Перед тем, как отправиться в Чокхэдо

Дисклеймер от переводчика

Уважаемые читатели,

Прежде чем вы продолжите знакомство с этим произведением, я, как переводчик, считаю своим долгом сделать важное заявление относительно его содержания.

1. Отношение к содержанию: Данный текст является художественным переводом оригинального произведения «Чокхэдо» автора Чха Гё. Моя задача заключалась в максимально точной и бережной передаче авторского замысла, стиля и сюжета на русском языке. Содержание новеллы, включая описание криминальной деятельности, изготовления и употребления наркотических веществ, сцен насилия и аморальных поступков персонажей, является исключительно продуктом творческой фантазии автора.

2. Личная позиция: Я категорически осуждаю и не поддерживаю любую деятельность, связанную с производством, распространением и употреблением наркотиков, а также любые формы насилия и противозаконного поведения, описанные в книге. Мои личные убеждения и моральные принципы полностью расходятся с действиями и мировоззрением персонажей данного произведения.

3. Цель перевода: Перевод выполнен с единственной целью — познакомить русскоязычную аудиторию с произведением современной корейской литературы в жанре BL. Он не является пропагандой или оправданием описываемых в нем явлений.

4. Художественный вымысел: Прошу воспринимать эту историю исключительно как художественный вымысел, предназначенный для взрослой аудитории. Все события, персонажи и их поступки не имеют отношения к реальной жизни и не должны рассматриваться как руководство к действию или пример для подражания.

Переводчик не несет ответственности за оригинальное содержание, созданное автором, и призывает читателей к осознанному и критическому восприятию текста.

Спасибо за понимание.

Дисклеймер от автора

Названия корейских регионов, тэнамский диалект, законы и прочее, встречающиеся в произведении, являются вымышленными. Методы изготовления и выращивания наркотиков также описаны с элементами вымысла, поскольку их точное изложение нарушает закон о наркотиках. Надеемся, это не вызовет у вас затруднений при чтении.

Нанум-энциклопедия │ Страница об острове (Автор: antae****)

<Чокхэдо> 赤海島

[Краткое описание] Остров, относящийся к уезду Чокхэ-мён, округа Сопхён-гун, провинции Тэсонам-до.

[Фото] │ Пристань Чокхэсончхан на острове Чокхэдо

· Местоположение: Провинция Тэнам-до, округ Сопхён-гун, уезд Чокхэ-мён

· Площадь: 0.89 км²

Площадь острова составляет 0.89 км², а длина береговой линии — 7.7 км. Название «Чокхэдо» (Остров Красного Моря) он получил потому, что на закате, когда солнце садится, море и горы окрашиваются в багровый цвет, словно солнце тонет в самом острове. Хотя горы и море, образующие остров, невероятно красивы, морской путь к нему изобилует частыми волнами и мелкими скалистыми островками. К тому же, из-за удалённости пассажирские суда сюда не заходят, курсируют только грузовые.

- [1] Чокхэдо (적해도, Jeokhaedo): Название главного острова, на котором разворачиваются события. Состоит из иероглифов 赤 (적, jeok) — «красный», 海 (해, hae) — «море» и 島 (도, do) — «остров». Буквально переводится как «Остров Красного Моря».

Чтобы посетить остров, необходимо сначала связаться и договориться о прибытии, а при отъезде также нужно сделать звонок, чтобы за вами прислали лодку. Местные жители иногда добираются на своих рыболовецких судах. На соседний остров Сопхёндо, популярный летний курорт, часто заходят скоростные катера, но на Чокхэдо они не ходят, поэтому попасть туда можно только через Сопхёндо.

- [2] Сопхёндо (소평도, Sopyeongdo): Соседний с Чокхэдо остров, который служит пересадочным пунктом для путешественников с материка. В отличие от изолированного Чокхэдо, он является туристическим местом.

Путь от порта Чхонпхо до Сопхёндо на скоростном катере занимает 2 часа, а от Сопхёндо до Чокхэдо на грузовом судне — ещё 2 часа, так что общая дорога с материка занимает 4-5 часов. (Грузовое судно доставляет на остров предметы первой необходимости раз в три недели.) Менее сорока жителей острова занимаются рыболовством, сельским хозяйством и скотоводством, обеспечивая себя всем необходимым.

- [3] Чхонпхо (천포, Cheonpo): Название материкового порта, откуда отправляются суда на острова Сопхёндо и Чокхэдо.

— Хм-м...

Мужчина, который использовал набитую деньгами сумку вместо стола и смотрел в ноутбук, равнодушно почесал щеку. Жизнь на острове неудобна, но по части безопасности ему нет равных, что делает его идеальным местом для работы. Это был не первый раз, когда он выбирал остров в качестве мастерской.

Хотя это место ему порекомендовал крупный клиент, господин Кан, сказав, что у него там есть знакомый, мужчина немного колебался, так как добираться туда было довольно хлопотно.

Он ещё раз поискал информацию о Сопхёндо, перевалочном пункте. К счастью, на Сопхёндо была хорошо развита туристическая инфраструктура: имелись гостевые дома, и лодки ходили часто. Он решил, что можно будет оставить своего напарника на Чокхэдо, а самому оставаться на Сопхёндо и в Чхонпхо, лишь изредка наведываясь, чтобы забирать готовую продукцию.

— Решено, едем сюда.

Приняв решение, мужчина повернул ноутбук к сидящему рядом напарнику. Тот, сидевший с идеально прямой спиной, клевал носом, но, даже не взглянув на экран, кивнул.

— Сколько часов добираться?

— Четыре.

— Спать в хижине?

Дремавший мужчина наконец открыл глаза и посмотрел на экран. Его напарник, шире раскрыв ноутбук, чтобы тому было лучше видно, усмехнулся. Хотя он всегда подготавливал мастерскую, тот каждый раз задавал один и тот же вопрос. Года два назад, когда они решили создать нечто новое, они около двух месяцев провели в хижине на острове, где жило всего семь семей. Видимо, теперь при слове «остров» у него автоматически всплывали те воспоминания. Непонятно, почему он так беспокоился, ведь никто его не заставлял, он сам этого хотел.

— Слышал от хёна Кана, что товар, который выращивает здешний староста, — высшего качества в Азии. Раз уж он в этом деле, то, поди, всё сделает как надо. Сейчас позвоню, узнаю, есть ли свободный дом, так что не парься.

- [4] Хён (형, hyeong): Корейское обращение, которое мужчина использует по отношению к старшему по возрасту мужчине (другу или брату). В тексте использована форма «хёна Кана» (강형, Gang hyeong), где Кан — это фамилия, а «хён» используется как уважительный суффикс.

— Высшего качества в Азии? И он растёт здесь?

— Ага. Подлижешься немного к старосте, получишь хорошую дурь покурить, так и время незаметно пролетит.

— Даже если тысячу раз подлижешься, он тебе её не даст. Разве что на обмен предложишь.

Мужчина усмехнулся, закрыл ноутбук и достал телефон. Его напарник снова скрестил руки на груди, выпрямил спину и задремал.

Две недели спустя, в конце марта, на закате к пристани Кихон-ри на Чокхэдо подошло грузовое судно. У ветхой пристани, где были пришвартованы три-четыре маленькие рыбацкие лодки, стояло несколько местных жителей, вышедших встретить капитана.

Едва причалив, капитан, с сигаретой в зубах, тепло поприветствовал встречающих. Перебрасываясь новостями с материка и с острова, он не спешил разгружать ящики, даже когда докурил сигарету.

Когда торговец закурил вторую и начал болтать с хозяйкой магазина, из-за груды ящиков на палубе внезапно показались человеческие фигуры. Двое молодых мужчин. Один был настолько высок, что его голова торчала над остальными, а второй, ростом и телосложением похожий на медведя, выглядел как бандит.

Это были первые чужаки в этом году. При виде неожиданных гостей жители, как по команде, замолчали. Болтливая хозяйка магазина умолкла первой. На этом маленьком острове, где редко видели чужаков, никто не приезжал без предупреждения. Несколько лет назад, правда, нагрянула целая толпа для съёмок фильма или чего-то в этом роде, но даже тогда они сначала связались со старостой через капитана грузового судна. Обычно все посетители Чокхэдо так и поступали. Ведь если приехать без предупреждения, то негде будет ни переночевать, ни поесть.

— Ещё только шесть, а уже так тихо.

— А, волны сегодня просто жесть... Ух... Эй, у тебя таблетки от укачивания остались?

— Ты же последнюю забрал.

— Это была последняя? Блин, твою мать... Реально сдохнуть можно…

Мужчины, сошедшие с судна, не обращали внимания на застывшие лица местных. Жители, перешёптываясь в незнакомой ситуации, вскоре начали толкать капитана в бок, спрашивая, чьи это гости. Староста их не предупреждал, но было ясно, что капитан не привёз бы их сюда без его ведома.

— Чьи это гости?

— Не старосты ли?

— И что это молодым гостям понадобилось на нашем крохотном острове?

— Эй, кто-нибудь, позовите старосту!

Из-за нежданного визита под алым закатом вытягивались всё новые и новые тени. Они громко переговаривались на своём диалекте, непонятном для чужаков, упоминая имена тех, кого здесь не было, и умолкли лишь тогда, когда появился староста и поздоровался с двумя мужчинами. Как и ожидалось, это были его гости.

Когда двое мужчин отошли на приличное расстояние от пристани вслед за старостой, женщина средних лет с собакой на руках громко кого-то позвала. Ящики, до сих пор лежавшие на палубе, начали сгружать только после того, как появился этот «кто-то». Это был худощавый мужчина с холодным лицом, чьи как попало отросшие волосы были прикрыты грязным полотенцем.

— Видел же, что лодка пришла, чего сразу не явился!

— Ай, уши сейчас лопнут. Говори потише, я и так всё слышу. И Мэ, давай, переноси груз.

- [5] И Мэ (이매, Imae): Имя главного героя. В корейском фольклоре «Имэ» (이매, Imae) — это также название одного из видов токкэби (корейских гоблинов) или духов, часто изображаемого как глуповатое и добродушное существо.

Мужчина, которого назвали «И Мэ», безропотно поднялся на палубу и начал перетаскивать ящики. На вид они были большими и тяжёлыми, и казалось, что ему одному с ними не справиться, но благодаря мышцам, развитым за долгие годы труда, он справлялся со своей работой хорошо.

Хозяйка магазина, стоявшая рядом с крикливой женщиной с собакой, тут же принялась искоса поглядывать на И Мэ. У И Мэ из-за аллергии на свет была на удивление белая для островитянина кожа, и среди смуглых жителей он выделялся, невольно притягивая взгляды.

Когда он перенёс пятый ящик, издалека староста позвал капитана. Хозяйка магазина, до этого косившаяся на И Мэ, теперь уставилась на опрятного мужчину, стоявшего рядом со старостой. Молодые гости с материка тоже были светлее местных, и взгляды сами собой обращались к ним.

Пока И Мэ, обливаясь потом, перетаскивал все ящики с судна, жители просто стояли и болтали. Особенно разговорчивыми были хозяйка магазина и женщина с собакой — парочка вдов средних лет. Когда с материка приезжали гости, всегда поднималась такая суматоха. Тем временем вернувшийся с рыбалки тридцатипятилетний глава молодёжной лиги раздражённо рявкнул на их суету.

— Этим тёткам лишь бы мужика увидеть, так сразу с ума сходят. Как вы потом на фотографии своих мужей дома смотрите?

— А почему я не могу смотреть? Я что, преступление совершила? Это я его убила, что ли? Сам пошёл и сдох.

На этом острове молодых мужчин было всего ничего — двое рабов да четверо из молодёжной лиги, поэтому всё женское внимание доставалось им. Но сейчас, когда появились городские парни неизвестного происхождения и тётки засуетились, он начал беспричинно ревновать.

Тем временем И Мэ, перетащив все ящики, молча взял большие сумки, аккуратно сложенные в углу палубы, и направился к дому старосты. Это был багаж гостей.

Часть 1. Раб с острова

Большие угловатые сумки, неизвестно чем набитые, были довольно тяжёлыми. И Мэ, изо всех сил пытаясь унести их все за один раз, только у ворот дома старосты, когда остановился передохнуть, заметил, что у сумок есть колёсики. Он тяжело вздохнул, словно сокрушаясь о собственном невежестве, и снова двинулся в путь. Когда он нёс их, казалось, плечи вот-вот оторвутся, но стоило взяться за ручку и покатить, они оказались не такими уж и тяжёлыми.

Пройдя мимо высокой каменной стены и войдя в распахнутые оранжевые ворота, он услышал, как громкий смех старосты резко оборвался. На самом большом во дворе участке стоял соответствующего размера помост, на котором сидели гости и староста, попивая что-то, похожее не то на напиток, не то на алкоголь.

Увидев И Мэ, староста поставил свою чашу и молча уставился на него. Гости с материка, следуя его примеру, тоже перестали смеяться и обернулись. И Мэ поклонился и аккуратно поставил принесённый багаж у ворот.

— Проводи гостей в Пога и скажи Су Хян, чтобы накрыла стол.

[1] Пога (포가, Poga): Название старого гостевого дома на острове. Как объясняется в тексте, оно происходит от фамилии По (포, Po) первого поселенца.

После короткой паузы староста тихо произнёс слова. Лицо И Мэ застыло.

Су Хян была молодой девушкой, которую староста привёз с материка четыре года назад. Она была на год младше его, так что в этом году ей исполнилось двадцать два. С тех пор как она приехала на остров, её здоровье резко ухудшилось, и она редко выходила из дома, но когда приезжали гости-мужчины, староста всегда посылал за ней. Прекрасно зная, что после ухода гостей она болеет ещё сильнее.

— Чего застыл? Шевелись живее!

Даже после громкого окрика старосты лицо И Мэ не разгладилось. Су Хян была не в том состоянии, чтобы принимать гостей.

Четыре дня назад молодёжная лига вернулась с Сопхёндо и устроила в общинном доме пьянку. На следующий день пришла Су Хян. За последние несколько лет она так сильно похудела, что юбка, в которой она приехала на остров в восемнадцать, спадала с неё. Когда И Мэ спросил, что случилось, Су Хян, вцепившись в подол этой изношенной юбки, рухнула на землю во дворе и разрыдалась.

«Оппа, мне больно. Так больно, что умираю. Кажется, всё внизу сейчас вывалится».

[2] Оппа (오하야, ohaya): В тексте Су Хян произносит «오하야», что является диалектной формой стандартного корейского обращения «오빠» (oppa). Это слово используется девушкой или женщиной по отношению к старшему брату или близкому старшему мужчине.

Не нужно было спрашивать, почему ей больно и где именно. Всего пару дней назад он обмывал её, мазал лекарством и, не зная, что делать с распухшей промежностью плачущей от боли и жара девушки, просто дул на неё.

И Мэ искоса взглянул на двух гостей, которые встали с помоста и направлялись за своим багажом. Оба были широкоплечими и сильными, как глава молодёжной лиги. Он и сам был высоким для этой деревни, но они оба были выше его, а один из них был крупнее даже братьев Пак, самых больших здоровяков в деревне.

Она ведь ещё не оправилась, как же она будет принимать таких огромных гостей? Кулаки И Мэ сжались. Он не мог сдвинуться с места, заранее беспокоясь, что завтра она снова будет, придерживая юбкой распухшую промежность, рыдать.

— Что делаешь? Гости ждут.

— А, ничего страшного. Просто покажите дорогу, мы сами дойдём.

Уже темнеет, как же вы, гости, одни пойдёте по тёмной лесной тропе? Здесь вам не город, по ночам фонари не зажигают.

Но, конечно, это были лишь мысли. И Мэ снова поклонился старосте и вышел за оранжевые ворота. Если бы он высказал то, что хотел, досталось бы не только ему, но и Су Хян. Когда Су Хян только приехала, он, впервые увидев ровесницу и видя, как много она плачет, несколько раз пытался за неё заступиться. Но тогда жители деревни, говоря, что двое молодых рабов, видать, спелись, начинали издеваться над Су Хян ещё больше прямо у него на глазах. После этого И Мэ жестоко избивали и на неделю запирали в пещере.

Каждый раз, когда они пытались помочь друг другу, повторялось одно и то же, и теперь, спустя несколько лет, они не вмешивались, что бы ни случилось с другим на глазах у людей. Ему не было особенно обидно или жаль. Просто иногда становилось грустно. Бывали моменты печали, но и они не длились долго. Он не мог сам судить, что плохо, а что несправедливо, поэтому не чувствовал ни обиды, ни гнева.

«Рабы с острова» жили по законам, где слова островитян были истиной. И Мэ жил так тринадцать лет, Су Хян — четыре года. А Чхоль Хо, который недавно совершил большую ошибку и сейчас сидел в пещере, жил так уже двадцать один год.

И Мэ, несколько раз с тревогой вздохнув, молча пошёл вперёд. К счастью, по дороге к Пога багаж несли сами гости.

Это был старый дом, одиноко стоявший на поляне у холма, в двадцати минутах от пристани. «Пога» — так назывался дом. Старики говорили, что первым на остров прибыл человек из клана По из Пундок, и дом, построенный его сыном, стали называть Пога.

Гости, приезжавшие на остров ненадолго, останавливались в общинном доме или у старосты, а те, кто задерживался надолго, селились в Пога. Похоже, эти гости приехали надолго. Идя по тёмной тропе с двумя гостями за спиной, И Мэ вспоминал всех, кто останавливался в Пога до них.

Самое далёкое воспоминание относилось к детству, когда ему было чуть больше одиннадцати. На острове животные были редкостью, и даже рождение нескольких поросят становилось поводом для деревенского праздника. Но когда родилась корова, что было ещё большей редкостью, устроили большой праздник, и ветеринар оставался на несколько дней.

Потом, когда ему было лет пятнадцать-шестнадцать, один из жителей вернулся с материка, заразившись какой-то лихорадкой, и на остров приехал врач. А затем, вскоре после приезда Су Хян, нагрянула целая толпа людей для съёмок фильма. Они заняли и Пога, и общинный дом, и им даже не хватило места, так что они ставили палатки и пробыли здесь около двух недель. С тех пор это были первые гости в Пога.

Когда он додумал до этого момента, они как раз подошли к дому. И Мэ остановился у ворот, и гости тоже остановились. Он прижался к стене и поклонился. От гостей, чьи ноги он видел, приятно пахло.

Пога был мрачным домом. В отличие от деревни, расположенной у подножия горы, здесь, на холме, дул сильный ветер, и двери скрипели круглый год. Каменная стена, возведённая для защиты от морского ветра, была выше роста И Мэ. Из-за высокой стены и низкой крыши тень была густой, и даже днём во двор почти не проникало солнце.

К тому же, чтобы крышу не унесло ветром, её привязали толстой проволокой к вбитым в землю металлическим кольям, и это зрелище, сколько бы он его ни видел, выглядело жутко. Зимой, когда ветер усиливался, дом целиком укутывали в винил, чтобы не вылетели окна, и тогда он становился в десять раз мрачнее.

В общем, это место, начиная с внешнего вида и заканчивая атмосферой, было совсем не похоже на «место для приёма гостей», но, как ни странно, ни один из приезжавших до сих пор гостей ни разу не жаловался на этот дом.

— О-о, просто отлично. Вид хороший, воздух свежий, людей нет, и двор большой.

И эти гости не были исключением. И Мэ с удивлением слушал слова здоровяка, похожего на медведя, который перебрасывал огромные и тяжёлые сумки, словно бумажные листы, которые сам И Мэ едва мог поднять. И что же здесь, по-вашему, хорошего? Даже ему, прожившему всю жизнь на этом острове, это место казалось так себе. Наверное, на материке эти гости живут в домах пострашнее. И Мэ в душе немного посочувствовал им.

— Какие тут виды, кругом каменные стены. Ничего же не видно.

Но сочувствие тут же улетучилось после слов худощавого гостя, последовавших сразу за репликой здоровяка. И Мэ впервые почувствовал некоторую симпатию к гостю с материка. Впервые гость думал так же, как и он.

— Да ты сядь сначала. Тихо же, хорошо, а? И днём, и ночью никого, можно будет хорошо сосредоточиться.

— Фу, воняет рыбой...

— Да твою мать, заткнись уже. Люди же слушают.

Тот, что с самого прибытия стоял посреди двора, был силой усажен на веранду здоровяком, который уже перенёс весь багаж. И Мэ, навострив уши, тихо подошёл и поставил рядом с ними фонарь. Из-за усилившегося с наступлением ночи ветра их голоса были плохо слышны.

Подождав немного на случай, если они что-то спросят и нужно будет сразу ответить, И Мэ, видя, что гости уже минут пять разговаривают только между собой, начал действовать самостоятельно. Он достал из сарая у кухни три керосиновые лампы, наполнил их керосином и, войдя через боковую дверь в маленькую комнату, примыкающую к кухне, поставил лампу там. Остальные две повесил в туалете и на кухне. Хотя на острове был генератор и электричества хватало, из-за упрямых стариков их с детства учили экономить на всём.

И Мэ заглянул в бак с водой, проверил, не набралось ли пыли на вымытом вчера полу в главной комнате, и суетливо двигался. Нужно было быстро всё осмотреть и пойти передать слова Су Хян. Если завтра гость будет злиться на старосту за то, что его заставили долго ждать, весь гнев выместится на Су Хян. Постелив постель и оставив полотенце у туалета, он быстро подошёл к веранде и поклонился.

— Я скоро вернусь.

— Что, а ты на диалекте не говоришь? Сказал бы раньше. Мы тут и половины слов старосты не поняли.

Ветер как раз стих, и И Мэ впервые отчётливо услышал голос здоровяка, который был таким же басовитым, как и его внешность. И Мэ, до этого смотревший только в пол, слегка приподнял взгляд и посмотрел на колени мужчины. Гости с материка плохо понимали здешний диалект, поэтому троих рабов учили говорить на стандартном языке, и И Мэ учился быстрее и лучше всех. Поэтому, когда приезжали гости, забота о них всегда ложилась на его плечи.

Сегодня староста встречал их лично, поэтому он думал, что можно обойтись без сложных слов, но, видимо, это было не так. И Мэ в душе вздохнул, подумав, что завтра староста может отругать его за несообразительность.

— Зачем возвращаться? Из-за еды?

Когда И Мэ открыл рот, чтобы извиниться, на этот раз заговорил высокий гость. Взгляд И Мэ, до этого устремлённый на широко расставленные мощные ноги, скользнул к длинным, скрещённым ногам.

— Если из-за еды, то не надо. Меня так укачало, что аппетита совсем нет.

— А, прислуживать...

— Может, принесёшь недопитый алкоголь?

Не расслышав слов И Мэ, заглушённых ветром, здоровяк громко рассмеялся и махнул рукой, мол, иди. И Мэ, видевший только их ноги, при виде этого жеста тут же поклонился и вышел за ворота.

Без фонаря он умело сбежал по склону и, выйдя из леса на цементную дорогу, свернул в сторону своего дома. Дом И Мэ был ближайшим к Пога и самым дальним от деревни.

Дома у него было масло, которое несколько месяцев назад купил глава молодёжной лиги. Если им помазать, болело гораздо меньше. Когда его звали жители, он не мог ничего поделать, но когда звали гости, он всегда старался приберечь его для Су Хян, терпя собственную боль. К счастью, он вовремя вспомнил.

Добравшись до дома, он на коленях прополз по комнате, достал из угла шкафа спрятанную бутылочку и, не переводя дыхание, тут же выбежал на улицу. На этот раз он бежал к дому Су Хян. Нужно было двигаться быстрее, пока не стемнело, иначе гости могли рассердиться.

— Су Хян, ты здесь?

— Оппа И Мэ?

— Да, это я.

Узнав голос И Мэ, Су Хян вздохнула так громко, что было слышно даже на улице. И Мэ тыльной стороной ладони смахнул капли пота со подбородка и оглянулся на дальний конец переулка. Когда садилось солнце, ветер становился резким и холодным, и в это время все обычно плотно закрывали двери и сидели по домам, но сегодня во дворе дома старосты всё ещё горел свет. За каменной стеной мелькали головы.

Боясь встретить кого-нибудь по дороге обратно в Пога, И Мэ заторопился ещё больше и, услышав из-за раздвижной двери звук надеваемой обуви, рывком открыл дверь.

— Куда... к кому ты идёшь?

— В Пога приехали двое гостей, велели накрыть стол и прислуживать.

Су Хян сидела на узкой веранде у двери, едва помещаясь на ней, и неловко надевала обувь. И Мэ, просунув плечо в дверной проём, протянул ей принесённую бутылочку. В отличие от неграмотного И Мэ, Су Хян, научившаяся читать на материке, повертела бутылочку в руках, внимательно читая надписи. Затем, фыркнув «пф», она всё же немного улыбнулась.

— Лица видел?

— Лица не видел.

— Голоса тоже не слышал?

— Голоса слышал. У обоих приятные.

Видимо, ей всё ещё было нехорошо. Су Хян, медленно поднявшись, опёршись о пол, протянула руку. «Надеюсь, они красивые. Хотя бы как мой оппа И Мэ», — тихо добавила она. И Мэ, сделав вид, что не расслышал, крепко взял протянутую руку и молча ускорил шаг.

Чуть за пять утра И Мэ проснулся точно по времени без будильника и, не зевнув ни разу, откинул одеяло. Согнувшись, он вышел из комнаты, сильно вздрогнул от утреннего холода и быстро прошмыгнул в туалет.

Туалет был пристроен позже, поэтому вход в него был через раздвижную дверь рядом с маленькой комнатой, и он просто висел на внешней стене. Старая стиральная машина и унитаз занимали всё место, так что мыться приходилось, сидя на корточках у двери. К тому же горячая вода была только с ноября по начало февраля. Было бы гораздо лучше вскипятить немного воды и помыться, но сегодня времени не было — нужно было забрать Су Хян до того, как проснутся гости.

Набирая воду в таз, И Мэ попытался потянуться и ударился головой о потолок. Смущённо потирая кулаком ушибленное место, он подумал, что сборная ванная, хоть и была современной для такого старого дома, имела слишком низкий потолок, так что даже потянуться толком было нельзя. Если выпрямиться и слегка приподняться на цыпочки, макушка касалась потолка.

До начала прошлого года, когда была работа, он жил у хозяев, а когда работы не было — ночевал в общинном доме. Но после смерти бабки Чон, хозяйки этого дома, он, каждый день приходя сюда убираться, как-то незаметно и поселился здесь. Это был маленький домик с гостиной-кухней сразу за раздвижной входной дверью и двумя комнатами по бокам.

Дом был таким же старым, как Пога, с деревянным каркасом, его приходилось часто чинить, и мыши были не редкостью, но это было гораздо лучше, чем жить в общинном доме, где, хоть и было чисто и без мышей, никогда не было спокойно. Он был безмерно рад тому, что у него появилось место, где можно отдохнуть, не оглядываясь на других, и очень привязался к этому дому.

Несмотря на конец марта, вода была ледяной, так что зубы стучали. Кое-как помывшись, И Мэ по привычке посмотрел на стекло над дверью. Матовое стекло над раздвижной дверью служило ему часами. Когда он входил, на улице было ещё темно, а теперь уже посветлело. И Мэ, не вытерев до конца мокрые волосы, бросил полотенце. Нужно было выходить, пока синева не сменилась желтизной.

Сегодня нужно было идти на поле на противоположной стороне деревни, когда солнце будет в зените, поэтому вместо шляпы с широкими полями он надел дождевик. Сложив в плетёную корзину с крышкой полученные вчера продукты и несколько приправ и сунув ноги в потрёпанные ботинки, он увидел, что на улице стало ещё светлее. И Мэ поспешил из дома.

Поднявшись на холм, он услышал громкий шум волн, беспрепятственно доносившийся с моря. Пока он шёл по лесной тропе, ему казалось, что волны сегодня немного сильнее обычного, но, выйдя на открытое место и посмотрев на море, он понял, что они не просто сильные — лодки выйти не смогут.

Остановившись на мгновение у ворот, И Мэ запрокинул голову к небу. Ветер сильный, небо пасмурное. Воздух, который он вдыхал, был влажным — кажется, сегодня будет дождь. В дождливые дни староста всегда заставлял его делать массаж. Сделаешь слабо — скажет, что слабо, сделаешь сильно — скажет, что больно. Если дождь шёл до ночи, нужно было ещё и лодки вытаскивать, поэтому И Мэ не любил дождливые дни. Но было и хорошо — из-за отсутствия солнца не нужно было носить душный дождевик.

Войдя в ворота, он сразу направился на кухню. Дом был очень старым, поэтому кухня с очагом находилась отдельно, снаружи. Хотя здесь и спали люди, но не жили постоянно, поэтому современной бытовой техники не было. Из всего, что было, — холодильник высотой по колено без морозильной камеры и стиральная машина в сборном туалете.

Сев на корточки перед очагом, И Мэ умело разжёг огонь и сразу поставил вариться рис. Его белые руки, быстро двигаясь, привычно разделывали огромную рыбу, о которой он и мечтать не мог. На подготовку ингредиентов для закусок ушло ровно 10 минут. Проверив часы и отряхнув мокрые руки, он вышел на улицу поискать обувь Су Хян. Нужно было отправить её домой до того, как проснутся гости.

— А?..

Но сколько бы он ни искал, обуви Су Хян нигде не было. Он даже заглянул под веранду, подошёл к боковой двери маленькой комнаты, куда можно было войти прямо с кухни, — её обуви нигде не было. Странно. Вчера вечером, когда он уходил, накрыв стол, она точно была с гостями.

С неприятным чувством И Мэ вернулся на кухню. Если её не выгнали гости, она бы не ушла до его прихода, но раз обуви нигде нет, значит, её точно выгнали.

Его руки, мявшие зелень и смешивавшие приправы, двигались всё быстрее. Зная, что она нездорова, он первым делом подумал, что она, возможно, плохо прислуживала гостям прошлой ночью и вызвала их недовольство. Может, её даже ударили. При мысли о том, как здоровяк, похожий на медведя, с огромными руками и басовитым голосом, поднимает руку, он невольно задрожал.

Чтобы как можно скорее узнать, что случилось, И Мэ быстро приготовил завтрак и поставил его на веранду. Сложив в корзину бутылки из-под алкоголя, небрежно стоявшие под верандой, он осторожно постучал в дверь. Из-за старой двери, скрипевшей при каждом открытии, донёсся пугающе низкий голос.

— Кто там?

— А, это... извините, что беспокою во время сна. Я оставил завтрак на веранде, поешьте, пока не остыло.

— Нет... я спрашиваю, кто вы.

Скрип. Вместе с раздражающим звуком старой деревянной двери глаза И Мэ, стоявшего лицом к двери, округлились. Их взгляды встретились в узкой щели приоткрытой двери.

— Ох...

— А.

Испуганный И Мэ, коротко вскрикнув, отступил назад. Мужчина, открывший дверь с некоторым раздражением, узнав его, медленно расслабился. Сразу после того, как их взгляды встретились, он показался ему незнакомцем, и И Мэ сильно испугался, но, отступив и присмотревшись, он понял, что это был худощавый из двух гостей.

Он отступил, но не мог отвести взгляд. Он думал, что раз гость высокий, приятно пахнет и у него приятный голос, то он, должно быть, красив, но не ожидал, что настолько.

Глубоко посаженные глаза и длинный разрез век сразу приковывали взгляд. Высокая переносица была прямой, словно выточенной, а чётко очерченные губы слегка изгибались вверх, и казалось, что улыбка сделает его неотразимым. Он был похож на людей из телевизора, которых он видел краем глаза, помогая по хозяйству в доме старосты.

— Мы вчера виделись, верно?

И Мэ, который почти минуту смотрел на него как заворожённый, вздрогнул и пришёл в себя, только когда мужчина заговорил первым.

— А, я... извините.

— За что?

— За то, что... заставил вас выйти.

Мужчина дёрнул бровью. И Мэ, косившийся на комнату, почувствовав на себе изучающий взгляд, тут же опустил глаза и крепко сжал корзину. В комнате, которую он успел разглядеть через щель, храпел только один здоровяк. Убедившись, что Су Хян выгнали, лицо гостя, которое ещё мгновение назад казалось ему самым красивым из всех, что он видел, теперь выглядело как лицо демона.

— Прошу прощения... я пойду...

— Нет, подождите.

Гость, сидевший в комнате, прислонившись к двери и держась за ручку, медленно поднялся. Его сильно охрипший голос был таким низким, что казался сердитым. И Мэ отступил ещё на шаг. Закрыв дверь, мужчина всего за три шага оказался посреди веранды. У него были невероятно длинные ноги.

— Как вас зовут?

— И... И Мэ.

— Господин И-И Мэ?

— Нет, просто И Мэ.

Мужчина, пройдя мимо накрытого стола, подошёл к И Мэ и сел на корточки. Он достал сигарету из маленькой металлической коробочки, небрежно стоявшей в углу.

— Значит, имя Мэ, а фамилия И?

— Точно не знаю... все называют меня И Мэ.

Мужчина снова дёрнул бровью. И Мэ снова крепко сжал корзину. Ему было не по себе от взгляда, который скользил по его телу при каждом ответе. Вроде бы он не сказал ничего плохого, но мужчина продолжал изучать его прищуренными, словно сердитыми, глазами, и это заставляло его нервничать. Может, извиниться? И Мэ смотрел на клубы сигаретного дыма, рассеивающиеся в воздухе, и размышлял.

— Меня зовут Ки Хён О. Тридцать один год.

Но вместо этого он неожиданно представился. Низкий, с лёгкой хрипотцой голос был на удивление мягким. И Мэ невольно поднял взгляд. Он увидел слегка приоткрытые губы и белый дым внутри.

— А вам, господин И Мэ?

Белый комок, похожий на вату, вырвался из его губ и тут же был унесён сильным ветром, не оставив и следа. И Мэ на несколько секунд потерял дар речи, словно увидел голос мужчины воочию.

— М-мне в этом году исполнилось двадцать три.

— Вот как.

Мужчина слегка улыбнулся. Губы, которые, как он думал, будут красивы в улыбке, изогнулись в широкой дуге, и казалось, что от его лица исходит сияние. И Мэ, смутившись, кивнул.

Прожив всю жизнь среди людей, говорящих на быстром диалекте с резкими перепадами интонаций, речь гостя с материка, плавная и почти без интонаций, казалась ему очень непривычной. Его собственная речь на стандартном языке была грубоватой и неестественной из-за диалектного акцента, но речь настоящего жителя материка была очень мягкой и вежливой.

— Спасибо за вчерашний стол и за завтрак. Но не нужно было присылать человека на ночь.

При упоминании Су Хян лицо И Мэ тут же напряглось, и он опустил голову. Мужчина, видя его напряжённое лицо, продолжил, не обращая внимания.

— Приходить — это одно, но в маленькую комнату не заходите. И хотя я люблю выпить, я не пью, если к столу прилагается человек. Так и передайте старосте.

— А... извините...

— Господину И Мэ не за что извиняться.

В конце его фразы прозвучала лёгкая усмешка, и И Мэ снова поднял голову. Мужчина, затушив окурок в пепельнице, кивком показал ему, чтобы он шёл. И Мэ так низко поклонился, что с него чуть не слетела шляпа, и повернулся, чтобы уйти. «Завтрак мы съедим. Спасибо», — донёсся ему в спину сладкий голос.

Выйдя за ворота, И Мэ прислонился к высокой стене и глубоко вздохнул. Только после нескольких глубоких вдохов, от которых грудь ходила ходуном, его сердцебиение немного успокоилось.

Это был первый раз, когда гость старосты так вежливо с ним разговаривал, и он до сих пор не мог поверить, что видел настоящее человеческое лицо. Странное было чувство.

Успокоив дыхание, он ускорил шаг. Как всегда, сегодня у И Мэ было много дел. Утром нужно было проверить теплицы с коноплёй, в обед пойти к деду Киму, сварить пойло для скота и нарезать корм, а потом получить еду. Нужно было зайти к старосте и передать слова гостя, а также заглянуть к Су Хян и проверить, не побили ли её. После обеда — на поле Янгоми на другой стороне деревни, потом домой, помыться, переодеться и пойти к старосте за продуктами, чтобы приготовить ужин в Пхога. На этом его день заканчивался.

[1] Янгоми (양고미, yanggomi): Вымышленное название растения, которое выращивают на острове наряду с коноплёй. Судя по контексту, оно также обладает наркотическими свойствами.

Тщательно рассчитывая своё время, И Мэ с унынием посмотрел на усиливающийся ветер. Если утром пойдёт дождь, настроение деда Кима испортится, и он, скорее всего, останется без еды.

Если не поесть у него, придётся идти домой и варить рыбную кашу, а это занимало слишком много времени, так что лучше было поголодать до вечера. И Мэ тяжело вздохнул и с укором посмотрел на мрачнеющее небо.

— Если уж лить, так ночью, ночью.

Бормоча себе под нос, он шёл вперёд. Густые тени деревьев постепенно редели. Вскоре показалось открытое поле. Большие теплицы, выстроившиеся в ряд в углу, скрытом высокой травой и каменной стеной, были его утренним рабочим местом. И Мэ, и без того шевший быстро, ещё больше ускорил шаг и вошёл в теплицу.

Внутри, в отличие от погоды снаружи, было душно от влажного тепла. Но И Мэ, вдохнув густой запах влажной земли, наоборот, успокоился. В отличие от Янгоми, которая росла сама по себе, стоило лишь бросить семена, для конопли были важны и температура, и влажность, и во время посева такая лёгкая духота была в самый раз. Он немного волновался, так как из-за подготовки к приезду гостей не был здесь несколько дней, но теперь успокоился. Поставив плетёную корзину, И Мэ умело засновал по теплице.

На пути от дома старосты к дому Су Хян наконец хлынул дождь. Благодаря дождевику, который он всегда носил для защиты от света, он не промок, но настроение И Мэ мгновенно упало до нуля.

Когда он вышел из теплицы после посева, дождя ещё не было, и он поспешил вниз, но капитан грузового судна, приехавший вчера с гостями, попросил его передать им сообщение, из-за чего он потерял время и теперь рисковал остаться без еды. И Мэ, проклиная безжалостный ливень, поплёлся к дому Су Хян.

— Су Хян, ты здесь?

— Кто там? И Мэ?

— ...

Войдя во двор и беззаботно позвав Су Хян, И Мэ вздрогнул, услышав изнутри голос главы молодёжной лиги, и остановился. Этот дом тоже был очень старым и протекал, поэтому крышу полностью покрыли железом, и звук падающих капель был таким громким, что он не расслышал доносившихся изнутри голосов.

Видимо, сегодня был день сплошных неудач. Мало того, что дождь хлынул прямо перед обедом, так ещё и наткнулся на главу молодёжной лиги. И Мэ, прикусив щёку изнутри, осторожно подошёл к двери. Этого человека он избегал больше всех в деревне.

— Да, это я...

Едва он произнёс слово, как раздвижная дверь, на которую он смотрел, с грохотом распахнулась. Глаза И Мэ округлились.

— А, ты как раз вовремя. Эй, кто тебе это дал?

В руках главы молодёжной лиги, вышедшего, даже не застегнув штаны, была бутылочка, которую он дал ему вчера. Невольно заглянув в открытую дверь, И Мэ встретился с заплаканными глазами Су Хян и поспешно отвёл взгляд.

— Я тут по-хорошему с ней обращался, потому что она так берегла это, а оказывается, не так уж и жалко было, да?

— ...

Даже сквозь шум проливного дождя сердитый голос главы молодёжной лиги был словно гром. И Мэ молча опустил голову и отступил на шаг.

Он мог бы объясниться, но есть люди, которые понимают, а есть те, которые нет. Глава молодёжной лиги в основном относился ко вторым.

— Ты сегодня вечером приходи в общинный дом. Всё, что осталось, используем.

— …

— Всё равно чужим отдавать, чего жалеть. Так ведь? Я всё использую.

От ледяной насмешки в голосе главы молодёжной лиги голова И Мэ опустилась ещё ниже. Ту-ду-ду-ду — стук дождя по железной крыше звучал как выстрелы. Последовала короткая пауза, и дверь закрылась. И Мэ молча повернулся и пошёл прочь.

Настроение было не из лучших, но и не таким уж плохим. Глава молодёжной лиги злился не в первый и не во второй раз, и терпеть его гнев было не в новинку. Было страшно, что его могут побить, но в остальном он ни о чём не думал. И Мэ размышлял лишь о том, что значит «вечером».

[1] Совсем забыла указать термин Чхоннёнхве (청년회): Молодёжная ассоциация. Общественная организация в корейских деревнях или посёлках, объединяющая молодых людей для совместной деятельности, проведения мероприятий или поддержания порядка.

Как и ожидал И Мэ, дед Ким был не в духе. Он так громко кричал и злился, что И Мэ приходилось бросать варку пойла и бежать массировать ему колени, а потом бросать нарезку корма и бежать стучать ему по спине.

Кое-как закончив работу под градом упрёков, И Мэ поклонился, чтобы попрощаться, и дед Ким вместо обеда сунул ему в руку купюру. Благодаря этому настроение И Мэ немного улучшилось, и он отправился на поле Янгоми. По меркам И Мэ, одна купюра была довольно большой суммой. За одну услугу он получал три-четыре, а тут получил одну вместо еды.

Усердно шагая, он добрался до поля и, пробираясь сквозь густые, хорошо выросшие стебли, рассыпал сухое удобрение. В мае-июне они зацветут, и тогда работы станет ещё больше. И Мэ, несмотря на проливной дождь, внимательно осматривал каждый стебель.

Сам и Янгоми были самыми ценными и дорогими вещами, которые росли на этом острове. И Мэ занимался ими потому, что с детства был мастеровитым и дотошным, и он так хорошо их выращивал, что даже староста всегда хвалил его за это.

[2] Сам (삼, sam): Корейское слово, означающее «конопля» или «пенька». В данном контексте используется для обозначения растения, которое выращивают на острове в промышленных и наркотических целях.

То, что выращивал он, и то, что выращивали другие жители, отличалось и по качеству, и по количеству. Конечно, чтобы услышать эту похвалу, потребовалось больше двух лет, но И Мэ всё равно был рад.

Он долго сидел на корточках под дождём, перебирая стебли. Только когда он остался доволен, он поднялся и, идя по тёмному из-за дождя лесу, размышлял об ужине для гостей в Пога.

Съели ли они завтрак? Понравилось ли им? Староста всегда говорит, что недосолено, может, стоило добавить больше соли? Непрерывно думая, он шёл вперёд и вскоре оказался у теплицы. Он уже собирался пройти мимо, но внезапно вспомнив лицо гостя, резко остановился.

— Хм...

Немного подумав, он повернул к теплице. Войдя в третью слева, он сел на корточки у деревянной полки, заваленной разным сельскохозяйственным инвентарём, и начал копать землю между железным каркасом теплицы и полкой. В узком пространстве, прикрытом разбитым горшком и шлангом, прямо под каркасом, на глубине около десяти сантиметров, находилась его тайная коробка.

Кан. Кончик лопаты тихо стукнул о коробку. И Мэ отложил лопату и начал разгребать землю руками. Это была коробка, которую оставили в Пога люди, приезжавшие снимать кино. Она была из толстого металла, с крышкой и замком, так что ни насекомые, ни вода не проникали внутрь — идеальное место для тайника.

Достав коробку и отряхнув землю, И Мэ выудил из потайного кармана на подоле дождевика маленький ключик и открыл крышку. Хотя это и был тайник, внутри лежали лишь пачка денег, перевязанная жёлтой резинкой, ещё одна коробочка и стопка нарезанной прямоугольной бумаги. На вид ничего особенного, но это было всё его состояние.

И Мэ, шмыгнув носом, открыл вторую коробку. Внутри были высушенные листья конопли и пакет с прессованным табаком. От густого, затхлого запаха глаза И Мэ томно расслабились.

Взяв коробку и встав перед полкой, И Мэ умелыми движениями нарезал табак и разложил бумагу. Положив поровну листья конопли и табака, он сделал несколько движений руками, и в мгновение ока было скручено десять сигарет.

Жители так не делали, но И Мэ для склеивания бумаги использовал смолу конопли. Если использовать клей, то при курении вкус портился. Снова закрыв коробку и хорошо закопав её, он палочкой, сделанной из расплавленной палочки для еды, плотно утрамбовал верх, а низ слегка защипнул.

Аккуратно скрученные сигареты он спрятал в потайной карман и, выйдя из теплицы, всю дорогу до дома старосты, куда шёл за продуктами, вспоминал лицо гостя, которое видел утром. Он думал, что даже если завтрак ему не понравился, за это он его простит.

То ли из-за того, что момент, когда вырвался белый дым, так похожий на голос гостя, был таким ярким, то ли потому, что это был первый гость, спросивший его имя. Просто почему-то у него была уверенность, что тот с радостью примет это.

Плоская металлическая коробочка размером с ладонь и особенно густой дым. Взгляд, который становился всё более томным с каждой затяжкой. Из-за сильного ветра он не смог почувствовать запах, но И Мэ был уверен почти на 80%. Утром гость курил то же самое, что он сейчас нёс с собой.

Сигарету, которую на острове называли сам, а на материке — тэма, которую на острове называли просто кволлён, а на материке — тэмачхо.

[3] Тэма (대마, daema), Кволлён (궐련, gwollyeon), Тэмачхо (대마초, daemacho): Это всё термины, связанные с марихуаной. Тэма — это более официальное название конопли. Кволлён — это общее слово для «сигареты», здесь используется для обозначения самокрутки. Тэмачхо — это прямое название марихуаны как наркотического вещества. Автор подчёркивает разницу в терминологии между изолированным островом и материком.

Жители Чокхэдо никогда не хвалили рабов, но всегда говорили, что сигареты, которые он сам выращивал и скручивал, — самые лучшие. И Мэ в душе слегка улыбнулся и ускорил шаг. При мысли о том, что то лицо, которое было красивее, чем у людей из телевизора, снова так красиво улыбнётся, ему стало немного радостно.

На ужин были весенние крабы, сезон которых был в самом разгаре. И Мэ, неся ведро, доверху набитое большими крабами, всю дорогу до Пога сглатывал слюну. Пока он мылся перед тем, как подняться в Пога, мысли о крабах не покидали его, и он даже не думал о других закусках.

Хотя они и жили в окружении моря, рабы не могли по своему желанию съесть даже одну пойманную рыбу, поэтому он уже и не помнил, когда в последний раз ел крабов. Наверное, в прошлом году на празднике в общинном доме, когда, просидев полчаса на коленях у пьяного главы молодёжной лиги и массируя их, он получил всего две крабовые ножки.

Пробираясь сквозь кромешную тьму и выйдя из леса, он увидел впереди яркий свет. И Мэ, прижимая к себе ведро, чтобы не вывалились крабы, почти бегом ворвался в Пога, увидев свет, горевший даже во дворе.

— И-извините, что заставил ждать. Я быстро всё приготовлю.

Влетев, И Мэ, с ведром в руках, поклонился и рассыпал половину крабов. Гости в Пога просто вышли на веранду, так как дождь, ливший весь день, наконец прекратился, но И Мэ подумал, что это он опоздал, и они зажгли свет во дворе и ждали его.

— Сейчас... сейчас приготовлю.

Гости в Пога, Хён О и Чон Тхэ, одновременно со странным выражением лица посмотрели на И Мэ, который суетливо собирал рассыпанных крабов в ведро.

Для людей с материка И Мэ был каким-то странным. Мало того, что он был в чёрном дождевике до щиколоток, хотя дождь уже кончился, так ещё и с первой встречи постоянно смотрел в пол. Честно говоря, при первой встрече они даже немного удивились, насколько он был красив, но из-за его вида и манер общее впечатление было не очень хорошим.

— Этот парень, староста же говорил, что он просто посыльный за деньги, а он тут нам прислуживает... Может, мы его наняли, сами того не зная? Деньги ему платить надо?

Когда И Мэ, собрав всех крабов, быстро скрылся на кухне, Чон Тхэ, провожавший его странным взглядом, тихо пробормотал. Хён О, тоже смотревший на дверь кухни, молча отвернулся и стряхнул пепел с сигареты.

— Зато не голодные, и хорошо. Деньги есть, попросит — дадим.

— Эй, на островах цены бешеные. Ты что, вчера не видел? За проживание в этой дыре мы заплатили больше, чем за отель, а кто знает, сколько этот парень запросит?

— Не думаю, что господин И Мэ такой человек.

— Ты хоть лицо его толком видел? Он же головы не поднимает, с чего ты взял, что он не такой... постой-ка. Когда это вы с ним успели именами обменяться?

Чон Тхэ, который с самого утра был раздражён из-за того, что непредвиденный дождь сбил все планы, оторвался от телефона, который всё равно не ловил сеть, и резко поднял голову. Хён О вместо ответа лишь длинно выдохнул облако белесого дыма. Его затуманенный взгляд был молча устремлён на небо, с которого начинали сходить тучи.

— Ты это, когда работаешь, не кури слишком много.

Чон Тхэ, не настаивая на ответе, снова опустил взгляд на телефон и пробормотал.

— Эм...

Пока они молча прислушивались к усиливающемуся стрекоту насекомых и шуму волн, И Мэ высунул голову из кухни.

— Вам суп или на пару?

Оба одновременно повернули головы. И Мэ, держась за дверной косяк и лишь слегка высунув голову, тут же опустил взгляд, как только их взгляды встретились.

— Можно ещё салат... или в соусе.

— Что будешь?

— Я — на пару.

— Почему? Давай острый суп и по рюмочке соджу?

[4] Соджу (소주, soju): Традиционный корейский алкогольный напиток, обычно прозрачный, крепостью от 13% до 45%. Является самым популярным алкогольным напитком в Южной Корее.

— На пару.

— Да почему? Сейчас же сезон, икра должна быть, в панцирь риса ложку, бульона ложку, с икрой перемешать и съесть...

— На пару.

Они, глядя на И Мэ, бормотали между собой, а затем, смерив друг друга взглядом, замолчали.

— Не будешь на пару — ничего не буду есть.

— Вот же ублюдок...

В битве взглядов неожиданно сдался здоровяк.

— Давайте на пару...

И Мэ, осторожно наблюдавший за ними, как только было решено, быстро кивнул и снова скрылся на кухне.

Вернувшись на кухню, И Мэ, пока закипала вода в котле, усердно мыл крабов. На самом деле он мог бы приготовить и то, и другое, но это заняло бы слишком много времени, и он мог опоздать в общинный дом, поэтому промолчал. Было немного жаль. Если бы он приготовил много и гости оставили, он мог бы съесть остатки, когда убирал бы. И Мэ, глядя на котёл, из которого шёл пар, опустил уголки губ.

Сложив готовых крабов на круглый поднос и не забыв поставить несколько мелких закусок, он вышел из кухни. Увидев И Мэ с большим подносом, Чон Тхэ вскочил и взял поднос у него. И Мэ, нервничая, последовал за ним и остановился у веранды.

— А, это... капитан просил передать... что завтра он уезжает рано утром, и как только вы проснётесь, сразу спускайтесь вниз.

Чон Тхэ, сев и поставив поднос, кивнул. И Мэ, немного поколебавшись, не отрывая взгляда от дымящихся крабов, неловко подошёл к веранде. Из потайного кармана, где он хранил ключ, он достал восемь из десяти скрученных сигарет, аккуратно положил их и отступил. Хён О, шедший к столу, резко остановился.

— А это... я тут... подумал, вы любите курить.

— Опа! А вот и оно.

Хотя И Мэ говорил, поглядывая на Хён О, первым отреагировал Чон Тхэ. Он тут же вскочил с места и сел перед сигаретами. Хён О тоже медленно повернулся и сел на край веранды, свесив ноги.

— Он и правда их дал...

— Вот видишь, я же говорил, что можно будет покурить.

Оба, не сговариваясь, взяли сигареты и начали их внимательно осматривать. Особенно тщательно это делал Хён О. Он так пристально изучал каждый уголок, что И Мэ стало не по себе. Он даже развернул кончик, который И Мэ слегка защипнул, чтобы не высыпались листья, и понюхал.

Чёрные глаза, которые довольно долго и внимательно изучали скрученные И Мэ сигареты, внезапно поднялись на него. И Мэ невольно сглотнул.

— Можно просто так взять? Это ведь не остатки... выглядит как товар высшего качества.

— А, это... да. Я утром и вечером был невежлив... извините.

Хотя его лицо было слегка напряжённым, отвечал он совершенно спокойно. Оба с удивлением посмотрели на И Мэ.

— Это вы даёте? А не староста послал?

— Я слышал, ты посыльный, откуда у тебя такая ценная вещь?

Два гостя с округлившимися глазами поочерёдно задавали вопросы. И Мэ, смотревший в пол, бездумно кивнул, а затем, спохватившись, вскинул голову и встретился взглядом с Хён О.

— О-ой, старикам говорить нельзя.

— Почему? Украл?

— Нет, не то... не украл. Староста сказал, что если буду хорошо выращивать, то могу курить сколько хочу. Я-я из своих запасов сделал.

— Вы вырастили?.. И сами скрутили?

И Мэ, боясь, что его заподозрят в краже, быстро кивнул. В то же время у Чон Тхэ отвисла челюсть. Даже всегда спокойный Хён О на этот раз был так удивлён, что это было заметно даже И Мэ.

— Но если я буду давать другим, меня накажут. Если вы сохраните это в тайне...

И Мэ, невольно смотревший прямо в глаза Хён О, спохватившись, покраснел и опустил голову. Оба, ошеломлённые неожиданным открытием, молча смотрели на И Мэ. Хотя он слегка заикался и говорил тихо, его тон был ровным. Было странно слышать, как он, бормоча, словно напуганный ребёнок, говорит на своём грубоватом диалекте с лёгким акцентом.

— Э-э... хорошо.

Первым пришёл в себя Хён О.

— Будем курить с удовольствием. Спасибо.

Когда он тихо прошептал это и мягко улыбнулся, И Мэ, который до этого искоса поглядывал на него, опустив голову, заметно расслабился и несколько раз кивнул. Затем он снова низко поклонился и, словно за ним кто-то гнался, быстро выбежал со двора.

— Ну и тип... странный он.

— И не говори...

Для них И Мэ был действительно странным парнем. То, как он, с вечно унылым выражением лица, которое менялось, только когда он удивлённо округлял глаза, вдруг краснел щеками, было странным. И то, как он, со своим грубым тоном и холодным голосом, говорил, заикаясь от смущения, тоже было странным. Но самым странным для них была, конечно, история с марихуаной.

Хён О молча поджёг сигарету, глубоко затянулся и, слегка нахмурившись, очень медленно выдохнул дым. Выпустив весь дым, он хотел было сделать ещё одну затяжку, но Чон Тхэ, сверкая глазами, начал его торопить, требуя рассказать, чем она отличается от других, и ему пришлось заговорить.

— Похоже, марихуана и правда высшего качества, и соотношение с табаком подобрано идеально. Вместо клея он использовал смолу, поэтому аромат сильный... и бумагу, кажется, тоже сам делает. Постороннего привкуса нет.

— Твою мать, серьёзно? Эй, ты, пока мы здесь, постарайся его хорошенько охмурить. Если вы с ним объединитесь, то, что было просто джекпотом, станет джекпотом в десятикратном размере!

Марихуана с Чокхэдо, ганджа и гашиш, среди наркоманов считались «азиатским товаром высшего качества». Цена за грамм отличалась от китайской, которую выращивали и продавали как попало. Конечно, в наше время её выращивают и продают даже в центре города, так что поставки постоянно появляются, но такое мелкомасштабное производство не может конкурировать с Чокхэдо, где выращивают в больших объёмах, качество высокое, а цена приемлемая.

[5] Ганджа (간자, ganja), Гашиш (해시시, haesisi): Заимствованные слова, обозначающие разновидности наркотиков, получаемых из конопли. Автор использует их, чтобы показать, что на материке эти продукты известны под международными названиями и высоко ценятся на чёрном рынке.

И вот человек, который выращивает эту качественную и вкусную марихуану, живёт как простой посыльный. Они никак не могли этого понять. Марихуана, должно быть, основной источник дохода на этом острове, и И Мэ — незаменимый человек в этом бизнесе. Почему же он не получает должных денег и прислуживает другим? Он ведь знает, насколько это ценно, но почему он не понимает, что без него этого бы не было, и вместо того, чтобы задрать нос, он боится чужого взгляда?

Для них двоих, совершенно не знающих внутренней жизни острова, посыльный по имени И Мэ был абсолютно непонятным человеком.

— Ладно, давай быстро поедим и сходим к старосте.

— Зачем?

— Как зачем! Нужно узнать, где живёт этот парень. Нужно держаться к нему поближе, чтобы было время его обработать. Всё равно он за деньги что угодно сделает. Попросим его помочь нам в качестве ассистента, дадим хорошую сумму, разве он откажется?

Несмотря на полный энтузиазма голос Чон Тхэ, Хён О молча курил. Только когда Чон Тхэ выхватил у него догоревший окурок и выбросил его, он медленно кивнул.

Хотя он уже мылся перед тем, как подняться в Пога, вернувшись домой, И Мэ, сварив нурунджи и кое-как успокоив голодный желудок, снова помылся. Тот сказал, что использует всё оставшееся масло, поэтому нужно было готовиться к прислуживанию, и времени на неспешную еду не было.

[1] Нурунджи (누룽지, nurungji): Традиционное корейское блюдо из поджаренной рисовой корочки, которая образуется на дне котла. Её едят как хрустящую закуску или варят с водой, получая кашу.

После мытья он выбрал из одежды, которую ему купил глава молодёжной лиги, свою любимую: огромную футболку и очень короткие шорты. Сев перед зеркалом, И Мэ расчесал свои вечно взъерошенные волосы и нанёс лосьон. Он также побрызгался ароматной водой, которой тот научил его пользоваться после мытья. Выходя из дома, он не забыл взять две оставшиеся сигареты из потайного кармана дождевика.

Это была своего рода защитная мера. Глава молодёжной лиги приходил в ярость, даже если И Мэ просто показывал кому-то вещи, которые тот ему подарил, а на этот раз он узнал, что он их отдал, так что гнев его, должно быть, был огромен.

Чтобы хоть немного смягчить наказание, И Мэ нарядился во всё, что тому нравилось, и торопливо зашагал по тёмному переулку. За извилистым поворотом показался общинный дом с желтоватым светом в окнах.

Когда И Мэ прошёл мимо забора и оказался перед помостом, его заметили Хён О и Чон Тхэ, которые как раз закончили ужинать и спускались вниз. Чон Тхэ, обрадовавшись, хотел было его позвать, но прежде чем он успел открыть рот, дверь общинного дома открылась. Изнутри вышел крепкий, смуглый мужчина, которого они смутно помнили по пристани.

— Это у того парня сейчас нет штанов, или мне одному так кажется?

— Вроде бы на нём что-то есть...

Они прищурились, разглядывая спину И Мэ в жёлтом свете. На нём была такая большая футболка, что она полностью прикрывала ягодицы, и казалось, будто он без штанов. Хотя он не был хилого телосложения, но из-за своей стройности, стоя в одной футболке перед крупным мужчиной, он издалека походил на коротко стриженную высокую девушку. Его стройные ноги даже в ночи светились белизной.

— Я, конечно, на всяких островах бывал, но к этому никак не привыкну... Дом, который мы сняли за несколько сотен, оказался развалюхой, посыльный выращивает марихуану, а теперь ещё и взрослый мужик по ночам в одних трусах по деревне разгуливает. Ха-ха, ну и дела.

Чон Тхэ, почти не сводя глаз с ягодиц И Мэ, усмехнулся и пробормотал. В ответ на его слова Хён О пробормотал: «Может, мне с завтрашнего дня тоже так ходить», — и снова двинулся вперёд.

И в этот момент крупный мужчина, вышедший из общинного дома, схватил за шиворот застывшего, словно провинившегося, И Мэ и швырнул его внутрь.

— Если провинился, так проси прощения, а не вякай, что голоден!

— Про-простите. Простите.

Это можно было описать только как «швырнул». И Мэ мгновенно исчез в полумраке общинного дома, а мужчина, швырнувший его, заорал так, что было слышно даже им, и с силой захлопнул дверь.

Вздрогнув от неожиданности, они оба одновременно шагнули к общинному дому. Чон Тхэ, возмущаясь, какой сумасшедший так обращается с человеком, который приносит доход всему этому месту, хотел было тут же открыть дверь, но Хён О остановил его, включил диктофон на телефоне и, остановившись у двери, прислушался.

— Я спросил, хочешь ли ты дальги, а не голоден ли ты!

— Простите... простите. Я перепутал. Простите.

— Ты что, сейчас жалуешься мне, что из-за меня остался без еды? А?

[2] Дальги (달기, dalgi): Диалектная форма корейского слова «닭» (dak), что означает «курица». Глава молодёжной лиги использует местный говор, который И Мэ, видимо, не до конца понял.

Раздались звуки пощёчин и глухие удары падающего тела. Как только Хён О услышал звуки избиения, он открыл дверь. Ба-бах! В этот момент И Мэ от сильного удара отлетел в сторону и, сбив груду бутылок, упал.

— Господин И Мэ!

— Ты что за хрен? Какого чёрта ты избиваешь человека посреди ночи? А?

Хён О подбежал к И Мэ, а Чон Тхэ тут же схватил мужчину за плечо и оттащил его в сторону. От мужчины несло перегаром и марихуаной. На полу валялись бутылки, недоеденный дакбэксук, сигареты и пепельница.

[3] Дакбэксук (닭백숙, dakbaeksuk): Традиционное корейское блюдо, представляющее собой целую курицу, сваренную в бульоне с чесноком, рисом, жужубой и женьшенем. Считается полезным для здоровья.

Помогая И Мэ подняться, Хён О оглядел комнату и, увидев почти нетронутый дакбэксук, нахмурился. Похоже, «дальги», о котором говорил мужчина, было диалектным названием курицы.

Мужчина, отступивший под натиском огромного Чон Тхэ, вцепившегося ему в горло, и потока беспощадной брани, внезапно заорал, когда Хён О попытался вывести И Мэ. Несмотря на то, что его застали за избиением человека в уединённом месте посреди ночи, он вёл себя так, будто это они были нарушителями, и, со вздувшимися венами на лбу, осыпал их ругательствами. Поразительная наглость.

От этого Чон Тхэ, который уже начинал закипать, агрессивно толкнул мужчину в плечо и начал похлопывать его по щекам. Чон Тхэ был таким же страшным, каким показался И Мэ при первой встрече. Под его майкой на спине и мощных руках виднелись разноцветные татуировки, а изо рта непрерывным потоком лились такие ругательства, каких И Мэ в жизни не слышал. Честно говоря, в тот момент И Мэ было жальче главу молодёжной лиги, чем себя.

— Парень, ты в порядке?

В глазах И Мэ Чон Тхэ выглядел очень рассерженным, но как только Хён О, вышедший с ним к двери, тихо позвал его, он мгновенно успокоился, отпустил мужчину и вышел из общинного дома, а затем очень заботливым голосом спросил, в порядке ли он. Чон Тхэ за пределами общинного дома выглядел таким спокойным, что можно было подумать, будто его яростная ругань всего лишь приснилась.

— Вы в порядке?

Хён О тоже был на удивление спокоен. Более того, он был спокоен с самого момента, как открыл дверь. Даже местные жители, которые довольно часто видели, как глава молодёжной лиги наказывает его, всегда отворачивались, а эти гости с материка, которые видели такое впервые, казались совершенно невозмутимыми.

И Мэ, в душе немного удивившись, отстранил руку Хён О, державшую его за плечо. Они оба остановились и посмотрели на него. И Мэ рефлекторно опустил голову и, поправив сильно растянутую футболку, отступил на шаг. Отступать и увеличивать дистанцию при встрече лицом к лицу было его давней привычкой.

— Эм. Может, ужин вам не понра... понравился?

— Что?

— А?..

На осторожный вопрос И Мэ, Хён О и Чон Тхэ наконец-то выглядели немного смущёнными.

— Почему вы вдруг об этом?

— Я подумал, может, вы спустились, потому что вам не понравилась еда...

Когда Хён О, прищурившись, переспросил, И Мэ ответил с таким невозмутимым видом, будто то, что с ним только что произошло, его совершенно не касалось.

Для человека с распухшей щекой и растрёпанными волосами он был слишком спокоен. Настолько, что становилось не по себе.

— Мы хорошо поели. Мы спустились, потому что у нас к вам была просьба, но, думаю, это не то место, где стоит об этом говорить, так что давайте сменим обстановку.

И на этот раз первым пришёл в себя Хён О. Чон Тхэ лишь дёргал густыми бровями и строил странные гримасы.

— Просьба?

— Да, просьба.

— А...

И Мэ, который на мгновение замер от слова «просьба», тут же отступил ещё на шаг, когда Хён О снова попытался его поддержать. Поколебавшись и посмотрев то на общинный дом, то на них, он пробормотал, чтобы они немного подождали, и повернулся обратно к зданию. Для двух людей, которые только что вытащили его оттуда, это было поистине абсурдное зрелище. Брови Чон Тхэ, которые и так уже ходили ходуном, задвигались ещё активнее.

Снова открыв дверь общинного дома, И Мэ, кланяясь, долго что-то объяснял и извинялся. Чон Тхэ, не выдержав, хотел было снова его вытащить, но Хён О его остановил. Он молча прислушался к разговору, доносившемуся изнутри. Ему хотелось понять, какое же положение занимает этот посыльный по имени И Мэ на этом острове.

Минут через пять И Мэ закрыл дверь и повернулся к ним.

— И-извините, что заставил ждать. Теперь можно идти.

Он по привычке извинился, поправляя растянутую футболку, которая вот-вот сползла бы с плеча. А затем, как само собой разумеющееся, пошёл вперёд, ведя их во тьму. Идя за ним, они обменялись странными взглядами.

Внутри общинного дома И Мэ, в отличие от того, как он говорил с ними, использовал тот же диалект, что и островитяне. Он говорил тихо, и из-за сильного акцента было трудно разобрать слова, но было ясно, что он просил разрешения и извинялся.

Парень по имени И Мэ извинялся перед человеком, который его избил, и, объясняя ситуацию, спрашивал разрешения уйти у того, кто осыпал его ругательствами и кричал, чтобы он убирался. Когда мужчина, швырнув в него какую-то бутылку, заорал, он, поблагодарив, поклонился и бережно поднял её.

Любой бы понял, что это ненормальные отношения. Странная ситуация. Но благодаря этой странной ситуации они смогли полностью понять положение и сущность «странного посыльного».

Человек, который выращивает азиатскую марихуану высшего качества, но при этом зарабатывает на жизнь, выполняя мелкие поручения по домам. Днём, даже когда нет дождя, он ходит в чёрном дождевике до щиколоток, а ночью в одной большой футболке идёт на встречу с человеком, который его изобьёт. Двадцатитрёхлетний посыльный, которого называют просто И Мэ, без фамилии.

Его положение на этом острове, по-видимому, было положением «раба».

* * *

Ранним утром, проснувшись, как всегда, в одно и то же время без будильника, И Мэ, пошатываясь, пошёл на кухню. Наполнив большой котёл водой и разведя огонь, он сел на корточки и немного задремал.

В те времена года, когда не было горячей воды, таскать кипяток в ванную было целым делом, поэтому он мылся на улице, в большом тазу для хозяйственных нужд. Но из-за того, что он плохо спал ночью, сегодня ему было лень даже тащить этот таз из-за дома. Он втиснулся в маленький тазик, в который помещались только его ягодицы, и, обливаясь водой из ковша, помылся.

Гости, у которых была к нему просьба, лишь узнали, где его дом, и ушли. Именно из-за этого И Мэ плохо спал. Он сказал главе молодёжной лиги, что его позвали гости, но сами гости, которые его вызвали, со странно холодным выражением лица, так и не сказав, в чём дело, просто проводили его и ушли, так что он очень волновался.

Прошлой ночью И Мэ долго бродил по двору, боясь, что глава молодёжной лиги придёт и спросит, почему он дома, раз его позвали гости.

Потом, кое-как успокоившись и лёгши в постель, он не мог уснуть, теперь уже из-за гостей.

Они сказали, что у них есть просьба, и предложили сменить место, но, придя к нему, со страшным видом сказали, что поговорят завтра утром. У него не было других мыслей, кроме той, что они хотят наказать его за что-то. Так он ворочался до самого рассвета и, едва заснув, проспал всего три часа до времени подъёма.

Закончив сборы, он спустился к дому старосты за продуктами для завтрака. Староста, сидевший на веранде с сонным видом, на удивление был в хорошем настроении. Обычно, даже если еда была не для него, он долго ворчал, отдавая продукты, но сегодня он молча всё отдал и, сказав спуститься к пристани, даже похлопал его по заднице. И Мэ, помахивая плетёной корзиной на запястье, быстро сбежал по тёмному переулку.

— А! А вот и он. И Мэ, быстрее! Они тебя ждали, чтобы уехать!

Капитан, куривший и разговаривавший с Чон Тхэ, заметил И Мэ и помахал ему рукой, торопя. Услышав, что его ждут, И Мэ так испугался, что чуть не скатился кубарем. Запыхавшись, он подбежал и остановился перед ними. Капитан, переглянувшись с Чон Тхэ, первым поднялся на борт.

— Простите, вы долго жда... ждали?

Как и ожидалось, И Мэ, не успев отдышаться, тут же поклонился. Чон Тхэ, одетый в такой же безупречный чёрный костюм, как и при приезде, неожиданно обнял И Мэ за плечи и протянул ему белый конверт.

— Парень. Ты с сегодняшнего дня больше ничьи поручения не выполняй, а иди туда... как его... где мы были. Пога? Да, Пога. Знаешь же, что там один остался? С сегодняшнего дня будешь только ему помогать.

И Мэ, не глядя на протянутый ему конверт, тупо уставился на Чон Тхэ. Акцент был другим, и диалект тоже, так что он не сразу понял, о чём речь. Для него слова Чон Тхэ прозвучали как странная мешанина: то не выполняй поручения, то где это место, то помогай Пога.

— Я со старостой уже всё уладил. Так что, как закончишь с полями и своими делами, если останется время, просто корми того парня, и всё. Ничего сложного не будет. Вот, это аванс за неделю, в следующие выходные я снова приеду, если будет мало, тогда скажешь. Понял?

Видя, что тот молча смотрит на него, Чон Тхэ силой вложил белый конверт ему в руку. А затем своей огромной рукой трижды хлопнул его по худому плечу и, не добавив ни слова, запрыгнул на судно и помахал рукой.

И Мэ, растерянно взявший конверт, хоть и понял лишь половину из сказанного, всё равно поклонился. Привычка благодарить за всё, что ему давали, была у него в крови.

Маленькое грузовое судно отдалилось. И Мэ, оставшись один на тихой пристани, где начинало светать, долго смотрел на удаляющееся судно, пока оно не превратилось в точку. Что там, в том мире за морем? — внезапно подумал он.

— Наверное, много всего интересного.

Пять лет назад, в восемнадцать, он ездил на Сопхёндо, и это был первый и последний раз, когда он покидал этот остров. Белый след, оставленный за удаляющимся судном, таял в воздухе. Неприятное чувство, о котором он давно забыл, на мгновение сдавило его плечи.

Он не знал, как назвать это чувство, так что, строго говоря, это было даже не неприятное чувство, а просто непонятное. Немного страшно, и в желудке тяжесть, как при несварении, и тело вдруг застывает.

— Ух.

Простонав, И Мэ с трудом отвёл взгляд от моря и, чтобы не стало хуже, быстро отвернулся и глубоко вздохнул. Белая полоса, разрезавшая синюю воду, стояла перед глазами, и он крепко зажмурился. Сосчитав до тридцати, он медленно открыл глаза и, посмотрев на небо, выдохнул. Тошнота, которую он чувствовал даже на пустой желудок, немного улеглась.

И Мэ, помахивая корзиной, бодро побежал по переулку и поднялся по лесной тропе. Только добравшись до Пога, он снова вспомнил о белом конверте в руке. Ему было интересно, что это и почему ему это дали, но он не мог его открыть, не зная, его ли это и что внутри.

Он долго смотрел на конверт прищуренными глазами, а затем аккуратно положил его на крышку корзины и начал готовить завтрак. Конечно, он не забывал время от времени проверять конверт, суетясь по делам.

Он понял лишь несколько слов, но отчётливо слышал, что нужно помогать в Пога. Значит ли это, что нужно отдать это гостю? И Мэ, неустанно раздувая веером плохо разгорающиеся из-за вчерашнего дождя дрова, склонил голову набок.

Наверное, нет. Если бы это было для его спутника, он бы оставил это ему с самого начала, незачем было передавать через него.

Тогда, может, плата за услуги? И Мэ, продолжая раздувать огонь, чтобы не погасли разгорающиеся угольки, задумался. Но и эта мысль не продержалась и трёх секунд. Он ведь не оказывал никаких услуг, с чего бы ему платить.

— Если и это не то...

Хва! С приятным звуком вспыхнуло алое пламя. Быстро помешав кочергой, чтобы огонь равномерно распределился, И Мэ, потирая покрасневшие от жара щёки, искоса взглянул на конверт. На этот раз мысль была довольно правдоподобной.

Здоровяк ясно сказал, что договорился со старостой, и велел кормить оставшегося в Пога гостя. Если к этому добавить слова о том, что не нужно выполнять чужие поручения и нужно помогать в Пога, то ответ напрашивался сам собой.

Плата за работу. И Мэ наконец с облегчением кивнул. Это определённо была плата. Так же, как он получал обед за помощь по хозяйству, как получал три-четыре купюры за прислуживание, как иногда получал купюры странного цвета после продажи сигарет, выращенных на полях. Конверт от гостя, видимо, тоже был платой.

И Мэ, суетясь на кухне и готовя завтрак, всё время поглядывал на конверт и в душе улыбался. Просьба, о которой они говорили вчера вечером, видимо, касалась работы. Жители редко платили деньги даже за очень тяжёлую работу, а эти гости, которые были так добры к нему, ещё и заплатили, чтобы он на них работал. Ему было приятно. И Мэ готовил завтрак с гораздо большей заботой, чем вчера.

— Господин И Мэ, можете открывать ресторан.

Он как раз посыпал кунжутом нэнги-твенджан-мучим, когда внезапно раздавшийся без всякого шороха голос так его напугал, что он рассыпал весь кунжут на стол.

[1] Нэнги-твенджан-мучим (냉이 된장 무침, naengi doenjang muchim): Корейская закуска (панчхан). Это салат из пастушьей сумки (냉이, naengi), заправленный соевой пастой (된장, doenjang).

Широко раскрыв глаза, он посмотрел на вход в кухню, но там никого не было. Голос был, а никого не видно, и у него по спине пробежали мурашки.

Он вскочил с корточек и, растерянно оглядываясь по сторонам, услышал тихий смешок. Только тогда И Мэ понял, откуда доносился голос. Из боковой двери, ведущей в маленькую комнату.

— Не хотел вас пугать.

— К-к-когда вы начали смотреть?

— С того момента, как вы съели подгоревший тофу.

— !..

И Мэ беззвучно подпрыгнул от удивления и залился краской. Он был так голоден, что съел всего один кусочек, и надо же было, чтобы он увидел именно это. Сердце забилось быстрее. Было и чувство, будто его поймали на чём-то плохом, и страх, что его накажут, и стыд за то, что его увидели в таком виде.

— Вы даже не позавтракали и сразу сюда? С таким аппетитом ели этот чёрный уголёк.

Голос с лёгкой хрипотцой звучал насмешливо. И Мэ, покраснев, крепко сжал губы.

Хотя после готовки и оставались продукты, И Мэ не мог их трогать. Но то, что упало во время готовки, подгорело или осталось после еды, есть было можно.

Он ничего толком не ел со вчерашнего вечера, а из-за того, что пришлось греть воду, чтобы помыться, он не успел позавтракать, и ему казалось, что он не сможет дотерпеть до того, как гость поест. Поэтому, долго колеблясь, он поджарил всего один кусочек тофу, и надо же было попасться именно на этом. Нужно было скорее объясниться, что он не специально его поджарил, но лицо, сияющее даже в этом старом доме, смотрело на него и улыбалось, и у него почему-то пропал дар речи. От мысли, что эти красивые глаза видели, как он торопливо запихивал еду в рот, ему становилось всё стыднее, и лицо горело.

— А почему вы наложили только одну порцию риса?

— Что? А, когда доедите, я ещё принесу...

— Я не об этом, а где ваша порция?

— Что?..

— Судя по конверту, вы согласились на меня работать, значит, с сегодняшнего дня мы работаем вместе и едим вместе.

— Что?..

Хён О, вышедший из боковой двери, поднял накрытый стол и тут же поставил его обратно. И Мэ с недоумением посмотрел на Хён О, потом на конверт на корзине, потом на стол.

Когда он снова посмотрел на Хён О с выражением полного непонимания, тот переспросил: «Верно?», пожал плечами, взял новую миску и наполнил её рисом. Уже ошеломлённый И Мэ, видя, как Хён О, невозмутимо поставив на стол и его миску, уносит его, лишь усердно моргал широко раскрытыми глазами.

Хотя он и оказался за столом, и Хён О тихим голосом уговаривал его поесть, смущение И Мэ не проходило.

Он даже с Су Хян и Чхоль Хо ел за одним столом всего несколько раз, а тут вдруг есть с гостем — такого он и представить себе не мог. Для И Мэ это была совершенно непривычная ситуация.

[2] Кёмсан (겸상, gyeomsang): Корейская традиция совместной трапезы за одним столом. В прошлом и в консервативных кругах кёмсан был показателем социального равенства. Тот факт, что гость (высокий статус) приглашает И Мэ (низкий статус) есть вместе, является значительным нарушением установленного на острове порядка и шокирует И Мэ.

— Почему вы не едите? Вам неудобно?

— Нет, не то чтобы неудобно... Ешьте первым. Я потом...

Хён О, долго наблюдавший за И Мэ, который никак не решался взять палочки, в конце концов, взял свои и, отломив кусочек тофу, который И Мэ так усердно жарил, положил его себе в рот.

— Как это называется? Впервые пробую.

— Тофу... тубу-таллэчжон.

— Немного недосолено.

— Н-недосолено? Переделать?

— Может, только мне так кажется? Попробуйте.

[3] Тубу-таллэчжон (두부 달래전, dubu dallaejeon): Корейские оладьи (전, jeon) из тофу (두부, dubu) с диким луком (달래, dallae).

Он слегка нахмурился и, отломив ещё кусочек, протянул его И Мэ. И Мэ, который от слов о недосоленности уже готов был вскочить и всё переделать, боясь, что его накажут, быстро взял предложенный кусочек. Он ни разу не получал нареканий за еду, кроме как от семьи старосты, которые ели очень солёное, и был очень смущён, что допустил ошибку, готовя для гостя, который ещё и заплатил ему.

Но на вкус И Мэ чжон был идеально посолен. Мягкое, хорошо прожаренное яйцо и тофу рассыпались во рту, добавляя ореховый привкус, а ароматный дикий лук наполнял рот, возбуждая аппетит.

Было немного пресновато, но это потому, что блюдо едят, макая в соевый соус. Тем не менее И Мэ, думая, что, может, это только ему вкусно, не решился возразить и просто подвинул к Хён О соусницу.

— А, это немного солоновато.

— !..

И Мэ, тщательно пережёвывавший и наслаждававшийся вкусом, открыл рот, чтобы извиниться, но на этот раз ему в рот попал кусочек рыбы из острого чоги-ччигэ.

[4] Чоги-ччигэ (조기 찌개, jogi jjigae): Острый корейский суп или рагу (찌개, jjigae) с жёлтым горбылём (조기, jogi).

— Солоно, да? — Хён О, зачерпнув ложку риса из миски И Мэ, пробормотал вопрос. И Мэ, не в силах ответить, лишь усердно жевал. Честно говоря, на его вкус всё было отлично. От давно не еденной рыбы у него чуть слюнки не потекли.

После этого Хён О, пробуя каждую закуску, дёргал бровью и протягивал её И Мэ, чтобы тот попробовал. И Мэ каждый раз, проглатывая еду, которую было жалко даже глотать, хотел извиниться, но как только он собирался сказать «простите» или «я сейчас всё переделаю», Хён О снова клал ему еду в рот, не давая договорить.

— Осталась половина, мне и дальше вас кормить с ложечки?

И Мэ, усердно пережёвывавший и думавший, как это он сам приготовил такую вкуснятину, вздрогнул от удивления, когда Хён О, положив ему в рот большой кусок рыбы, улыбнулся, держа палочки во рту, и посмотрел на свою миску.

Пока он был полностью поглощён вкусной и нормальной едой, которую давно не ел, его миска уже опустела наполовину. Когда я столько съел?

И Мэ одним махом проглотил оставшуюся во рту рыбу и с удивлением посмотрел на Хён О.

— П-простите. Я не заметил...

— А ведь вы и правда могли бы открыть ресторан. Очень вкусно.

— ...

Уши И Мэ вспыхнули. Смущение и страх нахлынули одновременно. Ему и так было трудно сидеть за одним столом, а он даже не заметил, что его кормит тот, с кем ему так неловко. Это был шок. Если бы староста это увидел, его могли бы отправить в пещеру. Причинять вред гостю было очень большим проступком.

[5] Пещера (곶굴, gotgul): Буквально «пещера на мысе». Место наказания для рабов на острове. Упоминается несколько раз как крайняя мера, вызывающая у И Мэ страх.

— Вы сегодня тоже идёте на поле?

Пока И Мэ, погружённый в свои страхи, застыл, Хён О, съев нэнги-твенджан-мучим и тихо восхитившись, задал вопрос. И благодаря этому вопросу И Мэ стало немного легче. Он вспомнил, что гость любит сигареты. Он подумал, что, сходив на поле и скрутив ему сигарет, он сможет попросить его никому не говорить, и тот, как и вчера, улыбнётся и согласится.

— Да... Но сегодня я только осмотрюсь, так что времени много. Сделаю всё, что скажете, и пойду. — Кое-как придя в себя, И Мэ, поглядывая на Хён О, осторожно взял ложку и ответил. Раз уж гость разрешил, то доесть оставшийся рис, наверное, можно.

— А этот дождевик вы носите из-за работы на поле?

Увидев, что он съел только ложку риса и не берёт палочки, Хён О положил ему на ложку закуску и тихо спросил. Увидев нэнги, от которого у него текли слюнки, пока он его готовил, И Мэ невольно сунул его в рот и, дважды кивнув, понял, что снова принял еду из его рук.

Жар в ушах, который ещё не успел спасть, вспыхнул с новой силой. Хотя он и думал о том, что хочет поесть, когда видел вкусную еду, он никогда не позволял себе жадничать, и не понимал, почему сегодня так себя ведёт. Странный день с самого утра.

— Если долго быть на солнце, появляется кожная болезнь. А зимнюю одежду носить жарко...

— А, у вас фотодерматит.

— Фото... да.

[6] Фотодерматит (광 알레르기, gwang allereugi): Буквально «аллергия на свет». Хён О использует медицинский термин для описания состояния И Мэ, который тот, скорее всего, слышит впервые.

Он не понял, что это значит, но раз Хён О так сказал, значит, так и есть. И Мэ доел оставшийся рис меньше чем за три минуты. Хён О, наблюдая, как он, не притронувшись ни к одной закуске, мгновенно опустошил миску, удивлённо округлил глаза. И Мэ, пошевеливая набитыми щеками, взял пустую миску и ложку, вскочил и, не дав себя остановить, спустился с веранды и поклонился.

— Спасибо, хорошо поел.

Его спина, согнувшаяся так, что он чуть не ударился лбом о веранду, выпрямилась так же быстро, как и согнулась. Выпрямившись, И Мэ с таким же невозмутимым видом быстро скрылся на кухне.

Оставшись один, Хён О растерянно моргнул и посмотрел на стол. Его удивлённо округлившиеся глаза начали медленно сужаться.

— Да что же это такое...

Уголки его губ, медленно поползшие вверх, изогнулись в широкой улыбке. Он разломил рыбу в супе, отделил мясо от костей. Зачерпнув большой кусок ложкой, он слегка повернул голову в сторону кухни, откуда донёсся звук сдвигаемого котла, и заговорил.

— Господин И Мэ, осталось много рыбы, не хотите ещё кусочек?

Хотя он сказал это обычным голосом, не повышая его, И Мэ тут же выскочил. Видимо, он уже готовился мыть посуду, так как с его рук капала вода. Хён О, стерев с лица улыбку, протянул ложку. И Мэ рефлекторно наклонился и открыл рот, но, поскольку его руки были мокрыми и он не мог опереться о веранду, он не дотянулся и тут же встал на колени.

Аккуратные белые зубы задели металлическую ложку. Хён О, едва заметно улыбаясь, зачерпнул и ложку риса. И Мэ, поглощённый вкусом острой приправы и рыбы, снова послушно открыл рот. Раздался звук металла, и сомкнувшиеся губы быстро задвигались.

Едва сдерживаемый смех готов был вырваться, и он, прикусив губу, отвернулся. И Мэ, усердно шевеливший набитыми щеками, вздрогнул, пришёл в себя и снова начал кланяться и извиняться.

— Простите, простите...

— А.

Он так усердно извинялся, будто совершил смертный грех, но стоило протянуть ему ложку риса и немного зелени и сказать «а», как он снова с радостью открывал рот. Первое впечатление Хён О об И Мэ было как о собранном и холодном человеке, но эти чёрные глаза, казавшиеся особенно холодными на его аккуратном лице, безжалостно таяли перед едой.

Он, даже пережёвывая, не сводил глаз с руки с палочками, а как только проглатывал, тут же открывал рот, словно ждал.

Было ощущение, будто он папа-птица, таскающий червяков в гнездо.

[7] Папа-птица, таскающий червяков в гнездо: Корейская идиома, описывающая заботливого человека, который кормит другого. Хён О иронично сравнивает себя с заботливым родителем, а И Мэ — с птенцом, который инстинктивно открывает рот при виде еды.

— Чёртов...

В конце концов, не сдержав смеха, Хён О тихо усмехнулся. И Мэ, испугавшись чего-то, вздрогнул и больше не открывал рта, а лишь извинялся, ударяясь лбом о пол. Только когда Хён О сам поднял его за подбородок, он выпрямился, но рта больше не открывал. Хён О с каким-то сожалением доел оставшийся рис.

Хён О сказал, что, когда вернётся, расскажет, что нужно делать. Выйдя из Пога, И Мэ заглянул в теплицу, чтобы проверить температуру и влажность, а затем, закурив сигарету, направился прямиком на поле Янгоми. Это поле не требовало особого ухода — достаточно было уделять ему внимание раз в несколько дней, и оно росло само по себе, так что в отличие от конопли, беспокоиться было не о чем.

Окинув взглядом широкое поле, И Мэ сел на высокий камень с видом на море и неторопливо закурил. Когда было слишком много работы или его часто ругали, он всегда приходил сюда или гулял по укромным уголкам острова, куря сигарету. А когда было совсем тяжело, он курил Янгоми. Янгоми нельзя было курить так же просто, как обычную сигарету, и после неё нельзя было сразу работать, поэтому он не особо этим увлекался и прибегал к ней только в крайних случаях.

Медленно докурив сигарету, он неторопливо поднялся и потянулся. Сегодня почему-то было спокойно. Благодаря гостю ему не нужно было помогать по деревне, так что появилось много свободного времени, а плотный завтрак избавил от беспокойства, что он может остаться без обеда.

Хоть и немного странным способом, но благодаря сегодняшнему утру И Мэ понял, что гость не жалеет для него еды. Так что, по крайней мере, пока он помогает гостю, ему не придётся из кожи вон лезть, чтобы раздобыть себе пропитание. Это была настоящая радость.

Подняв плетёную корзину, оставленную у камня, и спускаясь с горы, И Мэ начал думать о той странной вещи, которую Хён О показал ему после завтрака.

Это был белый порошок с едким запахом. Хён О принёс его из той самой маленькой комнаты, в которую в первый день запретил И Мэ входить. Порошок был в большой стеклянной банке, какие обычно используют для мёда.

Когда И Мэ, понюхав, спросил, что это, Хён О странно-томным голосом ответил: «Это что-то вроде марихуаны». И добавил, что хотел бы, чтобы он помог ему с этим.

И Мэ, никогда не отказывавшийся от поручений, просто кивнул. Возможно, Хён О думал, что он может отказаться, даже получив плату, потому что, когда И Мэ кивнул, он, слегка прищурившись, щекотливо улыбнулся.

[1] 눈가를 살짝 접으며 간지럽게 웃었다 (nuggareul saljjak jeobeumyeo ganjireopge useotda): Буквально «улыбнулся щекотной улыбкой, сложив уголки глаз». Это корейское идиоматическое выражение описывает очень нежную, обаятельную и немного игривую улыбку, от которой у смотрящего могут «побежать мурашки» (в хорошем смысле).

Честно говоря, по запаху это было похоже на стиральный порошок. Или на очень горькое лекарство в порошке, или на инсектицид для полей. Запах был очень слабым, но более странным, чем у конопли или Янгоми. Сложно было описать, но определённо это было что-то, что не предназначено для людей. Однако, когда И Мэ поклонился и сказал, что сходит на поле, Хён О, кивнув и поднявшись, макнул мизинец в порошок, облизал его и ушёл в комнату.

Что-то вроде марихуаны, то есть конопли. И Мэ, спрыгивая по крутой тропе, продолжал размышлять. Хотя, на самом деле, и думать было не о чем. Это был наркотик. Он немного удивился, увидев, как его едят, но ведь и свежие листья конопли иногда жуют, так что большой разницы не было. Правда, он знал только гашиш, который делают в виде порошка, так что увидеть что-то новое было интересно.

Видимо, слухи о том, что староста хвалил его за умение обращаться с коноплёй и Янгоми, дошли и до них. Ему очень хотелось помочь. Даже вечно сердитые жители иногда хвалили его за это, так что если он хорошо справится перед гостем, который ему улыбается, то, возможно, заслужит ещё больше похвалы. Он уже был в предвкушении. В приподнятом настроении И Мэ быстро вошёл в деревню.

Зайдя домой и наскоро смыв грязь с рук и ног, И Мэ снял дождевик, снова взял корзину и вышел. Благодаря гостю он был избавлен от поручений жителей, но поручения старосты всё равно нужно было выполнять. Обычно работой по дому старосты занимался Чхоль Хо, но сейчас он был в пещере, так что до его возвращения уборка и готовка ужина были на совести Су Хян и И Мэ.

— У тебя ж с сегодня времени вагон? Как с уборкой закончишь, приберись в сарае сзади и иди.

Когда И Мэ, обливаясь потом, закончил уборку и вышел во двор за продуктами для гостя, староста, сидевший на помосте с братьями Пак из соседнего дома и обсуждавший картофельное поле, дал ему новое поручение. И Мэ безропотно кивнул и, направляясь к сараю, с тревогой взглянул на часы. Он же обещал вернуться пораньше. Если ещё и сарай убирать, то скоро и вечер наступит.

Уборка в сарае, забитом всевозможными сельскохозяйственными инструментами и приспособлениями для изготовления лекарств, заняла много времени. Повсюду валялись острые предметы, и нужно было быть осторожным, чтобы не пораниться. Хотя он и торопился, но если бы он поранился, то доставил бы гостю ещё больше хлопот. Вместо того чтобы спешить, И Мэ решил работать без перерыва и как можно усерднее.

Уборка, занявшая почти три часа, оставила его всего в поту и пыли. Пошатываясь, он вышел из сарая и увидел Су Хян. На её шее и руках были тёмные синяки, и ему стало не по себе. Наверное, из-за той бутылочки, что он ей дал, ей тоже той ночью сильно досталось. И Мэ, встретившись взглядом с совершенно обессиленной Су Хян, осторожно подошёл.

— Сильно досталось?

— Ага, думала, умру.

— Прости, это из-за меня...

— Почему это из-за тебя, оппа? Это тот ублюдок — сукин сын.

[2] Кэ-сэкки (개새끼, gaesaekki): Дословно «сукин сын». Это одно из самых распространённых и грубых ругательств в корейском языке.

И Мэ молча погладил тёмный, почти чёрный синяк на её предплечье. Су Хян слабо улыбнулась.

— Он и днём приходил. Гости из Пога, говорит, к тебе липнут, гладят, так орал, что у меня чуть уши не лопнули.

— Опять бил?

— Нет, только орал и ушёл. Наверное, собирался курить Янгоми.

Су Хян держалась бодро. Хотя было очевидно, что она не в порядке, она улыбалась и двигалась быстро, как ни в чём не бывало. И Мэ ходил за ней по пятам, разглядывая синяки и раны, и, решив, что лекарство не сможет унять всю боль, незаметно сунул ей в карман три из десяти сигарет, которые скрутил для гостя. Су Хян, проверив карман, хихикнула и помахала ему рукой.

На ужин он получил хидзики и японских сердцевидок. Зайдя домой, помывшись и переодевшись, И Мэ всю дорогу до Пога думал, что приготовить. Шаг, несмотря на тяжёлую корзину, был на удивление лёгким.

[3] Хидзики (톳, tot) и Японская сердцевидка (새조개, saejogae): Виды морепродуктов. Хидзики — это бурая морская водоросль, популярная в корейской и японской кухне. Японская сердцевидка — это вид съедобного морского моллюска.

Впервые чувство вины за то, что Су Хян пострадала из-за него, так быстро прошло. Пока он смотрел на её раны, ему было жаль её, но последние слова Су Хян его успокоили. Когда этот вспыльчивый глава молодёжной лиги накурится Янгоми, он становится тихим, так что они с Су Хян по крайней мере сегодня ночью будут в безопасности.

Оставшийся с утра тофу можно было смешать с хидзики, а сердцевидок отварить в подсоленной воде. Решив, что приготовить на ужин, он пошёл ещё быстрее. Быстрым шагом преодолев лес и добравшись до Пога, И Мэ резко остановился, увидев прямо перед собой Хён О.

Невольно спрятавшись за забором, И Мэ некоторое время наблюдал за двором. Между проволоками, натянутыми перед раздвижной дверью, висела керосиновая лампа, и он, лёжа на помосте в тусклом свете, курил сигарету. То ли из-за привычки И Мэ ходить бесшумно, то ли из-за сигареты, гость, казалось, совершенно не заметил его присутствия.

Его голова была обращена к лампе, и тень от ресниц длинной полосой лежала на щеке. Расслабленное лицо в тусклом свете, доносящийся издалека шум волн и клубы дыма — всё это превращало даже этот мрачный Пога в сцену из телевизионной рекламы.

Все его движения были медленными. Как он стряхивал пепел и снова подносил сигарету ко рту, как моргал и выдыхал дым. Когда он, центр этого зрелища, двигался медленно, всё вокруг тоже казалось медленным. Становилось как-то туманно. Этот момент казался сном.

— Эм...

И Мэ, долго стоявший как заворожённый, пришёл в себя, только когда Хён О, сделав последнюю глубокую затяжку, выбросил окурок. Только тогда Хён О, кажется, заметил его и медленно сел.

— Говорил же, придёшь пораньше, — тихо пробормотал Хён О, взяв новую сигарету. Голос был таким томным, что от него самого клонило в сон. И Мэ отлепился от забора и быстро подбежал к нему.

— Говорил же, с сегодняшнего дня не будешь так занят. — Он хотел было тут же извиниться, но Хён О опередил его.

— А, это... простите. Я заходил к старосте. Быстро... быстро всё приготовлю. Простите.

— Зачем к старосте?

— Помогал с уборкой...

Хён О тут же поджёг новую сигарету и глубоко затянулся. Слегка наклонённая голова, чтобы увернуться от дыма, и прищуренный глаз почему-то притягивали взгляд. Когда другие люди хмурились, он тут же отступал, боясь, что они сердятся, но, как ни странно, его нахмуренное лицо не вызывало отторжения. Странное дело.

— У вас всегда так?

— Что? У меня?..

— Нет, у старосты.

Почему-то Хён О выглядел немного раздражённым. Хотелось бы сразу ответить, но он не понимал, что Хён О имеет в виду под «так».

Разволновавшись, И Мэ, прежде чем тот успел рассердиться, выложил перед ним новые сигареты. К счастью, раздражение с его лица тут же сошло, и он начал их разглядывать. Но, к сожалению, изменилось только выражение лица.

— Я его нанял, почему он заставляет его убираться у себя дома?

— ...

— Сколько ты получаешь за уборку в его доме?

Хён О, затягиваясь так глубоко и быстро, что его лицо скрылось в облаке дыма, спросил.

— Д-денег не получаю. Староста мне как родитель.

Только тогда И Мэ отступил на шаг. Он не кричал, поэтому И Мэ думал, что он не сердится, но глаза, на мгновение сверкнувшие сквозь дым, были страшнее, чем у любого из разгневанных жителей, которых он видел.

— А от кого получаешь? Я слышал, почти всё, что вы делаете, — это по поручению старосты.

— Э-э... когда помогаю другим, получаю.

Напряжение, отпустившее было днём, снова сковало спину. И Мэ невольно напряг расслабленные плечи и ответил как робот.

Хён О, выбросив окурок, спустил ноги с помоста.

— Сколько?

— За поручения в основном едой дают, иногда одну купюру... з-за прислуживание — две или три.

— Прислуживание? Какое прислуживание?

— Э-э, это... доставлять удовольствие. — Не зная другого слова, кроме «прислуживание», И Мэ ответил, немного поколебавшись. В то же время голова Хён О слегка наклонилась.

— А что значит «доставлять удовольствие»?

— Ртом, или рукой, или внизу...

После ответа Хён О ничего не сказал. Молчание затянулось. Когда, по ощущениям И Мэ, прошло уже почти пять минут, он, подняв опущенный взгляд и искоса посмотрев на Хён О, невольно отступил ещё на шаг.

— Ха... твою мать.

Почему-то он выглядел рассерженным. И Мэ снова опустил взгляд в пол. Хён О, усмехнувшись с таким видом, будто не мог в это поверить, снова взял одну из скрученных И Мэ сигарет. И Мэ, наблюдая за его рукой, в душе немного удивился. Даже жители этого острова, где конопля росла повсюду, не курили так много подряд. Он, кажется, очень любил сигареты. Это была уже третья с тех пор, как он пришёл.

В наступившей тишине он, смутившись, лишь перебирал пальцами. Внезапно в поле его зрения, устремлённого на длинные ноги, появилась рука. Холодная, несмотря на погоду, рука схватила его за плечо и потянула в сторону. И Мэ, спотыкаясь, сел рядом с ним.

— Господин И Мэ. В этой сигарете примерно один грамм.

Сигарета, зажатая в губах Хён О, переместилась в его длинные пальцы и слегка качнулась.

— А здешняя марихуана стоит около ста тысяч вон за грамм.

— ...

— Если не считать табак, то в одной такой сигарете около ноля целых трёх десятых грамма марихуаны. Значит, одна сигарета стоит около тридцати тысяч вон. Верно?

[4] 100 000 вон / 30 000 вон: Хён О пытается объяснить И Мэ реальную стоимость его труда в денежном эквиваленте. 100 000 корейских вон — это значительная сумма, особенно для человека, который привык получать за работу еду или одну-две купюры.

— ...

— А вы мне только что дали семь таких сигарет.

Он не знал, что такое грамм, и не знал, насколько велика сумма в десять тысяч вон, а Хён О продолжал говорить о сложных вещах. Хотелось бы всё переспросить, но из-за его низкого, словно сердитого, голоса не хватало смелости. И Мэ, низко опустив голову, лишь кусал губы.

— Не понимаете, о чём я?

Хён О, глубоко затянувшись так, что затрещала бумага, спросил. Было бы хорошо просто поддакнуть, чтобы он быстрее успокоился, но чтобы поддакивать, нужно хоть что-то понимать. И Мэ осторожно поднял на него взгляд и кивнул.

— Это значит, что, продав то, что вы мне дали, можно семь раз с вами переспать.

Облако белесого дыма вырвалось ему в лицо. Перед глазами всё побелело, и в нос ударил сильный запах жжёной полыни, характерный для конопли.

— Это цена одной такой сигареты, — процедил он сквозь зубы.

И Мэ сухо кашлянул.

— Вы и правда не видите ничего странного?

Хён О, снова появившийся из-за дыма, спросил со странно свирепым взглядом. Он понимал, что лучше бы сейчас сделать вид, что всё понял, чтобы ситуация быстрее разрешилась, но, честно говоря, он не понимал, что именно должно быть странным после всех этих сложных разговоров.

Снова наступило молчание. Было приятно, что его не торопили, но он не знал, что ответить. Долго поколебавшись, И Мэ, в конце концов, приготовившись к худшему, ответил, что не понимает.

Тогда Хён О, сделав последнюю глубокую затяжку, выбросил окурок, медленно кивнул и, неторопливо поднявшись, выдохнул очень длинную струю дыма. Он так глубоко затянулся, что не смог выдохнуть всё за один раз. И Мэ с туманным выражением лица смотрел на белую полосу, прочертившую чёрное небо.

— Понятно... Вы, должно быть, голодны, давайте сначала поедим, а потом поговорим.

Шарк, шарк. Звук шлёпанцев, пересекающих двор, медленно удалился. Только когда звук стих за раздвижной дверью, И Мэ поднялся. Он посмотрел на оставшиеся сигареты, которые Хён О не взял с собой. Тридцать тысяч вон — это три, значит, он говорил о трёх купюрах? Он склонил голову, пытаясь понять, но из-за обилия цифр было слишком сложно. Он быстро оставил попытки и пошёл на кухню.

После ужина, в ходе разговора, Хён О быстро понял суть И Мэ. Он думал, что тот притворяется, что ничего не знает, боясь наказания от старосты или жителей, но оказалось, что он действительно «ничего не знал».

Он и правда ничего не знал. Не знал, по какой цене и для чего продаётся выращенная им марихуана, не знал, что принудительный труд без должной оплаты — это плохо. Он даже не знал, что прислуживание за деньги — это проституция, а принудительное прислуживание — это изнасилование.

Когда он спросил, делает ли он это по собственному желанию, тот ответил, что нет, а на вопрос, почему тогда не отказывается, он, широко раскрыв глаза, с ужасом воскликнул: «Так нельзя, отправят в пещеру!».

После долгого разговора Хён О наконец понял, почему тот не понимал его слов. Он и сам во время разговора заметил, что что-то не так, и пытался говорить проще, но тот всё равно не мог его понять, потому что у него не было понятия о деньгах.

Он не знал разницы между тысячей и десятью тысячами вон. Считать он умел, но только до ста. Деньги для него были только купюрами, и он понимал их количество только по числу бумажек. Чем больше он узнавал, тем больше поражался.

Он и сам жил в теневом мире и видел всякое, но даже для Хён О, который с поздней юности и до почти тридцати лет мотался по всей стране и насмотрелся всякого, И Мэ был до абсурда идеально выдрессированным рабом.

Хён О, слушая его, не мог поверить и бессознательно усмехался или качал головой. И Мэ, напрягшись от его реакции, в какой-то момент перестал говорить. Он просто замолчал, опустил голову и повторял «простите». Было видно, насколько тяжело ему жилось, и даже слова утешения казались неуместными.

Однажды насторожившись, И Мэ уже не мог расслабиться. Видя, что он больше не говорит, Хён О протянул ему витаминный напиток и закончил разговор.

И Мэ, крепко сжимая обеими руками бутылочку, вышел из Пога. И тут Хён О неожиданно вышел за ним с фонарём.

— Вы... куда-то идёте? Проводить вас?

— Просто прогуляюсь.

Сказав, что прогуляется, Хён О дошёл только до дома И Мэ и сразу повернул обратно. И Мэ, подумав, что тот так зол, что даже не хочет проходить мимо его дома, чуть ли не подпрыгивал на месте от беспокойства, но немного успокоился, когда Хён О, уже удаляясь, обернулся и помахал ему рукой.

Только когда Хён О скрылся из виду, И Мэ вошёл в дом, помыл ноги и сразу лёг в постель. Своей ошибкой он считал «опоздание». Крепко сжимая бутылочку, он положил её у изголовья и натянул одеяло до подбородка. Нужно лечь пораньше и не опоздать. С этой мыслью он закрыл глаза.

За пару часов было много сказано и услышано, но, лёжа в постели, он думал только об этом. То ли из-за того, что он всё это время вдыхал запах сигарет, то ли из-за сильного напряжения, он почти ничего не помнил из их разговора.

Утром, едва открыв глаза, И Мэ протянул руку к изголовью. К счастью, бутылочка была на месте. Он сладко потянулся, чтобы прогнать сон, и взял её. Хотя это было не для него, но раз гость дал, терять было нельзя. Он наполнил таз в углу кухни колодезной водой, поставил туда бутылочку и пошёл в ванную.

Прошлой ночью Хён О сказал, что если глава молодёжной лиги снова заставит его прислуживать или попытается ударить, он должен дать ему этот напиток. Сказал, что это очень ценная вещь, и ему точно понравится, и что, выпив его, он станет очень довольным, так что не нужно ему мешать, а нужно идти к нему.

И Мэ, моя голову в ледяной воде, думал об этих словах. Он кивнул и взял напиток, но, честно говоря, не понял, что это значит. Если глава молодёжной лиги станет очень довольным, он определённо захочет его потрогать, так что уйти от него — значит «отказать». А если он откажет ему, чтобы пойти к гостю, тот снова разозлится.

Вода была такой холодной, что после мытья у него даже разболелась голова. И Мэ, с посиневшими губами, дрожа, вышел из ванной. Перед выходом из дома он снова зашёл на кухню, чтобы проверить бутылочку, и пришёл к выводу, что, в отличие от островитян, которые, чем лучше у них настроение, тем больше хотят быть с кем-то, люди с материка, наоборот, хотят быть одни. По меркам И Мэ, это было довольно правдоподобное предположение.

В Пога он не опоздал, но сегодня, как и вчера, ему нужно было отлучиться. Спускаясь за продуктами для завтрака, он услышал, что с обеда и до завтра снова будет дождь.

На Чокхэдо часто дули сильные ветры, и если дождь шёл до ночи, лодки нужно было вытаскивать на берег и привязывать. Сильные волны могли их перевернуть.

Было бы гораздо проще вытащить их на задней стороне острова, где меньше скал и есть пляж, но старики считали, что потом идти за лодками на другой конец острова — это лишние хлопоты, и всегда требовали вытаскивать их на дорогу прямо перед пристанью.

Даже самая маленькая рыбацкая лодка — вещь нелёгкая. Поэтому этим занимались молодые и сильные мужчины острова. И это была не работа раба, а обязанность жителя острова, так что нанятый гостем И Мэ не был исключением.

Боясь, что Хён О снова разозлится, если он уйдёт, ничего не объяснив, И Мэ всё утро, готовя завтрак, репетировал свои слова. Чем больше наполнялся стол, тем быстрее билось его сердце. Ему не нравилось, когда его били, потому что это было больно, но он никогда не боялся самих людей. Но перед Хён О, который его ни разу не ударил и, кажется, не ненавидел, он нервничал вдвое больше, чем перед любым другим гостем.

Это было странное, новое чувство, но И Мэ знал, почему оно возникло. Предыдущие гости никогда не платили ему денег и не говорили «просьба», когда давали поручения. После разговора со старостой для них И Мэ всегда был просто работником, которого можно использовать.

Но не для этих гостей. Особенно Хён О, который первым спросил его имя, поделился едой и так ласково улыбался. Естественно, ему не хотелось вызывать его неприязнь.

Сегодняшний завтрак был особенно обильным. Если шёл сильный дождь или дул сильный ветер, электричество часто отключалось, и, боясь, что продукты в холодильнике испортятся, он выложил всё, что было.

Поднявшись на коленях на веранду и поставив стол, И Мэ, глядя на роскошное угощение, сглотнул слюну. Обычно он бы надеялся, что что-то останется, но сегодня ему больше хотелось, чтобы гостю всё понравилось. Накрыв стол скатертью, он поставил рядом кувшин с водой и стакан, быстро надел обувь и постучал в дверь главной комнаты.

[1] 밥상보 (bapsangbo): Традиционная корейская скатерть или покрывало, которым накрывают готовый стол, чтобы защитить еду от пыли и насекомых до начала трапезы.

— Простите, что беспокою во время сна. Я накрыл завтрак, ешьте, пока не...

— У вас, господин И Мэ, с готовкой всё отлично, а вот с памятью — не очень.

Он стучал в дверь главной комнаты, но голос точно раздался из-за спины. Вздрогнув всем телом от неожиданности, И Мэ резко обернулся. Хён О, с полотенцем на шее, вытирая волосы, потянул его за руку. От него, только что вышедшего из душа, пахло невероятно хорошо.

— Я же говорил, будем есть вместе.

— А...

Снова оказавшись за столом, И Мэ с таким же выражением лица, как и вчера, уставился на еду. Хён О, не обращая внимания на его смущение, снял скатерть и, удивлённо вскинув брови, посмотрел на стол.

— Сегодня какой-то праздник?

Тихо восхитившись обильно накрытым столом, он с лёгкой усмешкой посмотрел на И Мэ и пробормотал: «И вы предлагаете мне съесть всё это в одиночку?».

— С-с вечера обещали дождь. Если будет сильный, могут отключить электричество. Я боялся, что продукты испортятся...

Смутившись от его насмешливого тона, И Мэ поспешил объясниться. Это была правда. Конечно, ему хотелось приготовить что-нибудь вкусное, и он мельком подумал, что, может, и ему перепадёт, но главная причина была в возможном отключении электричества.

Однако гость, кажется, ему не поверил. Он странно улыбнулся и хмыкнул. И Мэ, словно требуя, чтобы ему поверили, вскинул брови и широко раскрыл глаза, но Хён О снова лишь усмехнулся.

Даже после того, как Хён О взял палочки, И Мэ долго не решался начать, и только когда тот положил ему на рис закуску, он осторожно взял ложку. Хён О, наблюдая, не будет ли он, как и вчера, есть только рис, с облегчением заметил, что сегодня он понемногу ест и закуски.

— Сегодня тоже идёте убираться?

— Нет, сегодня мне только... на поле сходить.

— Значит, вернётесь пораньше. С сегодняшнего дня я и правда начну давать вам работу.

— А, мне ещё на пристань нужно ненадолго...

За едой они говорили о планах И Мэ на день. Он был так востребован по всей деревне, что даже наняв его за деньги, было нелегко удержать его при себе.

— Зачем на пристань? — спросил Хён О, пережёвывая салат из стеблей миёка, который на удивление не пах рыбой.

И Мэ, который, подражая ему, тоже ел только те закуски, что и он, проглотил непережёванный миёк и быстро заговорил.

[2] Миёк (미역, miyeok): Вид съедобных морских водорослей (ундария перистая). Очень популярен в корейской кухне. Из него часто готовят суп (миёккук), который традиционно едят на день рождения.

— Если будет сильный дождь, нужно вытащить лодки на берег. Э-это не только я делаю, хён-нимы тоже, так что это обязательно. Я вернусь до заката. Можете спуститься и проверить.

[3] Хён-ним (형님, hyeongnim): Более уважительная форма обращения «хён». И Мэ использует её по отношению к старшим мужчинам в деревне, показывая их статус.

На первый взгляд, И Мэ, с его внешностью, голосом и манерой говорить, казался совершенно безразличным и холодным, но если присмотреться, он очень открыто выражал свои эмоции. Конечно, перед Хён О он пока не показывал многого, но Хён О, который десять лет имел дело с сумасшедшими, как никто другой умел читать людей и их эмоции.

Он боялся или нервничал, когда хмурил брови, сжимал челюсти и часто сглатывал, а в обычном состоянии был настолько безразличен ко всему, что казался апатичным. Когда ему было стыдно или неловко, его брови изгибались домиком, а уши краснели. И сейчас И Мэ хмурил брови и крепко сжимал челюсти.

Молча наблюдая за ним, Хён О медленно кивнул. Было очевидно, что тот боится его реакции, так что говорить было нечего. Он отвёл взгляд от И Мэ, который заметно расслабился, и подумал, что и правда стоит сходить на пристань попозже.

Как и всегда с тех пор, как за ними стал ухаживать И Мэ, поля конопли и Янгоми были в полном порядке. Убедившись, что с полями всё в порядке, И Мэ со спокойной душой сел на большой камень у поля Янгоми и неторопливо закурил. Хотелось бы, чтобы прогноз погоды ошибся, но, к сожалению, небо и вправду было затянуто тёмными тучами.

Пока он рассеянно смотрел на небо, его понемногу начал окутывать дурман. Эффект от сигареты у всех был разный: И Мэ становился спокойным и расслабленным, Чхоль Хо тут же начинал клевать носом или засыпал, а Су Хян хихикала.

Большинство расслаблялось, но Хён О, судя по вчерашнему, был не таким. Казалось, он становился более раздражительным.

Размышляя, почему Хён О так отличается, И Мэ вдруг вспомнил белый порошок, который тот ему показывал. Возможно, дело было в том, что он смешивал его с сигаретой. Прокручивая в памяти запах этого порошка, И Мэ, с затуманенным взглядом, почувствовал, как в груди разрастается надежда.

Раз он сказал, что это похоже на марихуану, значит, это тоже что-то очень ценное. Староста, даже после того как И Мэ два года идеально ухаживал за обоими полями, так и не научил его скручивать сигареты и каждый раз, давая ему по одной, делал это с большой неохотой. А тут гость, которого он знает всего несколько дней, обещает научить его обращаться с этой ценной вещью. В это было трудно поверить.

Он и денег дал, и накормил, и не заставляет делать тяжёлую работу, а вместо этого хочет научить обращаться с чем-то ценным. Как он может быть таким добрым? И Мэ, представив лицо Хён О на фоне тёмных туч, слегка покраснел и приподнялся.

Для И Мэ Хён О был удивительным и новым во всём, от внешности до характера. Идя по лесной тропе, И Мэ думал о нелепой идее, что, возможно, он не человек, а ангел.

* * *

Когда он добрался до пристани, начал накрапывать дождь. И Мэ, который днём всегда ходил в дождевике, просто накинул капюшон и тут же принялся убирать верёвки и снасти. Четверо из молодёжной лиги, сидевшие и курившие, что-то ворча, пошли в общинный дом за своими дождевиками.

— Эй, ублюдок, если ты так туго завяжешь, как потом старик вроде меня это развяжет?

— Вот так, полегче... вот так, если так намотать, потом легче будет развязать.

Упрямые старики, пришедшие проследить за работой под большим зонтом, тут же начали ворчать. И Мэ безропотно сменил способ и завязал так, как они велели.

Когда он, убрав и аккуратно сложив все верёвки, поднялся на лодку, чтобы закрепить крюки, вернулись четверо из молодёжной лиги и тоже начали придираться.

— А, этот дурак опять так сделал. Эй, я тебе не говорил так не завязывать?

— Сколько раз повторять, что если так оставить, то ветром всё запутается?

Увидев стопку верёвок, завязанных так, как велели старики, они тут же начали злиться. А старики, которые только что говорили, что способ И Мэ слишком сложен для них, при появлении молодёжи тут же замолчали и сделали вид, что они ни при чём.

Закрепив крюк, И Мэ спрыгнул с лодки и молча снова принялся за верёвки. Было немного досадно, что из-за двойной работы он вернётся в Пога ещё позже, но он не злился и не обижался. Такое случалось часто.

Неважно, шёл дождь или нет, в этом месте всегда дул ветер, и волны уже были сильными. Если бы они начали до дождя, то справлялись бы по двое на лодку, но сегодня на одну лодку навалились все четверо.

— Раз, два, три!

— Раз, два, три!

Волны, идущие с открытого моря, проходя между мелкими скалистыми островками и создавая подводные водовороты, нельзя было недооценивать. Обычная волна сильна как приливом, так и отливом, но волна с подводным течением была гораздо мощнее. Если на мгновение ослабить хватку, волна могла утащить лодку, а за ней и людей, что было очень опасно.

Поэтому на самом близком к лодке месте, у самого каната, всегда стояли Чхоль Хо и И Мэ. Когда И Мэ было семнадцать, во время штормового предупреждения его однажды действительно утащило в море.

Раз, два, три! — механически выкрикивая, И Мэ изо всех сил тянул канат, хмурясь под капюшоном дождевика. Это было очень страшное воспоминание, и он не хотел о нём думать. Но прямо перед ним плескалась такая же тёмная вода, и лодка качалась, так что воспоминания всплывали сами собой.

...Это была летняя ночь. День, когда, едва прозвучало объявление о штормовом предупреждении и необходимости вытащить лодки, хлынул дождь. Ветер был сильнее дождя, и на пристани стоял оглушительный рёв волн. Это случилось, когда, провозившись целых двадцать минут и едва вытащив одну лодку, они взялись за вторую.

От усилившегося шторма волны стали ещё выше и перехлёстывали через пристань на высоту человеческого роста. Ш-ш-шлеп! Огромная волна ударила по тем, кто тянул лодку, и накрыла дорогу.

И Мэ знал, что нужно отпустить канат, прежде чем его смоет, но староста, стоявший на возвышении с мегафоном, кричал, чтобы они держались, иначе, если лодка перевернётся и придёт в негодность, он заставит их возместить её стоимость.

И Мэ, зная, что его унесёт в воду, не мог отпустить канат. То же самое было и с Чхоль Хо, стоявшим рядом.

Чхоль Хо, будучи довольно крупным и тяжёлым, был унесён волной, но зацепился за перила и не упал. Тем не менее он собирался снова прыгнуть в воду. Потому что И Мэ утащило так глубоко, что его совсем не было видно.

Вспомнив этот момент, И Мэ сильно задрожал. Он не знал, сколько воды наглотался, перед глазами была только тьма. Сколько бы он ни барахтался, поверхность не приближалась. Когда он уже думал, что умирает, ударила новая сильная волна, и, прежде чем потерять сознание, его вместе с ней вынесло на поверхность. Если бы Чхоль Хо вовремя не бросил сеть с поплавком и не вытащил его, зацепив за шею, И Мэ в тот день навсегда остался бы в море.

В тот день И Мэ действительно побывал на грани жизни и смерти, но жителям, которые отпустили канат, как только их двоих унесло, было всё равно, выживет он или умрёт. Им было всё равно, плачет ли Чхоль Хо, или И Мэ лежит, как мёртвая рыба, закатив глаза. Они даже не взглянули в их сторону, сосредоточившись на вытаскивании полуперевёрнутой лодки. Это было время, когда он только начал учиться выращивать коноплю и Янгоми, так что его смерть никого не волновала.

— Раз, два, три!

Ш-ш-шлеп! С большой волной им удалось вытащить лодку до самых колёс. От толчка И Мэ пришёл в себя и, убедившись, что колёса на суше, быстро отпустил канат и отступил.

Волны, уже перехлёстывавшие через пристань, со временем становились только сильнее. Хоть и не хотелось, но это нужно было сделать, и закончить как можно быстрее, пока волны не стали ещё больше. И Мэ с бледным лицом тут же побежал к следующей лодке.

Дрожа всем телом от усиливающихся волн, И Мэ кое-как держался. Вытащив все лодки, он тут же подбежал к каменной стене у подъёма, прислонился к ней и сел на корточки. В таких ситуациях его мог успокоить только Чхоль Хо, но сейчас его не было. И Мэ, с посиневшими губами и одеревеневшим телом, без конца кусал щёку изнутри, пока дрожь не унялась. Члены молодёжной лиги, накрывавшие вытащенные лодки и снасти синим брезентом, увидев, что И Мэ сидит, ничего не делая, начали орать на него, но И Мэ, находясь в полупаническом состоянии, не слышал их страшных криков.

Прошло около пяти минут, когда заметно дрожавшие руки немного успокоились, и перед И Мэ появилась тень. В поле его зрения попали тёмно-зелёный дождевик до колен и чёрные сапоги с небольшим разрывом на левой лодыжке.

Знакомый дождевик, знакомые сапоги. Только тогда И Мэ понял, с кем он и что делает. Испугавшись так, что сердце ушло в пятки, он хотел было тут же вскочить, но человек в тёмно-зелёном дождевике сел на корточки быстрее.

Их взгляды встретились, не оставив ему шанса увернуться. Грубая, широкая рука поднялась и схватила И Мэ за подбородок. И Мэ рефлекторно крепко стиснул зубы.

— Ты раб, или я раб?

Шлёп! Едва он успел вдохнуть, как его голова дёрнулась в сторону. Когда он выдохнул, рука, державшая его за подбородок, вернула голову на место.

— Хозяин работает, а слуга отдыхает?

— Про... стите...

Шлёп. Прежде чем он успел договорить, его голова снова дёрнулась. Он говорил в этот момент и чуть не прикусил язык. И Мэ, крепко стиснув зубы, опустил взгляд.

— Что, гость тебя так оттрахал, что стоять не можешь? Поэтому бросил работу и отдыхаешь? — ледяной голос приблизился вплотную. — А? — на переспрос он вздрогнул, поднял взгляд и быстро замотал головой. Похоже, тот неверно истолковал тот факт, что его нанял гость из Пога.

[1] Оттрахал, 쑤셔 가 (ssusyeo ga): Грубое, вульгарное выражение, означающее «трахать» или «иметь половой акт». Глава молодёжной лиги использует его, чтобы унизить и оскорбить И Мэ, намекая на сексуальную эксплуатацию со стороны гостя.

— Н-нет. Такого не было. Нет...

Он тут же возразил, потому что такого действительно не было, но тот, конечно, и слушать не стал. Да и спрашивал он не для того, чтобы услышать ответ.

Глава молодёжной лиги молча смотрел на его белое, казавшееся ещё бледнее из-за погоды, лицо, а затем просто толкнул его в плечо. Сидевшее на корточках тело отлетело назад, и он шлёпнулся на землю. Как только из-под согнутых коленей показались пуговицы, большая рука тут же вцепилась в них и начала срывать.

Чёрный дождевик, всегда застёгнутый до самого горла, с треском распахнулся. Тонкая одежда под ним тут же промокла от дождя. Глава молодёжной лиги тут же задрал её и начал осматривать его тело.

Пока они этим занимались, остальные трое из молодёжной лиги и местные жители стояли у подъёма, курили и обсуждали погоду.

Убедившись, что верхняя часть тела чиста, глава молодёжной лиги скосил на него глаза. С тех пор как он стал достаточно взрослым для работы, он жил как слуга, но каким-то образом умудрился вырасти таким ладным. Он медленно выпрямился. И Мэ, сидя, смотрел на него снизу вверх. Его вид — сидящего под проливным дождём с обнажённой кожей — был довольно жалким.

На самом деле, ему было всё равно, отдыхает И Мэ пять минут или десять. Накрыть вытащенные лодки брезентом — дело простое, вдвоём можно управиться за десять минут, и он прекрасно знал, что И Мэ боится волн. Он и сам тогда там был, так что не мог не знать. Злиться на И Мэ было не за что. А ударил он его, чтобы сорвать злость на городских гостей, засевших в Пога.

Этот красавчик с самого начала перетянул на себя всё внимание баб, отчего у него всё внутри переворачивалось, а потом ещё и неизвестно, сколько денег он отвалил, но староста собрал всех жителей и велел пока не трогать И Мэ.

[1] 귀남자 (gwinamja): Буквально «драгоценный мужчина». Слово, используемое для описания очень красивого, ухоженного и привлекательного мужчины, который кажется особенным или редким, как сокровище.

[2] 배알이 꼬이게 하더니 (bae-ari kkoige hadeoni): Корейская идиома, дословно означающая «кишки перекрутились». Используется для описания сильного чувства ревности, зависти или досады, когда что-то вызывает внутреннее раздражение и дискомфорт.

Из-за этого все четверо из молодёжной лиги, а особенно её глава Чан У, были очень недовольны. Раба, который больше десяти лет ходил за ним как хвост, вдруг отобрал какой-то чужак.

— Готовь задницу и приходи в общинный дом. И чтобы староста не заметил.

— Да...

[3] 뒤받을 준비 (dwibadeul junbi): Буквально «готовься принимать сзади». Это грубое эвфемистическое выражение, приказывающее подготовиться к анальному сексу.

И Мэ, поправив задранную до шеи одежду и застегнув дождевик, поднялся. Он так хотел сегодня пораньше пойти и учиться, а в итоге снова опоздает. Нет, он просто не мог не опоздать.

Кое-как застегнув пуговицы, И Мэ, следуя за удаляющимся Чан У, искоса посмотрел на холм. Дождь и ветер усилились, и собравшиеся жители уже разошлись. Остались только трое из молодёжной лиги в тёмно-зелёных дождевиках. В проулке мелькнул кончик чёрного зонта, но и он тут же скрылся из виду.

Прежде чем пойти домой, чтобы «подготовиться», И Мэ не забыл зайти к старосте за продуктами для ужина. Тяжёлыми шагами поднимаясь домой, он думал только о том, что сказать вечером Хён О. О том, что его ждёт в общинном доме, он не особо беспокоился. Он прекрасно знал, что, хотя их там и четверо, прислуживать он будет только одному главе.

Не сдержать обещание для раба было большим грехом. Настолько большим, что можно было благодарить, если не отправят в пещеру. Если они не выполняли поручение вовремя или опаздывали, их всегда жестоко наказывали, поэтому у рабов вошло в привычку всё делать в спешке, отчего они даже говорили, заикаясь.

И надо же было ему уже дважды опоздать именно к тому гостю, который был так добр к нему. На душе было неспокойно. Сильно ли он рассердится? На этот раз, наверное, и сигареты не помогут. Что же ему сказать?

В тревоге войдя в дом, И Мэ, кусая щёку изнутри, быстро начал готовиться. На душе становилось всё тяжелее.

Закончив подготовку и снова надев дождевик, он вышел из дома. Небо стало ещё темнее, а ветер — очень сильным. И Мэ, крепко держась за капюшон, чтобы его не сорвало ветром, быстро вышел со двора. Но по склону он шёл очень медленно. Он знал, что чем быстрее он придёт, тем меньше ему достанется, но ноги не шли.

Когда он наконец вошёл в переулок, И Мэ тяжело вздохнул и крепко сжал в руке бутылочку. Это была та самая бутылочка от Хён О.

Если он даст её только Чан У, остальные трое могут разозлиться, но если настроение Чан У улучшится, то с остальными можно будет как-то договориться.

Остальные трое из молодёжной лиги — Сынчхоль, Пэкду и Ёндок — были как подчинённые Чан У. По крайней мере, так казалось И Мэ. Они делали то, что он говорил, и не делали того, чего он не велел. С тех пор как И Мэ был маленьким, Чан У всегда таскал его за собой, поэтому остальные трое, хоть и били его и ругались, но до «нижнего» дело не доходило.

Судя по прошлому опыту, Чан У в хорошем настроении не позволял никому, кроме себя, трогать И Мэ, так что, вероятно, и на этот раз, выпив этот напиток и развеселившись, он поступит так же. А если, как сказал гость, его настроение станет очень хорошим, то, может, он ему и вовсе не понадобится. И Мэ, возлагая все надежды на маленькую бутылочку в руке, пошёл к общинному дому.

Когда И Мэ, ускорив шаг, вошёл во двор, он резко остановился от удивления. Такого он никак не ожидал.

И Мэ с глупым выражением лица подошёл к двери. Из-за шума дождя и волн изнутри не доносилось ни звука.

Его широко раскрытые глаза медленно осмотрели четыре пары сапог, стоявших у двери. Четыре пары сапог. На этом всё должно было закончиться. Но сейчас здесь было ещё две пары обуви, которых здесь быть не должно.

— Почему...

И Мэ, уставившись на старые кроссовки и чёрные шлёпанцы, коротко ахнул. Это был не столько шок или испуг, сколько изумление от странной, непонятной ситуации. Судя по всему, это была обувь Су Хян и Хён О.

Поколебавшись у двери почти десять минут, И Мэ наконец взялся за ручку. Он знал, что чем позже он войдёт, тем хуже будет, но мысль о том, что внутри гость, не давала ему решиться.

Он не хотел ни избегать Хён О, ни видеть страдания Су Хян. Но если он с членами молодёжной лиги и при этом не слышно драки...

И Мэ, крепко стиснув зубы и напрягшись всем телом, открыл дверь.

Первое, что он увидел, войдя, — это разбросанные по полу вещи и густой дым. Повсюду валялись бутылки из-под алкоголя, и в воздухе висел густой, мутный дым, похожий на смесь дыма от сигарет и Янгоми. Странные запахи конопли и Янгоми были такими сильными, что перехватывало дыхание, а к ним примешивался ещё и резкий запах алкоголя, так что даже шагнуть было трудно.

— А, господин И Мэ.

Следующим, кого он увидел, был Хён О. Он встретил его с совершенно невозмутимым видом. Он сидел напротив Чан У, а Су Хян, прижавшись к нему, держалась за его одежду. Остальные трое из молодёжной лиги развалились позади Чан У и что-то тихо обсуждали.

Когда он позвал И Мэ, Чан У, сидевший напротив, нетвёрдым взглядом посмотрел на дверь. И Мэ, напряжённо поклонившись, закрыл дверь. Хотя он и готовился к этому, стоя у двери, его тело всё равно застыло. Странно. Не только он считал это странным, вся ситуация была странной.

Поколебавшись у двери, И Мэ вошёл в комнату. Хён О, посмотрев на него, жестом показал ему оставаться на месте и, наклонившись к Чан У, поднял свою левую руку, за которую крепко держалась Су Хян.

Щёлк!

Он щёлкнул пальцами, издав невероятно громкий звук. Чан У и Су Хян, вздрогнув от неожиданности, выпрямились. Остальные трое, до этого безуспешно пытавшиеся налить себе соджу, тоже вздрогнули и повернули головы к Хён О.

Хён О, чтобы снова привлечь их внимание, щёлкнул ещё два раза.

— То, о чём я говорил, запомните. Больше нигде такого не достанете, — прошептал он низким голосом. Четверо, смотревшие на него как заворожённые, глупо кивнули. Они все были в каком-то странном состоянии. Особенно Чан У, который был тише, чем даже под сильным кайфом от Янгоми.

Чан У, издав странный звук и потирая подбородок, оглядел комнату и повернул голову в сторону И Мэ. А затем, словно впервые его заметив, прищурился и поманил его рукой.

На этот зов И Мэ тут же подбежал и по привычке хотел было сесть рядом с Чан У, но, не успев опуститься на колени, был схвачен за руку Хён О.

Его колени снова выпрямились. Он естественно притянул И Мэ к себе и, достав из кармана пиджака бутылочку, подвинул её к Чан У.

— Это сервис. Выпейте и хорошо подумайте.

Чан У, до этого выглядевший равнодушным, услышав шёпот Хён О, тут же оживился и схватил бутылочку. И Мэ, которого поднявшийся Хён О неловко тянул за собой, с растерянным видом смотрел то на Чан У, то на Хён О. Для него эта ситуация была совершенно непонятной.

— Что ж, отдыхайте.

Хён О, невозмутимо попрощавшись, повёл за собой И Мэ и Су Хян. Делать такое перед Чан У было немыслимо, но, как ни странно, тот даже не посмотрел в сторону И Мэ. Он с отсутствующим видом смотрел на валявшегося рядом Пэкду и что-то бормотал, хихикая.

Хотя по запаху Янгоми было понятно, что они его курили, но даже под кайфом Чан У, увидев И Мэ, всегда старался держать его рядом. То, что он, увидев его, просто отпустил, было странным, но ещё более странным было то, что и остальные трое так же просто отпустили Су Хян.

Выйдя из общинного дома, Хён О отпустил руку И Мэ и закурил. Выпустив в дождливую мглу облако белесого дыма, он взял стоявший у двери чёрный зонт и долго молча смотрел на И Мэ. За закрытой дверью было тихо, словно мышь сдохла, пока он не докурил сигарету больше чем наполовину.

[1] 쥐 죽은 듯 조용했다 (jwi jugeun deut joyonghaetda): Корейская идиома. Используется для описания абсолютной, мёртвой тишины.

— Я... я тогда пойду. Спасибо вам большое за помощь. Спасибо.

Наконец, неловкое молчание было нарушено. И Мэ, стоявший в нерешительности, вздрогнул и поднял голову. Су Хян несколько раз поклонилась. Хён О молча кивнул и, взяв ещё один зонт, стоявший у двери, протянул ей.

— Если снова станет плохо или то, что я дал, закончится, приходи в любое время. Если не сможешь идти, передай через господина И Мэ.

— Спасибо. Спасибо...

— Иди, отдыхай.

Только когда Хён О сам раскрыл над ней зонт, Су Хян перестала кланяться и взяла его. С покрасневшими щеками она нежно погладила тыльную сторону ладони И Мэ и попрощалась с ним.

— Волны, наверное, страшные были... Прости, я спала и не знала. Ты тоже хорошо отдохни, оппа. Я пошла.

И Мэ всё ещё был в растерянности, но на прощальный взмах руки Су Хян рефлекторно помахал в ответ. Чап-чап. Старые кроссовки, легко шлёпая по лужам, быстро скрылись из виду.

После этого наступила короткая тишина. Хён О, смотревший в ту сторону, куда ушла Су Хян, медленно опустил голову. Выбросив докуренную сигарету в дождь, он раскрыл свой чёрный зонт.

— Говорил же, придёшь до заката.

Хлоп! Вместе со звуком раскрывающегося зонта взгляд Хён О снова опустился на И Мэ.

— А уже совсем стемнело.

Снова раздался тот же томный голос, от которого у слушателя сами опускались руки. Он посмотрел на распухшую щеку И Мэ таким взглядом, будто знал, почему она такая, а затем медленно отвёл взгляд и шагнул в дождь.

И Мэ, боявшийся, что тот сейчас взорвётся, в тревоге не мог вымолвить ни слова и оказался под зонтом. Длинная, сильная рука тяжело легла ему на плечо.

От него, как и прежде, исходил невероятно приятный аромат. Сладкий, чем цветение Янгоми, и более ароматный, чем та вода, которую Чан У купил ему для опрыскивания после мытья. И Мэ, с трудом переставляя одеревеневшие ноги, низко опустил голову. Сердце почему-то бешено колотилось.

— Простите...

Голос был таким тихим, что его почти заглушил шум дождя. Хён О не ответил. Лишь большая рука, обнимавшая его за плечи, успокаивающе похлопала его пару раз. И Мэ, и так низко опустивший голову, опустил её ещё ниже и крепко сжал в руке бутылочку.

— Н-но я не забыл про напиток. Я хотел сделать, как вы сказали, но...

Молчание казалось признаком гнева, и И Мэ, в попытке хоть немного его смягчить, поспешил добавил. Но и на этот раз Хён О не ответил. Лишь рука, обнимавшая его, снова пару раз похлопала его и, слегка надавив, притянула ближе.

Было странно, очень волнительно. Правое плечо, касавшееся твёрдой, широкой груди... нет, вся правая половина тела, казалось, онемела. Очень странно. Сердце стучало громче, чем дождь.

С тревогой посмотрев на Хён О, И Мэ медленно опустил взгляд на бутылочку. Он опоздал, не сдержал обещание, да ещё и Хён О пришлось самому отдавать напиток. Возможно, он был зол гораздо сильнее, чем он думал.

— ...

Поэтому И Мэ решил просто молчать. Не хотелось лишними словами ещё больше его злить.

Пока они поднимались на холм, дошли до дома и расстались, Хён О произнёс всего три фразы. Перед домом И Мэ он один раз спросил: «Опиум тоже вы делаете?». Когда И Мэ ответил, что не знает, что такое опиум, он просто промолчал. И Мэ, набравшись смелости оттого, что тот заговорил первым, сказал, что может сразу приступить к работе, но Хён О молча проводил его до самой веранды.

Хён О, сильно согнувшись, вошёл в ванную с низким потолком и, выйдя, увидел, что И Мэ всё ещё крепко сжимает в руке бутылочку с напитком, и протянул ему полотенце. И Мэ, не взяв полотенце, продолжал сжимать бутылочку, и только когда Хён О забрал её, он вытер мокрое от дождя лицо.

Маленькая стеклянная бутылочка в его руке была тёплой, как будто её грели. Хён О, зная, что И Мэ нервничает, не мог заставить себя улыбнуться. Он так отчаянно сжимал её, что даже под таким ливнем холодный напиток стал тёплым. Он пару раз взъерошил волосы И Мэ.

— Не нужно приходить готовить. Из того, что получили, приготовьте себе ужин. Сегодня хорошо отдохните, увидимся утром.

Это была вторая фраза. И Мэ, даже сидя, подскочил и замотал головой, говоря, что так нельзя, но, испугавшись странно строгого взгляда Хён О, который молча давил на него, тут же кивнул.

— Если не сможете уснуть, выпейте один глоток.

Третья фраза, сказанная на прощание. И Мэ по привычке вскочил, чтобы проводить его, но тот, надавив ему на плечо, усадил его обратно на веранду и вернул бутылочку. Раскрыв зонт, Хён О быстро ушёл. И Мэ, глядя, как он выходит за ворота, подумал, что кончик чёрного зонта кажется ему знакомым.

От череды невероятных событий всё смешалось в голове. Казалось, от беспокойства он не сможет уснуть, но, видимо, из-за того, что он слишком напрягался, вытаскивая лодки, всё тело болело и было тяжёлым. Когда болели мышцы или суставы, да ещё и шёл дождь, заснуть было невозможно, как бы он ни устал, и это было настоящей мукой.

И Мэ, как он и сказал, выпил всего один глоток витаминного напитка и аккуратно поставил его у изголовья. Раз гость сказал не приходить, он не мог ослушаться, так что сегодня он решил просто сделать, как ему велели.

Хотя и тело, и душа были неспокойны, как ни странно, в ту ночь И Мэ спал глубоким сном без сновидений. Словно пытаясь наверстать весь недосып, он ни разу не перевернулся и по-настоящему отдохнул.

На следующий день дождь так и не прекратился. Проспав столько, сколько, казалось, не спал с самого рождения, И Мэ, проснувшись утром, долго суетился, а выйдя из ванной, увидел на веранде Хён О и, с опухшими глазами, широко раскрыл их и разинул рот.

Хён О, глядя на опухшее лицо И Мэ, по которому было видно, что он хорошо выспался, невозмутимо поздоровался.

— Вышел на утреннюю прогулку и заглянул.

И Мэ с шумом вбежал в комнату и так энергично застелил постель, что звук был слышен даже на улице. А затем, с растрёпанными волосами, выскочил обратно, извинился за то, что заставил ждать, и, открыв раздвижную дверь, поклонился.

Хён О, который медленно поднимался, на мгновение замер от такой реакции, а затем пару раз погладил по волосам низко склонившегося И Мэ, взял его за руку и, подняв, вышел вместе с ним.

— Со мной так не нужно. Мы ведь вместе работаем.

— ...

Честно говоря, И Мэ не мог с этим согласиться, но раз Хён О так сказал, он просто кивнул.

Пока они шли по лесной тропе к Пога, Хён О время от времени, словно от нечего делать, гладил И Мэ по волосам. Каждый раз, когда большая рука опускалась ему на голову, И Мэ рефлекторно вжимал плечи, а когда длинные пальцы нежно перебирали его волосы, у него по спине пробегали мурашки, и он расслаблялся.

Всю дорогу до Пога он, не переставая, искоса поглядывал на Хён О и шевелил пальцами ног. Со вчерашнего дня с ним творилось что-то странное.

* * *

Впервые они сидели вдвоём в доме с плотно закрытыми дверями. Хён О открыл одну из чёрных сумок, которые принёс с собой, и, достав несколько полупрозрачных коробочек размером с ладонь, аккуратно расставил их.

В сумке, которую И Мэ успел разглядеть краем глаза, было больше двадцати таких коробочек, и в них были порошки, таблетки и маленькие стеклянные бутылочки с жидкостью.

На самом деле, прежде чем учиться, И Мэ хотел спросить о вчерашней ситуации, но, судя по его собственному положению и настроению Хён О, сейчас было не время для таких вопросов. Хён О не проронил ни слова, пока они не дошли до Пога и не сели на веранду, и даже не взглянул на И Мэ, который, засмотревшись на него, шёл, не отрывая глаз от его лица. Похоже, он всё ещё был зол.

— Это опиум.

Перед И Мэ, сидевшим на коленях в напряжённой позе, подвинули коробочку с чёрной массой. И Мэ, сжав кулаки на бёдрах, молча смотрел на неё.

— Это очищенный, а это — сырец.

Он поочерёдно постучал по коробочке с чёрной массой и по коробочке с грубым комком. И Мэ прищурился. Из-за матового пластика было плохо видно. Хён О, заметив это, открыл крышки. Прищуренные глаза И Мэ тут же округлились.

— Узнаёте?

И Мэ тут же кивнул. Он не знал самого слова «опиум» и думал, что это что-то незнакомое, но, увидев, сразу всё понял.

— Как вы это здесь называете?

— Янгоми... Янгоми. Называем Янгоми.

— А. Так Янгоми — это опийный мак.

[1] Янгоми (양고미) и Ян-гви-би (양귀비, yanggwibi): Хён О понимает, что местное название «Янгоми» — это искажённое «Ян-гви-би», корейское название опийного мака. Это открытие связывает воедино всю производственную цепочку на острове.

Хён О, пробормотав «понятно», кивнул. Длинные пальцы, державшие коробочку, легко двинулись, и крышка со щелчком закрылась.

— Опийный мак тоже вы выращиваете?

— Д... да.

— И сок сами собираете.

— Д...

— Фильтруете. Растворяете. Сушите. Обрабатываете.

— ...

— Всё делаете вы, господин И Мэ.

Ласковый голос постепенно становился тяжёлым и низким.

— Сбор сока — очень кропотливая работа... вы и правда всё делаете один?

И Мэ послушно кивнул. Сначала они учились вместе с Чхоль Хо, но тот с самого первого этапа — надрезания коробочек — делал надрезы то слишком глубоко, то слишком мелко, и от него не было никакой помощи.

Староста, увидев это, долго ругался и учил его, а когда тот так и не научился, пнул его под зад и прогнал, велев больше не появляться. С тех пор он всё поручал только И Мэ.

— А местные жители, значит, ничего не делают.

Когда он додумал до этого момента, Хён О вдруг пробормотал что-то себе под нос. И Мэ не знал, как реагировать, и просто смотрел на свои кулаки на бёдрах.

Наступила короткая тишина. Прервав её тихим вздохом, Хён О отставил коробочки в сторону и на этот раз подвинул две коробочки с белым порошком.

— Я приехал сюда, чтобы делать вот это и это.

Голова И Мэ, до этого опущенная, тут же вскинулась. Он по тону понял, что сейчас ему объяснят, в чём будет заключаться его помощь. За тринадцать лет рабской жизни он научился читать атмосферу, быть начеку, быстро бегать и готовить.

— Это героин, а... — рука с выступающими венами нежно взяла коробочку и открыла крышку. Внутри был мелкий белый порошок. — У этого пока нет названия, — прошептал Хён О, открывая соседнюю коробочку. Это был тот самый порошок, который он видел в прошлый раз. Тот самый комковатый порошок со странным запахом. И Мэ, сверкая глазами, поднял голову и встретился взглядом с Хён О. Ему не терпелось услышать, что будет дальше. Он хотел много помогать, хотел услышать похвалу, хотел увидеть его улыбку. Его кулаки крепко сжались.

Их взгляды, которые обычно не встречались дольше трёх секунд, на этот раз встретились на целых тридцать. Глаза Хён О, спокойно отвечавшие на пылкий взгляд И Мэ, медленно изогнулись в улыбке. Обычно, будь то разговор или еда, он не смотрел ему в лицо, но сейчас, то ли из-за интереса к наркотикам, то ли просто от любопытства, И Мэ выглядел очень взволнованным. Только когда Хён О улыбнулся, И Мэ вздрогнул и отвёл взгляд.

— Основной ингредиент для этого — опиум. И раз уж я узнал, что вы, господин И Мэ, хорошо с ним обращаетесь, я подумал, может, доверить это вам...

Хён О намеренно оборвал фразу, выдерживая паузу. Лицо, смотревшее на него с блеском в глазах, которые до этого казались безжизненными и холодными, напомнило ему, как он смотрел на еду за столом, и ему с трудом удавалось сдержать улыбку.

Он кашлянул, чтобы скрыть подступающую улыбку, и сделал вид, что раздумывает. И Мэ, испугавшись, что ему не доверят, тут же подался вперёд и выпалил:

— Я... я хорошо справлюсь.

— Правда? Справитесь?

И Мэ быстро кивнул. Хён О, пытаясь сдержать улыбку, прикусил нижнюю губу.

— Я... я очень быстро учусь.

— Но это очень сложно и запутанно.

— Если научите, я никогда не забуду... Я хорошо справлюсь.

От его недоверчивых переспросов И Мэ, испугавшись, что ему не поручат работу, начал говорить всё тише и неувереннее. Его поникшие плечи и тревожный взгляд были такими жалкими.

В конце концов, Хён О, тихо усмехнувшись, кивнул, и лицо И Мэ, которое уже готово было совсем скиснуть, тут же просияло.

Это не было такой уж явной переменой, как у других людей, но Хён О всё видел. Тревожно опущенные брови тут же взлетели вверх, напряжённая челюсть расслабилась. Он не улыбался, но сейчас И Мэ определённо был рад.

Он ведь не предлагал ему ничего особенного, а всего лишь давал работу, так почему он так отчаянно этого хочет? Это было мило, но, честно говоря, для Хён О такая реакция была немного странной.

Он ещё не знал, что И Мэ, который всю жизнь только и делал, что работал, так редко получал похвалу, что изголодался по доброте и одобрению. И ещё не догадывался, что он был первым, кто по-настоящему утолил эту жажду.

Часть 2. Ядовитая карта

[1] Ядовитая карта (독패, Dokpae): термин состоит из иероглифов 毒 (독, Dok) — «яд» и 牌(패, Pae) — «карта». «Ядовитая карта» символизирует человека или ситуацию, контакт с которыми не просто опасен, а фатален. Это игра с заранее предрешённым трагическим исходом для любого, кто в неё вступает, подчёркивая репутацию носителя прозвища как исключительно опасной личности.

Глава 12

Обойдя более десяти теплиц с коноплёй и аккуратно вставив в каждый ряд подкормку, а затем снова отрегулировав температуру, И Мэ заметил, что время обеда давно прошло. Перед уходом из теплицы он не забыл скрутить две сигареты. Ему хотелось скрутить и отдать больше, но Хён О сказал, что не нужно, и велел ему самому потихоньку курить свои, так что он сдержался.

Этот разговор состоялся сразу после завтрака, когда Хён О, закурив, как бы невзначай спросил у И Мэ: «Вы умеете курить?»

И Мэ, который в тот момент разбавлял водой жёлтый сок, данный ему Хён О, чтобы растянуть удовольствие, бездумно кивнул, и Хён О выглядел слегка удивлённым.

Но он тут же, как ни в чём не бывало, спросил, курит ли он и марихуану. И Мэ снова кивнул, и Хён О, томно хмыкнув, протянул ему сигарету, привезённую с материка.

Сигарета с материка была неплохой на вкус. Но чего-то не хватало. Вкус был немного другим, но он не мог понять, в чём разница, и это было так странно, что он всё крутил головой. Тогда Хён О, окутанный белёсым дымом, спросил: «Не очень, да?» — и погладил его по волосам.

— Марихуана, которую продают снаружи, вся такая. Так что свою, господин И Мэ, курите сами, потихоньку.

Он прошептал это очень мягким, успокаивающим голосом. На самом деле, И Мэ было как-то неприятно, что такой добрый гость курит такие невкусные сигареты, и ему очень хотелось скрутить ему свои, но Хён О, поторопив с ответом и сказав: «А?», так ослепительно улыбнулся, что он невольно кивнул. Он чуть слюной не подавился.

Даже после его ответа Хён О продолжал гладить его по волосам. Хоть это и длилось всего мгновение, пока догорала сигарета, для И Мэ это было очень удивительное и приятное время. Казалось, он может пристраститься к этому времени, проведённому в Пога.

Когда его впервые коснулись, он не понял, зачем, и ему было просто странно, но чем больше его внимание было приковано к большой руке, медленно перебиравшей его волосы, тем больше его тело расслаблялось, а по затылку пробегали мурашки. Это было так удивительно и приятно, что ему захотелось, чтобы так делали каждый день.

И Мэ, задумавшийся об утре и рассеянно смотревший на скрученные сигареты, очнулся от желания поскорее вернуться в Пога и быстро вышел из теплицы. Хотя дождь шёл всё утро, он стал значительно слабее.

* * *

Вечером комната, которую показал ему Хён О, стала для И Мэ новым миром. Всё было удивительным. Место, где он делал наркотики, было той самой маленькой комнатой, в которую он запретил ему входить при первой встрече. Уже у двери чувствовался кисловатый запах.

В комнате в ряд стояли большие раскрытые сумки, полные странных приборов. Были ли они прикреплены к дну сумок, или ему просто было лень их вынимать, но на полу ничего не стояло.

Большинство приборов в комнате с бульканьем что-то кипятили. Было много стеклянных колб и чашек странной формы, а в углу у входа лежала груда комков опия-сырца в полиэтилене, хорошо знакомых И Мэ. В сумке у боковой двери стояло множество больших стеклянных бутылок с неизвестными жидкостями. Из всего этого химического оборудования И Мэ особенно заинтересовала пипетка.

Хён О лишь приоткрыл дверь, чтобы показать ему комнату, и, когда И Мэ вдоволь насмотрелся, снова закрыл её. Он не мог впустить человека, ничего не знающего, в место, полное химикатов и где постоянно используется огонь. Да он и не собирался с самого начала поручать ему изготовление.

Пока тот будет набираться знаний, он будет выполнять простую и безопасную работу. Хён О планировал доверить ему только обработку опия-сырца — первый этап изготовления. Хотя инструменты и методы немного отличались, это была работа, которую И Мэ, как и Хён О, делал много раз, так что риск был минимальным.

Поэтому первой работой И Мэ стала расфасовка готового наркотика по десять граммов в пакетики. И Мэ долго вертел в руках мерную ложку, которую дал ему Хён О, с любопытством разглядывая её, а когда зачерпнул из банки героин и высыпал на весы, с умилением сказал: «Похоже на детский половничек».

Из-за этого Хён О чуть не рассмеялся и поспешно прикрыл рот рукой. Знал ли И Мэ, что в его двадцать три года говорить про «детский половничек» — это ещё милее, или нет, но он, даже когда Хён О смотрел на него в упор и смеялся, был полностью поглощён разглядыванием мерной ложки. Как Хён О был для И Мэ, так и И Мэ для Хён О был человеком, который становился всё более удивительным по мере знакомства.

Он был очень дотошным. Как он и говорил, он быстро учился и был расторопен. После всего пяти ошибок И Мэ с шестого раза начал отмерять ровно по десять граммов. Увидев это, Хён О забыл о своих делах, сел рядом с ним и долго восхищался.

На первый взгляд, это казалось простой работой, но на самом деле расфасовка была довольно кропотливым делом. Поскольку счёт шёл на граммы, даже лишняя десятая доля требовала аккуратного удаления и повторного взвешивания. Так поступал не только Хён О — большинство натуральных наркотиков на основе опия и коки, называемых «чистыми», требовали такой же аптечной точности.

[2] 진 (jin): буквально «чистый», «настоящий». В контексте произведения это сленговое название для натуральных наркотиков высокого качества, в противовес синтетическим.

[3] Аптечная точность (칼 같았다, kal gatatda): корейская идиома, дословно «быть как нож». Означает быть очень точным, строгим, пунктуальным или аккуратным. В данном контексте подчёркивает необходимость предельной точности при взвешивании наркотиков.

Конечно, Хён О иногда изготавливал и синтетические наркотики. Но такие вещества, хоть и хорошо продавались из-за дешевизны или силы, были широко распространены, и большинство их потребителей быстро попадались или умирали.

Поэтому он обычно продавал их организациям килограммами. Но «чистые», поставки которых резко сократились из-за ужесточения контроля над опиумом четыре-пять лет назад, он никогда не взвешивал наобум и не продавал организациям. Риск для поставщика был выше, чем для потребителя, поэтому предложение сократилось, и они стали цениться очень высоко.

«Чистые» было гораздо выгоднее продавать командой из мейкера и дилера без посредников. Хён О и Чон Тхэ были такой командой. Они всегда выходили победителями в игре на опережение. Они определённый период времени только производили и накапливали большие партии, а затем, когда цена взлетала до определённого уровня, разом всё распродавали.

[4] Игра на опережение (눈치 싸움, nunchi ssaum): буквально «битва взглядов» или «битва интуиции». Это корейское выражение описывает ситуацию, где участники пытаются предугадать действия друг друга, уловить невербальные сигналы и принять решение раньше оппонента. Это игра на интуицию, наблюдательность и психологию.

Для наркоманов, привыкших к ценам, завышенным на тридцать процентов и более после прохождения через мейкера, дилера, брокера и организацию, даже десятипроцентная скидка была поводом потерять голову, поэтому, быстро всё распродав за короткий срок и умыв руки, они получали отличный доход, в то время как мелкие организации попадались одна за другой. Поэтому для мейкера, который не мог позволить себе потратить впустую ни грамма, расфасовка была так же важна, как и изготовление.

[5] Потерять голову (눈이 돌아 달려들기 때문에, nuni dora dallyeodeulgi ttaemune): идиома, дословно означающая «глаза переворачиваются, и они бросаются». Описывает состояние, когда человек теряет рассудок от сильного желания или жадности и действует импульсивно.

[6] Умыв руки (탁 손을 떼 버리면, tak soneul tte beorimyeon): идиома, означающая «резко умыть руки» или «оборвать все связи». Описывает действие, когда кто-то внезапно и полностью прекращает участие в каком-либо деле, чтобы избежать ответственности или последствий.

Хён О, глядя на И Мэ, который с серьёзным лицом запаивал пакетики, по привычке поднял руку и провёл по его волосам. И Мэ, вздрогнув, остановился, а когда Хён О, улыбнувшись, сказал: «Хорошо получается», — покраснел до ушей и пять раз поблагодарил.

Определённо, для Хён О И Мэ был настоящей находкой. Хён О, который не только производил, но и разрабатывал множество наркотиков, трижды терпел неудачу в выращивании марихуаны, а этот парень не только умел её выращивать и готовить, но и знал, как выращивать, собирать и обрабатывать опиум, который Хён О месяцами искал за границей или с большой наценкой покупал, когда было лень. Чем дальше, тем яснее становилось, что это незаменимый кадр.

[7] Настоящая находка (복덩이, bokdeongi): буквально «комок удачи». Это слово используется для описания человека, который приносит удачу, счастье или большую пользу. Назвать кого-то «бокдонги» — это большой комплимент.

В тот день по дороге домой И Мэ впервые в жизни напевал себе под нос. Он не знал ни одной песни, но мелодия сама собой лилась из него. Настроение было таким же хорошим, как после Янгоми.

Он и работе научился, и много нового увидел, и напиток получил, и похвалу, и наелся до отвала, и его много гладили. Лёгкая походка была такой, будто он вот-вот взлетит. Казалось, если немного подпрыгнуть, то и вправду можно полететь.

Помывшись и лёжа в постели, И Мэ, глядя в тёмный потолок, пережёвывал сегодняшние события. Детским половничком пересыпать на весы, застеленные тонкой бумагой, потом в маленький пакетик, а затем прижать вход горячим прибором, похожим на щипцы. Очень простая работа. И всё равно его похвалили.

[8] Пережёвывал (되새김질 하듯 곱씹었다, doesaegimjil hadeut gopssibeotda): идиома, дословно «пережёвывал, словно жвачку». Означает многократно и тщательно обдумывать что-либо, возвращаться к одним и тем же мыслям или воспоминаниям.

И Мэ это очень удивляло. Когда он хорошо справлялся с чем-то действительно сложным и кропотливым, вроде сбора и обработки конопли и Янгоми, его редко хвалили. А этот красивый гость из Пога хвалил его за очень простую работу.

Хвалил за то, что он делает всё аккуратно, а не тяп-ляп, хвалил за то, как ему удаётся с первого раза отмерить точно, хвалил за то, что благодаря ему работа пошла гораздо быстрее... В общем, хвалил за всё.

В моменты, когда его хвалили, сердце бешено колотилось, и казалось, что уши вот-вот взорвутся, так что он, ничего не соображая, только и повторял «спасибо». Но, придя домой и вспомнив всё заново, он радовался всё больше и больше. Тело словно парило, и в кончиках пальцев ощущалось покалывание.

Потирая бешено колотящееся сердце и шевеля пальцами ног под одеялом, И Мэ, внезапно вспомнив большую руку, перевернулся на бок и попробовал погладить свои волосы так же, как это делал он. Ощущения были похожи, но чувства — нет. Тем не менее И Мэ не расстроился и, чтобы скорее наступило завтра, закрыл глаза.

— Надеюсь, и завтра он так сделает...

До встречи с ним И Мэ каждую ночь, ложась спать, думал о том, чтобы завтра не наступало. Но с сегодняшнего дня всё было иначе. На белой щеке, утонувшей в одеяле, появился лёгкий румянец.

По дороге к дому старосты за продуктами для завтрака И Мэ, сворачивая в переулок, случайно посмотрел в сторону побережья и увидел Хён О.

Он стоял у генераторной, заваленной снастями и огороженной каменной стеной, так что с моря её не было видно. Похоже, он спустился, чтобы позвонить. На этом острове телефон ловил только у генераторной, так что, чтобы позвонить, нужно было идти туда.

О том, что такое мобильный телефон, И Мэ узнал, когда приезжали киношники. Люди в огромных толстых чёрных куртках постоянно им пользовались, и он, проходя мимо, невольно поглядывал на них. Один из них, его ровесник, спросил: «Впервые видишь мобильник?», и так он узнал название этого устройства. Конечно, тогда староста запретил ему с кем-либо разговаривать, так что И Мэ просто сделал вид, что не слышит, и продолжил заниматься своим делом. После этого с ним больше никто не заговаривал.

От радости ему хотелось тут же подбежать и поздороваться, но работа была важнее. Хоть расстояние и было немаленьким, он отчётливо видел, как тот медленно проводит рукой по волосам, растрёпанным морским ветром. По привычке засмотревшись, И Мэ опомнился и отвернулся, только когда Хён О опустил руку, закончив разговор.

На завтрак он получил разную зелень и несколько куриных яиц, а на ужин — ччуккуми. Похоже, их привезли братья Пак, которые в прошлую субботу ездили на Сопхёндо. Взяв ведро с ччуккуми, И Мэ тут же попрощался и хотел было уйти, но староста, вышедший из сарая у кухни, сунул ему в руки бутылку очень крепкой настойки и тихо заговорил.

[1] Ччуккуми (주꾸미, jukkumi): маленький осьминог, популярный ингредиент в корейской кухне. Его часто жарят в остром соусе (ччуккуми-поккым) или добавляют в супы.

[2] Настойка (담금주, damgeum-ju): традиционный корейский алкогольный напиток, приготовленный путём настаивания различных ингредиентов (фруктов, трав, корней, змей) на крепком алкоголе, таком как соджу. Считается, что такие настойки обладают лечебными свойствами.

— Чан У говорит, гость из Пога какую-то диковинную штуку делает. Ты тоже видел?

И Мэ, собиравшийся положить большую бутылку в корзину, замер. Ненадолго. Закрыв крышку корзины, он медленно кивнул. Староста, видимо, спрашивал о том порошке, который он ему показывал. На мгновение ему стало интересно, откуда об этом узнал Чан У, но он решил, что Хён О, гуляя по деревне, мог с ним столкнуться.

— Как она выглядит?

— Как молотый гашиш, мелкий порошок... Запаха нет, цвет белый.

— А из чего делают, видел?

— Т-точно не видел, но он говорил, что там есть Янгоми.

— А делают так же, как ты?

— Нет... варят в маленьком приборе.

И Мэ, чувствуя себя неловко, механически отвечал на все вопросы. Он помнил, что название наркотика, о котором он говорил, было «героин», но об этом умолчал.

— Хм... не знаю, как они это увидели, но парни Чан У со вчерашнего дня требуют денег, орут как резаные. Цена, которую он назвал со скидкой, всё равно выше, чем у конопли... Видимо, штука и правда сильная?

Староста, выдерживая паузу, закурил. И Мэ уже догадался, к чему он клонит, но, сделав вид, что не понимает, отвёл взгляд и промолчал. С того момента, как он дал ему крепкий алкоголь, было ясно, чего он хочет.

Староста был человеком, который делал всё, что попросит его сын, а его сын — это глава молодёжной лиги Чан У. Единственное, в чём он ему отказывал, — это если для выполнения просьбы нужно было нарушить сделку с гостем. Именно благодаря этому условию Чан У не мог отобрать И Мэ.

Так что, если бы он говорил только о наркотике Хён О, староста бы не отказал. Но раз он не идёт покупать его сам, а держит его здесь и разглагольствует, значит, платить он пока не собирается. Тогда остаётся только одно.

— Кан говорил, что этих гостей на материке называют не просто манпхэ, а токпхэ, потому что, связавшись с ними, можно разориться в пух и прах, и велел не трогать их. Покупать у таких по названной ими цене тоже не вариант...

[3] Манпхэ (망패, mangpae) и Токпхэ (독패, dokpae): сленговые термины. Манпхэ можно перевести как «провальная карта» или «гиблая шайка». Токпхэ — «ядовитая карта» или «ядовитая шайка». Староста подчёркивает, что Хён О и Чон Тхэ — не просто неудачники, а опасные люди, связь с которыми может быть губительной.

[4] Разориться в пух и прах (패가망신, paegamangsin): корейская идиома, означающая полное разорение и позор семьи из-за безрассудных или аморальных поступков.

Выменяй или принеси. Одно из двух. А может, и то, и другое. И Мэ, пытаясь скрыть растущее беспокойство и неловкость, прикусил губу и опустил голову.

— Сначала спои его этим, а потом потихоньку уговори обменять на Янгоми или коноплю. Если не будет пьянеть или откажется, выжди момент и стащи немного. Просто посмотреть. А?

— ...

— Судя по тому, как он тебя при себе держит, он не злой, так что, даже если поймает, спишет на твою глупость и простит.

— ...

— Что молчишь? Не хочешь?

— Н-нет... Нет. Я понял.

Едва он неохотно ответил, староста, выбросив окурок, кивком показал ему уходить. И Мэ, поклонившись, вышел за оранжевые ворота.

Ещё недавно, сворачивая в этот переулок, он радовался и спешил в Пога, а теперь, всего десять минут спустя, и настроение было плохим, и идти туда не хотелось. Он не хотел ни воровать, ни, если придётся, быть пойманным, а главное — не хотел злить Хён О.

Если его поймают на таком, то ругань и побои будут заслуженными. Ему так нравилось, когда его гладили по голове, и он был так рад похвале, но если он украдёт, то такого отношения больше не будет. Нет, не «не будет», а «точно не будет».

И Мэ, тяжело вздохнув, поплёлся наверх. Вчерашняя лёгкая походка сегодня была тяжёлой, словно он шёл по грязи. И даже в таком состоянии он не забывал смотреть на ччуккуми в ведре и думать, что приготовить.

[5] В оригинале используется идиома "земля просела" (땅이 꺼져라 한숨을 쉬며, ttangi kkeojyeora hansumeul swimyeo), дословно «вздохнул так, что земля просела». Описывает очень глубокий, тяжёлый вздох отчаяния, горя или усталости.

Из-за мыслей о предстоящем проступке сегодня смотреть в лицо гостю было вдвое тяжелее обычного.

Хён О, наблюдая, как И Мэ за едой избегает его взгляда и почти не ест, немного удивился, а когда тот, помыв посуду, тут же надел дождевик и сказал, что идёт на поле, подумал, не отругали ли его с утра.

Оставшись один, Хён О, чтобы закончить последнюю на этой неделе партию, тут же пошёл в маленькую комнату. Раствор морфина, который он нагревал весь вечер и отфильтровал от примесей ночью, рано утром прошёл последнюю фильтрацию, и оставалось только завершить процесс.

Войдя в комнату, Хён О неторопливо уселся, зажёг огонь и поставил на него стакан с отфильтрованным раствором. Достав из сумки спирт и активированный уголь, он ещё раз проверил температуру и, приоткрыв боковую дверь для вентиляции, начал процесс очистки.

Когда он закончил фильтровать последнюю партию героина и навёл порядок, он вышел из комнаты и сел на помост. В этот момент из-за забора показалось лицо И Мэ, который, видимо, вернулся с поля.

Встретившись взглядом с Хён О, он вздрогнул, поклонился и тут же подбежал, сказав, что готов приступить к работе.

— Вечером после ужина. Сейчас я проветриваю.

В процессе очистки испарялся спирт, поэтому в доме всё ещё стоял резкий запах. Хён О, закурив, похлопал по месту рядом с собой. Но И Мэ не только не подбежал, но и не сдвинулся с места.

— Тогда... пока вы отдыхаете, я накрою вам стол... с выпивкой.

— С выпивкой?

— Да... Староста утром дал... велел накрыть вам стол.

И Мэ, глядя в пол, механически выпалил слова. Он слышал, как дрожит его собственный голос, и, боясь, что его начнут расспрашивать, напрягся, но, к счастью, Хён О, выпустив длинную струю дыма, лишь кивнул, не выказав удивления.

Войдя на кухню, И Мэ, чтобы унять бешено колотящееся сердце, тут же принялся готовить. Его торопливые движения распространялись и на готовку. Это была привычка, выработанная за годы жизни в чужих домах, когда к обеду его постоянно торопили. Но как бы быстро он ни двигался, готовка требовала времени, и, чтобы хоть немного его сократить, нужно было ещё быстрее подготавливать ингредиенты.

[6] Жизнь в чужих домах (남집살이, namjipsari): обозначает практику, когда человек живёт в доме своего работодателя, выполняя работу по хозяйству в обмен на еду и кров. Это подчёркивает зависимое и подчинённое положение И Мэ.

На ужин он решил сделать таллэ-чхомучим, а на закуску к выпивке — острое жаркое. Поставив на огонь котёл с водой, И Мэ сел на корточки, придвинул большую разделочную доску и шлёпнул на неё ччуккуми.

[7] Таллэ-чхомучим (달래 초무침, dallae cho-muchim): острый салат из дикого лука (달래, dallae), заправленный уксусом (초, cho).

Его белые, длинные, но не изящные руки и с ножом двигались быстро. Взяв нож и ччуккуми, он в мгновение ока вырезал глаза, разрезал голову и вытащил икру и внутренности. Удалив чернильный мешок и вывернув, он вырезал клюв и бросил в миску с мукой. На обработку пяти осьминогов ушло меньше трёх минут.

Провозившись на кухне около тридцати минут, И Мэ вышел с идеально накрытым столом. Чтобы придать блюду аромат дымка, он в конце подержал его на решётке, и к пряному запаху острого соуса с нотками кунжутного масла добавился глубокий аромат, от которого во рту тут же набралась слюна.

К счастью, Хён О тоже выглядел довольным. Он сказал, что вкусный запах доносился даже до двора, и щедро похвалил его. И Мэ, который от напряжения, обдумывая предстоящий разговор, весь сжался, даже не смог в полной мере порадоваться похвале, которую ещё вчера так ждал.

Пока они пили, Хён О время от времени спрашивал о работе на поле или о еде. Кажется, он спрашивал и о жителях, но И Мэ от напряжения не запомнил, что и сколько он спрашивал, и отвечал на автомате. Был даже момент, когда Хён О положил ему в рот кусочек острого жаркого, и от его вкуса он совершенно забыл, что должен был сказать.

— Эм...

Наевшись вдоволь, И Мэ наконец пришёл в себя и, увидев, что ему наливают новую рюмку, замотал головой и осторожно заговорил. Хён О, облизав покрасневшие от острого соуса губы, поднял на него взгляд.

— Т-тот наркотик, что вы делаете. Может, вы могли бы обменять его немного... на коноплю или Янгоми...

И Мэ, низко опустив голову, пробормотал. Он ещё не совершил преступления, но если Хён О откажет, ему придётся это сделать, и от этой мысли язык стал свинцовым.

[8] Язык стал свинцовым (혀가 천근만근이었다, hyeoga cheongeunman-geunieotda): идиома, дословно «язык весил тысячу гын» (старая мера веса, около 600 кг). Описывает состояние, когда очень трудно говорить из-за страха, вины или неловкости.

Если бы он не знал, что такое хорошо и что такое плохо, он бы не колебался, но он точно знал, что воровство — это плохо, поэтому чувствовал и вину, и страх.

Когда И Мэ только начинал работать, пьяный Чан У велел ему принести ещё выпивки, и он, так как ближайшим домом был магазин, просто взял оттуда две бутылки соджу и был жестоко наказан. Тогда И Мэ узнал, что брать чужое без спроса — это воровство, и что за воровство бьют так, что задница в кровь.

Значит, если его поймают на краже у Хён О, его тоже жестоко накажут и побьют. Этого он не хотел. Не столько боялся побоев, сколько не хотел вызывать его неприязнь.

— Почему? Кто-то попросил обменять?

— Н-нет. Нет. Это я... я захотел.

— Староста?

И Мэ тут же замотал головой, но в душе удивился, как тот догадался, ведь он не сказал ни слова о старосте.

— Тогда тот, что глава молодёжной лиги?

— Нет...

И Мэ с трудом сдержал удивление и тихо ответил. Он никак не мог понять, как тот догадался. Про старосту ещё можно было подумать, раз он дал выпивку, но про главу молодёжной лиги — это было действительно удивительно.

— Господин И Мэ.

— Да?..

— Скажите честно, и я просто так отдам. Считайте, это плата за марихуану.

— ...

— Это он послал вас с выпивкой, чтобы получить его, верно?

И Мэ с растерянным видом посмотрел на Хён О. Он не знал, как тот догадался, и не знал, как правильно ответить. Он был очень растерян, но, как ни странно, Хён О выглядел совершенно невозмутимым, будто с самого начала всё знал.

Как и всегда, Хён О не торопил с ответом. Но сколько бы времени ему ни дали, для И Мэ это был слишком сложный выбор. Сказать правду — значит пойти против старосты, которого он ни разу в жизни не ослушивался. А продолжать врать гостю, который, кажется, уже всё понял, — значит рисковать вызвать его неприязнь.

И Мэ не мог ответить, пока Хён О не выпил ещё три рюмки. Он пил так медленно, в отличие от жителей, что эти три рюмки растянулись на целую вечность.

— О чём вы так долго думаете?

Когда наливали четвёртую, молчание было нарушено. Хён О, тихо пивший, снова заговорил.

— Боитесь, что я пойду и всё расскажу?

— ...

— Вы мне не доверяете?

Он не то чтобы не доверял, но и не мог отрицать, что боится, что тот расскажет. В голове всё смешалось. И Мэ, прикусив губу, осторожно поднял голову.

Вместо искажённого от гнева лица он увидел расслабленное, и уже было успокоился, но тут чёрные зрачки из-под опущенных век медленно поднялись на него. И Мэ, вздрогнув, напрягся и сглотнул.

— Обидно...

Голос, более протяжный, чем обычно, то ли от алкоголя, то ли от чего-то ещё, тихо прозвучал. Глаза И Мэ, напряжённые от страха, округлились. Как он и сказал, он и вправду выглядел обиженным.

Когда багровый закат сменился вечерними сумерками, Хён О, вместе с напряжённым до предела И Мэ, спустился в деревню. И Мэ, который за последнее время привык к его добродушной улыбке или расслабленному выражению лица, был так поражён удручённым видом Хён О, что тут же выложил всё как на духу.

Меньше всего он ожидал увидеть свирепый блеск в глазах или сведённые в гневе брови. Но стоило Хён О показать подавленное, почти депрессивное лицо, как у И Мэ отвисла челюсть, и слова полились сами собой, без всяких раздумий.

Выслушав всё, Хён О мигом стёр с лица уныние и лучезарно улыбнулся глазами, будто ничего и не было. И Мэ на мгновение почувствовал себя обманутым, но он уже всё рассказал, и что-то менять было поздно — оставалось только верить.

Он четырежды просил никому не говорить, и Хён О даже поклялся на мизинцах, так что, казалось, он сдержит слово, как и в тот раз с сигаретой.

Когда они вошли в переулок, который стал немного шире, и показались оранжевые ворота, и без того скованное тело И Мэ напряглось ещё сильнее. Он боялся, что староста начнёт кричать или злить Хён О прямо при нём. Но перед самыми воротами Хён О потрепал его по волосам, и страх как рукой сняло.

— Здравствуйте.

Войдя во двор, они сразу увидели старосту. Он сидел за пхёнсане, напротив хозяйки магазинчика, и пил макколли с кимчичжоном в качестве закуски. Хозяйка магазина, увидев Хён О, изумлённо округлила глаза и, мигом перестав аппетитно чавкать, поприветствовала его томным голосом.

[1] Пхёнсан (평상): низкая деревянная платформа, похожая на широкий топчан, которую в Корее часто устанавливают во дворах домов или в местах отдыха для сидения или лежания на свежем воздухе.

[2] Макколли (막걸리): корейский традиционный алкогольный напиток, мутное рисовое вино молочного цвета со сладковатым вкусом.

[3] Кимчичжон (김치전): корейские острые блины (оладьи) из теста с добавлением нарезанной капусты кимчи.

Когда Хён О ответил ей лёгкой улыбкой, она воодушевилась ещё больше и, похлопав по месту рядом с собой, сделала приглашающий жест. Хён О, не отказываясь, подошёл к помосту.

— А гость-то какими судьбами к нам пожаловал?

— И правда. Как сюда заявился, так ни разу и не показался толком… Видать, пообвыкся уже, да?

Как только он сел, староста и хозяйка супермаркета заговорили один за другим. Староста запоздало заметил И Мэ, стоявшего за спиной Хён О, и едва заметно нахмурился, но, увидев это, Хён О как ни в чём не бывало подозвал И Мэ и усадил его рядом. Староста тут же скрыл своё недовольство и поставил перед Хён О чашу.

— Было много дел, даже поздороваться толком не смог. Только сегодня появилось немного времени, вот и пришёл, хоть и с опозданием.

Он говорил с крайне неестественной улыбкой и равнодушным тоном, будто общение с ними было ему в тягость.

— Ах да, спасибо за присланный алкоголь. Выпил с удовольствием.

Конечно, это было не так — лишь глаза и уши И Мэ воспринимали всё именно так. Улыбка, которой Хён О одарил старосту и хозяйку, не была той доброй улыбкой, что он обычно дарил ему. И голос не был тем сладким, мягким и томным, от которого по телу растекалась приятная слабость.

И Мэ молча размышлял, как это всё странно, и просто слушал их разговор.

— Времени всё не было, а тут вдруг нашлось? Что… может, пришёл сказать что-то конкретное?

Как и ожидалось, староста тут же показал своё нутро. В тот же день, когда он отправил И Мэ с выпивкой, гость, которого до сих пор и след простыл, внезапно спускается, прихватив с собой И Мэ и неся за собой запах алкоголя. Дальнейшее было очевидно.

Пока хозяйка наливала Хён О макколли, он искоса взглянул на И Мэ. Опущенная голова и напряжённая, как у дохлой рыбы, поза вызывали некоторое беспокойство, но, судя по атмосфере, не похоже было, что его поймали на краже или он пришёл отказаться.

— Вообще-то, я всегда работаю один… но И Мэ такой проворный и дотошный, что я решил доверить ему кое-что, и он отлично справился. Благодаря ему работы стало вдвое меньше, так что у меня наконец-то появилось время.

Несмотря на поведение старосты, настолько прозрачное, что оно казалось почти агрессивным, Хён О оставался невозмутим. От его мягко произнесённого ответа глаза старосты, хозяйки и И Мэ одновременно широко распахнулись. Но даже видя их нескрываемое волнение, Хён О со спокойным лицом осушил половину чаши с макколли и поставил её на место.

Староста и хозяйка удивились тому, что он посвятил И Мэ в «ту самую работу», а И Мэ — тому, что Хён О похвалил его перед другими и впервые назвал по имени без суффикса «-сси». Конечно, он был первым, кто вообще обращался к нему с этим суффиксом, так что не имело значения, когда он перейдёт на более простое обращение, но человек, который до последней секунды перед входом в этот дом использовал вежливую речь, вдруг перед старостой заговорил по-простому, и И Мэ невольно удивился.

[4] -сси (-씨): вежливый суффикс в корейском языке, добавляемый к имени, аналогичный обращению «господин/госпожа». Переход на обращение без суффикса означает сокращение дистанции.

— Так что я пришёл поблагодарить вас за то, что познакомили с таким хорошим работником, ну и за выпивку тоже… — Хён О легко провёл кончиками пальцев по влажным губам и достал из внутреннего кармана маленький пластиковый пакетик. Хозяйка, проворно схватившая палочки и отрезавшая кусок кимчичжона, чтобы протянуть ему, первая округлила глаза. Затем расширились глаза старосты, который как раз запрокинул голову, чтобы допить макколли.

И Мэ тоже удивился. Хён О достал не «тот самый наркотик», который он упаковывал. То, что упаковывал И Мэ и о чём утром рассказывал старосте, был мелкий порошок под названием «героин». А сейчас Хён О достал тот наркотик, у которого, по его словам, ещё не было названия. Порошок был не таким мелким, как героин, и с более крупными комочками, так что он узнал его сразу.

— Кроме наркотиков, мне нечего вам предложить, так что я принёс немного. Попробуете?

Слова Хён О были обращены к старосте, но его сладкая улыбка предназначалась хозяйке супермаркета. Лица хозяйки и И Мэ одновременно вспыхнули. И Мэ поспешно опустил голову и спрятался за спиной Хён О. Он и сам не знал почему, но в последнее время от одной лишь улыбки Хён О у него по телу пробегали мурашки.

— Что ж… кхм. Впервые вижу такое… Покажи хоть, как им пользоваться, — покрасневшая до корней волос хозяйка настойчиво протянула ему кимчичжон, словно говоря: «Ешь скорее», а староста, сделав вид, что ему неинтересно, нарочито кашлянул. Хён О с лёгкой улыбкой взял кимчичжон и, не теряя времени, вскрыл пакетик.

Он взял чистую ложку, лежавшую перед ним, и насыпал в неё немного порошка. Пока трое присутствующих напряжённо и внимательно наблюдали, он один, с нарочито медленными и расслабленными движениями, достал зажигалку Zippo и шприц, добавил в ложку немного воды и размешал порошок. Затем поднёс зажигалку и начал нагревать.

Всё это время трое за помостом сидели не шевелясь, не сводя глаз с рук Хён О. И Мэ смотрел из простого любопытства и желания научиться, но двое других — нет. Если у И Мэ было любопытство, то у них — предвкушение.

Они в основном баловались коноплёй, которая была проще в употреблении и вызывала меньше побочных эффектов, чем опиум, требовавший времени и вызывавший тяжёлые последствия. Хоть они и не были настолько зависимы, чтобы умереть без дозы, но, живя в окружении наркотиков, они всё же подсели, и появление «нового вещества» рефлекторно вызвало у них прилив возбуждения.

— Только… только шприцем?

— Нет, как угодно. Можно мешать с алкоголем, можно курить с коноплёй.

— Ого…

Пока желтоватая жидкость в ложке остывала, Хён О, не отрывая взгляда от своей руки, искоса оглядел двоих напротив и усмехнулся про себя. Ситуация не была смешной, но их реакция была настолько предсказуемой, что его пробило на смех.

Люди, знакомые с наркотиками, всегда жаждут чего-то более сильного и качественного. Даже если человек не был тяжёлым наркоманом, но хотя бы раз испытывал кайф, он, оказавшись в безопасной ситуации, никогда не откажется от нового стимула и загорится интересом.

Для него — такого же наркомана, или, вернее, «мейкера», производящего десятки килограммов героина, называемого «королём наркотиков», и кокаина, «наркотика аристократов», — справиться с такими людьми было проще пареной репы.

Наркоману — наркотик. Если не действует — наркотик посильнее. Только и всего.

Эти старики, возомнившие себя королями на этом ебаном острове, просто смешные. Вообще-то, ещё при первой встрече, когда они начали кичиться и на каждом шагу говорить о деньгах, Хён О счёл их ничтожными и думал просто дать им, что просят, и не связываться до самого отъезда с острова. Но, узнав, что для кого-то другого на кону стоит жизнь, он не смог их проигнорировать.

Конечно, будь И Мэ хоть немного корыстным, Хён О не обратил бы на него никакого внимания. Вне зависимости от обстоятельств, если человек умеет хитрить, он сам о себе позаботится — будь то деньгами, телом или головой.

Но, к несчастью, он оказался именно тем типом людей, к которым Хён О питал слабость. Абсолютно слабый, которого бьют и ругают без всякой вины, который не получил ни образования, ни достатка, ни возможностей, и который, не встретив спасителя, обречён вечно так жить. Вдобавок ко всему — наивность, полное отсутствие хитрости и жадности. Вопреки своему характеру и жизненному опыту, Хён О был особенно уязвим перед такими существами.

Поэтому, как только он услышал, что И Мэ продаёт своё тело за тридцать тысяч вон, он решил держать его при себе. Это было выгодно и ему самому — будь то ради будущего заработка или собственного удобства. А теперь он просто думал, что раз уж начал, то нужно довести дело до конца.

Именно поэтому он перестал использовать уважительное обращение к И Мэ, называл его работником и хвалил лишь сдержанно. Если бы он начал проявлять к нему доброту и использовать вежливую речь на глазах у трезвых жителей, эти извращённые и хитрые старики непременно попытались бы использовать И Мэ как оружие против него. Поэтому И Мэ должен был оставаться в позиции человека, которому просто доверяют выполнять работу.

Тогда они, в надежде, что И Мэ сблизится с ним, будут посылать его к нему. А если он, в свою очередь, будет время от времени передавать через него наркотики или напитки в знак благодарности за то, что работа идёт легче, они постепенно перестанут обращаться с ним так грубо.

Щёлк, щёлк. Хён О, набрав остывший раствор в шприц, легонько щёлкнул по нему ногтем и достал резиновый жгут. Его острый взгляд из-под расслабленных век поочерёдно встретился с глазами двоих напротив.

— Тогда… начнём со старшего.

Прошептав это, он естественно потянул к себе руку старосты. Тот, словно не в силах сопротивляться, протянул ему руку. Пока Хён О перетягивал ему предплечье жёлтым жгутом, староста на мгновение встретился взглядом с И Мэ, затаившим дыхание за его спиной. Он открыл рот, будто собираясь что-то сказать, но в этот момент Хён О хлопнул по вене и ввёл иглу.

Поршень тонкого шприца медленно пошёл вниз. И Мэ, смотревший в глаза старосте, вздрогнул и, вцепившись в одежду Хён О, широко раскрыл глаза. Свирепый взгляд старосты внезапно остекленел, и зрачки закатились под веки.

Староста, чьё лицо превратилось в сморщенную маску, задёргал щеками и издал странный смешок: «Хик, хи-хи-ит». Хозяйка и И Мэ похолодели от ужаса, на их лицах отразился страх.

Староста время от времени подёргивался всем телом и издавал отвратительные стоны. Когда Хён О щёлкнул пальцами, издав громкий звук, тот вздрогнул и повернул к нему взгляд. Хотя уголки его губ подёргивались, лицо выглядело вполне нормальным. Брови наблюдавших за ним хозяйки и И Мэ удивлённо поползли вверх.

— Укол действует мгновенно, держит около четырёх часов. Если через нос — эффект наступает через пятнадцать минут, продолжительность та же, но действие немного слабее. Если смешать с алкоголем или определёнными напитками, эффект почти мгновенный, как от укола, но быстро проходит. В любом случае, поначалу самое сложное — это рассчитать дозу, так что обязательно спрашивайте у меня.

Хён О выпалил это быстрее обычного и вопросительно посмотрел на старосту.

— Понятно?

В ответ тот с затуманенным взглядом кивнул. Но выражение его лица было настолько глупым, что, честно говоря, И Мэ показалось, что он ничего не понял.

Хён О невозмутимо допил остатки макколли из своей чаши и повернулся к хозяйке супермаркета. Та, ошарашенно смотревшая на хихикающего старосту, встретившись с ним взглядом, поспешно замахала руками.

— Ой, ой… я не буду. Я и сигареты-то не курю, а такое, видать, опасно… А если зависимость будет, что тогда?

— Как и у любого наркотика, определённая зависимость есть. Но у этого тяга значительно ниже, чем у других «сильных», так что если не злоупотреблять, побочных эффектов не будет.

Но Хён О, не обращая внимания на её отнекивания, снова вскрыл пакетик и насыпал порошок в её чашу с макколли.

— Кстати, забыл упомянуть… Самый выраженный эффект от этого — эйфория. Он стимулирует ту самую нервную систему, — прошептал он вкрадчиво, легонько размешивая напиток мизинцем.

— Всего один этот стаканчик, и вы испытаете такое блаженство, что и умереть не жалко.

Когда Хён О наклонился и прошептал это ей на ухо, пухлые щёки хозяйки залились густым румянцем. Она рассмеялась, сказав, что «всё это забылось давным-давно, когда помер мой муженёк». Хён О бессмысленно посмеялся вместе с ней, затем передал ей размешанную чашу и демонстративно облизал палец, на котором остался алкоголь.

— Я серьёзно… Поверьте мне.

— Ой, да что вы, старой бабке такое говорить… Ой…

— Какая же вы старая в ваши-то годы. Посмотрите, староста вон намного старше, а…

Хён О, видя, что хозяйка всё ещё отнекивается, одарил её томной улыбкой и кивнул на штаны старосты. Хозяйка, которой из-за стола ничего не было видно, приподнялась, чтобы посмотреть, куда он указывает. Увидев его вздыбившиеся холщовые штаны, она долго обмахивалась рукой, причитая: «Старый дурак с ума сошёл» и «Какая мерзость».

Однако в конце концов любопытство взяло верх, и вскоре она тоже взяла чашу. И с ней случилось то же самое, что и со старостой: она закатила глаза, задрожала и начала издавать странные, томные стоны.

Перед уходом из дома старосты Хён О повторил примерно те же действия, что и в общинном зале. Чтобы привлечь внимание двоих, которые с расфокусированными глазами смотрели в пустоту и тяжело дышали, он щёлкнул пальцами. Когда их взгляды сфокусировались на нём, он несколько раз повторил, что «другим жителям ни в коем случае нельзя рассказывать» и что «это нельзя достать ни в каком другом месте». Он также раза три упомянул, что если они будут хорошо хранить секрет, то время от времени он будет добавлять им бонус.

Вскоре они снова вышли за оранжевые ворота. Едва оказавшись снаружи, Хён О достал сигарету и закурил. И Мэ, которому показалось, что тот чем-то недоволен, искоса поглядывал на него и закрыл всегда настежь открытые оранжевые ворота. Правилом этой деревни было никогда не входить в дом, если ворота закрыты. Конечно, домов островных рабов это не касалось. Но раз уж, по словам Хён О, то, что они принимали наркотики, было «секретом», то следовало поступить именно так.

Чёрт, аж глаза режет…

Сквозь скрип ржавых петель закрывающихся старых ворот донеслось бормотание Хён О. И Мэ не расслышал слов, только голос. Закрыв ворота, он повернулся и почтительно встал рядом, сложив руки.

Он хотел поблагодарить его за то, что тот не выдал его, но Хён О, докурив сигарету и бросив её, снова открыл только что закрытые ворота и вошёл внутрь, заставив И Мэ вздрогнуть от удивления и тут же забыть о своих намерениях.

В тот вечер И Мэ и Хён О ели такпэксук. Курица была из курятника, стоявшего в углу двора старосты.

[5] Такпэксук (닭백숙): корейский суп из целой курицы, которую долго варят с чесноком, зизифусом и женьшенем до очень мягкого состояния. Считается полезным для здоровья блюдом.

Некоторое время назад, открыв ворота и войдя обратно, Хён О осмотрел кухню и веранду, что-то поискал и направился к курятнику. И Мэ, как щенок, которому приспичило, следовал за ним, несколько раз пытаясь его остановить, но Хён О одним махом поймал отчаянно мечущуюся курицу и, подойдя к помосту, положил на него оставшийся пакетик с наркотиком. Затем он небрежно бросил двоим, которые лежали и хихикали: «Вместо платы за наркотик забираю курицу. Приятного аппетита», — и, не дав И Мэ и шанса его остановить, вышел со двора.

Честно говоря, по меркам И Мэ, поступок Хён О был совершенно немыслимым, но тот сказал, что берёт всю ответственность на себя и что нужно просто вкусно поесть, так что ему ничего не оставалось, кроме как готовить.

И хотя сначала он готовил по необходимости, постепенно страх сменился предвкушением. От одной лишь хорошо заправленной зелени у него на лице появлялась улыбка, а от кусочка рыбы текли слюнки от счастья. А тут — курица! Это было похоже на сон.

К тому же, если подумать, он ведь не украл. В понимании И Мэ, воровство — это когда берёшь без разрешения хозяина. А Хён О ясно показал старосте курицу и сказал, что забирает её.

Размышляя об этом, потроша курицу, И Мэ пришёл к выводу, что это не воровство, а плата. Как только он это понял, страх тут же улетучился, и он, сглотнув слюну, принялся разделывать её ещё усерднее.

В результате его стараний Хён О отдал ему обе ножки и оба крылышка. Он трижды погладил его по голове, сказав, что нет никакого постороннего запаха, и пять раз похвалил за то, что даже плотное мясо грудки хорошо пропиталось приправами. Это была невероятно счастливая ночь.

Пока староста не знал, что за наркотик делает гость, он думал, что как бы хорош он ни был, он не может стоить дороже женьшеня или опиума. Но, испытав его на себе, его мнение изменилось на сто восемьдесят градусов. Наркотик гостя был таким, что если бы предложили обменять его на женьшень или опиум, нужно было бы хватать, не раздумывая.

[1] Женьшень (삼, sam): ценное лекарственное растение, корень которого широко используется в традиционной восточной медицине.

В его-то возрасте испытать эрекцию за три секунды и пребывать в экстазе более трёх часов — мог ли семидесятилетний старик о таком когда-либо мечтать? Но этот неведомый наркотик сделал невозможное возможным. Настолько он был эффективен.

В отличие от опиума, который было довольно хлопотно курить и который вызывал тяжёлые последствия, наркотик гостя можно было употреблять так же просто, как сигарету, где угодно и когда угодно, и эффект был превосходным. И, как он сам и сказал, последствий почти не было. Желание повторить возникало, но это было скорее желание снова испытать тот кайф, а не та ломка, когда сходишь с ума без дозы.

Поэтому у старосты больше не было причин сомневаться в наркотике или колебаться. Проблема была одна — деньги. И дело не в том, что он хотел получать его бесплатно, а в том, что цена была слишком высока.

В первый раз, в качестве знакомства, он дал его просто так, но со второго раза бесплатно уже не было. Староста и сам был человеком торговым, так что в таких вопросах не упрямился.

Он, конечно, подумывал о том, чтобы поторговаться, но причин для этого было так мало, что убедить его было практически невозможно. Особенно не прокатила бы отговорка «нет денег». Он и так содрал с гостя немало: за аренду Пога, за поставку продуктов и даже за эксклюзивное право на И Мэ. Стыдно было даже заикаться о скидке.

Как, чёрт возьми, Чан У разузнал про такой наркотик, и как он сам докатился до такого состояния, — староста почти двое суток ломал голову после визита Хён О.

Не то чтобы он не мог себе этого позволить, но когда цена за какие-то сто граммов переваливала за тысячу, было над чем задуматься. Хоть за раз и использовалось небольшое количество, но цена, которую он назвал за десять граммов, была целых триста.

Он даже рассматривал безумную идею подговорить всех жителей деревни и разом нагрянуть, чтобы ограбить его. Но когда он в отчаянии позвонил господину Кану, который его порекомендовал, и высказал ему всё своё раздражение, тот сказал, что эти «мейкеры», которые делают порошки, настолько часто получают угрозы от подсевших наркоманов, что неудивительно, если они ходят с пулемётами. Так что лучше помалкивать и не нарываться на пулю.

Закончив разговор, староста отбросил мысль о налёте и снова погрузился в раздумья. Почему именно такой несусветный тип заявился к ним? И почему этот несусветный тип первым делом предложил наркотик именно ему и его сыну, так что теперь и мысли не было о том, чтобы отобрать его у других жителей? Чем больше он думал, тем запутаннее становилась ситуация.

* * *

В пятницу вечером, на третий день после визита Хён О в дом старосты, в Пога с фонарями заявилась молодёжная дружина. Когда они прошли за забор и вошли во двор, Хён О, который как раз собирался покурить конопли, заметил сквозь стекло раздвижной двери дрожащий жёлтый свет и остановился.

— Господин И Мэ.

— …

— Господин И Мэ, идите в большую комнату.

Жёлтый свет, быстро приближаясь, остановился у помоста. Дверь и помост были недалеко друг от друга, и, боясь, что его услышат снаружи, он прошептал, но И Мэ не расслышал. И Мэ за последние несколько дней так увлёкся работой, что теперь сам искал, чем заняться, даже если Хён О его не просил. А когда он на чём-то сосредотачивался, то не слышал ничего вокруг.

— Эй, если там есть кто, выйди-ка!

Видимо, их раздражало, что за дверью виден силуэт, а никто не выходит. Не выдержав и этой короткой паузы, Чан У рявкнул снаружи. В тот же миг И Мэ, который с самого обеда без передышки занимался упаковкой, резко поднял голову.

— Про… простите. Вы меня звали?

И Мэ испуганно посмотрел на Хён О. Он ничего толком не расслышал, но, видимо, тело среагировало на крик автоматически. Хён О по привычке погладил его по голове и успокаивающе улыбнулся.

— Кажется, это из молодёжной группы. На всякий случай, идите в комнату, — сказал он, доставая из картонной коробки в углу веранды сок и протягивая ему. И Мэ, кажется, только тогда пришёл в себя, поспешно отстранился и взял сок. Хён О дождался, пока тот закроет дверь, и только потом вышел наружу.

— Здравствуйте.

— Короче… мы тут за товаром пришли.

Вместо ответа Хён О кивнул и достал сигарету. Четверо начали нетерпеливо притопывать ногами, не дав ему даже выпустить дым. Нетерпеливость — это что, национальная черта жителей этого острова? Хён О молча сделал ещё одну затяжку.

На четвёртой затяжке в тишине Чан У, который выглядел самым нетерпеливым из всех, раздражённо достал свою сигарету и плюхнулся на помост. Рядом с его ногой глухо упал прямоугольный свёрток, обёрнутый в бумагу. Сквозь щели в бумаге виднелись зелёные пучки.

— Сколько вам?

— Для начала… на шестьсот.

Хён О, не шелохнувшийся на слова «посмотреть товар», сдвинулся с места, только когда убедился, что они принесли деньги. Как только он скрылся за дверью, Чан У выругался. За ним, как по команде, остальные трое, вложившиеся в покупку, тоже начали ворчать и достали сигареты.

Они надеялись, что если он вынесет товар просто так, то можно будет прикинуться, что забыли цену, и сторговать хотя бы несколько десятков тысяч, но, вопреки своему внешнему виду и манерам, которые говорили о том, что ему на всё наплевать, он оказался на удивление дотошным.

Хён О, скрывшийся за раздвижной дверью, вскоре вернулся с двумя маленькими пластиковыми пакетиками, двумя бутылочками витаминного напитка и небольшими электронными весами. Выбросив уже докуренную сигарету, он подошёл и сел на помост рядом с четвёркой дружинников.

— Двадцать граммов, проверяйте.

Поставив весы, он бросил на них пакетик и произнёс безжизненным голосом. Цифры на мигающем дисплее показали двадцать с половиной граммов. Увидев, что Чан У посмотрел на цифры, Хён О придвинул к себе пачку денег и, снова взяв пакетик, начал объяснять, небрежно разминая его в руках.

— Если будете колоться, то вот столько за раз. Если пить — вот столько, если через нос — нужно вот столько. Воды добавляйте ровно столько, чтобы порошок растворился. Остудите и вводите.

Его тихий голос, едва слышный из-за шума ночного ветра, звучал быстро и монотонно. Когда он замолчал, четверо, внимательно слушавших, как по команде уставились на оставшиеся у него в руках бутылочки с напитком.

— Приведёте ещё двоих клиентов, в следующий раз сделаю скидку в пятьдесят.

— А если больше двух?.. Ещё скинешь? — внезапно подал голос невысокий худой мужчина, сидевший справа от Чан У. Судя по информации, которую он за последние два дня окольными путями выудил у И Мэ, этого человека звали Сын Чхоль.

Хён О усмехнулся и протянул Чан У обе бутылочки. Над тёмным помостом, где сидели пятеро крепких мужчин, пронёсся тихий смешок, в котором было не то презрение, не то веселье.

— Нет, только двоих. Если будет больше, мне и продавать будет нечего, какая уж тут скидка.

Его доселе безжизненный голос наконец-то немного потеплел. Хён О мягко улыбнулся, первым поднялся с места и кивнул на прощание.

— Не забудьте про секретность. И добирайтесь осторожно.

Войдя внутрь и закрыв дверь, Хён О сел на краю веранды и молча смотрел, пока жёлтый свет полностью не исчезнет. Жёлтые огоньки немного помедлили у помоста, о чём-то поговорили и, наконец, лениво покинули двор.

Здесь даже на тропинках не было ни одного искусственного источника света, так что, когда садилось солнце и луна скрывалась за тучами, становилось так темно, что даже через приоткрытую дверь было отчётливо видно удаляющиеся огоньки.

— Теперь можно выходить.

Хён О позвал И Мэ только тогда, когда фонари окончательно скрылись из виду. И Мэ, видимо, ждал прямо за дверью, потому что, услышав голос Хён О, тут же распахнул её и выскочил наружу.

И Мэ, до смерти напуганный мыслью, что пришли за ним, встретившись взглядом с Хён О, рухнул на колени и выпалил:

— Они… за… за мной приходили?

— Нет, просто за наркотиками. Но я на всякий случай.

Хён О бросил то, что держал в руке, в угол веранды и по привычке погладил его по голове. И Мэ снова вздрогнул и сжался.

— Благодаря господину И Мэ я заработал.

Длинные пальцы скользнули по кончикам волос и слегка коснулись уха. Плечи, которые начали было расслабляться, снова дёрнулись. Он вздрогнул так сильно, что не смог скрыть, и Хён О это заметил. Он усмехнулся, будто дразня, похлопал его по затылку и легонько по шее.

И Мэ хотел спросить, почему это его заслуга, что тот продал наркотики, но отвлёкся на то, как быстро рука, похлопывавшая его по шее, исчезла, и, провожая её взглядом, забыл свой вопрос.

Сразу после этого Хён О зашёл в маленькую комнату и вышел с белым бумажным пакетом. Он присел на корточки перед тем самым прямоугольным свёртком, который недавно бросил на пол, достал оттуда что-то и набил бумажный пакет так, что тот раздулся и еле закрывался.

И Мэ, собиравший разложенные для упаковки вещи, молча наблюдал за этим и удивился, когда Хён О, аккуратно держа набитый пакет, ногой отшвырнул в угол большой свёрток, из которого только что достал содержимое. Внутри было одно и то же, но маленькое он держал бережно, а то, что больше, пинал ногой — что это за реакция?

Когда И Мэ закончил уборку и, отряхнув руки, выпрямился, Хён О тоже закончил прибираться в комнате и снова вышел на веранду. И Мэ хотел было остаться ещё, но Хён О открыл раздвижную дверь и кивком показал на выход, так что ему пришлось подняться.

Пройдя вместе с И Мэ через двор, он как ни в чём не бывало вышел за ворота. И Мэ удивлённо остановился.

— Вы куда? — спросил он. Хён О с таким видом, будто его спросили о чём-то очевидном, ответил, что проводит его до дома.

Брови И Мэ от удивления взлетели вверх. Слово «проводить» он не только никогда в жизни не слышал, но и не понимал его значения. Долг островного раба — всячески угождать тому, кто даёт ему деньги и еду. С какой стати гость и его наниматель будет делать лишние шаги ради него?

В мировоззрении И Мэ ситуация «хозяин провожает слугу» была абсолютно невозможной.

— Меня… Зачем?

— Ночь ведь.

— Да?..

— Хм?..

Он не понял и переспросил, но Хён О снова посмотрел на него так, будто его спросили о чём-то очевидном, и ответил сразу. Он сказал это очень легко, но от этого само собой разумеющегося ответа в голове у И Мэ стало ещё запутаннее.

Ночью по лесной тропе он ходил куда привычнее и увереннее, чем гость. Особенно тропа между Пога и деревней была не из лёгких. Он, проходивший по ней каждый день, добираясь до полей, мог бы сбежать по ней и без фонаря, а гость и с фонарём мог споткнуться или упасть.

И Мэ, стоя на месте и размышляя, едва заметно кивнул. Сколько бы он ни думал, не похоже, что Хён О провожает именно его.

— Не… не нужно. Дорога плохая, вам опасно ходить по ночам. И насекомых много… — выпалил И Мэ, сжав кулаки, и тут же отступил на шаг, поклонившись. — С-спасибо за сегодня. Хорошо отдохните.

Ошеломлённый такой реакцией, Хён О растерянно смотрел на его склонённую голову. Опомнившись через несколько секунд, когда И Мэ уже выпрямился и собирался уходить, он рассмеялся и схватил его за плечо.

Он хотел пойти с ним, потому что ему казалось опасным, что тот бегает по такой сложной дороге в кромешной тьме без фонаря, но получить в ответ такое же беспокойство было странно. Хён О, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех, обнял И Мэ за плечи.

— Ладно. Тогда я просто на прогулку.

— …

И Мэ не мог поверить, что тот так быстро передумал, и недоверчиво дёргал бровями, но Хён О, поймав его сомнительный взгляд, улыбнулся, заранее пресекая все возражения. Как и ожидалось, И Мэ, увидев его улыбку, тут же опустил голову.

Пока они шли по прохладному лесу с одним тусклым жёлтым масляным фонарём, Хён О с трудом сдерживал внезапные приступы смеха. Всё из-за И Мэ. Чем больше он на него смотрел, тем больше тот напоминал ему зверька.

Он так чутко реагировал на каждое малейшее движение, что трудно было поверить, что это тот самый парень, который невозмутимо стоял, когда его вызвали в общинный зал в одной футболке и ни за что ни про что дали пощёчину.

Он храбро шагал один по жуткой, тёмной ночной тропе, где из-за любого куста мог выскочить призрак, но стоило ему встретиться со мной взглядом, как он тут же вздрагивал и отворачивался.

Сидя ночью на помосте при свете фонаря, он мог спокойно прихлопнуть мотылька размером с ладонь, который подлетел ему к самому носу, но, видимо, Хён О был страшнее этого мотылька, потому что, когда он гладил его по голове и случайно касался шеи, И Мэ вздрагивал так, что он сам пугался.

Более того, когда я, видя, как он украдкой поглядывает на меня, словно прося посмотреть, встретился с ним взглядом и погладил по шее, он всего за три секунды покраснел как рак и даже извинился за то, что смотрел без разрешения. Я сказал, что разрешаю смотреть сколько угодно, и он, честное слово, шёл, не глядя под ноги, и смотрел только на моё лицо, пока не споткнулся и чуть не упал.

Благодаря этому Хён О всю дорогу вниз по лесной тропе молча смеялся и дивился И Мэ. С детства он был слаб к милым и беззащитным существам, но никогда ещё не испытывал умиления ко взрослому мужчине. И Мэ был первым.

Не то чтобы он был миниатюрным и миловидным или обладал очаровательным характером, но его поступки были настолько милыми, что, начав думать о нём как о милом, он в какой-то момент стал находить милыми и его белые руки с проступающими мелкими мышцами, и худые ключицы, и холодный взгляд.

Чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее становились эти симптомы. Чем больше он его узнавал, тем интереснее и удивительнее это было.

И Мэ был слишком занят своим смущением, а Хён О — попытками сдержать смех, так что до самого дома они не обменялись ни словом.

Сказав, что идёт на прогулку, Хён О без зазрения совести прошёл с ним через двор и до самой веранды. И Мэ с видом «я так и знал» искоса посмотрел на него и начал про себя беспокоиться. А что, если он упадёт по дороге назад? А что, если заблудится в темноте? Может, проводить его обратно?

В этот момент Хён О протянул И Мэ тот самый пакет, который он набил чем-то на веранде. Когда И Мэ, округлив глаза, не решался его взять, Хён О взял его белую руку, лежавшую на бедре, разжал пальцы и вложил в неё пакет.

— То, что я дал на прошлой неделе, — плата за еду, а это — за помощь в работе.

— Что?..

— Деньги, деньги. Раз хорошо поработал, должен получить деньги.

Глаза И Мэ широко распахнулись. Хён О, стоявший, оперевшись о раздвижную дверь, и тихо говоривший, усмехнулся, глядя на удивлённое лицо И Мэ.

Он попрощался и собирался уходить, но И Мэ, ошеломлённый новостью, что всё это — деньги, с опозданием вскочил и схватил его.

— Н-не нужно так много! Вы же… вы же меня кормите… — выпалил он, взволнованно перейдя на диалект, и попытался вернуть пакет. И Мэ выглядел искренне удивлённым. Я думал, раз у него нет понятия о деньгах, то и чувства отвращения тоже не будет, но, честно говоря, это оказалось немного неожиданным.

— Столько можно взять. За один пакетик, который ты упаковал, я получаю больше, чем здесь, — прошептал Хён О, снова вкладывая пакет ему в руку. Услышав это, И Мэ застыл с открытым ртом. Он знал, что этот наркотик — вещь ценная, но и представить не мог, что настолько, чтобы за один маленький пакетик можно было получить столько денег. С завтрашнего дня я буду бояться уронить даже крупинку порошка.

— Если неловко, я возьму сдачу, — Хён О достал из пакета одну купюру и помахал ею. Глаза И Мэ снова округлились.

— Там внутри… там внутри всё такие?

Хён О перестал махать рукой, слегка наклонил голову и, пожав плечами, улыбнулся. Но И Мэ, вместо того чтобы улыбнуться в ответ, с ещё более окаменевшим лицом уставился на пакет в своей руке.

Он несколько раз переводил взгляд с пачки денег в пакете на купюру в руке Хён О. Толстый бумажный пакет действительно был набит купюрами. Были там и купюры невиданного им цвета. И Мэ осторожно достал одну из них и потрогал.

Привычные для И Мэ деньги были синего цвета, а купюра в руке Хён О и те, что в пакете, — зелёные. Это была не та купюра, которую он всегда получал, а та, которую староста иногда давал ему по одной штуке, когда возвращался с материка, продав выращенный женьшень и опиум. А жёлтые купюры, которые попадались среди зелёных, он и вовсе видел впервые в жизни.

— Господин И Мэ?

Заметив неладное, Хён О тут же стёр с лица улыбку и позвал его. Он думал, что тот обрадуется большому количеству купюр, но реакция И Мэ была совсем не такой, как он ожидал. Он подумал, может, тот просто удивлён такой большой суммой, и понаблюдал ещё немного, но дело было явно не в этом.

Он несколько раз заглянул в пакет, с недоверием поднял глаза на купюру в руке Хён О, а потом снова посмотрел в пакет и потрогал купюру в пятьдесят тысяч вон.

— Господин И Мэ...

Благодаря странной реакции И Мэ, Хён О мгновенно всё понял. Он отвёл взгляд от И Мэ, увлечённого разглядыванием денег, и провёл рукой по лицу. Он только что осознал ещё одну немыслимую правду.

— Ха…

У него вырвался вздох. Сколько бы он ни смотрел, поведение И Мэ можно было объяснить только одним: он не узнавал десятитысячную купюру.

— Эти ублюдки…

Если десятитысячная купюра была ему незнакома, значит, те три купюры, которые он получал за свои услуги, были не тридцать тысяч вон, а три тысячи. Даже когда он услышал, что за использование человека как вещи платят всего тридцать тысяч вон, он счёл это верхом низости, но оказалось, что даже эта ничтожная сумма была преувеличением, а реальность составляла всего десять процентов от неё — три тысячи вон.

Мысль о том, как И Мэ радовался, получая тысячу или десять тысяч вон за выращивание конопли на сотни миллионов, была настолько абсурдной, что вызывала смех.

Думая о том, сколько выгоды они извлекли, пользуясь его невежеством как щитом, слово «низость» казалось слишком мягким. Они были просто отбросами. Сбившиеся в кучу, прогнившие до основания и источающие зловоние отбросы.

Но в то же время они были идиотами, которые вскрыли карту, которую нельзя было вскрывать ни в одной игре. Они предложили сделку тому, кто был искуснее их в манипулировании чужой жизнью, прикрываясь невежеством противника. Игра уже началась, и запретная карта была вскрыта.

В таком случае, простым взысканием долга не обойдёшься. В глазах Хён О промелькнула ядовитая ярость. Он собирался ограничиться сбором долгов, но такое унижение нельзя было искупить деньгами.

Те, кто слаб перед сильными и силён только перед слабыми, были хуже мусора. По крайней мере, по меркам Хён О.

— Господин И Мэ.

А значит, можно и прибраться. Закончив свои размышления, Хён О снова позвал И Мэ.

От его голоса, в котором было куда больше силы, чем обычно, низко опущенная голова И Мэ резко вскинулась. Встретившись с его до ужаса ледяными чёрными глазами, И Мэ вздрогнул и, словно по условному рефлексу, сложил руки и отступил на шаг.

— Про-простите. Я не слышал, что вы меня зовёте… Простите. Пожалуйста, скажите ещё раз.

Растерявшись, И Мэ первым делом бросился извиняться. Он привык к гневным лицам местных жителей, но гнев на лице Хён О был чем-то иным. Его разъярённые глаза были по-настоящему пугающими. Хотя И Мэ жил, ежедневно снося ругань и побои, и в подобных ситуациях не было ничего удивительного, гнев Хён О внушал ему безотчётный страх.

Ударит, сейчас ударит — эта мысль мгновенно заполнила его сознание. Сердце, ухнувшее вниз в тот миг, когда их взгляды встретились, теперь бешено колотилось.

Хён О, как и раньше, смотрел на И Мэ странным взглядом и долго молчал. Чем дольше длилась тишина, тем сильнее становилось напряжение, тело коченело, и выступил холодный пот. Когда его тело начало слегка дрожать от тревоги, только тогда Хён О потянул И Мэ за собой в дом.

— Простите. Я не хотел вас пугать…

Он усадил на веранду И Мэ, который за это время успел побелеть и окаменеть, и, успокаивая его, медленно начал говорить:

— Я не злюсь на вас, господин И Мэ. Просто я долго работал один, и, когда думаю о чём-то другом, то не разговариваю.

И Мэ, застывший от ужаса и прокручивавший в голове лишь его пугающий взгляд, немного успокоился, только когда услышал, что голос Хён О снова стал таким же мягким, как обычно.

Хён О медленно провёл рукой по его напряжённой спине, словно пытаясь помочь ему расслабиться. И Мэ наконец-то смог спокойно вздохнуть и, подняв взгляд, который до этого был устремлён в пол, посмотрел на Хён О. К счастью, выражение его лица снова стало мягким, как всегда.

Хён О молча ждал, пока тот окончательно расслабится, и, когда И Мэ, казалось, был готов к спокойному разговору, положил на пол купюры, которые держал в руке. А затем достал из заднего кармана бумажник и поочерёдно выложил банкноты в тысячу, пять тысяч и пятьдесят тысяч вон. Глаза И Мэ широко распахнулись.

После ухода Хён О И Мэ, поставив в своей комнате керосиновую лампу, долго сидел и смотрел на купюры. Банкноты, которые Хён О оставил аккуратно разложенными на одеяле, казались ему чужими и неприятными. Крепко стиснув губы, И Мэ достал из угла шкафа белый конверт, который получил от здоровяка и ни разу не открывал, и вытряхнул его содержимое.

Из конверта, в котором, как он был уверен, лежали синие бумажки, посыпались жёлтые купюры. В голове всё смешалось, и на душе стало как-то странно. Это было похоже на то чувство, которое он испытал, глядя на белый след, остающийся за грузовым судном, когда то покидало остров.

Тысяча вон, пять тысяч вон, десять тысяч вон, пятьдесят тысяч вон. Только что Хён О научил его этим словам. Он сказал, что так называют достоинство денег. И что в зависимости от достоинства можно купить более ценные вещи.

Он также узнал, что десять купюр по тысяче вон — это десять тысяч вон, и что две купюры по пять тысяч вон — это тоже десять тысяч вон. А пятьдесят тысяч вон — это пять раз по десять тысяч. То есть десять синих бумажек — это одна зелёная, а пять зелёных — одна жёлтая.

И Мэ посмотрел на привычные ему синие купюры и тихо вздохнул.

Тысяча вон. Из всех этих денег это были самые мелкие. Деньги, которые он иногда получал вместо еды после того, как до отёка ног работал в поле, — тысяча вон. Деньги, которые он получал от хозяйки Ким, когда та звала его «сделать дело» и он терпел боль в промежности, — две тысячи вон. Деньги, которые он получал от пьяного Чан У, когда тот внезапно врывался, заставлял бросить еду, лечь ничком и подставиться, а потом истекать кровью, — три тысячи вон.

А?..

Может, я стану богатым. Иногда, глядя на пачку денег в железной коробке, зарытой в теплице, он думал об этом. Если я стану богатым, то, может, смогу отдыхать, когда болею. Может, смогу есть много тёплого риса.

Не зная, что это самые мелкие деньги из всех, он смотрел на пачку, туго перевязанную жёлтой резинкой, и, забывая о больной спине и опухших ногах, думал об этом.

— Тысяча вон…

Но всё оказалось не так. Он всю жизнь так усердно их копил, а оказалось, что сколько бы их ни было, это всего лишь одна-две жёлтые купюры, которые сейчас лежат у него в руке. На синие банкноты разбогатеть было нельзя.

— Две тысячи вон…

И Мэ взял синюю купюру, положил её рядом с зелёной и начал считать. В его мире это были довольно большие деньги, но оказалось, что из всех этих денег они — самые мелкие. По сравнению с пережитой им болью, это была ничтожно малая плата.

— Три тысячи…

Что-то непонятное подступило к горлу. И Мэ быстро закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Ему не нравилось испытывать незнакомые чувства. Хоть он и жил, слыша вместо имени слова «слабоумный», «кретин» и «дурачок», признавать себя таким он не хотел.

Да, он был настолько необучен, что не знал слов, чтобы выразить свои чувства, но если его научить, он мог запомнить и не забыть, так что он не был ни слабоумным, ни кретином. К тому же Су Хян однажды сказала ему, что так пренебрежительно называют людей с больным мозгом, так что к нему это точно не относилось.

И Мэ долго сидел с закрытыми глазами и просто дышал. Он приводил в порядок мысли. Успокаивал себя тем, что, даже если у него будет много денег, ему от этого лучше не станет. Когда он усердно копил и набиралось десять купюр, пять он прятал в коробку, а пять клал в ящик. Деньги из ящика он отдавал Чан У, когда тот уезжал на материк, и просил купить ему рубашку или штаны. Когда одежда была не нужна, он покупал рис. Больше ему деньги были не нужны.

Обувь ему отдавали жители или он получал резиновые сапоги, за которые не брал плату, так что покупать её было не нужно, а рис он собирал, покупая по три синие купюры в каждом доме. Так он жил до сих пор. На синие купюры можно было купить и одежду, и рис. Так что это было не так уж и грустно. И от грусти ничего не изменится. Всё равно ему и дальше так жить.

— Нельзя опаздывать…

Как только эмоции улеглись, И Мэ быстро убрал деньги и лёг в постель. Ему не нравилось долго думать о таком, потому что от этого становилось тяжело на душе.

Он закрыл глаза и накрылся одеялом с головой, но как ни старался, уснуть не мог. Нужно было скорее заснуть, чтобы не опоздать, но мысли о деньгах лезли в голову чаще, чем мысли об опоздании, и сон не шёл. Он ненавидел свою голову за то, что она его не слушалась.

В ту ночь И Мэ не проронил ни слезинки, не выказал ни капли гнева. Он проглотил все подступавшие к горлу чувства, не выпустив ни одного наружу. Он не хотел грустить из-за такого. Если просто перетерпеть это внезапное, безымянное волнение, то скоро всё пройдёт. Такое случалось сотни раз, и это было пустяком.

* * *

Наступившее утро было субботой. И Мэ, помывшись и сразу спустившись к дому старосты, осознал, какой сегодня день, благодаря старосте, который с осунувшимся лицом смотрел в календарь. Гости прибыли на остров в прошлый четверг, значит, сегодня, в конце первой недели апреля, шёл уже десятый день их пребывания.

Как только он понял, какой сегодня день, его охватила необъяснимая тревога. Он вспомнил, что здоровяк, уезжая на прошлой неделе, сказал, что вернётся в следующие выходные. А Хён О говорил, что приехал сюда делать лекарство, и за это время И Мэ упаковал уже огромное его количество, так что, возможно, он уже всё сделал. Тогда, может, на этот раз он уедет вместе со здоровяком.

То же чувство, что он с трудом подавил прошлой ночью, снова охватило его грудь. И Мэ, прижимая к себе корзину с продуктами, поспешно пересёк переулок.

От мысли, что он может уехать, стало так тревожно, что сердце забилось быстрее, а лицо загорелось. И Мэ, не переводя дыхания, вбежал по крутому подъёму и ворвался в Пога.

Но как только он увидел Хён О, сидящего на помосте и вытирающего мокрые волосы, тревога, заполнившая его грудь, резко сменилась необъяснимой тоской. Ему показалось, что за время, проведённое с гостем в комфорте, он забыл своё место и стал слишком жадным.

Что, если я спрошу, уезжает ли он, и он ответит, что да? Даже так, для него ничего не изменится. Будь Хён О здесь или нет, он — раб с этого острова. Этот остров и море вокруг него — весь мир, который он знал, так что, живёт ли он в комфорте или в тяготах, это место, где ему суждено жить.

От того, что последние несколько дней он жил в комфорте, ничего не изменится. Ничего не менялось до сих пор, и ничего не изменится в будущем.

Мгновенно успокоившись, И Мэ, тяжело дыша, тихо вошёл внутрь. Хён О, сидевший лицом к раздвижной двери и вытиравший волосы, только тогда заметил его и едва заметно улыбнулся. От сдерживаемого волнения, которое И Мэ пытался проглотить, немного болело горло.

Он думал, что, как и всегда, скоро всё пройдёт, но, как ни странно, сегодня ему не становилось лучше, даже когда он накрыл на стол и сел есть напротив Хён О.

Во время еды Хён О постоянно спрашивал, не болен ли он, и он кое-как закончил трапезу, не понимая, ест он носом или ртом, а когда, помыв посуду, попрощался, чтобы идти на поле, Хён О сказал, что вечером у него есть разговор, и велел не задерживаться, отчего у него сердце ушло в пятки. Он боялся, что тот скажет, что уезжает.

Работая в поле, И Мэ всё время думал, что с ним что-то не так. Он не понимал, почему тот факт, что гость, приехавший на остров по делам, закончив их, уезжает, вызывает у него такие чувства.

Он был очень добрым гостем. Жаль, что он уезжает. Я был рад, что меня впервые так много хвалили. Обычно он бы на этом и остановился, но не в этот раз. Как бы он ни старался думать о другом, он всё время возвращался к этим мыслям, и ему было всё так же жаль и тревожно. Кажется, ему не нравилось, что тот уезжает.

Пока он обходил теплицы, погружённый в мрачные мысли, а затем, направляясь к полю Янгоми, он вздыхал так, что, казалось, земля просядет, и то и дело похлопывал себя по груди, где становилось всё тяжелее. Даже когда он прибыл на поле и начал рассыпать гранулированное удобрение, вздохи И Мэ не прекращались.

— Оппа, И Мэ-оппа!

После работы в поле, заскочив домой помыться и снова направляясь к дому старосты, И Мэ столкнулся с Су Хян, стоявшей в переулке, ведущем к побережью. Су Хян, с лицом, выражавшим одновременно и радость, и беспокойство, махала ему руками. И Мэ рефлекторно свернул в переулок и направился к ней.

— Что… что-то случилось?

— Чхоль Хо-оппа вышел, я только что видела, когда в магазин за выпивкой ходила!

Глаза И Мэ округлились. Это была новость о том, что Чхоль Хо, который больше недели просидел в пещере за то, что порвал сеть и упустил половину улова, наконец-то вышел на свободу. Су Хян, не сходя с места, топталась на месте и схватила И Мэ за руку.

— Я издалека видела, он так похудел, еле идёт. Что делать… У меня риса нет… Оппа, у тебя есть рис?

— Рис-то есть… но больше ничего нет. Он, наверное, так ослаб. Ему бы поесть хорошо…

Услышав слова Су Хян, И Мэ тут же начал волноваться, топчась на месте. Как же ему было тяжело, как страшно и голодно.

Он почувствовал себя плохим человеком за то, что, увлёкшись добротой гостя из Пога, забыл о страданиях Чхоль Хо.

Пещера была самым страшным наказанием для рабов. Это была пещера в скале у мыса на задней стороне острова, куда совсем не проникал свет, так что там днём и ночью было сыро, а когда дул ветер, гул целый день отдавался в голове. К тому же там было так много морских тараканов, что нельзя было не то что лечь спать, но и нормально сидеть.

[1] Морской таракан (갯강구, гэтгангу): вид равноногих ракообразных, обитающих в приливно-отливной зоне. Внешне напоминают мокриц или тараканов.

Сколько бы дней ни длилось заключение, давали только воду, без еды, так что, выйдя оттуда, нужно было обязательно проболеть как минимум целый день.

— В этот раз и правда долго… Правда, очень долго…

Су Хян дрожащим голосом пробормотала, крепко сжимая руку И Мэ. Подумав, что раз он долго голодал, то сначала нужно сварить ему кашу, И Мэ, прикидывая, сколько риса осталось у него дома, очнулся от встревоженного голоса Су Хян, кивнул и крепко сжал её маленькую руку в ответ.

— Собери остатки зелени, что нарвала, и иди к нему. Если у него остался рис, свари хоть кашу… Я тоже скоро приду.

Отправив Су Хян вперёд, И Мэ поспешил к дому старосты. Сегодня ужин гостя, доверху наполнявший корзину, казался почему-то особенно аппетитным.

Хотя рабы и жили на одном острове, они были так заняты, что редко виделись, но, внезапно осознав своё положение, он почувствовал себя виноватым за то, что в последнее время хорошо ел и спал. На мгновение в его голове промелькнула мысль приготовить им двоим что-нибудь вкусное.

Но брать то, что предназначено для гостя, было нельзя, поэтому он снова заскочил домой и взял полную миску риса. Гость велел прийти пораньше, но, если он придёт, то услышит только то, что тот уезжает, так что сегодня лучше было сначала позаботиться о Чхоль Хо, а потом получить свою долю ругани.

И Мэ аккуратно поставил корзину с продуктами в угол кухни, взял бутылочку с напитком, которую ему дал Хён О, и три самокрутки, которые сделал сам, и вышел из дома.

Чхоль Хо жил в маленьком маяке за каменной стеной у генераторной. Зимой, когда в деревне было много работы, он жил вместе с И Мэ в общинном доме, а когда погода улучшалась и начиналась работа в море, он перебирался на маяк.

Когда И Мэ получил дом бабки Чон, он предлагал ему жить вместе, но Чхоль Хо, который в основном занимался морскими делами, отказался, сказав, что оттуда слишком далеко добираться до моря.

У троих рабов были разные обязанности. И Мэ в основном занимался полями, Су Хян — делами в деревне, а Чхоль Хо, самый сильный и крупный из троих, — работой в море. Поэтому в обычное время они почти не виделись. Но они всё равно сблизились, потому что хорошо знали, что на этом острове некому позаботиться о них, кроме них самих.

Выйдя из переулка на ровную дорогу, И Мэ со всех ног побежал к маяку. Он мигом пронёсся мимо генераторной, резко свернул за каменную стену и схватился за дверь маяка. Он так торопился, что не заметил Хён О, который стоял, прислонившись к стене, невидимой со стороны деревни, и разговаривал по телефону.

Хён О как раз разговаривал с Чон Тхэ, который только что пересел на другой катер на Сопхёндо. Он замолчал, чтобы услышать, всё ли тот привёз из заказанного, прежде чем связь прервётся из-за расстояния, и в этот момент мимо него с огромной скоростью пронёсся И Мэ. Благодаря этому Хён О выглянул из-за каменной стены, куда и не собирался заглядывать.

Там стоял старый маяк, о существовании которого он и не подозревал. За ветхой внешней стеной была пристроена небольшая деревянная постройка, которую можно было бы принять за сарай, но, подойдя ближе, он увидел, что это был туалет с подведённой водой. Маяк, хоть и был маяком, был высотой не больше каменной стены, примерно с двухэтажный дом.

Медленно обойдя круглое здание и закончив разговор, Хён О заметил маленькое окошко у двери и наклонился. Перед винтовой деревянной лестницей, ведущей наверх, сидели трое.

Человек, сидевший спиной к Хён О, был И Мэ, а рядом с ним — Су Хян. Они смотрели на мужчину, которого Хён О видел впервые.

Хотя кожа у него была темнее, чем у островитян, и телосложение крепче, чем у двоих других, он был бледен и сидел, пошатываясь, так что было видно, что он нездоров.

Тихо заглядывая внутрь и размышляя, кто бы это мог быть, Хён О быстро нашёл ответ. Раз двое, которые застывали даже перед ним, не сказавшим ни одного грубого слова, сидели так расслабленно, без всякого напряжения, значит, этот мужчина мог быть только таким же рабом, как и они.

Медленно выпрямившись, он тут же постучал в дверь. Хотя он прекрасно видел, что они сидят прямо у двери, прошло довольно много времени, прежде чем она открылась.

Скрип. Старые петли издали громкий звук, даже когда дверь приоткрылась лишь на небольшую щель.

— Простите, что заставил ждать…

Чхоль Хо, начавший извиняться ещё до того, как дверь полностью открылась, увидел лицо Хён О и замолчал. Хён О, который по привычке смотрел немного вниз, так как редко встречал людей своего роста, наткнулся на полный настороженности взгляд Чхоль Хо, отступившего на шаг, и с небольшой задержкой поднял глаза.

— Здравствуйте.

Он удивился, что в такой глуши есть человек одного с ним роста, и поздоровался. Чхоль Хо был примерно такого же телосложения, как и Хён О.

Хотя его тело не было таким же крепким, как у Хён О, оно было покрыто красивыми мелкими мышцами, и хотя щёки впали от худобы, это не выглядело уродливо.

Даже после того, как Хён О поздоровался и без разрешения вошёл внутрь, Чхоль Хо не ослабил бдительности. Хён О, неторопливо войдя и закрыв за собой дверь, оглядел тесное помещение и поднял голову к деревянной лестнице. Чхоль Хо, ошеломлённо стоявший у столба и наблюдавший за ним, вздрогнул и тоже поднял голову.

— Господин И Мэ, госпожа Су Хян, можете спускаться.

На мягкий голос из-за перил наверху выглянули два белых лица. Хён О медленно опустил голову и снова встретился взглядом с Чхоль Хо. Он молча смотрел, пока звук шагов, спускающихся по скрипучей деревянной лестнице, не стих на полу, и только когда И Мэ и Су Хян показались в поле его зрения, снова заговорил.

— Как вас зовут?

И Мэ и Су Хян почувствовали необъяснимое облегчение, услышав тот же вопрос, что задавали и им. Да и вообще, если бы они знали, что пришедший — это Хён О, они бы и не прятались. Он был гостем, оставившим о себе довольно хорошее впечатление.

Чхоль Хо, который уже кое-что слышал о госте из Пога из разговоров с ними и видел, что они не проявляют настороженности, быстро расслабился. Он поспешно опустил взгляд, который до этого был направлен прямо, и склонил голову.

— Чон… Чон Чхоль Хо… меня зовут.

Голос был немного хриплым, но довольно громким. Хён О медленно кивнул и осмотрел то, что лежало на полу. За столбом лежал старый, потрёпанный спальный мешок, а там, где они сидели, были разбросаны бутылочка с витаминным напитком, который он дал И Мэ, самокрутки, каша только из риса, вода и прочее.

— Меня зовут Ки Хён О. Тридцать один год.

И Мэ и Су Хян тихонько переглянулись и улыбнулись. Видимо, Хён О всегда так знакомился.

— А вам, господин Чхоль Хо?

Следующая фраза тоже была той же. От того, что он задал тот же вопрос, не изменив ни единого слова, им стало смешно. Су Хян, крепко державшая руку И Мэ, тихо хихикнула.

Чхоль Хо был на год младше Хён О. После того как он назвал свой возраст, Хён О тут же заговорил о витаминном напитке. И Мэ, только тогда вспомнивший, что самовольно отдал то, что дал ему Хён О, напрягся, боясь, что его будут ругать, но Хён О сказал совсем другое. Что пить нужно только тогда, когда очень больно или плохо, и совсем не можешь уснуть, и только один глоток, чтобы слегка смочить язык. То же самое, что он говорил и И Мэ.

Закончив короткий разговор с Чхоль Хо, Хён О спросил у Су Хян, сколько у неё осталось лекарства. И Мэ на мгновение сильно удивился, услышав, что тот дал лекарство и Су Хян, но, когда в ходе разговора понял, что это не то драгоценное и дорогое порошковое лекарство, а мазь для интимных мест, он про себя кивнул.

Пока Хён О разговаривал с ними, И Мэ снова охватило странное чувство. Он так боялся идти к нему, что был готов опоздать в Пога, но, увидев его лицо, страх тут же прошёл.

Конечно, тревога от того, что он в любой момент может сказать, что уезжает, никуда не делась, но, в отличие от того, как ему было тоскливо, когда он думал об этом в одиночестве, рядом с ним было не так уж и грустно. Очень странное чувство.

— Если вечером будет время, приходите. Пожарим мяса.

Задав несколько вопросов, словно на допросе, он быстро повернулся, чтобы уйти. В тот же миг И Мэ и двое других с удивлением уставились на Хён О.

Мясо было самой ценной едой на острове, и им показалось, что он сошёл с ума, раз предлагает поесть его вместе с рабами, которых видел всего несколько раз. Они не могли поверить своим ушам.

Зная, что они смотрят на него с удивлением, Хён О не стал ничего добавлять и просто вышел из маяка. Прощаясь едва заметным кивком головы из-за прикрывающейся двери, он заставил троих подбежать к окну. Они ошеломлённо смотрели, пока высокий чёрный силуэт полностью не скрылся из виду.

Грузовое судно с Чон Тхэ на борту прибыло к пристани два часа спустя, когда закат окрасил весь остров в багровый цвет. Он, как и в прошлый раз, едва сойдя с судна, начал давиться рвотными позывами, но, увидев И Мэ, который, с наступлением сумерек, снял дождевик и, накинув на голову полотенце, сбегал по переулку, мгновенно принял нормальный вид и широко раскинул руки навстречу ему.

Чон Тхэ, который уже считал его своим, сделал это в знак приветствия, но И Мэ, вместо того чтобы обрадоваться, вздрогнул и настороженно остановился.

Даже просто стоя, он был огромным, а с раскинутыми в стороны руками казался ещё больше и страшнее. К тому же И Мэ, который никогда в жизни ни с кем не обнимался, даже не понял, что это за поза.

И Мэ, искоса поглядывая на Чон Тхэ, словно тот был бомбой, медленно, нерешительно подошёл. Остановившись на расстоянии, с которого нельзя было дотянуться, даже протянув руки, он поклонился и, поздоровавшись, тут же поднялся на судно.

Хотя его настороженность была очевидна, Чон Тхэ не обиделся и громко рассмеялся, здороваясь.

— А-ну-ка, этот ублюдок, видать, хорошо кушал. Щеки-то как лоснятся.

Капитан, махавший рукой жителям, медленно подходившим издалека, услышав громкий смех Чон Тхэ, тоже оглядел И Мэ. И Мэ, не понимавший, ругают его или хвалят, растерялся, но, увидев, что капитан, оглядев его, тоже рассмеялся, понял, что это похвала, и поклонился в знак благодарности.

— Но всё равно надо бы ещё поднабрать.

Чон Тхэ, стоявший рядом с капитаном и громко смеявшийся, глядя на И Мэ, увидел, как тот, спустившись с судна с ящиком, издал глухой звук, и сам, засучив рукава, поднялся на борт. А затем, перетаскивая ящик, внезапно снова начал давиться рвотными позывами.

Хотя это были лишь последствия морской болезни, И Мэ подумал, что тот, хоть и большой, но выносливости у него меньше, чем у него самого, и, жалея его, начал ещё усерднее таскать ящики.

Чон Тхэ, забрав багаж, пошёл наверх первым, а И Мэ, заскочив домой за продуктами, которые оставил там, поднялся в Пога. Пройдя через ворота и по привычке поклонившись, он, выпрямившись, тут же бросился на кухню.

Судно, приходившее раз в месяц, пришло снова всего через неделю. Гость, оставивший здесь Хён О и уехавший один, вернулся. Наверное, он приехал забрать его.

К тому же, обычно капитан грузового судна, выгрузив товар, тут же уезжал, но не сегодня. В прошлый раз его позвал староста, а на следующий день он остался из-за дождя, но сегодня староста его не звал, и дождя не было, а он привязал лодку и пошёл в дом старосты. И Мэ подумал, что это для того, чтобы у гостей было время собрать вещи и подготовиться к отъезду.

Хотя он и знал, что это самонадеянно, но ему было жаль. Было так хорошо, когда большая, не тёплая, но уютная рука гладила его по голове, когда его хвалили за хорошо сделанную работу, когда он мог сидеть напротив и есть вкусную, дымящуюся еду.

Ему всё время хотелось большего. Мысль о том, что он хочет, чтобы так продолжалось и дальше, не покидала его. Головой он понимал, что ему повезло встретить доброго человека и на короткое время испытать незаслуженное счастье, и что теперь пришло время расставаться, но сердце этого не понимало.

И Мэ собирался сразу готовить ужин, но Чон Тхэ, закончивший разговор с Хён О, внезапно заглянул на кухню и сказал, что поедят они позже, когда придут те двое, и вывел его наружу. Сказав, что закуски он приготовит сам, а он пусть пока поговорит с Хён О, он подтолкнул его, застывшего от страха, в спину.

От сильного толчка огромного здоровяка он вылетел во двор и, не успев морально подготовиться, встретился взглядом с Хён О. Тот кивком головы подозвал его к себе. Сердце, до этого поникшее от тоски, бешено заколотилось. Я ещё не хочу слышать, ещё не время, я не готов.

И Мэ, отчаянно стараясь, чтобы его крепко сжатые кулаки не дрожали, как можно медленнее подошёл к помосту и сел.

— Господин И Мэ.

— Да…

— Я сейчас задам вам несколько вопросов, и, даже если это займёт много времени, не торопитесь, подумайте серьёзно и выберите ответ.

— А?..

Взгляд И Мэ, до этого устремлённый на собственные колени, осторожно поднялся. На этот раз Хён О, вместо своей металлической коробки, открыл белую пачку и достал сигарету с фильтром. А затем со странно холодным выражением лица снова заговорил.

— Я буду называть два варианта, а вы, господин И Мэ, выберете тот, который считаете правильным.

— А…

Было страшно, что он спросит, и непонятно, что происходит, но отказаться он не мог, поэтому просто кивнул. Хён О, дождавшись его ответа, поднёс огонь к сигарете. Из-за уголка его губ, слегка приподнятых, дым, словно змея, медленно пополз наружу.

Пока он, заворожённый, смотрел на удивительно медленно выдыхаемый дым, прозвучал первый вопрос.

— Жители хорошие. Жители плохие.

— !..

Глаза И Мэ широко распахнулись. Он, с таким видом, будто Хён О сказал что-то запретное, испуганно посмотрел в сторону ворот. Ему было страшно, что кто-то мог услышать. Конечно, за воротами никого не было.

И Мэ с напряжённым лицом снова повернулся к Хён О. Тот с ленивой улыбкой переложил сигарету из губ в пальцы.

— Если трудно сказать словами, можете ответить «первое» или «второе».

Первый вопрос был слишком сложным. Не потому, что он боялся выдать свои симпатии или антипатии, а потому, что он никогда не думал об этом.

Не только он, такова была жизнь раба. С самого детства их учили, что нужно беспрекословно подчиняться, поэтому у них не было необходимости оценивать жителей или испытывать к ним какие-то чувства. Нужно было лишь хорошо выполнять поручения и слушаться, вот и вся жизнь.

И Мэ с растерянным видом смотрел на свои сжатые кулаки. У него не было причин их любить, но и ненавидеть их он никогда не думал. Конечно, ему не нравилось, когда его били, но если подумать, ненавидел ли он самого жителя, который его бил, то не совсем. Просто никаких мыслей не было.

Когда за определённый поступок его ругали или били, он понимал, что этот поступок был неправильным, и больше так не делал — так рабы запоминали «плохое». Так его учили, так он вырос.

А тут его внезапно попросили оценить людей, и он растерялся. От растерянности он вдруг запутался, что такое «плохо», а раз запутался, то стало ещё сложнее.

— Слишком сложно для начала?

— …

— Тогда сначала другое.

Подождав некоторое время и видя, что тот не собирается отвечать, Хён О, затушив уже укоротившуюся сигарету, просто перешёл к следующему вопросу. Он и так задавал их, предполагая, что тот, скорее всего, не сможет ответить.

— Хочу жить здесь. Хочу уехать отсюда.

И на этот раз И Мэ подскочил от удивления. Раб не мог и мечтать о том, чтобы уехать с острова. Конечно, он уезжал, но это было пять лет назад, на Сопхёндо, и то потому, что Чхоль Хо, который всегда сопровождал жителей в качестве носильщика, когда те ехали за покупками, простудился, и он поехал вместо него.

Внешний мир, который он увидел впервые, был удивительным. Было много людей, и огромные здания, от которых захватывало дух. Всё, что он видел, было таким удивительным, что ему хотелось посмотреть ещё, но это было просто любопытство к новому.

Тем не менее этот вопрос был проще первого. Вспомнив то необъяснимое чувство тяжести, которое он испытывал каждый раз, глядя на уходящее судно, он примерно понял, что значит «хотеть уехать».

Он хотел уехать. Хотел уехать с острова. Хотел увидеть больше удивительных вещей, посмотреть на большее количество людей.

Но было ясно одно: хотеть уехать не означало хотеть там жить. Старый дом, который он получил после двенадцати лет службы, был для И Мэ очень дорог. Он разжал вспотевшие кулаки, вытер их о бёдра и осторожно открыл рот.

— П… первое…

— Хм.

Хён О легко кивнул. Это был вполне ожидаемый ответ, так что он не удивился. И Мэ, который, отвечая, почему-то сильно напрягся, увидев его спокойную реакцию, в душе немного расстроился. А через три секунды пожалел. Сразу после ответа ему в голову пришла мысль, что, может, тот спрашивал, чтобы забрать его с собой.

— Хочу и дальше работать с тобой. Мне нравится работать с тобой.

— А?..

От следующего вопроса брови И Мэ поползли вверх. Варианты были какие-то странные. Подумав, не ослышался ли он, он украдкой взглянул на Хён О и увидел его губы, изогнувшиеся в озорной, почти лукавой улыбке.

— В этот раз можно выбрать оба варианта.

— …

Видимо, он не ослышался. Уши И Мэ мгновенно вспыхнули. Он отвернулся и попытался отмолчаться, но Хён О, который в прошлый раз быстро перешёл к следующему вопросу, на этот раз долго молчал.

От его настойчивого, выжидающего взгляда в его сжатых кулаках, которые он только что вытер, снова выступил пот. Тук, тук… Сердце забилось быстрее.

— Ай, блядь, что это за дом, где ни одной нормальной кастрюли нет! Пытался сварить один рамен, а в итоге два испортил, потому что воды не смог отмерить.

Когда молчание затянулось почти на пять минут, Чон Тхэ, вышедший с большой миской, из которой шёл пар, громко выругался.

И Мэ, который долго не мог открыть рта, охваченный то ли смущением, то ли удивлением, поспешно заговорил. Ему было бы ещё стыднее, если бы и этот гость услышал его ответ.

— О… оба… оба… оба.

Едва он выдавил из себя ответ, как Чон Тхэ, топая ногами, подошёл и плюхнулся на помост. В миске был красный бульон и жёлтая лапша, а сверху плавали нарезанный зелёный лук и яйцо, и выглядело это довольно аппетитно. От пряного запаха во рту тут же набралась слюна.

Хён О, беззвучно смеявшийся, глядя на И Мэ, который, дав ответ, так его порадовавший, тут же увлёкся раменом, схватил ложку, которую Чон Тхэ принёс с собой.

Чон Тхэ, удивившись, что Хён О, который никогда не ел растворимую лапшу, вдруг заинтересовался раменом, округлил глаза, но, увидев, как тот, зачерпнув лапшу, аккуратно положил её на ложку и протянул И Мэ, он выпучил и так уже большие глаза ещё больше.

— Тогда следующий вопрос.

Чон Тхэ, думая, что И Мэ удивился не меньше его, повернулся к нему, но И Мэ, словно только этого и ждал, тут же съел предложенный рамен и с восторженным видом закивал. От этого у Чон Тхэ и вовсе отвисла челюсть.

— Лёгкая работа, много денег и много еды. Тяжёлая работа, без еды и без денег.

— …

— В первом варианте в качестве бонуса много сладостей и часто кормят таким, а во втором и еду вовремя не дают.

Выпученные глаза и отвисшая челюсть Чон Тхэ сузились. То, как тот ласково шептал и добродушно улыбался, было поразительно. То, как он заботливо, словно ребёнка, кормил его с ложечки, было не просто непривычно, а даже жутко.

Он видел такое не впервые, но обычно такое поведение он наблюдал перед животными, которых тот подбирал чуть ли не каждый день, а с людьми такого не было.

Те, кто не знал настоящего Ки Хён О, всегда считали его довольно добрым и улыбчивым, но девяносто девять из ста его любезностей и улыбок были фальшивыми. Единственным, кто мог это различить, был Чон Тхэ, проживший с ним десять лет. Но, как ни странно, сейчас всё было по-настояшему. Он не понимал, что, чёрт возьми, произошло в его отсутствие.

Чон Тхэ знал Ки Хён О как человека, который за два месяца мог довести до полного разорения, а за четыре — разрушить до основания благополучную семью. Если он всерьёз брался за дело, то всего за месяц-другой мог подбить несколько сотен рабочих и развалить целый завод.

Если человек не бросал наркотики окончательно, он, вцепившись, уже не отпускал. Исключением были социально слабые или милые существа, но, по мнению Чон Тхэ, это был довольно эгоцентричный критерий.

Во время производства он обычно вёл себя тихо и апатично, но, сталкиваясь с наркоманами, Хён О преображался. Само понятие «наркотики» во внешнем мире было злом, так что о дурной славе говорить не приходилось, но в мире наркотиков Ки Хён О был довольно известен.

Людям с высоким положением и настороженностью было проще подобраться к Хён О, чем к Чон Тхэ, который выглядел как бандит, поэтому важными или крупными клиентами всегда занимался Хён О. Если Чон Тхэ был дилером, который бегал, скрываясь от полиции, то Хён О был мейкером и дилером, который сидел в офисе и работал с крупными клиентами.

Ядовитая Карта. Так его прозвали из-за его методов. Сначала он очаровывал приятной внешностью и красивой улыбкой, а затем, незаметно, подсаживал на наркотики. Пока зависимость не становилась сильной, он был ласков и добр, но когда она переходила в среднюю или последнюю стадию, он начинал показывать своё истинное лицо. Конечно, с богачами или олигархами, у которых денег было куры не клюют, он терпел и до необратимой последней стадии.

«Чин» — самый дорогой из всех существующих наркотиков. Особенно «чин» высокой чистоты, то есть созданный рукой опытного мейкера, ценился ещё выше. Когда зависимость от такого дорогого наркотика достигала последней стадии, даже у представителей высшего общества начинали заканчиваться наличные.

Тогда они обычно начинали изворачиваться или умолять, пытаясь не трогать недвижимость, но Хён О, если его не устраивали условия сделки или что-то раздражало, безжалостно обрывал с ними связь, говоря, чтобы покупали в другом месте.

Но он не просто отпускал их, а тут же делал так, чтобы они нигде больше не могли достать наркотики. Сколько бы это ни стоило — тысячу, миллион — он, с его деньгами и наркотиками, мог подкупить всех торчков на рынке и обязательно добивался своего. Это также означало, что он был уверен, что вернёт потраченные деньги.

В итоге наркоман, от которого он отказался, как бы ни старался, не мог достать наркотики. А если и доставал, то это были дешёвые подделки, разбавленные или фальшивые.

В теневом мире не было власти сильнее, чем деньги и информация, а разница в деньгах и информации между ничего не знающим наркоманом, потратившим все свои активы, и человеком, который больше десяти лет был мейкером, была как небо и земля, так что иначе и быть не могло.

В конце концов, отвергнутый наркоман, поняв, что, «однажды пойдя против него, больше никогда не достать наркотиков», обязательно возвращался. Продав даже ту недвижимость, которую не хотел трогать, и собрав наличные по правилам Хён О. С этого момента он уже оказывался за игровым столом, где Ядовитая Карта была перевёрнута.

Таким образом он становился единственным для своей жертвы и вёл её к смерти. Он выжимал из цеплявшихся за него наркоманов всё до последней капли, а когда выжимать было уже нечего, обрывал связь и отправлял их на смерть.

Иногда, когда наркоман на пределе ломки приходил с ножом или пистолетом и доставлял хлопоты, он любезно убивал его сам. Смертью наркомана в последней стадии, который промотал всё состояние, продал все органы, что можно было продать, и даже родителей и детей, и оказался на улице без гроша, никто не интересовался.

А если кто-то и задавался вопросом о чьей-то смерти, его просто усаживали за тот же игровой стол. Незаметно, довольно много наркоманов бесследно исчезли от руки Хён О.

Ослеплённые его очаровательной внешностью, доброй улыбкой и сладкими соблазнами, они, сами того не замечая, быстро переворачивали карту, но на самом деле это была карта, которую нельзя было трогать. Перевернёшь — обязательно проиграешь, и игра закончится только со смертью. Поэтому его и прозвали не Гиблой, а Ядовитой Картой.

— Раз уж на столько ответил, значит, и на то, что не смог, теперь сможешь. Да?

Пока Чон Тхэ, прищурившись, размышлял о человеке по имени Ки Хён О, миска, в которой было два рамена, опустела.

— Блядь… Готовил я, а сожрали они всё…

Чон Тхэ, который застыл с палочками в руке, наконец-то пошевелился, кое-как зацепил одну порцию и, засунув её в рот, еле слышно выругался.

— Жители хорошие. Жители плохие.

— …

Хён О снова задал первый вопрос. Ответы, которые он выудил, потихоньку подкармливая его раменом, уже дали ему ответ, но ему нужно было услышать его из уст самого И Мэ, чтобы действовать было проще.

Получение ответа в определённой ситуации было своего рода правилом и привычкой Хён О. Пройдя через этот процесс, он убеждался, что точно услышал ответ и не лгал, и после этого мог действовать без колебаний. Это правило он соблюдал и с наркоманами в последней стадии, и с верхушкой крупных организаций, и даже с молодёжной лигой и старостой.

Хотя на вопросы о наркотиках, полях или деньгах ответы давались довольно легко, когда вопрос снова коснулся жителей, И Мэ не смог легко ответить и, запинаясь, опустил голову.

— Думайте проще. Вы, господин И Мэ, сказали, что хотите и дальше жить здесь. Так вот, подумайте, хотите ли вы жить здесь вместе с жителями, или только с теми, кто к вам добр.

— …

— Можете не торопиться. Я позже спрошу и у тех двоих, можете подумать вместе с ними и ответить.

Глядя на И Мэ, Хён О чувствовал всё большую жалость. Чувствовать симпатию или антипатию к чему-либо — это инстинкт, присущий не только людям, но и животным. Даже у насекомых есть любимая и нелюбимая еда. Даже растения лучше растут в одной почве и не могут расти в другой.

Но у рабов с этого острова этого не было. Эгоистичные старики этого острова не позволяли им испытывать даже это естественное чувство по отношению к себе.

Рабы росли и жили хуже животных, хуже насекомых, хуже растений.

Из всех живых существ человек обладает самым развитым интеллектом, самыми разнообразными эмоциями и языком для их выражения, но они, родившись людьми, не могли этим пользоваться.

В такие моменты Хён О снова и снова осознавал этот факт, и в нём рос всё больший гнев. Хотя он и настойчиво требовал ответа, на самом деле, чтобы он решил очистить этот остров от гнили, ему не нужно было никаких других причин, кроме того, что «они сгнили». Этого было более чем достаточно.

Пока он думал об этом, И Мэ открыл рот. И очень тихим голосом, который можно было услышать, только если прислушаться, с трудом выдавил из себя каждое слово.

— В… второе… Второе.

Он так нервничал, что, несмотря на тихий голос, было слышно, как он дрожит. Его сжатые кулаки побелели. Но на лице Хён О появилась улыбка. Он накрыл своей рукой его белый кулак, лежавший на бедре, и мягко сжал его.

— Вот так.

Хён О, низко наклонившись и приблизив своё лицо, другой рукой взъерошил ему волосы и тихо прошептал.

— Молодец.

Лицо И Мэ, побелевшее то ли от напряжения, то ли страха, мгновенно вспыхнуло. Чон Тхэ, наблюдавший за ним прищуренными глазами, увидев, как И Мэ, с растрёпанными волосами, довольно улыбается, неожиданно расхохотался так громко, что и Хён О, и И Мэ вздрогнули.

* * *

Су Хян и Чхоль Хо показались лишь глубокой ночью. И Мэ, который так хотел накормить их чем-нибудь вкусным, уже начал ёрзать, раздумывая, не сходить ли за ними, когда они наконец пришли.

Впустив их внутрь, Хён О впервые закрыл ворота Пога. Чон Тхэ, со словами «я думал, помру, пока дождусь, так живот свело», тут же открыл привезённую с материка сумку и начал доставать оттуда всякое. При виде каждой новой вещи трое рабов, словно детёныши сурикатов, вытягивали шеи, и их круглые глаза быстро-быстро моргали.

На портативную газовую горелку водрузили огромную сковороду. Из сумки-холодильника, висевшей на плече Чон Тхэ с самого его схода с судна, появились всевозможные овощи и мясо. Для рабов это было невиданное в жизни количество. Трое, сев на колени в ряд у помоста, сглатывали слюну при каждом шипении, издаваемом куском мяса на сковороде, и шумно втягивали носом аромат.

Как только Чон Тхэ начал выкладывать готовое мясо на тарелку, Хён О, вернувшийся с бутылками соджу, которые он заранее поставил в воду, чтобы охладить, тут же принялся делать ссам. Трое, у которых от слюны, которую они уже не могли сглотнуть, блестели губы, не отрываясь, следили за его руками.

[1] Ссам (쌈, ssam): способ употребления еды в корейской кухне, когда мясо, рис и другие закуски заворачивают в лист салата, периллы или капусты.

Первый большой ссам, сделанный рукой Хён О, достался Су Хян. Как только его рука повернулась к ней, Су Хян тут же подалась вперёд, оперевшись о пол, и широко открыла рот. И Мэ и Чхоль Хо смотрели на неё с откровенной завистью.

Увидев это, Чон Тхэ воскликнул: «Ребята ждут, а ты что сидишь и по одному кусочку их кормишь, у них слюнки же текут!» — и, схватив щипцами, которыми усердно жарил мясо, по три куска, засунул их в рты Чхоль Хо и И Мэ. Вслед за Су Хян, Чхоль Хо и И Мэ тоже от удивления широко раскрыли глаза. Щёки рабов залились румянцем счастья.

Их губы, блестевшие от мясного жира, двигались без остановки. Хён О, забыв про еду, любовался их восторженными лицами и съел свой первый кусок, только когда Чон Тхэ, убавив огонь и отложив щипцы, сделал ссам и протянул ему рюмку соджу.

Они отложили палочки, только когда наелись так, что не могли самостоятельно подняться. Хён О и Чон Тхэ, которые пили соджу, обмениваясь рюмками, наскоро убрали со стола и продолжили пить на опустевшем помосте.

Рабы, сидевшие и с интересом наблюдавшие за гостями, не замечая, как летит время, очень удивлялись тому, что те, в отличие от жителей деревни, во время пьянки не повышали голоса, не швырялись вещами и вообще не буянили.

— Люди с материка всегда такие спокойные? — прошептал Чхоль Хо.

— Тогда те гости, что приезжали до этого, не с материка, что ли? — тихо ответила Су Хян.

Тогда И Мэ, молча слушавший их, встрял:

— Пока хён был в пещере, они нам очень помогали. Они правда очень хорошие люди, — сказал он, невзначай похвалив Хён О.

Сказав это, И Мэ стало неловко оттого, что ему было стыдно за доброту, оказанную только ему, но Чхоль Хо и Су Хян, с блеском в глазах, закивали:

— Да, да. Он же дал нам мяса.

Не зная, какой милый разговор ведут рабы, сидящие совсем рядом, Хён О и Чон Тхэ с серьёзными лицами обсуждали работу.

Чон Тхэ, услышав, что тот уже начал сбор долгов, долго смеялся, хлопая себя по ляжкам. Что ж такого они натворили, чтобы этот ленивый Ки Хён О начал взыскание всего через неделю, — хихикал он, но, внезапно посмотрев в сторону, увидел троих рабов в их убогой одежде, которые до сих пор пили сок, разбавляя его водой, и тут же перестал смеяться.

Сразу после этого он, словно всё поняв, кивнул своим покрасневшим от выпивки лицом. Хотя он и слышал об этом по телефону, и немного после приезда, но, да, в такой ситуации он бы точно взбесился.

Закончив с обсуждением работы, они взяли по одному человеку, кроме И Мэ, и задали им те же вопросы, что и ему. Су Хян, которую допрашивал Чон Тхэ, без всяких трудностей ответила даже на первый вопрос, с которым так долго мучился И Мэ, а вот Чхоль Хо, который, судя по всему, был рабом дольше всех, потратил ещё больше времени, чем И Мэ.

— Если трудно ответить сейчас, можете сказать завтра. Или, вместо ответа, можете рассказать, как вас ругали жители.

Хотя они и сидели на расстоянии, чтобы не слышать друг друга и не влиять на ответы, Чхоль Хо постоянно косился в сторону И Мэ и Су Хян. Казалось, он хотел спросить, что ответили они.

Чон Тхэ и Су Хян закончили разговор быстро. Су Хян, приехавшая с материка в восемнадцать лет, когда уже выросла, определённо выражала свои мысли и чувства чётче, чем двое других. Она очень твёрдо сказала, что хочет всех жителей перебить, что они все изверги, и что она хочет уехать. Это было полной противоположностью И Мэ, который во время разговора с Хён О не знал, куда себя деть, и Чхоль Хо, который и сейчас мучился.

Чхоль Хо так и не смог открыть рта. Единственное, на что он ответил, был тот же вопрос, который не вызвал затруднений и у И Мэ. Хочешь жить здесь или уехать? Чхоль Хо ответил так же, как и И Мэ. Что хочет жить здесь.

Не нужно было долго думать, чтобы понять, почему они сделали такой выбор. Они думали, что, уехав, у них не будет своего «дома», поэтому, хоть им и хотелось уехать, они считали, что жить там не смогут. Поэтому Хён О не стал переспрашивать или настаивать, а просто кивнул.

Если они хотят жить здесь, он позволит им жить здесь. А если не могут уехать, потому что им негде жить, он создаст для них место, где можно жить.

Больше часа Хён О сидел напротив Чхоль Хо и разговаривал с ним, но в итоге решил довольствоваться лишь рассказами о «жестоком обращении». И Мэ, проведя с ним несколько дней, за это время уже смог сделать свой выбор, но Чхоль Хо, носивший в себе раны гораздо дольше, был не в том состоянии, чтобы его можно было изменить за одну ночь.

Перед тем как отправить троих по домам, Чон Тхэ вручил каждому по бутылке виноградного сока. Он трижды повторил, чтобы они не разбавляли его водой, не экономили, и, как только он закончится, приходили за новым.

И Мэ и Чхоль Хо в знак благодарности лишь кланялись, а Су Хян, которая разговаривала с ними дольше и была уверена, что её спасут, уже светилась от счастья. Она трясла руки Чон Тхэ и Хён О, называла их «Оппа, оппа» и мило улыбалась.

Чон Тхэ, которому маленькая и красивая двадцатилетняя девушка трясла руку, лишь глуповато улыбался, находя это милым, но, как только он проводил их, вручив фонарь, тут же достал сигарету, пнул помост и разразился руганью.

Похоже, у него была сестра того же возраста, что и Су Хян, и поэтому он особенно переживал за девушку, которая, будь она на материке, могла бы стать подругой его младшей сестры.

Убрав помост и лёжа в постели, они, время от времени обмениваясь мыслями о трёх рабах, медленно приводили в порядок план работы.

— Этот здоровяк… если его хорошо откормить и одеть, можно будет брать с собой на дело. И сложение хорошее, и вид достаточно грозный… А мелкий уже свой хлеб отработал, просто скручивая траву. Да, точно отработал.

Чхоль Хо был самым молчаливым и замкнутым из троих. Он был очень застенчив и насторожен. И Мэ, в общем-то, был таким же, но, судя по тому, что видел Хён О, и по его поведению с Су Хян и Чхоль Хо, он был очень привязан к тем, кому открыл своё сердце. Оба были наивны из-за необразованности, но, несмотря на это, умны.

А Су Хян была с твёрдым характером. Из троих она была самой общительной и разговорчивой. И, хотя была самой младшей, заботилась о двоих парнях, как о младших братьях. Очень смелая девушка.

— Но ты мелкого не учи делать наркотики… Кто знает, может, у него и к этому талант? Траву хорошо выращивает и скручивает, мак хорошо выращивает и опиум делает… Если он ещё и наркотики начнёт делать, то его доля в год будет составлять не меньше ста миллионов вон, а если с самого начала столько ему дать, он быстро вырастет и тут же в спину ударит.

На бормотание Чон Тхэ Хён О усмехнулся. Чон Тхэ, лежавший и смотревший в потолок, повернулся на бок к Хён О и, глядя ему в лицо, продолжил бормотать.

— И хватит уже, как с котёнком бездомным, на коленях его держать да нянчиться. Совсем пацана избалуешь, потом не исправишь.

И на этот раз Хён О беззвучно рассмеялся. Он и сам не осознавал, но, послушав Чон Тхэ, понял, что и правда возится с И Мэ, как с котёнком.

— Но он и правда милый.

— Вот тебе на!.. А кто тебя спрашивал, милый он или нет? Гляди-ка, как лыбится, стоило про котёнка упомянуть. Нравится, да? А? Нравится?

Чон Тхэ с напускной сердитостью ткнул его в бок. Если уж на то пошло, тот был больше похож на красивую, породистую собаку, чем на кошку, но он и вправду был милым, и ему это нравилось, так что спорить он не стал.

— Ну ты и даёшь, честное слово. Собак-кошек подбираешь — ладно, животные всё-таки, но теперь уже и до людей добрался… И почему, чёрт возьми, именно парень? Противно же.

— Ну и что, он же милый.

— Да блядь, с тобой говорить бесполезно... Это у тебя болезнь, точно болезнь.

Несмотря на вялую реакцию Хён О, Чон Тхэ не унимался и продолжал ворчать. Хён О, слушая его бормотание, тихо закрыл глаза. Вскоре Чон Тхэ, уставший говорить в одиночестве, тоже замолчал и закрыл глаза, надеясь, что тот, кого они вызвали, на рассвете обязательно появится.

Несколько часов спустя Чон Тхэ, разбуженный назойливым будильником, с раздражением сел и, почёсывая воронье гнездо на голове, растолкал Хён О. Тот с затуманенным взглядом медленно сел и тоже тихо выругался.

Они кое-как проснулись, ополоснув лица ледяной водой, от которой ломило в висках, и, сев рядышком на краю веранды у раздвижной двери, выкурили по сигарете. Перед выходом из дома Хён О взял несколько шприцев и коробку с напитками. В руках вышедшего следом Чон Тхэ была сумка, полная героина, который Хён О изготовил за последнюю неделю, и ненужные на острове вещи.

Они молча шли по лесной тропе. Солнце ещё не показалось. Небо было синим, но море — ещё чёрным. Было очень рано.

Внизу, у пристани, над морем стоял густой белёсый туман. Ночью, видимо, прошёл короткий дождь, и земля была слегка влажной. Днём становилось теплее, но утром и ночью на острове всё ещё было так прохладно, что не верилось, что на дворе апрель.

В ожидании капитана Чон Тхэ перенёс вещи на грузовое судно, на котором приехал. Хён О, стоя боком и глядя в сторону переулка, минут через десять открыл напиток и сделал глоток. Сказано «глоток», а на самом деле — почти полбутылки.

— Ай, как рано вы!

Когда Хён О с громким звуком проглотил набранный в рот напиток, из-за переулка, как по заказу, показался капитан. Хён О выбросил оставшийся напиток и, когда капитан, торопливо сбежав вниз, подошёл, протянул ему новую бутылку. Капитан, взяв напиток, зевнул так, что чуть не порвал рот.

— Ну что, договорились? Эти ребята такие дикие, поди, трудно было ответ получить… ах… поди, трудно было?

Капитан, открыв крышку и осушив бутылку за два глотка, вздрогнул и спросил. В этот момент Чон Тхэ, закончивший переносить вещи и сошедший с судна, хихикнул. Услышав его ответ, что, мол, раз голодные, то и мясу рады, капитан с затуманенным взглядом усмехнулся.

Несмотря на разницу всего в один глоток, реакция Хён О и капитана была совершенно разной. У Хён О лишь появился более томный вид, а капитан периодически вздрагивал, почёсывал за ухом и хихикал.

Чон Тхэ время от времени заговаривал с капитаном, издавая щёлкающий звук, а Хён О с тем же выражением лица и в той же позе молча смотрел в сторону переулка. Так они простояли на пристани ровно десять минут, и в назначенное время в устье переулка появился человеческий силуэт.

Та-да-дак — лёгкий топот быстро приближался. Тот, кого они ждали, запыхавшись, поздоровался и быстро поднялся на борт. Только тогда лица всех троих расслабились.

Хён О повернулся, только когда грузовое судно с тремя пассажирами на борту отдалилось настолько, что его уже не было видно. Дел было много, но он не торопился. Он, глядя на медленно светлеющее небо, неспешно шёл по переулку и остановился перед приоткрытыми оранжевыми воротами.

Было около половины пятого или пяти утра. Большинство жителей, включая хозяина дома перед ним, ещё часа два будут спать глубоким сном, но для рабов это было время, когда всего через тридцать минут начнётся их день.

Хён О, поставив у ворот то, что держал в руках, сладко зевнул. От утренней прохлады, от которой пробирала дрожь, плечи сами собой сжимались, так как он был одет слишком легко.

Коротко вздрогнув, он открыл оранжевые ворота. Противный скрежет ржавых петель довольно громко разнёсся по переулку, но он, не обращая внимания, вошёл внутрь. Его шлёпанцы, которые он не старался ставить тихо, громко шуршали, пока он не пересёк двор и не поднялся на веранду.

Он достал из внутреннего кармана пиджака шприц и открыл знакомую ему бумажную раздвижную дверь в главную спальню.

Часть 3. Начало

Проснувшись в 5:50 утра, И Мэ почти ползком выбрался из комнаты и направился на уличную кухню. Кипятить воду для мытья было очень хлопотно, но, услышав ночью во сне шум дождя, он понял, что утром будет холодно, и если он выйдет, помывшись в ледяной воде, то может простудиться, а это было бы большой проблемой.

Сегодня И Мэ снова задремал, сидя у огня, на котором стоял котёл с водой. Вздрогнув от звука закипающей воды, он вдруг подумал, что в последнее время стал много спать.

Обычно он не был сонливым, но, работая с гостем, его тело и душа, видимо, настолько расслабились, что теперь он клевал носом при малейшей возможности. Нет, на самом деле весной ему всегда хорошо спалось. Прошлой весной он однажды уснул в теплице и проспал целых три часа.

И Мэ, покачав головой, упрекая себя за лень, притащил из-за задней двери кухни большой таз для хозяйственных нужд и налил в него воду. Хотя он проснулся позже обычного и торопился, сегодня ему хотелось тщательно помыться и предстать перед Хён О в самом опрятном виде, поэтому он не мог отказаться от утреннего купания. Потому что сегодня мог быть последний день, когда он его видит.

Видимо, из-за того, что вчера вечером он хорошо поел и выспался, сегодня у него даже не было изжоги. Перед выходом из дома И Мэ выпил сок, который вчера ему дал Чон Тхэ. Конечно, он пил его не в чистом виде, а разбавив водой до лёгкой сладости. Гости говорили, что это не ценность, и велели не экономить, но для И Мэ это было достаточно ценно и жалко.

Выйдя из дома, он, помахивая пустой корзиной, быстро пересёк переулок. Перед тем как свернуть в переулок, где стоял дом старосты, он на мгновение остановился и сделал глубокий вдох. Он посмотрел на окутанное белёсым туманом побережье, а затем, повернув голову, на лесную тропу, ведущую к Пога, и собрался с духом.

С тех пор как он узнал о деньгах, при виде жителей у него начинало подташнивать, и он, сам того не замечая, хмурился или каменел лицом.

— Опоздал, простите…

Толкнув ворота дома старосты и рефлекторно согнувшись, И Мэ увидел почему-то пустой двор и неловко выпрямился. Он с растерянным видом постоял немного, ожидая. Но и через десять минут староста не появился.

И Мэ был немало удивлён. Такое было впервые. Староста никогда не доверял рабам. Конечно, так можно было сказать о любом жителе этого острова, но староста был особенно недоверчив.

Именно поэтому этот сонливый и ленивый старик каждый день ни свет ни заря вставал, чтобы лично выдать продукты для гостя, а потом снова ложился спать. Потому что не доверял И Мэ.

Хотя они сами сделали его таким, что он не возьмёт, даже если разложить перед ним все ценности, хотя они сами сделали его таким, что, если положить перед ним купюры в десять тысяч, пятьдесят тысяч и тысячу вон и велеть выбрать, он выберет тысячу, жители всегда так настороженно и с подозрением относились к рабам.

И вот староста, самый недоверчивый из всех, зная, что он придёт, не запер ворота и даже не проснулся. Это было очень странно.

Подождав ещё немного, И Мэ в конце концов вышел за ворота. Он послонялся у кухни, заглянул в туалет, но его нигде не было. Хотя его самого не было видно, но обувь стояла, значит, он точно спал, но И Мэ не решился его будить и с очень встревоженным лицом поплёлся обратно по переулку.

Он так хотел в последний раз показаться гостю, который скоро уедет, в лучшем виде, что с самого утра тщательно помылся, а теперь, как назло, не мог приготовить ему завтрак. Если бы он вкусно приготовил, то мог бы заслужить похвалу, а тут, именно в последний день, не может накрыть стол.

Он и представить себе не мог такой ситуации, поэтому был очень растерян. И Мэ, тяжело вздыхая, медленно поднимался по склону.

Если они сядут на судно голодными, им будет тяжело. Что же ему сказать, что приготовить? — от этих мыслей его шаги становились всё медленнее и у ворот Пога совсем остановились. И Мэ, стоя перед забором выше его роста, долго колебался, не в силах сделать ни шагу.

— Что делаете, не заходите?

— Ай!

Тело И Мэ, который, то и дело поглядывая на ворота, с тревогой смотрел на пустую корзину, сильно дёрнулось. Он издал не то крик, не то вздох, подпрыгнул, как испуганный олень, и, обернувшись и увидев Хён О, всё никак не мог успокоиться, широко раскрыв глаза и несколько секунд тяжело дыша.

— А вы пугливый…

Когда И Мэ наконец пришёл в себя и, успокаивая бешено колотящееся сердце, с опозданием поклонился, Хён О, медленно моргнув странно-затуманенными глазами, улыбнулся, изогнув уголки глаз.

— Котёнок, — пробормотал он непонятное слово.

Хён О, молча смотревший и улыбавшийся, вскоре, по привычке, положил руку на голову И Мэ, которую тот так старательно причесал, чтобы ему понравиться, и взъерошил её. Стоило большой руке трижды провести по его голове, как она тут же превратилась в воронье гнездо. Сначала он лишь нежно гладил одной рукой, но после вчерашнего ответа на его вопросы он стал часто взъерошивать ему волосы или хватать двумя руками и теребить. Так что со вчерашнего вечера после одного такого поглаживания его волосы превращались в хаос.

— То, что нужно на утро, в холодильнике. Выберите, что хотите, и приготовьте.

И Мэ, торопливо поправляя волосы, вошёл за ним внутрь. Он не сказал ни слова о том, что не получил продуктов, и ему было интересно, как тот догадался, но мысль о том, что его не будут ругать, была важнее любопытства.

И с того момента, как его впервые вызвали в общинный дом, и то, как он догадался о поручении старосты — он каждый раз удивительным образом всё знал. Очень странное дело.

Пока Хён О убирал на веранде, которую оставил в беспорядке перед уходом, И Мэ быстро забежал на кухню и снял дождевик. Он, с абсурдной мыслью, что, может, Хён О умеет читать его мысли, усердно промывал рис.

В холодильнике, несмотря на то, что вчера они так много съели, остались мясо и овощи. После долгих раздумий И Мэ не мог оторвать взгляда от куска мяса, не зная, что это за мясо и какая его часть, но с толстым слоем мякоти и хорошим жирком. На красивом алом мясе виднелся упругий белёсый жирок, и казалось, что, как его ни приготовь, будет очень вкусно.

Хотя ему и хотелось его взять, но, судя по тому, как хорошо оно выглядело, оно, должно быть, было очень ценным, поэтому он долго колебался, но, как он догадался, Хён О, бывший в маленькой комнате, внезапно открыл боковую дверь и сказал: «А, это можно использовать», — и он тут же его достал.

Честное слово, было так удивительно, как он догадался. В тот момент его предыдущая фантазия о том, что, может, тот умеет читать его мысли, стала гораздо более правдоподобной.

В результате того, что И Мэ, закончив подготовку продуктов, со всех ног сбегал домой за старым кимчи, на завтрак было тушёное мясо со старым кимчи. Хён О, который всё это время был в маленькой комнате, выйдя на веранду, тут же восхитился. Большие куски мяса и разорванный руками кимчи тушились в остром бульоне, а к этому добавились пышный, красивый паровой омлет и ароматные, смазанные маслом жареные водоросли, и от одного вида во рту набиралась слюна.

— И Мэ, тебе нужно не наркотики делать, а ресторан открывать...

Хён О, плюхнувшись за стол, пробормотал, не отрывая взгляда от аппетитных блюд, на которые он смотрел уже не в первый раз.

— У тебя что, гены повара?.. Как ты так хорошо готовишь, нигде не учась?

Он наложил две порции риса, но вышел только один человек, и он хотел спросить, будить ли Чон Тхэ, но тут его так неожиданно похвалили, что он от радости забыл, что хотел спросить.

Хён О, прежде чем взять палочки, сказал «приятного аппетита» и, встретившись с ним взглядом, на этот раз погладил его не по голове, а по щеке. Хотя во время готовки у него было много вопросов, которые он хотел задать, но, прежде чем он успел их сформулировать, его и похвалили, и погладили, и в голове всё опустело.

И Мэ, которому от радости хотелось летать, смущённо потирал колени, на которых сидел, но, когда Хён О, взяв палочки, положил большой кусок мяса ему на рис и велел есть, он, забыв про Чон Тхэ, тут же схватил ложку.

И Мэ снова вспомнил о его отъезде, только когда почти доел свою порцию риса. Настроение, которое от вкусной еды и похвалы взлетело до небес, резко пошло на спад. Внезапно погрустневший И Мэ, глядя на свою миску, в которой осталась всего одна ложка риса, начал формулировать вопросы. Тем временем Хён О, опустошив свою тарелку, снова положил мясо в миску И Мэ.

Съев последнюю ложку и, в отличие от прежних времён, не вскочив тут же, И Мэ заставил Хён О догадаться и молча ждать. Он несколько раз открывал и закрывал рот, и Хён О, пристально смотревший на его губы, от долгого молчания сосредоточился и, сам того не замечая, начал его разглядывать.

Увидев, что его пухлая нижняя губа немного обветрилась, он подумал, не привёз ли он с собой бальзам для губ, а, присмотревшись, с удивлением заметил, что на его белой щеке просвечивают тонкие красные и синие венки.

Глядя на его длинную шею и точёный подбородок, он почему-то сам чувствовал удовлетворение, а глаза, которые, когда он смотрел вниз, из-за густых ресниц казались бесконечно кроткими, при взгляде прямо резко менялись, становясь холодными, и это его до сих пор удивляло.

Несмотря на кое-как отросшие волосы и поношенную одежду, из-за его лица или хорошего телосложения он совсем не выглядел неопрятно. Хён О, пристально смотревший на него, про себя кивнул.

Даже сейчас он такой, а если его хорошо кормить и одевать, то скоро он сведёт с ума всех женщин. Странное чувство, то ли гордости, то ли удовлетворения, уже заставило Хён О довольно улыбнуться.

— Эм…

Губы И Мэ, которые несколько раз лишь дёргались, но не открывались, наконец разомкнулись, когда Хён О, закончив свои наблюдения, достал сигарету. Он крепко сжал кулаки на бёдрах, и, едва вымолвив слово, тут же стиснул и разжал зубы.

Судя по нахмуренным бровям и опущенному взгляду, он сильно нервничал, поэтому Хён О, поджигая сигарету, намеренно отвернулся от него. Потому что, когда он смотрел на него прямо, тот сильно напрягался и чувствовал себя неловко.

— Сегодня… нет, вы теперь уез… уезжаете?

— А?..

— Тот гость, что уехал раньше, приехал за вами… забрать… вот я и подумал, что вы теперь уезжаете.

О чём же он хочет спросить, что так нервничает? — Хён О, прислушиваясь так, что даже треск сигареты казался тихим, со странным выражением лица повернулся к И Мэ. Пока он был отвёрнут, тот смотрел на него во все глаза, но, как только их взгляды встретились и Хён О дёрнул бровью, тут же опустил голову.

— Вы не хотите, чтобы я уезжал?

— А, это… не хочу, не могу хотеть… кто я такой… нет, это…

От такого прямого вопроса И Мэ растерялся и, не в силах скрыть своего смущения, начал торопливо махать руками.

На губах Хён О появилась загадочная улыбка. Так вот о чём он думал, когда приехал Чон Тхэ. Неудивительно, что со вчерашнего дня он и в глаза не смотрит, и стал ещё молчаливее. Это, оказывается, из-за этого. В его голове быстро сложилась картина поведения И Мэ, которое до этого казалось ему немного странным.

Неизвестно, было ли ему грустно или тревожно, но от одной лишь мысли, что они могут расстаться, он так поник, и от этого по телу пробежала непонятная щекотка.

— Ах, да… Господин И Мэ ведь вчера сказал, что ему нравится работать со мной и он хочет и дальше работать вместе.

— Это, э, это правда, но это не значит, что не уезжайте…

Если уж отрицать, то до конца, но И Мэ так и не смог договорить «нет» и, запинаясь, замолчал.

— Правда? Вам всё равно, если я уеду?

— Это… а, это… это…

То ли из-за этого странного щекочущего чувства в животе, Хён О, зная, что И Мэ не поймёт его шутки и примет всё за чистую монету, захотел его подразнить и, сделав ещё более серьёзное лицо, продолжил допытываться.

— Вам совсем всё равно?

— Нет, это… я такой… это…

— Вам не жаль расставаться со мной?

И Мэ с покрасневшим от удивления лицом то мотал головой, то кивал, то кусал губы, то отпускал, и, когда Хён О, опустив уголки губ, сказал: «Понятно… Господину И Мэ всё равно», — и отвернулся, он вздрогнул и, не вставая, заёрзал на месте.

— А я-то думал, не хочу расставаться… обидно.

Хён О понуро опустил плечи и с обиженным видом затушил сигарету. И Мэ, который не знал, что сказать, и от тревоги вспотел и ёрзал на месте, увидев поникшего Хён О, застыл с открытым ртом. Хён О, хоть и видел всё это, демонстративно вздохнул и провёл рукой по лицу.

Через несколько секунд И Мэ наконец пришёл в себя, вскочил и с громким стуком опустился на колени рядом с Хён О. Когда Хён О с всё ещё унылым видом украдкой взглянул на него, И Мэ, словно только этого и ждал, замотал головой.

— Простите, я… я солгал. Мне тоже не хочется. Очень… очень не хочется. Не хочется, чтобы вы уезжали.

Не зная другого способа утешить, кроме как взять за руку, он накрыл обеими своими руками его большую руку, лежавшую на полу, и крепко сжал её. Но и после этого Хён О не перестал выглядеть унылым.

— Почему?

И Мэ, начал беспорядочно собирать разбросанные в голове мысли. Ему было так тяжело видеть грусть на этом прекрасном лице, от одного взгляда на которое во рту становилось сладко, словно он съел сахар.

— А, это… мне очень нравится, когда вы гладите меня по голове, и нравится, когда хвалите. И ещё, нравится, когда вы улы… улыбаетесь, и то, что даёте много вкусной еды, тоже нравится. И работа интересная, и вы мне день… деньги дали… А, но это слишком много, так что я возьму немного и верну.

И Мэ, надеясь, что тот скорее успокоится, усердно выкладывал свои мысли. Выпалив всё на одном дыхании, он, задыхаясь, с тревогой посмотрел на Хён О. К счастью, уголки глаз Хён О, который молча смотрел на него и слушал, начали медленно изгибаться.

— Правда?.. Я вам нравлюсь?

Он спросил с таким видом, будто вот-вот улыбнётся. И Мэ быстро кивнул. Чтобы он точно увидел, он кивнул несколько раз. Тогда его длинные, медленно изгибавшиеся глаза, в мгновение ока, резко изогнулись и превратились в такую густую улыбку, что перехватило дыхание.

В тот момент И Мэ бессознательно затаил дыхание. Может ли человек так улыбаться, может ли существовать такой человек? — на мгновение промелькнула мысль, настолько чувственной была эта улыбка. По телу разлился жар. Словно он впервые в жизни видел, как кто-то улыбается, его лицо заполнило всё поле зрения, и он больше ничего не видел. Странное чувство.

— …

— …

Хён О, пристально глядя на покрасневшего И Мэ, молча улыбался, и, когда тот, наконец придя в себя, начал то и дело сглатывать, словно требуя ответа, он отвёл взгляд.

Он медленно поднял руку и, словно прикрывая улыбку, провёл по губам.

— С ума сойти, честное слово…

Затем, глядя в сторону, пробормотал, словно про себя. Слегка прикусив нижнюю губу, на которой застыла эта умопомрачительно красивая улыбка, он смущённо нахмурил и расслабил брови.

И Мэ, подумав, не доставил ли он ему неудобств, тут же забеспокоился, но Хён О больше ничего не сказал. Лишь большая, прохладная рука несколько раз погладила его по щеке и голове.

Лицо так горело, что от каждого прикосновения холодной руки плечи вздрагивали, но, как ни странно, его поглаживания всегда унимали тревогу и приносили томную слабость. И Мэ быстро забыл о тревоге и, с облегчением от того, что наконец-то высказал свои мысли, полностью погрузился в нежные прикосновения.

— Ай!.. Ах!.. Бля, воды, воды принеси!

Не прошло и тридцати секунд, как он, расслабившись, наслаждался поглаживаниями, как откуда-то раздался громкий голос. Вздрогнув, И Мэ рефлекторно схватил бутылку с водой и посмотрел в сторону главной спальни, но грубый голос здоровяка донёсся от ворот.

— Блядь, этот капитан, видать, ещё не протрезвел, ведёт судно как мудак… Эй, мелкий, ты уже здесь.

Чон Тхэ, который, войдя во двор, одновременно выругался и подавил рвотный позыв, увидев И Мэ, тут же замолчал.

Он, по одной лишь атмосфере поняв, что Хён О снова его баловал, прищурился, но, когда И Мэ, вскочив и поздоровавшись, побежал на кухню, чтобы накрыть новый стол, его лицо стало ещё более суровым.

— Я тебе вчера вечером говорил, не приучай пацана к плохому. Вчера вечером, извращенец ты.

Чон Тхэ, убедившись, что И Мэ полностью скрылся на кухне, ударил по руке Хён О, сидевшего со странно-довольной улыбкой. Только тогда Хён О стёр улыбку и достал вторую сигарету.

— Я ещё ничего не сделал, с чего это я извращенец?

— Раз говоришь «ещё не сделал», значит, скоро собираешься, блядь, а ещё притворяешься… Если бы у тебя не было никаких мыслей, стал бы ты так целыми днями кормить его и ласкать, чтобы приручить?

Чон Тхэ, тоже закурив, с укором проворчал. На самом деле у Хён О и в мыслях такого не было, но, благодаря словам Чон Тхэ, он открыл для себя возможность, о которой до этого и не задумывался. Он с непривычным для себя удивлением повернулся к Чон Тхэ.

— А… и правда. Точно.

— Блядь, какого хрена ты соглашаешься!.. Ладно, то, что он парень, это ещё можно понять, но, блин, разница в восемь лет — это уже слишком! Когда мы с тобой бухали, трахались и наркоманили, этот пацан ещё в начальной школе учился, в начальной!

Неожиданное открытие в неожиданный момент было довольно шокирующим, но сказать, что у него было отвращение к гомосексуализму, он не мог. С ранних лет вращаясь в теневом мире, у него было достаточно разного сексуального опыта, но до сих пор среди его партнёров случайно не оказывалось мужчин — вот и всё, что он об этом думал.

Это была действительно внезапная возможность. Возможность того, что то, что он находит И Мэ милым, и то тёплое щекочущее чувство внизу живота, которое он испытывает каждый раз, когда чувствует это умиление, может быть «тем самым».

— Хм…

Хён О, медленно покачивая сигаретой во рту, задумчиво потёр подбородок. О разнице в возрасте, о которой говорил Чон Тхэ, он особо не думал.

— Блин… ладно, ладно. На острове, думал, зверей нет, и оставил его одного, моя вина, моя вина.

Чон Тхэ, молча смотревший на лицо Хён О, с видом, будто ему всё надоело, покачал головой и начал быстро затягиваться сигаретой.

После разговора об И Мэ на веранде наступило молчание, но вскоре, естественно, разговор перешёл на работу. Быстро обменявшись новостями о человеке, которого оставили на Сопхёндо вместе с наркотиками, о том, кого решили использовать в качестве шпиона вместе с капитаном, и о завтрашней работе, они, при виде И Мэ, вышедшего с новым столом, как по команде замолчали и в унисон улыбнулись.

И Мэ, поставив стол и поклонившись, надел свой дождевик и, прощаясь, чтобы идти на поле, наконец-то услышал от Хён О ответ, что тот «пока не уезжает». Он сказал, что заплатил за пребывание в Пога больше чем на месяц, и что, возможно, останется ещё дольше, так что не нужно беспокоиться.

И Мэ, которому от облегчения и радости хотелось летать, едва выйдя за ворота Пога, полетел на поле. Ещё как минимум месяц я смогу его видеть, — от этой мысли ему было очень-очень хорошо.

Благодаря этому И Мэ, работая в поле, всё время напевал себе под нос. От хорошего настроения и работа казалась интересной. У поля Янгоми он выкурил самокрутку, а затем, растянувшись на большом камне, нагретом послеполуденным солнцем, накрыл лицо полотенцем и проспал около часа.

И Мэ провёл утро и день в спокойствии, и, когда он снова вошёл в деревню поздним вечером, сразу же услышал громкие, шумные голоса, едва свернув за угол. Он поднял голову в сторону переулка и увидел, что почти все жители деревни собрались у ворот дома старосты.

Ему не хотелось подходить близко, но из-за продуктов на ужин пришлось двинуться вперёд. С каждым шагом гул голосов жителей и гневные крики старосты и Чан У становились всё громче, и сердце И Мэ билось всё сильнее.

Для И Мэ все жители деревни были властью, но староста и Чан У стояли над ними, и оттого, что они были в ярости, ему было очень страшно.

— Неблагодарная, не помнящая добра… шлюха… чьё разрешение она спросила…

Подойдя к забору, он стал отчётливее слышать полный гнева голос старосты. Ему нужно было пройти сквозь толпу перешёптывающихся жителей и войти в ворота, но, услышав такой разъярённый голос старосты, ему стало страшно даже подходить к жителям. Он был уверен, что, если сейчас покажется им на глаза, его побьют.

— Эй, эй! И этот ублюдок пришёл. Ты вчера видел эту шлюху Су Хян? Она тебе что-нибудь говорила?

— Староста, И Мэ пришёл!

— Предательская ты сволочь, чего стоишь, не заходишь?

Как и ожидалось, стоило кому-то заметить И Мэ и крикнуть, как гнев в голосе старосты стал ещё сильнее. Толпа жителей, собравшихся у ворот, мгновенно расступилась, открывая ему дорогу. И Мэ с побелевшим лицом поспешно вошёл во двор дома старосты.

— Как она посмела сдохнуть без разрешения, а, сукины дети? Сукины дети-и-и? Даже животное так за добро не отплачивает!

Чхоль Хо уже стоял на коленях на голой земле перед помостом. Видимо, на нём уже сорвали злость, потому что на его худом, ещё не окрепшем теле виднелись свежие красные ссадины. И Мэ, поставив корзину, тут же опустился на колени рядом с ним.

— И ты такой же, как она! Предательская тварь, которую и разорвать мало! Приютили, как дикого зверя, кормили, растили, а вот она, ваша благодарность!

Из уст старосты сыпались непонятные ругательства. Он кричал, напрягая вены на шее, и, закончив тираду и тяжело дыша, внезапно пнул Чхоль Хо.

В обычное время тот бы лишь пошатнулся, но не сейчас. Он, словно у него не было сил выдержать даже пинок старика, безвольно упал к ногам жителей, а затем, торопливо оперевшись о землю, снова подполз к помосту и встал на колени.

— И вы сдохнуть хотите? А? Отвечайте, ублюдки. Мы ваши жизни, которые и так бы сто раз оборвались, подобрали, спасли, растили, кормили, укладывали спать, и сколько лет учили вас не распоряжаться ими по своему усмотрению, а это, по-вашему, нормальная ситуация?!

Староста, снова пнув едва вернувшегося на место Чхоль Хо, закричал. Чан У и Пэкду, стоявшие у помоста, недовольно добавили:

— Эта сука, я к ней так хорошо относился… Блядь, вместо благодарности наговорила гадостей и сдохла, это нормально, что ли?

— Но у этой суки, как мы её ни обыскивали, ни одной купюры не нашли, видать, сама свои похоронные деньги прихватила.

Лицо И Мэ, до этого опущенное к земле, мгновенно поднялось. Из бессвязной речи старосты, который от злости то ругал его, то Чхоль Хо, он ничего не мог понять, но, услышав слова молодёжной лиги, он тут же понял, что происходит.

— Старики говорили, что проклятие бабы полвека длится! Чтобы удачу из деревни не выгонять, вперёд про эту суку даже в одиночестве не заикайтесь! Если я услышу, что кто-то про неё говорит, сами знаете, что будет!

Староста, тяжело дыша и успокаивая гнев, наконец, крикнул жителям. В тот момент у него перехватило дыхание. Как бы он ни слушал, всё, что они говорили, было о том, что Су Хян умерла.

Тело И Мэ застыло в шоке и начало дрожать, и Чхоль Хо, который так же сидел с опущенной головой, тихо погладил два-три раза руку И Мэ, лежавшую на земле.

Ха, а. И Мэ с трудом открыл рот и выдохнул застрявший воздух. Но, как ни странно, сегодня воздух застревал в горле и не выходил. Обычно это помогало, но не сегодня. Не перед смертью Су Хян.

Он ещё ниже опустил голову, чтобы скрыть покрасневшее, горящее лицо. Он действительно не мог дышать. В груди, словно камень, было так тяжело, что хотелось тут же вырвать, но вместо рвоты не выходило ни одного вздоха.

— Что-то случилось? Все здесь собрались.

— Кх, — в тот момент, когда он, долго сглатывая, с трудом сделал один вдох, сквозь гул жителей донёсся голос гостя. И Мэ рефлекторно чуть не повернул голову, но, сдержавшись, так сильно сжал кулаки, что задрожали руки.

Рядом тоже раздалось «кх». Чхоль Хо, видимо, тоже не мог дышать. И Мэ, почувствовав, как горят глаза, тут же крепко зажмурился и начал считать до тридцати.

— А гость-то что в это время здесь делает?..

— А, и И Мэ здесь. Я-то думал, куда он пропал в такое занятое время…

Сложно было поверить, что это тот же человек, который только что кричал на всю деревню, — голос старосты мгновенно изменился. Он бросил на помост кочергу, которую держал в руке, и кивком показал жителям, чтобы они расходились. Тридцать с лишним человек, толпившихся в узком переулке, быстро разошлись.

— Но почему они так сидят? И Мэ что-то натворил?

— Это дела деревни, вам не стоит беспокоиться... Я же спросил, что вы здесь делаете?

— А вы не видите? Я пришёл за И Мэ.

Хён О, увидев двух человек, стоявших на коленях на голой земле, изобразил должное удивление, а на вопрос старосты ответил с должной долей раздражения.

От его более резкого, чем обычно, ответа староста, ещё не остывший от гнева, счёл и это оскорблением и, цокнув языком так, чтобы Хён О услышал, пробормотал ругательство.

Звук шлёпанцев Хён О, до этого замерших за его спиной, снова послышался. Шаги были медленными, но из-за его высокого роста всего за три шага он оказался у помоста. Перед низко опущенными головами двух человек легла тень Хён О. Только тогда Чхоль Хо и И Мэ немного подняли головы.

— Староста.

Хён О, вставший, словно щит, перед ними, с лёгким вздохом раздражённо заговорил.

— Может, моего подношения было недостаточно?

Он спросил, доставая самокрутку. Только тогда староста, словно опомнившись, посмотрел на И Мэ и сверкнул глазами. Он кивком показал ему встать, и тот, нерешительно поднявшись, сложил руки, но Хён О, словно не заметив знака старосты, повернулся к Чхоль Хо и сказал: «Вставайте. Смотреть неприятно», — и тоже поднял его.

Вставшие рядом, они рефлекторно отступили на шаг и отряхнули с брюк прилипшую грязь.

— Я, кажется, говорил, что, когда я один, у меня даже поесть времени нет, а вы всё время так отнимаете его…

Сейчас Хён О был зол. Хотя тон был таким же низким и монотонным, как обычно, И Мэ это понял. Когда он злился, он почти не открывал рта, и вместо обычного чёткого произношения и вежливой речи, слова выходили сдавленными, словно он их жевал.

— Мне это очень мешает.

Густое облако белёсого дыма вырвалось наружу. Белый комок превратился в белую змею и дотянулся до лица старосты. Это была настолько откровенная грубость, что молодёжная лига, затаив дыхание наблюдавшая за происходящим, вздрогнула и искоса посмотрела на старосту.

— Так, по-вашему, правильно не звать работника на собрание всех жителей острова?

— Я за это и заплатил, чтобы вы меня поняли.

— …

— Если бы не это, с какой стати я бы платил вам, староста. И Мэ ведь не ваш раб.

Староста, которому дым ударил прямо в лицо, подавив гнев, возразил, но Хён О, снова затянувшись, спокойно парировал.

— Не так ли?

Потерявший дар речи от его холодного взгляда, староста, дёрнув обвисшей кожей на лице, пристально посмотрел на Хён О. Хён О, без всякого неудовольствия отвечавший на его откровенную враждебность, вскоре демонстративно вздохнул и отвернулся.

— Если вам что-то ещё нужно, скажите. Не мешайте мне так.

И Мэ и Чхоль Хо, которые до сих пор не могли нормально дышать и лишь хватали ртом воздух, встретились взглядом с Хён О. Ему показалось, что уголки его губ, мелькнувшие сквозь белое облако дыма, были приподняты. Но, когда налетевший ветер разогнал дым, на лице Хён О было лишь явное раздражение.

— Тогда, раз уж мы больше не будем звать этого парня ни на какие собрания, может, дадите пакетик того лекарства просто так?..

Он услышал голос старосты за спиной и кивком показал И Мэ и Чхоль Хо, чтобы они выходили. Видя, что те, косясь на старосту и молодёжную лигу, не двигаются с места, Хён О схватил их за руки и вытолкал за ворота. Делать такое перед ними, не спросив их разрешения, было немыслимо, но, как ни странно, ни староста, ни молодёжная лига его не остановили.

— Но просто так я, конечно, дать не могу.

Скрип — из-за слегка прикрытых ворот донёсся голос Хён О. Чхоль Хо и И Мэ, прислонившись к забору у самых ворот, крепко сжали руки друг друга. Они и долго закрывали глаза, и глубоко дышали, и крепко сжимали руки, но, как бы ни старались успокоиться, тело всё равно дрожало, и дышать было трудно.

Было страшно. Непонятная ситуация, непонятные чувства — всё это было страшно и неприятно, и дышать было трудно.

Тем не менее они лишь стискивали зубы так, что, казалось, они вот-вот раскрошатся. Не зная названий бушующих в груди чувств и не умея их выражать, они, как и всегда, по привычке глотали, терпели и подавляли их.

— Это новейший «чин», только что изготовленный в этом году, на материке за него просят любую цену.

— Так, значит, я в итоге ничего не выигрываю…

— Староста. Какой выигрыш?

Когда староста, ворча, попытался возразить, Хён О прервал его ледяным голосом. Староста, забыв о своей собственной откровенной злости, вздрогнул от гнева Хён О и замолчал.

— Вы не сдержали уже оплаченное обещание, а теперь ещё и просите лекарство просто так, это не по-человечески.

— …

— Я с вами заключил сделку. Если мы заключили честную сделку, то выигрывать должны оба, а если я теряю, а выигрываете только вы, то это не сделка. Это грабёж.

Хён О, глядя на старосту ледяным взглядом, спросил: «Не так ли?» Он вёл себя так, будто собирался дать взятку, и тот по привычке попросил просто так, но, услышав неожиданное возражение, потерял дар речи, и его лицо потемнело.

— Конечно, если вы купите много… то я могу и скидку сделать.

Хён О, молча смотревший на старосту и выпускавший дым, заговорил, когда тот первым отвёл взгляд, и, выбросив докуренную самокрутку, немного сбавил тон.

— А сколько нужно купить, чтобы считалось «много»?..

На этот раз в разговор встрял Чан У, который до этого молча слушал.

— Ну… у всех разная дозировка, так что точных критериев нет, но, по-моему, нужно купить не меньше ста граммов, чтобы хоть как-то считаться покупателем.

Хён О ответил сразу, без колебаний. Брови старосты сильно дёрнулись. То, что тот не юлил и не тянул время, ему нравилось, но то, что он, не моргнув глазом, говорил перед людьми, потратившими несколько сотен, что нужно потратить не меньше тридцати миллионов, чтобы считаться клиентом, ему не нравилось.

— А если столько купить, какую скидку сделаете?..

— Если пообещаете впредь всё соблюдать… то процентов десять могу скинуть.

Он думал, что скинет максимум пять миллионов, и спросил, отчасти раздражённый, отчасти задетый за живое, но ответ гостя оказался на удивление выгодным. Десять процентов от тридцати миллионов — это три миллиона, значит, в итоге один пакетик лекарства он давал просто так.

Староста, водя желтоватыми глазами в морщинистых веках, приводил в порядок мысли. Он переоценивал этого торчка. Хён О, видя, как у старосты в голове крутятся шестерёнки, сделал вид, что не замечает, и повернулся к молодёжной лиге.

Просто так пакетик не даст, но если заплатить, то может и накинуть один. Судя по его манере говорить, просто так он точно ничего не даст, но если хорошо себя вести, то может и скинуть, и накинуть довольно щедро.

Покупать сразу столько, конечно, накладно, но можно купить, а потом продать нескольким жителям чуть дороже, так что в убытке я не останусь.

— Завтра утром можно будет забрать?..

Закончив размышления, староста, едва заметно кивнув, прошептал. Хён О, который был повёрнут к молодёжной лиге, медленно повернулся к старосте, приподнял уголки губ и, к удивлению всех пятерых, застывших в напряжённой тишине, тут же сменил лицо на добродушное и улыбнулся.

— Вот теперь мы говорим на одном языке.

— …

— Конечно. Приготовлю самый лучший товар.

Он попрощался так любезно, что было трудно поверить, что это тот же человек, который только что был так груб, и вышел со двора.

Скрип, бам! Хотя он и закрыл за собой ворота, из-за его высокого роста половина его лица была видна над забором. Они перевели взгляд на так же торчавшую голову Чхоль Хо, а затем на макушку И Мэ.

Гость, даже не взглянув во двор, переговорил о чём-то с рабами и быстро удалился вместе с ними. Видимо, его слова о том, что он так занят, что даже поесть некогда, были правдой.

Староста и четверо из молодёжной лиги, проводив взглядом Хён О, пока его голова полностью не скрылась из виду, переглянулись. Хотя он, казалось, ничего и не скрывал, но с каждой встречей от него оставалось странное, необъяснимое чувство.

Они выдохнули, только когда полностью покинули деревню. Хотя они и не сдерживали дыхание специально, но как бы ни старались выдохнуть, воздух не выходил, словно они тонули, но, покинув деревню и войдя на лесную тропу, ведущую к Пога, он внезапно вырвался наружу.

— Хён… я… я ведь ослышался? Су Хян не умерла, да? Я… я ведь ослышался?

Из двух рабов, которые, крепко держась за руки, шли за Хён О, первым заговорил И Мэ. Он с недоверчивым видом посмотрел на Чхоль Хо и начал тяжело дышать. Чхоль Хо, который так же тяжело дышал, поднимаясь по склону, прикусил губу и посмотрел на И Мэ.

Его покрасневшие глаза, хоть и без единой слезинки, плакали так горько, что Чхоль Хо долго колебался, прежде чем вымолвить то, что слышал.

— Сын… Сын Чхоль-хённим… сам видел, как Хян… Хян-и прыгнула со скалы… Хённим принёс туфли и записку Хян-и…

Чхоль Хо, долго запинаясь, наконец заговорил. В тот же миг И Мэ остановился как вкопанный. Чхоль Хо молча остановился вместе с ним и крепко сжал его руку. Ладони и спина были мокрыми от пота, словно они стояли под летним солнцем, но, как ни странно, тело дрожало, как в холодную зимнюю ночь.

Из-за того, что он всегда ходил бесшумно, Хён О не заметил, что они остановились, и продолжал идти, всё дальше удаляясь. Они, глядя на удаляющуюся спину Хён О, стиснули зубы и тяжело дышали. Воздух, быстро входивший и выходивший сквозь сжатые зубы, издавал громкий, хриплый звук.

Странное было состояние. С такой скоростью, даже на самой крутой дороге, он никогда не задыхался, ни когда было грустно, ни когда было жаль, он никогда так не задыхался, но сейчас И Мэ задыхался так, словно умирал. Перед глазами всё плыло, как будто он смотрел на яркое солнце, и как бы он ни вытягивал шею, горло сжималось, и было тяжело.

Су Хян не могла так поступить. Только эта мысль крутилась в голове. Как бы он ни думал, Су Хян, именно Су Хян, никогда бы не решилась на самоубийство. Из троих она была самой смелой и знающей, и в свободное время учила двух необразованных парней таблице умножения и рассказывала о внешнем мире, говоря, что они обязательно уедут отсюда все вместе.

Когда ей было плохо, и она лежала в постели с кровотечением и жаром, а И Мэ, принеся ей кашу, волновался, она сказала, что переживает за двух глупых оппа, и что, как бы ей ни было больно, она не умрёт раньше них.

Только вчера вечером, возвращаясь с фонарём, она всю дорогу говорила, как вкусно было мясо, и, прыгая, радовалась, что хочет есть его каждый день, и то, что такая весёлая девушка всего через несколько часов, проснувшись утром, вдруг передумала и прыгнула со скалы, было просто немыслимо.

Хён О, поднявшись на холм и обернувшись, увидел, что они всё ещё стоят посреди лесной тропы, и тихо повернул обратно. Его шаги, обычно такие медленные, на этот раз были на удивление быстрыми.

Остановившись, Хён О провёл рукой по растрёпанным волосам и вздохнул. И Мэ, чтобы не показать покрасневшие глаза, опустил голову так низко, что заболела шея, а Чхоль Хо, словно прося о помощи, посмотрел на него покрасневшими глазами.

Он поочерёдно посмотрел на двух, стоявших рядом и крепко державшихся за руки, и положил им руки на плечи. То ли потому, что они боялись упасть, если не будут держаться, тела обоих отчаянно дрожали.

— Сильно испугались… Простите. Я не хотел скрывать, но не мог сказать заранее.

Головы обоих, до этого поникшие, вздрогнули и повернулись к Хён О. Они на мгновение удивились, как он каждый раз всё знает, даже если ему ничего не говорят, но ещё больше удивились и недоумевали, почему гость извиняется за смерть Су Хян. Они с глупым видом смотрели на Хён О.

— Госпожа Су Хян на Сопхёндо.

Прежде чем их головы окончательно запутались, Хён О снова заговорил.

— А?..

— А?..

На их застывших от горя лицах за короткое мгновение промелькнуло множество чувств. Облегчение, недоумение, удивление, любопытство… радость. Хён О с таким видом, будто ему и вправду было очень жаль, как он и сказал, слабо улыбнулся и, сказав, что расскажет всё подробно, когда они поднимутся, снова повёл их по склону. Ноги двух рабов, до этого словно вросшие в землю, поспешно последовали за ним.

В Пога, куда они прибыли, Чон Тхэ уже пил с самого утра. Увидев Чхоль Хо и И Мэ, он тут же радостно раскинул руки, но, заметив, что они оба вздрогнули, сжались и с опаской поглядывают на него, проворчал:

— Вы что, тоже по лицу людей выбираете?

Хён О, сделав вид, что не слышал, усадил их на помост и пошёл за соком. Тем временем Чон Тхэ, стуча по помосту, принялся их отчитывать.

Он бормотал что-то совершенно непонятное: что, мол, нельзя западать на лица, что, если западёшь на его лицо, лекарства уже не будет, нет, лекарство-то будет, но не останется ничего, кромелекарства. Он заткнулся, только когда Хён О, вернувшийся с соком, шлёпнул его по спине.

— Вы и сами знаете лучше… но госпожа Су Хян ведь давно была нездорова, да?

Хён О, протянув им сок, сел напротив и начал разговор. Оба, вежливо приняв сок двумя руками, кивнули, но по привычке тут же начали искать воду, чтобы его разбавить. Чон Тхэ, молча наблюдавший за этим, вскочил, принёс целую коробку сока, вручил им и велел пить так. Только тогда они послушно открыли крышки и начали потихоньку отпивать.

— Болезнь не ждёт, поэтому я вызвал врача, которому можно доверять, и они сейчас вместе на Сопхёндо. К этому времени она уже, должно быть, получила лечение, поела и спокойно спит, так что не верьте слухам, которые ходят по деревне, и не волнуйтесь.

Он закончил говорить и придвинул к себе металлическую коробку. Взяв самокрутку, он поджёг её и, глубоко затянувшись, поочерёдно встретился с ними взглядом. Это был простой жест, но им показалось, что он пытается их успокоить, и они, сглотнув слюну со вкусом сока, кивнули.

— Н-но Сын Чхоль-хённим точно… в-видел…

Когда Хён О уже собирался заговорить снова, Чхоль Хо, на удивление, заговорил первым. Ему и отвечать-то было трудно, но, похоже, вчерашний ужин возымел должный эффект.

— Ничему, что говорят жители, не верьте. Даже если это говорит староста или глава молодёжной лиги, даже если все жители в это верят, вам верить не нужно. На это и внимания обращать не стоит, но, если вам так интересно, что происходит, придите и спросите у меня.

Белёсый дым, выходивший при каждом его слове, перестал. Закончив, он отобрал у Чон Тхэ рюмку и смочил пересохшее горло, а когда этого не хватило, взял одну из бутылочек с соком, который те двое так экономили, и осушил её одним махом. Это был голод — характерный побочный эффект от марихуаны.

— Ещё вопросы есть?

Хён О, поставив пустую бутылочку, склонил голову и спросил. И Мэ и Чхоль Хо со странным облегчением переглянулись, но, как бы они ни думали, им всё равно не верилось, что Сын Чхоль, член молодёжной лиги, мог помочь Су Хян, и они снова с сомнением поглядывали на Хён О. Для рабов Молодёжная лига была самой страшной бандой на этом острове, так что это была тема, которую было трудно обсуждать.

— Если нет, то поужинаем.

Хён О, видя их нерешительность, сделал вид, что не замечает, и завёл разговор о еде. В тот же миг глаза обоих загорелись. Чон Тхэ, наблюдавший за ними, усмехнулся и спросил: «Жрать хотите?», — и те двое, которые ещё мгновение назад сидели с серьёзными лицами, тут же, словно ничего и не было, закивали.

***

После роскошного ужина, приготовленного И Мэ и Чхоль Хо, во время которого Чон Тхэ и Хён О не переставали восхищаться каждым кусочком, рабы ушли, а двое оставшихся в Пога сели на веранде и принялись за упаковку. Если бы этим занялся И Мэ, у которого был точный глазомер, всё пошло бы гораздо быстрее, но эту упаковку ему поручить было нельзя.

— Ты этой херне название так и не придумал? Скоро ж продавать надо, хоть кличку какую-нибудь дай, чтобы мелюзге лапшу на уши вешать.

— Говорю же, не придумывается… Что-нибудь должно вдохновить.

Мерной ложкой — восемь граммов, лабораторной — два грамма. В огромной, как у медведя, руке Чон Тхэ мерная ложка и вправду выглядела, как сказал И Мэ, — «детским половничком». Хён О, внезапно вспомнив лицо И Мэ, про себя улыбнулся.

— Дотошный ублюдок… Что сложного в том, чтобы придумать название…

Чон Тхэ, с затаённым дыханием аккуратно отмеряя порошок на весах, проворчал. Хён О, добавляя к восьми граммам нового наркотика, которые насыпал Чон Тхэ, два грамма героина, чтобы получилось десять, нахмурился.

— Ну, предложи что-нибудь.

— Хм… Один укол — и на три-четыре часа в рай, так что как насчёт «Рая»? «Heaven».

— Ха…

— Плохо?..

— С таким же успехом можно было назвать «Оргазм».

— А что, неплохо...

— Ха…

На этом простом ответе Чон Тхэ и вздохе Хён О их попытки придумать название так же быстро и закончились, и они снова молча погрузились в упаковку.

Упаковка закончилась примерно через 30 минут. Оба, не сговариваясь, взяли по самокрутке, вышли во двор и глубоко вздохнули. Новый наркотик Хён О, которому ещё не было названия, был в виде довольно тяжёлых кристаллов, которые не разлетались, если на них сильно не дуть, а вот героин был мелким порошком, который разлетался даже от резкого выдоха, поэтому во время работы у них вошло в привычку дышать осторожно. Хоть они и работали в масках, но, закончив, всегда чувствовали нехватку воздуха.

Новые пакетики со смесью героина и нового наркотика были первой картой, которую Хён О выкладывал в этой игре. Было бы гораздо проще дать им чистый героин, но до этого было ещё далеко. Если новички начнут сразу с сильного, они сломаются в такой короткий срок, что это вызовет у окружающих отторжение, и они начнут избегать наркотиков, а это было бы некстати.

Хотя они и подсовывали наркотики или соблазняли попробовать, они оба придерживались правила не заставлять силой тех, кто отказывался, поэтому, чтобы те самоуничтожились, не переходя их границ, требовалась определённая деликатность.

Особенно в таком сплочённом месте, как это, «уборку» нужно было проводить как можно спокойнее, шаг за шагом. Стоило одному пойти против него, как за ним могли потянуться и остальные, поэтому нужно было действовать как можно скрытнее, тихо соблазнять и занимать доминирующую позицию.

— Сколько, по-твоему, это займёт?

— Минимум — месяц, максимум — два-три.

— Тогда… этому… как его… А, Чан Дэ Соку, этому хрену завтра позвонить, или как?

— Хм…

Стоило один раз занять доминирующую позицию, как дальше всё шло так легко, что и работой-то не назовёшь. Если просто медленно увеличивать дозу героина и оставить их в покое, они сами себя уничтожат, так что с этого момента можно было не беспокоиться и не осторожничать.

— Нет, пока. Насчёт этого — на следующей неделе, посмотрим, как пойдёт.

На ответ Хён О, последовавший после недолгого раздумья, Чон Тхэ молча кивнул.

Как и всегда, в игре, которую затевал Хён О, не было выхода. Нет, если уж на то пошло, то вход и выход были одним и тем же, так что это была не тюрьма и не лабиринт, а западня. Был лишь один способ вырваться из его рук. Самостоятельно бросить наркотики. Но, к сожалению, до сих пор не было ни одного, кто смог бы бросить «чин» высокой чистоты, созданный Хён О.

Каналами распространения инфекции были староста и Чан У, но стартовой линией — не они, а капитан и Сын Чхоль. Капитан грузового судна, который в своём отношении к рабам проявлял скрытую жалость, и маленький, худой парень, который казался самым лёгким в обращении из всей четвёрки молодёжной лиги.

Капитана Чон Тхэ начал потихоньку обрабатывать ещё до приезда, по телефону, а Сын Чхоля сегодня втянул сам Хён О.

Сегодня ранним утром Хён О обошёл дома всех жителей этой деревни и оставил им напитки с наркотиками. Конечно, это были не те бутылочки, которые видела молодёжная лига, а те, что он, пользуясь свободным временем днём, заранее в большом количестве закупил в магазине.

Тем, кто уже попробовал наркотик и был наиболее опасен, — молодёжной лиге и старосте, — потребовалось приложить усилия и лично сделать уколы, чтобы они не проснулись, а в домах остальных жителей он просто оставил напитки в гостиной. На всё это ушёл примерно час. Это была операция, чтобы создать временной вакуум утром, чтобы все спали до позднего утра и не знали, что судно ушло и вернулось.

После этого Хён О спокойно позавтракал с И Мэ, а когда тот ушёл на поле, снова спустился в деревню. Он встретился с Сын Чхолем, которого разбудил перед уколом, сделав вид, что даёт его только ему, как особенному.

Сын Чхоль, поначалу немного настороженный, быстро растаял, когда Хён О, тщательно подбирая слова, дал ему почувствовать свою исключительность. Ему, который всю жизнь был на побегушках у Чан У, похоже, очень польстило особое отношение гостя из Пога, перед которым лебезили даже староста и Чан У.

В итоге он подставил руку Хён О и позволил сделать себе ещё один укол. Не зная, что в его вены вливают героин, он, возбуждённо хихикая, закатил глаза и отрубился.

Когда прошло время обеда и начало вечереть, Сын Чхоль, очнувшийся от наркотика, сам пришёл в Пога и спросил о плане. Хён О передал ему туфли и записку, которые утром взял у Су Хян. Один правдоподобный спектакль — и пакетик героина твой. Сын Чхоль не смог отказаться.

Для наркомана самой действенной взяткой и властью был наркотик, а героин из всех многочисленных наркотиков считался самым сильным по зависимости и привыканию. До сих пор они баловались лишь марихуаной и опиумом, но Сын Чхоль, которому Хён О с самого своего приезда регулярно вкалывал новый наркотик, а теперь и героин, — уже не мог вернуться назад.

Героин был наркотиком, дозу которого со временем приходилось увеличивать, а ломка была такой сильной, что бросить его самостоятельно было невозможно. Насколько сильной была зависимость, настолько же высокой была и смертность, а ломка сопровождалась неописуемой болью и всевозможными физическими недомоганиями.

Конечно, среди наркотиков не было безопасных, но героин, который долгие годы занимал первое место по привыканию и побочным эффектам, был вне конкуренции. Он вызывал тяжёлую зависимость и психики, и тела, так что можно было считать, что, прикоснувшись к героину, — от которого умрёшь, если продолжишь, и умрёшь, если бросишь, — жизнь окончена.

Именно из-за этих свойств героина Хён О и не дал его жителям деревни с самого начала, а использовал новый наркотик, который был менее опасным, и начал игру с такой осторожной первой карты, как смесь с небольшим количеством героина. Это был наркотик, который вызывал видимые изменения всего за несколько дней, и если бы кто-то, ещё не подсевший, испугался этого вида и начал его избегать, это было бы некстати.

По той же причине он вколол чистого героина Сын Чхолю, которого использовал в качестве шпиона. Враг, знающий твои секреты, не должен жить долго, и в интересах плана было как можно быстрее уничтожить его как можно более сильным веществом и похоронить секрет. Сын Чхоль должен был стать первым хроническим наркоманом в игре, затеянной Хён О.

До сих пор всё шло гладко, но расслабляться или зазнаваться было рано. Тот день, когда он, увидев И Мэ, раздетого под дождём, отвернулся. Тот день, когда он, придя в общинный дом, смеялся, успокаивая четверых, срывавших одежду с плачущей Су Хян. Игра началась в тот момент, когда он, в те позорные дни, поочерёдно делал им уколы.

Он смеялся, глядя, как четверо парней пристают к одной девушке, и терпел, зная, что И Мэ за несколько тысяч вон обрабатывает наркотические поля стоимостью в миллиарды. Он ждал, глядя в испуганные глаза Чхоль Хо, которого больше десяти дней морили голодом в пещере.

Так, стиснув зубы, он берёг эту игру, и вот, первая карта была только что разыграна. Сейчас было время для предельной осторожности.

— Тогда и господину Кану можно не звонить?

— Господину Кану нужно позвонить. Скоро появится новый.

Ещё долго они стояли во дворе, обсуждая работу, и, только когда довольно яркая луна скрылась за тучами и наступила кромешная тьма, поочерёдно помылись и легли в постель.

На следующий день ранним утром И Мэ, как и всегда, закончив сборы, взял корзину и направился к дому старосты. Воспоминания о вчерашней ругани замедляли шаг, но в холодильнике Пога почти ничего не осталось, так что сегодня он обязательно должен был получить продукты.

Спустившись и свернув за угол, он столкнулся с неожиданным человеком. Это был Сын Чхоль. Он, шатаясь, словно пьяный, слонялся у дома старосты и, заметив нерешительно приближающегося И Мэ, замахал руками. И Мэ, взяв корзину, висевшую на запястье, обеими руками, поспешил к нему и поздоровался.

— Блядь, тороплюсь, а…

Он раздражённо пробормотал и, хлопнув И Мэ по плечу, втолкнул его во двор. Судя по его покрасневшим, налитым кровью глазам и осунувшемуся лицу, он пил всю ночь. И Мэ, от каждого прикосновения руки Сын Чхоля к его плечу, чувствуя отвращение и пытаясь скрыть исказившееся лицо, опустил голову и вошёл за оранжевые ворота.

Во дворе были староста, капитан и Чан У. Староста и капитан сидели на краю помоста и курили, а Чан У, заняв весь помост, растянулся и громко храпел. Судя по горе бутылок из-под соджу у входа, староста и молодёжная лига прошлой ночью пили допоздна.

Поклонившись и поставив корзину к ногам старосты, И Мэ увидел, как тот, моргнув такими же, как у Сын Чхоля, осунувшимися глазами, почесал шею и кивнул в сторону кухни. И Мэ молча постоял, глядя на кухню. Было непонятно, что значит этот кивок — приготовить еду или принести воды.

— Вперёд буду в корзине на уличной кухне оставлять, так что приходи и сам забирай!

Он стоял в нерешительности, и староста, не выдержав и нескольких секунд, вынул изо рта самокрутку и раздражённо закричал. Только тогда И Мэ понял значение кивка и поспешил на кухню.

Войдя на кухню, он тут же начал лихорадочно оглядываться. К счастью, корзина с продуктами стояла на видном месте, на каменной плите, тянувшейся от очага у боковой двери до входа в кухню. Но сегодня там было почему-то так много всего, что он немного растерялся. Видимо, это были продукты и на ужин.

Там были и мокрые морепродукты, и сушёная зелень, и ему хотелось сложить всё аккуратно, чтобы не перемешалось, но, боясь, что если он задержится, на него накричат, он как можно быстрее ссыпал содержимое корзины в свою.

Быстро выскочив, он поклонился и, прежде чем его успели снова обругать, поспешил к воротам, поклонился Сын Чхолю, стоявшему у забора, и отвернулся.

Но Сын Чхоль почему-то пошёл за ним. Его дом был за общинным домом, в другом переулке, и ему не было нужды идти в эту сторону, к побережью, в такую рань, — это было странно.

Шмыгая носом и причмокивая сигаретой, он шёл вплотную за ним, и, когда они дошли до развилки, он свернул не к побережью, а вместе с И Мэ, в сторону его дома. Это было уже более чем странно.

Пройдя несколько шагов по склону, И Мэ, недолго подумав, остановился. Видимо, у того было к нему какое-то дело. Может, ему нужны услуги, раз Су Хян нет?

— Эм…

— А?

— Вам что-то нужно…

Он обернулся и осторожно спросил, и Сын Чхоль, до этого смотревший мутным взглядом в пустоту, дёрнул бровью. Он докурил сигарету до самого фильтра и, щёлкнув, отбросил её. Раздался смешок, похожий на усмешку.

— Назад, блядь. Я что, ещё и голову задирать должен, чтобы на тебя посмотреть?

Едва смех прекратился, как тут же посыпались ругательства. И Мэ, вздрогнув и нахмурившись, быстро отступил на пару шагов. Ростом он был с хозяйку Ким или Су Хян, но, будучи маленького роста, он терпеть не мог, когда кто-то смотрел на него сверху вниз.

В деревне, за исключением братьев Пак и Чан У, все были примерно одного роста, так что обычно он вёл себя спокойно, но с рабами И Мэ и Чхоль Хо он был очень резок. Именно Сын Чхоль приучил И Мэ и Чхоль Хо отступать назад и увеличивать дистанцию при встрече.

— Память у этого ублюдка совсем дырявая… Видать, забыл, кто твой хозяин, пока гостю прислуживал.

— Простите…

Он не то чтобы забыл, но гости в Пога были такими высокими, что ему в любом случае приходилось смотреть на них снизу вверх, так что он и вправду в последнее время почти забыл эту привычку. И Мэ, опустив голову и ссутулившись, принял самую низкую позу, какую мог.

Только тогда Сын Чхоль немного смягчился и кивком показал на склон, мол, иди дальше. И Мэ послушно кивнул и снова повернулся. Сын Чхоль продолжал идти за ним, пока они не вошли на лесную тропу, ведущую к Пога. Видимо, ему нужно было не к нему, а в Пога.

Когда они поднялись на холм и показались ворота Пога, Сын Чхоль внезапно обогнал И Мэ и побежал вперёд. От этого И Мэ тоже заторопился и, не понимая, почему тот так спешит, побежал за ним.

Что Сын Чхоль-хённиму могло так срочно понадобиться от гостя? Может, это связано с тем, что он вчера помог Су Хян? — с этими мыслями он вбежал во двор, где двое гостей, которые, видимо, только что проснулись, сидели на помосте и смотрели на Сын Чхоля. Хён О, сидя, смотрел на Сын Чхоля снизу вверх и не сразу заметил И Мэ, а вот Чон Тхэ, с зубной щёткой во рту и сонными глазами, тут же его увидел и ухмыльнулся.

И Мэ, едва увидев улыбку Чон Тхэ, поклонился и тут же побежал на кухню. Войдя на кухню и поставив корзину, он быстро заморгал. За то короткое мгновение, что он проходил мимо помоста, он краем глаза заметил, что Сын Чхоль стоял, умоляюще сложив руки перед Хён О.

Может, ему показалось, а может, Сын Чхолю и вправду что-то было нужно от гостей, но для И Мэ это было невероятное зрелище. Члены молодёжной лиги никогда бы так не поступили. Они не складывали вежливо руки и не кланялись ни деревенским старикам, ни старосте.

Хотя главой и центром острова был староста, его приказы выполняла молодёжная лига, так что реальная власть была у них. Точнее, у главы молодёжной лиги Чан У, но, в любом случае, молодёжная лига никогда ни перед кем не гнула спину. И, что самое главное, Сын Чхоль был на четыре года старше Хён О.

— Из-за наркотиков?..

И Мэ, выкладывая принесённые продукты и тщательно их моя, чтобы подготовить завтрак, всё время думал о Сын Чхоле, но, открыв пакет с вонголе и пересыпав их в миску, решил приготовить твенджан-ччигэ с вонголе [1] и тут же забыл обо всех мыслях, сосредоточившись на готовке.

[1] Твенджан-ччигэ с вонголе (바지락 된장찌개, bajirak doenjang-jjigae): Традиционный корейский густой суп из соевой пасты с добавлением моллюсков вонголе.

Быстро поставив рис и сделав туроп-чжон [2], И Мэ, тем временем, слил воду с вонголе и переложил их в небольшое сито. Он опустил сито вместе с небольшим кусочком водоросли комбу в кипящий глиняный горшок и, стоя рядом, принялся готовить остальные закуски.

[2] Туроп-чжон (두릅전, dureup-jeon): Оладьи (чжон) из молодых побегов дерева Аралия (туроп).

После каждого раза тщательно моя разделочную доску, он подготовил все ингредиенты для супа и, повернувшись, увидел, что вонголе как раз начали раскрываться. И Мэ, быстро вытерев руки, вынул сито. В мутный бульон тут же посыпались мелко нарубленный чеснок, соевая паста и заранее нарезанные овощи.

Взяв палочку, И Мэ, молча наблюдая, проткнул кабачок и, когда тот стал мягким, высыпал обратно вонголе и приправил соевым соусом. Он попробовал совсем немного, маленькой ложкой, но было невероятно вкусно. Осталось лишь немного поварить и красиво выложить сверху красный перец.

От восхитительного запаха, наполнившего кухню, у него поднялось настроение. И Мэ, потирая покрасневшие от жара щёки, начал напевать себе под нос.

Он и не знал, что двое гостей, уже проводив Сын Чхоля, как воришки, прижались к боковой двери и подглядывают за ним, и от предвкушения вкусной еды не просто напевал, а даже начал подражать Хён О.

— Господину И Мэ нужно ресторан открывать...

Он пробормотал это про себя, заправляя отваренную зелень кунжутным маслом, и, похоже, ему так понравилась эта мысль, что он, покраснев, начал усердно перемешивать её. Чон Тхэ, пытаясь сдержать смех, посмотрел на Хён О и, увидев, что тот тоже покраснел и прикрывает рот рукой, фыркнул.

— Как ты так хорошо готовишь, нигде не учась.

Эту фразу он произнёс, зачерпывая огромной ложкой дымящийся рис из котла. Хоть это и была не бог весть какая похвала, но, видимо, ему было очень приятно. От того, что он, мешая в большом котле, двигался всем телом, его круглые, выступающие ягодицы покачивались в такт, словно в танце.

Двое, которые всё это время едва сдерживали смех, наблюдая за ним, оторвались от него и вышли на веранду, только когда И Мэ начал раскладывать закуски по тарелкам, бормоча, что надеется, что им понравится.

Чон Тхэ, увидев необъяснимо-довольную улыбку на лице Хён О, громко расхохотался, и от его смеха Хён О тоже не выдержал и, прикрыв покрасневшие глаза рукой, рассмеялся.

Они, со щекочущим чувством в груди, улыбаясь, обсуждали И Мэ, но, как только тот вышел со столом, на котором он так старался, надеясь на похвалу, они, как по команде, тут же стёрли с лиц улыбки и откашлялись.

— Остальное, конечно, тоже улёт, но вонголе… просто охуенно нравится. Идеально проварились, ничуть не жёсткие… сами в рот лезут. Этот мелкий просто рождён для готовки.

— Салат из дикого лука тоже очень… вкусный. Чувствуется, что… вложено много стараний. Господину И Мэ и правда нужно ресторан открывать.

И Мэ, которого, как и всегда, усадили за стол, с растерянным видом поглядывал на них. В отличие от его мыслей, разговор с Сын Чхолем, видимо, был весёлым, потому что они, беря каждую закуску, сдерживали рвущийся наружу смех и, хваля, клали ему в миску.

Хотят смеяться — смеялись бы, зачем сдерживаться? Может, на материке не принято смеяться за едой? — И Мэ, у которого рот был занят из-за закусок, которые они ему без конца подкладывали, озадаченно жевал, не переставая удивляться. Но ему было приятно, что его хвалят, и лицо всё время горело.

И Мэ на каждую ложку риса кланялся и благодарил, а Хён О и Чон Тхэ, кладя ему в миску очередную закуску, не жалели похвал.

От этого И Мэ, которому от радости хотелось летать, убирая со стола после еды, десять раз пообещал себе, что на ужин приготовит что-нибудь ещё более вкусное.

После еды Чон Тхэ, собрав вещи, покинул Пога. Он остался на лишний день лишь для того, чтобы обмануть жителей, и теперь ему нужно было уезжать, подстраиваясь под расписание капитана, который развозил товары по разным местам. Нужно было отвезти Су Хян, которая, по её словам, страдала от частых кровотечений из-за постоянных домогательств, в нормальную больницу, да и такое количество героина нельзя было вечно держать в номере мотеля.

Спускаясь по склону и подсчитывая предстоящие расходы, он, войдя в деревню и взглянув в сторону переулка, усмехнулся. На этот раз точно можно будет купить новый дом и новую машину. До сих пор он часто и надолго уезжал за границу и всё откладывал, но, если эта работа пройдёт успешно, ему больше не нужно будет мотаться за рубеж.

Если бы игра не стоила свеч для них, ни Хён О не начал бы её, ни Чон Тхэ не остановил бы его, но эта игра, начатая на Чокхэдо, определённо сулила выгоду. Если всё пойдёт по плану Хён О, то это будет крупная игра, которая принесёт прибыль в десятки раз превышающую вложенные усилия.

Даже за вычетом всех расходов на «уборку», оставалось довольно много. Пройдя через деревню и закончив с мыслями о доме и машине, Чон Тхэ, подсчитывая свою долю, хихикнул.

Хён О сказал, что днём у него есть дела, поэтому работу нужно закончить утром, и сразу после еды заперся в маленькой комнате, так что провожал Чон Тхэ на этот раз И Мэ. Он оставил еды на маяке, чтобы Чхоль Хо мог поесть, когда вернётся с моря, и как раз успел к назначенному времени.

Когда И Мэ добрался до пристани, капитан как раз, хихикая, протягивал руку Чон Тхэ. Увидев это, Чон Тхэ достал из кармана напиток, но вдруг прищурился и сунул его обратно. А затем сказал, что отдаст, когда они прибудут, потому что не хочет умереть от рвоты. Расстроенный капитан, ворча, первым поднялся на судно.

— В выходные снова приеду с кучей мяса, так что не шатайся где попало и не огребай, а держись рядом с господином Ки. Так и тебе лучше будет, и ему… нет. Постой. Парень, тебе надо себя беречь.

Чон Тхэ, закидывая вещи на судно и непринуждённо болтая, вдруг посерьёзнел, сошёл с судна и схватил И Мэ за плечи. А затем с серьёзным, почти суровым лицом начал длинную тираду.

— Я тут понаблюдал, этот хрен всё время тебя вкусняшками кормит да лапает, но если тебе нравится — ладно, а если нет — надо твёрдо говорить: «Не нравится!», а? Убери руки, ублюдок! А? Надо говорить. Если, парень, ты скажешь «не нравится», а он всё равно будет лапать, врежь ему между ног и больше даже не смотри в его сторону. Понял?

Чон Тхэ со страшным лицом и страшным голосом говорил так, словно угрожал, а потом вдруг спросил, понял ли он. Честно говоря, И Мэ понял только то, что если ему что-то не нравится, нужно говорить «не нравится», но, так как он уже сказал Хён О, что «не хочет, чтобы тот уезжал», он решил, что и в остальном всё делает правильно, и сделал вид, что понял.

Сила, с которой Чон Тхэ тряс его за плечи, спрашивая, понял ли он, была такой, что ему было трудно устоять на ногах, и ему показалось, что если он покажет, что не понял, его тут же бросят в море.

Как и в прошлый раз, он обнял его за плечи и протянул белый конверт. Тогда он взял его, не зная, что внутри, но теперь знал, и взять не мог. И Мэ мотал головой и махал руками, усердно объясняя, что уже получил от Хён О, но Чон Тхэ, сделав вид, что не слышит, силой вложил конверт ему в руку.

— Ах, да. Эй, ты, блин, раз уж хённим тебе и мясо покупает, и хвалит, надо бы и сердце немного открыть, а то почему ему открываешь, а мне — нет?

Чон Тхэ, уже собиравшийся подняться на судно, снова повернулся к И Мэ, словно у него ещё остались дела.

— Вот так, когда хённим от радости руки раскидывает?

Он снова широко раскинул руки и проворчал. И Мэ рефлекторно сжался оттого, что его огромная фигура стала ещё больше, но Чон Тхэ, не обращая внимания на его реакцию, легко подбежал. А затем, сжавшись всем своим огромным телом, обхватил И Мэ за талию и уткнулся лицом ему в грудь.

— Вот так, а? Надо же подбежать и обняться, мол, «Ах, Чон Тхэ-хённим приехал!». Так или не так?

Всё произошло так быстро, что он не успел увернуться, и И Мэ, удивлённый, застыл как ледяная статуя. Оказавшись в неловком положении, обнимая огромного Чон Тхэ, он с таким видом, будто совершенно не согласен, скованно кивнул. Тем не менее Чон Тхэ, вполне удовлетворённый, отпустил его тонкую талию, которую обхватил руками, и ухмыльнулся.

— Да, надо бы тебе ещё поднабрать. Что это за мужик, у которого талию можно одной рукой обхватить.

И на этот раз Чон Тхэ, помахав огромной рукой, поднялся на судно. И Мэ, который до сих пор не пришёл в себя и стоял столбом, очнулся только от звука заводящегося двигателя и поспешно поклонился.

***

Сначала заглянув на поле Янгоми, а затем, к обеду, обойдя теплицы и отрегулировав температуру, он закончил работу на день. Ему так хотелось поскорее вернуться в Пога, что он торопился больше обычного, и вся работа была сделана в мгновение ока. Гость сказал, что с утра до вечера будет занят, так что ему хотелось поскорее пойти и помочь ему хоть чем-нибудь.

Выйдя из последней теплицы и сняв грязные перчатки, он не пошёл сразу обратно, а зашёл в третью слева теплицу. Взяв лопатку, он сел на корточки перед старой полкой и начал осторожно копать землю под железным каркасом.

До момента, когда он достал коробку, настроение было хорошим, но, открыв крышку, он на мгновение задержал дыхание. Из-за пачки тысячных купюр, перевязанных жёлтой резинкой.

И Мэ отвернулся, посмотрел на пышно разросшееся поле конопли, вздохнул и, достав из кармана аккуратно сложенный белый конверт, положил его в коробку. То ли оттого, что он теперь знал, насколько велика сумма денег в конверте, потрёпанные, грязные синие купюры казались такими ничтожными.

Он крепко стиснул зубы и осторожно закрыл крышку. Заперев замок и несколько раз проверив его, он осторожно положил ключ в потайной карман и снова закопал коробку. Он тщательно утрамбовал землю ногами, чтобы не было заметно следов, и не забыл прикрыть всё это барахлом.

От мысли, что он много поработает и получит похвалу, ему уже не терпелось, но он не пошёл сразу в Пога. Со всех ног добежав до дома, И Мэ сбросил одежду, пахнущую коноплёй и землёй, бросил её в стиральную машину и тщательно помылся. Желание показать себя с чистой и хорошей стороны было так велико, что, несмотря на ледяную воду, он мылся долго, и, выйдя из ванной, дрожал всем телом.

Закусив посиневшие губы, он вбежал в комнату и открыл старый шкаф. Затем достал самую красивую одежду, висевшую в углу.

Это был костюм, который ему купил Чан У прошлым летом, когда ездил на материк, отдав ему деньги, которые он копил два года. Когда Чан У вернулся и вручил ему этот костюм, И Мэ был так рад, что, хоть и купил его на свои деньги, трижды поблагодарил его.

Его любимым цветом был чёрный, а из чёрной одежды у него был только дождевик, поэтому этот костюм ему очень понравился. На самом деле это был обычный дешёвый спортивный костюм с рынка, но в глазах И Мэ это была самая красивая одежда, которая у него была.

Прежде чем одеться, он, поглядывая на дверь, опрыскал себя ароматной водой, которую ему купил Чан У. От гостя всегда приятно пахло, а от него, как ему казалось, всегда пахло землёй, поэтому, когда он сидел рядом с ним, ему было неловко.

Пшик, пшик. Пшик-пшик-пшик. И Мэ брызгал до тех пор, пока только что вытертое тело снова не стало влажным. Когда он шёл к Чан У, он экономил и брызгал всего два раза, но при мысли о встрече с гостем палец сам нажимал на распылитель.

Гость был удивительно добрым, и сначала он ему просто нравился, но в последнее время стал нравиться ещё больше. Когда он был рядом, то, если он делал что-то хорошо, его хвалили, а если плохо — прощали. Когда он готовил вкусную еду, он делился с ним и гладил по голове. В Пога ему не было тревожно, а когда гость улыбался, у него тоже поднималось настроение.

Казалось, он всегда делал его счастливым. Вот и вчера. Когда староста по-настоящему злился, он мог заставить его сидеть на коленях во дворе день или два, но благодаря гостю он не сидел так долго, и к тому же он позаботился не только о нём, но и о Чхоль Хо, накормив его вкусной едой.

И сегодня утром он дал еды и сока, чтобы отнести Чхоль Хо, и И Мэ, бежавший к маяку перед работой в поле, чуть не взлетел от радости.

И, что радовало больше всего, — он помог уехать Су Хян, которая так хотела уехать. То, что он вылечил Су Хян, которая так страдала от постоянных домогательств, что у неё опухала промежность и менялась походка, то, что он помог ей, приехавшей с материка, вернуться обратно, — всё это радовало и грело душу. Гость нравился ему всё больше и больше.

Одевшись, он сел перед зеркалом и причесал волосы. Поглаживания были очень приятны, но то, что волосы после них превращались в хаос, — нет. Ему хотелось всегда выглядеть так же красиво, как гость, но тот, не зная его мыслей, всё время взъерошивал ему волосы, и от этого было немного досадно. Ему было стыдно смотреть на него, когда он сам всегда был в беспорядке, а гость — всегда красив.

И Мэ, с мыслью, что сегодня он хотел бы, чтобы тот погладил его по щеке, а не по голове, тщательно причесался, не забыл нанести лосьон и снова вышел из дома. От тела приятно пахло, и настроение поднялось.

Но в Пога, куда он прибыл, было тихо. И помост был пуст, и раздвижные двери, которые днём всегда были открыты, — все закрыты. И Мэ тихими шагами пересёк двор и постучал в раздвижную дверь. Ответа не было. На всякий случай он зашёл на кухню и постучал в боковую дверь, но, похоже, и в маленькой комнате никого не было.

Немного побродив по двору, И Мэ вскоре с поникшим видом повернулся. Он подумал было посидеть на помосте и подождать, но, не зная, когда тот вернётся, решил, что лучше сходить ещё раз на поле, чем бесцельно тратить время.

Он так нарядился, а лица не увидел, и от разочарования шаги стали медленными.

— Когда пришли?

Когда И Мэ, понуро, добрался до ворот, раздался звук «дрык» и голос Хён О. И Мэ, сам того не заметив, просиял и повернулся к голосу.

— Пришли и чего просто так уходите, заходите.

— !..

— Как раз вовремя. Упаковка задерживалась.

Он обрадовался и повернул голову, но не смог вымолвить ни слова. То ли из-за работы с наркотиками, от которой остался запах, то ли потому, что утром не смог помыться из-за Сын Чхоля, гость, видимо, только что вышедший из душа, был одет лишь в одни штаны.

Хотя на острове было больше мужчин, чем женщин, да и он сам был мужчиной, так что в том, что тот снял верхнюю одежду, не было ничего удивительного, но И Мэ всё равно был поражён его великолепно сложенным телом. Его тело отличалось от тел местных мужчин, которые он видел до сих пор.

Кожа гостя была не такой бледной, как у него, и не такой тёмной, как у островитян, и выглядела очень гладкой. Верхняя часть тела блестела от не до конца вытертых капель воды. Первым делом в глаза бросались широкие плечи, затем — крепкая и широкая грудь, на которой мог бы поместиться и Чон Тхэ, а затем — рельефный пресс и выступающие подвздошные кости.

Он впервые видел не жилистые мышцы, как у него или Чхоль Хо, а упругие, красиво накачанные. Было удивительно, что у гостя, который, в отличие от рабов, не занимался целый день физическим трудом, мышцы были так развиты. Он же не занимается тяжёлой работой, как у него такое тело? Чем больше он смотрел, тем больше удивлялся. Если бы это не было невежливо, ему бы хотелось потрогать каждый уголок.

Благодаря этому И Мэ долго стоял столбом у ворот и разглядывал тело Хён О. Он совершенно не осознавал, с каким глупым выражением лица смотрит на него, и очнулся, только когда Хён О, спокойно принимавший его взгляд, рассмеялся. Подняв голову и увидев смеющегося Хён О, И Мэ мгновенно вспыхнул.

— Всё рассмотрели?

Он спросил, тихо смеясь. И Мэ поспешно опустил голову и закивал. Тогда Хён О рассмеялся чуть громче.

— Ну и как, по-вашему? Годится?

Голос, ставший чуть более игривым, чем раньше, снова задал вопрос. Он не совсем понял, что значит «годится», поэтому на этот раз ответить не смог. И Мэ, запинаясь, сложил руки и ещё ниже опустил голову.

Нужно извиниться или ответить на вопрос? От смущения и чувства вины сердце бешено заколотилось.

— Раз всё рассмотрели, подходите скорее. Мне тоже нужно посмотреть.

Он отбросил полотенце, которым вытирал волосы, на шею и, открыв наполовину прикрытую раздвижную дверь, распахнул её настежь. На его лице, которое он украдкой разглядел, всё ещё играла улыбка. И Мэ, запинаясь, подошёл к нему, всё время думая о том, что Хён О не сердится, и это хорошо.

Раз я посмотрел на него, то и я должен ему показаться? — размышляя об этом, он сел на край веранды, и в тот же миг Хён О протянул руку и погладил его по щеке. На его лице было мягкое выражение, и вид у него был очень довольный, так что И Мэ подумал, не попросить ли его разрешения потрогать.

Но Хён О, прежде чем И Мэ успел закончить свои размышления, взял с веранды футболку и надел её. И Мэ на мгновение расстроился, но тут же устыдился мысли о том, что хотел посмотреть ещё, и залился густым румянцем. И надо же было, чтобы именно в этот момент Хён О сел рядом и снова погладил его по щеке.

Рука, медленно гладившая щеку, естественно, скользнула к подбородку, а затем к мочке уха. Уши всё ещё были ужасно горячими, и от прикосновения холодной руки тело то и дело вздрагивало.

И Мэ, каждый раз вздрагивая и сжимаясь от движений его руки, думал о том, что не хочет, чтобы тот заметил его смущение, но, чем дольше длились поглаживания, тем больше он забывал об этом и хотел, чтобы тот прикасался ещё.

Рука, гладившая щеку, медленно поднялась к глазам. Пальцы медленно прошлись по бровям и скользнули на веки. А затем прошлись под глазами. И Мэ, прищурив один глаз, прикусил губу.

Рука медленно скользнула с лица, коснулась уха и перешла на затылок. Ощущение холодных длинных пальцев, касавшихся влажных волос, было щекотным. И Мэ бессознательно слегка наклонил голову в сторону его руки и подумал, что сегодня поглаживания действительно долгие.

Хотя ему и хотелось, чтобы его трогали ещё, но ему становилось всё более странно, и немного страшно. Сначала горело только лицо, но постепенно стало жарко всему телу, и вспотели ладони. От ощущения мягкой ладони поясница расслаблялась, а от прикосновения холодных кончиков пальцев спина напрягалась. Это повторялось больше десяти раз, и он уже не понимал, хорошо ему, страшно или он просто напряжён.

И Мэ, которому стало почему-то тревожно, поднял опущенный взгляд и осторожно посмотрел на Хён О. Тот, слегка прикусив нижнюю губу, смотрел затуманенными глазами куда-то ниже его шеи. И Мэ бессознательно проследил за его взглядом, опустил голову, но, с опозданием поняв, что не может видеть свою шею, снова поднял голову. Тогда пальцы, медленно скользившие по ушной раковине, начали спускаться по шее.

Тело И Мэ слегка дёрнулось. Щекотка на шее была невыносимой. И Мэ, крепко сжав кулаки и прикусив губу, чтобы стерпеть щекотку, посмотрел на Хён О. Глоть. Он сам не заметил, как сглотнул, и звук получился на удивление громким. Длинные глаза, до этого расслабленно смотревшие куда-то ниже шеи, медленно поднялись на И Мэ.

— Пахнет косметикой…

Их взгляды встретились. Низкий голос с лёгкой улыбкой прозвучал, словно он говорил сам с собой. И Мэ, который отчаянно пытался стерпеть щекотку, услышав, что тот заметил его старания, про себя смутился и неуместно задвигал пальцами ног. Холодные кончики пальцев, словно щекоча, очень медленно скользили вниз.

— Обычно пахло мылом.

Он сказал это, глядя ему прямо в глаза, словно разговаривая сам с собой.

— И Мэ пользуется абрикосовым мылом… Странно.

Шёпотом, тихим, томным голосом с потрескивающими нотками, словно дразня, добавил ещё фразу. Лицо вспыхнуло.

— И волосы мокрые… — Глаза, смотревшие на него, медленно изогнулись. И Мэ, чтобы скрыть покрасневшие щёки, поспешно опустил голову.

— Может, ты помылся, чтобы меня увидеть?

Хотя он и говорил это словно про себя, но смотрел прямо на него, так что это прозвучало как вопрос, и не ответить было нельзя. И Мэ, думая, почему он, который всегда всё знает, не знает таких вещей, вытер вспотевшие кулаки о бёдра. Он тихонько кивнул и поднял голову, снова встретившись с ним взглядом. Хён О улыбнулся, изогнув уголки глаз.

— Правда? Почему?

— Н-на работе пачкаешься, потеешь, я подумал, если буду грязным, вам будет неприятно прикасаться…

Голос был тихим, но ответ — довольно чётким. На это Хён О издал тихий стон и прикусил нижнюю губу. Уголки его губ, изогнувшихся в странной улыбке, поднялись ещё выше, а чёрные зрачки в прищуренных глазах медленно прошлись по телу И Мэ.

— А тебе нравится, когда я прикасаюсь?

Он спросил шёпотом. И Мэ бездумно кивнул, но, с опозданием поняв, что Хён О не смотрит ему в лицо, поспешно ответил вслух.

Взгляд Хён О, медленно скользивший вниз, снова поднялся к лицу. И Мэ сглотнул.

— Тогда до куда можно прикасаться?

Хотя голос и был с улыбкой, он был таким низким, что стало немного жутко. От неожиданного вопроса И Мэ растерялся и отвёл взгляд. Он-то имел в виду голову или щёки, но если гость хочет трогать не только голову или щёки, то важно, где он хочет трогать, а не до куда он сам разрешит.

Он не знал, что ответить, и лишь шевелил губами, когда рука, на мгновение отстранившаяся, снова поднялась, схватила его за руку и легко потянула. Хоть он и немного удивился, но сопротивляться не мог и, неловко поддавшись, в мгновение ока оказался прислонённым к той самой широкой груди, которую только что разглядывал. Глаза И Мэ широко распахнулись.

Как и утром с Чон Тхэ, от неожиданного прикосновения он не успел удивиться, как тело застыло. Крепкая рука легла ему на спину и скользнула по боку. Большая рука, которая всегда была только на лице, на этот раз легла на талию. И Мэ вздрогнул и поднял взгляд на Хён О. Тот, лениво изогнув глаза, улыбнулся и слегка наклонил голову.

— Так можно?

От его пристального взгляда он рефлекторно открыл рот, но слова не шли. Сердце билось слишком быстро, и тело горело так, что казалось, лицо вот-вот взорвётся. Странное было чувство — то ли хорошо, то ли плохо. От его руки на талии по спине пробежали мурашки.

— Или…

Пробормотав что-то себе под нос, он полностью повернулся к И Мэ. Рука, легко лежавшая на талии, сжала её и потянула сильнее. Сила была такая, что его почти подняли. И Мэ, не в силах удержать равновесие, сильно качнулся и схватился за одежду Хён О.

На этот раз он оказался полностью в его объятиях. Рука, скользнувшая по позвоночнику, продолжала двигаться вниз. Когда она без колебаний дошла до копчика, И Мэ вздрогнул и попытался отстраниться, но рука, почти добравшаяся до ягодиц, медленно сменила направление и снова легла на талию.

— Так?

Крепкая рука и большая ладонь плавно обхватили талию и прошлись по спине. И Мэ, то и дело вздрагивая, не отпускал футболку Хён О, которую крепко сжимал. Сердце билось так сильно, что тело, прижатое к нему, само собой подпрыгивало, и он не мог пошевелиться.

Для И Мэ, который никогда так близко не соприкасался с другими людьми, такие объятия были действительно трудными и удивительными. Максимум — это рука, а если больше — то пьяный Чан У, сажавший его себе на колени. Даже во время «услуг» соприкасались только нижние части тела, а так — никогда.

От незнакомой ситуации он сильно напрягся, и ему даже стало немного страшно, но, несмотря на это, запах, исходивший от гостя, был таким приятным. И Мэ, застыв как камень и позволяя ему ощупывать свою спину и талию, тайком принюхивался.

— До сюда можно?

Пока он, уткнувшись лицом в широкое плечо, усердно принюхивался, голос раздался прямо у уха. В конце фразы послышался тихий смешок, и большая рука медленно прошлась по спине.

— Нельзя?

Сладкий голос, прошептанный совсем близко, и нежное поглаживание сняли напряжение. Только тогда И Мэ немного пришёл в себя и покачал головой.

— Можно?

И Мэ, немного крепче сжав футболку в руке, кивнул. Хотя он и не понимал, зачем тот спрашивает, раз уже всё делает, но, как и в прошлый раз, кивнул несколько раз, чтобы тот точно увидел. Тогда раздался тихий смешок, и рука, гладившая спину, притянула его ещё ближе. И Мэ, чтобы скрыть вспыхнувшее лицо, глубже уткнулся носом в его плечо.

Время, пока И Мэ, почти полностью утонув в объятиях Хён О, наслаждался поглаживаниями спины и головы, длилось больше десяти минут. Это были самые долгие поглаживания в его жизни.

И Мэ с томным, почти затуманенным взглядом молча дышал, и, когда Хён О медленно отстранился и улыбнулся, с явным сожалением посмотрел на его грудь.

— Раз ты сказал «можно», то теперь я буду так хвалить и так здороваться.

Но слова, прошептанные ему на ухо сразу после того, как он отстранился, заставили его быстро забыть о сожалении и с воодушевлением кивнуть. Объятия и поглаживания всем телом были гораздо приятнее и успокаивающее, чем просто поглаживания. От мысли, что, может, перед уходом домой он снова так попрощается, ему уже захотелось домой.

— Сп… спасибо.

Чем больше он думал, тем сильнее становилось предвкушение, и И Мэ, кивнув дважды, через некоторое время кивнул ещё два раза. И не забыл поблагодарить.

То ли из-за его кивков, то ли из-за того, что И Мэ так и не отпускал его футболку, Хён О внезапно рассмеялся и снова взъерошил его аккуратно причёсанные волосы.

И Мэ наблюдал, как Хён О ходит по комнатам, готовясь к работе, но все его мысли были заняты только Хён О.

Если сегодня всё закончу, гость завтра будет меньше занят, надо будет завтра свернуть ему самокрутку, что же приготовить ему на ужин...

Думы и думы, а им не было конца. Хотелось и в работе помочь, и похвалу получить, и, как недавно, прижаться к нему, почувствовать его прикосновения — голова шла кругом. Впервые в жизни у него было столько желаний.

Поэтому, как только Хён О подготовил всё для работы, И Мэ немедленно приступил к фасовке и надолго сосредоточился. Лишь упаковав почти тридцать пакетиков, он вдруг заметил, что сегодняшняя фасовка отличается от обычной. И Мэ прищурился, глядя на порошок в мерной ложке, которую только что поднял. И тут же, смутившись, выпрямил сгорбленную спину.

Сегодня он фасовал не героин. Это было то самое лекарство с горьким запахом, у которого ещё не было названия. И Мэ резко опустил полную мерную ложку и дважды вытер ладони о бёдра. Он и не понял, что фасует новое лекарство, и делал всё так же, как и раньше. Он растерялся.

Весь напрягшись, И Мэ начал украдкой поглядывать на Хён О. Сердце заколотилось, как только он понял, что поступил по-своему, даже не спросив, можно ли так делать. Сначала он подумал, что всё в порядке, ведь Хён О не дал ему отдельных указаний, но тут же испугался — а вдруг он допустил ошибку, работая с таким драгоценным лекарством?

— Простите...

— М?

— Э-это... тоже по десять?

Едва стих его срывающийся голос, как в гостинной раздался звук сглотнутой слюны. Хён О, сидевший напротив и молча наблюдавший за ним, внезапно протянул руку.

И Мэ, испугавшись внезапного движения, рефлекторно стиснул зубы и зажмурился, но то, что коснулось его, было мягким прикосновением: рука скользнула по щеке и слегка поскребла под подбородком. Расслабив сжавшиеся плечи, И Мэ осторожно открыл глаза и посмотрел на Хён О.

— Да, всё правильно... Ты хорошо справляешься.

Хён О, на мгновение замерший от неожиданной реакции, прошептал так мягко, как только мог. От одной этой фразы напряжённое лицо И Мэ тут же разгладилось.

Его бесстрастное, невыразительное лицо почти не изменилось, но этого можно было и не заметить — выдавали слегка опустившиеся брови и покрасневшие мочки ушей. Хён О криво усмехнулся и медленно убрал руку.

И Мэ, залившись румянцем, пробормотал «к счастью» и тут же снова сосредоточился на фасовке. Хён О тоже, вновь сгорбившись и склонив голову, принялся наблюдать за ним.

Стоило И Мэ сосредоточиться, как он погружался в работу настолько, что не замечал, даже если смотреть ему прямо в лицо, и не слышал, даже если звать его по имени. Поэтому, если Хён О хотел вдоволь понаблюдать за ним, сидя напротив, ему нужно было чем-то его занять. Сегодня Хён О даже закончил всю свою работу с утра, чтобы не спеша насладиться этим временем.

После того как Чон Тхэ невольно открыл ему новые, неожиданные возможности, любопытство Хён О к И Мэ приняло несколько иное направление. Если раньше его любопытство касалось в основном жизни «островных рабов» и сути этого острова, то теперь оно было целиком направлено на самого И Мэ.

Теперь Хён О было интересно, что он думает о нём. То, что он ему нравился, потому что был добр и давал еду, — это одно. Но кем ещё, кроме «доброго гостя», Хён О был для И Мэ, не привыкшего испытывать чувства к людям? Как он отреагирует, если это щекочущее чувство умиления действительно окажется «тем самым» и Хён О начнёт всерьёз его соблазнять? Вот что было ему интересно.

Нет, на самом деле Хён О уже на восемьдесят процентов был уверен, что это щекотание и умиление, которое он испытывал каждый раз, глядя на И Мэ, и было «тем самым». Это уже неоспоримо проявлялось в его собственных действиях. В том, что ему нравилось, как И Мэ разглядывает его тело. В том, что ему нравилась чувствительная и беззащитная реакция И Мэ, который так легко таял и краснел от его прикосновений. И в том, что он сам начал смотреть на него и касаться его с явным сексуальным намерением.

Если поначалу он думал о том, чтобы «заполучить» двадцатитрёхлетнего островного раба по имени И Мэ, талантливого в выращивании наркотиков, в качестве «кадра», то теперь он хотел держать его рядом просто потому, что тот был милым и на него хотелось смотреть. Теперь он, как и говорил Чон Тхэ, и впрямь был не прочь приручить его — едой, прикосновениями или похвалой — и сделать так, чтобы И Мэ слушался только его.

Пока он, погружённый в приятные фантазии, наблюдал за И Мэ, тот вдруг вздрогнул и поднял голову. В этот момент Хён О как раз разглядывал его ресницы, низко опущенные к полу, и их взгляды встретились.

Вместо того чтобы спросить «что случилось?», Хён О лишь слегка приподнял брови. И Мэ тут же напряжённо поджал губы и отвёл взгляд.

Хён О посмотрел туда, где суетились руки И Мэ, гадая, что на этот раз стряслось. Кажется, у того дрогнула рука, когда он пересыпал порошок с весов в пакетик, и немного белого порошка просыпалось на чёрные штаны. Хён О молча перевёл взгляд обратно на И Мэ. Тот дёрнулся и поспешно опустил голову.

— П-простите. Руки вспотели... Простите.

Порошок просыпался прямо на бёдра, пока И Мэ сидел на коленях, поэтому он не мог, как раньше, низко склониться, коснувшись лбом пола, а лишь неловко поклонился, опустив голову.

Хён О молча протянул руку и стряхнул порошок с его бедра. И Мэ, застывший из-за нескольких крупинок, испуганно посмотрел на него.

— Простите... Это же драгоценное... Простите.

Стоило их взглядам встретиться, как он снова низко поклонился и принялся извиняться. Хён О несколько раз похлопал его по согнутой спине, говоря, что всё в порядке, но И Мэ поклонился ещё три раза, прежде чем наконец выпрямиться. Хён О с тихой усмешкой погладил его шею, покрасневшую от смущения.

Сам мейкер, хозяин этого лекарства, иногда работал под кайфом и так фасовал порошок, что им был усыпан весь пол. А этот дрожит, просыпав такую малость. И мило, и жалко.

Он решил, что И Мэ сможет отдохнуть, только если он ненадолго уйдёт. Хён О поднялся, взяв металлическую коробку. Когда жители начнут приходить, деньги потекут рекой. Интересно, он в обморок упадёт, когда увидит? И куда прятать столько денег? Всякие мысли уже лезли в голову.

— Возьми сок из той коробки и отдохни. Ты много сделал.

Он больше часа не сводил глаз с лица И Мэ, и теперь, даже отвернувшись, продолжал его видеть. Ну и дела. Хён О усмехнулся, закуривая самокрутку и открывая раздвижную дверь. Немного дольше обычного посмотрел, а уже остаточное изображение мерещится. Не слишком ли быстро для того, чья юность давно прошла?

* * *

Поздним вечером, когда солнце окончательно село и начала сгущаться тьма, Хён О, уговорив И Мэ, который несколько часов безвылазно фасовал порошок, наконец всучил ему сок и вышел из Пога. И Мэ, который во время работы не шевелился, даже если Хён О звал его по имени пять раз, призывая отдохнуть, тут же вскочил, стоило гостю направиться к выходу, и проводил его до самых ворот.

— О, сегодня тоже спасибо. Будьте осторожны. Я оставлю ужин накрытым в гостиной.

И Мэ вежливо сложил руки и низко поклонился. Хён О слегка наклонил голову и по привычке протянул руку, чтобы погладить его по волосам.

— Не накрывай на стол. Возьми продукты и спускайся к Чхоль Хо, приготовьте что-нибудь вкусное.

И Мэ думал, что Хён О попрощается, прижавшись к нему, как днём, и уже было расстроился, получив лишь поглаживание по голове, но тут рука Хён О, как и в прошлый раз, легонько потянула его за предплечье, и он тут же подался вперёд. Стоять так, лицом к лицу, ощущая прикосновение тел, было совсем не так, как раньше.

На несколько секунд его тело одеревенело, но медленная ладонь, скользнувшая по спине, заставила его расслабиться и уткнуться лицом в плечо Хён О. Хён О беззвучно рассмеялся, глядя, как И Мэ украдкой прижимается к его плечу и втягивает носом воздух, и похлопал его по спине.

— Не забудь, обязательно возьми. И сок тоже возьми.

Тела слегка отстранились, и от этих слов вся нега И Мэ мгновенно улетучилась. Он торопливо замахал руками, но Хён О, словно не заметив ни его жестов, ни того, как он замотал головой, отвернулся.

— Если я вернусь и увижу, что ты не взял, завтра не прикоснусь к тебе.

— !..

Глаза И Мэ широко распахнулись. Он растерянно смотрел вслед удаляющейся спине Хён О. Взять продукты, предназначенные для стола гостя, которые ещё даже не использовались? Немыслимо! Неважно, насколько добр гость к рабам, он всё равно оставался гостем, которому И Мэ должен был служить.

И Мэ топнул ногой, глядя, как высокая фигура медленно растворяется в сгущающейся тьме. Он был в полном замешательстве. Такое было впервые. Взять продукты гостя — это плохой поступок, а не брать — хороший. Но гость сказал, что прикоснётся к нему, только если он совершит плохой поступок. Странный выбор.

Ситуация, в которой он должен был поступить вопреки всему, чему его учили, сбивала с толку и ставила в тупик, но И Мэ на удивление быстро смирился. Он нанят, чтобы служить гостю, а значит, должен делать то, что гость приказывает. И что самое важное, теперь ему было бы невыносимо тяжело прожить день без похвалы, к которой он так привык в последнее время.

И Мэ коротко кивнул и остался стоять у ворот, пока спина Хён О окончательно не скрылась из виду.

Хён О неспешно шёл по лесной тропе, покачивая клатчем, в котором лежали два пакетика с лекарством и два напитка. И Мэ был прав: ночью здесь было опасно ходить без света, и ему пришлось включить фонарик на телефоне.

Его неторопливый, расслабленный шаг слегка изменился, как только он вошёл в деревню, где одно за другим зажигались окна. Длинные ноги уверенно шагали по тёмным переулкам. Можно было не таиться и не приглушать шаги: островная ночь с её падающей температурой и усиливающимся ветром была идеальным местом для тайной встречи.

Шум волн, с силой бьющихся об остров, заглушал звуки, а тьма была такой густой, словно он шёл под землёй, и прятаться от света не было нужды. Проходя мимо Общинного дома и углубляясь в переулки, Хён О вновь по достоинству оценил присущую острову зловещую атмосферу.

Его уверенные шаги замерли у самого старого и маленького домика на краю деревни. Крыша была грубо залатанным серебристым железным листом, из-за чего дом легко было найти даже в таком тёмном и укромном месте. Это был дом, в котором Су Хян провела последние четыре года.

Хён О снова замедлил шаг и тихо вошёл во двор. Ветхий дом, потерявший хозяйку, уже начал приходить в упадок: и двор, и внутренние помещения были в полном беспорядке. В тесном дворике, где не было места даже для скамьи, чернела куча пепла — видимо, сожгли оставшиеся вещи Су Хян. Раздвижная дверь была распахнута настежь, открывая вид на узкую комнату, заваленную всяким хламом. Дом уже казался заброшенным.

Он оглядел унылое, пустое жилище. Неужели дом мог прийти в такое состояние всего за один-два дня? Сильный порыв ветра, пропитанного запахом моря, толкнул его в спину, и он шагнул дальше.

То ли те, кто строил дома на этом острове, ошиблись в расчётах, то ли все старые дома были такими, но на Чокхэдо почти у всех домов и двери, и заборы были слишком низкими для Хён О. И в этот раз ему пришлось сильно согнуться, чтобы войти.

Стоило ему сделать один шаг, как в нос ударил затхлый запах пыли и сырой плесени. По сравнению с густой вонью рыбы, что стояла у пристани, это было пустяком, но Хён О не скрывал отвращения и брезгливо сморщился. Раздражённо выдохнув, он опустился на пол прямо у раздвижной двери и достал самокрутку.

Он медленно выдыхал дым, глядя в тёмный двор. Внезапно сквозь вой сильного ветра, от которого бешено дребезжала открытая дверь, донеслись обрывки голосов. Хён О отбросил укоротившуюся самокрутку.

Во двор торопливо вошли три человеческие тени.

Сидеть в заброшенном доме чёрной ночью, встречать силуэты, пока ветер треплет волосы... есть в этом что-то от встречи с призраками. Хён О коротко усмехнулся про себя.

— Здравствуйте.

Голос был низким, почти утонувшим в шуме ветра. Три фигуры, застывшие посреди двора и озиравшиеся по сторонам, одновременно повернулись на звук. В этот момент туча, закрывавшая луну, отступила, и на место их тайной встречи упал слабый свет.

Все трое, напряжённо вслушиваясь в голос, доносившийся из непроглядной тьмы дома, осторожно двинулись вперёд. Когда лунный свет, медленно скользнув по двору, пересёк порог и осветил фигуру гостя из Пога, они коротко выдохнули от необъяснимого ужаса.

— Вы, должно быть, знаете, кто я, так что пропущу представление... — прошептал прекрасный мужчина в чёрном, появляясь из темноты. Его глаза насмешливо сощурились.

Чёрный гость из Пога. Тот, перед кем заискивали даже староста Ичжан и Чан У. Он и средь бела дня выглядел пугающе, а ночью казался ещё более жутким. Особенно его глаза — чёрные, горящие недобрым огнём, словно глаза ядовитой змеи, готовой в любой момент раскрыть пасть и броситься.

Трое жителей медленно подошли к двери и сглотнули. В тусклом лунном свете, пробивавшемся сквозь тьму, им противостояли лоснящиеся, словно покрытые масляной плёнкой, чёрные глаза, которые неторопливо их изучали.

— Как вас зовут? — спросил он, легонько похлопав по полу рядом с собой.

Трое — двое жителей, которых Чан У заранее соблазнил, чтобы снизить плату за «знакомство» на пятьдесят, и Сын Чхоль, — ждавшие этой встречи целый день, словно одержимые, переступили порог. Когда Хён О открыл клатч и достал шприц, Сын Чхоль нетерпеливо опустился на пол первым.

— Дверь закройте.

Хён О достал напиток, и его тихий шёпот заставил вошедшую последней невысокую женщину средних лет поспешно закрыть раздвижную дверь.

Лунный свет снова исчез, и заброшенный дом вновь погрузился в густую тьму.

Закрытая раздвижная дверь снова открылась лишь минут через тридцать. Хён О, сгорбившись, вышел наружу и, запрокинув подбородок, глубоко вдохнул, словно пытаясь очистить нос, уже привыкший к затхлому запаху плесени. Его бесчувственный взгляд бессмысленно блуждал по ночному небу.

Он искоса взглянул на дверь, из которой вышел, и достал из внутреннего кармана самокрутку. Стоило ей вспыхнуть, как он сделал глубокую затяжку, и в густой тьме ярко вспыхнул красный огонёк. Он ещё раз взглянул на троицу, дёргающуюся на полу с покрасневшими, одурманенными от кайфа лицами, а затем, перехватив тлеющую самокрутку пальцами, с усмешкой выдохнул дым.

Щелк! Он протянул руку в дверной проём и щёлкнул пальцами. Двое, за исключением Сын Чхоля, тут же вздрогнули и повернули к нему головы. Хён О, красиво сощурив глаза, расслабленные от наркотика, усмехнулся:

— Не забудьте о сроке и храните секрет.

Двое жителей, смотревшие на Хён О пустым, расфокусированным взглядом, медленно кивнули. Хён О коротко кивнул им в ответ и тут же закрыл дверь.

Др-р-рык, тхак! Раздражающий шум — и вот, наконец, эти тупые рожи с дёргающимися от удовольствия физиономиями и текущими слюнями исчезли из виду. От конопли чувства обострились, и он, к несчастью, всё рассмотрел в деталях. Стало тошно.

— У этих ублюдков даже рожи во время кайфа омерзительны...

Он пробормотал это хриплым голосом, сдерживая рвотный позыв. Хён О посмотрел на луну, тускло пробивавшуюся сквозь облака, и медленно пошёл по переулку. Он увидел нечто настолько грязное, что даже его крепкий желудок взбунтовался, и в мыслях сам собой возник образ И Мэ.

Стоило ему подумать о простодушном юноше, чистом не только кожей, но и душой, как тошнота, словно по волшебству, отступила. Он сделал затяжку, вспомнив, как вздрогнули худые плечи, когда он провёл рукой по длинной белой шее, и выдохнул дым, вспоминая мимолётное ощущение круглых ягодиц, что поместились в его ладони.

Тот, кто раньше казался невинным, как едва уловимый аромат абрикосового мыла, в тот момент, когда он, источая резкий, бьющий в нос сладкий запах, попросил прикосновений, был невероятно возбуждающим. Глубокий зуд, поднявшийся из низа живота, никак не шёл из головы. Хён О опустил слегка задранный подбородок, выплюнул самокрутку и загадочно усмехнулся.

И на следующий день, и днём позже Хён О, как только наступал вечер, крепко обнимал И Мэ у ворот и куда-то уходил. Оставшись один, И Мэ прибирался, накрывал скромный ужин из блюд, которые не пахли рыбой и не портились, даже остыв, а затем, сложив оставшуюся еду в корзину, покидал Пога. Он также не забывал оставлять масляную лампу на вершине холма, чтобы гость не заблудился на обратном пути.

К тому времени, как И Мэ добирался до маяка, Чхоль Хо уже заканчивал морскую работу и поручения старосты и мылся. Войдя в маяк, И Мэ тут же присаживался на корточки у столба и доставал принесённую еду. Суп, который он готовил в котле, нельзя было принести, поэтому он варил его на месте.

Пока И Мэ готовился варить суп, Чхоль Хо, не в силах утерпеть, хватал пальцами закуски. Уплетая вчерашнюю жареную анчоусовую закуску, Чхоль Хо протянул руку и к И Мэ. И Мэ, который как раз крошил жареные листы морской капусты в полиэтиленовом пакете, тут же открыл рот и принял угощение.

— Мэ-я, правда вкусно.

— Вкусно?

— Ага.

Чхоль Хо обсосал испачканные в соусе пальцы, и уголки губ И Мэ едва заметно дрогнули. И Мэ высыпал измельчённую капусту в кипящую воду, добавил немного кунжутного масла и молотого перца и размешал. Это был суп из морской капусты.

Ему хотелось приготовить что-нибудь повкуснее, но условия не позволяли. Островные рабы экономили рис и в основном ели кашу, поэтому, как и в доме И Мэ сиротливо стоял один котёл, так и у Чхоль Хо были только портативная газовая горелка и одна кастрюля.

— Он снова дал сок.

— Ух ты.

И Мэ с гордостью произнёс это, глядя в кастрюлю, от которой шёл ароматный пар. Чхоль Хо, не отрывавший глаз от закусок, тихо восхитился и достал из корзины сок.

— Тот, что он дал вчера, ещё остался. Если он и дальше так будет давать, у нас его целая гора накопится.

— Тогда соберём твой и мой, и когда-нибудь отдадим Су Хян, когда встретим её.

— Разве мы её увидим? Она, наверное, вернулась домой и сейчас хорошо ест?

— Верно... Хоть бы она больше не болела.

Выключив огонь под кастрюлей, они взялись за ложки и, усердно работая челюстями, тихо переговаривались. Они давно полагались друг на друга, и такие моменты были для них настоящим счастьем. Раньше, когда работа заканчивалась, было уже поздно, и они так уставали, что едва доползали до сна, не то чтобы встречаться. Но теперь, когда у одного из них было время прийти к другому, они могли сидеть вот так, разговаривать и сытно есть. Это было так хорошо. И всё благодаря гостю.

— Опять синяки. Кто ударил?

— А кто ещё? Братья Пак.

— Опять? За что?

— Откуда мне знать?

— Да, верно...

И Мэ понуро отправил в рот последнюю ложку. Чхоль Хо тоже молча соскрёб остатки риса из миски, а котчори взял рукой.

[1] Котчори (겉절이): Свежий кимчи (капуста, заправленная острыми специями), который едят сразу, без длительной ферментации.

И Мэ, пытавшийся подцепить кимчи ложкой, удивлённо открыл рот, и Чхоль Хо тут же схватил ещё один кусочек и сунул ему в рот.

Рис, который И Мэ принёс в самой большой миске из Пога, быстро закончился. Они потирали уже набитые животы, но не закончили трапезу, пока не съели все закуски, не оставив ни капли рассола от кимчи.

Пока Чхоль Хо мыл посуду в уборной, И Мэ налил в большую пластиковую бутылку воду и сок, хорошенько встряхнул и разлил по стаканам. Чхоль Хо, вернувшись, улыбнулся и тут же схватил свой стакан.

— Хён.

— М?

И Мэ, попивавший разбавленный сок, заговорил, словно о чём-то вспомнив:

— Сделай вот так руками.

— Так?

— Ага.

И Мэ с блестящими глазами поставил стакан и развёл руки. Чхоль Хо непонимающе посмотрел на него, но послушно раскинул руки в стороны. Как только он это сделал, И Мэ тут же нырнул в его объятия и прижался щекой к его плечу.

От внезапного прикосновения Чхоль Хо рефлекторно дёрнулся. И Мэ быстро обхватил его за спину и начал легонько поглаживать, точь-в-точь как это делал Хён О. Чхоль Хо тоже быстро расслабился и обмяк.

— Приятно, да?

— Ага... Удобно. Гость научил?

— Да. Он меня так каждый день хвалит.

Услышав эти слова, пробормотанные И Мэ, который прижимался подбородком к его плечу, Чхоль Хо удивлённо повернул голову. В голосе И Мэ, который всегда оставался невозмутимым, что бы ни случилось, сейчас слышалось невиданное прежде удовольствие.

Островные рабы были и до И Мэ, поэтому Чхоль Хо помнил ещё двоих. Когда он работал с ними, он и смеялся, и плакал. Поэтому Чхоль Хо ещё мог как-то проявлять чувства. Но когда они умерли, семнадцатилетнему, убитому горем Чхоль Хо доверили маленького раба — И Мэ, который не мог ни перед кем открыться.

Десятилетний мальчишка не мог цепляться ни за Чхоль Хо, скорбевшего по потерянному другу, ни за ненавидевших его взрослых. Всего за год он привык проглатывать эмоции. Всего в одиннадцать лет И Мэ стал ребёнком, который никогда не плакал и не смеялся, если только это не была непроизвольная физиологическая реакция.

И теперь, когда этот И Мэ, получив от гостя доброту и похвалу, начал понемногу проявлять тёплые чувства, Чхоль Хо не мог не радоваться. Чхоль Хо усмехнулся и тоже принялся легонько поглаживать И Мэ по спине.

— Нравится тебе гость?

— Да. Хочу жить в Пога.

— Так сильно нравится?

— А тебе, хён, разве нет?

— Нравится, конечно. И мясо нам дал, и сок, и Мэ нашего красивым называет.

— Вот видишь. Тебе тоже нравится, а ты зря спрашиваешь.

Двое рабов, что были до И Мэ, умерли совсем молодыми — в семнадцать и двадцать четыре года. Тот, что был до Чхоль Хо, двадцатичетырёхлетний, умер от голода в Пещере.

А семнадцатилетний, друг Чхоль Хо, был избит до смерти за то, что попросил помощи у чужака. Он совершил глупость, не зная, что тот чужак был гостем старосты.

Тот клялся, что не знаком со старостой, и выслушал его с таким сочувствием... а всего через ночь об этом знала вся деревня.

С тех пор Чхоль Хо ни за что не доверял чужакам. Даже таким невероятно добрым гостям, как Хён О и Чон Тхэ, он не мог рассказать об острове.

Конец того семнадцатилетнего раба, что просил о помощи, был ужасен. После нескольких дней жестоких побоев у него, видимо, были сломаны кости: он не мог ни сидеть, ни стоять, а лишь лежал и стонал. Чхоль Хо ухаживал за ним всю ночь, а когда вернулся с утренней морской работы, от него не осталось и следа.

Первую неделю он верил слухам, что того, раз он так ранен, отправили в больницу на материк. Но на следующей неделе он начал что-то подозревать. В начале недели ему поручили нового, молодого раба, а в конце привезли рабыню. Так Чхоль Хо понял, что его друг мёртв. На острове всегда держали двоих или троих рабов. Теперь, с ним и новичками, их было трое. Его друг в это число не входил.

Догадки подтвердились на следующей неделе. Убираясь в доме старосты, он случайно увидел в новостях репортаж о найденном теле без головы и с сожжёнными подушечками пальцев. Обувь на этом опухшем, обезглавленном трупе была та самая, что носил его друг.

Хоть тот и был ранен, но не настолько, чтобы умереть, и Чхоль Хо отчаянно хотел верить, что это не он. Но сколько бы он ни смотрел, это была та самая обувь, которую он купил ему, когда ездил с поручением на материк. К тому же, и сломанные кости, и одежда — всё совпадало.

Горе душило его, но выплеснуть его было негде, и он много плакал по ночам. Тогда этот маленький, бледный десятилетний мальчишка, ничего не понимая, просыпался и спрашивал: «Хён, тебе больно? Тебя сильно ругали?» и крепко сжимал его руку своей крошечной ладошкой.

Это повторялось каждую ночь, и Чхоль Хо решил, что этого ребёнка он точно не должен потерять. Он не должен стать таким же, как тот, кто смог покинуть остров, лишь лишившись головы. Он не должен остаться хрупким, с легко ломающимися костями. Он не должен стать таким же слабым, как тот хён, что умер от голода всего за восемь дней. Он решил, что должен вырастить его сильным.

— Но обнимать тебя, хён, и обнимать гостя — это немного по-разному.

— И кого же тебе приятнее обнимать?

— Го... Хёна.

И Мэ уже было выпалил «гостя», но в последний момент исправился. Чхоль Хо резко отстранился и, прищурившись, уставился на него. И Мэ смущённо отвёл взгляд, делая вид, что ничего не произошло.

— ...

— ...

— Иди уже.

— Обиделся?..

— Нет. Иди спать пораньше, чтобы завтра снова мог обниматься со своим гостем. С гостем, который лучше, чем хён.

— Обиделся…

Чхоль Хо дёрнул бровью и смерил его взглядом. И Мэ, виновато поглядывая на него, поднялся. Он допил остатки сока, собрал корзину, оставил Чхоль Хо бутылку сока, которую принёс для себя, и выскочил за дверь.

— Всё равно он гость, который уедет, когда придёт время. Зачем так привязываться...

Чхоль Хо с беспокойством посмотрел на закрывшуюся дверь.

И Мэ был для него как младший брат, как собственный ребёнок. Он боялся, что если И Мэ вырастет худым и маленьким, то тоже умрёт молодым. Поэтому он отдавал ему свой рис и тайком ловил рыбу по ночам, чтобы подкармливать его. Зная, что у того от долгого пребывания на солнце начинается кожная болезнь, он днём и ночью прислуживал бабам, чтобы достать для него косметику. А когда в период активного роста И Мэ стонал по ночам от боли, он, жертвуя сном, разминал ему руки и ноги, призывая их расти большими и крепкими.

Но, похоже, он вырастил его слишком красивым. Глава Молодёжной лиги, который таскал И Мэ по пустякам с самого детства, в тот год, когда ему исполнилось семнадцать, совершил с ним ужасное. И Мэ, который никогда не плакал, как бы тяжело и горько ему ни было, в тот день плакал так много, что Чхоль Хо отчётливо это запомнил. Это было ранним летом, когда на задней горе вовсю цвели маки.

Чхоль Хо не подходил для кропотливой работы по выращиванию сам и янгоми, поэтому его забирали на самую тяжёлую, морскую работу.

А И Мэ был занят подготовкой к первому сбору янгоми. Это был обычный день в начале июня. И Мэ, как всегда, утром работал в деревне, а в обед должен был пойти на поля. Но в тот день он не вернулся даже поздним вечером, когда вернулся Чхоль Хо.

Чхоль Хо, экономя масло, сидел при свете одной свечи и ждал. Когда время приблизилось к полуночи, а И Мэ так и не появился, Чхоль Хо испугался, схватил масляную лампу и выбежал из Общинного дома. Его ноги сами понесли его к полям сам и янгоми.

Он заглянул в каждую из десяти с лишним теплиц с коноплёй, освещая все углы, отчаянно ища его, но И Мэ там не было. Страх нарастал, и Чхоль Хо, с покрасневшими от ужаса глазами, побежал к маковому полю.

Только не это, только не Мэ, только не мой брат...

Он стиснул зубы, сдерживая рвущиеся наружу слёзы, и вбежал на маковое поле. Красные, как кровь, цветы колыхались на ночном ветру, словно волны.

И Мэ был там. В этом поле, полном цветов, названных янгвиби в честь легендарной красавицы Ян Гуйфэй, чья красота, по слухам, могла погубить страну.

В этом поле, настолько красивом, что, казалось, оно источало аромат, которого на самом деле не было. На входе в это поле, под ярким лунным светом, он лежал, будто мёртвый, обнажив свою сияющую белую кожу.

Чхоль Хо, одновременно испытав шок и облегчение, подбежал к нему. Глаза И Мэ опухли, на теле было много следов от ударов. Чхоль Хо застыл, увидев его опухшие, заплаканные глаза, а затем, заметив красные пятна от укусов насекомых, быстро снял с себя верхнюю одежду и накрыл его.

И Мэ смотрел в небо полубезумным взглядом. Когда Чхоль Хо насильно поднял его, чтобы одеть, когда нашёл и принёс его штаны и бельё, брошенные в стороне...

И Мэ не мог контролировать своё обмякшее тело, он шатался, подчиняясь движениям Чхоль Хо, и продолжал молча смотреть в небо.

«Мэ-я, что... что случилось...»

Только одев его, Чхоль Хо наконец посмотрел ему в лицо. В тот самый момент, когда Чхоль Хо, едва переведя дух, обратился к нему...

«Хён, я...»

Чёрные глаза, смотревшие в небо, мгновенно наполнились слезами.

«Я... не могу дышать», — пробормотал он охрипшим голосом. Его голова поникла, и слёзы хлынули. Не успел Чхоль Хо его остановить или вытереть их, как они, в мгновение ока, затопили его лицо. Они не текли ручьями — они лились потоком.

Чхоль Хо не мог ничего спросить. Ему не нужно было спрашивать, что могло заставить семнадцатилетнего парня, который не плакал ни в десять, ни в одиннадцать, так горько рыдать. Нет, на самом деле, он всё понял в тот момент, как увидел его, лежащего голым. Но он до последнего надеялся, что это не то. Однако, похоже, это было именно то.

Чхоль Хо молча сел рядом и просто крепко сжал его руку. Он держал его холодную ладонь, а другой рукой нежно гладил разбитые в кровь губы и опухшие щёки. Это было всё, что он мог сделать. Он ничего не мог. И Мэ, очевидно, тоже.

В тот день И Мэ плакал всю ночь, до самого рассвета. Он не издал ни звука, лишь ронял крупные слёзы, словно пытаясь избавиться от боли. Он долго выплёскивал своё горе.

Чхоль Хо, убрав руку от его лица, тоже, как и И Мэ, уткнулся лицом в колени, пряча покрасневшие глаза.

Когда рассвело, И Мэ снова сделал вид, что ничего не произошло. Словно ничего не случилось, он вытер мокрое лицо и, пошатываясь, побрёл к ручью, чтобы умыться. Он не сказал ни слова о том, что пережил. На беспокойство Чхоль Хо он лишь твердил, что в порядке, и сразу пошёл работать.

То, что эту рану И Мэ нанёс глава Молодёжной лиги, Чхоль Хо узнал через два дня, субботним утром. Кровь на белье И Мэ не прекращалась и на следующий день, и Чхоль Хо, сходивший с ума от беспокойства, мрачно смотрел на удаляющуюся спину И Мэ. В этот момент из-за угла выскочил Чан У и бесцеремонно запустил руку в штаны И Мэ.

Прямо посреди улицы, средь бела дня, он нагло лапал его ягодицы. Он по-зверски схватил И Мэ за белую шею, на которой следы от комариных укусов держались по три дня... Затем толкнул окаменевшего И Мэ к стене и начал стаскивать с него штаны.

И Мэ не сопротивлялся. Нет, он не мог сопротивляться. И не потому, что Чан У был главой Молодёжной лиги или сыном старосты. А только потому, что И Мэ был островным рабом.

Побледневший, он смотрел в землю и молча терпел, что бы Чан У ни делал с его телом. Он терпел, когда тот раздвигал его ягодицы, терпел, когда тот плевал на них. Он терпел, когда тот бил его по затылку, спрашивая, почему задница, которую он так хорошо «растянул», снова «закрылась» всего через пару дней.

Чхоль Хо, который в ужасе топтался на месте, глядя на эту мерзость, не выдержал. Он выбежал, упал ниц к ногам Чан У и начал умолять. Он молил,тирая руки, пощадить И Мэ, хотя бы пока тот не заживёт, говорил, что ему всё ещё больно, что идёт кровь.

Но, разумеется, его мольбы не были услышаны. В то утро Чхоль Хо был жестоко избит и брошен в Пещеру. Следующие четыре дня, проведённые в Пещере, Чхоль Хо горько сожалел. Он слишком поздно понял, что из-за его поступка И Мэ станет ещё более покорным Чан У.

Как и тогда, когда он потерял своего друга и хёна, Чхоль Хо провёл эти дни и ночи в Пещере, рыдая в голос.

После этого И Мэ продолжали таскать к главе Молодёжной лиги. После этого они по-прежнему ничего не могли сделать друг для друга. И после этого они продолжали жить жизнью островных рабов. Так, притупляя боль, они дожили до сегодняшнего дня.

Чхоль Хо посмотрел на дверь, за которой скрылся И Мэ, и помотал головой, отгоняя горькие воспоминания. Он всё ещё не хотел полностью доверять гостю, хоть тот и помог Су Хян сбежать, и давал им еду, и заботился об И Мэ. Но он был искренне благодарен ему за то, что тот подарил его брату, выросшему в таких муках, это тёплое чувство.

Он неловко поднялся, лёг в старый спальный мешок за столбом и, прикрывая уставшие веки, слабо улыбнулся.

Если я увижу, как И Мэ искренне улыбается, возможно, тогда я смогу полностью довериться гостю из Пога.

Если я увижу это, если увижу, как И Мэ смеётся от настоящего счастья, я смогу довериться этому гостю.

Тогда я расскажу ему всё и умолю забрать И Мэ отсюда. Попрошу его увезти хотя бы И Мэ в безопасное, спокойное место. Попрошу отправить его на материк, пока он снова не заплакал так, как тогда. Если я искренне попрошу, может, он снова поможет, как помог Су Хян.

С этими мыслями Чхоль Хо медленно погружался в сон. В конце тяжёлого дня на губах засыпающего Чхоль Хо застыла слабая тень надежды.

* * *

Ранним утром в пятницу И Мэ, набрав полную охапку продуктов из корзины в доме старосты, взволнованно направился в Пога.

Остановившись перед воротами, он поднял руку и уткнулся в неё носом, принюхиваясь. Той «ароматной воды» и так оставалось мало, а он пользовался ей каждое утро последние несколько дней, и её количество заметно убавилось, поэтому сегодня он смог брызнуть совсем чуть-чуть. К счастью, его одежда пахла свежестью — «хрустящим» солнцем.

И Мэ присел на корточки перед очагом, разводя огонь. Он заглянул в корзину, обдумывая меню, и, разрывая старый календарь, принесённый с заднего двора своего дома, бросал листы в огонь для растопки, мысленно приводя в порядок дела на сегодня.

Сегодня было много «намуль» с сильным ароматом, поэтому раздумья заняли больше времени, чем обычно. Самой большой проблемой был «чхвинамуль», но он решил не делать из него закуску, а добавить прямо в рис и подать с соусом. Как только эта мысль пришла, остальное стало просто. Едва он определился с меню, над которым так серьёзно размышлял, как разгорелся огонь. И Мэ принялся энергично раздувать угли, отмахиваясь от летящего пепла, и быстро приступил к готовке.

[1] Намуль (나물): Общее корейское название для съедобных диких трав, горных растений или овощей, которые обычно бланшируют или обжаривают и подают в качестве гарнира (панчхан).

[2] Чхвинамуль (취나물): Вид корейского горного дикороса (астры), обладающий характерным сильным ароматом.

Корень женьшеня он решил смазать пастой из красного перца и соевых бобов и поджарить до золотистой корочки, а огурцы, пока варится рис, быстро засолить и сделать «собаги». Единственный «мясной» продукт среди утренних припасов — морского леща — он решил запечь на решётке только с солью и кунжутным маслом.

[3] Собаги (소박이): Тип кимчи, представляющий собой начинённые (обычно огурцы или баклажаны) овощи. «Ои-собаги» — это кимчи из фаршированных огурцов.

И Мэ и сегодня носился по крошечной кухне, сжимая в руке большой нож. Сначала он приготовил начинку для огурцов, затем, поставив жариться тодок, принялся разделывать леща. Он заметил, что надрезы получаются некрасивыми — нож, похоже, пора было точить. Искав точильный камень, он чуть не сжёг женьшень.

Увидев лёгкий белёсый дымок, он так испугался, что, бросившись к решётке, споткнулся о разделочную доску и чуть не упал.

— Не сгорело... Не сжёг.

Словно в самовнушении, И Мэ бормотал это, то и дело поглядывая на вход в кухню и боковую дверь. Затем он схватил палочки, присел на корточки и принялся усердно отщипывать слегка почерневшие края корня.

Может, потому что завтрак был приготовлен в такой суматохе, Хён О, сидевший на деревянной платформе с сонными глазами, которые не прояснились даже после долгого умывания холодной водой, тут же раскинул руки, едва И Мэ появился со столом. И Мэ торопливо вытер руки о штаны, опустился перед ним на колени и подался в раскрытые объятия.

Может, он не понимал, насколько неловкой была эта поза: застыв на коленях, он наклонил только верхнюю часть тела и уткнулся лицом в плечо. Несмотря на явное неудобство, И Мэ был просто счастлив. Его уши и щёки покраснели, пока он покорно принимал ласку.

В последнее время Хён О, точь-в-точь как И Мэ, обнимая его, утыкался носом ему в шею и вдыхал запах. Из-за этого И Мэ приходилось каждое утро кипятить воду, садиться в таз и мыться так усердно, что весь кухонный пол покрывался пеной. Закончив работу в поле, он снова мылся в тазу, прежде чем идти в Пога. Он мылся так старательно, что кусок мыла, который он открыл меньше месяца назад, уже уменьшился вдвое.

Даже после такого мытья он всё равно беспокоился, и каждый раз, проходя через ворота, думал: «Хоть бы он не принюхивался». Но Хён О, совершенно не замечая его тревог, каждый раз при объятиях глубоко утыкался носом ему в шею и вдыхал. Мало того, он ещё и приводил в беспорядок его аккуратно причёсанные волосы, что огорчало И Мэ.

И всё же И Мэ каждый день без колебаний шёл в его объятия. Причиной была улыбка, которую гость дарил ему после того, как крепко обнимал и принюхивался. Он очень медленно отстранялся, замирал совсем близко, одаривал его невероятно красивой улыбкой и, глядя прямо в глаза, гладил его по щеке или губам, окончательно развеивая всё огорчение И Мэ.

— Неприятно?

Сегодня было то же самое. Едва их тела разъединились, и они оказались лицом к лицу, как Хён О протянул руку и коснулся его нижней губы. И Мэ, на мгновение встретившись с ним взглядом, тут же опустил глаза и замотал головой.

— Значит, нравится?

И Мэ едва рефлекторно не кивнул, но замер. Он никогда раньше не думал о том, нравится ли ему, когда трогают его губы. Видя его замешательство, Хён О, до этого мягко потиравший его нижнюю губу, озорно сжал её и прищурился.

— И не нравится, и не неприятно?

И Мэ забегал глазами, поспешно пытаясь собраться с мыслями. Само прикосновение к губам — не знаю, но мне нравится его выражение лица, когда он это делает. Нравится, когда он смотрит только на мои губы, а взгляд у него такой же расфокусированный, как когда он курит самокрутку. От этого почему-то становится гордо. И нравится, что потом он так красиво улыбается и гладит меня по голове и по щекам.

— Н-нра...

Он довольно быстро пришёл к выводу и открыл рот. Но стоило ему это сделать, чтобы ответить, как кончик пальца Хён О скользнул по слизистой с внутренней стороны губы. От этого странного ощущения он слегка отпрянул и посмотрел на Хён О. Тот мягко убрал палец, который едва не проник в рот, и сладко улыбнулся, сощурив глаза.

— Почему ты замолчал на полуслове? Говори до конца, чтобы я понял.

— Нра... Нравится.

Щёки и уши И Мэ и сегодня залились краской. Он не знал, что «трогать губы» означало «хотеть трогать и внутри рта», но видеть улыбку Хён О было приятно, поэтому он решил, что так тому и быть.

«Время похвалы», во время которого Хён О сегодня особенно долго трогал его губы, закончилось, и они приступили к еде. Хён О, погружённый в мысли о работе, ел молча. Лишь спустя какое-то время он заметил, что И Мэ совсем не притронулся к рыбе, а ест только рис, смешанный с соевым соусом, и кусок женьшеня.

Зачем он приготовил такую большую рыбу, если ест только остальное? — подумал Хён О и, присмотревшись, понял: И Мэ не не ел её, а не мог съесть.

До сих пор, будь то рамён или рыба, Хён О всегда либо кормил его сам, либо клал ему в ложку, поэтому он и не замечал. Но теперь он увидел, что И Мэ владеет палочками для еды на уровне маленького ребёнка, впервые взявшего их в руки.

Он держал ложку и палочки одинаково: зажимал в кулаке и двигал всей кистью, чтобы зачерпнуть. Таким способом можно было есть что-то кусками, но отделять нежное мясо рыбы было, очевидно, трудно. Хён О отвёл пристальный взгляд и молча принялся отделять мясо леща на свою ложку.

— А.

Он положил на ложку горку белого мяса, слегка макнул в соевый соус и протянул И Мэ. И Мэ, который до этого жевал, уставившись в свою миску, резко поднял голову. Хён О ткнул кончиком ложки ему в губы. И Мэ быстро задвигал набитыми щеками, сглотнул, издав громкий звук, и тут же торопливо открыл рот снова. Похоже, ему очень хотелось, но он терпел.

Раздался металлический скрежет по тарелке, и Хён О тут же поднёс ему ко рту палочки с рисом. Щёки И Мэ снова надулись. Хён О молча наблюдал. Как только кадык И Мэ дёрнулся, он подцепил кусочек огуречного кимчи и тоже вложил ему в рот. Губы, до этого торопливо жевавшие рыбу, теперь, измазанные красным перцем, принялись хрустеть.

То ли И Мэ ел с таким аппетитом, то ли Хён О просто раньше не замечал, потому что редко ел с кем-то, но, хотя И Мэ ел с плотно сжатыми губами, все звуки — и как он хрустит, и как сглатывает — были отчётливо слышны.

Звуки еды всегда были такими приятными? Хён О беззвучно рассмеялся, глядя на И Мэ, который был слишком занят восхищением собственными кулинарными талантами.

— Можно мне сегодня пойти на поле с тобой?

Хён О, который так долго кормил И Мэ закусками, забыв о собственной еде, спросил это почти шёпотом. Он задал вопрос как раз в тот момент, когда И Мэ набил рот полной ложкой риса с куском белого мяса леща, так что И Мэ с набитыми щеками не мог сразу ответить и лишь округлил глаза. Это выражение лица словно спрашивало «зачем?», поэтому Хён О сразу добавил ответ:

— Интересно, как работает И Мэ.

— ...

— И поле, которое вырастил И Мэ, тоже интересно.

Но И Мэ, даже проглотив всё, что так усердно жевал, не смог ответить. Расположение теплиц с сам и полей с янгоми знали только несколько жителей, И Мэ и Чхоль Хо. Говорили, что сам и янгоми не растут на материке, поэтому здесь они обычные, а снаружи — очень ценные. Поэтому их учили, что, даже если их будут убивать, разрывая на части, они ни в коем случае не должны выдавать местоположение полей, иначе другие люди узнают и всё отберут.

Староста говорил, что никому, кто пришёл с материка, верить нельзя, и держал это в секрете даже от жителей, у которых были дети снаружи, и от Су Хян. Даже И Мэ и Чхоль Хо, которым не было дела до материка и не с кем было там разговаривать, первые два месяца после того, как староста показал им поля, находились под наблюдением Молодёжной лиги. Они даже специально устраивали проверки вместе с жителями, чтобы посмотреть, расскажут ли они, если их спросят те, кто не знает места. В то время их по три-четыре раза на дню затаскивали в переулки, угрожали и жестоко избивали просто за то, что они хранили секрет.

— Нельзя?

— А... это...

Поэтому, каким бы хорошим ни был гость, он не мог показать ему это место. Но отказать гостю было на удивление трудно. Ему и так было не по себе от того, что он только получает, ничего не давая взамен, а тут ещё и самому сказать «нет» — это расстраивало. Он переживал, что гость его возненавидит, и сердце сжималось от тревоги.

— Это потому что староста запретил говорить?

Хён О, спокойно ждавший, вдруг попал в самую точку. И Мэ не смог ни подтвердить, ни опровергнуть и лишь ещё ниже опустил голову. От нахлынувшей нервозности он начал покусывать внутреннюю сторону щеки, думая, не перевести ли тему, но у него не хватило смелости уйти от ответа, проигнорировав вопрос.

— Если дело в этом, то я заплатил старосте, так что всё в порядке.

— Правда?..

— Правда.

— ...

Взгляд, на мгновение поднявшийся прямо на Хён О, вскоре снова упал на стол. Пока Хён О, склонив голову, с удовольствием наблюдал, как И Мэ покусывает белыми ровными зубами свою пухлую нижнюю губу, И Мэ всерьёз раздумывал.

Поверить сразу было опасно — это могло стоить ему жизни, поэтому он всё же сомневался. Но вспомнив, как резко изменились голос и отношение старосты перед Хён О, он подумал, что это может быть правдой, и окончательно запутался.

— И Мэ, ты же, наверное, слышал в тот день.

— А?..

— Что мы со старостой заключили «сделку». Разве не слышал?

Хён О прошептал это мечтательным голосом, словно вводя в гипноз. И Мэ прищурился. Его чёрные зрачки метнулись вправо, затем влево, словно он рылся в памяти. Хён О зачерпнул остатки риса из его миски, поднёс к его губам и слегка улыбнулся.

— А... наверное, перепуталось с разговором о том, чтобы забрать тебя работать, вот ты и запутался.

И Мэ рефлекторно открыл рот, съел рис и пару раз моргнул круглыми глазами. Хён О, хитро улыбаясь, скармливал ему и разные закуски. И Мэ, усердно жуя, всё время смотрел на стол и бегал глазами. Хён О, спокойно наблюдавший за ним, снова заговорил мягким голосом:

— Ты же знаешь, я делаю из этих лекарств опиум. И отдельно покупаю сам, чтобы курить. Я сказал об этом старосте, и он предложил попробовать то, что растёт здесь, а я согласился.

— …

— Тогда я сказал, что хочу проверить состояние полей и процесс очистки. И староста разрешил. Поэтому я здесь уже больше месяца.

Приятный голос уверенно говорил правдоподобные вещи. И Мэ сглотнул еду и осторожно встретился взглядом с Хён О. На самом деле, И Мэ, потрясённый новостью о самоубийстве Су Хян, в тот день толком не слышал, о чём говорили Хён О и староста. Но когда он пытался восстановить смутные воспоминания, слова, вызывающие доверие, и уверенный тон Хён О накладывались друг на друга, и ему всё больше казалось, что Хён О прав. И правда, скоро на маковом поле должны были зацвести цветы.

— Так можно пойти вместе?

Хён О положил палочки и, протягивая стакан с водой, спросил. И Мэ, приняв решение, закивал головой и взял стакан. Уголок губ гостя, который был лишь слегка приподнят, резко пополз вверх. И правда, как можно быть таким красивым? За то короткое время, пока И Мэ пил стакан воды, он украдкой взглянул на Хён О больше десяти раз.

Часть 4

Выйдя из Пога, они пошли по лесной тропе, где слышался лишь редкий шум прибоя. Хён О шёл следом за И Мэ, неторопливо оглядывая лес, и когда тропа закончилась, уступив место открытому пространству, И Мэ остановился. Хён О поднял голову и посмотрел вперёд. За полем, окружённым скалами, в тени высокой травы и каменных стен, виднелись ряды чёрных теплиц, искусно скрытых от глаз.

Хён О беззвучно восхитился: один раз — оглянувшись на пройденный путь, второй — глядя на отлично спрятанные теплицы. Место было действительно скрыто безупречно. Лес был густым и плотным, тропинок не было, даже буйно разросшиеся сорняки никто не скашивал, так что угадать направление было совершенно невозможно.

Действительно, раз они так тщательно всё спрятали, не оставив ни следа присутствия людей, им было всё равно, бродит ли чужак по острову один или нет. Удивительно, что И Мэ находил сюда дорогу каждый день.

Пока они пересекали поле, И Мэ был занят смущением из-за руки, ненавязчиво лежащей у него на плече, но стоило им, шурша травой, подойти к теплицам, как он тут же переключился на работу. Сняв капюшон дождевика и надев перчатки, он привычно заходил в теплицы и тщательно осматривал каждый угол.

Хён О первым делом проверил датчики температуры и влажности у входа, а затем медленно пошёл по следам И Мэ, проверяя состояние конопли, и не переставал восхищаться.

Расстояние между посевами было выверено идеально, чтобы ветви хорошо разрастались. Более того, здесь выращивали не женские растения, которые легче растить (они не так быстро вянут и хорошо набирают рост), а исключительно мужские, которые капризны в уходе и легко вянут, но при правильном выращивании дают продукт высшего качества.

Удивительно было уже то, что он один ухаживал за таким количеством конопли, но то, что он выращивал только капризные мужские растения и при этом добивался идеального результата без потерь, производя продукт лучшего качества в Азии, — это было поистине невероятно. Хён О даже прикусил губу, сдерживая рвущееся наружу восхищение, и смотрел на И Мэ сияющими глазами.

Руки И Мэ, быстрые в любой работе, на поле были ещё быстрее. Он широкими шагами ходил между рядами, рассыпая удобрения. Казалось, он просто проходит мимо, бросая беглый взгляд, но он безошибочно находил больные растения. Найдя больное, он ненадолго останавливался, осматривал его, а затем либо проходил мимо, либо без сожаления вырывал и отбрасывал в сторону.

Хён О, с любопытством наблюдавший за этим, спросил, в чём разница. И Мэ, заикаясь, ответил: «Если можно спасти лекарством — оставляю, если червей слишком много и лекарство не поможет — вырываю». Хён О удивлённо округлил глаза.

— Можно вот так вырывать без разрешения?

— А…

На этот вопрос И Мэ испуганно замер, словно только что осознал, что наделал. Даже его суетливые руки застыли, и он начал нерешительно коситься на Хён О. Когда Хён О поспешно добавил, что не скажет старосте, И Мэ, чьё беспокойство было написано на лице, с явным облегчением выдохнул и заговорил:

— Н-надо быстро вырывать, чтобы сильно не распространилось. Но для старосты это секрет, поэтому то, что вырвал, надо сжечь.

— А...

Услышав этот ответ, Хён О поймал себя на мысли, что готов влюбиться в И Мэ заново. Нет, он уже был влюблён, так что, скорее, влюбился ещё сильнее.

И Мэ знал, что эти растения ценные, знал, что староста и жители ими дорожат, поэтому Хён О думал, что он будет вести себя пассивно и делать только то, что велят. Но в работе И Мэ не был пассивным. Тот факт, что он, зная, что его будут ругать, если узнают, преодолевал страх и без колебаний вырывал и сжигал растения ради общего урожая, открыл его для Хён О с совершенно новой стороны.

В работе, порученной И Мэ, ему было всё равно, «какова цель и для кого результат». Это было видно и в работе на кухне, и в фасовке, но на поле это проявлялось ярче всего. Он просто прилагал максимум усилий, чтобы добиться наилучшего результата. В этот момент Хён О особенно остро почувствовал, насколько И Мэ толковый и дотошный.

— И Мэ, ты крутой.

И Мэ, который шёл по полю с большим баком за спиной, распыляя лекарство, резко обернулся, и его лицо залилось пунцовой краской. Хён О хитро улыбнулся и специально добавил: «Я влюбился». Лицо И Мэ покраснело так, словно вот-вот взорвётся.

Понимает ли он вообще, что значит «влюбился»? И Мэ несколько раз поклонился в знак благодарности, так что жидкость в тяжёлом баке заплескалась, а затем, плотно сжав губы, снова принялся распылять лекарство. Пш-ш... Пшик. Пш-ш... Пшик. Из-за дрожащих рук даже звук распыления дрожал.

И Мэ, суетливо проработав два-три часа, только отряхнув руки от земли и сняв перчатки, осознал, что Хён О всё это время ждал его. Он бросился к нему с извинениями. Ему казалось, что Хён О должно быть ужасно скучно, ведь он несколько часов смотрел только на него. Но Хён О, похоже, не понимал, за что тот извиняется.

— Почему И Мэ извиняется?

— Я заставил вас так долго ждать...

— Прости. Я ничего не знаю, поэтому не смог помочь, только смотрел.

И Мэ собрался с духом, чтобы извиниться снова, но Хён О мягко прервал его и извинился сам. Глаза И Мэ широко распахнулись. Это была его работа, но гость извинялся за то, что не помог — это было удивительно и странно. Хён О, невозмутимо улыбаясь в ответ на недоуменное лицо И Мэ, по привычке хотел погладить его по голове, но, заметив капельки пота на лбу И Мэ, выступившие от влажности и работы, вытянул рукав и начал вытирать его.

— Ты хорошо потрудился.

— А, п-пот... грязно же...

— Да уж. Сильно вспотел.

И Мэ, стесняясь, что испачкает одежду гостя своим потом, дёргал головой назад, пытаясь увернуться, но Хён О просто обхватил его лицо руками и тщательно всё вытер.

— Надо скорее идти, накормить тебя чем-нибудь холодненьким.

— ...

— Освежишься, помоешься, поешь закусок...

— …

— И было бы идеально, если бы мы сидели в обнимку до самой фасовки.

— !..

— Правда же?

И он продолжал говорить только приятные вещи. Он перечислял именно то, что И Мэ так хотелось сделать, так что отказаться было невозможно. С какого-то момента И Мэ, уже с нетерпением ожидая возвращения в Пога, совсем забыл о том, чтобы просить не вытирать пот, и усердно кивал. Хён О, вытерев весь пот, довольно улыбнулся. И Мэ, с раскрасневшимся от предвкушения лицом, только и мог бормотать слова благодарности.

Возвращаясь по лесной тропе, Хён О шёл позади И Мэ и спокойно приводил в порядок свои планы.

Уже завтра приедет Чон Тхэ, и пройдёт неделя. Сын Чхоль, которому он намеренно не ограничивал дозу, стремительно разрушался, а ночные встречи, на которые каждый приводил по двое, проходили каждую ночь без пропусков.

«Уборка» шла довольно гладко. Но в последнее время Хён О часто задумывался не об «уборке», а о «несчастном случае». Хотя он и обменивался информацией с Чон Тхэ, сидя у электростанции, пока И Мэ работал в поле, идеальный план, который бы полностью устроил Хён О, пока не приходил в голову.

— И Мэ, может быть...

Они прошли молча минут двадцать, почти выйдя из леса, когда Хён О, немного освободив голову от мыслей, вдруг окликнул И Мэ. Тот резко остановился. Если личного осмотра было недостаточно, быстрее всего было спросить у И Мэ.

И Мэ обернулся, снимая капюшон дождевика. Хён О, уже открывший рот, чтобы продолжить, невольно замолчал и уставился на него. Белый юноша, стоящий посреди зелёного леса, был таким чистым. Тонкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь высокие деревья и падавшие ему на макушку, удивительно ему шли.

— ...

Хён О бессознательно восхитился и на мгновение забыл, что хотел сказать. Он был заворожён этой подлинной чистотой, которую встретил впервые в жизни. Без всяких украшений, источающий не сладкий и дразнящий аромат, а запах земли и травы, он всё равно притягивал взгляд.

Кто-то мог бы назвать это простым или деревенским, но только не Хён О в этот момент. Он был свеж и невинен.

— Вы... разве не звали меня?

Хён О долго молчал, просто глядя на И Мэ. И Мэ, решив, что ослышался, смущённо переспросил. Хён О только тогда немного пришёл в себя. Осознав, что он на трезвую голову засмотрелся на кого-то, он с ошарашенным видом коснулся губ.

— Звал. Звал, но...

— Почему...

— Погоди... ещё немного.

— А?..

Хоть он и пришёл в себя, заканчивать на этом не стал. Он остался стоять и снова посмотрел на И Мэ. Он пристально вглядывался в чёрные глаза, которые то убегали, то возвращались, то убегали, то возвращались.

В этот момент оставшиеся двадцать процентов «того самого» чувства, таившегося внизу живота Хён О и не заполнившегося до конца в теплице, заполнились окончательно.

И Мэ, которого остановили и молча пронзали взглядом, чувствовал необъяснимое смущение и нерешительно отводил глаза.

Молчание и взгляд Хён О не были короткими. На самом деле прошло, может, всего минуты две, но для И Мэ это время тянулось странно долго. Шум ветра в листве заполнял паузу в разговоре, а далёкий шум прибоя скрывал громкий стук сердца, но оно продолжало биться всё быстрее, и тревога нарастала.

Хён О, продолжавший молча потирать губы, пока смущение И Мэ не переросло в беспокойство, с запозданием заметил, что руки И Мэ, залившегося краской под его взглядом, беспокойно сжимаются и разжимаются. Он глубоко вдохнул воздух, полный запаха травы, с трудом отвёл взгляд и расслабил лицо. А затем, снова расслабленно улыбнувшись, как обычно, пошёл рядом с И Мэ.

— Почему меня за руку не держишь?

И Мэ, который, не зная причины и не понимая ситуации, только напрягался, с облегчением выдохнул, расслабив одеревеневшие плечи, когда Хён О вдруг сказал это. Голова И Мэ, едва опустившаяся, снова поднялась к Хён О.

— Я видел в прошлый раз, с Чхоль Хо ты за руку ходил.

Вместе с опустившимся тяжёлым взглядом холодные кончики пальцев легонько поскребли ладонь И Мэ изнутри. Плечи И Мэ слегка дёрнулись.

— Вот так, — прошептал он, просовывая свои длинные пальцы в ладонь И Мэ. Белые пальцы И Мэ дрогнули, словно замерзая. Холодные длинные пальцы, насильно раздвинув сжатые пальцы И Мэ, быстро заняли всю его ладонь и крепко сжались. И Мэ с ошарашенным лицом лишь пару раз беззвучно открыл и закрыл рот.

Жар нахлынул с опозданием. Хён О, крепко сплетя пальцы, словно связывая их руки, слегка наклонил голову и томно улыбнулся. Холодные кончики пальцев игриво поскребли тыльную сторону ладони, отчего волоски на предплечьях И Мэ встали дыбом. И Мэ, пытаясь скрыть запоздало вспыхнувшее лицо, низко опустил голову и свободной рукой поспешно натянул капюшон.

Чувство было странным. Нет, скорее не странным, а волнительным и трепетным. Настолько трепетным, что даже страшно. Казалось, что сердце бьётся во всём мире.

И Мэ вошёл в ванную, даже не помня, как он добрался до Пога, и долгое время просто сидел на корточках, уставившись в пустоту. По дороге сюда Хён О много чего шептал ему, но он толком не помнил ни того, о чём тот говорил, ни того, что отвечал сам. Сколько бы он ни думал, стоило встретиться с ним взглядом, как голова становилась абсолютно пустой.

Память у него была не плохая. Наоборот, отличная. Если он совершал ошибку и его били или отправляли в Пещеру, Чхоль Хо расстраивался больше него самого, поэтому, сколько бы работы ни поручали жители за раз, он ничего не забывал и всё выполнял, а научившись чему-то однажды, почти никогда не забывал и не ошибался.

Даже то, что он умел готовить множество блюд, хотя сам ел почти только кашу и кимчи, было результатом того, что он наблюдал и учился, работая на кухнях жителей, и пробовал еду на вкус, запоминая и имитируя его, постепенно улучшая навыки.

И Мэ, поливая потное тело прохладной водой, безучастно смотрел на дверь. Он определённо был умным человеком, но странное дело — стоило ему оказаться перед гостем, как он всё забывал. Даже если у него была куча мыслей, стоило гостю лишь раз улыбнуться, как он мог думать только о том, чтобы тот улыбнулся снова. Он старательно собирал в голове слова, которые хотел сказать, но стоило поднять голову и встретиться взглядом, как рот закрывался сам собой.

Обычно он немного заикался, только когда спешил или нервничал, но перед гостем он нервничал всегда, поэтому заикался постоянно. Он не хотел заикаться, боясь, что гость, как и жители, сочтёт его дураком, но, как бы твёрдо он ни настраивался, стоило подойти ближе, как его начинало так трясти, что ничего не выходило.

Поливая себя водой и размышляя, он вдруг представил, как Хён О дразнит его, называя идиотом и тупицей, сам же расстроился и сильно нахмурился. Настроение резко испортилось. И Мэ успокоил себя мыслью, что быстро помоется, выйдет и выпьет сок, и начал оглядываться в поисках мыла.

— ?..

Но сколько бы он ни искал, мыла не было. Он заглянул под стиральную машину, перевернул все тазы, но мыла действительно нигде не было. На лице И Мэ отразилось недоумение. Как в ванной может не быть мыла? По его меркам, это была необъяснимая ситуация.

Он обыскивал ванную больше пяти минут, но мыло так и не появилось. В конце концов, отчаявшись найти его, И Мэ начал мокрым топтаться у двери. Там стояло несколько высоких бутылок, но сколько он ни вглядывался, он не мог понять, что есть что, а пользоваться вещами, которые, похоже, привёз гость, без спросу было нельзя.

Долгое время он то хватался за дверную ручку, то отпускал её, колеблясь. Лишь осмотрев высокие бутылки в третий раз и поняв, что решительно ничего не понимает, он был вынужден открыть дверь. Ему даже пришла в голову мысль: может, когда он сказал у ворот, что сходит помыться домой, а Хён О ответил, что здесь тоже есть ванная и незачем ходить туда-сюда, он просто хотел подшутить над ним?

Скрип.

Он приоткрыл дверь, высунул один глаз в щёлку и увидел Хён О, сидящего на веранде прямо перед ним с сигаретой в зубах.

— Это...

Как только он осторожно открыл рот, мутный взгляд, небрежно брошенный через открытую раздвижную дверь, мгновенно метнулся к нему. И Мэ вздрогнул и прикрыл щель.

— Сменная одежда лежит перед дверью.

— А, нет, не это...

Проследив за взглядом Хён О, он действительно увидел аккуратно сложенную одежду. Разумеется, она была не его. И Мэ лишь слегка удивился про себя и нерешительно теребил дверную ручку. Капли воды, падающие с мокрых кончиков волос, окрашивали серый пол перед ванной в тёмный цвет.

— Мыла... нет...

— Мыла?

В переспросившем голосе Хён О, державшего сигарету в зубах, слышалось недоумение.

— Да... — тихо ответил И Мэ, не в силах скрыть смущение.

Хён О переложил сигарету в руку и слегка наклонил голову. И Мэ закусил губу.

И Мэ знал, что гость, как и другие жители, моется тем, что находится в этих бутылках. Но он, всю жизнь пользовавшийся только кусковым мылом, не мог использовать их, если ему не скажут, что в какой бутылке. Ему снова стало стыдно. Он расстроился, подумав, что гость наверняка тоже сочтёт его дураком. Впервые он расстроился из-за того, что не умеет читать.

— А…

Короткое молчание прервалось: Хён О издал звук, словно что-то понял, и медленно затушил сигарету. Затем он встал и вплотную подошёл к двери ванной. Голова И Мэ за узкой щелью опустилась ещё ниже.

Подойдя к двери, Хён О без колебаний просунул руку в щель и приоткрыл её. И Мэ испуганно отпрянул и вжался в стену. Хён О, стоя за дверью, лишь протянул руку внутрь и по очереди указал на бутылки, стоящие на полу.

— Этим мой голову, а этим — тело.

— А...

— Когда помоешься и выйдешь, от тебя будет пахнуть так же, как от меня.

— Вау...

И Мэ, который с каменным лицом кивал, пока ему объясняли про шампунь и гель для душа, мгновенно засиял глазами, когда Хён О добавил последнюю фразу, убирая руку. Хён О, по привычке улыбнувшись глазами на его реакцию, опустил взгляд и, несмотря на то что И Мэ пытался спрятаться, мельком увидел верхнюю часть его тела, торчащую из-за стены. Он, вопреки обыкновению, удивился.

— С-спасибо, что объяснили... Я быстро помоюсь и выйду. Простите за беспокойство.

И Мэ кланялся, всё ещё прячась за стеной. Хён О молча убрал руку из дверного проёма и отвернулся.

Щёлк.

Приоткрытая дверь закрылась, и вскоре снова послышался шум воды. Хён О с лицом более напряжённым, чем обычно, вернулся на веранду, сел и тут же схватил пачку сигарет.

— С ума сойти...

Едва прикурив, он издал сухой смешок. Покусывая фильтр сигареты, он пристально смотрел на закрытую дверь ванной. Его охватило чувство, которое трудно было описать словами: смесь абсурда и удивления. Казалось, мозг не мог сразу переварить то, что увидел, потому что это было совершенно неожиданно.

— Розовый?..

Он прищурился, глядя на дверь ванной с выражением недоверия.

— Розовый...

Нет, он буквально сверлил её взглядом.

— Блять…

Он снова усмехнулся и посмотрел на промежность своих брюк. Почему-то возникло лёгкое чувство, будто он увидел то, чего видеть не следовало, и, даже если он признавал свои чувства, такая реакция казалась слишком уж быстрой, что приводило его в замешательство.

Хён О, шокированный самим собой, долго сверлил взглядом дверь ванной, пока не заметил, что сигарета, которую он толком не курил, дотлела до фильтра. Он затушил её в пепельнице и с трудом отвёл взгляд.

Разве это нормально — полустояк от одного вида мужского соска, когда ты уже не в том возрасте, чтобы гормоны бушевали? Вроде бы за тридцать уже, пора бы повзрослеть в этом плане. Но тут же закралась мысль: разве не естественно возбудиться, когда тот, в кого ты по уши влюбился, показывает тебе мокрое голое тело с каплями воды и светло-розовыми сосками?

В его голове развернулась грязная борьба между прошлым распутным «я» и нынешним «я», которое незаметно для себя всё больше проникалось чувствами к наивному островному парню.

С необъяснимо нервным лицом Хён О вышел через раздвижную дверь и сел на скамейку. Он снова усмехнулся и потёр глаза. Тот факт, что он предвидел, насколько нелепой будет реакция его тела, если он увидит, как И Мэ выходит за одеждой, и даже сбежал наружу, был довольно абсурдным для Хён О, который до сих пор всегда сохранял спокойствие.

Пока Хён О, лёжа на скамейке, предавался самоанализу, оправившись от неожиданного шока, И Мэ, закончив мыться, подобрал лежавшую перед дверью одежду, оделся и тут же начал оглядываться в поисках Хён О. Хоть ему и сказали надеть это, ему всё равно было неловко, и он хотел поблагодарить ещё раз. Ему было ещё более неловко оттого, что там была не только одежда, но и нижнее бельё.

В главной комнате ответа не было, и он уже собирался постучать в маленькую комнату, когда через широко открытую раздвижную дверь увидел Хён О, лежащего на скамейке. И Мэ потёр тыльной стороной ладони щёки, которые вот-вот должны были вспыхнуть румянцем, и поспешил к нему.

Подойдя ближе, он увидел, что Хён О закрыл глаза. Одна рука аккуратно лежала на животе, другая небрежно свешивалась с края, так что на первый взгляд казалось, что он спит. И Мэ не знал, можно ли его будить, поэтому неловко сложил руки и стал ждать. К счастью, Хён О, хоть и с опозданием, почувствовал чьё-то присутствие и медленно открыл глаза.

Он неспешно сел, выпрямив спину. И Мэ, словно только этого и ждал, тут же поклонился.

— С-спасибо, что одолжили одежду. Я постираю её и верну чистой.

Одежда, которую он дал И Мэ, была свободной футболкой с длинными рукавами и круглым вырезом, которую удобно носить весной или осенью, но из-за разницы в комплекции на И Мэ она сидела не просто свободно, а висела мешком. Когда он поклонился, в вырезе стало видно всю грудь. И, разумеется, она по-прежнему была розовой.

— Нет... Ах.

Хён О невольно простонал, снова крепко зажмурил только что открытые глаза и провёл рукой по лицу. Демонстрировать соски такого цвета, каких он не видел даже в своей разгульной жизни, и при этом говорить: «Я постираю [1]»... Что за чёрт? В голове Хён О, в которой не было ни капли невинности И Мэ, мгновенно всплыли всевозможные непристойные образы.

[1] Игра слов: Глагол «постирать» (빨다, ппальда) в корейском также может означать «сосать».

— Ха...

Просто с ума сойти. Он знал, что И Мэ подвергался сексуальному насилию, знал, что у того плохие ассоциации с сексом, и планировал действовать максимально медленно, но его тело и мозг, похоже, совершенно не собирались подчиняться его воле.

Сильно нахмурившись, он повернулся к И Мэ. Тот, всё ещё стоявший со сложенными руками, увидев застывшее лицо Хён О, тут же испугался. Он напрягся и начал украдкой поглядывать на него.

Хён О, по привычке подавив готовый вырваться вздох, пару раз потёр брови. Думать о подобном в отношении человека, у которого столько ран, что они наверняка гноились годами, вызывало большее чувство вины, чем он ожидал.

После короткого молчания он отодвинулся вглубь скамьи и легко развёл руки, приглашая переминающегося с ноги на ногу И Мэ. Лицо И Мэ, до этого слегка напряжённое, мгновенно просветлело. Руки, теребившие свисающие длинные рукава, тоже слегка раскрылись навстречу Хён О. Всё шло к обычным объятиям.

И Мэ, уже привыкший к объятиям и поглаживаниям, без колебаний подошёл к нему. Но то, что последовало дальше, не было привычными объятиями. Он собирался наклониться и обнять Хён О лицом к лицу, но Хён О мгновенно развернул радостно подошедшего И Мэ и притянул его за талию к себе спиной.

Едва его ягодицы коснулись скамьи, как поперёк живота легла рука. Спина, застывшая от неожиданности, прижалась к твёрдому телу. И Мэ, ожидавший привычных объятий, испугался внезапной смены позы и невольно дёрнулся, пытаясь вырваться. Но стоило ему попытаться приподняться, как рука, свободно лежавшая на животе, напряглась и сжала крепче. И Мэ, подпрыгнувший было, замер, сгорбившись, и окаменел.

— !..

Лицо И Мэ стремительно побледнело. Он сидел между широко расставленных ног гостя, крепко стиснутый его руками. Осознав, что вырваться невозможно, он оцепенел, а от испуга перед незнакомой ситуацией сердце забилось как бешеное, и голову заполнили страшные мысли.

Поза была не точь-в-точь такой же, но он знал похожую. Обычно его не обхватывали за живот, как сейчас, но удерживали сзади так же. Обычно он не сидел на полу между ног, но если тот лежал или если сам И Мэ наклонялся вперёд, опираясь руками о землю, поза была очень похожей.

Побледневшее лицо И Мэ окрасилось необъяснимым страхом. Это было очень похоже на одну из поз, которую заставлял принимать Чан У, когда требовал обслуживания.

Может быть, гость хочет обслуживания? Как только эта мысль возникла, рефлекторно нахлынули страх и напряжение. Строго говоря, он не то чтобы боялся самого обслуживания, но и не любил его, и уж точно оно не было для него чем-то обыденным.

Обслуживания хотелось избежать, если это возможно. Это всегда было тяжело и больно, поэтому он не хотел этого делать. Причина, по которой он боялся и избегал Чан У, даже не смея подумать о ненависти к нему, тоже крылась в побоях и обслуживании. Если обслуживания других жителей он просто хотел избежать, то обслуживания членов Молодёжной лиги, включая Чан У, он боялся.

Их обслуживание было намного мучительнее и болезненнее, чем у женщин, к тому же его часто били и во время процесса, и после, так что это было действительно тяжело. К тому же, после одного раза он болел несколько дней и не мог нормально работать, а за плохую работу его снова бил староста, так что тяжёлые дни повторялись снова и снова. Поэтому, что бы там ни было, обслуживания он хотел бы избежать.

Мысли И Мэ, цепляясь одна за другую, неизбежно привели к выводу: это обслуживание. Уверенность накрыла его, не давая шанса подумать о чём-то другом. Гость велел ему помыться, дал одежду, а теперь с каменным лицом, совсем не таким улыбчивым, как во время прогулки в лесу, притянул его к себе. Да и ощущения у ягодиц, и поза... это было очень похоже на ситуации обслуживания, которые знал И Мэ. Как ни крути, казалось, он хочет именно этого.

— Вы... хотите обслуживания...

И Мэ слегка выпрямил сжавшуюся спину и пробормотал еле слышным голосом. Он всегда хотел избежать обслуживания, но с гостем всё было иначе. Возможно, он не будет бить его или делать слишком больно, как Молодёжная лига. В любом случае, если гость хочет, он должен это сделать, даже если не хочет. И Мэ, словно смирившись, сглотнул и, подняв низко опущенную голову, снова открыл рот.

— Если... если хотите...

— Если обнимать так, — низкий голос, раздавшийся над самым ухом, умело прервал его ещё до того, как он успел сказать, что пойдёт подготовиться, — то можно держать тебя дольше, чем когда мы обнимаемся лицом к лицу.

Подбородок опустился ему на плечо. И Мэ, вздрогнув от внезапно приблизившегося дыхания, рефлекторно повернул голову к нему. Чистая кожа и высокий нос оказались прямо перед глазами. Он дёрнулся, и лицо, смотревшее прямо, слегка повернулось и наклонилось к И Мэ.

— Ты помылся моим средством и надел мою одежду, так что сегодня мне не нужно вдыхать запах, вот я и сделал так.

Узкие глаза, встретившиеся с ним в упор, медленно моргнули. И Мэ сглотнул так громко, что звук, казалось, услышали бы все.

— Тебе неудобно?

Чёрные зрачки, от долгого взгляда в которые кружилась голова, медленно скользнули по его лицу. То ли потому, что голова пустела каждый раз, когда они встречались взглядом, И Мэ, не успев толком подумать, рефлекторно покачал головой. Хён О, слегка сощурив глаза, тихо рассмеялся.

— Если тебе что-то не нравится, говори в любой момент. Тогда мы не будем этого делать, а сделаем что-нибудь другое, хорошее.

Он прошептал это тихо, словно сам себе. Глаза И Мэ широко распахнулись, но уже совсем по другой причине, чем раньше. Тяжёлое напряжение и страх мгновенно улетучились, уступив место трепету и сердцебиению, от которого волосы вставали дыбом.

— С... спасибо.

Щёки И Мэ, которые на мгновение побледнели, снова залились румянцем цвета цветов янгоми. Он впервые в жизни слышал о таком удивительном подходе. Что можно не делать то, что не нравится, а делать хорошее. Что если сказать «нет», то к этому прислушаются. Что даже не во время обслуживания к нему могут быть добры.

И Мэ, потирая грудь, чтобы скрыть бешеный стук сердца, с ошарашенным видом посмотрел на руки гостя. Он был удивительным и поразительным человеком.

В глазах И Мэ, жившего как раб на острове, где все его презирали, Хён О был невероятным. Он каждый раз удивлял И Мэ подобным образом. И Мэ был поражён тем, что он может радовать гостя и заставлять его смеяться, и тем, что у него появился человек, не являющийся таким же рабом, как Чхоль Хо или Су Хян, о котором он думал так же много и которого хотел видеть каждый день.

Может, потому что гость был таким необычным, рядом с ним И Мэ и сам вёл себя не так, как раньше. Поскольку его не ругали за выражение мнения — нравится ему что-то или нет, — ему хотелось говорить больше. Поскольку к нему обращались не с приказами, а с вопросами, ожидая ответа, он стал больше думать и размышлять. А поскольку его хвалили и гладили даже за мелочи, ему хотелось делать ещё больше.

Размышляя об этом, И Мэ вдруг подумал, что, кажется, понимает смысл слов «я влюбился», которые гость произнёс в теплице. Он не знал точного значения, но просто чувствовал, что понимает. Лицо И Мэ вспыхнуло ещё сильнее. Сердце, и без того бившееся быстро, застучало ещё быстрее. Почему-то ему захотелось сказать в ответ, что он тоже «влюбился».

Текло ленивое время. Тело дрожало, словно трясся весь остров, а сердце стучало так громко, что заглушало шум ветра, но в то же время царило какое-то спокойствие. Хён О изредка о чём-то спрашивал, И Мэ отвечал, Хён О смеялся, и И Мэ украдкой улыбался про себя вместе с ним. Обычно он спрашивал о старосте и жителях, но сегодня много расспрашивал о Чхоль Хо.

Иногда его рука поглаживала живот или грудь, заставляя И Мэ вздрагивать, но, как ни странно, это не вызывало дискомфорта или страха. И Мэ сосредоточился на тихом, медленном дыхании. Медленные выдохи, ритмично касавшиеся его затылка, вызывали приятную дрожь.

Пряча лицо, с которого не сходил жар, И Мэ низко опустил голову. Вдруг его взгляд упал на руку Хён О, и он осторожно протянул свою руку и слегка коснулся её. Дыхание на его шее на мгновение замерло.

Закусив губу, он набрался смелости и погладил предплечье. Оно было очень твёрдым и толстым. Он замер, прислушиваясь к дыханию и ожидая реакции, но, к счастью, гость не разозлился и не оттолкнул его.

Осмелев от того, что Хён О его не останавливает, И Мэ обхватил предплечье обеими руками и начал разминать его. Он потрогал тыльную сторону ладони с выступающими синими венами, длинные пальцы, кончики ногтей и слегка помял ладонь. Его самого бросало в жар, лицо пылало, а тело гостя всегда было прохладным, и это было приятно.

Словно заворожённый прохладой, И Мэ сплёл свои пальцы с пальцами Хён О поверх его тыльной стороны ладони и крепко сжал. Было приятно, но он так нервничал, что его ладони быстро взмокли.

Дыхание Хён О, замершее ещё в тот момент, когда И Мэ коснулся вен, всё ещё не возобновлялось. Обычно в такой момент он бы ласково улыбнулся и что-нибудь сказал, но сейчас, как ни странно, Хён О молчал и не двигался. Всё-таки нужно было спросить разрешения? Как только эта мысль пришла в голову, сердце сжалось от тревоги.

Он подождал ещё секунд десять, сдерживая дрожь, но реакции от Хён О так и не последовало. Тревога переросла в уверенность. И как назло, именно в этот момент горячий, резкий выдох, похожий на сердитый, коснулся его шеи. Видимо, нельзя было. Испугавшись, И Мэ поспешно отпустил руку.

— П-простит...

Он хотел поскорее извиниться. Но и в этот раз ему не дали закончить.

Хик.

Вместе с испуганным вдохом тело И Мэ заметно подпрыгнуло.

— За что?

Лицо И Мэ, до этого лишь красное на щеках и ушах, мгновенно залилось пунцовой краской, а напрягшаяся шея и спина быстро нагрелись. Потому что туда, где только что исчезло медленное дыхание и раздался резкий выдох — на его шею, — опустилось что-то мягкое и нежное, что, как ни крути, могло быть только губами.

Легко коснувшиеся губы медленно двигались, издавая влажный звук. Они неспешно поднялись по выступающим позвонкам, а когда И Мэ вжал голову в плечи и дёрнулся, нагло сменили направление на боковую сторону шеи. Этот поцелуй, не просто уверенный, а бесстыдный, вместе с влажным дыханием медленно подбирался к уху.

— За что извиняешься?

Губы, слегка прикусившие ушную раковину и отстранившиеся, прошептали прямо перед слуховым проходом. Плечи И Мэ, вздрагивавшие при каждом чмокающем звуке, сильно сжались. Он и так был напуган до пустоты в голове, а когда дыхание коснулось чувствительного места и раздался голос, всё тело, не в силах сопротивляться, вспыхнуло жаром.

— За то, что трогал меня?

Губы, бывшие у уха, скользнули вниз, под ухо, к челюсти, к шее. Волоски на руках встали дыбом, по спине побежали мурашки. И Мэ, совершенно не понимая, что делать, в растерянности лишь изо всех сил закусил губу. Чмок. Чмок. Чмок. Губы, скользившие по шее, так естественно зарывавшиеся в кожу и отстранявшиеся, издавали смущающие звуки.

— М?

Чмо-о-ок. Снова вернувшись к затылку, он с тягучим звуком отнял губы и спросил, вибрируя голосом прямо в шею. Озноб стремительно прополз по спине. Где-то глубоко в животе резко потянуло, а внутреннюю сторону бёдер защекотало.

И Мэ поспешно закивал, плотно сжав ноги. Хён О за его спиной тихо рассмеялся и спросил, почему это требует извинений, но на этот раз у И Мэ не было сил отвечать, и он выбрал молчание.

— И это всё?

Рука, обнимавшая живот, поднялась и почесала под подбородком. И Мэ снова поспешно закивал. Хён О с досадой резко выдохнул носом. Хотя это был всего лишь выдох, И Мэ, уже ставший невероятно чувствительным из-за губ, вздрогнул и остро отреагировал.

— Мог бы трогать и дальше.

И Мэ тут же замотал головой. Раньше Хён О выдыхал носом, а теперь рассмеялся со свистящим звуком.

— Жаль...

Он взъерошил волосы И Мэ и снова поцеловал его в шею. И Мэ крепко зажмурился и незаметно попытался отодвинуться.

С того момента, как губы коснулись его впервые, внизу живота стало горячо, и в штанах стало тесно. За исключением тех случаев во время обслуживания, когда его насильно трогали, такое происходило с ним впервые в спокойном состоянии. Он был встревожен и смущён. И Мэ обеими руками оттянул свободную футболку, плотно прижимая её к паху, чтобы прикрыться. К счастью, Хён О, казалось, не заметил.

Он ещё немного погладил И Мэ по голове, а затем откинулся назад, к краю скамьи, и закурил. И Мэ, решив, что ни за что не хочет, чтобы его странное состояние заметили, воспользовался моментом, вскочил и убежал на кухню. Для ужина было ещё рано, но если он займётся чем-то, что требует много времени, то сможет как-нибудь оправдаться.

Присев на корточки перед очагом, И Мэ долго сидел, уткнувшись лицом в колени, и тяжело дышал. Он и представить не мог, что кто-то будет касаться его тела губами. Он не знал, что это за действие, но чувство было... неплохим. Но в то же время было так щекотно и стыдно, что хотелось убежать.

Ему хотелось спокойно обдумать, почему его тело вдруг так реагирует и что именно сделал гость, но в голове всё белело, а перед глазами стояло лицо Хён О. Успокоиться было невозможно, когда сердце, голова и низ живота были в таком хаосе.

И Мэ издал сдавленный стон и закрыл пылающее лицо обеими руками. В ушах всё ещё звучал голос гостя, а на спине всё ещё ощущались прикосновения губ. Низ живота, ставший ещё более напряжённым, немного болел.

Когда солнце окончательно село и остров накрыла густая тьма, Хён О с фонарём в руке вместе с И Мэ спустился по лесной тропе. И Мэ, словно беспокоясь, что его брюки, достающие до пят, испачкаются о землю, шёл, приподнимая штанины, как подол юбки. Но когда Хён О начал посмеиваться над ним, он, надувшись, просто закатал их до колен.

Прощание перед домом И Мэ снова превратилось в объятия лицом к лицу, но и в этот раз И Мэ испуганно дёрнулся и, натянув футболку, был вынужден прикрывать пах. Потому что Хён О снова уткнулся не носом, а губами. К тому же, в этот раз не только в шею, но и один раз в щёку.

Ему хотелось спросить, почему гость так себя ведёт, но ему не было неприятно, поэтому он не отталкивал его. Точнее, его так трясло, что он даже не смог бы поднять руки, чтобы оттолкнуть.

Хён О, увидев залившегося краской И Мэ, подразнил его, поглаживая по щеке, а затем, сказав, чтобы тот освободил побольше времени, так как с завтрашнего дня ему нужно будет многому научить его, ушёл. И Мэ, спрятавшись за забором и высунув только голову, смотрел вслед удаляющемуся фонарю Хён О, который направлялся не в Пога, а в сторону деревни, и потирал бешено колотящееся сердце. К смущению и испугу добавилось предвкушение того, что его научат делать ценное лекарство, и сердце забилось ещё сильнее.

На самом деле И Мэ хотел не только отнести ужин Чхоль Хо, но и рассказать ему о том, что произошло сегодня с Хён О, но Хён О сказал, что сам пойдёт вместо него, так как ему нужно о чём-то поговорить с Чхоль Хо, и И Мэ пришлось сдержаться.

Он стоял у ворот, пока свет фонаря не исчез из виду — боялся, вдруг гость упадёт. Как только свет окончательно пропал, он пулей влетел в комнату и заглянул себе в штаны. Он хотел спросить у Чхоль Хо и об этом, но так и не смог пойти, и это было досадно.

И Мэ сел на одеяло в позу чонджва [1] и принялся покусывать внутреннюю сторону щеки. Сколько бы он ни думал, он понятия не имел, как с этим справиться в ситуации, которая не была «обслуживанием». Он знал, что если сделать себе больно в другом месте, это быстро пройдёт, но причинять себе боль не хотелось.

[1] Чонджва (정좌): Традиционная корейская поза сидения на коленях (как сэйдза).

— А, ну сколько можно...

Даже просто сидеть было трудно, а тут ещё, как назло, вспомнился Хён О. Он со стоном повалился на одеяло и закрыл глаза рукой. Хотелось просто заснуть, но из-за волнения сон не шёл. Казалось, сердце бьётся прямо между ног.

Чтобы остудить пылающий низ живота, он перепробовал все способы. Обливался холодной водой и долго дрожал, глядя в одну точку; накрывался с головой одеялом и заставлял себя думать только о работе в поле. Но от последнего становилось только хуже, потому что он вспоминал, как Хён О улыбался ему на поле конопли.

И всё же ему удалось уснуть. Помогла мысль о том, что завтра, когда Хён О просил освободить время, нужно будет сходить и на поле с маком. При мыслях о поле конопли он всё время вспоминал Хён О и дрожал, но на маковом поле они вместе ещё не были, поэтому стоило о нём подумать, как тело мгновенно остыло.

Не подозревая, что это реакция на его глубокие раны и травмы, И Мэ заснул с единственной мыслью: «Хорошо, что внизу перестало ныть».

Тихо пройдя через деревню, Хён О достал телефон и направился к маяку. Миновав электростанцию, он прислонился к задней стене, невидимой из деревни, и поговорил с Чон Тхэ. Закончив пятиминутный разговор, он обогнул каменную стену и постучал в дверь маяка.

В этой деревне людей ростом выше ста восьмидесяти сантиметров было немного: Чхоль Хо, Чан У и братья Пак. Самым высоким из них был Чхоль Хо, за ним шли братья Пак, которых Хён О ещё не видел. Чан У, по воспоминаниям Хён О, был чуть выше ста восьмидесяти.

Ранее, пока он обнимал И Мэ, он между делом выведал, что братья Пак такие же высокие, как Чхоль Хо, и крупные, как Чон Тхэ, и что они редко бывают в деревне. Когда он спросил, насколько они отличаются от Чхоль Хо, И Мэ показал зазор сантиметра в два между большим и указательным пальцами.

Казалось, И Мэ боялся братьев Пак. Он рассказал, что лодка, на которой Чхоль Хо каждый день выходит в море, принадлежит им, и что они часто бьют Чхоль Хо, срывая на нём злость, даже если он ничего не сделал, так что синяки на теле Чхоль Хо никогда не проходят. И Мэ задрожал, вспоминая, как однажды, когда не хватало рук и он пошёл с ними в море, они ни с того ни с сего столкнули его в воду, приказав распутать сеть.

И Мэ по-прежнему не мог ответить на вопрос, ненавидит ли он их, но на вопрос, хочет ли он не встречаться с ними, он кивнул.

Сложив полученную информацию, выходило, что братья Пак почти не бывали дома, даже когда не выходили в море. Большую часть свободного времени они проводили вне острова. И Мэ сказал, что они очень часто проводят все выходные на Сопхёндо и возвращаются рано утром в понедельник, — видимо, сразу забирают Чхоль Хо и уходят в море.

Хён О хмурился, внимательно запоминая каждое слово, которое бросал ему И Мэ. Сопхёндо был популярным туристическим местом, там были и бары, и ночлег, и места для рыбалки, так что это было идеальное место для двоих, чтобы выбраться, но для Хён О их маршрут был крайне неудобен. У него не было лодки, чтобы отправиться за ними на Сопхёндо, а когда они бывают на острове, он не знал, так что встретиться с ними было проблематично.

Но благодаря рассказу И Мэ о Чхоль Хо и братьях Пак, второй план Хён О приобрёл довольно чёткие очертания. На самом деле, информации, которую хотелось бы выведать, было горы, но если бы он попытался узнать всё, И Мэ мог бы что-то заподозрить, поэтому он решил действовать своими ногами.

Чхоль Хо по-прежнему был крайне насторожен. Он не говорил ничего лишнего, а на большинство вопросов отвечал извинениями или молчанием.

Проведя больше часа в бесплодных попытках разговорить его, Хён О предложил ему самокрутку, а затем открыл и протянул бутылку с напитком. Поскольку он специально задавал вопросы, которые могли смутить или напугать, чтобы держать его в напряжении, в горле у Чхоль Хо наверняка пересохло.

Тот, по привычке, вылил напиток в стакан с водой. Ярко-жёлтая жидкость стала бледной, как ячменный чай. Хён О, наблюдая, как он берёт стакан, неторопливо закурил самокрутку. Он посмотрел на бутылки с соком, аккуратно стоящие у лестницы, зажёг огонь; посмотрел на потрёпанный спальный мешок за столбом, сделал затяжку; снова перевёл взгляд на Чхоль Хо и медленно выдохнул. Как и ожидалось, стакан уже был пуст.

Хён О, пристально глядя на начинающего расслабляться Чхоль Хо, сделал глубокую затяжку. Чхоль Хо, смотревший на него, тоже глубоко затянулся. Хён О медленно выдохнул дым, и Чхоль Хо тоже медленно выдохнул. Хён О начал ритмично постукивать по полу, словно отсчитывая время.

Тук, тук, тук, тук, тук... Когда аккуратный ноготь ударил по полу тридцать раз, с лица, на котором было явственно написано напряжение, начало спадать напряжение. Тук, тук, тук... Когда счёт перевалил за шестьдесят, напряжённо выпрямленная спина ссутулилась и расслабилась.

Хён О, внимательно следивший за малейшими изменениями, лениво прищурился. Чхоль Хо вздрогнул и почесал за ухом. Ровно девяносто раз. Ровно полторы минуты. На него лекарство действовало довольно быстро.

— Во сколько обычно выходите в море и во сколько возвращаетесь?

— Как рассветёт и накрою завтрак в доме старосты, так выхожу... возвращаюсь на закате.

— А братья Пак после того, как высадят тебя?

— Если устали, то просто спят... а если нормально, то снова уходят...

Тяжёлые веки и голос, погрузившийся в сонливость, бормотали почти неразборчиво. Хён О слегка наклонился к нему и щёлкнул пальцами. Чхоль Хо, чьи глаза были мутными, словно он вот-вот заснёт, вздрогнул и посмотрел на Хён О, словно ненадолго придя в себя.

— Бывает, что не выходят и просто спят?

— Да...

— Обычно когда это бывает?

— Э... ну... когда на Сопхёндо днём выпьют...

— Бывает, что с обеда пьют? А работа?

— Работу я... я делаю, так что...

Но он снова быстро заморгал тяжёлыми веками с полусонным выражением лица. Хён О слегка нахмурился. То, что он клевал носом, было не действием лекарства, а симптомом от конопли. Видимо, хоть лекарство на него и действовало хорошо, курил он редко, поэтому у него не было никакой толерантности, и он проявлял симптомы новичка. Хён О коротко выдохнул носом и, протянув руку к самому уху Чхоль Хо, громко щёлкнул пальцами.

— Послезавтра, то есть в воскресенье на рассвете...

И он начал говорить быстро. В мутных глазах Чхоль Хо на мгновение вспыхнула жизнь, а на расслабленном лице отразилось нечто среднее между ужасом и шоком. Хён О, видя это выражение, продолжал невозмутимо говорить.

— Вкратце, план такой...

— ...

— Ты сможешь, верно?

Сухой тон, которым он быстро и монотонно излагал план, после короткой паузы снова сменился тихим шёпотом. Чхоль Хо со странным выражением лица, в котором смешались спокойствие и удивление, молча смотрел в пол, но когда Хён О спросил «Правда же?», требуя ответа, он резко поднял тревожный взгляд.

— То, тогда... наш Мэ... Мэ как же...

Он с испуганным лицом беспокоился об И Мэ. Брови Хён О слегка дрогнули. Ему было приятно видеть, что даже под кайфом, не в силах нормально мыслить, Чхоль Хо не забывает заботиться об И Мэ, но от фразы «наш Мэ» у него возникло странное чувство.

— В последнюю очередь.

На этот лаконичный ответ Чхоль Хо сделал непонимающее лицо. Хён О невозмутимо улыбнулся, встретив его взгляд, полный недоверия и тревоги.

— Почему... почему Мэ позже...

— В нынешней ситуации И Мэ из вас троих в самой большой безопасности.

— Но...

— Этого я не изменю, даже если ты будешь недоволен.

Он тихо усмехнулся, прервав его, и продолжил. Тихим голосом, который казался замаскированным, но таковым не был, он ещё раз обстоятельно объяснил про «вторую карту» и добавил кое-что о том, что будет после, чтобы успокоить его. Когда Хён О спокойным, но твёрдым тоном разъяснил по пунктам всё, о чём мог беспокоиться Чхоль Хо, лицо последнего, всё ещё хмурое от недоверия и тревоги, начало постепенно разглаживаться.

— Мне ты не доверяешь?

Когда Хён О закончил и, лениво улыбнувшись, в шутку бросил этот вопрос, Чхоль Хо, к удивлению, сделал такое лицо, будто сейчас заплачет. Он немного поколебался, глядя на него, а затем кивнул. Хён О тоже слегка удивился.

Глаза Чхоль Хо мгновенно покраснели. Он вытер глаза и лицо рукой, долго колебался, а затем, к изумлению Хён О, внезапно упал на колени и уткнулся лбом в пол.

В тот момент, когда из него вырвалось первое слово, брови Хён О яростно сдвинулись, но тут же разгладились. Он молча взял Чхоль Хо за плечи, усадил его и стал спокойно слушать. Чхоль Хо не переставал умолять. Он беспорядочно выплёскивал всё то горе и боль, что копил в душе годами и никому не рассказывал. Он говорил так, словно ему было жаль тратить время даже на вдох, отчаянно умолял и просил, надеясь, что его поймут хоть немного больше.

Хён О слушал молча. С выражением лица настолько спокойным, что оно могло показаться безразличным, он принимал ужасающие истории, которые выдыхал Чхоль Хо с красными глазами, и его собственное дыхание ни разу не сбилось.

Из уст Чхоль Хо лились всевозможные кошмарные и жестокие подробности. Омерзительные бесчинства продолжались бесконечно. Хён О, не поведя и бровью, выслушал всю летопись страданий, которую Чхоль Хо с таким трудом нёс в одиночку, затем тихо успокоил его парой слов и вышел из маяка.

Отойдя от двери на три шага, Хён О невольно остановился и сделал глубокий вдох. Ха-а.Он вдохнул так глубоко, что грудь натянулась, и выдохнул до конца. Но легче не стало. Настолько отвратительной была эта история.

Обогнув каменную стену и прислонившись к стене электростанции, он снова позвонил Чон Тхэ. Судя по шуму женских голосов, там полным ходом шла подготовка к работе.

— Сколько из списка ты уже обработал?

— А? Э... м-м... дай-ка глянуть. Штук двадцать?

— С этого момента делай в обратном порядке.

— А?..

— В обратном порядке, говорю. С буквы «Х».

Чон Тхэ, который был уже слегка навеселе, вздрогнул, услышав давно забытый резкий тон Хён О, мгновенно протрезвел, оценил ситуацию и перешёл в тихое место.

— Чего. Чего стряслось-то опять? Что-то случилось за это время?

Чон Тхэ присел на корточки на лестнице пожарного выхода в обшарпанном здании, огляделся и тихо спросил. В трубке послышался нервный щелчок зажигалки.

— Поставь один дом в «коробочной деревне». И Чан Тэ Соку тоже сделай заказ. Одну «упаковку» на выходные.

— Ого... И «упаковка», и «коробка» сразу. Коробку большую или маленькую?

— Большую. Четыре ведра.

Голос, в котором сквозь зубы и сигарету прорывалась ярость, звучал свирепо. Чон Тхэ цокнул языком, жалея того, кто умудрился так разозлить Ки Хён О, что тот решил изменить всегда безупречный план.

«Коробочная деревня». Так они называли ряды лачуг, построенных на их земле, куда сгоняли наркоманов. Обычно «коробочную деревню» использовали для тех, с кого уже нечего было взять, кроме долгов, чтобы подержать их перед продажей господину Кану, но в этот раз случай был особым.

Наркоманов на последней стадии держали по одному в комнате, потому что из-за ломки они часто дрались и убивали друг друга. «Четыре ведра» означало четверых в одной комнате, так что это была не лачуга, а контейнер. А у контейнеров-коробок назначение было несколько иным, чем у тех, о которых говорилось выше.

— Ну, назови имена этих счастливчиков-новосёлов. Кого вычёркивать?

Чон Тхэ покачал головой, закурил и равнодушно спросил. В трубке, где шум ветра смешивался с грохотом волн, послышался звук щелчка по сигарете.

— Хван Чан У, Пак Сын Чхоль, Чан Пэк Ту, Чхве Ён Док.

Холодный голос перечислил имена, словно выплёвывая их. Чон Тхэ запомнил эти четыре имени и повесил трубку. Действительно, фамилии всех четверых были в конце списка. Раз их четверо, это, видимо, та самая «Молодёжная лига» или как их там. Неизвестно, что произошло за это время, но они явно сильно насолили Хён О.

Раз Хён О, который никогда не менял порядок планов, если только не случалось стихийное бедствие, велел перевернуть список, значит, они умрут не просто мучительно, а после адских мук, и смерть их не будет лёгкой.

Чон Тхэ по привычке цокнул языком и набрал номер на телефоне. Это был звонок Тэ Соку, о котором только что говорил Хён О.

— Эй, Чан Тэ Сок. Живой? Ага. Ничего особенного, просто отправь завтра ребят в Чхонпхо. Ага. Надо одну посылку упаковать.

Чан Тэ Сок был этническим корейцем из Китая, чистильщиком, которого Хён О лично привёз из Китая. Он занимался торговлей людьми. На родине он сам работал ножом, но в Корее собрал банду и быстро поднялся, став «мозгом», принимающим заказы.

Он многим был обязан этим двоим, поэтому, сколько бы у него ни было заказов, их дела он всегда ставил на первое место. Хён О поставлял ему профессиональные химикаты для расчленения и избавления от тел, а Чон Тхэ постоянно подгонял клиентов, так что их отношения были взаимовыгодными. Наряду с господином Каном, он был весьма полезной связью.

Закончив короткий разговор, Чон Тхэ опустил телефон и, чтобы подготовиться к завтрашнему дню, снова внимательно перечитал сообщения, которые получил от Хён О за последнюю неделю. Хоть они и обсуждали всё по телефону, Хён О всегда дублировал информацию сообщениями до или после звонка, на случай если Чон Тхэ забудет.

[Мяса побольше. Разных видов.]

[Лосьон мягкий, солнцезащитный крем.]

[Набор сладостей, самый большой.]

[Рамён, ветчина, хлеб.]

[Удобная летняя одежда.]

[Размер S или Free.]

[Тетради, карандаши, точилка, ластик.]

[Книжки со сказками тоже купи. С картинками.]

[Мороженое. Чтобы не растаяло.]

Бездумно прокручивая список, Чон Тхэ в какой-то момент расхохотался и долго хихикал. В списке «покупок», который Хён О старательно пополнял по паре раз в день, не было ни одной вещи для самого Хён О.

***

В субботу утром И Мэ с самого утра стал свидетелем череды странных событий.

Проходя мимо ворот дома старосты за продуктами, он увидел троих членов Молодёжной лиги, сидящих на скамье во дворе, и поздоровался. Но они, словно не слыша его голоса, продолжали бормотать что-то себе под нос, каждый своё.

То же самое повторилось, когда он, смущённый, зашёл на кухню и вышел обратно. Староста, выходя из туалета в тот момент, когда И Мэ покидал кухню, тоже шёл, шатаясь, и даже не взглянул на него.

Перед тем как выйти за ворота, И Мэ ещё раз поздоровался и украдкой взглянул на скамью. Трое сидели кругом, в центре стояла портативная газовая горелка, и все, кроме Сын Чхоля, держали по почерневшей ложке, помешивая в ней порошок, словно делали сладость из сахара и соды. Увидев, как Чан У, самый вспыльчивый из них, перетягивает руку жёлтой резинкой и бормочет ругательства, И Мэ поспешно выскочил за ворота.

Он знал, что они употребляют лекарство гостя, но сам процесс приготовления видел впервые, так как знал только сам и янгоми. Их вид, когда они не замечали его присутствия, напоминал тот дождливый день в Общинном доме, но сейчас всё выглядело гораздо более странно. Их лица, которые должны были быть свежими, ведь они хорошо ели и спали, за короткое время сильно осунулись, что вызвало у него невольно мурашки.

Это было первое странное зрелище. А второе он увидел случайно, когда, выйдя из переулка, по привычке посмотрел в сторону берега. Дед Ким, которому И Мэ почти каждый день варил кашу для волов и резал сено до приезда гостя, вёл своего вола к электростанции. Это было поистине дикое зрелище.

На острове было много инструментов, но не было сельхозтехники, поэтому волы, делавшие тяжёлую работу, были драгоценным имуществом. На Чокхэдо было всего четыре вола: два у деда Кима и два у старосты (которых растила чета Чан). Жители так о них пеклись, что при малейшем усилении ветра волновались, как бы скотина не простудилась, и кормили их только лучшей кашей и сеном. Каша для волов была даже лучше той рыбной похлёбки, которую ели рабы, так что И Мэ иногда даже завидовал.

И вот, этого драгоценного вола вели не на поле, а на берег моря — это было совершенно непостижимо. Тем более что дед Ким был уже слишком слаб, чтобы управлять волом, и обычно только держал их, сдавая в аренду другим жителям за деньги.

Несколько лет назад он поссорился с жителем, который одолжил вола, и попытался забрать животное сам, но не справился. Вол потащил его по горной тропе, дед Ким сломал два ребра, а вол убежал. С тех пор он панически боялся подходить к ним близко или водить их сам.

И Мэ стоял на подъёме, ведущем к Пога, и ошарашенно смотрел на медленно бредущих деда Кима и вола Поксуна. Дед, делая несколько шагов и останавливаясь отдохнуть, потратил кучу времени, чтобы пройти мимо маленькой электростанции. Но самое удивительное случилось потом: миновав станцию, он свернул за стену, направляясь к маяку. Глаза И Мэ, до этого прищуренные, широко распахнулись. Вывести вола было уже достаточно странно, но вести его к Чхоль Хо — это было за гранью понимания.

В замешательстве он невольно попятился назад в переулок и, проходя мимо проулка, ведущего к дому старосты, столкнулся с третьим странным явлением. На этот раз это был Сын Чхоль.

— Это кто тут у нас…

Сын Чхоль, который, казалось, собирался зайти к старосте, заметил И Мэ и омерзительно ухмыльнулся. Его налитые кровью глаза и впалое лицо выглядели жутко. Он тоже заметно похудел за эту неделю.

— И Мэ... Ты ничего не получал, пока прислуживал своему гостю?

Сын Чхоль, яростно расчёсывая внутреннюю сторону предплечья, покрытого синими и жёлтыми синяками, подошёл, пошатываясь, и окинул И Мэ красными глазами. И Мэ поспешно отступил и замотал головой. Он испугался, что у него отберут его заработок.

— Н-нет... ничего.

— Правда?.. Точно ничего не… не получал?

— Да…

— Что-нибудь в такой маленькой бутылочке... или в таком маленьком пакетике... А? Ты же говорил, что помогаешь ему делать, делать это?

Почерневшее лицо вдруг оказалось прямо под низко опущенной головой И Мэ. Сын Чхоль, вращая глазами с полопавшимися капиллярами, начал тыкать его пальцем в живот. И Мэ испуганно отшатнулся и закусил губу.

— Правда?.. Это же ты? Т-ты же знаешь, что это за порошок, порошковое лекарство?

Дыхание Сын Чхоля вдруг стало прерывистым, он издал раздражённый стон и снова принялся мять руку. И Мэ, ожидая удара, стиснул зубы и кивнул. Сын Чхоль, с перекошенным лицом — то ли от боли, то ли от смеха — продолжал мять руку и снова двинулся на И Мэ. И Мэ, чувствуя отвращение, вытер выступивший на лбу пот и опустил голову. Взгляд, походка, поведение, лицо — всё в Сын Чхоле было настолько странным, что хотелось сбежать как можно скорее.

Слегка прихрамывая, Сын Чхоль снова вплотную приблизил лицо к И Мэ. Было неприятно.

— Пра-авда?.. Зна-аешь?.. — спросил он, тяжело дыша. Его выпученные красные глаза были безобразны, а ужасный запах изо рта заставил И Мэ поморщиться. От него несло всем, чем только можно: табаком, алкоголем, а к этому примешивался мутный, затхлый запах самокруток и янгоми, так что дышать было невозможно. И Мэ невольно отступил ещё на шаг и прикусил губу.

— Тогда... тогда ты попозже стащи немного. Хёну нужно немного побольше... а то, что даёт староста, ст-странно слабое...

Сын Чхоль говорил, прерываясь на тяжёлые вздохи и стоны. Услышав приказ воровать, точно такой же, как давал староста, И Мэ побледнел и замешкался с ответом. Этих нескольких секунд молчания Сын Чхоль не выдержал и взорвался раздражением.

Он, массируя руку, вдруг ударил И Мэ в живот, потом начал яростно чесать голову, а затем с воем принялся рвать на себе волосы. Особенно часто он до крови расчёсывал предплечье, исколотое иглами. Это выглядело пугающе ненормально.

— Эй? Чего молчишь, блядь, почему молчишь? До обеда стащи несколько пакетов, пакетов и...

— ...

— Принеси в Общинный дом... нет... ко мне домой.

Он становился всё более нетерпеливым, и движения рук, расчёсывающих кожу, ускорялись. И Мэ молчал, тревожно поглядывая на его руку. Он не мог обещать то, что не собирался выполнять.

Воровать он не хотел ни за что. Тем более у гостя. Сделать то, за что его возненавидит человек, чьей ненависти он боялся больше всего на свете... уж лучше пусть Сын Чхоль, который и так его ненавидит, возненавидит ещё сильнее и побьёт пару раз.

Видя, что И Мэ продолжает молчать, Сын Чхоль, чьё окровавленное предплечье начало гореть, смазал палец слюной, потёр рану, а затем, разразившись проклятиями, пнул И Мэ по ноге. Зная, что если он согнётся, его повалят и затопчут, И Мэ изо всех сил сжал кулаки, чтобы не схватиться за голень, по которой пришёлся удар такой силы, что зазвенело во всём теле.

Услышав скрежет зубов, Сын Чхоль начал пинать ещё сильнее. Он орал на весь переулок: «Я тебе смешон?», «Мои слова для тебя не слова?». Он орал, требуя ответа, с вздувшимися венами на шее и лбу, но И Мэ продолжал молчать. Тяжело дыша, Сын Чхоль замахнулся рукой. И Мэ крепко зажмурился и стиснул зубы.

— Доброе утро.

В этот момент раздался знакомый голос. Отвратительный запах Сын Чхоля отступил, и повеяло приятным ароматом. И Мэ, стоявший с опущенной головой и закрытыми глазами, мгновенно узнал голос, распахнул глаза и поднял голову.

— Привет, И Мэ.

Это был он. Хён О широко улыбнулся И Мэ. И Мэ, ошеломлённый его внезапным появлением и тем, что тот говорил с ним неформально при постороннем, растерянно кивнул. Хён О повернул голову к Сын Чхолю и поздоровался с ним с такой же улыбкой.

— Доброе утро, хённим.

Улыбка была та же, но ощущение — совершенно иное. И Мэ, уловив странный холод в его голосе, тут же отступил назад и стал наблюдать.

Стоящие рядом, они различались на голову. И Мэ на мгновение задумался: это гость такой высокий или Сын Чхоль такой низкий?

— А что это у вас с рукой?

После короткой паузы Хён О снова заговорил. Он с невинным видом спросил, глядя на занесённую руку Сын Чхоля, застывшего от неожиданности. Сын Чхоль так резко опустил и спрятал руку, что И Мэ вздрогнул. Затем он, словно И Мэ перед Чан У, опустил голову и с тревогой посмотрел на Хён О. Хён О же смотрел на него с пугающе безмятежным выражением лица.

Та сцена, которую И Мэ мельком видел, забегая на кухню в прошлый раз, не была ошибкой. Сын Чхоль действительно трепетал перед Хён О. Точно так же, как тогда, он стоял с опущенной головой, сцепив руки, и беспокойно бегал глазами.

Это было удивительно и странно. Вести себя так перед гостем, который был на четыре года младше него, при том что он не вёл себя так даже перед старостой. И Мэ смотрел на них с ошарашенным видом, не веря своим глазам.

— Вы его ударили?

Хён О равнодушно спросил, глядя на склонённую голову. Он обращался к Сын Чхолю, но тот, видимо, подумал, что вопрос адресован И Мэ, резко поднял голову и зыркнул на него. И Мэ, встретив угрожающий взгляд, рефлекторно замотал головой. Но Хён О, не сводивший глаз с Сын Чхоля, даже не заметил этого жеста.

— Я спрашиваю, ударил?

Голос стал ниже. Сын Чхоль наконец понял, что вопрос адресован ему, и посмотрел на Хён О. Задрав подбородок, он поспешно замотал головой, изображая невинность, но, несмотря на убедительную игру, Хён О явно ему не верил.

Поморгав немного, Хён О медленно перевёл взгляд на тело И Мэ. И Мэ и Сын Чхоль проследили за его взглядом. На чёрном дождевике внизу красовался чёткий след от обуви — кто-то явно от души приложился ногой. И Мэ растерялся, а Сын Чхоль побледнел и попятился. Хён О, наклонивший голову, чтобы рассмотреть ногу И Мэ, выпрямился и снова посмотрел на Сын Чхоля.

— Пнул, — пробормотал он. Сын Чхоль, побледнев так, словно увидел призрака, начал медленно отступать назад.

И Мэ, не зная, как вести себя в этой неловкой ситуации, мял ручку корзины. Он безошибочно узнал сердитые нотки в голосе гостя и рефлекторно испугался. В то же время его удивило, что Сын Чхоль тоже заметил эту перемену, которую, как думал И Мэ, замечал только он.

— Видимо, у вас с утра очень плохое настроение, — тихо пробормотал Хён О, пристально глядя на Сын Чхоля. Тот, поколебавшись, невольно кивнул. Хён О, словно понимая его, кивнул в ответ и повернулся к И Мэ.

— Иди наверх первым.

Голос, которым он это прошептал, разительно отличался от того, которым он говорил только что: он был ласковым. И Мэ, у которого настроение испортилось от череды утренних странностей, почувствовал в этом мягком тоне тяжёлое давление, поспешно кивнул и побежал вверх по переулку.

Хён О молча смотрел вслед удаляющемуся И Мэ, и как только тот скрылся в лесу, улыбка мгновенно исчезла с его лица. Он раздражённо цокнул языком и повернулся к Сын Чхолю.

— Послушайте, господин Пак Сын Чхоль.

Сын Чхоль, который не выдержал и снова начал яростно чесать руку, вздрогнул и поднял голову. Услышать своё полное имя от человека, который всегда ласково звал его «хённим», было неожиданно. Сын Чхоль невольно нахмурился, поднимая голову, но прежде чем их взгляды встретились, он увидел огромную ладонь, летящую ему в лицо.

Хрясь!

Резкий звук удара эхом разнёсся по узкому переулку.

— Весело бить невинных людей?

Худое тело с силой отлетело в сторону и с глухим стуком ударилось о стену. Сын Чхоль, не в силах справиться с ощущением, что мозг встряхнули, пошатнулся и рухнул на землю. Впервые в жизни его ударили так, что он отлетел.

Дрожащими от шока руками он схватился за щеку и с ошарашенным видом посмотрел на Хён О. Бесстрастное лицо склонилось прямо к нему. Хён О, как это делали члены Молодёжной лиги, крепко схватил его за нижнюю челюсть и снова замахнулся.

Хрясь!

Голова Сын Чхоля снова мотнулась в сторону.

— Раз он всё равно не может сопротивляться, можно и злость сорвать, и крутым себя почувствовать... так, что ли?

Ласковый голос донёсся до отвёрнутой головы. Рука, державшая челюсть, снова повернула лицо прямо. Красные от удара глаза, застывшие от шока, бессмысленно смотрели на Хён О. Хён О улыбнулся почти нежно и снова поднял руку.

Хрясь!

Тело Сын Чхоля завалилось набок и безвольно распласталось.

Он не мог сразу подняться, свернулся калачиком и задрожал. Казалось, от удара слетело всё мясо с лица, а глаза вот-вот лопнут. Широко раскрыв глаза и застыв, он пытался справиться с головокружением от трясущейся картинки перед глазами, но рука схватила его за волосы и насильно усадила.

Сын Чхоль, держась за горящую щеку, уставился на Хён О, но тут же сжался, увидев, что тот снова замахивается. Хён О весело рассмеялся.

— Чего ты так испугался?

— ...

— Человек, который занимается подобным десять, двадцать лет.

— ...

— Можно подумать, я тут единственный злодей. А ведь я ещё и десяти минут не начал.

Усмехнувшись, он выпрямился и достал сигарету. Сын Чхоль, ошеломлённый насилием, с которым столкнулся впервые в жизни, не мог прийти в себя, пока Хён О прикуривал и выдыхал дым. Лишь когда Хён О кивком приказал ему встать, он нерешительно опёрся о землю и начал подниматься.

Стоило ему приподняться наполовину, как прилетел пинок.

— Кха!..

То ли специально, то ли случайно, удар пришёлся прямо в солнечное сплетение, и дыхание перехватило. Сын Чхоль, издав звук, похожий на визг свиньи, схватился за живот, свернулся и уткнулся головой в голую землю.

— Кхык!..

— Быть битым не так уж весело, правда?

Сухой голос задал вопрос. Разумеется, Сын Чхоль был не в состоянии ответить. Он долго стонал и лишь спустя почти десять минут смог вдохнуть и закашлялся. Громкий кашель эхом разносился по узкому переулку, но никто не вышел посмотреть.

Причина, по которой Сын Чхоль так боялся Хён О, крылась в условиях их сделки. Условий было несколько, но больше всего Сын Чхоль боялся того, что «если он будет действовать на нервы, то не получит лекарство».

На самом деле, несколько дней назад жителю, который пожаловался на дороговизну и начал качать права, Хён О без колебаний отрезал: «Не продам». А потом с улыбкой объявил всем остальным: если кто-то поделится с этим жителем лекарством или купит для него, и об этом узнает Хён О, тот получит бонус, а если попадётся — окажется в таком же положении. В итоге все отвернулись от того жителя.

Брошенный всеми, тот мучился в одиночестве, пока наконец не приполз к Хён О средь бела дня, умоляя и хватая за штаны. В наказание за нарушение первоначальных условий он получил меньшую дозу за те же деньги.

Сын Чхоль знал, что злить Хён О нельзя, как бы ни кипела злость, но шок от первого в жизни избиения смешался с муками ломки, и кровь ударила в голову, не давая рассуждать здраво.

— Ты... бля... блядский ублюдок...

Откашлявшись, Сын Чхоль тут же выругался, глядя на Хён О снизу вверх. Его глаза, и без того красные, налились кровью так, словно сосуды лопнули, и в них стояли слёзы боли.

— Су-ука... Что я тебе, что я тебе сделал? В чём я перед тобой провинился?

Из-за того что он не мог нормально дышать и сразу начал кашлять, изо рта при каждом слове свисала грязная слюна. Хён О молча смотрел на тянущуюся красную от крови слюну, а когда Сын Чхоль, поднимаясь, сплюнул, лишь слегка приподнял бровь.

— Просто настроение немного испортилось.

От невозмутимого ответа лицо Сын Чхоля перекосило.

— Псих... С утра, потому что настроение дерьмовое, бьёшь лю-людей?.. Ты больной?

Он окинул Хён О взглядом, как сумасшедшего, и снова сплюнул.

— Вы знаете, что бить людей с утра из-за плохого настроения — это поступок психа?

— …

— Так почему же вы, зная это, так поступили?

От откровенной насмешки лицо Сын Чхоля окаменело. Лицо Хён О ничуть не изменилось, но голос был настолько ледяным, что по спине пробежал мороз.

Повисла холодная тишина. Взгляд Хён О, лениво скользивший по телу Сын Чхоля, остановился на предплечье, покрытом синяками и кровоподтёками, и в нём мелькнула слабая усмешка. Молчание длилось недолго. Оторвав взгляд от руки, Хён О достал из внутреннего кармана пакетик с лекарством.

— Лекарство закончилось, да?

В тот момент, когда белый порошок появился в поле зрения, Сын Чхоль удивительным образом мгновенно стал кротким. Он тут же кивнул и сглотнул слюну.

— Впредь не делайте так. Если такое повторится, лекарства не получите.

— ...

— Вам нужно хорошо заботиться о себе, чтобы жить. Вам ведь уже больно.

— ...

— Нет ничего хорошего в том, чтобы портить мне настроение, верно?

Хён О слегка покачал пакетиком и наклонил голову.

— Правда же?

Сын Чхоль, который при виде лекарства отупел и смотрел только на порошок, закивал как безумный. Хён О одарил его довольно свежей улыбкой, убрал пакетик обратно во внутренний карман и протянул бутылку с напитком.

— Сначала погасите этим срочный пожар, а к обеду приходите.

— ...

— Увидимся позже, хённим.

Как только Сын Чхоль присмирел, Хён О тут же сменил тон на дружелюбный и попрощался. Развернувшись, он быстро удалился широкими шагами.

Сын Чхоль мутным взглядом смотрел ему вслед, затем небрежно вытер слюну с подбородка рукавом, резко развернулся и побежал домой. За эту неделю он употребил уже довольно много и собирался начать экономить, но увидев желанный порошок прямо перед носом, он разволновался так, что едва не обмочился. Терпеть боль в теле было уже выше его сил. Это был предел.

— И Мэ.

И Мэ, который перевернул ненужную крышку от котла и жарил на ней оладьи из пекинской капусты, подскочил от внезапного голоса, раздавшегося без звука шагов. По привычке он посмотрел на боковую дверь, но голос шёл не оттуда. Хён О стоял у входа в кухню.

Встретившись с ним взглядом, Хён О поманил его рукой. И Мэ бросил лопатку и поспешил к нему, сложив руки и глядя снизу вверх. Хён О, держась за косяк, со странным выражением лица смотрел на него, а затем вдруг схватил за руку и потянул наружу. И Мэ невольно упёрся ногами, оглядываясь назад. Звук, с которым жарились оладьи, не давал ему покоя.

Видя, что И Мэ с тревожным лицом не хочет выходить, Хён О едва слышно вздохнул, решительно вошёл на кухню и опустил крышку на очаг. Глаза И Мэ снова округлились. На то, чтобы развести огонь и нагреть котёл, уходило много времени, и если закрыть очаг сейчас, он не успеет накрыть стол к обычному времени. И Мэ с тревогой поглядывал на кухню, пока вернувшийся Хён О снова не взял его за руку и повёл за собой.

Усадив И Мэ на край деревянного настила, Хён О сел перед ним на корточки на земле и тут же закатал ему штанину. Тонкие свободные штаны мгновенно взлетели выше колена. Всё произошло так быстро, что И Мэ, запоздало среагировав на холодные пальцы, коснувшиеся его ноги, испуганно распахнул глаза.

— Синяк… — тихо пробормотал Хён О. И Мэ, чьё внимание было приковано к руке на бедре, удерживающей штанину, наклонился вслед за его взглядом. На голени, куда его непрерывно пинал Сын Чхоль, уже расцвёл огромный синяк. Вполне ожидаемый результат, учитывая, сколько раз его ударили в одно и то же место, но Хён О почему-то смотрел на это с крайне недовольным видом, нахмурив брови.

— А мази от синяков нет.

Голос прозвучал резко. В конце фразы послышался лёгкий вздох. И Мэ стало не по себе: может, гость сердится, что он пришёл с травмой, когда даже лечить нечем? Он поглядывал на Хён О, который сверлил взглядом его ногу со странно сердитым выражением, и раздумывал, стоит ли извиниться, но не выдержал и, засмотревшись на него, приоткрыл рот. Лицо, которое он видел каждый день и которому удивлялся каждый день, снова поразило его.

Руки гостя всегда были приятными. Холодные ладони, осторожно поглаживающие опухшую от боли кожу, словно утешали его, и от этого становилось как-то гордо. Даже сейчас, когда Хён О хмурился так, будто вот-вот взорвётся гневом, И Мэ не было страшно. Просто почему-то казалось, что этот гнев направлен не на него.

Это было странно. Когда жители хмурились, глядя на него, это всегда предвещало гнев, но когда хмурился гость, ощущение было другим. Он злился, но не на И Мэ. Даже имея перед собой такую удобную мишень для срыва злости, он этого не делал. Он был удивительным человеком. И, конечно, И Мэ был ему благодарен.

— И Мэ.

Пока И Мэ, погружённый в эти мысли, отсутствующим взглядом смотрел на Хён О сверху вниз, тот, долго разглядывавший рану, вдруг поднял голову и заговорил. И Мэ вздрогнул, словно очнувшись, и поспешно отвёл взгляд. Под низко опущенной головой он видел большую руку, держащую штанину, и согнутые длинные ноги.

— Ты хорошо бегаешь?

— А?..

Вопрос был неожиданным. И Мэ слегка поднял голову с недоуменным выражением лица. Хён О отпустил штанину, которую держал высоко задранной, и сел рядом с И Мэ на настил. Голова И Мэ повернулась следом за ним.

Заняв место рядом, он тут же обнял И Мэ за талию и притянул к себе. И Мэ, безвольно поддавшись, лишь моргал, ошеломлённый внезапным, но естественным движением. Хён О, какое-то время молча разглядывавший его, увидев, что И Мэ не дрожит и не напрягается, как раньше, притянул его ещё ближе, меняя позу.

Только когда он снова оказался уткнувшимся лицом в грудь Хён О, как вчера, И Мэ осознал ситуацию. Движения были такими плавными, что он даже не понял, как и когда это случилось, но он уже был крепко обнят гостем. И Мэ, широко раскрыв глаза, подумал глупость: «Может, я заснул на пару секунд?».

Хён О потёрся лбом о плечо И Мэ и слегка прижал его к себе за живот. От волос, мягко рассыпавшихся рядом с лицом, исходил приятный аромат. И Мэ, стараясь сделать это незаметно, слегка повернул голову и втянул носом воздух.

— Плохо бегаешь?

Хён О, некоторое время лежавший лбом на плече, медленно поднял голову и спросил. И Мэ поспешно отвернулся, делая вид, что не принюхивался, и посмотрел вперёд. Поскольку он целый день проводил на ногах, выносливость у него была хорошая, и бегал он довольно быстро, но вопрос всё равно казался странным. И Мэ, глядя перед собой, покачал головой.

— Значит, хорошо?

— В... в горах тоже хорошо бегаю.

Хоть это и было странно, раз гость спрашивает, надо отвечать. К тому же, мелькнула мысль, что, возможно, ему хотят поручить какое-то новое дело, и это вызвало скрытое ожидание. И Мэ, сидевший прямо, как истукан, слегка повернул голову и сверкнул глазами. Хён О, наблюдавший за ним, прижавшись щекой к плечу, вдруг рассмеялся.

— В горах тоже хорошо бегаешь?

Он рассмеялся вслух, повторяя слова И Мэ. И Мэ, кивая, тоже слегка улыбнулся про себя, хотя и не понимал причины смеха. Тихий смех, отдававшийся в ушах, был приятным.

— Тогда впредь, если случится что-то вроде того, что было сегодня, беги без оглядки.

Хён О, продолжая улыбаться, прошептал это с улыбкой в голосе. Он улыбался, но И Мэ — нет. И Мэ с застывшим лицом молча смотрел на Хён О.

— Если не можешь сказать «нет» или разозлиться, просто беги ко мне.

— ...

— Тогда всё будет хорошо.

И Мэ не мог ответить. Это было немыслимо. Он никогда не думал о таком, и причин думать не было. Если уклоняться от ударов, бьют ещё сильнее, а если убежать ещё до того, как ударили... страшно представить, сколько ударов посыплется потом. Наверняка его запрут в Пещеру.

— Можешь больше ничего не делать, просто приходи.

— ...

— Со мной ничего не случится.

Хён О нежно прошептал это и медленно поднял руку, обхватив щеку И Мэ. И Мэ, всё ещё не отошедший от последствий насилия Сын Чхоля, бессознательно сжался, но, почувствовав мягкое прикосновение, медленно расслабился.

— М?

В глазах напротив плескалось то же самое, что и у Чхоль Хо вчера вечером. Тревога, недоверие, беспокойство, растерянность. Эти чувства возникали у тех, кто никогда не мог защитить себя сам, в тот момент, когда им говорили, что их защитит кто-то другой. Они не могли принять ситуацию помощи, потому что не понимали её.

— Я серьёзно.

— ...

— Не веришь мне?

На вопрос «не веришь?» И Мэ поспешно замотал головой, но когда Хён О добавил: «Раз веришь, обязательно прибегай», он снова замялся, опустил голову и отвёл взгляд.

Прошло довольно много времени, прежде чем И Мэ ответил. Он беспрестанно шевелил губами, не зная, что делать, а когда Хён О, устав ждать, снова прижался губами к его шее, он подпрыгнул на месте от испуга.

— Видимо, не веришь… — капризно пробормотал Хён О и начал покрывать шею поцелуями. И Мэ, чья шея мгновенно покраснела, не мог долго выдерживать обвивающие его руки и ползущие по коже губы. Если кровь снова прильёт к низу живота, как вчера, будет настоящая беда. Сегодня и штаны были тонкими, и футболка короткой — не скроешь.

— Нет, верю. Обязательно при... приду.

И Мэ поспешно ответил, пытаясь отодвинуться, но губы Хён О не отпускали его так просто. Губы, ползшие по шее, как ни в чём не бывало перебрались на щёку.

— Я правда при… приду же...

Живот уже начало опасно щекотать, и И Мэ, запаниковав, повторил «обязательно приду» больше пяти раз. Но Хён О не прекращал поцелуев. Легко прижавшись к бледной щеке, он медленно двигался, целуя под подбородком и под ухом.

И Мэ пытался остудить разгорячённое тело, задерживая дыхание каждый раз, когда губы касались кожи, и глядя в пустоту, но, несмотря на все отчаянные усилия, его тело продолжало нагреваться.

Атмосфера изменилась в одно мгновение. С Хён О всегда так было. Словно лежишь в кровати, смотришь в чёрный потолок и вдруг засыпаешь. Только что сна не было ни в одном глазу, а в следующий миг ты уже проваливаешься в сон, а когда приходишь в себя — уже утро. Он всегда захватывал всё внимание незаметно.

Не успел И Мэ вжать голову в плечи, как губы переместились к уху. Звук поцелуя прозвучал так громко, что по коже побежали мурашки. Казалось, он специально чмокает прямо в ухо, чтобы подразнить. Сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди.

— А, это... а...

Губы, слегка прихватившие ухо, которое было таким горячим, что, казалось, рассыплется с хрустом от прикосновения, скользнули вниз по ушной раковине. Когда они добрались до мочки, И Мэ немного расслабился, думая, что теперь он отстранится, но мягкие губы захватили мочку, и что-то ещё более мягкое лизнуло кожу.

— !..

Сердце словно оборвалось. И Мэ судорожно вдохнул и крепко зажмурился. Язык, лизнувший мочку, медленно поднялся по ушной раковине, а рука, которая до этого держала щёку, чтобы поймать взгляд, медленно заскользила вниз по боку. Низ живота напрягся, а внутренняя часть бёдер наполнилась покалывающим жаром.

Нельзя, правда нельзя... В побелевшей голове была только эта мысль. Это сводило с ума. Он умирал от тревоги, но гость, совершенно не замечая его состояния, продолжал ощупывать тело и целовать. И Мэ обеими руками прижал пах, пытаясь прикрыться, и поджал пальцы ног.

Рука, перешедшая с бока на живот, мягко погладила его. Даже от трения собственных рук, прикрывающих пах, тело вздрагивало, а когда приблизилась рука Хён О, он, не в силах сопротивляться, сжался. Было так страшно и тревожно, что его вот-вот раскроют.

— Странно.

Когда И Мэ сжался в комок, пытаясь вырваться из объятий, кончики пальцев, слегка выпустив ногти, медленно провели вниз по сгорбленной спине.

— Почему ты всё время убегаешь...

Вместе с тихим шёпотом Хён О тело И Мэ сильно дёрнулось. Хик. С коротким вдохом, который он не смог сдержать, согнутая спина И Мэ выпрямилась в струну. Как только спина выпрямилась и появилось пространство, рука глубоко проникла под одежду. И Мэ изо всех сил прижал ноющий от жара пах и начал кусать губы изнутри.

— И Мэ же говорил, что ему нравится, когда я его трогаю.

Низкий голос, от которого немели уши, озорно прошептал. От прикосновения холодных пальцев к напряжённому животу по всему телу побежали мурашки. Дрожа от озноба — то ли приятного, то ли нет — он низко опустил голову и увидел очертания руки, ползущей по коже под одеждой, словно змея.

Левая рука ползла по животу под одеждой, а правая — по ноге поверх одежды. И Мэ стиснул зубы и вжал голову в плечи. Низ, который непонятно когда успел прийти в такое состояние, был напряжён до боли. Глянув вниз, он увидел, что всё уже заметно выпирает через штаны. Лицо И Мэ снова залилось пунцовой краской.

— Теперь разонравилось?

— Н-нет, это... не то чтобы...

— Больше не трогать?

Хён О, уткнувшись губами в шею, пробормотал это с обидой в голосе. И Мэ вздрогнул, посмотрел на него и покачал головой. Он боялся, что его возбуждение заметят, но прикосновения ему не были неприятны. Было щекотно и странно, тело дёргалось, но неприятно не было.

— Тогда можно продолжать?

Правая рука, гладившая ногу, поскребла внутреннюю сторону бедра и приблизилась к паху. Словно пытаясь раздвинуть плотно сжатые ноги, она лениво поглаживала, поднимаясь выше, и, слегка надавив, обхватила плоть. Ещё чуть-чуть, и всё раскроется. В панике И Мэ откровенно закрыл пах руками, которыми до этого лишь слегка прикрывался, и замотал головой.

— Н-нет, не...

— Нельзя?

Он поспешно закивал. Хоть он и пытался сжать ноги, напрягая бёдра, рука продолжала пробираться, и он в отчаянии натянул футболку вниз, чтобы прикрыться, но эта суетливая реакция дала обратный эффект. Взгляд Хён О, который до этого смотрел только на лицо И Мэ, с недоумением опустился вниз. Лениво прикрытые глаза медленно расширились. Глубокое возбуждение и интерес, зародившиеся где-то в глубине живота Хён О, быстро распространились по телу.

— Встал…

— !..

Глаза И Мэ округлились. Он резко повернул голову к Хён О, чуть не свернув шею, и, краснея с каждой секунду всё больше, беззвучно шевелил губами. Это выглядело так, словно он спрашивал: «Я же хорошо спрятал, как ты узнал?». Хён О беззвучно усмехнулся.

— Почему здесь так стало? — спросил Хён О шёпотом, нежно проводя пальцем вниз по внутренней стороне бедра. И Мэ снова не смог ничего сказать и лишь шевелил губами. Когда рука беспрепятственно скользнула к самой промежности, а к этому добавились звуки поцелуев, плотно сжатые ноги бессильно раздвинулись, как сломанная дверь. Глаза И Мэ снова расширились. Он ведь изо всех сил напрягал бёдра и икры, чтобы сжать их, так почему они так легко расслабились? Он видел это собственными глазами, но не мог поверить.

Большая холодная рука, блуждавшая под одеждой, забрала жар тела И Мэ и постепенно нагрелась. Тонкое тело, легко помещавшееся в объятиях, имело красивые очертания, и даже линии, по которым скользили пальцы, были прекрасны. Рука, погладившая плавный изгиб бока, легла на грудь и как ни в чём не бывало поддела сосок.

— М? Почему так стало?

И Мэ, оцепеневший от смеси стыда и страха, при внезапной стимуляции чувствительного места вздрогнул и судорожно вдохнул. Лицо было таким горячим, что казалось, от него идёт пар. Он совершенно не знал, что делать и что говорить. Сердце билось так быстро, а тело было таким горячим, что ему стало страшно — вдруг он умрёт?

— Прости...те. Прости... ыт.

— За что?

Влажное дыхание, скользнувшее по шее, превратилось в дразнящий голос у самого уха. Длинный палец, медленно проникший в пах, неспешно провёл вверх по выпуклости в штанах. И Мэ крепко зажмурил широко раскрытые глаза и пару раз покачал головой. Голова была пуста, и он выпалил первое, что пришло на ум — извинение, хотя сам не знал, за что извиняется.

— За то, что тебе нравится, когда я тебя трогаю?

— ...

— За то, что у тебя встал от удовольствия?

Когда Хён О спросил, показалось, что так оно и есть. И Мэ незаметно убрал свои руки и, глядя на руку Хён О, накрывшую его пах, кивнул. Ленивое дыхание снова замерло.

И Мэ робко коснулся пальцев Хён О, пытаясь убрать огромную руку, сжимавшую его низ, и нервно прикусил щеку. После короткой паузы из-за спины послышалось сдавленное дыхание.

Рука под одеждой слегка сжала плоскую грудь. Тёплая ладонь, медленно скользившая, ощущая нежную кожу, снова поскребла сосок. И Мэ, покрасневший до шеи и вздрагивающий, попытался уклониться от руки, мнущей его грудь, откинувшись назад, но в итоге лишь глубже вжался в объятия Хён О и снова зашевелил губами. Хён О, словно только этого и ждал, крепко сжал его пах и лизнул под подбородком.

— Хы-ы!..

И Мэ вздрогнул, но рефлекторно запрокинул голову. Он уткнулся затылком в плечо, которое как раз оказалось рядом, и крепко вцепился в штанину Хён О. Губы, оторвавшись от подбородка, нагло скользнули ниже и облизали кадык. Когда он уткнулся в маленький кадык, который ходил ходуном, словно пытаясь убежать, и слегка засосал его, И Мэ простонал и снова сжал ноги.

— Если не нравится, скажи, — прошептал Хён О, мягко покачивая рукой сжатый член. Штаны были тонкими, поэтому даже лёгкие прикосновения ощущались очень ярко.

— Если не нравится, я не буду.

В этот момент И Мэ подумал: «Он всегда делает только приятное, зачем беспокоится о таких вещах?». Ситуация была незнакомой и напряжённой, тело горело так, что было страшновато, но неприятно не было ни капли. То, что тело дрожало и покрывалось мурашками, было странно, но ощущение парения и головокружения напоминало состояние после янгоми. А после янгоми было ужасно хорошо, значит, и это должно быть ужасно хорошо.

— Вряд ли не нравится, но всё же.

Пока И Мэ серьёзно размышлял об этом, Хён О тихо добавил. Хён О имел в виду просто то, что сделает ему приятно, но И Мэ понял это немного иначе. Он подумал, что гость действительно умеет читать его мысли. И правда, прикосновения гостя не могли быть неприятными. И Мэ закусил губу и закивал головой.

На лицо, которое пылало так, словно от него шёл пар, упала тень. Дыхание, поднимавшееся от подбородка к шее и обратно, теперь было у губ. И Мэ медленно открыл крепко зажмуренные глаза и разжал закушенные губы. Рука, лежавшая поверх штанов, пыталась проникнуть внутрь.

Как только он открыл глаза, их взгляды встретились. Рука, змеёй заползшая в штаны, щекочуще провела вниз по мокрому белью и обхватила мошонку. И Мэ сжал штанину Хён О ещё крепче и прикусил губу. Взгляд Хён О медленно переместился на его губы. Он, словно подражая И Мэ, слегка прикусил нижнюю губу и медленно, протяжно выдохнул. Глаза, смотревшие на губы, вызывали дрожь.

— А!..

Рука, ползавшая поверх белья, внезапно нырнула внутрь. От прикосновения холодной руки к месту, наполненному влажным жаром, тело само подпрыгнуло. И Мэ, устыдившись вырвавшегося звука, отпустил штанину и прикрыл рот рукой. Впервые кто-то другой трогал его член, и ощущение было... странным. Мурашки, пробежавшие от затылка вниз по позвоночнику, ударили в копчик, вошли в живот и, казалось, кололи изнутри.

Хён О, слегка сжав ствол, провёл большим пальцем по головке, медленно размазывая выступившую влагу. Его глаза под мерно моргающими веками по-прежнему смотрели только на губы И Мэ. Хоть они и были закрыты рукой, пухлые губы сами собой рисовались перед глазами. Он медленно двигал рукой, подавляя рвущееся наружу возбуждение медленными вдохами.

Когда рука, размазавшая предсемя и сделавшая головку ещё более мокрой, начала двигаться, из щели между слегка раздвинутыми ногами послышались хлюпающие звуки. И Мэ непрерывно подрагивал бёдрами и мелко тряс поясницей.

Тонкое тело, не знавшее удовольствия, остро реагировало на малейшую стимуляцию. Когда Хён О нежно гладил ствол и царапал венчик головки, И Мэ выгибал поясницу и дрожал, а когда проводил пальцем по отверстию уретры, он то сжимал, то разжимал штанину Хён О, не находя себе места.

— Нравится, когда здесь трогаю?

Хён О, смотревший на пальцы, прикрывающие рот, скосил глаза и встретился с ним взглядом. И Мэ, испугавшись ускорившейся руки, сильно вздрогнул и поспешно закивал.

— А если полижу?

Глаза И Мэ округлились. Он не знал, что именно тот собрался лизать, но это было нельзя. Если он прикоснётся ртом к низу, который и так уже в таком состоянии из-за прикосновений к телу, страшно представить, что случится. Если станет ещё приятнее, то сердце точно разорвётся, лицо взорвётся, и низ тоже.

Он быстро заморгал большими глазами и замотал головой. Рука, мягко двигавшаяся, вдруг капризно сжала основание члена и замерла. И Мэ вздрогнул, вжав плечи, и невольно поморщился. Из-за прилившей крови было больно, когда сжимали сильно.

— Почему?

Рука капризничала, а глаза смеялись. Изогнутые длинные глаза были до удушья соблазнительны. Встретившись с этим взглядом, И Мэ вдруг смутился и опустил глаза. Хотелось отвернуться, но деваться было некуда.

— М? Почему.

— ...

— Слишком приятно, поэтому нельзя? — спросил Хён О, игриво лизнув его в подбородок. И Мэ, чья грудь ходила ходуном от частого дыхания, убрал руку ото рта и приоткрыл его. Он не понимал, зачем спрашивать, если и так всё знает, но казалось, что если не ответить, Хён О так и будет держать.

— Ч-что... именно?

В тот момент, когда он, судорожно вдохнув, выговорил это, взгляд Хён О снова метнулся к его губам. Окинув жадным взглядом приоткрытые губы, он медленно ослабил хватку и начал приближаться к его рту.

— Не обязательно какое-то конкретное место...

Влажное дыхание проникло в рот прямо перед губами.

— Просто... где угодно.

Сразу после того, как он вдохнул дыхание Хён О, горячая масса лизнула нижнюю губу. Глаза И Мэ широко распахнулись. Одновременно с вторжением губ рука, выскользнувшая из-под футболки, стянула штаны И Мэ, высвобождая заточённый член.

— !..

И Мэ рефлекторно попытался схватить штаны, но, испугавшись языка, проникающего в рот, и руки, начавшей двигаться с небывалой скоростью, лишь взмахнул руками в воздухе. Мысль о том, что можно лизать внутри рта, никогда не приходила ему в голову, и он, не зная, что делать, просто крепко зажмурился.

Вторгшийся язык был не просто горячим — он обжигал. Казалось, всё, чего он касался, плавилось, и тело само собой вздрагивало. Язык, щекотавший кончик языка, словно пробуя на вкус, скользнул под язык, облизывая чувствительные места.

Казалось, все рецепторы запутались в нём. Язык И Мэ двигался туда-сюда, увлекаемый движениями Хён О. Сквозь влажные звуки прорывалось сбитое дыхание, и в голове, где и так уже было пусто, наступила полная тьма. Температура тела поднялась так высоко, что даже зрение начало плыть.

— М-м-мпф...

И Мэ испугался незнакомых ощущений и невольно покачал головой. Дрожащими руками он робко попытался оттолкнуть плечи Хён О. Хён О, слегка отстранившись от его сопротивления, выдохнул горячий воздух и посмотрел ему в глаза.

— Не нравится?.. — спросил он, слегка прикусив и отпустив влажную от слюны нижнюю губу. От низкого голоса, от которого звенело в ушах, и горящего взгляда, волоски на теле встали дыбом, а сознание помутилось. Это действительно было похоже на эффект янгоми. И Мэ, как заворожённый, с пустым лицом снова покачал головой. Он сам оттолкнул его, но когда тот отстранился, это оказалось ещё хуже.

— Тогда не отталкивай, — прошептал он сдерживаемым, увещевающим голосом. — Не будешь толкать? — И Мэ поспешно кивнул. — Хороший мальчик.

Пылающие глаза слегка сощурились в улыбке. Одной этой фразы хватило, чтобы вознаградить И Мэ за весь страх, и он тихо пробормотал благодарность. Сразу после этого Хён О снова впился в него с пугающей страстью, словно собираясь проглотить целиком.

Между сомкнутыми губами безумно сплелись мягкие языки. Хён О, облизав слизистую и сменив угол, снова захватил губы, и одновременно рука, скользнувшая по всему стволу до самого корня, снова быстро взлетела вверх и потерла головку. Казалось, электричество, копившееся глубоко в животе, взорвалось через член. Не в силах вынести чрезмерную стимуляцию, И Мэ выгнулся и вцепился в футболку Хён О. Это выглядело так, словно он умолял о большем.

— Ын...

Силы начали покидать его, и он, издавая едва слышные стоны, задрожал в пояснице. Внутренняя часть бёдер мелко тряслась. Казалось, и язык, и член плавятся. Выделилось так много смазки, что при каждом движении руки раздавались хлюпающие звуки. Снизу доносилось хлюпанье, сверху — звук сплетающихся языков. Для И Мэ эта стимуляция была слишком сильной.

Хён О слегка прикусил покрасневшую нижнюю губу И Мэ и медленно отстранился. Поцеловав его в подбородок и щёку, он поднял голову. И Мэ с полубезумным выражением лица шевелил губами. Увидев покрасневшие, влажные глаза, Хён О поцеловал его и в веки. И Мэ со смущённым и ошеломлённым видом крепко сжал футболку и опустил голову.

— Терпеливый… — тихо пробормотал голос со странной усмешкой. И Мэ не сразу понял смысл, продолжая тяжело дышать, но когда рука, которая в какой-то момент остановилась, медленно убралась, он с запозданием понял и поспешно поклонился.

— С-спасибо...

Его учили терпеть, если во время обслуживания захочется в туалет, поэтому и сейчас он по привычке терпел. Поскольку за недержание его жестоко били, терпеть он привык. Тогда это не было приятно, так почему же это выходило? Познав, что такое настоящее удовольствие, он искренне недоумевал.

Хён О, беззвучно посмеиваясь над внезапной благодарностью И Мэ, увидел, как тот с тревогой поглядывает на свой пах, и подхватил его под мышки, меняя позу. Поднять обессилевшего И Мэ, отстраниться, а затем уложить его — все движения были плавными, как течение воды. И Мэ снова, не успев опомниться, оказался лежащим на настиле и моргал от удивления.

Он лежал с озадаченным видом, но когда Хён О вдруг стянул с него штаны, испуганно прикрыл пах. Хён О, прежде чем И Мэ успел сдвинуть ноги, проник между ними и естественно устроился там.

Вновь ставшие прохладными пальцы плавно скользнули от колена к внутренней стороне бедра. Лицо, которое только начало остывать, снова вспыхнуло, и, как по команде, жар тела тоже поднялся.

Нависший над ним Хён О с ленивой улыбкой медленно провёл рукой вверх по боку. Поднявшись до груди и снова опустившись, рука легла на низ живота. Он зацепил край одежды кончиками пальцев и медленно потянул вверх. Вслед за пальцами, ползущими от пупка вверх, поднялась и белая футболка И Мэ.

Пальцы без ногтей скользили по тонкой линии посередине живота, миновали солнечное сплетение и добрались до ключиц. Достигнув места, где дальше идти было некуда, рука не остановилась. Пальцы, легко сжимавшие край одежды, прошли по шее и подбородку и достигли губ.

Холодные кончики пальцев постучали по губам. И Мэ, сосредоточенный только на щекочущих ощущениях на теле, не понимая смысла, инстинктивно открыл рот. Край одежды, зажатый в пальцах, легко скользнул в рот. Он снова постучал. И Мэ закрыл рот.

Только когда одежда оказалась во рту, Хён О отвёл взгляд от лица И Мэ. Он медленно опустил взгляд вдоль длинной шеи и невольно затаил дыхание. Белая кожа, освещённая утренним солнцем, проникавшим сквозь стекло раздвижной двери, сияла. Плавный изгиб от груди к талии был тонким, но на белом животе и груди проступали лёгкие мышцы, создавая гармонию. И, что важнее всего...

— Ха...

Он с тихим восхищением смотрел на розовые соски, открывшиеся ему во всей красе. Розовые бугорки, стоящие торчком на слегка вздымающейся груди, пробуждали чувственность. Возможно, из-за бледной кожи этот нежный цвет казался особенно возбуждающим.

И Мэ, держа край одежды во рту и с тревогой глядя на Хён О, зажмурился, как только увидел, что голова того опускается к его груди. Чем ближе становилось дыхание, тем быстрее билось сердце. Руки, гладящие внутреннюю сторону раздвинутых ног, и влажное дыхание приблизились вплотную к коже. Поясница сама собой напрягалась, и тело деревенело.

— Мпф!..

Тонкая талия подпрыгнула. Язык, опустившийся на грудь И Мэ, мгновенно лизнул ареолу и захватил сосок. Мягкий бугорок, зажатый между губами, затвердел ещё больше. Хён О, словно играя с затвердевшим соском, потёр его нижней губой и снова медленно лизнул.

— Хы-ы, ып...

И Мэ, не в силах вынести щекотку, от которой мурашки бежали по животу, непрерывно дёргался. Горячая, скользкая масса свободно ползала по его коже. Он не щадил маленькие соски, не знавшие стимуляции, и мучил их. Кусал, поддевал языком, давил, сосал.

И Мэ, тяжело дыша, так что грудь ходуном ходила, почувствовал, что не выдержит, убрал руку с паха и толкнул Хён О в плечо. Приятно это или нет, он не знал, просто тело горело и чесалось так, что он сходил с ума.

Но Хён О не отстранился сразу, как в прошлый раз. С влажным звуком оторвавшись от груди, губы поползли вниз по животу. И Мэ, крепко сжимая его плечо, слабо замотал головой. Он был настолько не в себе, что даже не осознавал, что тот, уткнувшись лицом в его кожу, не может видеть его лица.

Пока И Мэ, раскрыв рот с зажатой в нём одеждой, усердно мотал головой, Хён О продолжал спускаться всё ниже. Глубоко поцеловав низ живота и слегка приподнявшись, он оказался почти лицом к лицу с промежностью. И Мэ, не зная, куда деть руки, которыми он больше не мог держаться за плечи, в панике закрыл лицо. Сердце билось так быстро, что он всерьёз боялся, что оно разорвётся.

— Нет... с ума сойти.

— Ха-а... хы...

— Если и здесь...

Влажное дыхание коснулось члена, который до этого был предоставлен самому себе. Из-за того что он был мокрым от смазки, даже лёгкое дыхание казалось холодным. И Мэ, пытаясь подавить рвущуюся вверх поясницу, попытался сдвинуть ноги, но Хён О легко пресёк эту попытку, заставив развести их широко, и медленно опустил голову.

Гладкая щека коснулась разгорячённой, чувствительной кожи. Влажные губы коснулись подвздошной кости, затем лизнули пах. Рука, нежно погладившая ногу, раздвинула редкие волосы и слегка приподняла основание члена. И Мэ в ужасе замотал головой.

— Т-там... там тоже... ртом... будете?

— Угу.

— Поче... почему... Грязно же, не надо...

— Грязно? Пахнет абрикосовым мылом.

Рот И Мэ раскрылся, а лицо залилось краской. Он начал бормотать что-то бессвязное: «Не нюхайте, я сегодня не брызгался, простите, я пойду побрызгаюсь» — и попытался вскочить. Хён О снова расхохотался так, что у него покраснели глаза.

Он смеялся, пока И Мэ, вскочивший без штанов, спускался с настила и надевал обувь, и только когда тот попрощался, смог унять смех и остановить его. Хён О сел на край настила, свесив ноги. И Мэ, стоявший перед ним в одной футболке, с запозданием осознал, что его член находится прямо перед лицом Хён О, снова открыл рот и прикрыл его рукой.

— Это в первый раз, так что не уверен, что получится хорошо...

Хён О тихо рассмеялся и притянул И Мэ за талию. Он снова поднял край его футболки и постучал по губам. И Мэ, рефлекторно взяв её в рот, дёрнулся, когда Хён О поцеловал его в живот, а когда тот потёрся щекой о его член, в ужасе вцепился в плечи Хён О.

— Но думаю, будет неплохо.

Честно говоря, он не думал, что ему будет настолько всё равно, когда перед носом окажется возбуждённый член взрослого мужчины, но всё оказалось даже лучше, чем он ожидал. Несмотря на то что это был первый мужчина, тело И Мэ вызывало удивительно мало отторжения. Хён О, про себя удивляясь, провёл пальцем по капле на головке. Даже с набухшими венами и в эрегированном состоянии член был белым, а головка розовой — это вызывало лишь мысль о том, что он милый. И немного... аппетитный.

— Я тоже учусь быстро, как и ты, — прошептал он, целуя ствол, и белые бёдра задрожали. Хён О беззвучно рассмеялся, игриво лизнул вздрагивающий низ живота и, не колеблясь, открыл рот и медленно вобрал головку.

— Хы-ы-ы!..

И Мэ, испугавшись безжалостно накатившего удовольствия, всхлипнул и затрясся. Момент, когда член всосало во влажное и горячее нутро, был похож на укус пчелы в шею — пронзительно острый. Скользкая, влажная масса охватила всю головку и слизала обильную смазку. И Мэ крепко зажмурился и с силой сжал плечи Хён О. Хоть сосал и не он, у него полон рот слюны, и одежда быстро намокла.

Он не понимал, что и в какой мере происходит внизу, но одно знал точно: чувство было таким хорошим, что казалось, он сейчас упадёт в обморок. Голова кружилась, в ушах шумело. Низ живота непрерывно сокращался, а ягодицы и поясница напряглись до предела.

Он глубоко заглатывал ствол и выпускал его, надавливая кончиком языка на вены. Пальцы ног поджались, поясница сама собой прогнулась. Только И Мэ собрался перевести дух, когда член с хлюпаньем вышел изо рта, как рука ущипнула его за сосок. Снова накатило влажное тепло. Он облизал головку по кругу, чмокая, то нежно ласкал, словно собираясь растворить член, то вдруг заглатывал глубоко и сильно сосал, будто хотел откусить.

— Хы-ык!..

И Мэ запрокинул голову и не сдержал стон. Хён О, словно наслаждаясь вкусом, издал низкий горловой звук. Палец, теребивший сосок, успокаивающе погладил бок и похлопал по ягодице.

Звуки причмокивания и всасывания эхом отдавались в мире И Мэ. В рот, переполненный выделившейся смазкой, быстро входил и выходил член, пульсируя, как сумасшедший. Стало страшно, как будто вот-вот описаешься, и ноги задрожали.

— У-у, ык... ы-ып...

Беспомощные движения тела и прерывистое дыхание, вырывающееся из закрытого рта, усиливали возбуждение. Хён О с чмоканьем выпустил ствол, обхватил его рукой и быстро задвигал ею. Уткнувшись лицом под торчащий под тупым углом член, он взял в рот мошонку, и И Мэ, судорожно дёрнувшись, простонал.

Хён О, словно катая во рту леденец, медленно посасывал мошонку. Ощущение слизистой на нежной коже было пугающе приятным. И Мэ, трясясь ногами так, что вот-вот упадёт, до боли сжал плечи Хён О. Когда рот снова поднялся по стволу и захватил головку, он не выдержал и распахнул глаза и рот. Это был предел. Даже если его сильно накажут, терпеть больше было невозможно. Казалось, со всех сторон колет током.

— Ах... а, а!..

С задыхающимся стоном изо рта выпала одежда. Грубое дыхание, сдерживаемое тканью, вырвалось наружу, а слюна, наполнившая рот, потекла по подбородку.

И Мэ, которого утащили в невероятный мир и вернули обратно, долго не мог прийти в себя и хватал ртом воздух. Он слегка пошатнулся, держась за плечи Хён О, и когда тот легонько потянул его, безвольно осел в его объятия. Холодная рука медленно вытерла уголок его рта.

— От рук не кончил, а от рта сразу.

Зрение всё ещё плыло, под носом было горячо, но лицо гостя было видно отчётливо. Он выглядел настолько опрятно, что трудно было поверить, что только что его лицо было у него между ног.

Понемногу приходя в себя, И Мэ снова начал стыдиться. Его лицо вспыхнуло пунцовым, и Хён О, со странной озорной улыбкой в глазах, слегка облизнул мокрые губы.

— Мало того что в рот дал тому, кто это в первый раз делает, так ещё и накормил всем… — прошептал он, облизываясь. И Мэ, открыв рот, посмотрел на губы Хён О, потом на пол, где стоял, потом на настил и свою одежду. Не найдя следов семяизвержения нигде, куда падал взгляд, И Мэ, с лицом ещё более красным, чем прежде, снова уставился на губы Хён О. Хён О, следивший за его взглядом, ухмыльнулся и демонстративно, медленно облизал губы языком.

Шок, видимо, пришёл с опозданием, затмив стыд, потому что И Мэ запоздало протянул руку и вытер губы Хён О.

— П-прост, простите... простите. Простите.

Хён О, казалось, забавляла паническая реакция И Мэ в его объятиях, и он безмятежно улыбался. Он слегка приоткрыл рот и прикусил палец, маячивший перед губами. Суетливо дёргавшийся И Мэ замер.

Медленно, как тогда, когда он уткнулся лицом в его пах, Хён О лизнул палец языком. Их взгляды встретились. Он слегка сомкнул губы и с чмоканьем обсосал палец, а когда И Мэ, вздрогнув, поджал палец, опустил глаза и поцеловал тыльную сторону ладони. Слегка опавший член снова дёрнулся.

Хён О собирался снова уложить И Мэ, но тот, едва не поддавшийся снова гипнотическому взгляду и атмосфере, в испуге вскочил из-за голоса, раздавшегося за воротами.

— Эй, сукин ты сын, дрыхнешь? Мне сказал прийти рано утром, а сам, блядь, у-ук... даже встретить не вышел?

И Мэ, схватив брошенные на другом конце настила штаны и бельё, затопал на месте, слыша приближающийся стук ботинок, и убежал в ванную. Почти сразу после того, как закрылась дверь ванной, с шумом открылась раздвижная дверь.

— Ай, блядь, напугал!

Чон Тхэ, думавший, что Хён О спит, так как дверь была закрыта, запаха еды не было и И Мэ не было видно, вздрогнул и остановился, увидев лицо Хён О. Он уже рефлекторно набрал воздуха, чтобы выругаться, но закрыл рот, увидев прищуренные глаза.

— Ты чего?..

Застывший Чон Тхэ странным взглядом окинул Хён О. Тот смотрел на него свирепо, сильно нахмурив брови. За исключением моментов торговли или варки, он всегда был ленив и спокоен, но если настроение портилось, он мог быть раздражающе придирчивым несколько дней. И сейчас у Хён О было именно такое лицо.

— Сдурел?..

— А?..

— Сдурел, спрашиваю.

— А?.. А... ну да. Я местный псих.

— Зачем ломать кайф именно сейчас... Ха.

— А... виноват. Этот псих сломал кайф.

— Блядь, думаешь, «виноват» тут поможет?

— …

Мгновенно оценив обстановку, Чон Тхэ быстро сменил тактику и покорно поднял вещи нанастил. В такие моменты лучше было не нарываться. Если начать спорить или огрызаться, его вредность возрастала втрое, и можно было самому заработать нервный срыв.

Хён О, даже пока тот поднимал вещи и косился на него, не переставал бормотать ругательства, не в силах унять гнев, а когда зажигалка не сработала с первого раза, швырнул её и снова обругал Чон Тхэ. Чон Тхэ, стиснув зубы, достал свою зажигалку и дал прикурить.

Чон Тхэ понял, какой именно кайф он обломал, когда из ванной вышел И Мэ. Он вышел, пыхтя, с красным лицом, на котором явно читалось недопогашенное возбуждение, и неловко поздоровался. Сложив растрёпанный вид И Мэ и нервозность Хён О, Чон Тхэ примерно догадался, что здесь происходило.

Чон Тхэ, с недовольным видом покосившись на Хён О, раскрыл объятия навстречу И Мэ. Видимо, прогресс был: И Мэ больше не сжимался от страха. Но и обниматься не побежал. Он в нерешительности посмотрел на Хён О, и Хён О, словно вместо И Мэ, прислонился к груди Чон Тхэ и похлопал его по спине.

И Мэ стоял, жуя губы, с выражением лица, готовым то ли рассмеяться, то ли нет, но когда Чон Тхэ, внимательно разглядывавший его, вдруг разразился ругательствами, как одержимый, и со всей силы ударил Хён О по руке, он испугался и убежал на кухню, крикнув, что накроет на стол. Даже когда он добрался до кухни, ругань Чон Тхэ не прекращалась. Ситуация между Хён О и Чон Тхэ перевернулась с ног на голову.

Финал первого тома.

Том 2

Часть 4

В тот день И Мэ весь день чувствовал себя странно: голова была пустой, а тело — ватным. Впервые в жизни он работал спустя рукава.

В теплице с коноплёй, распыляя лекарство, он вдруг замер посреди прохода, вспомнив поцелуй, и долго стоял, шевеля губами. А на поле с маком, сидя на корточках с самокруткой в зубах и поглаживая высокие стебли, он вдруг почувствовал зуд в груди и украдкой помял её сам. Он не помнил, как готовил еду и как ел, но шёпот Хён О и то, как его тело умирало от удовольствия под его руками, были пугающе живыми воспоминаниями.

Вернувшись домой после работы и отмываясь, И Мэ продолжал с отсутствующим видом перебирать в памяти события утра. А по дороге в Пога, после того как он зашёл за продуктами в дом старосты, он уже вовсю предавался воспоминаниям, заливаясь краской.

То, что делал с ним гость, было удивительно и похоже на сон. Он чувствовал себя дураком из-за того, что втайне боялся, что его заставят «обслуживать», ведь Хён О делал ему только приятно. Как ни крути, это было слишком хорошо. Настолько хорошо, что казалось, можно умереть от счастья.

И ещё, казалось, он знал какой-то особый способ. Когда члены Молодёжной лиги использовали его рот, его каждый раз тошнило, и на следующий день горло так распухало, что он не мог говорить, а после Хён О его ни разу не вырвало, и лицо после всего было чистым. Удивительно, как такое возможно.

Поднимаясь по лесной тропе, И Мэ то и дело прикусывал палец и шевелил губами, пытаясь повторить то, что делал Хён О. Ему хотелось, чтобы в следующий раз, если гость захочет использовать его рот, он мог сделать ему так же приятно.

Но когда он, полный радостного предвкушения, добрался до Пога, там было темно и тихо. И Мэ, немного помявшись во дворе, лишь положил продукты в холодильник и с поникшим видом побрёл обратно. Из-за того что он часто «зависал», работа заняла больше времени, чем обычно, но всё же он не опоздал. Впервые он пришёл засветло и не застал гостя, и от этого было как-то не по себе.

Выйдя из Пога, И Мэ не пошёл сразу домой, а направился к маяку. Тело всё ещё парило, а в голове было пусто, поэтому ему не хотелось оставаться одному. Спускаясь по склону, он никого не встретил. Впрочем, и утром, когда он шёл за продуктами, и сейчас — в деревне в последнее время было неестественно тихо.

Обычно уже после девяти утра на берегу собирались жители, занимающиеся морским промыслом, а после обеда люди появлялись в переулках. Но с тех пор как И Мэ начал ходить в Пога, он редко бродил по деревне, и, возможно, поэтому в последнее время он не только не встречал никого в переулках, но и редко видел тех, кто уходил в море или на поля.

С этими мыслями И Мэ прошёл мимо электростанции и, вспомнив утреннюю сцену, опустил уголки губ. Хорошо, конечно, что благодаря лекарству гостя староста и Молодёжная лига притихли, но безумное лицо Сын Чхоля было таким уродливым, что он не хотел видеть его снова. И Мэ передёрнул плечами и открыл дверь маяка.

— Хён?

Перед тем как свернуть к электростанции, он проверил берег и был уверен, что Чхоль Хо внутри, ведь лодка братьев Пак была на месте. Но Чхоль Хо не было. На всякий случай он проверил туалет за маяком и поднялся наверх, но маяк был пуст.

— Нету...

И Мэ расстроился ещё больше, чем в Пога, и пошёл обратно. Дорога домой, которую он плёлся медленным шагом, была залита красным светом заходящего солнца.

Настроение И Мэ, которое ещё утром было воздушным и счастливым, быстро испортилось от череды разочарований. И дело было не только в том, что он не увидел тех, кого хотел, а в том, что, стоило ему заметить странности в деревне, как теперь всё казалось странным, и это вызывало тревогу.

Если Чхоль Хо не в море, то он либо у старосты, либо на «обслуживании». Но в доме старосты, куда И Мэ заходил перед тем, как пойти в Пога, точно никого не было, а ворота дома «супермаркетной тётки», которые он видел, когда сбегал вниз по склону, были распахнуты настежь. Он мог быть у вдовы Пак, но в это время, когда солнце только начинало садиться, она обычно ещё была в поле.

Замачивая рис для каши, он вдруг подумал, что Чхоль Хо могли снова запереть в Пещере, и его охватила сильная тревога. Возник импульс сбегать проверить, но когда он входил в дом, солнце уже садилось, а значит, скоро стемнеет, и придётся брать масляную лампу. Рабов часто жестоко избивали только за то, что они слонялись возле Пещеры, подозревая их в попытке помочь, даже если они не были заперты сами, поэтому, даже если Чхоль Хо действительно был там, ночью идти туда было нельзя.

— Хоть бы не Пещера...

Решив, что если завтра Чхоль Хо снова не будет на маяке, он пойдёт проверять, И Мэ залпом выпил безвкусную рисовую жижу прямо из миски. Внезапно освободившееся время он решил потратить на то, чтобы сложить дрова и починить комод в кладовой.

Свет в Пога, где царила чёрная тишина, зажёгся лишь поздно ночью, когда И Мэ уже крепко спал. Двое мужчин, шатаясь от усталости, прошли через ворота и, присев на корточки в углу двора, принялись оттирать руки, пропитавшиеся запахом бензина.

Хотя погода стала теплее, вода здесь по-прежнему была ледяной, пробирающей до костей. Хён О, который плохо переносил холод, намылил руки всего дважды и закончил, а Чон Тхэ, у которого всегда был жар, мыл руки больше шести раз, не переставая ругаться. И всё же запах бензина не исчезал.

— Дай-ка подумать, следующие... послезавтра четверо?

— Угу...

Хён О, дыша на замёрзшие руки, ответил хриплым голосом. Чон Тхэ тоже ответил небрежно, его голос слегка сел. Они не ели и работали без передышки несколько часов, поэтому, вернувшись в безопасное место, они сразу почувствовали, как навалилась усталость.

— Кстати, я тут подумал... этот староста тоже тот ещё фрукт. Думаешь, одного сына хватит?

— Сын плюс наркотик. Разве он не расколется?

— Я не о том, что не расколется. Просто он такой бесчувственный чурбан, что даже не удивительно, если ему плевать. Честно говоря, будь я на его месте и мне бы сказали выбирать между «этим» и сыном, я бы выбрал «это». Одна такая бумажка сколько стоит.

Чон Тхэ встал, стряхивая воду с красных от холода рук, и, обернувшись к сидящему на настиле Хён О, пошевелил бровями. Хён О пожал плечами, мол, «возможно», и с совершенно безразличным видом закурил.

— Но это если говорить словами...

Затянувшись, он с шипением втянул воздух и пробормотал ответ. Чон Тхэ, вытирая мокрые руки о штаны, подошёл к настилу, с хихиканьем сел и тоже закурил.

— А, точно. Меня укачивает, так что сам я везти не буду, мелочёвку перевезти поручил шестёркам Чан Тэ Сока... Тех, кого они упакуют, перегружать в «коробку» или сразу отдать Тэ Соку?

— Всех, кроме четверых, отдавай. Господин Кан не любит покупать тех, в ком много наркоты.

— А в «коробку» еду и наркоту класть? Или дать только ведро, чтобы говно жрали и сдохли?

— Пока я не выйду, делай как знаешь... Только не убивай.

Хён О бросил это небрежно, потирая уставшие глаза, и Чон Тхэ, широко зевнув, кивнул. Сидя на тёмном настиле без света, они ещё долго тихо обсуждали план, а докурив и войдя в дом, тут же сменили тему и заговорили о Су Хян и Чхоль Хо.

Всё шло по плану, гладко и размеренно. Всё и должно было идти гладко, ведь они вкладывали в это столько усилий, что иначе было бы просто обидно. Поскольку дело было не только в спасении приглянувшихся рабов, они не скупились ни на наркотики, ни на деньги, ни на старания.

Если бы речь шла только о том, чтобы вытащить троих рабов, не нужно было тратить столько времени — можно было просто по очереди посадить их на корабль, вывезти и устроить на работу. Пока они бы вытаскивали их по одному, можно было бы подзаработать на жителях, раз уж есть время до сдачи партии наркотиков, но ради такой мелочной выгоды эти двое не стали бы переворачивать вверх дном весь остров.

Хён О и Чон Тхэ были «добрыми» только по отношению к рабам, а объективно — они были очевидными злодеями и преступниками. Одно дело — убивать людей, но тратить свои деньги и силы на то, чтобы кого-то спасти — это было не в их стиле.

Конечно, Хён О действительно имел слабость к абсолютно беззащитным, но главной движущей силой была не столько жалость к эксплуатируемым рабам, сколько отвращение к тем, кто довёл их до такого состояния.

Самой главной причиной, по которой они затеяли такую масштабную игру, был сам остров Чокхэдо. Это был остров, который принёс бы им выгоду, только если «уборка» будет проведена идеально, даже если исключить вопрос с тремя рабами. Поэтому, сколько бы денег и усилий они ни вложили сейчас, если уборка пройдёт успешно, они в накладе не останутся.

Самым большим кушем были уже готовые, прекрасно налаженные масштабные поля конопли и мака, не требующие дополнительных вложений. А ещё — надёжная изолированность и безопасность места, которое ни разу не попадало под облавы, несмотря на долгие годы выращивания, и, наконец, отличный специалист, выращивающий и производящий товар высшего качества в Азии.

В сумме всё это с лихвой окупало их труды. Нет причин отказываться от игры, где одним ударом можно перевернуть две карты. Как и любые игроки, знающие толк в игре, они рассуждали именно так.

Поэтому то, что первым человеком, которого они встретили, был И Мэ, стало поистине судьбоносным совпадением. Точнее, всё началось именно с того, что И Мэ протянул им марихуану высшего качества, сказав, что вырастил и скрутил её сам.

Именно из-за этого Хён О решил держать его рядом как ценный «кадр», а потом заинтересовался им всё больше. И именно через И Мэ он узнал о мерзостях этих отбросов, что задело его чувство брезгливости и заставило решиться на эту игру. Оглядываясь назад, та самокрутка, которую протянул И Мэ, была первой картой в этой партии.

Следуя этому выгодному плану, «второй картой», которую Хён О разыграл сегодня, была «смерть Чхоль Хо». Его смерть означала «начало упаковки» и «активацию коробочной деревни».

Именно поэтому они только что вернулись, «убив» Чхоль Хо. Когда нужно стереть чьё-то существование, проще всего убить. В отличие от Су Хян, самоубийство этому персонажу не подходило, поэтому решили инсценировать убийство, а виновным назначить младшего из братьев Пак.

Судя по словам Чхоль Хо, сказанным позавчера ночью, старший брат сильно пёкся о младшем, а у младшего характер был хуже, так что история о том, что младший убил человека на глазах у гостей, а старший, узнав об этом, сбежал с ним с острова, выглядела наиболее правдоподобно. Будь то пьянка или рыбалка, проще всего было представить, что они вышли в море тёмной ночью под кайфом и пропали без вести.

В Общинном доме, куда под предлогом раздачи наркотиков староста созвал всех жителей, Чхоль Хо, как и договаривались, пролил кофе на штаны младшего Пака и не извинился, за что его выволокли во двор. Там он впервые оказал сопротивление, блокируя удары и уворачиваясь. Это было по приказу Хён О.

Как и ожидалось, младший Пак взбесился до белого каления и орал так, что было слышно внутри: «Я тебя разорву на куски!», «Разорву и скормлю рыбам!», «Сгною в Пещере на корм морским тараканам!».

Ситуация накалилась, и староста с Чан У, которым нужно было следить за впечатлением, производимым на гостей, попытались выйти, но Чон Тхэ усадил их, сделав вид, что ему всё равно, и предложил кофе, так что они быстро потеряли интерес. Для них избиение и оскорбление раба было делом менее важным, чем чашка кофе с гостем.

Чхоль Хо, выслушав объяснения Хён О и приняв решение, не ошибался и не колебался. Он, как и было обещано, устроил большой переполох, оттолкнул Пака и бросился бежать. Спрятался он в лесу возле теплиц с коноплёй, где большинство жителей не знали дороги.

Двое, легко одурманив жителей наркотиками, в момент, когда в Общинном доме уже никто не соображал здраво, передали старшего брата Пак капитану. В этот же момент маленькая рыбацкая лодка братьев Пак бесследно исчезла.

Покурив и проводив взглядом маленькую лодку, привязанную к более крупному грузовому судну, они перенесли четверых членов Молодёжной лиги в дом старосты, а сами вернулись в Общинный дом ждать и наблюдать.

Чхоль Хо вернулся, когда солнце уже село и всё погрузилось во тьму. Он выглядел испуганным, но когда Хён О с улыбкой похвалил его и протянул напиток, он успокоился и едва не расплакался. Благодаря доверию, выстроенному на соке, он без сомнений выпил напиток и вскоре потерял сознание. Двое снова встали, взвалили на себя крупные тела и направились к маяку.

Хён О пощёчинами разбудил младшего Пака и, щёлкая пальцами, внушил ему несколько фраз: «Ты убил человека», «Ты сжёг Чон Чхоль Хо», «Ты, будучи под кайфом, облил маяк бензином и поджёг».

Младший Пак с ошалелым видом пытался возражать, что это не он, но под давлением Хён О начал бормотать себе под нос, что если они будут молчать, то никто не узнает. Разумеется, этот голос был записан на телефон Хён О. Это пригодится при «чистке списка».

Вскоре они уложили на спальный мешок человека, который после укола чистого героина не мог даже пошевелиться, и щедро полили всё вокруг бензином. Было уже довольно поздно.

Вскоре за каменной стеной в белом маяке вспыхнуло багровое пламя. Отряхнув руки, пропитавшиеся бензином, они вышли за стену, прислонились к стене электростанции, закурили и равнодушно смотрели на чёрный дым, поднимающийся от горящего человеческого тела.

Они вылили столько бензина, что крупное тело промокло насквозь, так что найдут, скорее всего, обугленный кусок мяса. Но на всякий случай нужно было вернуться поздно ночью, когда огонь утихнет, и проверить, хорошо ли всё сгорело. Довольно хлопотное дело.

Чтобы никто не проснулся и не увидел пожар, они вернулись в Общинный дом и вкололи ещё по дозе каждому из валяющихся там жителей. Десятки людей лежали, задыхаясь и пуская слюни так, что пол стал мокрым. Старики даже обмочились. Хён О брезгливо поморщился и цокнул языком, а Чон Тхэ, глядя на него, захихикал.

Чон Тхэ первым вышел из Общинного дома, чтобы найти теплицы по сбивчивому описанию одурманенного Чхоль Хо, а Хён О, закончив с уколами и прибравшись, направился в дом старосты. Пришло время «убедить» четверых членов Молодёжной лиги переехать в «коробочную деревню».

В отличие от старшего Пака, которого разобрали на части и превратили в груз ещё на Сопхёндо, этих четверых нужно было вывезти живыми до Чхонпхо, а поскольку на Сопхёндо машины не ходили, перевезти их можно было только в бессознательном состоянии.

Огонь, освещавший красным чёрное ночное море, горел довольно долго. Даже посреди ночи багровое зарево колыхалось над берегом, словно закат, а мутный дым от горящего огромного тела разносил по деревне ужасный запах гари.

Это была ночь пожара — начало настоящей «уборки» после тщательной подготовки.

После такой бурной ночи наступило утро. Двое мужчин, сидя на веранде, неторопливо распаковывали подарки, ожидая момента, когда И Мэ, узнав о смерти Чхоль Хо, влетит в Пога.

— Что за точилка такая странная?..

— Эй-эй, посмотри на это. Ты знаешь, что такое «тетрадь в клеточку»? [1] Или как там её…

[1] Тетрадь в клеточку (깍두기공책 / 깍데기공책): Специальная тетрадь с крупной сеткой для обучения письму (хангылю), где каждый слог пишется в отдельном квадрате. Чон Тхэ использует диалектное или искажённое название.

— Кто ж не знает.

— А это? Говорят, дневник с картинками. Ты когда-нибудь пользовался таким? Тут рисуешь, а тут пишешь дневник. Почему детские вещи такие милые... Может, и нам по одному завести?

— А это ещё что... Игрушка?

— Ага. Дают, если купишь пять книжек со сказками.

Двое, убившие за ночь двоих людей, выглядели на удивление бодро. Вместо угрызений совести они с лёгким сердцем и даже детским восторгом перебирали милые вещицы.

То ли потому, что он уснул раньше обычного, И Мэ проснулся сегодня совсем не уставшим. Потирая заспанные глаза, он вышел во двор и потянулся, глядя в синее небо. Погода была хорошей, дул свежий ветерок — это бодрило.

Глубоко вдохнув во время энергичного потягивания, И Мэ вдруг замер, даже не опустив вытянутые руки. Он тут же подбежал к воротам и посмотрел на гору. В глубоком вдохе он уловил слабый запах гари.

Он стоял и долго принюхивался, но запах не исчезал. В месте, где ветер дует день и ночь, обычный костёр не смог бы донести запах до его двора, но чем сильнее дул ветер, тем гуще становился запах.

Однажды он уже чувствовал похожий запах в своём дворе. Это было, когда жители, работавшие на горе по другую сторону поля конопли, жарили картошку на перекус и не потушили огонь, из-за чего чуть не случился лесной пожар.

Искры, подхваченные ветром, перекинулись на хижину для инструментов, та загорелась, и огонь уничтожил две теплицы. К счастью, вокруг полей жителей вырубили деревья, а если бы огонь перекинулся на лес, И Мэ мог лишиться дома.

Воспоминание о том, как все жители бежали на гору с вёдрами воды, потому что шлангов не хватало, заставило сердце И Мэ ёкнуть, но, к счастью, ни красного зарева, ни дыма нигде не было видно.

Запах был таким, что где-то явно горело всю ночь, но раз его не разбудили, значит, ничего серьёзного. Возможно, сожгли дом, где жила Су Хян. Сейчас, как в случае с И Мэ, живущим в доме покойной бабки Чон, дома обычно не сжигали после смерти хозяев, но вспоминая, как староста бесновался, думая, что Су Хян умерла, И Мэ подумал, что такое возможно.

Оглядев гору, И Мэ направился на кухню. Он налил воду в большой котёл и, присев у топки, начал подбрасывать сухие дрова. С тех пор как староста перестал сам приносить продукты по утрам, у него появилось больше времени, и он мог мыться каждое утро.

Мысль о купании привела к мыслям о госте, а мысли о госте — к воспоминаниям о поцелуе. От этого тело начало зудеть, а настроение поднялось. И Мэ снова посасывал палец, ожидая, пока закипит вода, а когда пошёл пар, притащил чёрный таз и сначала налил холодной воды.

Сидя в тазу с тёплой водой, И Мэ намылил мочалку из сетки для лука и взбил густую пену. Хоть он и знал, что после работы в поле снова придётся мыться, он не ленился и тщательно мыл каждый палец на руках и ногах.

Встав в тазу, он особенно усердно мыл пах. Ему было немного стыдно, что он, похоже, снова надеется, что гость использует свой рот, но вчера это случилось прямо посреди готовки завтрака, так что нельзя было терять бдительность — мало ли когда это произойдет снова.

И Мэ вымылся так чисто, что горячая вода в тазу успела стать тёплой, и не забыл брызнуть немного «ароматной воды». Её оставалось совсем мало, и нужно было экономить, но он не мог удержаться. Он тщательно намазал лицо лосьоном, пока оно не заблестело, высушил волосы двумя полотенцами и аккуратно причесался.

Ему хотелось надеть красивую одежду, но вся его одежда была одинаковой, так что он выбрал просто ту, что посвежее. С каждым днём становилось всё жарче, и если долго бегать или работать в дождевике, по спине тёк пот.

Чокхэдо был островом, обращённым на запад, поэтому днём солнце пекло не так сильно, но из-за моря всегда было влажно. К тому же, каким бы сильным ни был ветер, он не пробивался сквозь дождевик, поэтому лето для И Мэ наступало на два месяца раньше, чем для жителей.

Закончив сборы, И Мэ повесил корзину на руку и бодро побежал вниз по склону. Если гости не съели продукты, которые он принёс вчера вечером, сегодня утром можно будет использовать их и накрыть стол побогаче. Представляя довольные лица гостей, он заранее радовался. Теперь, когда приехал и крупный гость, похвалы будет вдвое больше. И Мэ, мысленно хихикая, вошёл в переулок.

Но как только он вошёл в переулок, его шаг начал замедляться, а когда показались оранжевые ворота, он и вовсе остановился. Вид толпящихся жителей был знаком. Староста не орал, как тогда, но жители заполнили узкий переулок и суматошно перешёптывались между собой — это было точь-в-точь как в прошлый раз.

И Мэ бессознательно оглянулся. Он слишком хорошо знал, что, войдя туда, окажется в изоляции, и как только почувствовал, что ситуация может повториться, сразу вспомнил о госте.

Он колебался недолго. И Мэ крепко стиснул зубы, сжал губы и молча пошёл к толпе. Заметив его, жители снова расступились, грубо толкая его в плечи.

Пока его толкали грубые руки, и он, пошатываясь, входил во двор, он всё время думал о лице Хён О. Он на миг подумал, не вытащит ли тот снова его и Чхоль Хо, как в прошлый раз, а потом подумал, что выбраться отсюда будет слишком трудно, хоть гость и велел бежать к нему.

Когда он, получив пинок под зад при переступании порога, почти упал во двор, и оказался один на коленях перед пустым деревянным настилом во дворе, его пронзил невыносимый холод. Он не знал, что случилось, но точно знал, что ситуация очень странная.

Чхоль Хо накрывал стол в доме старосты перед выходом в море. Все поручения по дому старосты были на Чхоль Хо. Значит, если случилось что-то настолько серьёзное, что собралось столько народу, Чхоль Хо должен был стоять здесь на коленях ещё до прихода И Мэ.

Но сейчас И Мэ был один.

Необъяснимая тревога пронзила грудь и подступила к горлу. И Мэ сжал кулаки так, что на белых тыльных сторонах ладоней вздулись вены, и огляделся по сторонам.

Нигде не было видно следов Чхоль Хо. И Мэ спустился поздно, так что Чхоль Хо уже должен был готовить завтрак, но не было ни запаха еды, ни дыма из трубы.

— Теперь идите, занимайтесь своими делами. Братья Пак вернутся через пару дней... Насчёт Пога я велел помалкивать, так что особо не парьтесь. Пока они не уедут, численность восполним, так что пока потерпите неудобства, и не болтайте лишнего где ни попадя.

Даже слова старосты были странными. В отличие от обычного, он не кричал, а говорил быстро и тихо, словно шикая. Говорить тихо, когда собралось столько народу, было действительно странно.

Так было, когда в прошлом году собрались после смерти бабки Чон, работавшей на маковом поле. Когда нужно было что-то объявить жителям, он обычно использовал громкоговоритель или орал так, что жилы на шее вздувались.

Сердце И Мэ, инстинктивно почуявшего неладное, забилось быстрее. Неведомый страх быстро распространился от кончиков пальцев ног по всему телу, вызывая мурашки.

Звуки шагов расходящихся жителей удалялись. Оставшись в тишине, староста сел на настил перед И Мэ и взял кочергу. И Мэ низко опустил голову и крепко сжал дождевик на бёдрах.

— Блядь... Надо бы шамана позвать, грязно-то как... И так остров мелкий, чего они мрут один за другим?

Глаза И Мэ широко распахнулись, а опущенная голова склонилась ещё ниже. В широко раскрытых глазах мгновенно полопались сосуды. Руки, сжимавшие дождевик, начали мелко дрожать.

— Всё это дерьмо началось, как эти гости приехали, чтоб их...

Кто-то умер. Утром пахло гарью, значит, либо сгорел дом, либо они сожгли мертвеца. Но то, что его не позвали, значит, либо это не пожар в доме, либо пожар тушить не надо было. И как раз сейчас не хватало одного человека, который должен был быть здесь.

— Ты тоже не нарывайся, чтоб не сдохнуть... Веди себя тихо. Будешь работать молча и слушаться — кто тебя тронет?

Жители и староста говорят, что кто-то умер, и именно того, кто должен быть здесь, как назло, нет.

— Если останется время после поля, ходи помогай с мелкими делами. Не торчи всё время в Пога, имей совесть, делай и деревенские дела... Этот парень, видать, совсем разленился.

Староста недовольно тыкал И Мэ в плечо концом кочерги. И Мэ изо всех сил напрягся, пытаясь подавить сбившееся дыхание, и вытаращил глаза.

Чем больше он слушал старосту, тем яснее становилось то, во что он не хотел и не мог поверить.

— Хорошо, видать, ублажать гостей? Тот, кто тебя кормил и растил, сгорел дотла, даже не узнать, а этот неблагодарный ублюдок дрых без задних ног и только сейчас соизволил спуститься.

Староста спустился с настила, присел на корточки перед И Мэ и, склонив голову, заглянул ему в лицо. Когда тело И Мэ начало трястись так, что скрывать это стало невозможно, староста, словно проверяя что-то, пристально посмотрел ему в лицо и хрипло рассмеялся.

Бросив кочергу, он встал и зашёл на кухню, оставив окаменевшего И Мэ одного. Выйдя с корзиной, он аккуратно сложил продукты в корзину И Мэ, который всё ещё не мог пошевелиться, и снова заговорил:

— Если попадёшь в немилость, даже тебя долго держать не будем... Если тот, кто двадцать лет жил без проблем, в один миг ушёл, думаешь, с тобой не поступят так же только из-за того, что ты коноплю хорошо растишь? И без тебя справлялись...

И Мэ, дрожа всем телом, сильно дёрнулся даже от тихого стука закрывающейся крышки корзины и посмотрел на старосту красными глазами. Староста схватил его за дождевик, как за грудки, и приблизил лицо к его налитым кровью глазам.

— Если не хочешь кончить так же, веди себя правильно. Если хоть раз пойдёшь против, тебе лёгкой смерти не видать.

И Мэ, которого рывком подняли на ноги, не мог даже вздохнуть, и его глаза наполнились слезами. Увидев это, староста оскалил жёлтые зубы в ухмылке.

— Предательское отродье лёгкой смертью не умрёт... Даже если сам сдохнешь, просто так не отпущу. Как твою мать, четвертую и подвешу на скале чайкам на корм.

Староста, вытащив полубезумного И Мэ за ворота и швырнув его на землю, прошипел это жутким голосом. Слёзы, стоявшие в глазах, от удара при падении брызнули градом. На тело И Мэ, валяющееся в переулке, сверху упала корзина. Староста, видя его слёзы, и бровью не повёл.

— Чего ревёшь, чего тебе жалко? Слушался бы — не сдох бы.

Скрип, бам! С неприятным звуком оранжевые ворота захлопнулись. Одновременно с этим в переулке, где остался один И Мэ, воцарилась ледяная тишина.

Немного посидев в оцепенении, И Мэ глубоко вдохнул, раздувая грудь. Неловко поднявшись с корзиной в руках, он, держась за стену, побрёл, шатаясь. Дойдя до конца переулка, он свернул не к Пога, а к берегу.

Плетясь вниз по склону, И Мэ изо всех сил бил себя в грудь, словно на ней лежал камень. Дышать было так тяжело, что он хватал воздух ртом, как рыба, и в горле стоял ком. Перед глазами всё плыло, и он почти ничего не видел.

Он не верил, что Чхоль Хо умер. Он не мог поверить в это, пока не увидит сам. Он думал, что, возможно, это такой же переполох, как с Су Хян, и всё не так. Вспомнил, как гость велел не верить ни единому слову жителей, и подумал, что можно не верить.

Но, несмотря на все эти мысли, при словах о смерти Чхоль Хо дыхание перехватило, и в глазах потемнело. Для И Мэ эти слова были намного страшнее угроз старосты о том, как убьют его самого.

В тот момент, когда он услышал, что спал без задних ног, пока тот умирал, он вспомнил, как утром нюхал гарь во дворе и смотрел на гору, и от ужаса его затрясло, а в голове стало пусто.

Миновав электростанцию, он резко ускорил шаг. Он бил себя в грудь так, что раздавались глухие удары, пытаясь пробить застрявшее дыхание, и прошёл за каменную стену. И тут же рухнул на землю, издавая предсмертный хрип.

— Хён... а.

Хоть он и шёл с мыслью, что это неправда, удар был сокрушительным. Кхх. Дыхание, скрежетавшее в горле, вдруг резко вырвалось. Он пополз на четвереньках к почерневшей, превратившейся в пепел двери, держась за горло.

Хён, хён. Беспрестанно зовя его, он пересёк порог открытой двери и увидел чёрную груду. Этот чёрный кусок угля лежал ничком, вытянув руку, словно пытаясь выползти к двери. Это была груда, в которой трудно было признать человека, но он сразу понял, что это.

Продолговатая масса, попавшая в поле зрения И Мэ, была слишком большой, чтобы не быть Чхоль Хо. И огромная рука, и огромная нога. И Мэ с трудом вдохнул, глядя на руку, вытянутую к его ногам.

— Хё, хён.

Он коснулся кончиков пальцев дрожащей рукой, но раздался лишь звук шшш, и пепел осыпался — рука не сжала его ладонь в ответ. В голове побелело, мысли исчезли. В случае с Су Хян тела не было, так как говорили, что она прыгнула со скалы, но здесь, когда перед глазами лежала не просто горстка пепла, а огромная человеческая фигура, он не мог заставить себя думать, что это не он.

— Хён… В-вставай...

И Мэ обхватил его руку обеими руками и сжался. Запах гари был невыносимым. И Мэ замотал головой и сжал чёрный пепел в руке так сильно, что тот начал крошиться.

— Хё-о-он...

Хрусть, — сгоревшая рука рассыпалась в чёрную пыль в его белой ладони. И одновременно с этим судорожное дыхание И Мэ оборвалось. Хы-а-а-а, — первый стон вырвался из его рта.

— Хё-о-он, встава-а-ай...

Разразившись рыданиями, похожими на припадок, он тряс труп, задыхаясь от слёз. Столкнувшись со смертью Чхоль Хо, И Мэ мгновенно потерял рассудок.

Это был человек, который был рядом с самого начала памяти И Мэ, человек, который дорожил им больше собственной жизни. Заботливый и надёжный старший брат. Он точно не был тем, кто мог совершить что-то настолько плохое, чтобы в одночасье превратиться в чёрный пепел.

Сколько он ни смотрел, он не мог поверить. Что такого он сделал, за что этого кроткого человека нужно было так убить? Он не понимал: то ли он сам такой глупый, то ли у них с головой не в порядке. Он просто сходил с ума. Действительно сходил с ума.

— Не хочу, он не умер... Вставай, встава-а-ай!..

Рыдая, он продолжал трясти его. Брат, который всегда защищал его, кормил и был рядом, высокий и сильный брат, рассыпался в прах от одного прикосновения. Каждый раз, когда это происходило, И Мэ рыдал ещё истошнее и мотал головой. На этот раз казалось, что не просто дыхание перехватило, а всё тело разрывается на части.

— Не хочу, не умирай. Не хочу-у. Хё-о-он, не хочу-у...

Из почерневшего маяка долго доносился скорбный плач. И Мэ, обнимая брата, превратившегося в чёрный ком, рыдал во весь голос.

И Мэ, который не плакал вслух, даже когда Чан У жестоко насиловал его, теперь, перед лицом смерти Чхоль Хо, плакал так, словно ему было горько от того, что он не может кричать громче, срывая голос. Это был плач, в котором, казалось, вырвались наружу все слёзы, сдержанные за последние десять лет.

Страница книги Чокхэдо: Остров Красного Моря в интернете

Table of Contents

1 - 0 Перед тем, как отправиться в Чокхэдо

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

2 - 1

2 - 2

О книге