— Стоит расстаться?

Он не стал добавлять «нам». Они уже не были настолько близки, чтобы называть себя «нами», и Кан Чжихан, наверняка, это тоже хорошо знал. Поэтому он не стал перечислять причины.

Лишь тогда Кан Чжихан посмотрел в его сторону. В ответ на слова давнего возлюбленного о расставании он лишь бросил такой сухой взгляд, что Нам Сону горько усмехнулся.

— Прости. Сорвалось с языка.

Взгляд Кан Чжихана был полон презрения. Едва заметно нахмуренные брови — старая привычка Чжихана. Еще со старших классов он молчал и лишь бросал взгляды, когда ему было не по себе.

Белый халат Чжихана внезапно вызвал воспоминания о школьных годах: Кан Чжихан, в ослепительно белой летней форме, сосредоточенно смотрящий в сборник задач… А вот он, тридцатичетырехлетний Кан Чжихан, который уже минуту листает карту пациента, не глядя на него.

Чжихан и тогда был неразговорчив, и это ему нравилось. В то время, когда все вокруг имели полное право быть легкомысленными, он один оставался серьезным и рассудительным — и именно это в нем и притягивало. Его противоположность заставляла сердце трепетать, а когда острый взгляд Чжихана хоть немного смягчался, у него перехватывало дыхание.

Но он не был настолько сухим.

Когда же все так изменилось? Во рту стало горько.

Кан Чжихан, словно демонстративно игнорируя его, снова перелистнул страницу карты. Каша в контейнере рядом с табличкой с именем «Доктор Кан Чжихан», наверное, уже давно остыла. Нам Сону долго смотрел на этот профиль, который не обращал внимания ни на контейнер с кашей, ни на того, кто ее принес, и уточнил свои прежние слова:

— Давай расстанемся.

Это изначально не было вопросом «Может, расстанемся?». Вспомнив, он нашел это довольно глупым. «Может, расстанемся?» — звучало так, будто он не хочет расставаться. А у него не осталось и капли сожалений.

Да, расстаться — это правильно. Они слишком долго тянули с уже предрешенным ответом. Нам Сону на мгновение задумался, как попрощаться в последний раз. «Будь здоров?» — Слишком банально. И больше всего он не желал ему счастливой жизни. По крайней мере, какое-то время.

Взгляд Кан Чжихана вновь устремился на него. Он по-прежнему ничего не говорил. Придумывая небанальное, без фальши прощание, Нам Сону сказал:

— Спасибо тебе.

Это были тщательно выбранные слова, но все равно банальные. Однако, по крайней мере, это было искренне. Спасибо тебе, Кан Чжихан. За то, что откликнулся на мою одностороннюю влюбленность, за то, что все эти долгие годы подыгрывал мне в игре под названием «влюбленные».

Ему стало легко. Наверное, поэтому он слегка улыбнулся. Он не помнил, каким было выражение лица Чжихана. Но, похоже, в этом не было необходимости. Ведь Чжихан не вышел за ним, когда он уходил из больницы.

Нам Сону повернул руль и выехал из подземной парковки. Шлагбаум поднялся, и на считывателе машин появилась надпись «Внешний транспорт». С самого дня открытия клиники машина Нам Сону всегда была «внешним транспортом». Этот считыватель, регистрирующий даже знакомых медсестер как персонал, оставался равнодушным к сожителю самого Кан Чжихана.

— И тебе пока, сволочь.

Считыватель молча опустил шлагбаум. Прямо как и положено парковке Чжихана — до конца бессердечная.

День был туманным. Все из-за этого тумана. Именно он заставил его сегодня внезапно решиться расстаться. Мысль о том, что даже обзор прямо перед носом расплывчат, была очень похожа на их отношения.

Пятнадцать лет по календарю. Долгая была влюбленность. Он фыркнул, вспомнив слова Пак Гюхёна: «Но вы же встречались, разве это можно назвать односторонней любовью?» Это было мнение Пак Гюхёна — друга, который все эти пятнадцать лет наблюдал со стороны всю эту жалкую картину.

Конечно, Нам Сону тоже так думал. Он утешал себя этим и продержался так несколько лет. Мол, раз он принял признание, значит, я ему все же нравлюсь? Чжихан просто не умеет выражать чувства, надо его понять.

Оглядываясь назад, ему было жалко только себя тогдашнего. Так что это все же была влюбленность. Но он вложил в нее всю душу, так что сожалений не было.

Кузов машины плавно мчался по дороге. По привычке он включил радио, и полился знакомый голос диктора. Он часто включал радио, потому что привычная тишина в машине стала неловкой, но на самом деле никогда не вслушивался в него. Все внимание Нам Сону всегда было поглощено попытками уловить настроение Чжихана сквозь тяжелую, гнетущую тишину.

[Вам следует быть осторожными по пути на работу. Из-за густого тумана с раннего утра по всей стране...]

Для начала надо снять кольцо. Его пальцы заерзали по рулю. Раздражающий стук привлек его взгляд вниз, и он увидел что-то блестящее на безымянном пальце. То, чего не было на пальце Чжихана. Похоже, это нужно снять в первую очередь, еще раньше, чем выгружать вещи.

Воспользовавшись тем, что загорелся красный свет, он отнял руку от руля, и в тот же миг раздался оглушительный грохот, готовый разорвать барабанные перепонки.

Странно, но тело отказывалось двигаться. В одно мгновение ему показалось, будто тело парит в воздухе. Затем вид за треснувшим стеклом накренился, и в голову пришел сильный удар.

[...сообщаем о серии ДТП... На кольцевой автодороге произошло массовое столкновение... Рекомендуем воздержаться от поездок...]

Шипение радио раздражало. Прерывистый сигнал и давящая тишина в ушах, наступавшая между обрывками эфира, отдавались болью в голове. Сбросить это ощущение не получалось — шея не слушалась.

С бессильной руки соскользнуло кольцо. Покатившийся по асфальту ободок, оставлявший красный след, наконец заставил осознать: это его кровь, заливающая все теплом.

«Ах».

Он увидел, как кольцо, ударившись обо что-то, закружилось на месте. В тот же миг пронзительный звон в ушах, глодавший нервы, стих, уступив место тишине.

Почему стоит сесть в эту чертову машину — и накатывает мертвая тишина? Он ненавидел тишину. Каждый раз, когда Кан Чжихан замолкал, он сходил с ума. Но почему сейчас, когда этого типа нет рядом, она снова здесь? Нахлынувшая тишина была невыносима.

Нет, чертов был не автомобиль, а Кан Чжихан. Только собрался наконец разорвать эти отношения и пойти своей дорогой... Хотя изначально не стоило вообще связываться с этим ублюдком.

Кольцо замерло. Но его тут же затоптали чьи-то ботинки, смахнув с поля зрения. Вокруг столпилось столько людей, но в ушах по-прежнему стояла мертвая тишина.

Кстати, экстренным контактом в телефоне, наверное, все еще значится Чжихан? А, нет. Я же поменял его на Гюхёна. Сделал это в сердцах, когда его, вечно занятой «возлюбленный», снова не брал трубку. Какое облегчение.

Но чертовски обидно. Подыхать, думая в последний миг об этом ублюдке.

Люди вокруг молча шевелили губами, словно кадр из фильма ужасов. Он умолял мысленно: «Пусть хоть кто-нибудь заговорит. Так, может, будет не так одиноко.

Пожалуйста, кто-нибудь, скажите хоть слово».

Веки налились свинцом. Тело было тяжелым и неподвижным, но ощущение бесконечного падения куда-то вниз вызывало тошноту. Погружаясь в темноту, Нам Сону бормотал одно: «Просто скажите что-нибудь.»

«За что мне все это?»

Он резко открыл глаза. Возможно, так чувствует себя утопающий, которого вытащили на берег. Пока он оглушенно приходил в себя, знакомый четкий голос прозвучал снова:

— Раз сказать нечего — проваливай.

Слишком грубо для того, кто только что спас тебя из воды. Но голос был знакомым. Этот колючий тон, этот низкий голос, обволакивающий слова, будто нагружая каждый слог гирей... и...

— Чего уставился?

...этот наглый взгляд тоже.

Перед ним стоял Кан Чжихан. Кан Чжихан в ослепительно белой школьной форме. Взгляд скользнул вниз, к темно-синему кармашку на груди, где были вышиты три иероглифа его имени.

— ...Вау.

«И правда Кан Чжихан»,— пробормотал Нам Сону.

Похоже, это был шанс, посланный свыше. Мол, раз уж уходишь — так хотя бы врежь как следует этому проклятому ублюдку. Недолго раздумывая, Нам Сону просто взял и со всего размаху заехал по лицу Чжихана.

О, ощущение удара — просто бомба.

Шлепок прозвучал очень сочно. Ладонь горела, и ощущения были просто невероятно живыми. Но больше всего впечатляло выражение лица Кан Чжихана. Лишь через несколько секунд молчания его губы дрогнули:

— Ты сейчас…

— Что, ублюдок?

Эти проклятые нахмуренные брови, вот они. Из-за них сколько же я нервов потратил. Нам Сону кончиками пальцев тыкал в лоб Кан Чжихана.

— Хамло. Эй, не живи так. Не думай, что всегда рядом найдется такой добряк, как я, который будет тебе подыгрывать. Так и помрешь в одиночестве, старый и никому не нужный.

Было так смешно видеть, как голова Чжихана покорно клонится под нажимом одного пальца, что Сону рассмеялся.

— Ой, посмотрите на него. Это же все полезные советы, которые станут твоими костями и плотью. Даже спасибо сказать и не способен, так еще и глаза таращишь? Повторяй: «Спасибо…». «Спасибо, что жил до сих пор с таким мусором, как я».

Умереть, успев увидеть это тупое лицо. Теперь никаких сожалений.

— Нам Сону, ты… ты ебанутый ублюдок…

Повернув голову на другой знакомый голос, он увидел Пак Гюхёна с побелевшим лицом. Парни, стоявшие рядом, тоже были знакомыми. Только сейчас Нам Сону понял, где он находится.

Побитые, изъеденные парты и стулья, стальные шкафчики, напоминающие раздевалки в спортзале, старый кондиционер с табличкой «Не включать!», густой запах мужского пота и… Кан Чжихан.

Это был кабинет третьего класса старшей школы. Место, где он впервые встретил Кан Чжихана, забыть было невозможно. Внезапно его руку крепко схватили.

— Нам Сону.

Когда высокая фигура поднялась с места, голова Нам Сону двинулась следом. Хватка была настолько реальной, что он задумался: неужели это всего лишь предсмертная галлюцинация? Глядя снизу вверх на возвышающегося над ним Кан Чжихана, Нам Сону подумал:

«Что ты сейчас задумал?»

Ты же еще школьник, откуда он такой большой? Раздражает.

Его самолюбие было уязвлено тем, что приходится смотреть снизу вверх на какого-то сопляка на пятнадцать лет младше. Но больше всего болела схваченная рука. Было так больно, что в глазах потемнело, и в конце концов он не выдержал и крикнул:

— Эй, сопляк, как ты смеешь… Отпусти. Отпустишь или нет?

Даже в галлюцинациях ему приходится терпеть такое от Кан Чжихана, да еще и от школьного Кан Чжихана. Было до слез обидно. Когда он застонал, по щекам уже текли слезы, и на мгновение хватка Кан Чжихана ослабла. Нам Сону воспользовался этим моментом, чтобы ловко выдернуть руку.

— Сук, ишь какой крутой выискался… С чего это ты сразу лезешь с кулаками, а?

Конечно, тому, кто сам начал с удара по лицу, не стоило бы так говорить, но Нам Сону стоял на своем. Ведь это был его собственный сон, что-то вроде того.

Сон… Да, последний сон перед смертью. Как бы подтверждая этот факт, зазвенел звонок. Знакомая мелодия будто говорила, что пора уходить. Нам Сону торопливо попрощался.

— В общем, живи хорошо. Я пошел.

Он похлопал тыльной стороной ладони по юному лицу своего возлюбленного, и рот Кан Чжихана слегка приоткрылся. Нам Сону широко улыбнулся в ответ на его недоумевающий взгляд, словно тот увидел сумасшедшедшего. Честно говоря, ему хотелось дать Кан Чжихану пощечину, но, увидев собственными глазами того Кан Чжихана времен безответной любви, этого казалось достаточно.

Но что-то было не так.

— …?

Сколько он ни ждал, сон не заканчивался. Почему? Ведь в сериалах или фильмах в какой-то момент экран обычно гаснет, и все становится темным, а у него наоборот – зрение становилось все четче. К тому же доносился гул голосов, сквозь который резко распахнулась дверь, а затем…

— Перемена кончилась, черти вы этакие. Садитесь по местам.

…И даже голос классного руководителя — все это было слишком живо. На всякий случай он крепко зажмурил глаза, но звуки не прекращались.

— Нам Сону. Что этот парень там вытворяет? Быстро усади его.

Ошеломленного Нам Сону втолкнул на место Пак Гюхён. Он послал Кан Чжихану виноватую улыбку, сильно шлепнул Нам Сону по затылку и вернулся на свое место.

***

Закончился седьмой урок.

Нам Сону тупо уставился на доску. Он не только не понимал, что вообще происходит, но и после пятнадцати лет сидения в мягком кресле офиса он чувствовал головокружение от того, что приходится сидеть на жестком стуле и слушать что-то под названием «урок» — от этого мозг просто затуманивался.

— Кто остается на вечернюю самоподготовку* — оставайтесь. И кто дежурный на этой неделе?

П.п.: 야자  сокращение от 야간 자율학습 — «вечернее самостоятельное обучение». Добровольно-принудительные дополнительные занятия в школе после основных уроков, особенно распространенные в выпускных классах для подготовки к вступительным экзаменам. Могут длиться до 10-11 вечера.

Еще и вечерняя самоподготовка! Кто в наше время остается на вечерние занятия? Он украдкой глянул на расписание — до 10 вечера. …Лучше бы он работал сверхурочно.

— Ладно, Чжихан. Раз уж наш староста класса, кажется, сегодня не в себе, раздай телефоны перед уходом.

Затылок горел от чьего-то взгляда. Со стороны, где сидел Кан Чжихан. Будь он старшеклассником Нам Сону, этот взгляд вызвал бы не просто радость, а трепет, но сейчас было не до того. Он не мог заставить себя обернуться и до конца классного часа бессмысленно пялился на доску.

Сначала он думал, что сон закончится, стоит только выйти из класса. Поэтому посреди урока он вскочил и выбежал, но эта чертова грёза и не думала заканчиваться. Пока его наказывали в коридоре после того, как классный руководитель вернул его обратно, он пробовал другие методы. Подумав, что сильный удар может его разбудить, он бился головой о стену и даже выпрыгнул из окна первого этажа. Но все попытки провалились.

К этому моменту в голове начала закрадываться абсурдная мысль. Мысль о том, что все это, возможно, не сон, а реальность.

Он думал, что такое невозможно. Но боль во лбу и коленях была отчетливой, а люди с очень четкими чертами лица обменивались конкретными словами. Ощущение того, как вещи, казавшиеся нереальными, постепенно обретали реальность, было очень странным.

«…Разве такое возможно?»

Путешествовать во времени, когда даже капсулы времени не изобрели? В его семейной истории не было ни шаманов, ни религиозных фанатиков. Нет, сейчас это было не важно. Если это действительно реальность…

— Эй.

Похоже, он влип по полной.

Подняв голову на голос, он увидел Кан Чжихана, стоявшего перед его партой. И без того крупный парень казался еще внушительнее, когда смотришь на него снизу, сидя. Нам Сону сглотнул. Он понятия не имел, как теперь выкручиваться.

— Эм. При…вет?

Конечно, Кан Чжихан и не подумал ответить на приветствие. Чувствуя неловкость, Нам Сону опустил руку, а Кан Чжихан протянул то, что держал. Это была коробка для сбора телефонов. Нам Сону на мгновение заколебался, глядя на одинаково толстые слайдеры*. Он смотрел на эти груды металлолома с восхищением и ностальгией в глазах, как снова почувствовал на себе колкий взгляд.

П.п.: 슬라이드 폰  «Слайдер», «раздвижной телефон». Популярный тип мобильных телефонов середины 2000-х — начала 2010-х годов, где верхняя часть с экраном сдвигалась вверх, открывая клавиатуру. Описание «толстые» и «куски железа» точно отражает их тогдашние габариты и вес по сравнению с современными смартфонами.

— Ах, прости.

Перед началом вечерней самоподготовки телефоны все равно пришлось бы снова сдать, но он решил на секунду проверить сообщения и достал свой. Однако выражение лица Кан Чжихана стало недобрым.

…Что не так? Пока Нам Сону пытался понять, Кан Чжихан приподнял бровь и сказал:

— Это мой.

— А?

Похоже, он машинально схватил самый тонкий телефон. В голове Нам Сону еще не уложилось, что этот толстый кусок железа — его собственный телефон. Он торопливо сунул телефон обратно и смущенно улыбнулся.

— Т-телефон у тебя хороший.

Но Кан Чжихан даже не ответил, а резко прошел мимо.

«…Оно того не стоит, да?»

И почему я вообще любил такого засранца? Разве такое поведение считалось крутым в те времена? Пока он с ненавистью смотрел на раздражающий затылок Кан Чжихана, он заметил сумку, перекинутую через плечо. Будто готовый в любой момент покинуть класс, Кан Чжихан выполнял обязанности старосты.

«Кстати…»

Кан Чжихан не оставался на вечерние занятия. Из-за подработки. Когда Нам Сону узнал, что парень из хорошей семьи развозит заказы до самого утра, он удивился, но даже это казалось тогда крутым. В общем, Нам Сону, который знал о Кан Чжихане все, знал и то, что сейчас тому нужно срочно уходить.

— Я сделаю это.

Когда он выхватил коробку из рук Кан Чжихана, на него устремились тихие взгляды.

— Иди. Тебе же нужно уйти, верно?

В конце концов, это и его обязанность тоже. Услышав его слова, Кан Чжихан ничего не сказал. Нам Сону и не ждал слов благодарности, но вид удаляющейся спины, просто вышедшей из класса без лишних слов, был так бессердечен.

Возможно, поэтому губы Нам Сону сами собой шевельнулись:

— Эй, это…

Он окликнул его, чтобы остановить, но не придумал, что сказать дальше. С Кан Чжиханом так было всегда. Но сейчас дело было не в том, чтобы пытаться продолжить разговор из-за неразделенных чувств. С точки зрения Кан Чжихана, он просто стоял, а тут ему по голове прилетело — как же это нелепо. Нужно было извиниться.

— Прости, за то, что тогда.

Что сказать в оправдание? У меня лунатизм? …Отстой. Ты похож на одного моего знакомого? Еще хуже. Что ни скажи – все звучит жалко. Поэтому он крепко зажмурился и выпалил:

— Ударь меня в ответ. Нет, ударь дважды, — громко сказал он, но внутри немного струхнул.

Даже будучи старшеклассником, это был Кан Чжихан. Тот самый Кан Чжихан, о котором ходили слухи, что он перевелся по спортивной стипендии из-за своего телосложения. Крепко сжатые веки дрожали.

«…»

В последовавшей тишине он приоткрыл один глаз — Кан Чжихан уже исчез. Он почесал щеку, и тут подошел Пак Гюхён и обнял его за плечи.

— Ты сегодня реально какой-то… Что, крыша поехала от зубрежки?

— Неплохо. Надо было так и сказать.

Гораздо лучше, чем оправдание про лунатизм. Нам Сону подумал, что в следующий раз надо будет так и соврать. Хотя вряд ли Кан Чжихану это будет интересно.

Вид юного Кан Чжихана заставил его почувствовать легкое беспокойство, а Пак Гюхён был просто Пак Гюхёном. Пока знакомый Пак Гюхён, словно только вчера его видевший, болтал без умолку, Нам Сону поспешил проанализировать ситуацию.

Если бы можно было повернуть время вспять. Наверное, каждый хоть раз в жизни об этом думал. Чтобы сорвать куш в лотерею или на акциях, или вернуться к точке сожаления и сделать другой выбор.

Но Нам Сону не ходил и не запоминал лотерейные номера. Он их и не покупал никогда — откуда ему помнить? Он с внезапной досадой подумал, что прожил слишком скучную жизнь. К тому же…

«Почему это должен был быть именно третий год старшей школы?»

Именно в это время он учился усерднее, чем когда готовился к экзамену на преподавательскую лицензию. Все эти бесполезные для жизни знания для вступительных экзаменов* он давно забыл. Да и если бы ему пришлось сдавать их снова, шансов попасть в вуз получше не было. Ведь не было места «лучше», чем тот университет, куда он поступил.

П.п.: 수능 (сунын): сокращение от 대학수학능력시험 (тэхак сухак ныннёк сихом) — «Национальный экзамен на академические способности для поступления в университет». Главный и крайне важный вступительный экзамен в Южной Корее, во многом определяющий будущее абитуриента. Подготовка к нему (особенно в 12 классе – третьем классе старшей школы) очень интенсивная и напряженная.

Иными словами, он не только оказался в положении, где должен был вкалывать над учебой с закостеневшим мозгом, но и рискуя, что если завалит, его образовательный статус станет ниже.

— Хаа…

Перебирать в уме, как и почему он вдруг стал снова корейским старшеклассником, было пустой тратой времени. Это был не финальный фильм на пути к смерти, а уже свершившаяся реальность.

Поэтому он пришел к выводу — похоже, это шанс прожить жизнь заново. Если и есть какое-то высшее существо, то, наверное, оно пожалело его, — как он, запутавшись в Кан Чжихане, бессмысленно умер, — и поэтому швырнуло его в этот класс 19-летних, где он встретил Кан Чжихана.

— Короче, Нам Сону. Ты вечно приставал к Кан Чжихану, но чтобы ты так вдруг с катушек слетел — это я даже представить не мог. Что Кан Чжихан тебя отлупит — такое я представлял, а вот это — нет.

От прежних чувств к Кан Чжихану не осталось и следа. Поэтому, подумал он, может, теперь он увидит то, чего не видел тогда, и сможет сделать другой выбор?

— Разве не видно, что он тебя терпеть не может? Что хорошего в том, чтобы лезть к нему?… Бросай ты приставать к нему и разговаривать с ним.

— Ага. Так и сделаю.

На самом деле, он, возможно, где-то в глубине души всегда знал, что Кан Чжихан встречался с ним только из чувства долга.

Кан Чжихан, чья успеваемость в классе была так себе, поступил в тот же университет, что и Нам Сону — если немного преувеличить, то во многом благодаря помощи Нам Сону. Наверное, поэтому он и принял вялое признание этого приставучего парня, и тянул их вялые отношения до тех пор, пока измотанный Нам Сону не ушел сам. Ведь Кан Чжихан был тем типом, кто четко придерживался принципа «ты — мне, я — тебе».

— Сукин сын.

Если и на этот раз я тебе помогу, то я полный идиот. Уставившись на пустую парту Кан Чжихана, Нам Сону поклялся. Что больше не свяжет свою жизнь с Кан Чжиханом.

Вопреки опасениям, Нам Сону быстро адаптировался к жизни старшеклассника. Его физическая форма, словно вернувшаяся к 19 годам, явно отличалась от той, что была у него в 30, когда он валился с ног сразу после работы.

К школьной обстановке он тоже привык. Он достиг уровня, когда уже не смеялся, глядя на класс, битком набитый этими деревенскими «горшками» на головах и непонятными стрижками вроде «ирокезов». Конечно, его речевые привычки часто выдавали его зрелость, но парни в классе воспринимали это как шутку.

Однако, к чему он все еще не мог привыкнуть — так это к долгому сидению на жестких стульях. Спину ломило так, что хоть ложись и помирай, а ягодицы, казалось, вот-вот сплющатся. Поэтому Нам Сону часто пользовался партой в самом конце класса, так называемой «партой для пробуждения*» — высокой конторкой.

П.п.: 키 높이 책상 — буквально «парта, от которой просыпаешься» или «парта для бодрствования». Это особая парта, за которой нельзя сидеть, потому что она слишком высокая — за ней обычно стоят. Такие парты иногда используют в школах или учебных заведениях, чтобы дать ученикам возможность учиться стоя, особенно если они устали сидеть или хотят оставаться бодрыми.

Он стоял там и во время перемены, делая растяжку, когда один из этих «горшков» впереди, размахивая рукавом школьной куртки, крикнул:

— Вау, реально пиздец как жарко. Староста! Когда говорят, можно будет включить кондиционер?

Казалось, даже на таком расстоянии чувствовался запах пота. Другой парень принялся пинать неработающий кондиционер. Нам Сону, которому почудилось, что облачко белой пыли осело на его форме, поморщился и ответил:

— Сколько кнопку не дави — он не включится. Говорили же, включат только когда будет больше 28 градусов, помнишь?

— Да ну, бред же! Блядь. В учительской кондиционер пиздец как дует!

«От таких выкриков становится еще жарче», – подумал Нам Сону, цокнув языком, и дал совет, который мог бы стать основой основ:

— Просто стой смирно — и сам по себе остынешь.

Хотя этот совет, конечно, не возымел никакого действия на перегретых старшеклассников. Парни хихикали: «Ну ты и старик» – и тут же переключились на разговор о новой вышедшей игре.

А ведь эта игра через год с треском провалится.

Рассказывать им об этом он не собирался. Все равно не услышат, даже мимо уха не пройдет. Нам Сону подпер щеку рукой и уставился на это квадратное пространство, ограничивавшее его обзор.

Атмосфера в этом классе, его последнем классе в старшей школе, была неплохой. Точнее, даже хорошей. Не было особо выраженных группировок, и будь то игры или футбол, они объединялись по интересам на данный момент. Но и тут, как и везде, были свои изгои. Обычно это были задроты* или бросившие учебу хулиганы. Однако…

П.п.: 씹덕 [ssipdeok] — уничижительное сленговое слово, обозначающее человека (обычно мужчину), чрезмерно увлеченного аниме, мангой, видеоиграми и т.п., часто с негативным оттенком, подразумевающим социальную неадаптированность. Аналог «задрот» или «отаку» (но с более грубым оттенком).

Разве его можно назвать хулиганом?

Аутсайдером в этом классе был Кан Чжихан. Его трудно было назвать хулиганом: он исправно ходил в школу, не задирался ни с учителями, ни одноклассниками. Но и примерным учеником его назвать было сложно. Слухи о том, что он ездит на мотоцикле, уже широко распространились, и, прежде всего, его внешность никак не вязалась с понятием «примерный ученик».

Взгляд Нам Сону сам собой устремился на лицо Кан Чжихана, слегка видном в профиль. Несмотря на решение не ввязываться, он не мог не смотреть. Не мог же он в одночасье зубрить учебники для старших классов или болтать с этими школярами, поэтому наблюдать за Кан Чжиханом было естественно.

Если бы можно было описать Кан Чжихана одним словом, лучше всего подошло бы «напряженный».

Дело было не в том, что его брови были исключительно густыми или черты лица невероятно выразительными, но он производил именно такое впечатление. Конечно, ходили слухи, что он, возможно, в спортивной команде из-за его крепкого телосложения, широких линий лица и смуглой кожи, но он был далек от той притупленной и грубоватой ауры, которая часто бывает у спортсменов.

Взгляд, скользнувший по широким плечам, вновь вернулся к лицу. Вопреки грубым линиям тела, его глаза с неглубокой складкой века были всегда приподняты кверху, словно он был вечно сердит. Прямой, четкий нос и плотно сжатые губы. Все вместе, черты лица Кан Чжихана создавали загадочно туманную атмосферу. Среди мальчиков с размытыми лицами в тесном классе Кан Чжихан выделялся настолько, что казался неуместным.

Если бы не это лицо…

Нам Сону энергично тряхнул головой. Хотя его первоначальное влечение, возможно, было вызвано внешностью Кан Чжихана, это была не единственная причина, по которой у него развились чувства.

Казалось, что вокруг Кан Чжихана была начертана какая-то невидимая линия. Будь то из-за усталого выражения лица или медленной, тяжелой походки, когда он проходил мимо, даже частицы воздуха вокруг него, казалось, тяжело опускались.

Важничает, будто он не такой же старшеклассник, раздражает. – Таково было его первое впечатление о Кан Чжихане.

Нам Сону считал, что он довольно хорошо разбирается в людях. Но исключением был Кан Чжихан. Кан Чжихан, которого он ожидал увидеть нерадивым, довольно добросовестно выполнял групповые задания и контрольные работы, и даже к придиркам учителей по пустякам относился почтительно, не переча.

Как раз когда Нам Сону начал замечать эти неожиданные черты одну за другой, он осознал, что проявляет к другому парню чрезмерный интерес.

Сначала он думал, что хочет подружиться. Поэтому он заговаривал с Кан Чжиханом при любой возможности — на переменах, в обед, в любую свободную минутку. Пол класса по пути к нему казался мягким, пружинистым тестом, а дорога обратно после короткого разговора была словно ходьба по облакам.

Какой же наивный я был.

Он фыркнул. Та судьбоносная атмосфера, когда мелодия, случайно услышанная из его наушников, оказалась песней, которую знал только он сам; черные зрачки Кан Чжихана, задержавшиеся на нем чуть дольше обычного, когда Нам Сону сказал: «Мне тоже нравится эта песня»; и то, как его барабанные перепонки защекотало от его ровного баритона, который можно было услышать только во время его презентации, и он слегка дрогнул плечами. Тогда он действительно был очарован всем, из чего состоял Кан Чжихан.

Он до сих пор не забыл тот день, когда ему приснился Кан Чжихан. Это был такой шок за 19 лет жизни, что он даже прогулял занятия. «Что я делаю, фантазируя о мужчине? Совсем ебанулся». Но такие мысли не продержались и дня. Как только он увидел Кан Чжихана на следующий день, ему не оставалось ничего иного, как признать природу эмоций, которые он лелеял.

Погружение в мысли о Кан Чжихане. Уже одно это придавало каждому дню яркую живость. Он вскакивал с постели каждое утро и мчался в школу, и вместо того чтобы вздыхать из-за плотного расписания, он с нетерпением ждал перемен, где мог обменяться словами с Кан Чжиханом.

«…»

Воспоминания о том, как страстно он любил Кан Чжихана, вызывали странное чувство. Нам Сону энергично тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть задумчивость.

Урок, начавшийся неизвестно когда, был уже наполовину пройден. Он безучастно смотрел на доску, испещренную иероглифами, когда Пак Гюхён, громко зевая, вышел назад. Он нагло положил руки на высокую парту, за которой стоял Нам Сону.

— Тесно. Отойди.

— Ты что, снял ее в аренду? Это общественная собственность, почему только ты пользуешься ею целый день?

— Кто первый занял, тот и хозяин, разве не так?

— Я только учебник положу, только учебник. Рука устала, говорю же.

— Эй. Тише там сзади. Оставьте свои любовные шёпоты на после уроков.

Одноклассники оглянулись на них и захихикали. Не обернулся только Кан Чжихан. Его затылок, обращенный строго вперед, будто у него не было ни капли интереса, вызывал раздражение.

Вот действительно зазнайка.

И на этот раз первое впечатление о школьнике Кан Чжихане осталось прежним. «Посмотрим, сможешь ли ты так же гордо держать голову после того, как завалишь экзамены». Его кипящий взгляд вновь устремился не на учебник, а на Кан Чжихана.

И в этот момент гордо поднятая голова Кан Чжихана бессильно резко упала. Присмотревшись, Нам Сону увидел, что Кан Чжихан клюет носом.

…Наверное, вчера снова работал в ночную?

Кан Чжихан исправно сидел на уроках, но значительную часть этого времени проводил, уткнувшись в парту и спя.

Он не знал, почему этот, казалось бы, избалованный парень так усердно подрабатывал. Он и так не любил говорить о себе, и даже когда Нам Сону, став взрослым, осторожно спросил, он не дал четкого ответа. Поэтому Нам Сону не стал настаивать. Просто решил, что у него, видимо, есть какая-то причина, о которой нельзя говорить, и оставил это.

В любом случае, видеть Кан Чжихана так задремавшим…

Это была сцена, которую он не видел последние несколько лет, и его взгляд задержался на нем. Так подглядывание Нам Сону за Кан Чжиханом продолжалось до самого конца последнего урока.

Как только классный руководитель закончил объявления, Кан Чжихан схватил сумку и встал. Видимо, и сегодня он, как обычно, собирался прогулять дополнительные занятия. Отведя взгляд от его спины, исчезающей за дверью класса, Нам Сону принялся за свои рутинные обязанности старосты: записал имена присутствующих на дополнительные занятия, раздал телефоны, обменивался пустыми фразами с одноклассниками. Почему-то время тянулось медленнее, чем когда он просто наблюдал за Кан Чжиханом.

Пока он коротал время в классе, Пак Гюхён подал ему знак. Выйдя за ним в коридор, Нам Сону увидел, как другой парень, последовавший за ними, спросил Пак Гюхёна:

— Заказал?

— Ага. Заказал полчаса назад, так что, думаю, привезут как раз вовремя.

В корпусе, куда они пробрались, избегая глаз охранника, вечером было пусто. Специальный кабинет на первом этаже был местом, куда в такие дни, как сегодня, когда обед был скудным, они тайно заказывали ночной перекус, собрав компанию.

— О? Звук мотоцикла! Кажется, привезли. Видал, насколько у меня точный расчет времени? — Пак Гюхён похвастался и толкнул Нам Сону в спину. Он заказал, а значит, Нам Сону должен был пойти за заказом. Нам Сону взял смятую купюру и вышел через заднюю дверь корпуса. «Цены на курицу действительно сильно поднялись за это время», — подумал он, как вдруг вдалеке увидел курьера.

Человек в черном шлеме держал в руке пакет в одной руке. Заметив Нам Сону, он быстрыми шагами направился к нему. Походка показалась знакомой. Он остановился лишь в нескольких шагах.

Будь это раньше, Нам Сону, увлеченный курицей, сразу схватил бы пакет. Но сейчас его глаза видели другое. Стоящий молча человек был полностью скрыт шлемом, его лица и голоса не было видно. И все же…

Было ли это потому, что он знал Кан Чжихана годами? Нам Сону узнал его с первого взгляда.

Когда взгляд задержался подольше, парень тоже уставился на него, словно пытаясь просверлить взглядом. …Было неловко. Решив, что лучше сделать вид, что ничего не заметил, Нам Сону беззаботно спросил:

— Это же наше, да?

Только тогда Кан Чжихан протянул пакет. Чувствовалось, что он сомневается, узнал ли он его. Что ж, учитывая, как пристально он пялился, такие мысли были вполне закономерны.

Нам Сону на мгновение задумался. Если просто сделать вид, что не заметил, и пройти мимо, Кан Чжихану будет неловко. У него наверняка возникнет чувство, словно его уличили в чем-то постыдном. Уставившись в его темные, почти черные солнцезащитные очки, Нам Сону понизил голос:

— Эй. Ты же второкурсник.

— …

— Так ведь? Ученический совет. Я сделаю вид, что не знаю, так что проваливай побыстрее.

Когда он сказал это уверенным тоном, Кан Чжихан спустя мгновение едва заметно кивнул. Взгляд Нам Сону скользнул в сторону задних ворот — оттуда был доносился оглушительный рокот двигателя.

— И тебе нельзя ставить его там.

Кивнув подбородком в ту сторону, Нам Сону спросил:

— Ты же в курсе, что если на мотоцикл наткнутся, тебе начислят штрафные баллы?

Однажды перед летними каникулами мотоцикл Кан Чжихана попался на глаза начальнику ученического совета. Тогда из-за искаженных слухов даже поползли сплетни, что он якобы тусуется с байкерами или что-то в этом роде.

Он и так уже жил, обрастая всякими слухами. Раз уж про мотоцикл могли узнать, и это не сулило ничего хорошего, Нам Сону решил предупредить его заранее.

— Посмотри на курьеров, которые сюда приезжают — они ставят у северных ворот, на обочине, а не у задних. Видимо, там не попадаются.

— …

— Ладно, сегодня глава ученического совета не дежурит, так что, думаю, пронесет.

Нам Сону взял курицу и, не дожидаясь ответа, вошел в корпус. Он чувствовал, как взгляд Чжихана задержался на его спине, но не обернулся. Так было удобнее для обоих.

Вот гад. Ну почему он взялся доставлять сюда, в школу?

Зря он его зацепил — в памяти всплыл его неуместно нерешительный вид. Нам Сону открыл коробку с курицей и сунул в нее нос.

— Эй! Нам Сону, ты что, один все сожрешь?!

Благодаря божественному запаху и золотистому великолепию, призрачный образ Кан Чжихана, витавший в мыслях, вскоре исчез.

***

Был урок физкультуры.

В распахнутое окно дул прохладный ветерок. Его и близко нельзя было сравнить с кондиционером, но, глядя на чистое синее небо без единой пылинки, почему-то становилось еще свежее. На порыве ветра в класс ворвался громкий крик.

Оставшись один в классе, Нам Сону посмотрел вниз на спортивную площадку. Глядя на парней, которые под палящим солнцем, обливаясь потом, гоняли мяч, он невольно выдохнул с восхищением.

— Ничего себе. Эх молодость, молодость.

Вот она, настоящая юность. Даже редкие ругательства, которые доносились, казались не раздражающими, а милыми, по-свойски. Взгляд Нам Сону, словно ищущий жемчужину в песке, скользил по множеству черноволосых голов.

…Где же он? Нам Сону наклонил голову набок. Его не было ни у ворот, ни на трибуне. Такого типа было видно за версту, он не мог его пропустить. Нам Сону машинально начал искать Кан Чжихана по всей площадке, но вскоре прекратил это занятие. Подумав, он понял, что какое ему дело, где тот находится.

Раз уж класс наконец-то был в его полном распоряжении, он хотел как следует вздремнуть, но, увидев календарь, прилепленный к стене, понял, что это невозможно. Июнь. Период контрольных работ и пробного государственного экзамена. Нам Сону с горечью открыл учебник.

Мысль о том, что в тридцать четыре года он учит наизусть намерения лирического героя, вызывала у него непроизвольный вздох. И это вместо того, чтобы наслаждаться молодостью — сразу после возвращения в прошлое он занялся подготовкой к Суныну*. И даже если хотелось все к чертям бросить, дни до экзамена, написанные на доске, неумолимо поджимают.

П.п.: 수능 (сунын) — аббревиатура от 대학수학능력시험 — что по-русски переводится как «Экзамен на определение учебных способностей», а официально — «Южнокорейский единый государственный экзамен для поступления в вузы». Аналог нашего ЕГЭ.

Нужные мысли не шли в голову, и он закрыл учебник корейского языка. Гуманитарный блок у него все же шел плохо. С математикой, учитывая его прошлый опыт учителя математики, можно было как-то справиться. Самым срочным был иностранный язык. По привычке, добавляя звуки к своим мыслям, Нам Сону начал напевать.

— Словарик… куда он делся~

Он слышал, что одинокие дядьки часто так делают, и ему вдруг стало смешно — неужели и он уже стал таким дядькой? Звук открывания ящика и его напевы отдавались в тихом классе.

Но словарика нигде не было видно. Подумав, что оставил его в шкафчике, он без задней мысли поднялся, и в этот момент его глаза встретились с глазами Кан Чжихана, стоявшего у задней двери класса.

— …

— …

Вспомнив, что он бормотал себе под нос, Нам Сону почувствовал, как лицо заливается жаром. Лучше бы тот посмеялся, но на лице Кан Чжихана не было никакого выражения. Поэтому он не мог понять, как долго тот уже здесь стоит. Тишина затянулась. В конце концов Нам Сону махнул рукой и сказал:

— О, ты уже пришел?

Выпалив это, он тут же пожалел. Это была привычная фраза, которую он говорил Кан Чжихану, когда тот возвращался домой, когда они жили вместе. Какой еще «пришел»? Разве это твой дом, Нам Сону…? Ему хотелось стукнуть себя по лбу, но он изо всех сил сделал вид, что все в порядке, и пошел к шкафчику.

— Вчера… — начал говорить Кан Чжихан.

Нам Сону резко повернул голову, думая, что ослышался, но тот замолчал. По тому, как он подбирал слова, Нам Сону тоже вспомнил вчерашнее. …Курица. Он совсем забыл.

— Что вчера? — спросил он с безмятежным видом, будто ничего не знает.

Кан Чжихан тут же покачал головой. Навык управления выражением лица, отточенный годами социальной жизни, пригодился как нельзя кстати. Доставая словарик из шкафчика, Нам Сону спросил:

— Ты тоже на самоподготовку?

Он клялся, что не собирался продолжать разговор. Нам Сону был старостой и был обязан отслеживать, где находятся одноклассники во время уроков. Кан Чжихан кивнул.

Уроки физкультуры у учеников третьего класса были почти свободным временем. Поэтому им давали право делать самоподготовку в это время. Конечно, в мужской школе это было бессмысленное право.

Проходя мимо Кан Чжихана, он скользнул взглядом по его парте. Учебник корейского был до неприличия чистым. Что ж, учитывая, что он только и делал, что спал*, было бы странно видеть там пометки. Ему хотелось сказать: «Тебе бы не самоподготовкой на физре заниматься, а на уроках не спать!» — слова уже подступали к горлу, но он сглотнул их и сел на свое место.

В тихом классе был слышен только звук письма Нам Сону. Его рука, переписывающая слова, замедлилась, потому что в классе было слишком тихо. Не было слышно ни звука перелистываемых страниц, ни звука чего-то записываемого.

Краем глаза он взглянул назад — Кан Чжихан сидел, как статуя. Картина, как он, сжав карандаш, уставился в учебник, была очень забавной. Нам Сону знал, что это выражение лица, когда задача не решается.

«С языками у него всегда было туго».

Но какое теперь это имело значение? Это больше его не касалось. Резко повернув голову, Нам Сону снова начал учить слова. Пока он не выучил все английские слова на следующей странице, и на следующей, и на следующей, парень, сидящий по диагонали сзади, молчал. В конце концов Нам Сону со вздохом опустил карандаш.

— На чем застрял? Нехудожественный текст*?

П.п.: 비문학 (пимунхак) — «нехудожественный текст» — раздел экзамена 수능 (сунын), включает научные, публицистические тексты и т.д.

Кан Чжихан ответил взглядом. Его настороженный взгляд, будто говорящий «а тебе какое дело?», был точь-в-точь как у собаки*, не знавшей человеческих рук.

П.п.: 개새끼 (кессекки) — очень грубое ругательство (букв. «сукин сын»).

«Хотя нет, «собака» — это слишком грубо… Щенок?»

Ему всего девятнадцать, так что скорее щенок, а не собака. Размышляя над этой ерундой, он уселся на стул перед партой Кан Чжихана. Тот нахмурился. Полностью проигнорировав это, Нам Сону спросил:

— Нехудожественный, да? Это задача?

— Не лезь не в свое дело.

— Почему? Ты же плохо учишься.

Он спросил из чистого любопытства, но ответа не последовало. Кан Чжихан был бесстрастен, как обычно, но в его выражении было что-то… растерянное. Даже его слегка приоткрытый рот выглядел глупо.

— Эту задачу надо решить за минуту и двигаться дальше, чего ты застрял? Ты и на Суныне так будешь делать?

Нам Сону выхватил карандаш у Кан Чжихана и провел прямые линии под текстом. Он любезно объяснил, что ответ здесь, поэтому нужно сразу переходить к выбору вариантов, и как подходить к похожим задачам. Когда он поднял голову, почувствовав жар на лице, Кан Чжихан смотрел на него с видом полного недоумения.

— Заруби себе на носу. Это совет, который ты нигде больше не услышишь.

— Мне это не нужно, просто уйди.

— Ха? А ты смешной тип.

Рот Кан Чжихана снова сомкнулся — он впервые в жизни слышал такое сочное выражение.

— Когда тебе помогают, говори «спасибо» и принимай помощь. Нечего тут гордость свою показывать. Знаешь, сколько бы стоили у меня дополнительные занятия?

Дополнительные занятия, которые он начал вести для карманных денег еще студентом, стали настолько популярны в том районе, что на них даже образовалась очередь. Он как раз с легкой грустью вспоминал свои студенческие годы.

— Сколько? — Голос, холодный как лед, мгновенно заморозил воздух в классе.

Тут-то Нам Сону и спохватился. Он вспомнил про слухи о том, что семья Кан Чжихана очень богата, и о тех, кто подлизывался к нему из-за этого, и о том, как сильно Кан Чжихану все это осточертело. Было очевидно, как этот ежик воспринял его слова.

— Хватит нести чушь, просто скажи. Лень слушать.

«Вот черт, ну и напыщенность, начал нести ахинею», — подумал Нам Сону. Доброе намерение, проявленное от чистого сердца, обернулось вот этим, и настроение, конечно, испортилось. Он хотел огрызнуться, но сдержался. Его собеседник был старшеклассником, у которого молокона губах не обсохла. Старшеклассником. Повторив себе это раз пять, он открыл рот:

— Скажу. А ты послушаешься?

Кан Чжихан усмехнулся, словно знал, что так и будет. Смотря прямо на его физиономию, которая как бы говорила «ну-ка, скажи», Нам Сону улыбнулся.

— Тогда называй меня хёном*.

— …Что?

П.п.: 형 (хён) — обращение младшего парня к старшему парню (брату, другу, знакомому). Важный социальный маркер в Корее.

Он не мог сказать: «Я старше тебя на пятнадцать лет», поэтому просто добавил, что родился раньше. И затем указал Кан Чжихану еще на одну ошибку.

— Твоя проблема в том, что ты слишком прямолинеен в решении задач, литература — это игра слов, — продолжал он объяснять с такими комментариями. В отличие от прошлого раза, Кан Чжихан во время этого объяснения молчал.

В этот момент прозвенел звонок на перемену, и коридор мгновенно наполнился шумом. Нам Сону без сожаления встал с места.

— Остальное решай сам.

У него не было ни малейшего желания учить его, как раньше, с полной самоотдачей. Просто он вел себя как тупица, и Нам Сону из великодушия помог ему лишь на этот раз.

Тихий класс вскоре наполнился шумом. Поскольку урок физкультуры только что закончился, большинство парней входили вообще без футболок. И Пак Гюхён тоже не был исключением. Не самый приятный вид заставил Нам Сону отвести взгляд, но Пак Гюхён с раскрасневшимся лицом подошел к нему.

— Почему не пришел? Мы сегодня пары для физры сформировали.

— Какие еще пары?

— Оценка результатов. Та, что на следующей неделе.

Оценка результатов по физкультуре, о которой рассказал Пак Гюхён, была по бадминтону. Максимальный балл давали за 50 удачных подач в паре из двух человек, а пары, по его словам, сформировали на месте из тех, кто был в зале. Слушая, Нам Сону показалось содержание знакомым. Ведь он когда-то рекомендовал парный вид спорта, надеясь объединиться в пару с Кан Чжиханом, и даже вызвался быть в его команде, когда того не было рядом.

— Ты в паре с Кан Чжиханом. Так получилось, потому что вы двое были единственными, кто не спустился вниз.

Но кто бы мог подумать, что и на этот раз мы окажемся в одной паре. Если бы он знал заранее, то спустился бы сегодня на физру и составил пару с Пак Гюхёном. Дерьмо.

Нам Сону вспомнил прошлое, когда он тренировался с Кан Чжиханом в спортзале, отрабатывая подачи. Хотя он и стал парой с Чжиханом, как и хотел, оценка за практический зачет была неважной. Просто он никак не мог сосредоточиться на воланчике.

Был разгар лета, вентиляторов в спортзале не было, и даже при игре в бадминтон потоотделение было неизбежным, так что снятие футболки было естественным делом. Однако для Нам Сону снятие футболки Кан Чжиханом никак не могло быть естественным. Перед ним было тело, от которого невозможно было отвести взгляд, так что какой-то дурацкий воланчик просто не мог попасть в поле зрения. Он не раз и не два тупо пропускал подачи Чжихана, а однажды даже засел в туалете на полчаса, пытаясь успокоить свое покрасневшее лицо.

Тот взгляд, которым смотрел на него тогда Кан Чжихан, был очень отчетлив. Взгляд, будто он видел перед собой бесполезную обузу, которая даже в бадминтон играть не может.

Вспомнить — аж бесит.

Внезапно в нем ярко вспыхнуло желание. Раз уж мы снова в одной команде, надо показать то мастерство, которое не смог продемонстрировать тогда. В конце концов, он не зря был президентом бадминтонного клуба для преподавателей.

Он посмотрел на Кан Чжихана, и их взгляды сразу встретились. Тот, похоже, тоже слышал слова Пак Гюхёна и выглядел явно неловко.

— Эй. — Вид этого противного лица разжег в нем еще большее желание победить. — Завтра время найдется?

Как раз была суббота*. Не очень-то приятно было тратить драгоценную субботу отдыха на этого типа... Но в университет-то надо поступить.

П.п.: 놀토 — сокращение от 놀고 토요일 —  «суббота для отдыха/игр». В корейской системе образования это суббота, когда школа открыта для самостоятельных занятий или кружков, без обязательных уроков.

Как и ожидалось, Кан Чжихан не ответил. Однако Нам Сону без труда понял, что это молчание означало согласие.

***

Школа была открыта даже в субботу без занятий. Это было для учеников первого и второго классов, использующих площадку, и третьеклассников, готовящихся к экзаменам. Спортзал обычно был закрыт, но Нам Сону без труда смог получить ключ у заведующего по физкультуре. Он был обходительным, общительным, да еще и учился хорошо — все это помогло ему завоевать симпатию учителей.

— Какой у нас сейчас счет?

— Сорок восемь.

Звук воланчика, ударяющегося о ракетки, эхом разносился по просторному спортзалу. Звук шагов смешивался с ним лишь изредка. Сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один… Даже небрежными взмахами ракеткой, они легко перевалили за 50 ударов.

Он намеревался похвастаться своим многолетним опытом, но это был всего лишь бадминтон. Более того, было неловко демонстрировать что-то на тренировке по подачам воланчика, а не в матче. Прежде всего, потому что Кан Чжихан посылал волан так стабильно, что даже не было возможности показать свое мастерство в спасении воланчика.

Поймав летящий волан рукой, Нам Сону плюхнулся на пол.

— Кажется, можно больше не продолжать? Давай на этом закончим. Жара адская.

Из-за влажности он вспотел, даже почти не двигаясь. Сорвав футболку, он вытер струящийся по лицу пот, а Кан Чжихан молча отхлебнул воды.

Тишина, которая раньше вызвала бы удушье, теперь не волновала. Глаза, которые раньше были прикованы только к Кан Чжихану, теперь видели и другое. Например, солнечный свет, льющийся через высокие окна, доносящийся с площадки шум и пылинки, сверкающие в воздухе.

Оказывается, кроме Кан Чжихана, есть столько всего прекрасного. Охваченный новым для себя чувством, Нам Сону тихо усмехнулся. Не знаю, кто отправил меня назад в прошлое, но, наверное, эта сила хотела, чтобы я это понял.

Предыдущая жизнь Нам Сону определялась всем, что было связано с Кан Чжиханом. Все основные события вроде академического отпуска, военной службы и дат экзаменов — все было подстроено под график Кан Чжихана. Все ради того, чтобы провести с ним хоть немного больше времени.

Чем я тогда думал?

П.п.: 뭐에 씌었었나 — досл. «чем меня тогда покрыло?», идиома, означающая «свихнулся», «был не в себе».

Зачем он шел на такие крайности? Думал, что проведет всю жизнь с Кан Чжиханом? Ведь они все равно не могли быть связаны узами брака. Идея отношений, где в юности только другой человек был приоритетом, теперь казалась чуждой.

Будущее без Кан Чжихана.

Мысль о жизни, которую нужно планировать заново, вызывала не столько пустоту, сколько ожидание. Вариантов было много. Например, ему не нужно было выбирать работу с отпусками, но ужасной зарплатой, только чтобы проводить больше времени с Кан Чжиханом.

...Ну, для этого сначала нужно хорошо сдать вступительные.

Он прекрасно знал, что диплом престижного вуза — не единственное в жизни, но он очень даже полезен. Взять хотя бы ключ от этого спортзала — разве он получил его не потому, что был примерным учеником с хорошими оценками? Нам Сону швырнул промокшую потом футболку на пол и встал.

— Сыграем напоследок партию?

Торс, обнажившийся поверх серых шорт, был неожиданно белым для тела старшеклассника. От природы высокий рост в сочетании со светлой кожей делало его тело еще более худощавым, что когда-то было комплексом самого Нам Сону. Но, давно миновав невинный этап полового созревания, он теперь не чувствовал никакого стеснения.

— Проигравший убирает все перед уходом. Как насчет этого?

— Если тренировка окончена, я ухожу, — ответил Кан Чжихан, одной рукой смяв пустую бутылку из-под воды.

Нам Сону знал, что тот откажется, но он и не собирался принимать отказ. Он послал сильную подачу вслед повернувшемуся Чжихану, вызвав сильный свист рассекаемого воздуха.

— О, реакция что надо.

Он свистнул Чжихану, который на автомате отбил волан, и тот скривился, видимо, пораженный наглостью. Но то, как он продолжал отбивать волан, было забавно, и Нам Сону, рассмеявшись, сказал:

— Неплохо играешь, да?

— Может, хватит?

— Почему? Если боишься проиграть, так и скажи.

Похоже, эти слова задели Чжихана за живое, потому что воланы полетели сильнее. Как ни крути, а Кан Чжихан — всего лишь старшеклассник. Наконец-то появился азарт, и улыбка Нам Сону стала шире. Он продолжал направлять волан прямиком в лицо Кан Чжихана, и тот, наконец, разжал плотно сжатые губы.

— Ты что творишь?

Нам Сону снова рассмеялся. Выглядело так, будто он вот-вот ударит кого-то, но он был всего лишь старшеклассником, совсем не страшным. Как надоедливый дядя, дразнящий племянника, Нам Сону передразнил слова Кан Чжихана, говоря: «Что я творю?» Именно в этот момент волан просвистел мимо его щеки и воткнулся в пол.

— ...Хм?

Звук, похожий на пролетевшую стрелу, заставил Нам Сону тупо моргнуть. Неужели он меня задел, и теперь жжет? Он потрогал щеку — показалось.

— Убирай и выходи.

Глядя на Кан Чжихана, стоявшего там высокомерно, нет, слыша этот тон с едва уловимой уверенностью в голосе, Нам Сону не мог так просто сдаться. Он нагло ответил:

— Счет один-ноль.

— ...

— Чего? Корейцы играют до двух побед.

На этот раз, даже если бы Чжихан действительно ушел, не обратив внимания, возразить было бы нечего. Однако на наглую подачу Кан Чжихан без лишних слов отбил волан. Казалось, он был близок к тому, чтобы потерять дар речи.

Все тот же.

Хотя, подходит ли слово «все тот же»? Внезапно нахлынувшее воспоминание оставило горький привкус во рту.

Когда-то такой вид заставлял его сердце бешено биться. Ему нравилась эта мягкость, изредка проглядывавшая сквозь безразличие. Казалось, это было доказательством того, что он стал для Чжихана особенным человеком. Хотя теперь я прекрасно понимаю, что не стоило придавать этому такого значения.

У Кан Чжихана был младший брат. Хотя они не могли видеться часто из-за обстоятельств, Нам Сону знал, что Кан Чжихан чрезвычайно хорошо заботился о брате. Поблажки Кан Чжихана по отношению к детскому поведению Нам Сону были чисто следствием этого влияния.

Ах, опять я за свое.

Стоит на секунду отвлечься, и мысли снова текут к Кан Чжихану. Чтобы поднять падающее настроение, Нам Сону нарочито бодро заговорил:

— Кстати, почему ты не называешь меня «хёном»?

— С какой это стати?

— Это же откровенное воровство. Если получаешь репетиторство, должен платить, верно?

— Я не просил тебя заниматься со мной.

Звонкие удары волана, летавшего туда-сюда, теперь были быстрыми и ритмичными, не такими, как во время перекидывания. Между ними слышался топот ног и изредка вплетались реплики.

Поспешно начатый матч шел со счетом 2:1 в пользу Нам Сону. Хотя, возможно, его самолюбию было бы больно использовать всю свою силу, чтобы победить старшеклассника, улыбка Нам Сону не собиралась исчезать при мысли о победе, которая была почти у него в руках.

Именно в этот момент Нам Сону, подпрыгнувший, чтобы отбить сильную подачу Кан Чжихана, потерял равновесие, споткнувшись о футболку, которую он бросил на пол. Чуть не упав, он все же успел отбить волан назад, воскликнув: «Ой!». Хотя Кан Чжихан мог воспользоваться моментом, он, казалось, сжалился над беспомощным Нам Сону и подбросил волан вверх.

Волан медленно опускался, как парашют, но рассеянный Нам Сону не успел его разглядеть. В тот миг, когда волан мягко опустился ему на макушку, Нам Сону почувствовал что-то неладное.

...О?

Но это была его последняя осознанная мысль.

С этим легким ощущением Нам Сону рухнул замертво.

Когда Нам Сону пришел в себя, он был в больнице.

Пожилой врач, то и дело поправляя очки, переводил взгляд с монитора на Нам Сону и обратно.

— Неужели это правда?

Нам Сону беззвучно кивнул. Он рассказал все, что помнил перед тем, как потерять сознание, но врач, казалось, не верил и задавал тот же вопрос.

— У вас когда-нибудь были симптомы легких припадков в прошлом? Не обязательно с пеной у рта, но, например, внезапное отключение сознания?

— Что…? Никогда.

Не поверить было легко и самому Нам Сону. Припадки? Он никогда не болел, скорее уж был слишком здоров.

Врач проверил текущее состояние Нам Сону и снова задумчиво покачал головой. В бормотании пожилого доктора проскальзывали пугающие слова вроде «мозг» или «судорожные волны».

Нам Сону нервно теребил одежду. Это была футболка Кан Чжихана. По слухам, это Кан Чжихан принес его сюда на спине, когда он потерял сознание. Видимо, нельзя было привезти в больницу тело, рухнувшее без верхней одежды.

Наверное, он испугался. Вспомнилось растерянное лицо Кан Чжихана, которое он видел перед тем, как отключиться. Пока Нам Сону размышлял, не купить ли ему новую одежду взамен, врач снова задал вопрос:

— Кроме бадминтона. Не было ли в последнее время каких-либо физических нагрузок?

Он уже машинально собрался кивнуть, как в голове промелькнула картина: перевернутая машина, кровь, растекающаяся по асфальту, приглушенные звуки радио. Та авария, что случилась до того, как он открыл глаза в девятнадцатилетнем теле.

Нам Сону осторожно спросил:

— Например, каких?

— Скажем, упали с лестницы, попали в ДТП. Даже если это нечто не столь серьезное, скажите, если вы ударялись головой где-либо. Пусть даже это кажется незначительным.

Последние слова врача Нам Сону уже не слышал. Если это действительно имело значение, значит, его прошлая жизнь не могла быть совершенно отдельной от нынешней.

…Что за чертовщина?

Неужели это не совсем новая жизнь?  Но все развивалось иначе, чем в прошлом. Не только его отношения с Кан Чжиханом, но даже с бадминтоном. Судя по всему, в отличие от прошлого раза, он получит высший балл.

— Не стоит так серьезно к этому относиться. Пока, к счастью, ваше текущее состояние и другие показатели в полном порядке.

Врач, увидев выражение лица Нам Сону, успокаивающе добавил:

— Если смотреть позитивно, мы, возможно, обнаружили неизвестное ранее скрытое заболевание.

Врач был прав. В прошлой жизни он никогда не делал ЭЭГ*, так что мог не знать о скрытых проблемах. К тому же, вопросы врача были лишь перебором возможных причин, и делать поспешный вывод, что виной всему та авария, было бы неверно.

П.п.: 뇌파 검사 ЭЭГ (электроэнцефалография) — это метод исследования, который регистрирует электрическую активность головного мозга с помощью электродов, прикреплённых к коже головы. Применяется для диагностики таких состояний, эпилепсии, судорожных расстройств, нарушения сна, причины потери сознания, опухоли мозга и т.д.

Врач, предложив пока понаблюдать, закончил прием, добавив, что если приступ повторится, нужно будет пройти тщательное обследование.

Выйдя из кабинета, Нам Сону вспомнил, что не взял с собой кошелек. С учетом всех процедур, сумма должна была быть немаленькой. Он как раз раздумывал, не позвонить ли родителям, как к нему подошла медсестра.

— Студент, платить не надо! Твой друг уже заплатил.

— Что?

— Тот самый друг, который был с тобой. Он еще вот это попросил передать.

Медсестра протянула Нам Сону записку. «Опекун»… Видимо, имелся в виду Кан Чжихан. Родители Нам Сону были в зарубежной командировке, так что Кан Чжихан, привезший его сюда, естественно, и выступил в этой роли.

Нам Сону вспомнил момент перед тем, как зайти в кабинет. Когда он открыл глаза, выражение лица Кан Чжихана было незнакомым. Он не успел разобрать, что это было за выражение, прежде чем оно исчезло, но ясно было одно: тот явно был шокирован. Ведь даже увидев, что Нам Сону пришел в себя, он не спешил уходить. Чувствуя себя неловко, Нам Сону солгал, что «скоро приедет дядя», и только тогда Кан Чжихан наконец покинул больницу.

Развернув сложенный вдвое листок, он увидел три слога, написанные знакомым почерком:

[Позвони.]

И номер телефона под ними тоже был Нам Сону до боли знаком.

— Хорошего друга заимел! Но как же так, друг, а номера не знаешь? — хихикнула медсестра. Нам Сону неловко улыбнулся в ответ, и она напоследок велела в следующий раз обязательно привести родителей.

Едва выйдя из больницы, Нам Сону выбросил записку в первую попавшуюся урну. Раз уж тот довез его сюда, следовало хотя бы сообщить, что прием прошел хорошо и он в порядке. Но он не видел в этом необходимости. Больше всего ему не хотелось оставлять свой номер в телефоне Кан Чжихана на этот раз.

В школе поговорю, и ладно.

Чужая футболка была ему велика. Ветер, пробивавшийся сквозь ткань, был прохладным, совсем не по-летнему.

***

Неожиданный инцидент случился, но время выпускного класса летело быстро.

Едва встретив Кан Чжихана в школе, Нам Сону вернул ему постиранную одежду. Он сказал лишь «спасибо за тот день», не добавляя ничего лишнего, и Кан Чжихан тоже не стал ничего выяснять.

Физкультура прошла, как и ожидалось. Воланчик Кан Чжихана летел по стабильной траектории, и они легко сделали больше 50 ударов в перекидывании. Высший балл.

Вслед за физкультурой Нам Сону сдал и другие практические работы. Будучи выпускником, он закончил большинство предметов простыми индивидуальными заданиями, но корейский язык был немного другим. Цель раздела «Литература и общение»: «Практиковать уважение и внимание через литературное воображение». Производная от этого практическая работа была весьма своеобразной.

— Вы должны в полной мере проявить свое скромное воображение и совершить три полезных поступка для друга. Эй, чего шумите? Я вообще хотел пять заданий дать, но сократил до трех. Зато письмо от руки — обязательно. Я все проверю, так что пишите от души.

Молодой и энергичный учитель корейского бросил чертовым пацанам задание под названием «манито»*. Более того, обязательной миссией было передать письмо от руки с комплиментом о достоинствах получателя. Даже от одной мысли по коже бежали мурашки, и в ответ раздавались стоны и почесывания рук, но учитель стоял на своем.

П.п.: 마니또 (манито) — «Тайный друг» (от исп. manito, сокращение от manito manita — братик/сестричка). Популярная игра в корейских школах/компаниях на период (неделя, месяц). Участники тянут жребий с именем своего «манито», которому затем анонимно оказывают мелкие знаки внимания (записки, подарки, помощь). В конце периода обычно раскрываются. Чжихан просит возобновить эту роль между ними, используя игру как предлог для заботы.

Услышав «манито», лицо Нам Сону тоже помрачнело. Если память не изменяла, тайным другом Кан Чжихана был он сам.

Просто крыша сейчас поедет.

Казалось, будто кто-то издевался над его решением не связываться с Кан Чжиханом. Но Нам Сону не собирался покорно следовать прошлому.

Ребята по одному выходили и тянули жребий с именем своего «манито». Когда подошла очередь Нам Сону, он порылся в коробке для жребия и нарочно опрокинул ее на пол. Бумажки с именами «манито» внутри коробки рассыпались и перемешались на полу. Как и ожидалось, неплотно сложенные бумажки позволяли разглядеть написанное внутри.

Вглядевшись, Нам Сону быстро схватил бумажку, где мелькнуло что-то похожее на «Ким». Вернувшись на место, он развернул ее: внутри было написано не «Кан Чжихан», а «Ким Джэу». Успех.

— Начинаем прямо сейчас. Староста, собери сочинения через пять дней и сдай.

Едва учитель вышел, класс взорвался шумом. Ребята шептались, пытаясь выяснить, кому кто достался, и хихикали, им было довольно весело несмотря на то, что называли это детским. Пак Гюхён подошел с несколько мрачным видом.

— Кто тебе попался?

Вместо ответа Нам Сону показал записку. Пак Гюхён тяжело вздохнул, видимо, завидуя. Нам Сону, дивясь, кому же тогда достался Пак Гюхён, выхватил у него бумажку и развернул – там было знакомое имя.

«Кан Чжихан».

Не в силах сдержать смех, Нам Сону расхохотался, а Пак Гюхён схватил его в захват.

— Смеешься? Смеешься? Тебе-то, блин, легко, да?

— Эй-ей, Паккгю*. Нехорошо так говорить. Разве бывает «легко» или «трудно» по отношению к другу?

П.п.: тут игра слов 빡 — используется в современном сленге как сокращение от глагола 빡치다 (Ппакчида). 빡치다 означает «злиться», «беситься», «выходить из себя», «доставать» (что-то или кто-то тебя бесит). Получается빡 – ппак + 규 Гю (фамилия) — будет что то типа «Злюк Гю» или «Бесячий Гю». В дальнейшем буду писать Паккгю.

— Ты сейчас надо мной прикалываешься? Ах, это просто высший уровень сложности. Раз уж надо писать сочинение, важна реакция другого человека, верно? Но я…

Да, быть «манито» Кан Чжихана — та еще задачка. Нам Сону кивнул. Что бы ты для него ни сделал, из-за отсутствия реакции сложно понять, оценил ли он это, да и на вечерние занятия он не остается, так что в классе бывает относительно мало времени. Пока Нам Сону мысленно извинялся, Пак Гюхён отпустил его.

— Кстати, а ты почему сегодня такой замученный? Не спал ночь?

— Ага. Чувствую себя разбитым.

После возвращения в прошлое самой насущной задачей были предстоящие июньские пробные экзамены. Помнить тесты 15-летней давности было невозможно, жульничать — не вариант. Лишь то, что он работал в сфере образования, хоть как-то помогало; если бы не это, он бы, пожалуй, сдался — объем материала для зубрежки был колоссальным. Сидеть ночами над сборниками задач оказалось куда тяжелее, чем он думал.

У него даже не было сил стукнуть Пак Гюхёна, который хихикал и спрашивал, что это он там смотрел по ночам. Махнув рукой, чтобы тот отстал, Нам Сону прилег на парту, намереваясь немного вздремнуть.

Просыпаясь, чувствуешь это нутром.

Свежесть в теле, будто хорошо выспался, вокруг тихо, как мышиная возня, пение птиц в промежутках… Нет, это был голос классного руководителя. Нам Сону повращал только зрачками.

…!

Он резко поднял голову и встретился взглядом с учителем. Кругом слышалось приглушенное хихиканье. Судя по тому, что доска была исписана формулами по математике, предмету классного, шел последний урок. А это означало, что прошло не десять минут, как он прикорнул, а целых три часа.

— Тише. Староста, видимо, очень усердно учился, раз так устал. Даже слюни пустил.

Нам Сону вытер уголок рта. Учебник, служивший подушкой, был уже в мокром пятне. Он кланялся, бормоча извинения, но классный только раскатисто смеялся и продолжал урок. Нам Сону было тем более неловко, ведь он отлично понимал, как по-свински это выглядело для учителя, когда ученик спит на уроке прямо у него на глазах.

…Минутку. Я же сегодня дежурный.

Проспав подряд несколько уроков, он наверняка не стер доску на перемене. Но тряпка для доски была чиста, без следов мела. Вспомнив, он понял, что никто и не будил его, чтобы он стер доску. Тут его взгляд упал на записку «манито», торчавшую из пенала.

Неужели, это мой «манито»?

В мужской школе на «манито» особо не рассчитываешь, но, похоже, его тайный друг совершил очень милый поступок. Чувство было такое, будто встретил Уронгакщи*. Настроение заметно улучшилось. Хоть он и не знал, кто это, но готов был от души похлопать того по спине от радости.

П.п.: 우렁 각시를 들인 듯한 느낌 «чувство, как будто подарили Урон Какщи» — это корейская идиома, которая происходит из народной сказки про 우렁각시 (уронкакщи / 우렁이 각시), что дословно переводится как «улиточная невеста» или «невеста-улитка».

Легенда об 우렁이 각시:

Жил-был бедный фермер, который усердно работал, но не имел жены, и потому все дела по дому делал сам. Однажды он спас маленькую улитку (или просто взял её домой), а на следующий день, вернувшись с поля, обнаружил, что еда приготовлена, дом убран, всё в порядке. Это происходило снова и снова. Оказалось, что улитка превращалась в прекрасную женщину, пока его не было, и заботилась о доме.

Когда фермер узнал об этом, он испугался, но затем влюбился в неё. В разных версиях она либо осталась с ним, либо исчезла навсегда.

После окончания заключительной классной встречи классный руководитель ушел, пригрозив индивидуальными консультациями, если результаты 6-го пробного экзамена ухудшатся. Как раз в этот момент Нам Сону, пребывая в полусне, собирал телефоны у ребят, занимающихся вечерней самоподготовкой. Нам Сону собирал телефоны у учеников, остающихся на вечернюю самоподготовку, когда Пак Гюхён украдкой встал со своей сумкой.

— Я сегодня иду в компьютерный клуб.

— Куда подевался учитель?

— Ах, ах! Сону-я, пожалуйста! Говорят же, сегодня открывается ивент-данж.

Намекая, что сегодняшний куратор по вечерним занятиям будет не их классный руководитель, он просил закрыть на это глаза. Нам Сону разрешил ему прогулять только после того, как Пак Гюхён встал на колени и униженно умолял. Проворно поднявшись, Пак Гюхён тут же выскочил из класса.

— Эй, староста.

Нам Сону перевел взгляд. Ким Джэу нерешительно переминался с ноги на ногу. Было неожиданно, что он заговорил первым, ведь обычно он так не делал, но раз уж его «манито» сам пришел, это было честью. Нам Сону широко улыбнулся и включил режим доброты.

— Да, Джэу-я.

— Ах, ну, я тоже хотел... Можно ли мне? — добавил Ким Джэу тонким, как у комара, голосом слово «самоподготовка». Судя по его робости, казалось, он присматривался, не придется ли ему, как Пак Гюхёну, вставать на колени.

— Ох, у нашего Джэу срочные дела? Конечно, можно. Не волнуйся, иди.

Даже ему самому было противно от этого слащавого голоса. Будь рядом Пак Гюхён, он бы усмехнулся: «То, что ты его манито, пиздец как заметно»

Кстати, что же написать в отчете о манито? Что я закрыл глаза на его прогул самоподготовки? Если написать так, может, не отругают? Пока он размышлял об этом, он почувствовал на себе взгляд.

Это был Ким Джэу. Услышав ответ, он все равно тупо стоял, а как только их взгляды встретились, он торопливо проговорил:

— А, сп-спасибо.

— Не за что. Береги себя, Джэу-я.

— Угу, и ты. Сону... эй.

Последние слова были скорее бормотанием. Ким Джэу был немногословным парнем, как и его тщедушное телосложение, так что это не показалось особо странным.

Поскольку он хорошо выспался, он начал рыться в ящике стола, думая повторить естественные науки. Но сколько он ни искал, тетрадь не находилась. Как только он вспомнил, что одолжил ее Пак Гюхёну еще во время обеда, он выбежал на первый этаж, но Пак Гюхён уже давно исчез.

Телефон он тоже уже сдал. Нам Сону тут же помчался к школьному телефону-автомату. Но мелочи у него не было. Когда он схватился за лоб, в поле его зрения попала красная кнопка на аппарате.

Экстренный вызов... Точно, ведь есть еще звонок за счет вызываемого абонента.

Номер Пак Гюхёна не менялся со старших классов, так что Нам Сону помнил его наизусть. Быстро набрав цифры, он услышал знакомый по прошлому голос: «Запрашивается согласие вызываемого абонента». Он не помнил, сколько секунд можно было говорить, но время поджимало. Как только он услышал голос Пак Гюхёна, он выпалил все на одном дыхании:

— Паккгю, ты, сволочь, немедленно хватай мою тетрадь по физике и дуй сю...

Ту-ту-ту...

Сигнал сброса вызова прозвучал безжалостно. Нам Сону скрипнул зубами. Видимо, тот уже пришел и погрузился в игру. Он стоял, прижав лоб к телефонной будке, в полной прострации, как вдруг в поле его зрения попала рука, появившаяся неизвестно откуда.

— Ох…

Монета сто вон* со звонким, бодрым звуком упала в монетоприемник. Он поднял голову, как будто увидел спасителя, но там стоял никто иной, как Кан Чжихан.

П.п.: 백 원짜리 — 100 вон это около 5-6 Российских рублей.

— ...Спа-спасибо?

Хотя тон был неопределенным, и непонятно, благодарность это или начало ссоры, Кан Чжихан лишь кивнул, как бы говоря «дозванивайся», и направился к выходу из здания. Нам Сону тупо смотрел ему вслед, как вдруг его встряхнул звук телефонной трубки, напоминавший поторопиться.

Проблема с Пак Гюхёном была решена благодаря этому с трудом доставшемуся звонку. Но даже после окончания разговора Нам Сону не мог двинуться с места.

Почему этот тип Кан Чжихан...?

Конечно, это мог быть просто жест без особого смысла, но Кан Чжихан был известен своим равнодушием к другим. Не слишком ли я придаю этому значения? — подумал он, но, зная его склонность избегать лишнего общения, он почувствовал неловкость.

Видимо, нужно вернуть сто вон. Хотя это и выглядит мелочно, точный расчет позволит избежать дальнейшие обязательства.

Как раз когда он подумал, что придется вытрясти сто вон из Пак Гюхёна, с площадки у фонтанчика во дворе школы донеслись шумные голоса. Парни, промокшие, видимо, после футбола, обсуждали предстоящий через два дня пробный экзамен.

Действительно, оставалось всего два дня. Он пытался припомнить смутные воспоминания о том, как сдавал прошлый шестой пробный экзамен, как вдруг в голове внезапно всплыло одно событие.

Пятнадцать лет назад Нам Сону плохо сдал июньский пробный экзамен. Из-за Кан Чжихана.

В день пробного экзамена Кан Чжихан отсутствовал. Классный руководитель что-то невнятно пробормотал про семейные обстоятельства и что он не придет несколько дней. Но «семейные обстоятельства» и «не придет несколько дней» не могли не вызвать беспокойства. Тем более, если это предмет безответной влюбленности. Поэтому первый предмет, язык, он завалил с треском.

Вспомнив это, он тут же подумал о том, что слышал от Кан Чжихана уже взрослым.

У матери Кан Чжихана было хроническое заболевание. Когда она впервые потеряла сознание, она оставалась одна слишком долго, что привело к быстрому ухудшению ее состояния впоследствии. Это случилось, когда Кан Чжихана не было дома. Он не увидел сообщение, которое его мать едва успела отправить вовремя. Нам Сону до сих пор не мог забыть болезненное выражение лица Кан Чжихана, когда он рассказывал об этом.

Раз он отсутствовал в день шестого пробного экзамена, значит, его мать накануне потеряла сознание.

Это значило...

...

Завтра Кан Чжихан не должен прийти в школу.

...Что же делать?

Номер Кан Чжихана он знал. Можно было позвонить напрямую, ведь Кан Чжихан сам когда-то оставил ему номер, так что это не показалось бы странным. Но что сказать по телефону? Не приходи завтра в школу? Оставайся дома, потому что твоя мать завтра потеряет сознание?

«Как же, послушает меня этот Кан Чжихан».

Что сказать, чтобы он спокойно остался дома?

Размышления Нам Сону продолжались и перед телефонной будкой, и в классе, где началась самоподготовка, и в душевой, куда он зашел сразу по приходу домой, и даже за столом в его комнате.

Почему я вообще должен так заморачиваться из-за Кан Чжихана? Разве я не решил не связываться? — мелькали у него мысли, полные самобичевания. Но это было то, что он просто не мог проигнорировать.

Не успел он оглянуться, как восходящее солнце возвестило утро. Тетрадь, которую он должен был повторять, оставалась открытой на первой странице. Хотя он потратил впустую ночь занятий, после того как всю ночь ломал голову, Нам Сону все же удалось придумать свой собственный «план».

***

Как только закончилась утренняя встреча, Нам Сону с покрасневшими от недосыпа глазами начал собирать телефоны.

Телефоны были запрещены во время основных занятий и вечернего самообучения, и коробку для сбора хранил староста. Запирая коробку на замок, Нам Сону огляделся. Все либо спали, либо были заняты болтовней. Убедившись, что никто не смотрит в его сторону, он ловко вытащил телефон Кан Чжихана. Выражение лица оставалось спокойным, но сердце бешено колотилось.

Далее требовалась небольшая игра. Войдя в учительскую, Нам Сону сделал крайне удрученное лицо. Когда он неуверенной, вялой походкой подошел к классному руководителю, тот посмотрел на него с беспокойством. Бессонная ночь невольно помогла.

— В чем дело, Сону? Что-то случилось?

Нам Сону пошевелил губами и открыл рот:

— Учитель. Не могли бы вы выписать мне сегодня пропуск на выход...?

— Что случилось?

Бросив взгляд на столь же серьезное выражение лица классного руководителя, Нам Сону плавно выдал свою ложь. Его двоюродный брат, на которого он полагался как на члена семьи, готовился к серьезной операции, и поскольку родители брата были за границей, он ложился на операцию один. Но этим утром брат прислал многозначительное сообщение, и он очень волновался… Когда он всхлипывал и глубоко хмурился между предложениями, даже учитель-предметник, сидевший рядом с классным руководителем, вздохнул: «Ох, что же делать».

— Я хотел пойти после школы, но не могу сосредоточиться, все время нервничаю... Если я хотя бы увижу его лицо, узнаю, все ли в порядке, мне станет спокойнее.

Это была выдумка, ведь если бы он просто симулировал, пришлось бы предоставить подтверждающие документы. Умело смешав беспокойство о родственнике, который «как родной брат», с желанием сосредоточиться на учебе, он добился того, что классный руководитель кивнул.

— Верно. Разве можно в такой ситуации заниматься? На какое время выписать?

Не зная, когда зазвонит телефон Кан Чжихана, он не мог назвать конкретное время. Нам Сону сделал вид, что вытирает глаза, и задумался.

— Хотелось бы прямо сейчас сходить и вернуться, но сегодня все уроки важные...

— Э, ну что ты. Разве это сейчас важно?

Хотя это было похоже на выговор, в нем слышалась и похвала. Похоже, он почти убедил его, и он решил попробовать слегка перегнуть палку.

— Может, я сначала послушаю уроки, а если совсем невмоготу будет — тогда пойду? Перед уходом напишу время и подам.

Хотя он и говорил завуалированно, смысл был ясен: выписать пропуск с пустой графой «время выхода». Выражение лица классного руководителя слегка изменилось. Неужели я переборщил? — подумал он, собираясь поправить ситуацию, как вдруг учитель-предметник рядом похлопал классного руководителя по плечу.

— Да выпишите ему. Разве староста 1-го класса станет злоупотреблять?

Хорошо, что он жил правильно. Он просто низко опустил голову, не говоря ни слова, и в конце концов классный руководитель тяжело вздохнул и сказал:

— Я выписываю только потому, что это ты. Только на этот раз, понял?

— Спасибо...

В полученном из рук в руки пропуске были заполнены графы «Имя выходящего», «Причина» и «Подпись классного руководителя». Взгляд Нам Сону задержался на оставленных пустыми графах «Время выхода» и «Сопровождающий».

Сопровождающее лицо. Он планировал вписать туда имя Кан Чжихана. Он знал, что ему крепко достанется, если он подделает пропуск самовольно, но классный руководитель в любом случае вскоре узнает о ситуации Кан Чжихана. План Нам Сону заключался в том, чтобы сказать, что он «случайно» узнал о том, что мать Кан Чжихана потеряла сознание, и «по совпадению» это была та же больница, и поэтому, учитывая срочность, у него «не было выбора», кроме как добавить имя Кан Чжихана в пропуск… Это была хлипкая отговорка, но он знал, что в то время школы работали несколько небрежно. Стоило попробовать.

Как только Нам Сону вышел из учительской, скорбное выражение исчезло с его лица.

«Основная часть сделана».

До этого момента все шло по плану. Теперь оставалось только ждать, пока зазвонит телефон Кан Чжихана.

По сути, Кан Чжихану достаточно было просто оформить пропуск на выход. Но в той ситуации ему вряд ли пришло бы это в голову. Узнав, что что-то случилось с матерью, этот парень тут же выскочил бы из класса. И даже если бы его задержал охранник и он объяснил причину, неизвестно, поверили бы ему. Кан Чжихан, даже при самом благожелательном взгляде, ну никак не выглядел «прилежным». Даже если бы он поздно спохватился насчет пропуска, получить его сразу было бы невозможно, если классный руководитель вел урок.

Рассмотрев все возможности, он пришел к выводу, что это был лучший вариант.

Нам Сону зашел в туалет и включил телефон Кан Чжихана. К счастью, пропущенных вызовов еще не было. Переключив его на беззвучный режим, он вошел в класс и увидел Кан Чжихана, сладко спящего, — видно, фортуна ему улыбалась.

Взгляд Нам Сону устремился к ящику парты, виднеющемуся из-под широкой спины, навалившейся на столешницу. Положить телефон в карман он не мог, так что это место было оптимальным. Проходя мимо Кан Чжихана, он просунул телефон в ящик. Раздался легкий шорох, но Кан Чжихан не шелохнулся.

Нам Сону направился к своей парте в заднем ряду, которую занял заранее. Это было оптимальное место: отлично видно все, что делает Кан Чжихан. Закончив все приготовления, его вдруг передернуло от зевоты. Он и не спал толком, да еще с утра мозги напрягал — чувствовал себя просто разбитым.

Однако, вопреки его предельной готовности, телефон Кан Чжихана молчал почти до самого конца третьего урока.

— На сегодня остановимся. Удачи на завтрашнем пробном экзамене, — сказал учитель корейского.

Ученики один за другим стали закрывать учебники. Хотя звонок еще не прозвенел, учитель тоже начал собирать вещи. Нам Сону уже думал, что если сейчас не зазвонит, то надо хоть глаз прикрыть на перемене. И в легкой суматохе раздалось дребезжание. Учитель замер. Прежде чем он успел что-то сказать, Нам Сону резко пододвинул свою парту вперед. Скрип ножек парты по полу сумел привлечь взгляд учителя. Парта тут же потеряла равновесие и с грохотом рухнула на пол.

Все взгляды устремились на Нам Сону. Он виновато улыбнулся.

— Простите. Я задремал и нечаянно...

Но и этот тип, Кан Чжихан, тоже смотрел в его сторону. Нам Сону пытался передать взглядом: «Не на меня сейчас смотри, ублюдок!», но Кан Чжихан лишь приподнял одну бровь.

«Ящик! Серьезно? Смотри в ящик, балда!»

Задыхаясь, он жестом указал вниз. Только тогда Кан Чжихан с растерянным видом сунул руку в ящик.

— ...?

Он, казалось, удивлялся, почему телефон здесь, и просто тупо смотрел на него. Нам Сону готов был взорваться от злости. В этот момент звонок прекратился. Похоже, Кан Чжихан посмотрел, кто звонил, его палец замер над кнопкой включения. Затем на экране появилось сообщение. Какие-то обрывочные слова, казавшиеся отчаянными, были видны даже Нам Сону.

Кан Чжихан вскочил как ошпаренный, и в тот же миг, словно по волшебству, прозвенел звонок. Нервно прижав телефон к уху, он выскочил из класса. Учитель, видимо ошеломленный, разинул рот. Нам Сону схватил пропуск.

— Паккгю, я сегодня ухожу! Дежурство на тебя!

Помахав пропуском перед Пак Гюхёном, он выбежал в коридор следом, но Кан Чжихана уже и след простыл. Тот сбегал по центральной лестнице, перепрыгивая по три ступеньки. Добежав до первого этажа, Нам Сону увидел его уже далеко впереди, пересекающего школьный двор.

«Так я и знал, что этот тупица поступит именно так!»

Лучше бы через забор перелез! Вот так, на виду у всех выходить — охранник, конечно же, его пропустит! Нам Сону тоже стиснул зубы и побежал. Вскоре он увидел, как охранник выскочил и попытался схватить Кан Чжихана. Подойдя к двум борющимся, Нам Сону протянул пропуск.

— Извините. Этот друг очень торопится, видимо, ничего не видит перед собой. Вот пропуск.

Охранник посмотрел с подозрением. Нам Сону натянул добродушную улыбку и резко дернул Кан Чжихана за грудки.

— Нам Сону и Кан Чжихан из 3-го класса, 1-й группы.

Лишь после того, как он показал, что имена на пропуске и на нашивках* совпадают, подозрения рассеялись. Охранник открыл ворота, приговаривая, чтобы в следующий раз сначала предъявляли пропуск, чтобы не было недопониманий.

П.п.: имеются в виду именные бирки/нашивки на школьной форме.

Нам Сону, тяжело дыша, пробормотал:

— Наверное, потому что молодой… Хуух, чертовски быстрый... Ох, блин... Сейчас умру.

— Ты...

На лице Кан Чжихана читалось, что вопросов у него куча. Нам Сону поспешно перевел дух и выпалил заготовленное:

— Прости. Не хотел подглядывать, но я случайно увидел то сообщение. У меня как раз были дела, так что я оформил пропуск заранее.

На слова о том, что он самоуправно вписал и его имя, Кан Чжихан закрыл рот. Даже если это казалось подозрительным, ничего не поделаешь. Нам Сону поспешил сменить тему.

— Разве не срочно?

Только тогда Кан Чжихан пришел в движение. Он попытался поймать такси, но, поскольку школа находилась внутри жилого комплекса, ни одной свободной машины не было видно. Нам Сону быстро окинул взглядом парковку комплекса. Там как раз стоял один мотоцикл с заведенным двигателем.

Нам Сону тут же скинул школьную рубашку, вскочил на мотоцикл и крикнул:

— Эй!

Кан Чжихан обернулся. Он застыл, увидев Нам Сону, уверенно держащего руль. Тот снова поторопил его:

— Чего стоишь? Садись быстрее!

Похоже, для Кан Чжихана это был первый раз, когда он сидел сзади, так как он неловко устроился на сиденье. Тем не менее, он продолжал звонить одной рукой. Его лицо было бледным, словно в голову лезли неприятные мысли. Видя его таким, он не походил на того «Кан Чжихана», которого знал Нам Сону, а был просто девятнадцатилетним пацаном.

Так оно и было. Этот пацан, которому едва стукнуло девятнадцать, не сделал ничего плохого.

— Едем к тебе. Держись крепче.

Передавать руль этому еще совсем зеленому парнишке было нельзя. Надев на Кан Чжихана шлем и ухватившись за ручки, Нам Сону дал газу. Двигатель громко взревел.

Мотоциклом он управлял пару раз еще студентом. Ощущение руля в руках после долгого перерыва было непривычным. Но тело, казалось, помнило — вскоре мотоцикл уверенно понесся вперед.

***

Пока Кан Чжихан забежал внутрь проверить мать, Нам Сону вызвал скорую помощь. Когда Кан Чжихан вынес мать на руках, их сразу посадили в машину. Нам Сону подумал, что мог бы уже уйти, но, видя его растерянность, не смог заставить себя сделать это.

Опасаясь, что его вмешательство в семейные дела может быть неудобным, он вышел на улицу и ждал, пока идет осмотр. За это время он не забыл связаться с хозяином мотоцикла, объяснить ситуацию и униженно извиниться.

После звонка он почувствовал полный упадок сил. Нам Сону опустился на землю и, прислонившись к стене здания, глубоко вздохнул.

— Ха-а...

Ну и что, что он младше? Разве он не сидит, уткнувшись лицом в учебники, без времени на развлечения? Разве он не отдал это время, помогая Кан Чжихану?

Похоже, завтрашний пробный экзамен он точно завалит. Но он не жалел.

«Интересно как там его мама?»

Мать Кан Чжихана была хорошим человеком. Он вспомнил, что она была доброй и теплой, хотя видел ее мало — настолько, что в этом не было сомнений. ...Она умерла вскоре после его поступления в университет, так что лицо ее в памяти стерлось. Лицо Нам Сону омрачилось.

Это были первые похороны, на которых он побывал. Для Нам Сону, который был взрослым лишь по названию и снял школьную форму всего несколько месяцев назад, посещение похорон матери своего нового парня было невероятно тяжелым опытом. Если ему было так тяжело, он даже не мог представить, каково было Кан Чжихану. Он не знал, какие слова утешения подобрать, и мог только быть рядом с Кан Чжиханом.

«На этот раз заметили рано, пусть она будет здоровой», — Нам Сону искренне так думал. Если вспомнить оценки по физкультуре, шанс был. Шанс, что прошлое не повторится.

Дверь больницы открылась, и кто-то приблизился. Нам Сону подумал, что это просто прохожий, и смотрел в пустоту, но перед ним упала тень. Тапочки, виднеющиеся на земле, были такими же тапочками с тремя полосками, как его. Он вдруг осознал, что приехал, не переобувшись в сменную обувь, и рассмеялся.

— Спасибо.

Низкий голос заставил Нам Сону поднять взгляд. Короткий, но прямой. И в глазах, смотрящих прямо в его, читалась искренность. Нам Сону, вдруг почувствовав себя неловко, почесал шею и ответил:

— Да ладно. Мне и самому надо было в больницу.

Взгляд Кан Чжихана не отрывался. Зная, что он из тех, кто платит той же монетой, Нам Сону было понятно, о чем он думает. Он отвел взгляд и, махнув рукой, добавил:

— Если уж так благодарен, считай, что я вернул тот долг в сто вон.

— ...Сто вон?

Казалось, Кан Чжихан не помнил вчерашний инцидент в телефонной будке. Нам Сону сложил из пальцев подобие трубки, разведя только большой и мизинец. Только тогда Кан Чжихан сделал глуповатое лицо. Помолчав, он встал рядом и сказал:

— Откуда ты узнал адрес?

Нам Сону внутренне вздрогнул. Действительно, он слишком естественно приехал на мотоцикле к дому Кан Чжихана. «Откуда узнал? Мы же встречались, вот и знаю», — так сказать он не мог, поэтому закатил глаза, подбирая правдоподобное оправдание.

— Я же староста.

— Староста и адреса помнит?

Ха, вот ублюдок. Не прокатит. Нам Сону изо всех сил сделал невозмутимое лицо и ответил, как о чем-то незначительном:

— Ага. Я просто довольно умный, знаешь ли.

Против наглости нет приема, и вопросы Кан Чжихана прекратились. Нам Сону чувствовал его взгляд на своей щеке, но отчаянно смотрел прямо перед собой.

Тишину на этот раз снова нарушил Кан Чжихан.

— Зачем ты так стараешься?

Прямой вопрос сразил наповал. Нам Сону в конце концов усмехнулся с чувством опустошения. Типичный Кан Чжихан. Он никогда просто так не отступал.

«Вот именно. Даже ты считаешь это перебором, не так ли, Кан Чжихан?»

Внезапно его осенило: возможно, даже когда они встречались, его чувства были для него обременительны. Во рту стало горько. Но Кан Чжихан, стоявший сейчас рядом, был другим человеком. Незачем было застревать в бесполезных размышлениях.

— Ну… — начал он.

«Потому что одноклассники?» Или снова сказать «Потому что я староста класса?» Пока он раздумывал над ответом, как в игре, где выбор влияет на результат, в голову пришла правдоподобная причина.

— Потому что я твой манито.

Мысленно поблагодарив учителя корейского, предложившего эту детскую программу поощрения, Нам Сону прямо посмотрел на Кан Чжихана.

— Это же секрет, почему ты все время допытываешься? Не будь таким бестактным.

Если память не изменяла, личность манито так и не раскрыли до конца. Поэтому он, сделав безразличное лицо*, отчитал Кан Чжихана. Внезапно ставший бестактным типом, Кан Чжихан скривился, но ничего не ответил.

П.п.: 얼굴에 철판을 깔고 (eolgure cheolpaneul kkalgo) — идиома, букв. «покрыв лицо железной пластиной», означает «сделать бесстыдное/наглое/безразличное выражение лица»

Кан Чжихан, копошась в кармане, закурил сигарету. Так как он снял школьную рубашку, в этом не было ничего странного. Нам Сону безучастно смотрел на наглое поведение этого сопляка*, и Кан Чжихан жестом спросил, не хочет ли он прикурить. Нам Сону покачал головой.

П.п.: 머리에 피도 안 마른 녀석 (meorie pido an mareun nyeoseok) — идиома, букв. «парень, у которого кровь на голове еще не высохла», означает «молокосос», «сопляк», уничижительно о молодом/неопытном человеке.

— Не люблю запах сигарет.

Он впервые понял смысл фразы «курить — это выглядит круто», когда узнал, что этот парень курит. Поэтому он тоже пробовал курить, только потому, что курил Кан Чжихан. Сколько бы он ни старался, его лишь душило, и слезы наворачивались на глаза, но запах сигарет Кан Чжихана ему все равно нравился.

Звука зажигалки не было. Кан Чжихан просто держал во рту незажженную сигарету. Неужели он стесняется из-за того, что я староста? — подумал Нам Сону.

— Не зажигай.

— Знаю.

На этом разговор снова прервался. Кан Чжихан и Нам Сону, прислонившись к стене плечом к плечу, просто молча смотрели прямо перед собой. Раньше это молчание было тягостным, а теперь не вызывало никаких чувств. Порой он даже забывал, что Кан Чжихан рядом.

Нам Сону посмотрел на время. Так как у него было не освобождение, а разрешение на выход, пора было потихоньку возвращаться. Положив руки на колени, он с легким кряхтением встал. В этот момент подул тяжелый летний ветер. Кан Чжихан, подобно порыву этого ветра, напомнил о своем присутствии, которое до этого словно растворилось в воздухе.

— В больнице что сказали?

— …Мне?

— Про волан.

Не видя нужды что-либо объяснять, Нам Сону легонько пожал плечами. Это означало, что он не особо хочет говорить. Но сегодня Кан Чжихан, похоже, не понимал намеков.

— Наверное, ты от природы слабый, да?

Взгляд, скользнувший вниз по его телу, вызвал у Нам Сону нервный смешок. Особенно потому, что в нем не было ни капли насмешки. Где же, интересно, в этом теле видна слабость? Конечно, мышц не было, но из-за высокого роста таких слов он никогда не слышал. Нам Сону вернул вопрос:

— А ты, значит, от природы такой болтливый?

Сегодняшний Кан Чжихан был непохож на себя. После этих слов что-то с глухим стуком упало на землю. Это была сигарета. Подняв голову, Нам Сону увидел, что рот Кан Чжихана слегка приоткрылся.

— Нет, я не критикую, просто любопытно. Ты всегда держишь рот на замке, вот я и подумал, что ты, возможно, не умеешь разговаривать.

— …

— И к тому же, это не из-за тебя, так что можешь не переживать. Про волан, — добавил Нам Сону и постучал пальцем по виску.

Похоже, Кан Чжихан тоже не собирался допытываться дальше. Он поднял сигарету с земли и выбросил в урну. В одной руке у него по-прежнему была зажигалка. Руки с мозолями от руля, показывали, чем занято его время после школы. Нам Сону, молча наблюдавший за этим, наконец заговорил:

— А тебе в больнице что сказали?

Это было семейное дело, и пока Кан Чжихан сам не заговорит, Нам Сону не собирался спрашивать, если тот сам не захочет рассказать. Но он хотел знать, хорошо ли чувствует себя его мама, и улучшился ли прогноз хоть немного благодаря раннему обнаружению. Только это.

Кан Чжихан, к его удивлению, без всяких эмоций поделился информацией о приеме. Сказал, что подробности будут известны после результатов МРТ, но, к счастью, быстро оказали первую помощь. На слова, что сейчас она в сознании, Нам Сону искренне вздохнул с облегчением.

— Это хорошо, — спокойно сказал Нам Сону.

У него не было повода встретиться с ней и лично поздороваться, так что услышать такие новости было достаточно. В любом случае, то, что его беспокоило, разрешилось, и теперь нужно было возвращаться в школу.

— Классному руководителю я как-нибудь объясню. Позвони ему сам, когда будет время. Ты ведь завтра не придешь?

Вспомнив, что Кан Чжихан отсутствовал несколько дней, ухаживая за матерью, Нам Сону спросил, и Кан Чжихан удивленно переспросил:

— Завтра?

— Тебе же надо за ней ухаживать.

— Это не настолько серьезно.

— Эй ты.

Конечно, даже если сейчас ее состояние стабильно, приступ мог случиться в любой момент. Вспомнив, как быстро ушла его собственная мать, Нам Сону подумал, что безопаснее было бы сейчас пройти комплексное обследование, чтобы предотвратить или вылечить болезнь.

— Послушай хёна.

Нам Сону начал перечислять распространенные заболевания, которые могут поражать женщин среднего возраста, а затем перечислил дополнительные скрининговые обследования, которые было бы полезно пройти. Было немного неловко давать непрошеные советы, но в девятнадцать лет Кан Чжихан вряд ли знал такие вещи, поэтому ему нужно было сказать.

Ведь у Кан Чжихана нет отца.

— И какой смысл идти в школу? Пробный экзамен? Думаешь, получишь хорошие оценки, просто сдав пробник сейчас? Вместо этого проведи рядом с ней несколько дней. Это будет большей сыновней почтительностью*, чем принесенные тобой оценки.

П.п.: 효도 (hyodo) — сыновняя почтительность, долг перед родителями.

— …

— Ты же знаешь, что самая большая сыновняя почтительность для ученика — это учеба? Но ты же учиться не можешь. Так что хотя бы будь рядом с ней надежной опорой.

— Ты… — Кан Чжихан прервал его искренние наставления и безразлично произнес: — Ты надоедлевый.

— Только сейчас дошло? — Нам Сону парировал так же без изменения выражения лица, и бесстрастное лицо Кан Чжихана дрогнуло. Уголок рта, поднятый лишь с одной стороны, и нахмуренные брови, словно говорящие «ну и странный же тип», вызвали у Нам Сону усмешку. Он хлопнул ладонью по плечу Кан Чжихана и сказал:

— Хорошо заботься о матери. Не стесняйся. Чисти ей фрукты, много фотографируйся с ней и все такое. Послушай меня, ты ничего не потеряешь.

— Да кто ты такой?

— Манито.

Нам Сону имел дело с дерзкими старшеклассниками до изнеможения. По сравнению с теми орангутанами, девятнадцатилетний Кан Чжихан был довольно прост в обращении. В очередной раз заставив Кан Чжихана замолчать, Нам Сону пару раз похлопал его по плечу, которое было выше уровня его глаз, и попрощался:

— Я пойду. …Мне нужно пойти школу.

Кан Чжихан не стряхнул руку с плеча и не отреагировал резко, как раньше. Поэтому Нам Сону тоже подождал следующих слов.

— Она любит, когда я хожу в школу.

«Ты это знаешь, но все равно занимаешься опасной доставкой. Твоя мать была бы так рада, если бы узнала, идиот», — эти слова подступили к самому горлу.

«Лучше бы использовал свое лицо и рост для подработки моделью или чего-то подобного».

Он не знал, почему Кан Чжихан не живет с отцом. Кан Чжихан крайне не любил говорить об отце, и Нам Сону, зная это, не спрашивал.

Но он очень хорошо знал, насколько сильна его забота о матери. Ведь Кан Чжихан, казавшийся непоколебимой горой, на похоронах матери выглядел бесконечно маленьким.

Он вдруг все понял: почему этот парень, казалось бы, безразличный к учебе, упорно ходил в школу и нехарактерно для себя корпел над учебниками, старательно сдавая тесты и тихо выполняя даже пустяковые оценочные задания. Наверное, Кан Чжихан считал, что беспроблемное поступление в вуз было правильным способом исполнить сыновний долг перед матерью.

— Если ты это знаешь, почему ты не делаешь вечернюю самоподготовку? На уроках только спишь. Разве так ты поступишь в универ?

Из-за досады слова вырвались резкими. Но Кан Чжихан больше не выглядел обиженным на такие слова. Неизвестно, научился ли он смотреть на себя со стороны или просто привык, но он лишь пристально смотрел на Нам Сону.

— Ха… Да уж, ты.

Предыдущему Кан Чжихану, наверное, было очень тяжело в выпускном классе. Мать внезапно слегла, потом часто теряла сознание, и она хотела видеть, как сын учится в школе, а не ухаживает за ней. Дойдя в мыслях до этого, Нам Сону ни капли не пожалел, что учил Кан Чжихана в прошлой жизни.

— Если хочешь по-настоящему исполнить сыновний долг, начни с вечерних занятий. Вечерние занятия для чего? Чтобы ты мог самостоятельно разобрать то, что не понял.

Если бы в этой жизни с матерью Кан Чжихана тоже случилось что-то плохое…

Кан Чжихан был его возлюбленным, но также другом, с которым он прожил половину жизни, спутником и семьей. Как бы он ни старался не думать об этом, сердце волновалось само собой. Кан Чжихан в белом халате врача не вызывал беспокойства, но этот девятнадцатилетний Кан Чжихан, оставшийся один, вызывал тревогу.

— Если что-то не понимаешь, оставайся после уроков.

«Верно. Помогу ему немного с этой дурацкой учебой. Пусть и не так, как раньше, совсем чуть-чуть».

— И спрашивай меня.

— Почему?

«Черт, этот ублюдок, помешанный на вопросах!» — Нам Сону сглотнул ругательство. Но в этом «почему» интонация была немного иной. Казалось, он спрашивал из чистого любопытства: «Почему ты помогаешь мне?». Поэтому он снова привел правдоподобную ложь.

— Потому что я твой манито.

Нам Сону уставился на предварительную ведомость оценок, лежащую на столе классного руководителя. Пробный экзамен, сданный неделю назад, оказался полным провалом.

— Ох, ты… Серьезно, — классный руководитель цокал языком, глядя на ведомость, сплошь усеянную тройками. Конечно, тройка сама по себе не была катастрофой, но случай был иным, ведь это касалось ученика, которого все считали гарантированно поступающим в Корейский Национальный Университет.

Но Нам Сону чувствовал себя несправедливо обиженным. Получить тройку своим закостеневшим мозгом всего за несколько дней подготовки было практически чудом. Благодаря своему опыту в системе образования, он кое-как мог разобраться с некоторыми задачами, но запомнить весь материал было нелегко.

— В последнее время ты совсем не можешь сосредоточиться. Это из-за того случая с твоим двоюродным братом?

— Нет. Просто я не справился.

В такие моменты лучше было не оправдываться, а склонить голову. Он не понимал, почему должен извиняться перед классным руководителем за плохую оценку, но пока что… Когда Сону склонил голову с покаянным видом, учитель похлопал его по плечу.

— На выпускном экзамене постарайся не допускать ошибок. Если итоговые оценки будут стабильными, ты сможешь спокойно поступить по системе раннего зачисления. Ты же и без меня это знаешь, верно?

— Да.

Если он не завалит вчистую государственный экзамен, он может поступить в свой родной университет. Он благополучно поступил туда даже тогда, когда тратил время на безответную любовь, поэтому мысль о провале ему даже в голову не приходила.

— Ладно. Иди в класс и позови Пак Гюхёна. А ты присматривай за тем парнем Чжиханом, чтобы он не сбежал с уборки.

«Да разве Кан Чжихан выглядит человеком, который будет сбегать?..» Несмотря на саркастичные мысли, Нам Сону с добродушной улыбкой вышел из учительской.

«Кан Чжихан и Нам Сону отвечают за уборку в классе до конца семестра».

Так классный руководитель наказал их за незаконное использование пропусков. Наказание было куда милосерднее, чем он ожидал. Видимо, учитель в какой-то мере учел обстоятельства Чжихана.

Класс после окончания занятий представлял собой хаос. Некоторые парни болтали и смеялись, хотя не оставались на вечерние занятия, другие собрались на партах, играя в игры, а третьи носились туда-сюда, швыряя вещи. От этого начинала болеть голова. Нам Сону постучал веником по доске.

— Нам нужно убираться, уходите, пожалуйста!

Как и ожидалось, толку было ноль. Но он был мастером в обращении с учениками.

— У кого через 5 секунд ноги еще будут здесь, я решу, что вы хотите убираться, и дам каждому по венику!

Послышались звуки недовольства, но Нам Сону сделал вид, что не слышит, и громко начал отсчет. Несколько человек выскочили, как ошпаренные, но были и те, кто делал вид, что ничего не слышит. Пока Сону раздумывал, как их выдворить, послышался звук двигаемых парт. Не одна, а несколько парт сдвинулись разом, мгновенно заглушив шум в классе.

— Пошевеливайся.

Казалось, тишина наступила не столько из-за шума, сколько из-за того, кто его создал. При виде выражения лица Кан Чжихана, будто говорящего «мешаете», оставшиеся ребята послушно поднялись. Некоторые даже последовали примеру Чжихана и подвинули парты на место.

«Вот они, мальчишки».

Нам Сону сначала подошел к окну, чтобы проветрить класс от этой тошнотворной вони, но на его парте лежало что-то, чего там раньше не было.

Трижды сложенный листок, похоже, был вырван из тетради. На внешней стороне ничего не было написано, но он не выглядел как мусор, и Сону развернул его.

[Сильная сторона Нам Сону: Он добрый]

«…»

Это было письмо от манито. Хотя можно ли назвать письмом листок, на котором без предисловий написана только эта фраза.

Вопреки замыслу учителя — хвалить достоинства своего партнера, — комплимент, который его манито выдал Нам Сону, ограничился лишь этим. Мало того, что это было небрежно, так еще и почерк вызвал горькую усмешку. Более того, этот тип, судя по всему, даже не собирался скрывать свою личность, потому что под «сильной стороной» он написал явно личный номер. Знакомая комбинация цифр была номером телефона Кан Чжихана.

Перед глазами встала записка, оставленная Кан Чжиханом в тот день, когда он очнулся в больнице. Видимо, Чжихан подумал, что Сону неправильно записал номер, раз не позвонил ему тогда. Похоже, он оставил номер, чтобы тот сохранил его заново.

«Нет, погодите-ка. Значит…»

Получается, это Чжихан тогда вытер за него доску?

Вспомнив, как он спал пуская слюни, Сону немедленно захотелось провалиться сквозь землю. Мало того, что он спал не один урок, а несколько подряд — насколько же жалко он при этом выглядел? И после этого он еще говорит Чжихану: «Ты только и делаешь, что спишь на уроках»…

Если бы это был прежний Нам Сону, тот факт, что его манито — Кан Чжихан, наполнил бы его мир красками, но сейчас он чувствовал лишь стыд. Держа записку, Сону украдкой оглянулся и увидел Чжихана, подметавшего пол. Из-за короткой швабры он почти сгибался пополам. Их взгляды встретились на мгновение, и с губ Сону сорвалось ворчливое замечание:

— И это ты называешь письмом с комплиментом?

— А что?

— Эй. «Добрый» — это что вообще? «Добрый». У ученика начальной школы словарный запас богаче твоего.

— Все же лучше, чем то, что написал ты.

Кан Чжихан достал что-то из кармана. Желтый стикер. Знакомый стикер, крупнее обычного, который он часто брал у Пак Гюхёна. Чжихан безразличным взглядом прочитал стикер.

— «Достоинств у братана Чжихана не счесть, но во-первых, его физическая форма просто офигенная. Каким вообще спортом ты занимаешься? Во-вторых, лицо у тебя чертовски восхитительное»… Дальше читать?

Пак Гюхён, этот сумасшедший ублюдок, реально…

Нам Сону крепко сжал дрожащие губы. Он изо всех сил старался сохранить невозмутимую улыбку, как вдруг в переднюю дверь ворвался Пак Гюхён, которому явно не суждено было стать джентльменом.

— Чего, убираетесь? Но Нам Сону, ты чего бездельничаешь?

Во рту у него болталась сосиска, купленная в школьном буфете. Уставившись на беспечно жующего Гюхёна, который не понимал всей ситуации, Нам Сону ответил:

— Мой манито сказал стоять спокойно, он все сделает за меня.

— Манито? Кто твой манито…

В классе был только Кан Чжихан, поэтому взгляд Гюхёна естественно упал на него и на записку в его руке. Пак Гюхён так перепугался, что сосиска выпала у него изо рта.

«…»

— Из… извини. Я уберу.

Пак Гюхён в панике схватил швабру для мытья пола и выскочил. Умудрившись одним махом заполучить и подметальщика, и мойщика, Нам Сону подошел к доске. Отчасти он хотел сбежать от Чжихана, но у него, как у старосты, были дела.

Мелком он написал дату, а затем крупно вывел: «Список участников самоподготовки». Повернувшись, чтобы достать оставленный учителем список на самоподготовку, он увидел Кана Чжихана, стоящего прямо за учительским столом. Неизвестно, когда тот подошел так близко. Чжихан пристально смотрел на доску.

Не отводя взгляда, он произнес:

— Разве сегодня не последний день?

— Для чего?

— Для письма.

Похоже, не один Нам Сону обладал толстой кожей. Сону рассмеялся, словно не понимая, о чем речь.

— Я написал? Оно же у тебя в руке.

Чжихан, смотревший на доску, опустил взгляд на записку. Их взгляды снова встретились.

— Ты писал его ногой?

— …Ну да. Манито ведь должны сохранять анонимность, знаешь ли.

— Для ноги — неплохо написано.

Вспомнив каракули Пак Гюхёна, Нам Сону небрежно кивнул. Когда Сону продолжил притворяться манито до конца, Чжихан фыркнул. Это был не насмешливый, а скорее легкий, даже веселый смешок.

— Когда напишешь? Ты же манито.

… Погоди, он же знает, что я не его манито! Чего он тогда ноет про письмо? Нам Сону, достав папку из учительского стола, честно признался:

— Я же не твой манито, понимаешь? Иди лучше убирайся.

— Ладно.

Кан Чжихан мельком взглянул на папку с надписью «Список на самоподготовку».

— Значит, и то, что поможешь с учебой — тоже ложь?

— Нет, это…

— Ты же сказал остаться на самоподготовку. И это было пустым звуком?

«…»

В конце концов Нам Сону испустил вздох поражения.

— Это не ложь, так что иди закончи уборку. И подоконник вытри. …Чего? Ты же мой манито. Разве не должен вытереть хотя бы подоконник?

Кан Чжихан без лишних слов взял тряпку и вышел из класса. Пак Гюхён, который маячил у двери, высматривая, все ли спокойно, осторожно вошел.

— Эй, что случилось? Ты когда так сдружился с Кан Чжиханом?

— Какая дружба? Он говорит, что мой манито.

— Судя по тому, как вы общаетесь, это не манито, а просто раб.

«И ведь он это принимает». Пак Гюхён с любопытством покосился в коридор.

— Кстати, вечером обещают дождь? Зонт есть?

Услышав это, Нам Сону посмотрел в окно. Небо было слишком ясным для дождя.

— Не взял. Одолжи мне свой.

— А если я тебе отдам, мне что, под дождем идти?

Пак Гюхён жалобно чавкал сосиской, водя шваброй. Нам Сону смотрел, как вода покрывает подметенный Чжиханом пол, и заговорил только когда Гюхён закончил.

— Кстати. Учитель тебя звал.

— Ох, бля, Боже.

Пак Гюхён поспешно надел снятую рубашку школьной формы и выскочил, все еще держа швабру. Он, должно быть, сразу понял, что речь о его оценках.

В тишине опустевшего класса Нам Сону перелистывал папку. Список на самоподготовку распечатывали заново после каждого изменения и вкладывали последним листом. Рука, перебирающая листы в файле, остановилась на самом последнем.

В списке, распечатанном на сегодня, были значительные изменения. Хотя впереди были выпускные экзамены, видимо, некоторые ребята, уставшие после июньского пробного, решили отдохнуть.

— Сволочи, прогуливают.

Просматривая взглядом уже привычные имена, он вдруг заметил новое добавление.

— …Что за…

Кан Чжихан. Увидев эти три слога, он невольно усмехнулся. Нам Сону прикрыл рот и пробормотал:

— Почему он так послушный?

Он не ожидал, что тот сразу же запишется на самоподготовку. Не потому ли он так неспешно убирался? Нам Сону посмотрел на место Чжихана. Рюкзак Кан Чжихана, который обычно исчезал сразу после последнего урока, теперь гордо висел на парте.

Класс, вычищенный до блеска в каждом уголке подоконников, был непривычно опрятен.

Нам Сону с чувством удовлетворения уселся у окна. Воздух душного лета к позднему вечеру стал прохладным. Признаков дождя по-прежнему не было видно.

Ребята, наслаждавшиеся свободным временем после ужина, начали потихоньку заползать обратно. Вскоре из коридора донесся голос учителя, ответственного за вечерние занятия: «Старосты, начинайте перекличку!».

Сегодня дежурным, похоже, был завуч.

Теперь, когда срочные дела с пробным экзаменом были позади, настало время готовиться к финальным испытаниям через две недели. Хотя в общеобразовательной школе для мальчиков подготовка к внутренним оценкам обычно не вызывает особых трудностей, — парни были с мягкими мозгами. Расслабляться было нельзя.

Нам Сону в прошлом, к его большой заслуге, исписал тетради конспектами. Благодаря этому подготовка к экзаменам казалась легкой. Как только он четко расписал расписание до финалов, у него возникло чувство, что на сегодня учеба уже закончена. Поэтому оглянуться назад было совершенно естественно.

«...Так я и знал».

Кан Чжихан сидел, тупо уставившись в пространство перед раскрытым учебником. Обе руки были засунуты в карманы, спина криво облокочена на спинку стула — вид был отъявленно хулиганский. И с таким видом он уставился в учебник, вызвал у Нам Сону лёгкую улыбку, которую тот сознательно подавил.

Раз уж он велел ему заниматься на вечерних занятиях, то, видимо, нужно было подсказать, с чего начать.

Как только Нам Сону взял тетрадь и встал, Пак Гюхён повернул голову, словно суслик. В его взгляде читалось: «Давай закажем курицу». Казалось, он пользовался послаблением в дни, когда дежурил завуч, но Нам Сону проигнорировал его и подошел к парте Кан Чжихана.

Постучав дважды по чистому учебнику, Нам Сону дождался, когда Кан Чжихан поднимет голову. Беззвучно сказав: «Иди за мной», он вышел из класса первым. Затем раздался звук отодвигаемой парты.

В коридоре стояла мертвая тишина. Только завуч, развалившись у входа с ногами на столе, похрапывал. Видимо, к концу семестра расслабились не только ученики, но и учителя.

Крадучись, они миновали центральный вход и перешли в коридор напротив. По медленным шагам было понятно, что Кан Чжихан идет следом. Открыв железную дверь в конце коридора, они увидели крытый переход, ведущий в пристройку.

Только перейдя в темный корпус пристройки, Кан Чжихан спросил:

— Куда идем?

— Ты же просил меня позаниматься с тобой, верно?

Шуметь в классе для самоподготовки было нельзя, а чтобы найти пустой класс, пристройка подходила идеально.

Нам Сону на мгновение задумался у лестницы перед ним. На один этаж вверх были компьютерный класс и актовый зал. Для учебы они не подходили, но и использовать спецкласс тоже не хотелось — вспомнилось, как он раньше проводил там время с Кан Чжиханом — и он заколебался. Хотя, конечно, причин колебаться не было...

— Мы здесь будем заниматься?

Внезапный вопрос развеял мысли о прошлом. Энергично тряхнув головой, Нам Сону поднялся по лестнице. Компьютерный класс должен подойти — там были парты и доска. Ритмичные шаги снова зазвучали позади.

Пристройка была новой. Это означало, что на дверях классов висели не тупые навесные замки, а встроенные дверные замки. Перебирая в памяти код и набирая его на клавиатуре, он вскоре услышал четкий звук «дилинь», и дверь открылась.

Нам Сону сначала тщательно задернул шторы, чтобы свет не просачивался наружу. Включив только одну лампу на потолке в самом конце, он создал довольно уютную атмосферу, похожую на учебную комнату. Кан Чжихан стоял у двери, наблюдая за ловкими действиями Нам Сону с удивленным видом.

— Чего стоишь? Заходи. Закрой дверь, чтобы не заметили.

Дверь за Кан Чжиханом закрылась, и пристройка снова погрузилась во тьму.

Кан Чжихан придвинул стул с соседней парты, сел и положил учебник. Снова корейский язык. Даже беглый взгляд позволял понять, что он был в том же состоянии, в каком его выдали в начале семестра. Но вместо того, чтобы ворчать, Нам Сону пометил страницу и начал отмечать экзаменационные темы. Затем взял текстовыделитель и начал подчеркивать строчку за строчкой.

— Раз уж по внутренним оценкам можно получить баллы просто зазубрив, учи в основном то, что я отмечаю. Остальное на Суныне не выносится, так что забудь.

Пока Нам Сону проходил десятки страниц, подчеркивая и ставя звездочки, Кан Чжихан молча следил взглядом за тем, куда указывал его аккуратный кончик пальца.

Маркер выводил идеально прямые линии без малейшего отклонения. Когда рука ненадолго останавливалась, взгляд Кан Чжихана поднимался вверх. Его глаза, тщательно выискивающие предложения, были серьезнее, чем когда-либо. Когда обдумывание затягивалось, рука, держащая маркер, прижималась к щеке.

— Не пытайся тупо впихивать все с самого начала. Сначала прочти все целиком один раз. Ладно, за сегодняшнее вечернее занятие прочти это дважды.

— ...Все это?

— «Все это»? Ты же умеешь читать по-корейски?

Нам Сону нахмурился, словно говоря, что не стоит спрашивать очевидных вещей. Кан Чжихану нечего было сказать, и он закрыл рот.

— И ты все равно не поступишь в вуз по внутренним оценкам, чувак.

— ...

— Что, думаешь, я зануда? Я к тому, что не стоит ставить на кон жизнь ради заучивания учебника. Все, с учебником закончили, теперь смотри сюда.

Нам Сону вырвал лист из принесенной тетради и взял ручку. Текущий уровень Кан Чжихана, дни до Сунына, недельное расписание и целевые показатели... Продолжая, Нам Сону даже набросал общий подход к трем предметам: языку, математике и иностранному. Он был прямо как консультант из образовательного квартала.

Так называемый «Проект поступления Кан Чжихана» от Нам Сону продолжался без перерыва. Когда Кан Чжихан зевал или смотрел в сторону, явно скучая, Нам Сону смотрел на него с жалостью. Затем следовали ворчания вроде: «Где ты еще услышишь такие ценные советы?». Совершенно вымотанный Кан Чжихан иногда придирался к словам Нам Сону:

— Как я могу это сделать?

— Почему не можешь? Ты пробовал?

— А ты пробовал?

— Ага. Пробовал. Так что заткнись и слушай.

Рот Кан Чжихана снова закрылся, на его лице застыло недовольное выражение. Но вскоре он успокоился. Из-за отношения Нам Сону, которое казалось более искренним, чем у самого заинтересованного лица.

— Ладно, вот и все. Просто, правда?

— ...

— Окей. Купи сборники прошлых тестов — вот этот и вот этот.

Нам Сону с довольной улыбкой закрыл тетрадь. Он не планировал заходить так далеко, но в процессе включилась профессиональная деформация, он сосредоточился и не заметил, как летит время.

Конечно, для обычных парней это было бы невозможно, но для Кан Чжихана — возможно. Кан Чжихан был умным.  Не просто умён, а исключительно умён. Вид его результата Сунын, который был выше его собственного, и мысль «Неужели этот парень действительно гений?» — до сих пор вызывали мурашки.

— Который сейчас час?

В компьютерном классе не было часов. Не взяв с собой телефон, Нам Сону спросил Кан Чжихана, но тот тоже покачал головой.

По ощущениям прошло около часа. Даже завуч мог обойти классы, если ему не повезет, поэтому пора было потихоньку возвращаться.

Как раз когда они спустились на один этаж и открыли дверь, ведущую к переходу в главный корпус, раздался щелчок, и ручка не повернулась.

— ...Хм?

Кан Чжихан протянул руку сзади и повернул ручку, но безрезультатно. Главный корпус, видимый через боковое окно, был погружен во тьму. ...Сколько же времени прошло? Появилось дурное предчувствие. Пока Кан Чжихан пытался открыть дверь, Нам Сону спустился на первый этаж пристройки. На стеклянную входную дверь была навешена цепь. Еще и снаружи.

— Да ты гонишь...

Он украдкой глянул на пост охраны рядом со входом в пристройку, но свет там тоже был выключен. Иными словами, они оказались идеально заперты в школе.

Постояв несколько минут у входной двери и наблюдая, не идет ли кто снаружи, он не добился успеха. Послышался звук спускающегося Кан Чжихана. Похоже, он тоже понял ситуацию, так как указал на дверь пристройки и спросил:

— Ты не можешь открыть эту дверь? Как раньше?

— Думаешь, я волшебник, что ли?

Вот же чертова школа. Как так вышло, что ни один взрослый нормально не работает. Если через пятнадцать лет они будут так работать, их завалят жалобами... Испытывая обиду на эпоху, Нам Сону обернулся к Кан Чжихану. Его родители все еще были в зарубежной командировке, телефона не было. Единственный, кто мог бы волноваться о сыне, не пришедшем домой, была мать Кан Чжихана.

Похоже, Кан Чжихан уловил смысл его взгляда:

— Сегодня ее нет дома.

— Ха...

Нам Сону, словно сдувшийся шарик, присел на корточки. Впрочем, дом Кан Чжихана часто был пуст, потому что его мать была известной шаманкой. Он слышал, что ее часто вызывают на церемонии в разные места, поэтому она всегда занята. Именно поэтому Кан Чжихан мог подрабатывать доставкой.

Кстати, раз она снова выезжает на церемонии...

— Похоже, ей стало намного лучше.

На его бормотание ответа не последовало. Но чувства, что его проигнорировали, не возникло. Это было молчание, словно Кан Чжихан кивнул: «Угу».

Последняя надежда исчезла, но ночевка здесь не была смертельной, да и электричество не отключили полностью. Значит, было уже далеко за десять, и через несколько часов должен был прийти сторож.

Нам Сону взглянул на Кан Чжихана. В отличие от того времени, когда он нагло зевал, на его лице не было и следа сонливости. Нам Сону был таким же. Будучи запертым в школе, он, наоборот, окончательно проснулся, да и ситуация была довольно забавной. Его быстрый ум вспомнил один секрет компьютерного класса.

— Кан Чжихан.

Информацию о том, что на нескольких компьютерах установлены игры, он давно слышал от Пак Гюхёна. В лучшем случае это были игры, где мячик прыгает по полу, но для запертых в школе сейчас это было интереснее всего.

Нам Сону ухмыльнулся и спросил:

— Ты умеешь играть в игры?

На самом деле нельзя было сказать, что он спрашивал, зная ответ. Кан Чжихан не играл в игры. Поэтому, конечно, он и не мог уметь. Но спровоцировать Кан Чжихана по плану у него получилось.

Они вернулись в компьютерный класс и включили каждый из более чем тридцати компьютеров, пытаясь найти тот, на котором установлена игра. Неожиданно установленной игрой оказалась не та, где прыгает мячик. Это была относительно новая игра, где персонажи катались на чем-то из будущего, лет так на пятнадцать вперед. Она даже имела доступ в интернет.

Мгновенно мелькнула мысль отправить SOS Пак Гюхёну, но он тут же отмел эту идею. Во-первых, даже если сказать, тот вряд ли выломает школьную дверь, а во-вторых, если вдруг узнают учителя, дело явно станет хлопотным.

Нам Сону обстоятельно объяснил неуклюже сидящему Кан Чжихану управление в игре.

— Управляешь клавишами со стрелками, Shift для дрифта. Не, ты что, дурак? Не тот Shift, а этот.

Кан Чжихан, пытавшийся левой рукой нажать правый Shift, выглядел так глупо, что Нам Сону фыркнул, и в ответ получил колкий взгляд. Удивительно, но ему ни капли не стало страшно. Нам Сону, собственноручно укладывая руку Кан Чжихана на клавиатуру, не переставал язвить.

— Что-то я чувствую угрызения совести, будто привел новорожденного, который даже ходить не умеет, играть в игру. Может, поддамся тебе?

— Не надо.

Услышав резкий ответ, Нам Сону мысленно закатил глаза. Было так весело. Он и не знал, что так прикольно подтрунивать над этим парнем. Конечно, сыграло роль то, что он младше, но он был совершенно не похож на тот образ, который Нам Сону помнил со школьных времен.

Но улыбка Нам Сону продержалась недолго. Машина Кан Чжихана, который якобы играл впервые, легко обогнала Нам Сону и, в отличие от его персонажа, который лишь униженно опустил голову перед финишной чертой, на десятки секунд раньше пересекла финиш. Нам Сону быстро выключил экран поражения и сказал:

— Ну ты даешь. Я играл с закрытым одним глазом, думал, выиграю.

— …

— Ну что, хочешь, я покажу, как это делается по-настоящему?

Кан Чжихан ответил кнопкой «Готов».

Каждый раз, когда Кан Чжихан вырывался вперед, Нам Сону ворчал: «Новичкам везет», «Глюк», — он стал болтать больше, чем когда играл в бадминтон. Но, сам того не замечая, Нам Сону без умолку трещал, будто его прорвало.

Однако и второй заезд закончился, так и не позволив ему ступить на финишную черту. Пока Нам Сону сверлил взглядом монитор, Кан Чжихан переключил для него экран и спросил:

— Серьезно?

— …

Найдя забавным, что Нам Сону крепко сжал губы, совсем не так, как во время игры, Кан Чжихан подпер подбородок одной рукой и наблюдал за ним. Нам Сону безразлично подвинул мышку.

— Это скучно. Давай режим с предметами. Настоящая битва в этой игре — битва с предметами.

Поменяв настройки комнаты, Нам Сону нагло потянул к себе даже мышку Кан Чжихана и нажал кнопку готовности. То, что он не сказал клавишу использования предметов, было по-мелкому подло даже по его собственному мнению, но Нам Сону невозмутимо начал игру.

Каждый раз, когда он бросал водяной шар или стрелял ракетой в уходящего вперед Кан Чжихана, глаза Нам Сону сияли от восторга. Казалось, он не мог сдержать ликования: он стучал кулаком по столу и закидывал голову со смехом.

— Ах, Кан Чжихан, ничего не можешь поделать? Куда это ты едешь? Задом наперед, что ли?

— Да заткнись ты.

Запоздало найдя клавишу предметов, Кан Чжихан начал контратаковать.

— Даже если запустить предмет, ты все увернешься? Уворачиваешься так легко! ...Эй, эй! Где твои манеры?

Как только он увидел, что персонаж его обгоняет, Нам Сону схватил Кан Чжихана за руку. Его действия не слишком подходили для человека, говорящего о манерах, но физические помехи продолжались. Нам Сону, будто управлял не клавиатурой, а всем телом: толкал Кан Чжихана плечом, отчего его торс наклонился почти по диагонали, но игра продолжалась.

Тем не менее, результат был тем же. Столкнувшись с очередным поражением, Нам Сону пробормотал с мрачным выражением лица.

— Один — ноль.

— Три — ноль.

— В битве предметов: один — ноль. Готовься.

Во втором заезде Нам Сону теперь откровенно засовывал свою задницу на стул Кан Чжихана, мешая ему. Они так старались вытеснить друг друга с одного стула, что тот, поскрипывая, в конце концов опрокинулся назад. Поднявшись с места, Кан Чжихан уставился на Нам Сону с видом полного недоумения, но тот до последнего преграждал ему путь телом, не давая дотянуться до клавиатуры. В тот миг, когда он обогнал Кан Чжихана и достиг финиша, Нам Сону вскочил с ликующим криком.

— Видел? Видел же? Сопляк, как ты смеешь выпендриваться-а-а!

Нам Сону, с раскрасневшимся лицом, разразился беззаботным смехом и выглядел невероятно довольным. Вид его, носившегося как угорелый, будто с золотой медалью на шее, после всего одной выигранной партии, был невыносимо детским. Но Нам Сону не обращал внимания и продолжал нелепо хвастаться.

— Будь я лет на пятнадцать, нет, даже на пять моложе, я бы тебя еще в первом заезде сделал. Понял?

— Пятнадцать лет назад тебе было бы четыре года.

Услышав голос со смешинкой, Нам Сону обернулся. Кан Чжихан улыбался. Хотя улыбка коснулась лишь одного уголка его губ, в ней не было и тени насмешки.

— Наверное, и в четыре года ты очень хорошо играл в игры?

Увидев эту улыбку, Нам Сону внезапно почувствовал себя крайне неловко. Он прокашлялся и быстро поднял упавший стул.

— Давай на этом закончим.

— Почему? Кажется, тебе нравится.

— Мне? Эта детская игра?

Нам Сону сделал вид, что ему все равно, и выключил компьютер. До сих пор он думал, что ощущение жара исходит от тепла компьютера, но теперь почувствовал, что и лицо горит. Похоже, он слишком увлекся.

Пока он обмахивал лицо, Кан Чжихан внезапно спросил:

— Ты сейчас сгораешь от стыда?

— Ах, ну, ты, оказывается, такой болтун.

— …Я?

Этот смех, похожий на короткий вздох, притянул взгляд Нам Сону к Кан Чжихану, как магнитом. Обычно тяжело сжатые губы теперь были беззаботно распахнуты.

Что, почему…

Тот момент, когда он впервые увидел эту улыбку Кан Чжихана, невозможно было забыть. Ведь это был день, когда он подумал: «Кажется, мы немного сблизились». Это случилось зимним днем, за несколько дней до выпускных экзаменов.

...Почему он так улыбается? Мы же знакомы всего несколько дней.

Чувство было странным. Он ведь решил не впутываться, но почему-то казалось, что он все крепче запутывается с Кан Чжиханом. И то, что они заперты в школе, и та поездка на мотоцикле.

Нет. Что значит «запутываюсь»? Что я сделал? Разве влюбился снова?

Это была просто дружелюбная улыбка, какую видят между друзьями. Не было нужды привязываться к тому значению, которое он придавал ей давным-давно, в пору своей старой влюбленности. Отведя взгляд от его губ, Нам Сону повторил про себя:

Верно, друзья.

Это не запутанность, мы просто одноклассники. Быть друзьями — это было нормально.

— Хватит улыбаться, чувак.

Он шлепнул Кан Чжихана по плечу так, что раздался хлопок, просто чтобы избежать неловкости. Нам Сону по очереди выключил свой компьютер и компьютер Кан Чжихана. Когда детская игровая музыка, заполнявшая класс, стихла, послышался звук, который не был слышен раньше. Звук дождя. Капли, барабанившие по зданию, были довольно сильными.

Они перебрались в актовый зал. Он подумал, нет ли там матов, на которых можно было бы лечь, но в огромном зале были лишь груды металлических стульев. Похоже, Кан Чжихан решил, что лучше сидеть на полу, чем на стульях, и сел, прислонившись спиной к стене.

Нам Сону открыл одно из ближайших окон. Льющий дождь, казалось, будет идти всю ночь. Ночной воздух, врывавшийся в окно, был прохладным.

— Маме не нужно звонить?

Кан Чжихан покачал головой. Казалось, он привык, что мать часто не бывает дома. После короткой паузы Кан Чжихан заговорил.

— А тебе?

— Мне? Ну, все равно дома никого нет.

Поймав на себе пристальный взгляд, Нам Сону быстро добавил:

— Мои родители оба за границей в командировке.

На мгновение возникло любопытство об отце Кан Чжихана, но его смыл звук дождя. Спрашивать было бы бестактно, если тот сам не захочет рассказать.

Нам Сону растянулся на полу. Подтащив под голову пачку бумаг, сваленную в углу, он почувствовал, что лежит почти что на кровати, и это было неплохо. В атмосфере, напоминающей дремоту летней ночи, сам собой вырвался зевок.

— Давай тут немного подремлем, а потом, когда охранник придет на работу, выберемся потихоньку.

— Школьная форма в такие моменты очень удобна. И не видно, что ночевал не дома. — В бормотании его голоса уже чувствовалась сонливость.

Вдруг ему стало интересно, как же с подработкой Кан Чжихана. В прошлой жизни он бросил ее вынужденно, потому что его с мотоциклом поймал завуч. В этот раз, кажется, еще не поймали. Но если он записался на вечерние занятия, то, наверное, бросил подработку? Снова зевнув, Нам Сону пробормотал:

— Кстати, а ты куда это сбегал с вечерних занятий?

— На подработку.

Хотя он это уже знал, он не ожидал, что Кан Чжихан ответит так просто. Обычно же хотят скрыть такое. Может, он просто поспешил с выводами?

Задавший вопрос Нам Сону остолбенел и на мгновение замолчал, подбирая слова. Можно было сказать многое. Например, спросить, какая это подработка, или есть ли у третьеклассника настолько срочные дела, что ему нужно подрабатывать — такие любопытные вопросы могли бы продолжить разговор естественно. Но он понимал, что это может быть бестактностью, прикрытой интересом.

— ...Место, где берут на подработку старшеклассника, должно быть чертовски безопасным.

В игре из его уст вырвалось что-то похожее на ворчание. Кан Чжихан тоже ничего особенного не сказал.

— Ты собираешься в университет? На какую специальность думаешь?

— На ту, что приносит много денег.

Это был по-юношески наивный ответ. Но то, почему от него нельзя было просто отмахнуться, заключалось в выражении лица Кан Чжихана, произносившего эти слова. Нам Сону пристально смотрел на его лицо, скрытое темнотой.

— Чтобы много зарабатывать?

Ты много зарабатываешь. Но не выглядишь счастливым.

— А зачем?

Тут он осознал, что в прошлой жизни он так и не спросил у того Кан Чжихана, почему он так погружен в работу. Поэтому он спросил с опозданием. Наверное, такой вопрос нормален?

Кан Чжихан лишь смотрел в окно и молчал. Но Нам Сону теперь слишком хорошо знал, что означало его молчание. Это не было игнорированием или нежеланием отвечать. Профиль его лица, погруженного в раздумья, выглядел слишком тяжелым для его девятнадцати лет, и Нам Сону не мог больше спрашивать.

Краткие обмены фразами начинались и заканчивались естественно, повторяясь с перерывами. Возможно, потому что звуки дождя заполняли паузы между ними, не возникало ощущения, что разговор прерывается.

Под покровом темноты, окутавшей все здание, и под проливным дождем тихие голоса низко разносились по полу актового зала.

Когда Нам Сону открыл глаза утром, он был озадачен не столько ноющей поясницей, сколько ощущением «подушки», которая давала странное чувство стабильности. Когда он в недоумении поднял голову, бумаги, на которых он лежал, были разбросаны тут и там по полу. Оглядевшись, Нам Сону осознал, что только что он лежал на бедре Кан Чжихана.

Кан Чжихан спал в той же позе, прислонившись к стене. Нам Сону смотрел на его лицо, застывшее в безупречно прямой позе, словно изваяние, а затем внезапно опустил взгляд, вспомнив твердость, которую почувствовал от этой «подушки».

Вот же сволочь...

Нам Сону вытащил телефон из кармана его брюк и посмотрел время. 5:30. Скоро сотрудники должны были прийти в школу. Он сунул телефон обратно и посмотрел на Кан Чжихана странным взглядом.

У тебя же был телефон все это время.

***

Дни накапливались один за другим: после уроков они оставались вместе в классе убираться, до начала вечерних самоподготовок проверяли домашнее задание, выданное накануне, а когда начиналась самоподготовка, направлялись в пристройку, избегая глаз надзирающего.

Так получилось, что время перемен он стал проводить с Кан Чжиханом гораздо чаще. Они не были какими-то тайными друзьями, да и не было никакого правила разговаривать только после окончания всех дел. То мысль дополняла тему, возникшую во время самоподготовки, то он спрашивал: «А что это тогда было?», — и так естественно завязывался разговор с Кан Чжиханом.

К тому моменту стало казаться странным ходить на обед только с Пак Гюхёном. Конечно, он знал, что Кан Чжихан не возражал, но не было смысла оставлять его одного во время еды после того, как они весь день болтали вместе. То же самое касалось и похода в школьный магазин.

Пак Гюхён все еще чувствовал себя неловко рядом с Кан Чжиханом. Но Нам Сону заметил, как тот незаметно выпрямлял спину и шею, идя по коридору или заходя в столовую. В письме для манито он открыто выражал свое обожание Кан Чжихана, и, похоже, был изрядно пьян от осознания себя, идущего рядом со своим объектом поклонения.

Какая ирония.

Вспоминая свою прошлую жизнь, когда он так отчаянно пытался хоть немного сблизиться с Кан Чжиханом, Нам Сону почему-то почувствовал опустошенность. Что же было так сложно тогда? Он усмехнулся и взял в рот леденец на палочке.

Открыв дверь класса рукой, в которой не было швабры, он увидел Пак Гюхёна, стоящего у доски. В убранном классе был только Ким Джэу. Нам Сону, оглядев класс, подошел к Пак Гюхёну.

— А где Кан Чжихан?

— Не знаю? Наверное, еще не пришел.

— Все еще?

Кан Чжихан проиграл в камень-ножницы-бумага и сегодня отвечал за сортировку мусора. Нам Сону думал, что он уже вернулся, но раз его все еще нет, то, наверное, он пошел делать новый мусорный бак или что-то в этом роде.

— А ты что делаешь?

Он давно не видел Пак Гюхёна столь сосредоточенным. Да еще и с карандашом в руке. Подумав, что что-то прикрепили на классную доску объявлений, он украдкой взглянул — там было расписание питания на июль. Нам Сону смотрел на Пак Гюхёна, который с серьезным видом подчеркивал блюда, с выражением жалости.

— Такой ребенок, просто детс…

— Эй, мы же одного возраста!

Действительно, возможно, из-за приближающихся каникул, меню в этом месяце было роскошным. Не только в среду, но и всю неделю было как минимум одно особенное блюдо. Нам Сону невольно восхищенно провожал взглядом карандаш Пак Гюхёна, а потом вдруг вскрикнул:

— Эй! А самгетан* почему не отметил?

— Самгетан в такую жару? Что за самгетан?

— Как раз потому что жарко, дурак! Знаешь, сколько он стоит, если покупать на улице? Быстро ставь кружок.

— Ах, ты говоришь прямо как старик. Лучше бы цыпленка поели, какой еще самгетан? Не хочу!

П.п.: 삼계탕 (самгетан) — это суп из целой молодой курицы, фаршированной рисом, женьшенем, чесноком и финиками, приготовленный в насыщенном бульоне. Его часто едят летом для восстановления сил в жаркую погоду.

Пак Гюхён защищался, крепко сжимая карандаш двумя руками. Нам Сону резко обернулся и встретился взглядом с Ким Джэу. Тот сразу же отвел глаза, словно обжегшись, но Нам Сону быстро подбежал к нему.

— Эй, Джэу-я! Дай мне ручку. Любую.

— ...О? Ручку?

Хотя нужно было просто протянуть ручку, лежавшую на учебнике, Ким Джэу стал суетливо копаться в пенале. Нам Сону терпеливо ждал, получил красный карандаш и помчался обратно к Пак Гюхёну. И, отодрав того, прилипшего к плану питания как пиявка, успешно обвел «самгетан» и даже поставил рядом звездочку.

Когда красные кружки Нам Сону появились еще и у ккэнниммучим* и ойсобаги*, Пак Гюхён вскрикнул: «Ааа, Нам Сонууу!». Но Нам Сону лишь напевал, выискивая дни, когда можно будет съесть две порции.

П.п.: 깻잎무침 (ккэнниммучим) — это салат из маринованных листьев периллы (шисо). Листья обычно приправляются соевым соусом, чесноком, кунжутным маслом, острым перцем и другими специями. Подается как панчан (гарнир к основному блюду).

오이소박이 (ойсобаги) — это фаршированные огурцы кимчи. Огурцы надрезаются крест-накрест, фаршируются смесью из зеленого лука, моркови, чеснока и острого перца, и ферментируются. Один из видов кимчи, особенно популярен летом.

— Посмотрим, посмотрим-ка… Где же еще…

— Вау, мой дядя говорит точно так же. Эй, Ким Джэу! Речь старосты же чертовски странная, да?

Сзади послышался смех Ким Джэу. Поскольку дразнилки Пак Гюхёна про «старика» не задевали, Нам Сону упорно продолжал разрисовывать план питания. В дни, когда сахар в крови, казалось, подскочит слишком высоко, он смело ставил «Х».

Ученики начали потихоньку заходить в класс на самоподготовку. Но Кан Чжихана все еще не было видно.

В чем дело, почему он до сих пор не вернулся?

Нам Сону вышел в коридор и высунул голову в окно. Площадка для сортировки мусора была довольно далеко — чтобы добраться до нее, нужно было обойти здание к задним воротам. Но сколько он ни смотрел, в сторону задних ворот не было видно ни души.

Может, мусора было много, и это заняло больше времени? Чувствуя легкие угрызения совести за то, что отправил его одного, Нам Сону, перекатывая леденец во рту, спустился по лестнице.

Уже на следующей неделе начинались летние каникулы, а это означало, что до выпускных экзаменов осталось всего несколько дней. Школьная атмосфера была хаотичной из-за приближения и каникул, и экзаменов. Спустившись всего на один этаж, он увидел, что в классах первого и второго года царило настоящее празднество, словно это был другой мир.

Шумная болтовня стихла, когда он приблизился к задним воротам. Площадка для мусора тоже была тихой. Никого не было видно, не то что Кан Чжихана.

И тут его взгляд встретился с каким-то парнем, стоявшим перед задними воротами.

«…?»

Парень сверкнул глазами, словно спрашивая: «Чего уставился?». Его худощавая фигура в школьной форме и вечно всем недовольное лицо выглядели откровенно хулиганскими.

Но что он там делает? Когда Нам Сону уставился на него, парень демонстративно плюнул на землю. Это не было похоже на метку территории или что-то подобное, просто отвратительный поступок без видимой причины.

Нам Сону оглянулся через плечо. Звук шагов, следовавших за ним, прекратился. Хотя он не знал, зачем тот спрятался, силуэт, мелькнувший за деревом, принадлежал знакомому. Некоторое время Нам Сону смотрел в ту сторону, а затем направился к задним воротам.

— Бля, не свалишь?

Похоже, парень растерялся от того, что, несмотря на его жест «свали», Нам Сону уверенно шел к нему, и понизил голос. И при этом он то и дело поглядывал за задние ворота, что было очень подозрительно. Нам Сону почувствовал, что тот явно стоит на шухере. Да и не было причин выставлять дозорного, чтобы просто покурить.

Парень тихо пригрозил:

— Почему бы тебе не свалить, пока не увидел то, чего не следует?

«Кто он такой, чтобы говорить со мной неформально?» — подумал Нам Сону и посмотрел на цвет нашивки — третий год. Он взглянул на его голову, выстриженную под ноль, и усмехнулся. Его маленький рост и попытки казаться больше выглядели до смешного мило.

— А если не уйду? Станем ли мы настолько близки, что я увижу то, что не должен?

— Что сказал, сволочь?

Бритый парень сильно толкнул Нам Сону в плечо. Нам Сону нарочно преувеличенно отшатнулся с возгласом «Ай-яй-яй», придерживая оттолкнутое плечо.

— Это ты первый начал, верно?

Затем он со всего размаха шлепнул леденцом, который сосал, по круглой макушке парня. Конфета разлетелась, рассыпавшись по верхушке его стриженой головы. Оттолкнув парня, который схватился за голову, Нам Сону заглянул за задние ворота, и конечно же, там был Кан Чжихан.

Трое парней окружили Кан Чжихана, а между ними возвышалась его голова. Даже при самом добром взгляде, атмосфера была далеко не дружелюбной.

— Эй-эй, а ну-ка остановились!

Тон был таким, что любой бы принял его за учительский, и парни вздрогнули, оглянувшись. Двое даже поспешно спрятали за спину сигареты, которые держали во рту.

— Что это за детские нападки толпой на одного?

Увидев Нам Сону, парни выругались, но в их голосе слышалось облегчение.

— Кто это? Ты его знаешь?

— Без понятия. Какого черта этот ноунейм ведет себя как знакомый?

— Чжихан, это твой друг?

Нам Сону скривился при виде того, как они затягивались сигаретами и хихикали. У него чуть не сработал профессиональный рефлекс. Но вдруг он вспомнил, как, будучи учителем, ловил хулиганов.

…Вот именно. Какие же милашки, всего лишь сигареты, а не наркотики или азартные игры. Решив проявить великодушие, Нам Сону открыл рот:

— Детишки. Если будете курить сейчас, к тридцати годам облысеете. Знаете, какой главный побочный эффект у лекарств от облысения?

Его взгляд встретился с взглядом Кан Чжихана. На его бесстрастном лице появилась тень легкого шока.

— Импотенция, импотенция. А?

— …Что этот ублюдок сейчас сказал?

Нам Сону, направлявшийся к ним, снова скривился: окурки на земле буквально образовали кучу. Затушив ногой тлеющий окурок, Нам Сону быстро оценил ситуацию.

Классная мусорная корзина валялась далеко на земле, а в руках у Кан Чжихана был мотошлем. Похоже, этим подонкам вздумалось потрогать мотоцикл Кан Чжихана, припаркованный у задних ворот. Кан Чжихан, пришедший сортировать мусор, не мог просто стоять и смотреть, вот и возникла ссора.

А я говорил — не паркуйся у задних ворот.

Когда его упрекающий взгляд встретился со взглядом Кан Чжихана, тот взглядом же спросил: «Зачем пришел?»

— Эти ублюдки еще стоят тут и переглядываются. Ты не свалишь? Не видишь, у нас тут серьезный разговор?

— Извини. Но говорят, Чжихан забрал нашу классную урну.

— Эй. Ты думаешь, мы тут шутки шутим?

Самый здоровый из них понизил голос и схватил Нам Сону за грудки.

Ах ты, молокосос.

Он бы с радостью дал ему щелбан, но это было бы не очень мудро. Нам Сону посмотрел туда, где стоял бритый. Кто-то у задних ворот украдкой поглядывал в их сторону.

— Блядь. Ты куда ты пялишься, когда с тобой разговаривают?

Тот, кто был за деревом, действительно оказался Ким Джэу. Побледневший Ким Джэу, едва встретившись взглядом с Нам Сону, поспешно спрятал лицо. Вслед за этим послышался приглушенный топот бегущих ног.

Все шло по плану. Нужно было просто продержаться до тех пор, пока он приведет учителя.

— Если не собираешься гладить мою рубашку, отпусти-ка это, дружище.

Он так мягко уговаривал, но здоровяк, краснея и синея от злости, схватил Сону за воротник и прижал его к стене. Сону рефлекторно зажмурился, но удар по затылку так и не пришел. Он чуть приоткрыл веки и увидел, что Кан Чжихан держит руку здоровяка.

— Твоя… голова.

Чжихан нахмурился, словно спрашивая: «Почему не осторожничаешь?» Казалось, он беспокоился, увидев, как Нам Сону упал после удара воланом. Однако здоровяк, видимо, решил, что этот взгляд направлен на него, и испуганно дернулся, отпуская воротник.

Чжихан надел на голову Сону принесенный им шлем и спросил:

— Если так трясешься, зачем лез?

— Я пришел, потому что волновался, а ты смотри, как со мной разговариваешь!

— Один треп, никаких действий.

— Ох, ну ладно. Мне тогда уйти?

Пока они обменивались бессмысленными репликами, здоровяк, казалось, был ошарашен. Вместо него стоявший сзади лысый со всей силы треснул Сону по шлему.

— Уйти?! Куда это ты собрался, твою мать?!

В резко закружившемся обзоре Нам Сону схватился за шлем обеими руками. Почувствовав, что его может укачать, он на мгновение замер. И вскоре раздался звук удара. Вслед за глухим звуком «Бух!» со всех сторон посыпались ругательства.

Из-за шлема он плохо видел, но, развернувшись, Сону заметил, что лысый катается по земле. И еще двоих, которые висели на Чжихане всем телом. Сону вскрикнул с досадой:

— Эй, зачем бить детей?!

Еще чуть-чуть, и все разрешилось бы идеально: он стал бы жертвой школьного насилия. А теперь, в одно мгновение, все превратилось в драку обеих сторон. В расстроенных чувствах Сону схватился за лоб, вернее, за шлем, но его голос потонул в потоке брани от разозлившихся парней.

Трое набросились на Чжихана разом. Одного Чжихан сбил с ног ударом, но против численного превосходства не попрешь. Пока двое держали Чжихана, здоровяк запустил в него кулаком. Увидев эту сцену, Сону почувствовал, как все его планы стать жертвой разлетаются в прах.

— Эй, ты, ублюдок!

Сону бросился к парню, вцепившемуся в правую руку Чжихана, и со всего размаху врезал ему шлемом по башке. Раздался звонкий звук «Бам!». Лысый, который как раз неуклюже поднимался с земли, вскрикнул в ужасе:

— Э-этот парень, он что, псих?!

Подло? Да, но выхода не было. Потому что Сону был отъявленным неумехой в драках.

— Сорвите с этого ублюдка шлем сначала!

Пока Чжихан отбивал локтями тянущиеся к шлему руки, Сону поправил съехавший шлем и сказал:

— Один-ноль в нашу пользу, придурки.

В этот момент раздался звонкий смех. Видимо, Чжихан не мог не рассмеяться, видя, как тот, кому дали шлем для защиты головы, сам лупит головой. Он смеялся, и на его щеках появились ямочки.

— Опять это твое «один-ноль».

Но у Сону не было времени задерживать на этом взгляд. Он увидел, как здоровяк бросается в его сторону, и присел на корточки и увернулся.

Над его головой раздался глухой удар. Шлем закрывал обзор, из-за чего было тяжело что-либо разглядеть. Но зато мусорный бак, катившийся по земле, было отлично видно. Оценив ситуацию, Сону поднял ведро и накрыл им голову парня, стоявшего к нему спиной.

— Что за?! Блядь! Эй, вы, подлые ублюдки…!

Парень, накрытый мусорным баком по грудь, орал из-под него. Самому Сону это тоже казалось предельно подлым, но все же менее подло, чем нападать вчетвером на одного. К тому же, говорили, что чем цивилизованнее человек, тем больше он использует не кулаки, а подручные средства.

Чем больше парень бился, пытаясь сбросить бак, тем больше мусора и пищевых отходов сыпалось с него. При виде этого грязного зрелища лысый в истерике попятился назад, а парень, получивший по голове шлемом, издавал странные звуки, катаясь по земле. Одним словом, полный бардак.

Чжихан тем временем уже сидел верхом на здоровяке. Сону думал, что он остановится на этом, ведь Чжихан обычно не применял насилие, но вопреки ожиданиям, Чжихан высоко занес руку.

— Эй, Кан Чжи...!

В тот самый миг, когда туго сжатый кулак обрушился на лицо здоровяка, раздался громогласный голос завуча:

— А ну-ка прекратите, сволочи!?!

***

Месяц обязательных работ в школе.

Таково было наказание для Кан Чжихана и Нам Сону. Только благодаря тому, что Ким Джэу, как свидетель, объяснил всю подоплеку, все ограничилось этим. С другой стороны, хулиганы, чья репутация и так была плохой, получили общественные работы, взяв на себя и вину за произошедшее. Это было более строгое наказание.

Если бы они не дали сдачи, то могли бы избежать роли школьных уборщиков, но Сону скорее чувствовал облегчение. Эти парни теперь до самого выпуска не сунутся к ним с придирками. Лица парней, смотревших на него, как на бешеную собаку, до сих пор ярко стояли у него перед глазами.

В этот момент из учительской вышел Ким Джэу. Видимо, окончательная беседа закончилась. Сону, стоявший на коленях с поднятыми вверх руками*, тихо прошептал:

— Ты меня спас, Джэу-я.

— А-а, нет. Что я такого...

П.п.: В корейских школах такая поза — на коленях с поднятыми руками — называется 기합 (кихап) или описательно "무릎 꿇고 손 들기". Это форма школьного дисциплинарного наказания, физически утомительная, применявшаяся (и иногда применяющаяся до сих пор) за нарушения порядка.

Джэу, размахивая руками, был весь красный. Вероятно, потому что бегал по кабинетам, давая показания и завучу, и классному руководителю.

— Потом угощу чем-нибудь вкусным.

— Ах... Спа-спасибо.

— Какое спасибо. Я больше благодарен.

Вышедший следом завуч нахмурился, словно веля замолчать, и разговор прекратился. Сону снова выпрямил расслабившиеся руки. Но почему тогда Джэу последовал за ними? Сону посмотрел на него с недоумением, но Джэу лишь уткнул взгляд в пол и побежал в класс.

Коридор снова затих. Сону украдкой взглянул на Чжихана — его лицо было ужасным зрелищем. На правой скуле синел синяк, а подбородок был сильно содран, с запекшейся кровью. Глядя на свое собственное, совершенно целое лицо, Сону стало немного неловко.

— Эй, прости за шлем.

Чтобы не выдать владельца шлема и не подставить под удар мотоцикл, Сону солгал, что подобрал шлем с земли. Конечно, хулиганы орали, что он «внаглую врет», но учителя поверили Сону больше, чем им.

— Ладно.

Но Чжихан, говоривший это, выглядел недовольным. Сону тоже хорошо знал, что причина была не только в конфискации шлема. Его лицо окаменело потому, что в учительскую пришла мать Чжихана.

Нам Сону тоже не подумал о том, что могут связаться с родителями, и чувствовал себя несколько виноватым. Учитывая характер Кан Чжихана, он бы пропустил мимо ушей, нападали ли на них или нет. Так или иначе, казалось, что именно его вина в том, что ситуация зашла так далеко.

Это мое вмешательство. Действительно проблема…

Родители с другой стороны уже давно разошлись по домам. А вот мать Чжихана все еще не выходила, видимо, обсуждая что-то с классным руководителем. Чем дольше длился разговор, тем сильнее росло чувство вины Нам Сону.

Именно в этот момент открылась дверь учительской, казавшаяся неприступной. Сону поднял голову на полупрозрачную юбку, не гармонировавшую с унылой школой, и увидел женщину в ханбоке цвета слоновой кости. Лицо Чжихана как бы наложилось на улыбающееся лицо женщины, слегка поджавшей брови.

П.п.: 한복 — ханбок, традиционный корейский костюм.

— Колени, наверное, болят. Вставайте скорее.

Мать Чжихана, Пэк Хийон, протянула руку, говоря это. Ханбок без единой складки выглядел изысканно, без намека на вычурность, а лицо, не несшее следов времени, производило впечатление не юности, а заботливости. Атмосфера была полной противоположностью Чжихану, но они были схожи в том, что оба были бросающимися в глаза красавцами.

Видимо, разговор закончился, и классный руководитель с добродушным лицом вышел проводить Пэк Хийон. Судя по тому, как тепло они прощались, пока дверь учительской не закрылась, атмосфера была не такой плохой, как он опасался.

Когда Сону неловко поднялся и запоздало поздоровался, Пэк Хийон осторожно взяла его за руку.

— Ты, должно быть, Сону.

Ее мягкая и нежная рука была такой же белой, как и у Сону. Ошеломленный ее внешностью, будто избежавшей течения времени, Сону тупо ответил: «Да». Пэк Хийон похлопала его по тыльной стороне ладони:

— Я слышала, твои родители не дома. Наверное, ты не очень-то хорошо питаешься.

— Ах, нет. У нас хорошие школьные обеды и все такое…

— Сону, ты сегодня свободен?

Пэк Хийон, смеясь, другой рукой потянула за руку своего сына.

— Хочу накормить вас теплой домашней едой.

Сону встретился взглядом с Чжиханом. Его окаменевшее лицо немного смягчилось, как у матери. Казалось, он не был против приглашения домой.

Когда Сону в замешательстве кивнул, Пэк Хийон взяла обоих за руки. Ее теплые руки словно совершенно не замечали, что они подрались в школе. Двое мальчишек в помятой школьной форме послушно подали руки и последовали за ней.

Родительский дом Чжихана пробудил в Сону запылившиеся воспоминания.

Чжихан съехал из родительского дома вскоре после смерти матери, поэтому он бывал здесь лишь несколько раз. Но, видимо, дом первой любви оставляет в памяти более сильный отпечаток, чем можно было ожидать.

Из роскошного деревянного дома доносился звук бегущего ручья. Сону, смотревший на воду, протекавшую через центр дома, тихо перевел взгляд. Раньше его отвлекала эта вода, и он не замечал, что в доме висело довольно много фотографий.

Он разглядывал невиданного им маленького Чжихана, как вдруг его взгляд упал на одну рамку. В маленькой рамке мать Чжихана смеялась вместе с каким-то мужчиной.

…Ох.

Это был политик, настолько известный, что любой, кто хоть немного интересовался новостями, должен был его знать. Имя вспоминалось с трудом, но факт его известности был очевиден.

Кажется, его фамилия Кан…

Но Пэк Хийон перевернула рамку. Движение было очень естественным, словно она просто убирала что-то с полки, но в нем чувствовалась некоторая поспешность. Нам Сону украдкой взглянул в сторону — взгляд Кан Чжихана тоже задержался на том месте. Прочитать его выражение лица было невозможно.

Но этот политик… Разве он не был женат?

Мужчина часто мелькал в телепрограммах. Причин было много, но его популярность стремительно взлетела после участия в одном семейном шоу.

Жена, управляющая художественной галереей, высокая дочь, похожая на родителей, и сын, появившийся на свет поздно, словно подарок. Они демонстрировали гармоничный образ в своем идеальном, как с открытки, доме, вызывая всеобщую зависть.

«…»

Нам Сону не хотелось узнавать о чужой семейной жизни таким образом. Внутри него перемешались неописуемые чувства.

Как можно было так страстно любить его пятнадцать лет и не знать такого? — С горечью усмехнувшись про себя, Сону отвел взгляд от рамки.

Но на его внешне беззаботном лице не было и тени волнения. Сейчас он был просто восхищенным гостем, разглядывающим огромный дом, с сияющим, по-юношески легкомысленным выражением лица, подходящим для его возраста.

Пока Пэк Хийон готовила еду на кухне, Кан Чжихан и Нам Сону сидели в гостиной. Чжихану, видимо, было неловко от того, что он привел друга домой; он сидел на диване, но потом спустился на пол вслед за Сону. Сону, делая вид, будто ничего не заметил, ткнул Чжихана в руку и понизил голос:

— Она отругает после того, как мы поедим? Твоя мама сильно строгая?

Кан Чжихан рассмеялся, словно вопрос был абсурден.

— Она выглядит строгой?

— Нет, она прямо как ангел. Но ведь такие люди, когда злятся, бывают жуткими.

— Ангел?

— Ага, ангел. Прости, но она невероятно красива. Ты на нее похож.

Кан Чжихан провел рукой по затылку. Он немного помял плечо у шеи, прежде чем ответить:

— Наверное, я в нее пошел.

Этот разговор смягчил неловко застывшую атмосферу. Кан Чжихан достал папку из рюкзака. Похоже, она была для хранения школьных извещений или уведомлений — на первой странице был вложен график школьного питания на июль, выданный сегодня. В отличие от ярко разукрашенного графика Пак Гюхёна, график Чжихана был скучным и невыразительным. Сону вытащил этот листок совершенно неосознанно.

Чжихан не сказал ни слова, даже когда Сону начал разрисовывать его график его же фломастером. Даже когда он закрашивал дни с самгетан, ойсобаги и ккэннимучим, возражений не последовало. Чжихан смотрел на становившийся все пестрее график питания и наконец заговорил:

— Постарайся съесть, даже если не понравится.

Сону посмотрел на него, но Чжихан лишь продолжал смотреть на график.

— Она не умеет готовить.

Видимо, мать Чжихана не знала, что у нее нет таланта к кулинарии. Нам Сону представилось, как Чжихан молча поддерживает радость матери, и его охватила необъяснимая тяжесть. Он сделал вид, что возмутился:

— Неужели я похож на человека, который так серьезно относится к еде?

Чжихан переводя взгляд то на график, то на Сону, и кивнул.

Как раз в этот момент Пэк Хийон позвала их на кухню. Нам Сону искренне восхитился столом, заставленным без единого пробела. От трудоемких гарниров до горы мяса и жареной рыбы. Было видно, что она постаралась на все сто, не зная, что ему может понравиться. Пэк Хийон сияюще улыбнулась.

— Я слышала, ты много помогаешь Чжихану? В учебе, я имею в виду. Так говорил Чжихан.

Сону искоса взглянул на Чжихана, сидевшего рядом. Ага, парень хотя бы благодарность испытывает. Он посмотрел на него с таким выражением, но Чжихан молча взял палочки.

— Я хотела угостить тебя чем-нибудь в знак благодарности, и вот представился случай. Давайте, кушайте.

Нам Сону широко улыбнулся в ответ.

— Спасибо. Похоже, Чжихан-и рассказал вам о моих любимых блюдах.

Чжихан-и. От этих трех слогов палочки в руке Чжихана дрогнули.

— Все это я люблю. Спасибо за угощение.

Сону, кажется, понял, что имел в виду Чжихан. Еда имела вкус, немного не соответствующий ее виду. Обжаренные анчоусы, от которых ожидалось что-то солоноватое, оказались пресноватыми. Жареная свинина в острой пасте кочуджан*, которая должна была быть пряной, была безвкусной. Приправы в блюдах были немного не в порядке, но Сону набивал щеки едой и старательно пережевывал.

П.п.: 추장 제육 (кочуджан чейук) — это свинина, жаренная с пастой кочуджан. 고추장 (кочуджан) — это корейская ферментированная паста из красного перца (고추), клейкого риса, соевых бобов и соли. Она густая, темно-красная, острая, сладковатая и солоноватая одновременно.

— Тебе нравится?

Он не ел через силу. Вкус был не настолько уж странным, да и сама возможность есть такую домашнюю еду была восхитительна. Тем более, если подумать о стараниях, вложенных в этот стол, соль или перец не имели никакого значения. Сону искренне кивнул и пробормотал:

— Я так счастлив, что кажется, будто сегодня мой день рождения.

— О боже? Ну надо же.

Пэк Хийон с теплой улыбкой наблюдала, как Сону чистит тарелку, и подвинула к нему блюдо с закуской. Он ел все, что ему подкладывали, и Чжихан смотрел на него с беспокойством. Но Сону не останавливался — ни в еде, ни в болтовне.

— Вау, это самая вкусная кимчи из всех, что я пробовал. Вы сами солили? Круто. Знаете, говорят же, что дом, где вкусная кимчи — уже самый настоящий вкусный ресторан. У вас, кажется, врожденный талант к кулинарии, вы не думали потом пойти на телевидение? Жалко, если это буду есть только я.

У Пэк Хийон округлились глаза, и она рассмеялась звонким смехом. Чжихан, которому незнакома была так громко смеющаяся мать, забыв прервать болтовню Сону, смотрел на них ошеломленно. Пэк Хийон наклонилась к столу:

— Я волновалась, потому что Чжихан никогда ничего подобного не говорил, как бы я ни старалась. Но раз тебе вкусно, тетушка успокоилась.

— Чжихан, он же вообще неразговорчив. Но вы же никогда не видели, чтобы он швырнул ложку? Он тот, кто швыряет, если невкусно.

— Что за чепуха…

— А то, что он молча ест вашу еду — разве это не признак того, что она невероятно вкусная? Да, Чжи-пёс*?

Не дав Чжихану и слова сказать, раздался еще один раскат веселого смеха. Прикрыв рот рукой, как девчонка, Пэк Хийон спросила:

— Вы только посмотрите на них? Ты только что назвал Чжихана щенком?

Похоже, она расслышала «Чжи-пёс» как «щенок*». Они секунду смотрели друг на друга с каменными лицами.

П.п.: 강지 (Канчжи) / 강아지 (Кан-а-джи — «щенок»): игра слов. Сону сокращает имя «Кан Чжихан» до ласково-фамильярного «Канчжи» (강지). Мать слышит это как «Кан-а-джи» (강아지 — «щенок»).

— Я так волновалась, что у Чжихана совсем нет друзей, но, видимо, зря. Похоже, вы очень близки?

Нам Сону, быстро обретя свежую улыбку, ответил с невинным видом:

— Конечно. Чжихан настолько меня обожает, что это уже проблема. До такой степени, что… он за меня доску вытирает, за меня мусор сортирует, и еще…

— О, божечки.

Пэк Хийон, казалось, тоже завелась от общительности Сону. Она расспрашивала о том, как Чжихан живет в школе, о его отношениях с учителями и другими одноклассниками, и казалась счастливой, слушая эти рассказы о его повседневной жизни.

Кан Чжихан молча двигал палочками, слушая истории, полные выдумки. Кухня, обычно наполненная тишиной, была полна жизни от непрекращающихся разговоров, и, видимо, слова о вкусной еде не были преувеличением — Сону уничтожил почти все блюда.

Закончив есть, Нам Сону и Кан Чжихан, без лишних слов, естественно взяли тарелки и направились к раковине. Но Пэк Хийон остановила их, собиравшихся мыть посуду. Она дала каждому по эскимо, похлопала по спине и сказала идти отдыхать.

— Будущей теще Сону должно быть очень приятно. Завести такого статного и сговорчивого зятя в семью — наверняка это большая поддержка и радость.

Почему-то на эти слова невозможно было ответить с привычной наглостью, и Сону лишь рассмеялся в ответ. В этот момент Чжихан сделал знак головой следовать за ним. Сону уже собирался идти за ним, шедшим впереди в комнату, как мягкий голос остановил его.

— Сону-я.

— Да?

— Позаботься о нашем Чжихане. Смешно, что тетушка такое говорит, но…

Пэк Хийон виновато смотрела на спину сына. Сону понимал, что она проглотила. На ее лице читались не только угрызения совести родителя, который не смог заботиться лучше, но и сожаление о том, что не смогла дать ему «полную» семью.

— Не волнуйтесь. Вы же знаете, кто такой Чжихан.

Сону последовал за ее взглядом. Над Чжиханом, стоящим одиноко в этом огромном, как особняк, доме, ему привиделась фигура Чжихана в белом халате.

Специальность, где много зарабатывают.

А зачем тебе много денег?

Теперь, кажется, он понял, какое будущее рисовал себе Чжихан.

…Только теперь.

Его упорство в подработках, на которые не было нужды идти, его уход из этого дома сразу после смерти матери, его безостановочная гонка до того, как он станет специалистом… Все это, должно быть, было отчаянной попыткой вырваться из-под финансовой тени отца.

И ни капли обиды не было на то, что за все долгое время их знакомства Чжихан не рассказывал о своей семье.

Почему он понял это только сейчас? Он даже не мог представить, как повлияла на Чжихана та цель, в которую он так погружался, и отсутствие матери, которая должна была быть рядом на этом пути.

Может, не один Чжихан был тем, кто не интересовался другим. Тяжесть на душе привела к мысли, что он хочет видеть, чем закончится путь Чжихана.

— Он справится, даже сам по себе.

Так что давай на этот раз пойдем каждый своей дорогой. Ты — влюбляйся, женись, создавай семью, как обычные люди. Я — буду жить своей жизнью. И, может, иногда встречаться выпить, как друзья. В отличие от партнера, который однажды станет чужим, друг может наблюдать за тем, как идет твой путь, до самого конца.

— Сону, ты не просто староста класса, ты прям как…

На голос Пэк Хийон Сону повернул голову. Внезапно его взгляд упал на ее ожерелье.

— …ты прямо как классный руководитель.

Белая подвеска в виде бабочки из перламутра была знакома глазам Нам Сону. Это была реликвия матери Кан Чжихана, которую он хранил в своем верхнем ящике. Увидев ее, он почувствовал странное облегчение. Это было поистине счастливым обстоятельством, что его мать восстановила здоровье.

— Спасибо, Сону-я.

Нам Сону отвел взгляд от ожерелья и ответил улыбкой.

Дверь в комнату Кан Чжихана была открыта. Комната, которую он увидел спустя долгое время, вызвала те же ощущения, что и раньше — скучная. Она больше походила на выставочный образец из какого-нибудь магазина интерьеров, без даже капли человеческого тепла. Даже после того, как они стали жить вместе, вешать что-то вроде фотографий на стены всегда приходилось Нам Сону.

Кан Чжихан выглядел несколько неловко, словно впервые приводил кого-то в свою комнату. Не зная, что делать, он застыл перед столом. Увидев это, Нам Сону фыркнул и развернул упаковку мороженого.

— Эй, Кан-пёс.

— …

— Оплачивай за дружбу.

Нам Сону, собиравшийся отправить мороженое в рот, одной рукой поймал что-то, летевшее по дуге.

— Плата за дружбу.

Это было мороженое. Точно такое же, какое он ел сейчас.

«Какая еще плата за дружбу. Он просто избавляется от того, что сам не хочет есть», — пробурчал Нам Сону, но мороженое оставил. Он не заметил, когда разворачивал его, но теперь увидел, что это мороженое, которое снимут с производства через несколько лет. Вид этого мороженого, которое скоро канет в Лету, вызывал у него изумление.

— Вау, ностальгия.

— Что в нем ностальгического?

— Просто что-то есть.

Мороженое, внутри которого после таяния верхнего слоя открывалась конфета, было тем, что Нам Сону очень нравилось. Думая, что нужно успеть купить и съесть много таких в школьном магазине, пока их не сняли с производства, Нам Сону естественным образом пересек комнату и сел на край кровати.

— Зачем ты уселся туда? В уличной одежде? — спросил Кан Чжихан с гримасой отвращения. Казалось, он давно не видел этого выражения лица.

— Сидеть больше негде. Гость пришел, а ты даже стул не достал, плату за дружбу заменил мороженым. Что это вообще такое?

— Слезай на пол.

— Не хочу. Спина заболит.

Развалившись плашмя на темно-синем покрывале, Нам Сону услышал вздох Чжихана. Тот сдался неожиданно быстро. Видя, как Кан Чжихан без лишних слов садится на пол, Нам Сону невольно фыркнул. То они чуть не подрались за несколько дней до экзаменов, то он внезапно получил приглашение в дом Чжихана и вот так валяется на кровати. По сравнению с тем днем, когда он проснулся, вернувшись на пятнадцать лет назад, почему-то именно этот момент казался ему более нереальным.

— Ты на мотоцикле ездишь? — невозмутимо спросил Нам Сону, хотя это был известный факт. — Какой мотоцикл у старшеклассника? Езди на велосипеде, как положено по возрасту. Я видел, у тебя был хороший велосипед.

— А ты?

За окном виднелись деревья, мягко покачивающиеся на ветру. Зелень, колышущаяся под ярким летним небом, приятная прохлада и мягкое покрывало, приятное чувство сытости и тихий голос, доносящийся рядом. Дремота делала тело вялым, будто оно таяло, превращаясь в жидкость.

— Ты же тоже ездишь. На мотоцикле.

— Я-то могу, чувак. Уже сколько лет без аварий.

И потому, не понимая, что сам говорит, Нам Сону пробормотал в полудреме:

— Ладно, один раз было. Туман был слишком сильный. …Невезуха.

Когда Кан Чжихан вытащил мороженое из руки Нам Сону, тот потянулся в пустоту. Бормочущий во сне рот, твердивший: «Нельзя… ведь его снимут с производства» и не собирался закрываться, в отличие от бодрствующего состояния.

Как раз в тот момент, когда Кан Чжихан поднялся, чтобы избавиться от мороженого, Нам Сону, теребя лицом покрывало, тихо пробормотал:

— Ах.

Запах Кан Чжихана.

Этим звуком бормотание во сне прекратилось.

Тишину комнаты заполнил только звук ровного дыхания. Нам Сону с легкой улыбкой выглядел безмятежным.

Кан Чжихан поднялся с места, лишь когда растаявшее мороженое начало капать ему на пальцы.

***

Когда он открыл глаза, весь мир был белым.

Нереалистично белый вид не имел ни узоров, ни фактур, из-за чего было трудно уловить глубину восприятия. Поэтому потребовалось немало времени, чтобы понять, что это потолок.

Было тихо.

Чуть позже в белом поле зрения что-то привлекло его внимание. В прозрачном пластиковом пакете, висящем там наверху, было что-то похожее на воду. Кап, кап, кап. Казалось, что что-то вливается внутрь тела в такт этому ритмичному звуку.

Дышать было некомфортно. Чужеродное ощущение, заполнявшее горло, и прозрачный пластик, прикрывавший нос и рот, были неприятны. Но он не мог пошевелиться. Чувствовалось, будто на нем неподходящая одежда, ощущение смещения. Будто он находится не в том месте, где должен быть.

Оставаться в таком месте не хотелось ни секунды.

Он закрыл глаза, словно пытаясь сбежать. Кап, кап, кап… Звук падающих капель, размеренный механический звук — все это смешивалось в какофонию. Было досадно, что он не может заткнуть уши, хотя так хотелось заглушить этот сводящий с ума шум.

Он чувствовал раздражение.

И ужасное одиночество.

***

Скребущий звук, щекочущий ухо, постучался в его сознание.

Звук был похож на аккуратное соскабливание кожицы с фрукта или на трение грифеля карандаша по тонкой бумаге. Что бы это ни было, звук был приятным. В конце концов, это был звук, издаваемый человеком.

Мягкая подушка нежно обняла голову и затылок, когда напряжение в одеревеневшей шее ослабло. Затылок, находившийся в постоянном напряжении, ныл. Нам Сону осторожно открыл глаза. Деревья, колыхавшиеся на ветру, уже погрузились в опустившуюся темноту. Казалось, прошло немало времени с тех пор, как он ненадолго задремал.

Его светлые глаза медленно скользнули от окна по комнате. Приглушенный свет, казалось, был чуть менее ярким, чем перед сном. Возможно, поэтому глаза не уставали.

Чирк-чирк — следуя за звуком, взгляд остановился на прикроватной лампе. Широкая стена укрывала от света, льющегося с потолка. Прислушиваясь к звукам, доносящимся из-за широкой отбрасываемой тени, он снова почувствовал, как на него накатывает сон.

— …Сколько я проспал?

Кан Чжихан повернул голову. Мельком взглянув на висящие на стене часы, он ответил:

— Три часа.

— С ума сойти… — пробормотал Нам Сону, прикрыв глаза ладонями.

Раз уже почти полночь, значит, сегодня с учебой все пропало. Хотя в душе возникла спешка, удобно раскинувшееся тело не желало двигаться.

Раз уж день потерян, можно как следует отдохнуть, — рационализировал Нам Сону и потянулся. Чувство расслабления в вытянутых руках и ногах было довольно приятным. Закрыв глаза на мгновение в приятном уюте, он почувствовал на себе чей-то взгляд.

— Чего уставился?

— Выглядишь умиротворенным.

Казалось, Чжихан намекал на то, что Сону валяется на чужой кровати, но Нам Сону, все еще с закрытыми глазами, промычал:

— Я же тебя спас от избиения вчетвером, разве не должен получить взамен хотя бы кровать?

Легкий ветерок шевельнул челку на его лбу.

— Я тебе ее дал. Так что.

Приоткрыв один глаз, Нам Сону увидел, что голова Кан Чжихана снова повернута вперед.

С трудом приподнявшись, он заглянул за его плечо и увидел на столе раскрытый учебник. Тот самый предмет, который он выделил фломастером вчера. Рядом лежали фрукты, похоже, оставленные матерью. Не зная, когда она заходила, ему стало немного стыдно при мысли, что она могла видеть его, развалившегося в чужой постели.

Снова послышался скрипучий звук. Интересно, что он так усердно пишет?

Оказалось, он делал пометки в тетради, лежавшей рядом.

Тонкая ручка в руке, которая, казалось, должна была бы держать баскетбольный мяч, выглядела совсем не к месту. Нам Сону усмехнулся про себя и повернулся на бок, лицом к Чжихану. Найдя удобную позу, он снова почувствовал, как его охватывает дремота. Желая прогнать сонливость, он собирался что-то сказать, но его взгляд упал на фрукты.

— Персики.

Персики с аккуратно счищенной кожурой были нарезаны на удобные для еды кусочки.

— Я же обожаю персики…

Скрипучий звук прекратился. Но Нам Сону не заметил этого. Он просто смотрел на красиво нарезанные персики, так непохожие на те, что он ел дома прямо со шкуркой, и на него накатила волна зависти.

— Твоя мама просто замечательная. И персики так чистит, а нам дают даже немытыми… Завидую.

— …

— И в школу вызывали, а она даже не ругала… Моя бы мама всыпала десятки раз по спине. Сказала бы: «Что хорошего сделал?» — и не дала бы даже персиков… Тысячу раз повезло, что она не в Корее, иначе я бы сдох.

Нам Сону даже не осознавал, как слова лились сами собой.

— Когда они вернутся?

— Не знаю. Говорят, командировка, но они вдвоем почти что путешествуют. До сих пор как молодожены, вот честно. Как они не устали друг от друга, столько лет вместе…

Это были слова, которые не обязательно было произносить. Тем более в ситуации, когда он лишь приблизительно представлял семейные обстоятельства Чжихана. Но Нам Сону был еще не до конца проснувшимся.

Кан Чжихан, который в какой-то момент отложил ручку, повернулся к кровати.

— Давно? Сколько же они вместе?

— Ммм, посмотрим… Говорили, что со старших классов, значит, лет тридцать уже. Вау, тридцать лет — мои отношения по сравнению с этим просто ничто…

Последние слова были ближе к бормотанию. Казалось, Кан Чжихан тоже не придал им особого значения, лишь кивнув.

— Впечатляет.

— Думаешь? А я считал, что ничего особенного.

Нам Сону слегка нахмурил брови.

— Раньше я думал, что хочу такого… похожего на семью партнера, долгих отношений. Но это действительно не для меня. Быть столько лет с одним человеком.

— Почему?

— Просто… как бы это сказать. Когда знаешь друг друга слишком хорошо, видишь, как сильно вы оба меняетесь. Это немного…

Грустно, очень. Пробормотав это, Нам Сону широко зевнул.

— Больше не хочу. …Не буду.

Будто сопротивляясь тяжести, накрывшей его сознание, он долго повторял эти слова. За сонным бормотанием последовало временное затишье. Когда он уже почти погрузился в безмолвие, где не было ни скрипа карандаша, ни эха голосов, донесся тихий голос:

— Говоришь так, будто на собственном опыте знаешь.

Голос, пробившийся сквозь дремоту, был настолько низким, что, вместо того чтобы разбудить, лишь сильнее утягивал сознание вниз.

— Девушка?

Спустя некоторое время бас раздался снова.

— Сколько вы встречались, что так говоришь?

— …

—  Вы до сих пор вместе?

Голос, тянувшийся без конца, был как непрошеный гость, нарушающий сладкий сон. Нам Сону, нахмурив брови, пробормотал: «Почему он так разболтался? Раньше за ним такого не водилось».

— Если собираешься спать, переоденься.

— Отстань…

Когда руки схватили его за плечи, Нам Сону вцепился в одеяло, будто сопротивляясь. Но его тело откинули назад с нелепой легкостью. Когда его спина с глухим стуком ударилась о кровать, его тяжелые веки медленно приподнялись.

Над ним нависал Кан Чжихан. Одна нахмуренная бровь вызывала приятное воспоминание, ведь он не видел этого давно. Пока он тупо смотрел на четкую линию бровей, он почувствовал легкое дуновение вздоха на своей щеке.

От щекотки он рассмеялся. Но чем больше он смеялся, тем суровее становилось лицо Чжихана. Не понимая, что в этом такого смешного, Нам Сону невольно поднял руку к его лицу.

— Давай, улыбнись хоть немного.

Ткнув пальцем в то место, где обычно была ямочка, он сделал его лицо смешным. Он уже хихикал, как вдруг его схватили за воротник.

…Воротник? Погоди, зачем за воротник?..

— Снимай.

…Чего?

Вот тогда сонливость полностью испарилась. Нам Сону округлил глаза, заморгав, и подумал:

Неужели я во сне ругнулся? Но тогда бы он меня уже стукнул. Зачем ему, чтобы я раздевался?

— Не… не хочу.

— Снимай, говорю.

— Не хочу!

Мозг, не понимавший контекста происходящего, будто перегрузился и стал совершенно белым. Но казалось, Чжихан вот-вот силой снимет с него рубашку. Он пытался сопротивляться, ухватившись обеими руками за его руку, но из-за затянувшегося сопротивления Чжихан полностью забрался на кровать.

— Эй, давай п-поговорим. Зачем ты так…

— Потому что ты не слушаешься.

Когда рука, прижимавшая одно плечо, двинулась к воротнику рубашки, Нам Сону наконец вырвался.

— Ты спятил, чокнутый извращенец!

Нам Сону, задыхаясь, уставился на оттолкнутое лицо. Но Кан Чжихан выглядел озадаченным.

— Извращенец?

От этого растерянность только усилилась. Взгляд, словно спрашивающий «О чем ты думал?», будто осуждал: сам-то еще больший извращенец. Было обидно.

— Нормальный человек не станет раздевать другого! Тогда кто же ты?

— …

Сложив руки на груди, будто защищая свою одежду, он выглядел как человек, оказавшийся на грани потери невинности. Сила ушла из рук Чжихана. Воспользовавшись моментом, Нам Сону отпихнул одеяло ногой и отполз от него подальше.

Окинув взглядом перевернутую кровать, Чжихан вздохнул и провел рукой по волосам. Он спросил:

— Разве ты не собирался остаться ночевать?

Нам Сону все еще был напряжен, поэтому каждое слово, сказанное этим типом сейчас, звучало подозрительно. Хотя, учитывая, что они делили одну кровать, это было неизбежно. Нам Сону колко ответил:

— С чего бы я с тобой… с чего бы мне ночевать тут?

Чжихан, собравшийся что-то сказать, увидел Нам Сону, прижимающего подушку как щит, и снова закрыл рот. Подумав над его словами, он через некоторое время заговорил:

— Я ведь не собираюсь спать здесь.

— …

От этого странного непонимания Нам Сону медленно приподнялся, выпрямив согнувшееся за подушкой тело. Он тоже переваривал только что услышанное и подумал:

О чем вообще этот разговор?

Только тут Нам Сону понял ситуацию и уже собирался заговорить, как стук в дверь нарушил неловко повисшее молчание.

— Сону? У тебя все в порядке? Тетя зайдет.

Головы обоих повернулись вслед за осторожно открывающейся дверью. Пэк Хийон, запнувшись от устремленных на нее взглядов, сохранила мягкую улыбку и сказала:

— Я слышала громкие голоса, вы что, поссорились?..

Ее взгляд упал на кровать. Растрепанные волосы и рубашка Нам Сону красноречиво свидетельствовали о недавней жаркой схватке. Взгляды троих безмолвно встретились в воздухе.

— …Наверное, нет?

— М-мама-а!

Нам Сону вскочил, оправляя воротник, и бросился к Пэк Хийон.

— Кан Чжихан, он, он пытался снять с меня рубашку!

— Ох.

— Я спал, а он вдруг схватил меня за воротник и страшным голосом сказал, что убьет, если я не сниму…

— Ты труп.

Что-то накрыло голову Нам Сону. Это были белая футболка и темно-синий спортивный костюм.

— Раз уж проснулся, переоденься хотя бы.

— Видите, госпожа?.. Мне было так страшно. Хи-ик.

От его капризного голоса Пэк Хийон рассмеялась звонким смехом. Зная аккуратный характер своего сына, она легко поняла, что нынешняя ситуация — результат того, что его терпение лопнуло. Уже то, что он позволил ему лежать в школьной форме несколько часов, было показателем большого терпения.

— Ладно. Уже слишком поздно, оставайся ночевать. И завтрак съешь перед тем как идти.

Нам Сону искоса посмотрел на Чжихана. Хотя он нарочно вел себя по-дурацки, чтобы разрядить неловкость, сердце его никак не успокаивалось.

Чжихан и кровать. Сочетание, заставлявшее вести себя оборонительно. Более того, когда его только что прижали вниз, ему казалось, что мозг вот-вот застынет. Единственным способом успокоить все еще колотящееся сердце было как можно быстрее покинуть это пространство.

— Нет, нет. Спать я пойду домой.

Нам Сону поспешно собрал рюкзак. Видя, что он готовится уходить, Пэк Хийон попросила подождать минутку, вышла на кухню и вскоре вернулась, неся что-то в обеих руках. Это были контейнеры с едой.

— Ты, кажется, с аппетитом ел те тефтели*, я немного положила. И кимчи, и суп мут* тоже положила. Утром разогреешь и просто поешь.

П.п.: 동그랑땡 [donggeurangttaeng] — жареные котлеты/фрикадельки из фарша и тофу.

뭇국 [mutguk] — суп из редьки/дайкона.

Отказываться было бесполезно. Нам Сону знал, что на этом этапе вежливее будет не отказываться, а с благодарностью принять и съесть с удовольствием, поэтому он с благодарностью принял провизию. Зато на предложение подвезти до дома он вежливо отказался.

— Правда, не нужно беспокоиться. Я живу совсем рядом, в том районе. Извините, что побеспокоил вас так поздно.

— Тогда, Чжихан, не проводишь ли ты его до ворот?

Словно он и без слов собирался это сделать, Чжихан молча натянул кроссовки. Под теплым желтым светом фонарей Нам Сону, несколько раз поклонившись Пэк Хийон, вышел из дома вместе с Чжиханом. И без того тихий жилой район стал еще тише, когда погасли огни.

Они шли под редкими уличными фонарями, не обмениваясь особыми разговорами. Молчание было не неудобным, но из-за недавнего происшествия Нам Сону чувствовал себя немного скованно. Он помахал рукой.

— Я пошел. Возвращайся.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и пошел, проверяя накопившиеся на телефоне сообщения. Большинство было спамом, но среди них были и сообщения от Пак Гюхёна.

[Паккгю: Эй, че случилось???? Почему не пришел на самоподготовку?]

[Паккгю: Говорят, собрался совет старост? Че там? Правда, что 3-й класс устроил драку?????]

[Паккгю: Выиграли? лол]

Похоже, слухи уже расползлись повсюду, ведь он весь день провел в учительской на беседах. Он уже собирался набрать ответ, как…

— Сохранил?

— Ах, черт, напугал.

Он чуть не выронил телефон от голоса, раздавшегося прямо за его спиной. Чуть не уронив телефон в воздухе, Нам Сону обернулся. Чжихан, который, как он думал, уже зашел домой, нагло разглядывал экран его телефона.

— Что сохранить?

— Номер.

— Но зачем? Мы же видимся каждый день…

Нам Сону замолчал, вспомнив, что выбросил и записку из больницы, и письмо от манито. В ответ Чжихан снова посмотрел на экран. Там было сообщение от Пак Гюхёна, с которым он «виделся каждый день».

— А, сохранил. Сохранил. Но как далеко ты собираешься за мной идти? Иди домой уже.

Нам Сону захлопнул телефон. Но перед ним тут же оказался другой телефон.

— Введи.

Нам Сону тупо уставился на телефон Чжихана. Чжихан любезно добавил:

— Я не смог сохранить.

— …Вот. Доволен? Пожалуйста, можешь уже идти домой?

Вернув телефон с введенным номером, он увидел, как Чжихан поднес его прямо к уху. В тихом районе особенно громко раздался гудок, и вскоре загорелся экран телефона Нам Сону. На экране отображался несохраненный номер.

— …

Взгляд Чжихана тоже задержался там. Их взгляды встретились в воздухе. На взгляд, будто говорящий «Что ты ждешь, сохраняй?», Нам Сону наконец пробурчал что-то и ввел имя владельца номера.

Кан Чжихан. Три иероглифа сохранились в самом верху списка контактов. Это почему-то немного задело его самолюбие. Но и убрать «Кан» он не мог… Пока он уставился на экран, Чжихан спросил:

— Где твой дом?

Нам Сону буркнул в ответ:

— Уже пришел. Видишь ту площадку? Тот комплекс — мой дом, так что иди уже, а?

— Ладно.

Чжихан кивнул, глядя в указанном направлении. В отличие от жилого района, в комплексе апартаментов даже в это время горело довольно много окон. Чжихан уставился на Нам Сону, несущего целую охапку контейнеров с едой, и произнес:

— Счастливо.

И чуть позже неловко добавил:

— …Увидимся завтра.

Эти слова прозвучали непривычно и для самого Нам Сону. Он резко повернул голову, оглядываясь туда, где только что стоял Кан Чжихан, но тот был уже далеко. Нам Сону, какое-то время бессмысленно смотревший на удаляющуюся фигуру, почесал затылок.

[ЧжиханКан: Что принести позже?]

[Я: Поешь и псмотрм*.]

П.п.: Сону использовал раскладку клавиатуры Чонджиин (천지인), и допустил опечатки, тыкая не туда. Он написал с ошибками из-за сложности ввода на клавиатуре: 밎・ㄱ분 (мёт кыбун) — сокращение от 밥먹고분위기봐 [pap meoggo bunwibo], дословно «поешь и посмотри на атмосферу/обстановку», разговорное выражение в значении «решим по обстоятельствам», «поешь, а там видно будет». Значение: «Решим по ситуации», «Посмотрим по обстоятельствам», «А там видно будет».

Отправив ответ, Нам Сону захлопнул раскладушку. Он думал, что у Кан Чжихана, раз тот так настойчиво просил номер, должно быть что-то важное, но это было не так. Вопросы о предметах на завтрашнем экзамене, вопросы о том, что он объяснял вчера. Сообщения Кан Чжихана в основном состояли из подобных мелочей.

…Неужели этот парень и вправду считает меня своим учебным рабом? Как раз в тот момент, когда Нам Сону перечитывал сообщение и размышлял над этим вполне логичным подозрением, раздался дзынь — и на экране всплыло новое сообщение.

[ЧжиханКан: Пальцы не слушаются?]

— Вот же паршивец… — пробормотал он.

Он тут же захлопнул телефон. Ему и без того было чертовски неудобно печатать на Чхонъджиин*, а в ответ получал такие насмешки. Никакой благодарности за старательный ответ.

П.п.:천지인 [Cheonjiin] — устаревшая система ввода корейского текста на кнопочных телефонах, использующая цифровые клавиши и менее удобная, чем современные методы.

Нам Сону взглянул на часы и поднялся с места. Скоро начинались вечерние занятия.

— Кто не остается на самоподготовку — марш отсюда! Остающиеся — сдайте телефоны.

Услышав эти слова, больше половины класса шумно поднялись. Нам Сону схватился за лоб от грохота передвигаемых парт и стульев и общего гама. Видимо, большинство уже махнуло рукой на школьные оценки, и атмосфера совсем не напоминала класс перед завтрашним экзаменом. Она была ближе к атмосфере пробного теста.

— Эй, староста! Завтра же экзамен, может, организуешь нам экспресс-курс с разбором ловушек? Или что-то в этом роде?

— По сто тысяч вон с человека — и сделаю. Остаетесь — милости прошу.

Игнорируя поток насмешек, Нам Сону начал собирать телефоны. Но болтовня одноклассников не утихала.

— Слышали? Говорят, староста из гуманитарного класса такой жмот конченый, что даже тетрадь не дает посмотреть.

— Чертовски жадный ублюдок. Глядя на такое, наш староста — просто ангел.

«Может, я и не ангел, а вы просто тупые как пробки?» — подумал про себя Нам Сону.

Его тетради были почти что общественным достоянием класса. И все же успеваемость одноклассников, в отличие от Сону, была никудышной. Видимо, потому что они учились на естественнонаучном направлении, большинство уже давно забили на текущие оценки.

Но почему ты не забил?

Остановившись у стола Кан Чжихана, Нам Сону уставился на раскрытый перед ним учебник. Успеваемость парня уже была в хлам, ему бы бросить это дело и заняться подготовкой к главным экзаменам. А перед ним лежал раскрытый учебник по физике-2 — как раз предмет на завтра. Сону уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как вдруг одноклассники громко загоготали:

— Точно. Наш староста хоть и берет сто тысяч за лекции, но тетради-то дает бесплатно.

— Где еще найдешь старосту с такой развитой страстью к общественному служению? Тетради у него все истрепались, потому что все ими…

— Эй.

В классе на мгновение воцарилась тишина. Голос, прозвучавший не так уж и громко, но словно прорезавший центр класса, казалось, понизил температуру вокруг.

— Можно потише?

После этих слов даже те, кто болтал вдалеке о другом, замолчали.

В этой атмосфере, когда все ловили настроение Кан Чжихана, неловко стало именно Нам Сону. Тема разговора касалась его самого, и он сейчас стоял прямо перед Кан Чжиханом. Не было никого, кто не знал бы, что они в последнее время тусуются вместе. Он прекрасно понимал, как выглядит эта картина.

Конечно, шутка была пошловатой, но в мужской школе такое происходило естественно, как дыхание. Эти болваны с неразвитыми лобными долями, которые только и делают, что переругиваются и дразнятся по пустякам. Нам Сону знал, что это был как раз их уровень, и потому он не чувствовал себя задетым.

Поэтому он был благодарен, но ему было не по себе. Нам Сону, машинально проведя рукой по предплечью, решил разрядить неловкую атмосферу.

— Верно. Это отвлекает Чжихана от занятий. Кто собрался — быстренько сваливаем.

Улыбающийся Нам Сону и молчаливый Кан Чжихан. Одноклассники, переведя взгляд с одного на другого, запоздало захихикали. Как раз в этот момент Пак Гюхён крикнул, что вышло уведомление об игровом ивенте, и тема мгновенно сменилась.

Нам Сону протянул коробку для сбора телефонов к Кан Чжихану. Но тот, похоже, не собирался сдавать телефон.

— Ответ, — сказал Чжихан, поднимая взгляд от телефона, который держал в руке. — Почему не отвечаешь?

— Пальцы не слушаются.

Вырвав телефон прямо из его руки и втыкая его в коробку, Нам Сону улыбнулся.

— Кстати, о пальцах. Сегодня швабра и ведро тоже твоя забота.

Он сваливал уборку Кан Чжихану не только сегодня, но Нам Сону нагло поднял палец и заявил:

— Как тебе известно, мои руки сейчас не очень слушаются. Друг ведь должен помочь, правда?

— …

— И, если я потом кому-нибудь буду объяснять математический анализ, пальцы у меня совсем разболятся.

— Детский сад, — пробурчал Чжихан.

Но отсутствие возражений означало, что он и сегодня возьмет уборку на себя. Нам Сону, напевая, уже собирался пройти мимо, как вдруг по классу разнесся странный вопль:

— Уаааааах!

Парни с загорелой кожей прилипли к стене, уставившись в потолок. Нам Сону подумал, не залетела ли оса, но, увидев бабочку, беззаботно парящую в воздухе, почувствовал разочарование.

— А-ах, она ко мне летит?! Эй, поймай ее!

— Сам лови! Разве ты не видел бабочку вблизи? Выглядит чертовски мерзко!

Парни подняли шум из-за одной бабочки. Они бросали учебники и носились по классу, спасаясь от бабочки. Тут кто-то схватил швабру и громко гаркнул:

— Эй, вылезай! Я тебя прибью!

Обычно Нам Сону было плевать, что они делают. Но причиной, по которой он схватил веник, занесенный в воздухе, было то, что залетевшая в класс бабочка была белой.

— Эй. Не надо, — сказал Нам Сону, швырнув отобранную швабру обратно в угол для уборочного инвентаря. — Зачем убивать? Разве ты не знаешь, что случится что-то ужасное, если убить белую бабочку?

— Какие… какие неприятности?! Неужели она отложит яйца, как таракан?

Ах, эти тупицы, ей-богу. Нам Сону направился к центру класса, где села бабочка. Если выпустить ее в коридор, она могла попасть в другой класс, поэтому лучше было выпустить ее на улицу.

Он стал заманивать бабочку к распахнутому окну, и вскоре она, взмахнув крыльями, полетела за ним. Взвизги стали громче, когда она затрепетала крыльями, но бабочка, не спеша, описала дугу и вылетела в окно.

— А, раз уж староста заговорил, я вспомнил. Кто-то же говорил на прошлой неделе? Что у бабочек разный цвет означает разное. Вроде бы, белая — это умерший человек?

— Блин, чертовски жутко! Но ведь это же все суеверия.

Слушая гул голосов, Нам Сону мысленно кивнул. Он соглашался, что это суеверие. Но, зная значение белой бабочки, о котором ему рассказывал Кан Чжихан, и помня его взгляд, когда тот видел белых бабочек после смерти матери, он не мог позволить безвинной бабочке погибнуть.

Когда он пошел за коробкой для телефонов, оставленной на столе Кан Чжихана, он почувствовал на себе пристальный взгляд. Кан Чжихан, казалось, хотел что-то сказать. Сону чувствовал, что этот взгляд не отрывается от него, пока он обходил класс и заканчивал сбор телефонов, но он изо всех сил делал вид, что не замечает. Ему почему-то казалось, что и на этот раз он сунул нос не в свое дело.

Следи за языком, пожалуйста. Нам Сону.

То, что он стал так близок с Кан Чжиханом — было неизбежно, но лучше было воздерживаться от вещей, которые бросались в глаза. Обычные друзья — таков был план на эту жизнь.

— Эм, Сону.

Он как раз раскладывал телефоны на учительском столе, когда услышал тонкий, комариный голосок. Это был Ким Джэу.

— Если у тебя есть время, не мог бы ты объяснить мне вот эту задачу? Я даже по решению не понимаю…

Он не помнил, когда именно это началось, но Ким Джэу стал обращаться к нему чаще. Но в этом не было ничего плохого, а вопросы перед экзаменом были обычным делом, поэтому Нам Сону охотно кивнул.

Механический карандаш, выводивший формулы, неожиданно остановился на довольно сложной задаче. Забыв, что карандаш чужой, Нам Сону по привычке поднес его к губам, обдумывая задачу. В этот момент Ким Джэу сделал шаг ближе.

— Эм… бабочек… ты лю… любишь?

Услышав неожиданный вопрос, Сону посмотрел на него. Ким Джэу тут же опустил взгляд.

— Я видел, как ты… и подумал.

— А, — промычал Сону. — Ну, не то чтобы не люблю? — ответил он и снова посмотрел на задачу. Ему почему-то казалось, что эта задача попадется на завтрашнем экзамене. Но сам принесший задачу, похоже, не был в ней заинтересован.

— А у тебя… есть планы на выходные?

— После экзамена? А что?

— А, ну… в выходные будет выставка бабочек. Я тоже их люблю…

Нам Сону пристально посмотрел на Ким Джэу. Тот съежился, сгорбился и от этого казался еще меньше. Этот невероятно застенчивый парень, должно быть, изо всех сил пытался сдружиться. Дрожащие руки выдавали, что он проявил огромное мужество. Глядя на него, Сону вспомнил одного парня, которого он когда-то курировал, и невольно улыбнулся.

Такой милый малыш.

Будучи учителем, он слишком хорошо знал, какой урон может нанести опыт отказа в такой момент. Но проводить первые выходные каникул с малознакомым Ким Джэу ему тоже не хотелось. Нам Сону улыбнулся покрасневшему Джэу и уклончиво ответил:

— Ну, посмотрим, когда придет время.

— Правда? Тогда я дам тебе номер…

Раздался глухой стук, и тонкий, как комариный писк, голосок замолк. Головы Нам Сону и Ким Джэу непроизвольно поднялись вверх.

— Не понимаю этого.

На этот раз посетителем был Кан Чжихан. В отличие от Ким Джэу, он спрашивал очень уверенно, и это выглядело весьма нагло. Более того, он еще и прикрыл учебник Ким Джэу своим собственным.

— Погоди минутку.

Нам Сону отодвинул учебник Чжихана в сторону и дорешал задачу, с которой тот обратился. Как только он преодолел препятствие, ответ пришел быстро. Вернув учебник и механический карандаш Ким Джэу, он потянул к себе книгу Кан Чжихана и спросил:

— Почему английский? Завтра ведь не урок английского.

— Ты же сказал готовиться к Сунын надо.

Голос Чжихана почему-то прозвучал сердито. Сдерживая смех, Нам Сону тихо прочитал отрывок, который протянул Чжихан. Английский был предметом, по которому Чжихан спрашивал особенно часто. Он медленно читал текст по частям, как вдруг услышал голос Чжихана:

— Разве тебе не пора идти?

— П-прости…!

Нам Сону только сейчас осознал, что Ким Джэу все еще не ушел. Парнишка шустро рванул обратно на свое место. Возможно, из-за разницы в комплекции с Чжиханом, зрелище выглядело еще более жалким. Нам Сону ткнул Чжихана в плечо:

— Эй. Что с тобой? Уже который раз.

— Что?

— Ребята дрожат как осиновые листья, только тебя увидят. Разве это нормально? В жизни мы не одни. Все живут, общаясь друг с другом. Мы и в школу ходим, чтобы этому научиться. Будь повежливее с ребятами.

Хотя слова были искренними, выражение лица Чжихана оставалось бесстрастным. Глядя на это лицо, Нам Сону вспомнился еще один парень, которого он курировал. Тот, кто на любое слово реагировал как на ворчание и корчил кислую мину. Наверное, поэтому. Как когда-то юному ученику, Нам Сону ущипнул Чжихана за щеку и потянул вверх.

— Хоть иногда улыбайся.

Неестественно приподнявшийся уголок губ и слегка удивленные глаза. На несколько секунд их взгляды спутались в воздухе. Застывший в таком положении Нам Сону даже не думал убирать руку, его мозг лихорадочно соображал: «Почему этот парень не отшвырнул меня?». Неловкую атмосферу разрядил подошедший как ни в чем не бывало Пак Гюхён.

— Блин, а ведь девушку Нам Сону чертовски жалко. Он ее так занудством достанет, что из ушей кровь польется. Правда, Чжихан-а?

Воспользовавшись моментом, Нам Сону поспешно убрал руку. Втиснувшийся между ними Пак Гюхён посмотрел на Чжихана, словно ища согласия. Ответа не последовало, но Пак Гюхён, привыкший к такому Чжихану, легко продолжил разговор:

— Но если поступишь в Корейский Универ, организуешь мне свидание вслепую?

Нам Сону тоже ответил, будто ничего не произошло:

— Они с тобой вообще встречаться захотят?

— А кто его знает. Говорят же, внешность — не вечна. Девчонки больше любят тех, кто смешит.

— Ну вот видишь, Паккгю. У тебя и то, и другое не очень-то.

— Бли-ин. Ну ты и гад.

Но счастливое возбуждение Пак Гюхёна не угасало.

— Но это же будет чертовски весело, правда? Если мы втроем пойдем на свидание вслепую. Эй-эй, Чжихан-а. А у тебя какой тип? Давай заранее определимся, чтобы вкусы не совпадали.

Тип Чжихана? Теперь, подумав, Нам Сону стало немного любопытно. Какой же идеал у Чжихана, который, запутавшись в отношениях с ним, наверняка ни разу не встречался с девушкой?

Внутренне заинтересовавшись, Нам Сону не стал останавливать болтающий рот Пак Гюхёна.

— Ладно, начну с себя. Я люблю невинных и умных, но которые на самом деле милые и сексуальные.

— Ты же сказал «определимся, чтобы не совпало»? Куда совесть делась?

— Какая разница? С тобой-то все равно не совпадет. Чжихан-а, а ты?

Нам Сону тоже посмотрел на Чжихана с интересом, следом за Пак Гюхёном. Но вместо ответа об идеале он получил вопрос:

— Почему не должно совпасть?

Он и не ожидал, что Чжихан легко ответит, но почему-то немного расстроился. Зато Пак Гюхён выглядел воодушевленным уже тем, что Чжихан вообще ответил.

— Потому что у этого придурка Нам Сону идеал — высокая. А мне высокие не очень.

— «Не очень»? Да ты просто сам мелкий.

— Эй, у меня средний рост! Я рядом с вами просто кажусь мелким!

Чжихан, долго молча слушавший, вдруг открыл рот:

— Вы все еще встречаетесь?

— О чем ты? Кто встречается? Пак Гюхён, ты что, в отношениях? Расслабился совсем.

— Бля-я… Ты сейчас троллишь.

Но Нам Сону, поняв, что взгляд Чжихана направлен на него, рассмеялся с видом полного изумления. Иногда он слышал вопросы, правда ли, что он встречается с кем-то из девочек из женской гимназии, видимо, опять поползли какие-то слухи. Поэтому он, как всегда, небрежно отмахнулся:

— Какие в одиннадцатом классе могут быть отношения? Времени на учебу не хватает.

Он не стал добавлять, что никогда не испытывал влечения к девушкам. Пак Гюхён узнал, что у него с Чжиханом такие отношения, только после совершеннолетия, да и как бы они ни были близки, это не та тема, которую друг мог бы захотеть знать.

Нам Сону снова начал читать английский отрывок. Предложения были довольно длинными, поэтому все его внимание было сосредоточено на них, и он не заметил взгляд, который задержался на нем на некоторое время.

***

Первый день выпускных экзаменов.

Оказавшись на месте решающего, а не составляющего задания, он пожалел, что не делал задачи для ребят чуть проще.

Его мозг напряженно работал более трех часов, чтобы решить эти корявые задачи. Закончив последний экзамен первого дня, он почувствовал, что из него выжали все силы, словно он истощил каждый кусочек энергии в своем теле.

В течение четырех дней выпускных экзаменов время окончания занятий было ранним, не было ни заключительных собраний, ни вечерних самоподготовок. Среди учеников, по одному-два покидавших класс, то и дело слышалась брань в адрес учителей, составлявших задания. В этом шуме Нам Сону лежал на парте в том же состоянии, в каком сдал последний лист с ответами.

— Умер?

Зрачки едва двинулись на звук голоса. Пак Гюхён стоял с рюкзаком за спиной. Он тоже выглядел изможденным. Нам Сону шевельнул пальцами, свисавшими под стулом, и пробормотал:

— Иди первым. Чувствую, что помираю.

Но Пак Гюхён и не думал слушать. Он отодвинул голову Нам Сону, вытащил лист с ответами и начал самовольно проверять. Вздохи и ругательства, раздававшиеся время от времени, говорили о том, что он все провалил.

— Кстати, если ты не будешь это есть, можно мне? От одной мысли о том, какие у меня будут оценки, у меня падает сахар в крови.

Услышав шорох разворачиваемой обертки, он поднял голову и увидел, как Пак Гюхён разворачивает конфету. Это было больше похоже на жевательный мармелад, чем на конфету, и Нам Сону он не очень нравился. Но он резко поднял тяжелую голову и закричал:

— Как ты мог? Отдай!

Но и на этот раз Пак Гюхён не слушал, и квадратная конфета моментально исчезла у него во рту. Пак Гюхён сказал дразняще:

— Жмот паршивый. Я же тебе всю успеваемость портил, а ты конфету не можешь дать? Ммм, вкусно. Чувствую, как сахар в крови подскочил.

— Ах, ты свинья паршивая.

— Хрю-хрю, я счастливая свинья.

Нам Сону снова плюхнулся на парту.

Перед первым экзаменом Чжихан вместо приветствия положил на парту ту самую конфету. Видимо, это означало пожелание хорошо сдать. Это был не самый любимый перекус, но он воспринял это как своего рода «благодарность ученика» и принял, не думая, что будет так жалко ее потерять.

На растерянного Нам Сону на парту что-то шлепнулось. Точно такая же вещь, какую Паккгю только что слопал. Нам Сону тупо уставился на серебристую обертку перед ним, затем перевел взгляд. Одновременно умолк и преувеличенно чавкавший Пак Гюхён.

— Дать еще?

Когда они оба просто уставились на него, Чжихан вынул еще одну конфету. Глядя на слово «Жув» на обертке, Нам Сону подумал: Совсем не идет ему, Чжихану. Глупая улыбка расползлась по его лицу, и брови Чжихана нахмурились.

П.п.: 쮸 (ччю) — звукоподражание сосанию/жеванию, название мармеладок.

— Экзамен завалил?

Видимо, он решил, что Нам Сону спятил. Приподнявшись, Нам Сону сунул конфету, которую дал Кан Чжихан, себе в рот и сказал:

— Разве этот хённим на такое способен.

П.п.: 형님 (хённим) — почтительное обращение к старшему брату/другу.

Конфета была приторно сладкой и противно липкой. Пока он заново «наслаждался» этой нездоровой текстурой, на парту легла еще одна конфета. Смех Нам Сону стал громче.

— Эй, Чжи-пёс. Ты что, меня откармливаешь? Почему по одной штучке подкидываешь?

На предложение отдать все сразу Кан Чжихан посмотрел так, будто говорил «даже когда даю что-то, ты ворчишь». И все же вид того, как он протягивает все оставшиеся конфеты, был уморительным. Тут Пак Гюхён пробормотал:

— Э-это… Чжихан-а. Может, мне тоже еще одну….

Чжихан, помолчавший некоторое время, достал одну конфету и протянул Пак Гюхёну. Тот явно растерялся, и голос его задрожал:

— Чт-что, что такое, Чжихан-а? Я что-то не так сделал…? А, я не в том смысле, что не хочу!

Видимо, он ожидал, что его пошлют. Когда Чжихан молча протянул конфету, глаза Пак Гюхёна наполнились благодарностью. То, как он двумя руками принял конфету, было похоже на получение награды.

Вот как надо, когда не выделяют только меня. Смотри, как здорово.

Похоже, его совет «ладить со всеми» не пропал даром. Почему-то разум его расплылся от гордости, и рука сама потянулась.

— Парень. Совсем взрослый стал.

Его ладонь приземлилась на зад Кан Чжихана. Пока Нам Сону похлопывал его, словно хваля маленького племянника, Кан Чжихан отшатнулся от шока, уставившись на него. Он выглядел точь-в-точь как кот с вздыбленной шерстью. Нам Сону расхохотался, игнорируя странные взгляды, направленные на него.

— Экзамен сдал хорошо?

Когда он спросил это, запихивая немногочисленные вещи в рюкзак, на него упал настороженный взгляд Чжихана.

— Ну как? То, что я подсказывал, все вышло?

Только тогда взъерошенная шерсть, казалось, улеглась. Кан Чжихан кивнул со слегка недовольным выражением лица. Нам Сону осклабился и похлопал Кан Чжихана по плечу, когда тот уже собирался пройти мимо.

— Домой пойдешь? — спросил Кан Чжихан. Раз вечерней самоподготовки не было, то, кроме библиотеки, идти было некуда, кроме дома. «Но зачем он спрашивает?» — подумал Нам Сону и ответил:

— Наверное, а что?

— ...К нам домой. — Чжихан потрер себе шею. — Придешь?

Сону уставился на него. Чжихан сначала посмотрел в пол, потом снова встретился с ним взглядом. Хотя он и не избегал зрительного контакта, рука его так и оставалась на затылке.

Наверное, мама ему велела.

Вряд ли Чжихан сам бы пригласил, поэтому версия с мамой была куда убедительнее. Сону усмехнулся и спросил:

— А если приду, покормишь?

— Покормлю. — Чжихан сказал так, будто это он сам будет готовить.

Сону охотно согласился. Он хотел домашней еды от мамы Чжихана, да и думал заодно вместе позаниматься к завтрашним предметам.

Они уже собирались уходить, как в поле зрения Сону попала тупая физиономия Пак Гюхёна. Было ясно, о чем тот думает. Сону заважничал перед наглым воришкой конфет:

— Видал? Вот так надо меня ублажать, чтобы я давал тебе индивидуальные консультации.

— Еду? Сейчас он тебя... кормить будет?.. Почему Чжихан...?

— Если хочешь консультаций от этого твоего хёна, тоже подноси еду, приготовленную с душой. Понял?

Собрав учебники, Сону снова хлопнул Чжихана по заднице и крикнул:

— Пошли!

Чжихан посмотрел на него с немым возмущением, но молча последовал за Сону.

Предупреждение в новостях о скором начале сезона дождей они проигнорировали лишь потому, что говорилось «скоро». Однако влажное небо накануне сезона дождей часто обрушивалось ливнями внезапно. Как сейчас.

Они шли, доедая выпрошенный у Чжихана кхвеп токпокки*. Внезапно хлынувший дождь заставил Сону беспокоиться не столько о том, чтобы прикрыть голову, сколько о токпокки в руке. Пока он торопливо запихивал их в рот, Кан Чжихан затащил его под небольшой навес.

П.п.: 컵떡볶이 (кхвеп токпокки / keop tteokbokki): «Остро-сладкие рисовые палочки в стаканчике». Популярная корейская уличная еда — жевательные рисовые палочки (ттокпокки) в остром соусе кочхуджан, продающиеся в пластиковых стаканчиках.

Судя по дождю, казалось, он не прекратится в ближайшее время, даже если немного подождать. Они не могли вечно прятаться здесь, а дом Кан Чжихана был уже в дух шагах.

— Может, побежим? — предложил Сону.

Похоже, Чжихан думал о том же — он снял рубашку от формы. Сону тоже снял свою и накрыл ею голову. Он перевесил рюкзак с учебниками на завтра вперед, и Чжихан рядом суетливо повторил его движения. Закончив подготовку, Сону кивнул. Обменявшись взглядами, они одновременно рванули под дождь.

Из-за внезапного ливня на земле валялось полно листьев. Когда они забежали в жилой квартал, листьев на земле было так же много, как и деревьев вокруг.

Бегущий Сону машинально смотрел под ноги, и его взгляд уловил что-то упавшее между листьев. В тот миг, когда он понял, что это гусеница, он замер от шока. Одновременно он почувствовал, как что-то ползет по его руке, держащей рубашку.

— Угх... — простонал он.

Он забыл. Деревья, которые в ту эпоху называли «деревьями-гусеницами». Во времена, когда борьба с вредителями была не так распространена, не было ничего необычного в том, что гусеницы падали с деревьев в любой момент.

А Сону боялся насекомых. До жути.

— А-а-а, ах! Мамочки-и-и! — заорал он.

Он дергался в конвульсиях, как одержимый. Гусеница с руки уже давно свалилась, но вид гусениц, усеявших землю, довел Сону до истерики. Он не мог стоять спокойно, дергался и во что-то врезался. Схватившись руками за что-то твердое, он почему-то успокоился. Машинально прижавшись еще ближе, он услышал смех. Только тогда Нам Сону поднял взгляд.

Из-под рубашки, покрывавшей голову, был виден лишь уголок рта Чжихана. Но в тот миг, когда он увидел эту широкую улыбку, он почти представил себе лицо за ней.

— Бабочек ты не боишься, а это — страшно?

Это знакомое лицо напомнило ему Чжихана из прошлой жизни. Игривая улыбка, которая на мгновение стерла его обычно тяжелую и серьезную атмосферу. Это была улыбка, которую можно было увидеть, только если он думал, что проник в близкий круг Кан Чжихана.

Внезапно он вспомнил, что видел эту улыбку недавно. Так как в тот день тоже лил дождь, воспоминание всплыло сразу. Кабинет информатики. В тот день, когда они застряли в школе, Чжихан тоже так улыбался.

Осознав это, Сону подумалось, что это немного опасно.

Чжихан всегда так легко улыбался? Тот самый Чжихан, который так строго очерчивал границы, разве он был тем, кто так легко впускает кого-то внутрь этих границ?

Нет, это, в сущности, не было проблемой. Проблема была в том, что, видя эту улыбку, он, как какой-то дурак пятнадцать лет назад, не мог отвести взгляд.

Словно обжегшись, Сону отстранился от Чжихана и рванул вперед, обогнав его.

«Наверное, сердце, напуганное гусеницами, теперь напугано видом Чжихана», — подумал Сону. Но гусеницы на земле больше не попадались ему на глаза. Лицо, запечатлевшееся в памяти, как эхо, и звук шагов, неотступно следовавших за ним, не давали избавиться от неприятного чувства. И вдруг он вытащил из памяти воспоминание о Чжихане из прошлой жизни.

Отойди немного.

То было время, когда он подумал, что они немного сблизились. Наверное, так и было, ведь тогда они чаще стали ходить домой вместе.

Когда они шли вместе, разговаривал в основном Сону. Болтая без умолку и поглядывая на лицо Чжихана, он невольно наклонялся в его сторону. Чжихан, недовольный тем, что Сону прилипал к нему, вместо того чтобы идти по дороге нормально, говорил именно так. Отойди немного. Рука, отталкивавшая его плечо, была такой же и после того, как они сошлись.

— Ты только что наступил на гусеницу, — раздался голос, пробившийся сквозь его мысли.

Сону вскрикнул «А-а-а!» и отпрыгнул, а сзади снова раздался смех. Он не обернулся. Чжихан пятнадцатилетней давности, отталкивавший его, и нынешний Чжихан, который не отталкивал. Как он ни старался подавить мысли, рождавшиеся между этими двумя образами, непрерывно звучавший смех то и дело наводил его на ненужные предположения.

Будто сопротивляясь не желающему прекращаться дождю, Сону зашагал еще быстрее.

В доме Чжихана, вопреки ожиданиям, его матери не оказалось.

Пока Сону в недоумении разглядывал пустой шкаф для обуви и тишину в доме, Чжихан принес полотенце. Каждый их шаг оставлял капли воды на полу, но Чжихан без тени недовольства проводил его в ванную своей комнаты. А сам направился в ванную родительской спальни.

Под хлещущими струями душа Сону пытался смыть ненужные мысли. Просто, общаясь без церемоний, мы быстро сблизились. Раз я не напрягаюсь, то и Чжихану было легко открыться. Вот и все.

«...Запах Чжихана».

Шампунь и гель для душа Чжихана покрыли все его тело. Звук воды стих в душевой кабине, теперь наполненной свежим ароматом леса.

Похожий запах исходил и от сменной одежды, которую дал Чжихан. Сону поднял аккуратно сложенную темно-синюю футболку и втянул аромат, въевшийся в ткань. Ему снова вспомнилась дотошная приверженность Чжихана своим вкусам. То, что ему однажды понравилось, он использовал очень долго, даже шампуни и духи у него всегда были одни и те же.Вдруг он подумал: Может, поэтому и меня, «понравившегося» ему Сону, он тоже не смог выбросить?

Сону замотал головой. Если говорить трезво, этого человека больше нет. Знакомый запах вызывал не тоску или сожаление, а просто естественные воспоминания.

Пар, осевший на зеркале напротив, начал медленно рассеиваться с краев, и отражение стало четким. Только тут Сону заметил, что он уткнулся носом в одежду Чжихана. В зеркале его лицо вмиг приняло нелепое выражение. Он торопливо положил футболку и повернулся, чтобы вытереться. Как раз в этот момент...

— ...Хм? — Он, кажется, что-то заметил в зеркале.

Переведя взгляд обратно на свое отражение, он увидел что-то у себя на пояснице. Что-то длинное, похожее на пыль, но, из-за того что пар рассеялся именно в этом месте, разглядеть было трудно. В тот миг, когда он повернулся к очистившемуся зеркалу, это «что-то» пошевелилось.

«Неужели?..» — Сону тихо простонал и, поняв, что это, в ужасе завопил.

Как он ни трясся, эта чертова гусеница не падала. Существо, уцепившееся даже под струей воды, напротив, поползло вниз по его позвоночнику. Омерзительное ощущение, расползавшееся по всему телу вдоль хребта, вскоре добавило в его крики слезы.

— Чж-Чжи, Чжихан-а-а! — закричал он, ища спасения, как утопающий соломинку.

Дверь распахнулась. Похоже, Чжихан бросил душ на полпути — с его волос стекали капли. На лице с открытым лбом читался полный шок.

Сону вцепился в руку спасителя и сильно потянул его к себе. Потом повернулся спиной, всхлипывая:

— З-здесь гу-гусеница, гусеница, черт...

— Что?

— На-наверное, залезла тогда, под одежду... С-сними ее, быстрее...

Ненавистное насекомое без тени страха продолжало ползти вниз. У Сону волосы встали дыбом. Побледнев, он тряс руку Чжихана, торопя его. В отличие от Кан Чжихана, у которого хотя бы было полотенце вокруг бедер, Нам Сону был совершенно гол, но сейчас было не до таких вещей.

Чжихан, ошеломленный, на мгновение замер перед открывшимся зрелищем. Струйки воды, стекавшие с его особенно худых плеч, казались странно прозрачными. Машинально опустив взгляд на себя, Чжихан заново осознал слишком очевидный факт: капли воды отражают цвет кожи под ними.

Его взгляд снова переметнулся и прилип к белоснежной спине. Струйки воды, плавно стекавшие по изгибам тела, сливались в рельефные мышцы, выпрямляющие позвоночник. Глаза следили за траекторией, которую рисовала вода, и вскоре в том месте, где линия талии сужалась внутрь, обнаружилась гусеница. Та самая, от которой Нам Сону так перепугался. Но, в отличие от той, что была на полу, эта букашка была прозрачной, словно капля воды. Будто впитала в себя оттенок самого Нам Сону.

Черные зрачки двинулись вслед за гусеницей, ползущей ниже талии. Когда сужающаяся линия вновь расширилась у бедер, черный взгляд сам того не ведая обогнал насекомое.

— Ах, ну что ты делаешь! Прекрати…!

На упрекающий голос Кан Чжихан поднял взгляд и протянул палец под гусеницу. В момент прикосновения Нам Сону вздрогнул всем телом, отчего остальные четыре пальца Чжихана рефлекторно сжались, но гусеница беспрепятственно переползла на указательный.

— Снял? Снял же? Как ты это сделал, убил?

Нам Сону, не поворачивая головы, сыпал вопросами, и Кан Чжихан отвел взгляд, будто уклоняясь. Но Нам Сону, еще сильнее прижимаясь спиной, допытывался:

— Больше нет? Только эта одна? А? Ответь же.

— Больше нету.

Кан Чжихан втолкнул его обратно в душевую кабинку. В тот миг, когда Нам Сону, облегченно вздохнув, собрался сказать «спасибо», дверь с грохотом захлопнулась. Поэтому он смущенно поблагодарил в закрытую дверь:

— …Спа… спасибо.

Видимо, тот разозлился, что его вызвали по такому пустяку. Нам Сону почесал щеку.

Когда он, вымывшись еще раз из-за букашки, вышел, комната Кан Чжихана показалась ему странно измененной. Сону мысленно искал отличия от комнаты в памяти и обнаружил, что перед столом появился дополнительный стул. Похоже, это была мелкая уловка, чтобы не пустить его на кровать.

Вот же. Я даже не в уличной одежде сегодня.

Ворча, он вышел из комнаты, и с кухни донесся лязгающий звук. На столе, куда его привел вкусный запах, стояло несколько закусок. Но было легко понять, что это не те, что приготовила и оставила мать.

— Садись.

Неровно нарезанный спам*, кимчи в одноразовом контейнере и только что положенная Кан Чжиханом яичница. Знакомая комбинация была из тех, что Нам Сону готовил себе дома в одиночестве.

П.п.: Spam — корейская ветчина в консервах.

— …Эй. Я и сам такое могу сделать, знаешь ли.

— Значит, не будешь есть?

Кан Чжихан, приподняв одну бровь, потянулся убрать приборы, и Нам Сону волей-неволей сел за стол. Тем не менее, вареный рис был вкусным, явно не разогретым полуфабрикатом. Да и сочетание было таким, что невкусным быть не могло.

— Не вкусно?

В отличие от трапезы с матерью, он молча проглатывал еду, когда Кан Чжихан неожиданно спросил. Нам Сону округлил глаза, словно говоря «о чем ты?».

— Вкусно.

Боясь, что приборы снова отнимут, он поспешно ответил, забыв, что во рту еще еда. К счастью, Кан Чжихан не стал отбирать рисовую пиалу. Вместо этого он добавил яичницы на опустевшую тарелку.

Сколько же он вообще планирует выжать из меня через репетиторство…

Не скрывая подозрительного взгляда, но послушно принимая добавку, Нам Сону вспомнил предметы на завтрашнем экзамене. Он боялся, что времени на учебу не останется из-за того, что приходится подтягивать этого типа. Но, вспомнив расписание, сплошь забитое математикой, он почувствовал облегчение и одним глотком проглотил горячую яичницу.

Кан Чжихан подал на десерт еще и мороженое. То самое, снятое с производства, которое он пробовал раньше. Нам Сону, слегка расслабившись от сытости, пока Чжихан мыл посуду, стоял рядом и причмокивая сосал мороженое. Скоро полетели ворчливые слова:

— Может, сядешь и поешь нормально?

— Ах, не хочу. Надо же переварить.

— Тогда иди в комнату.

— И что я там буду делать? Скучно же.

— Учиться не будешь?

— Какая учеба? Разве ты не позвал меня, чтобы подготовиться к завтрашнему экзамену?

Кан Чжихан снял резиновые перчатки и посмотрел на него.

— Не поэтому.

Подумав, что с математикой у Кан Чжихана тоже не должно быть больших трудностей, Нам Сону, разжевывая попавшуюся в мороженом карамельку, спросил:

— Тогда? Неужели просто позвал позаниматься вместе?

Тогда зачем было кормить? Взглянув с недоумением, он увидел, как Чжихан нахмурился и отрезал:

— …Есть нерешенные вопросы.

Да разве это не одно и то же? Проглотив колкость, Нам Сону подумал, что вопрос, вероятно, по математике. Ведь завтра экзамен был по математике.

— Нет, почему опять английский?

Но то, что протянул вернувшийся в комнату Кан Чжихан, снова было английским. Будучи в положении, где он даже взятку получил, Сону не мог жаловаться. Он вздохнул и начал читать английский текст.

— «Если в детстве получаешь поддержку и любовь от близких людей, нейроны, связанные с этим, растут. Like a seed (Как семя). Как будто сажают семя».

Читая текст по предложениям и сразу давая толкование, он видел, что Кан Чжихан легко успевает.

— «У такого человека не возникает трудностей с тем, чтобы дарить и принимать любовь, и став взрослым, у него выше шанс быть счастливым». Окей? Значит, ответ — 4.

Не получив ответа, он искоса взглянул на Чжихана. Тот уставился в текст, будто хотел прожечь его взглядом.

— Мое произношение слишком хорошее, не понимаешь?

Из-за того, что в детстве побывал в Америке, Пак Гюхён всякий раз, слыша произношение Нам Сону, морщился, говоря «слишком виляет языком». Сону ожидал, что Чжихан скажет то же самое, но тот, указывая кончиком грифеля на вариант ответа, произнес:

— Тогда разве 2 вариант тоже не ответ?

Нам Сону снова пробежался глазами по заданию. Нужно было выбрать все пункты, описывающие людей с низкой вероятностью счастья. А вариант 2, на который указал Кан Чжихан…

— Нет, смотри. В пункте 2 сказано, что у человека был опыт получения любви от матери.

— Только от матери, вот.

Кончик грифеля остановился на слове «только». Хотя, наверное, это было не намеренно, в голову мгновенно пришло много мыслей. И Нам Сону почувствовал, что должен доказать, что вариант 2 никак не может быть правильным.

— Какая разница, сколько людей? Взгляни снова на текст. Там об этом ничего не говорится.

Твоя мать ведь достаточно любила тебя. Так почему ты выбрал пункт 2?

— И еще написано: «не обязательно родители». «Включая давних друзей, коллег, учителей, возлюбленных». А в пункте 2 сказано, что есть друзья. Значит, он не может быть ответом.

И разве я не был тебе другом? Эти слова подступали комом к горлу. Он объяснял, с силой подчеркивая ключевые места в тексте так, что оставались следы. После короткой паузы раздался голос Кан Чжихана:

— Предварительное условие — «в детстве», вот же.

Подняв голову, он встретился с ним взглядом.

— Сейчас разве не слишком поздно?

Нельзя было понять, говорит ли он сейчас о случае из варианта ответа 2, или о себе самом. Но Нам Сону мог ответить уверенно:

— Сейчас тоже вполне детство.

Он говорил искренне. Действительно, нынешний Кан Чжихан был юн. И даже если бы он не был юн, ответ не изменился бы. Ведь этот текст был всего лишь чьим-то мнением.

Их взгляды встретились надолго. Будто в состязании, кто первым отведет глаза, никто не отворачивался. После долгого молчания первым заговорил Кан Чжихан.

— У тебя их пять?

Потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл. Нам Сону снова взглянул на текст. В тексте в качестве примеров «близких людей» были перечислены: родители, друзья, учителя, возлюбленные.

— Почему пять? Четыре.

Двое родителей, возлюбленной нет — значит, четыре. Он провел черту поверх слова, означающего «возлюбленный», и голова Кан Чжихана слегка наклонилась.

— А твоя девушка?

— Я никогда даже с девушкой не встречался, о какой девушке речь?

От такого нелепого вопроса голова Нам Сону наклонилась еще больше. В его жизни не было и не могло быть девушки. Вернее, если бы не Кан Чжихан, он вообще вряд ли когда-либо испытывал бы романтические чувства.

Они смотрели друг на друга с недоумевающим выражением. «Пожалуй, Пак Гюхён разболтал лишнее», — подумал Нам Сону и, фальшиво рассмеявшись, махнул рукой:

— Конечно, этот твой старший в средней школе пользовался популярностью…

— Говорят, у тебя был давний возлюбленный, — Кан Чжихан неожиданно перебил его. — Тот возлюбленный, с которым ты встречался… был мужчиной?

Ошеломленный Нам Сону не мог вымолвить ни слова. Он чуть не выпалил: «Откуда ты знаешь?», но, к счастью, сдержался.

Он медленно обдумывал. Пак Гюхён был тем, кто мог немного преувеличивать, но не лгал. Так что, вероятно, он ничего не слышал от Пак Гюхёна. Его взгляд невольно устремился вверх, вспоминая белый потолок и то время, когда он однажды лежал на кровати Кан Чжихана.

Неужели…

Тот факт, что он много говорит во сне, был известен ему от бывшего парня — Кан Чжихана. Похоже, он что-то пробормотал в полусне. Но, к счастью, разговоры во сне обычно принимают за чепуху.

— …О какой чепухе ты говоришь?

Надеясь, что Кан Чжихан тоже так подумает, Нам Сону скорчил брезгливую мину и фыркнул.

Кан Чжихан принял его признание лишь после того, как они стали взрослыми. Нынешний Кан Чжихан, обычный девятнадцатилетний парень, мог испытывать отвращение к «такому». Рука, держащая механический карандаш, слегка дрожала. Нам Сону, уставившись в сборник задач, перешел к следующему заданию.

— И это неправильно. Почему ты так плох в английском?

Его игриво-язвительное выражение лица, должно быть, выглядело так, будто он считает слова Чжихана чепухой. Нет, оно должно было так выглядеть. От взгляда, устремленного на него, щеки пылали, но он изо всех сил делал вид, что не замечает.

— Не знаю. Сложно.

Услышав ответ, казалось бы, отмахивающийся от темы, Нам Сону внутри тайно вздохнул с облегчением.

На следующий день Кан Чжихан снова позвал его к себе домой под предлогом «есть вопросы по английскому». Когда Нам Сону сказал, что не пойдет, если будут те же самые гарниры, Чжихан по дороге домой купил ему чашку токпокки. Конечно, такой легкой закуски было недостаточно, чтобы Нам Сону наелся, поэтому, придя домой, он умудрился раздобыть там еще и полноценный ужин.

Не только ради еды Сону так охотно шел домой к Чжихану. Стол, освещение и стул были дорогими и невероятно удобными. Прежде всего, Чжихан не вступал в ненужные разговоры, ограничиваясь лишь несколькими вопросами. Другими словами, это было идеальное место для учебы.

— Можно мне тоже пойти, Чжихан? — спросил Пак Гюхён, преградив им путь, когда они вместе уходили из школы на второй день экзаменов. Похоже, он обрел надежду после того, как получил от Чжихана конфету. Конечно, эта просьба была полностью проигнорирована.

И вот сегодня, на следующий день, Нам Сону, как обычно, находился в комнате Кан Чжихана. Кстати, сегодня Чжихан даже не сказал первым, чтобы он шел с ним. Тем не менее, они совершенно естественно пошли после уроков домой к Чжихану, и вот Сону уже учился вместе с ним.

«Как так получилось?» — мелькнула у него мысль, но что хорошо, то хорошо. Благодаря этому он и сегодня мог наесться досыта и удобно валяться. Хотя было мелко с стороны Чжихана никогда не разрешать ему пользоваться кроватью.

«А в тот раз ты давал полежать…»

Был ли это день после первого экзамена? С тех пор Чжихан категорически отказывался пускать его на кровать. Даже если он мылся и переодевался в чистую одежду, ничего не менялось.

В знак протеста, словно его считали каким-то микробом, Сону плюхнулся на пол комнаты, но Чжихан даже не пошевелился. Хотя подушка на кровати лежала как ни в чем не бывало, он упорно принес из гостиной подушку для сидения и просто швырнул ее ему.

«И после такого обращения я должен с ним заниматься?» — ворчал Сону, шмыгая носом.

— Холодно.

Сегодня температура кондиционера была слишком низкой. Конечно, лучше, чем жара, но все же, если так продолжится, можно запросто заработать простуду от переохлаждения. …Чжихану, что ли, жарко? Не похоже.

— Говорю же, холодно. Попробуй поднять температуру. Кажется, у меня сопли потекли.

Только тогда Чжихан, сидевший за низким столом как монах, повернул голову в его сторону. Вид Сону, укрывшегося снятой школьной рубашкой вместо одеяла, видимо, показался ему жалким, и вскоре раздался звук пип-, и поток воздуха ослаб.

Чжихан снова перевел взгляд на книгу. Его лицо, когда рядом был гость, было поразительно безучастным. Сколько ни смотри на него — он даже взглядом не удостоит. Вдруг Сону осознал, что Чжихан сегодня не задал ни одного вопроса. Более того, завтра, в последний день экзаменов, был как раз тот день, когда Чжихан обычно донимал его вопросами по английскому.

Но почему он так молчалив?

Было странно, что в день перед экзаменом по английскому не было ни одного вопроса.

— Эй, Кан Чжихан.

— Что.

Вот. Опять не смотрит.

— Мне скучно.

Тогда он, как и ожидалось, посмотрел в эту сторону. Взгляд выражал недоумение и как бы говорил: «Лучше бы занимался». Почему-то показалось, что их позиции поменялись, и уголки губ Нам Сону задрожали.

— Скучно, говорю. Расскажи что-нибудь интересное.

— …

— Ах, ты совсем не интересный. Пойду-ка я домой.

Нам Сону резко поднялся с пола. В тот момент, когда он уже собирался сгрести разбросанные по столу книги, ему показалось, что он услышал легкий вздох Чжихана. Сону улыбнулся победной улыбкой, услышав последовавший за вздохом голос.

— Чем будешь заниматься на каникулах?

Он просил рассказать что-то интересное, а тот выдал тему, подходящую разве что для неуклюжей детской болтовни, от чего Сону фыркнул со смеху. Но, впечатлившись его смелостью, он решил ответить.

— Немного отдохну, а потом буду учиться, наверное. Или что-то в этом роде.

— Где?

— В библиотеке? В школе ведь не включают кондиционер.

До Сунына оставалось около трех месяцев. Ровно через три месяца он был полон решимости вкусить новую жизнь на полную катушку*.

П.п.:새 인생을 즐겨 주고 말리라는 [sae insaengeul jeukgyeo jugo malliraneun] — досл. «дать (себе) насладиться новой жизнью и помешать этому остановиться», т.е. прожить ее на всю катушку.

Чжихан поочередно посмотрел на раскрытую книгу, кровать и Нам Сону, затем снова на книгу и через мгновение спросил:

— Хочешь вместе?

— Хо, — улыбнувшись, ответил Нам Сону. — Не «хочешь вместе», а «позанимайся со мной», наверное.

— …

Чжихан уставился на него. Точно такое же лицо, как тогда, когда он отшлепал его по заднице. Нам Сону позволил смеху вырваться наружу и хихикал. В прошлой жизни фразу «давай учиться вместе» всегда произносил он сам, и почему-то было приятно, что роли поменялись.

Чжихан вынужден был нуждаться в нем. Потому что у того была четкая цель — поступить в хороший университет и добиться успеха. А он, наоборот, больше не нуждался в том, чтобы как-то привлекать внимание Чжихана.

Сону скрестил руки на груди, словно говоря: «Ну давай же, скажи». Чжихан резко отвернул голову. Похоже, он так и не смог выговорить «занимайся со мной». Сону, продолжавший хихикать, пробормотал, будто для того, чтобы тот услышал:

— Хочется мороженого.

— …Ты же говорил, что холодно?

— А ты разве зимой не пьешь холодные напитки?

Чжихан провел рукой по лицу и положил карандаш. Точнее, скорее швырнул его, но, в любом случае, он послушно пошел за мороженым, и улыбка Сону стала шире.

— Сенкью. Кстати, похоже, твоя мама тоже его очень любит.

Это было то самое мороженое, которое собирались снять с производства, и которое достала мама Чжихана. Каждый раз, когда он приходил к ним домой, это мороженое было в наличии, так что, видимо, у него и у мамы вкусы были похожи. Ведь он ни разу не видел, чтобы сам Чжихан его ел.

Впрочем. Если подумать, сам Нам Сону в детстве тоже не покупал его специально. Мороженое, по вкусу напоминающее кофе, в любом случае больше подходило взрослым, чем детям, поэтому в школьном буфете оно всегда лежало мертвым грузом.

Он ощущал, как медленно тает во рту вкус, который станет воспоминанием и исчезнет лет через пятнадцать, как вдруг почувствовал на себе взгляд. Нам Сону оторвал губы от светло-коричневого мороженого и спросил:

— Что? Хочешь откусить?

Он протянул его со словом «На», но знал, что Чжихан не станет есть. Для кого-то такого брезгливого, как Чжихан, было невозможно есть то, что кто-то другой уже ел.

Как и ожидалось, Чжихан лишь уставился на мороженое перед собой. «Ну конечно». Как только Сону собрался убрать руку, Чжихан слегка наклонил голову и откусил кусочек мороженого.

Что за?..

От холода его густые брови слегка нахмурились, а кадык сильно дернулся. Он смотрел на цилиндрическое мороженое с каким-то недоуменным выражением, видимо, оно было не по его вкусу.

Нам Сону забрал мороженое обратно. Он был немного ошеломлен, но… в общем, один разок откусить можно. Возможно, за это время оно начало таять, но мороженое потекло по деревянной палочке и попало на его пальцы. Он машинально слизнул языком мороженое, стекавшее по тыльной стороне ладони.

— Вкусно, правда? Цвет, конечно, как у желудя, немного странный, но когда начинаешь есть, понимаешь, что другого такого мороженого нет.

Продолжая есть мороженое и болтая, Нам Сону обернулся на Чжихана, почувствовав, что атмосфера стала немного странной.

— …Что, что такое?

Чжихан, даже после того, как откусил мороженое, продолжал смотреть на него, наклонившись вперед в той же позе. Его взгляд, прикованный к мороженому, был немного непривычным, поэтому Сону осторожно протянул его.

— Хочешь еще…?

Но взгляд не последовал за мороженым. Если бы он посмотрел в глаза, можно было бы понять, чего он хочет, но Чжихан смотрел не на глаза, а ниже них. Совершенно невозможно было понять его выражение лица.

— Пох… Похоже, понравилось. Ешь.

Во-первых, он был слишком близко. Чтобы увеличить дистанцию, Сону резко протянул мороженое, но Чжихан лишь мельком бросил взгляд в ту сторону, не отодвигаясь. Однако на слова «ешь» он снова послушно подчинился.

Действие, когда он просто медленно откусывал мороженое, выглядело немного иначе, чем раньше. Например, его губы касались того места, которое Сону уже растопил языком, или его язык, облизывающий нижнюю губу после того, как он глотал мороженое.

Когда он начал осознавать такие вещи, сцена перед глазами, казалось, замедлилась еще больше.

— …

Нам Сону невольно сглотнул. Слишком громко получилось? Их взгляды встретились мгновенно.

У Чжихана было выражение лица, словно он о чем-то размышлял. Раньше Сону думал, что это просто выражение от того, что ему не понравился вкус, но теперь видел, что оно было другим. Оно больше походило на лицо человека, исследующего что-то, — удивленное, потому что вкус отличался от того, что он знал.

Не отводя взгляда, он снова сказал:

— …Эй. Хватит, ешь.

Пальцы Сону непроизвольно сжались. Казалось бы, просто сунь палочку этому вору мороженого, и все, но почему-то сейчас он только и думал о том, что же ему делать с этой рукой.

Неужели сейчас странным кажусь только я?

Может, потому что подняли температуру кондиционера? Казалось, стало немного жарко. Возможно, поэтому мороженое начало таять быстрее. Капля жидкости упала на тыльную сторону ладони и тут же потекла вниз по запястью.

Черные зрачки последовали за ней. Только тогда Нам Сону смог выдохнуть задержанный воздух, но у него не было времени подумать, почему он вообще задерживал дыхание. Чжихан, который молча наблюдал, как оно стекает по руке, пошевелил губами.

Не может быть…

От этой странной мысли, мелькнувшей в голове, тело Сону напряглось. Но вскоре он понял, о чем вообще беспокоился, и, кажется, у него даже голова онемела. Его растерянный взгляд уткнулся в Чжихана.

Нет же? Не… не станет же он?

Слегка приоткрывшиеся губы тут же сомкнулись, и Чжихан отодвинулся назад. Сону, не смея вздохнуть, пристально наблюдал, как тот поднимается с места. Чжихан, покрутив пульт кондиционера, вытащил салфетку из коробки у изголовья кровати и протянул ее Нам Сону.

— Вытри.

Нам Сону тупо уставился на белоснежную салфетку. Он даже не подумал о том, что надо вытереть мороженое, промочившее его руку.

Лицо, вспоминавшее одну за другой все те глупые, идиотские и нелепые мысли, что были у него только что, вскоре покраснело, как помидор.

П.п.: опять нас обломали… поехали дальше.

Последний день экзаменов.

То есть конец первого семестра и начало летних каникул.

Предсказанный сезон дождей начался с рассвета с пугающей силой. Воздух в классе, пропитанный влажностью, был спертым, а звук хлещущего дождя заполнял четырехугольное пространство.

Вчера... он почти не занимался.

Единственным утешением было то, что сегодняшние экзамены оказались средними по сложности. Судя по реакции одноклассников, самым трудным был английский, но Нам Сону попалось много знакомых текстов. Все до одного были теми, о которых спрашивал Кан Чжихан. Пожалуй, немного помогла польза от его бесконечных вопросов, — подумалось ему. Кажется, экзамены он сдал более-менее хорошо.

— Если хоть одна жалоба поступит во время каникул... Если хоть один устроит проблему — у нашего класса не будет физкультуры, — предупредил классный руководитель.

Хотя их класс был спокойнее других, похоже, тревожно все равно было — все же выпускной год. Классный руководитель перечислил около двадцати вещей, которые нельзя делать летом, и только после этого закончил собрание.

Нам Сону быстро собрал рюкзак. Лучшая идея — пойти домой и выспаться. Он уже предупредил Пак Гюхёна, что уйдет первым, и как раз встал с места, когда...

— Нам Сону.

Кан Чжихан преградил ему путь, подойдя так быстро, что Сону не заметил.

Сону мысленно цокнул.

На самом деле он избегал Чжихана все утро.

Как только звенел звонок на перемену, он стрелой вылетал из класса и либо запирался в туалете, либо бродил по спортплощадке, возвращаясь только после звонка на урок. Он не сделал ничего плохого, и это чувство неловкости было немного несправедливым, но что поделать.

Вчера, вернувшись домой, он рвал на себе волосы от самоосуждения. От стыда за то, что натворил что-то граничащее с бредом, он пинал одеяло, а в мыслях о том, что во всем виноват Чжихан со своими странными поступками, яростно колотил кулаками по подушке.

Когда под утро его наконец сморил сон, он надеялся хоть немного отдохнуть, но даже сны ему не помогали.

Начало было тем же: комната Чжихана, Чжихан в школьной форме ест мороженое. Потом он слизал мороженое, капнувшее на руку Сону... и сцена мгновенно изменилась.

Мужчина перед ним был уже не школьником в форме, а взрослым мужчиной. Кан Чжихан-студент, в рубашке и темно-синем свитере. Даже во сне Сону сразу понял, когда это было. Должно быть, это было на посвящении первокурсников. После долгого застолья они вернулись в съемную комнату Сону и поцеловались в тесном пространстве, где даже свет не включили. И потом...

Шлеп!

— ...Ты!

Щека горела. Чтобы оборвать назойливый сон, Сону снова занес руку, но сильные пальцы схватили его за запястье.

— Ты что делаешь?

Похоже, один удар возымел эффект — Кан Чжихан перед ним снова был школьником в форме. Он выглядел удивленным, но в остальном был таким же, как всегда. То есть, казалось, он ничуть не смущен из-за вчерашнего.

А этому парню хоть бы что...

Что я вообще делаю? Будто у меня до сих пор чувства к Чжихану.

Возьми себя в руки, Нам Сону. Соберись.

Кажется, он слишком привязался под предлогом, что «дружить — нормально». Если немного дистанцироваться, это болезненное состояние должно пройти. Поэтому он решил для начала отстраниться от Чжихана.

Выкручивая схваченное запястье, Сону раздраженно бросил:

— Я пошел.

Но запястье снова схватили. От еще более сильного захвата у него непроизвольно исказилось лицо.

— А уборку кто делать будет?

Возразить было нечего. Но он один убирался не день и не два, и теперь вдруг какая-то «уборка»? Сону, не глядя на Чжихана, скривился.

— В другой раз я все сделаю. Сегодня я просто устал.

Ответа не последовало, но было ясно — это не согласие. Сила, сжимавшая запястье, не ослабевала. Когда молчание затянулось, Сону почувствовал на себе украдкой бросаемые взгляды. В конце концов, он вздохнул и посмотрел на Чжихана.

Тот выглядел так, будто ему есть что сказать. И Сону смутно понимал, что это «что-то» не связано с дежурством по уборке.

— Я устал. Поговорим завтра в школе.

— Завтра?

Выпалив это, он тут же спохватился. Сегодня же начались каникулы, в школу не нужно будет приходить около месяца. Сону тихо добавил:

— ...Или напиши.

— …

Чжихан не отпускал. Наоборот, его хватка, казалось, стала еще сильнее. Сону раздраженно выдохнул:

— Отпусти, а? Больно.

Как только в хватке возник крошечный просвет, он выдернул руку. Запястье не так уж сильно сжимали, но на коже уже проступили красные следы от пальцев. Поскольку кожа у него была светлой, это было привычно. Он беспечно отряхнул руку, как вдруг Чжихан сжал кулаки и тихо спросил:

— Что-то случилось?

— Что случилось? — безразлично парировал Сону.

Голос Чжихана немного повысился:

— Тогда почему избегаешь?

— Когда это я избегал?

— Ты избегал меня весь день сегодня.

Всего один день, о чем речь... Хотя он знал, что этот Чжихан перед ним — не тот же самый человек, но мысль о том, что тот, его бывший парень, все время обращался с ним как с пустым местом, вызвала мгновенную вспышку гнева.

— Не понимаю, о чем ты. Если все сказал — можно идти?

Последовало новое молчание. Одноклассники, пытавшиеся понять, что происходит, взглянули на лицо Чжихана и начали выходить из класса.

После того, как большинство ушло, в классе остались лишь один-два человека, кроме Чжихана и Сону. Те, кто без интереса к происходящему просто собирал свои вещи. В тишине класса вновь прозвучал негромкий голос Чжихана:

— Потому что я все съел?

Сону на секунду усомнился в своем слухе. Он сразу понял, о чем говорил Чжихан. О мороженом. Потому что остаточные образы того дня все крутились у него в голове. Но он не думал, что Чжихан способен на такую глупую мысль. От нелепости слова вырвались сами:

— Я что, по-твоему, выгляжу таким мелочным человеком?

— …

Отсутствие ответа тоже бесило. Но, взглянув на это лицо, его снова накрыло самоосуждение. Что я вообще делаю с этим ребенком, который на столько лет младше... Сону провел рукой по волосам.

Правильно. С точки зрения Кан Чжихана это, должно быть, выглядело странно. Внезапно сбежал из его дома вчера, проигнорировал все его сообщения и явно избегал его сегодня. Так что Кан Чжихан, должно быть, решил, что вчера сделал что-то не так. …Хотя вывод о том, что это «потому что он съел все мороженое», все равно бесил, он явно был слишком эмоционален.

— ...Кровать.

Сону, напоминая себе, что он взрослый, пытался успокоиться, как вдруг Чжихан выдал еще одно несуразное слово.

— Разрешу тебе ей пользоваться.

— Что?

...Да что с ним такое? От шока у него отвисла челюсть. Кан Чжихан, уставившийся в пол, серьезно добавил, не обращая внимания на реакцию Нам Сону:

— Разрешаю даже лежать.

Сону не смог сдержать выражение лица. Несколько секунд он тупо смотрел, а потом мысленно собрал слова, вылетевшие из уст Чжихана.

То есть сейчас он говорит, чтобы я пришел к нему домой? ...Зачем?

— Экзамены кончились, зачем мне туда идти?

Ох, теперь Чжихан откровенно уставился на него. В этот момент у окна в коридоре появился классный руководитель. Его взгляд говорил: «Что вы делаете, вместо того чтобы убираться?» Пойманный с поличным Сону, не имея выхода, поставил рюкзак и сказал:

— Все сказал?

— Нет.

— Тогда говори сейчас.

Чжихан молчал, не раскрывая рта и не уступая дорогу. Не зная, чего от него хотят, Сону не отводил взгляд, и тогда Чжихан сказал:

— Жди здесь. Убираться не надо.

«Здесь», похоже, означало место Сону. Впереди его преграждал Чжихан, позади была стена с закрытым окном — единственное доступное место был стул. Сону тяжело вздохнул.

Чжихан направился к шкафу с уборочным инвентарем, лишь убедившись, что тот сел. Теперь в классе остались только они двое. Когда в классе воцарилась тишина, забытый звук дождя снова заполнил пространство.

Сону, подперев щеку рукой, смотрел на Чжихана. Он никак не мог понять, что тот задумал и почему так упорствует.

Было ли что-то подобное с Пак Гюхёном? Если память не изменяет, даже похожих вещей не было. А если это просто обида между близкими друзьями-парнями, то тут что-то... Кончики пальцев, постукивавшие по парте, задвигались чуть быстрее.

Но...

Ему показалось или подметание было особенно медленным?

Кажется, он заставлял Чжихана убираться, но впервые наблюдал, как тот убирается. Хотя никто не проверял, метла скребла деревянный пол без единого пропущенного места.

Излишне старательно.

Вместо того чтобы быть дотошным в таких вещах, лучше бы заботился о людях. Образ Чжихана, который не был внимательным парнем для него, все накладывался на того девятнадцатилетнего, и Сону резко отвернулся.

Звук метлы, бьющей по старому полу, напомнил ему время, когда они с Чжиханом были заперты в пристройке. Тогда все было нормально, и он не понимал, как все так вышло.

...Кстати, что же Чжихан хочет сказать? Судя по его крепко сжатым губам, он и не думал говорить здесь. Все равно я не пойду к нему домой. Разрешит воспользоваться кроватью? Извини, но это совсем не ценится. Он даже сегодня утром допустил ошибку из-за сна, который приснился ему прошлой ночью, как же он мог лечь туда?

Уборка Чжихана закончилась как раз тогда, когда шум из коридора совсем стих. Когда они вышли, заперев класс, в других кабинетах свет уже погас.

Идти по абсолютно пустому коридору, несмотря на ранний час, было странно. Самой большой проблемой было идти рядом с объектом его влажного сна и бывшим любовником в месте без единого признака жизни. Желая поскорее закончить неловкое молчание, он заговорил первым:

— Что ты хотел сказать?

Кан Чжихан просто шел, не давая ответа. Даже когда Нам Сону остановился, он продолжал идти.

— Эй.

Спина, спускавшаяся по лестнице, впервые за долгое время выглядела совершенно отвратительно. От неожиданности слова вырывались острыми:

— Я ждал. Это ты не говорил.

Нам Сону сильно толкнул Чжихана в плечо и пошел вперед. Его раздражало и то, что тот даже не пошатнулся, несмотря на приложенные усилия, и то, что из-за разницы в длине ног ему приходилось ускорять шаг, чтобы поспеть. Он нервно раскрывал зонт перед центральным входом, когда сзади донесся голос:

— Пойдем домой.

Как и следовало ожидать, Чжихан, видимо, хотел произнести те самые слова у себя дома. Этот чертов дом, дом, дом. В прошлый раз тот Чжихан так не хотел пускать его домой, а этот парень, Чжихан, никак не успокоится, пока не затащит его к себе. Непонятно.

— Угу. Я пойду к себе домой.

Не удостоив Чжихана взглядом, Нам Сону шагнул за пределы здания. Ливень лил не переставая, спортивная площадка казалась мутной. Капли дождя, несмотря на зонт, забрызгивали все тело, но Нам Сону ни на йоту не сбавил шаг, идя только вперед.

Именно тогда это и случилось.

— …Что за?!

Рука внезапно ощутила пустоту, и дождь хлынул на голову. Зонт валялся на земле. Он был так ошеломлен, что не мог вымолвить ни слова.

Ошеломленный, он обернулся и увидел сухое лицо Чжихана, в отличие от себя. Под черным зонтом лицо, смотрящее на него сверху вниз, было бесстрастным.

Не было смысла спрашивать, зачем он это сделал. Нам Сону наклонился, чтобы поднять выброшенный Чжиханом зонт. Но Чжихан был быстрее. Нам Сону тупо смотрел, как его зонт отлетел от удара ногой. Прозрачный пластиковый зонт, изувеченный, катался по спортивной площадке, смешиваясь с грязью.

— Так и пойдешь?

…Да, он всегда был таким ублюдком. Стиснув зубы, Нам Сону поднял голову. Чжихан, стоявший под зонтом в гордой позе, пристально смотрел на него, словно приглашая войти под свой зонт. Капли дождя, как иглы, били по лицу и глазам, но Нам Сону не моргнув уставился на него.

— Как ты до сих пор прожил с таким характером?

Вопреки взгляду, голос его был спокоен. Бесстрастное лицо Чжихана дрогнуло. Нам Сону, усмехнувшись, пробормотал:

— Экзамены кончились, значит, высосал весь сок, да?

П.п.: 단물 다 빼먹었다 [danmul da ppaemeogeotda] — идиома: дословно «высосал весь сладкий сок», означает использовал кого-то до конца, выжал все выгоды, получил все, что хотел.

Ублюдок. И тот парень, и этот парень — в итоге, одинаковые ублюдки. Лучше вообще не иметь с ним дела. Вместо того чтобы войти под зонт Чжихана, Нам Сону повернулся к нему спиной. Но железная хватка на плече мгновенно развернула его обратно.

— Весь сок?

Капли дождя, падавшие на макушку, больше не ощущались, но с головы все еще капала вода. В отличие от промокшего насквозь Нам Сону, лицо Чжихана было совершенно сухим, и он хмурил брови. Выражение недовольства от того, что что-то пошло не по его воле, было таким же прозрачным, как и его юный возраст.

— Не давая даже прикоснуться губами*.

— Блядь, что за херню ты несешь? Отпусти.

— Я хочу кое-что проверить.

П.п.: 입도 못 대게 하면서 [ibdo mot daege hamyeonseo] — дословно «не давая даже рту/губам приблизиться». Контекстно означает «не давая поцеловать».

Казалось, Чжихан тоже решил игнорировать слова Сону. Он опустил взгляд на тело, вырывающееся у него из-под руки. Рубашка, потерявшая первоначальный цвет, обнажила белую футболку под ней. А футболка, прилипшая к телу, обрисовывала скрытые под ней изгибы. Изгибы, знакомые Чжихану.

— Что ты сейчас пытаешься сделать? — спросил Сону, хватая Чжихана за воротник, но черные глаза спокойно уставились на эту руку.

Обнажившаяся под рубашкой рука была, как тогда, усыпана капельками воды. Глядя на предплечье, белое, как футболка, и красноватый локоть, Чжихан пробормотал:

— Я немного запутался.

— Что ты все время несешь...

— На других парней у меня таких мыслей нет, а на тебя почему-то...

Нам Сону замер. Он понял, куда остановился взгляд Чжихана, и что это было то же самое место, что и вчера. Под откровенным взглядом, прикованным к его губам, Сону невольно прикусил губу. Чжихан нахмурился.

— …Это из-за тебя.

Словно раздраженным тоном, Чжихан наклонил голову. Нам Сону ничего не оставалось, как смотреть на приближающееся лицо, не выпуская воротник его рубашки. Мозг не поспевал за ситуацией.

Когда он наконец моргнул, что-то коснулось его губ. В отличие от железной хватки на плечах, это было очень осторожное прикосновение.

Губы, мягко лежавшие на контуре его губ, понемногу увеличивали площадь соприкосновения. Его растерянный взгляд метнулся, но два глаза, которые только что пронзали его, были закрыты. Чжихан так и оставался, прижавшись губами, затаив дыхание и не двигаясь долгое время.

Кап, кап. Звук дождя наполнял маленькое пространство под зонтом. По этому звуку можно было понять, что время не остановилось.

Капля воды, задержавшаяся на волосах, упала в щель между сомкнутыми губами. Только тогда Нам Сону пришел в себя и резко оттолкнул Чжихана.

— Э-это что...

Дрожащие пальцы, словно не веря, провели по губам. Чжихан, уже открывший глаза, молча наблюдал за ним. Он впитывал каждую деталь: покрасневшее лицо, блуждающий, как прежде, взгляд, не способный встретиться с его глазами.

— Ты сейчас что, что сделал, зачем...

Бесчисленные вопросы спутались в голове, невозможно было понять, с чего начать. Сознание стало пустым, и губы лишь беспомощно открывались и закрывались, не издавая звука. Вот почему он не мог ничего сделать, застыв, когда рука отвела в сторону его пальцы, блуждавшие по губам, и расстояние снова сократилось.

— Эй, погоди...

Нам Сону едва пришел в себя, лишь когда почувствовал дыхание напротив.

— Ты... ты... любишь парней?

Вот что наконец вырвалось. Возможно, это и был самый главный вопрос. Их взгляды сплелись вблизи. В изучающем взгляде Чжихана, в отличие от взгляда Нам Сону, не было ни паники, ни замешательства.

— А ты?

Черные зрачки, казалось, пронзали его насквозь, и Нам Сону невольно отвел взгляд. Его речь стала ненужно длинной, словно он пытался скрыть свое и без того красное лицо.

— К-конечно, нет. Вообще, мысль о том, чтобы любить парней, я даже...

— Да?

Под лицом, казалось, готовым вот-вот взорваться, шея до ключицы была окрашена в тот же цвет, что и лицо. Этот цвет не означал удивления, паники или отвращения от неожиданности. Чжихан, обхватив его шею той рукой, что лежала на плече, сказал:

— Тогда подумай еще раз.

И снова их губы встретились.

На этот раз Чжихан наблюдал за реакцией Нам Сону с открытыми глазами. Его взгляд, спокойный и быстрый, впитывал все: округлившиеся от ужаса глаза, дрожащие ресницы, застывшие руки, не наносящие удара.

Тем временем в голове Нам Сону, словно сломанная пластинка, бесконечно повторялась одна сцена. Как ни смешно, это была сцена из сегодняшнего сна. Как он обхватывал лицо пьяного, разгоряченного Чжихана и прижимался к нему губами. Почему это сейчас повторялось в другом виде, он совершенно не понимал.

Чжихан, почему...?

Как только он понял, что та странная атмосфера вчера была не игрой воображения, и что означали действия Чжихана сейчас, его охватило замешательство.

Это же бессмыслица. Почему Чжихан любит парня, меня?

Мы не спали вместе по ошибке, на этот раз я не умолял его полюбить меня, так почему?

...С каких это пор?

Но все эти вопросы оборвались в тот же миг, когда соприкасавшиеся губы слегка разомкнулись. Хоть это было крошечное движение, словно взмах крыльев бабочки, но то, что показалось между губ, заставило его встрепенуться.

Он изо всех сил размахнулся кулаком, и зонт, защищавший от дождя, упал. Проливной дождь яростно барабанил по голове, и, кажется, теперь мозг наконец заработал.

Чжихан не отступил ни на шаг. Вид его, лишь слегка повернувшего голову в сторону, словно он ожидал этого, вызвал еще большую ярость.

— ...Что это значит?

Почему ты поцеловал меня? Когда я умолял взглянуть на меня, полюбить меня, ты даже не шевелился, так почему теперь ты прижимаешься ко мне губами? В чем причина?

— Что ты творишь, ублюдок?!

Сжимая воротник, Нам Сону стиснул зубы. Раздался глухой звук и звук рвущейся ткани, но ни Чжихан, ни Нам Сону не обратили на это внимания.

Чжихан наконец разомкнул губы:

— Ударь еще раз.

— Что?

Выплюнув кровь, скопившуюся во рту, он потянул Нам Сону за воротник и сказал:

— Чтобы я смог сделать это еще раз.

Сону, тупо уставившийся на движение губ Чжихана, осознал звук, который они издали, лишь спустя долгий момент. Слова, которые он собирался выплюнуть, спрашивая, какую чушь несет Чжихан, были проглочены Чжиханом.

— ...!

Он изо всех сил оттолкнул его, но Чжихан, в отличие от прошлого раза, не поддался легко. Упрямая хватка, тянувшая за воротник, перехватывала дыхание. Сколько он ни рвал, ни щипал, ни бил эту руку, она оставалась неподвижной. Может, потому что до сих пор считал его сопляком? Подавляющая разница в силе и телосложении вызывала панику.

— Т-ты, чертов, уб...!

Поскольку силой ничего не добиться, он изо всех сил сжал зубами губу Чжихана, и тот тихо застонал. Именно в этот момент, когда он попытался вырваться, нога Нам Сону поскользнулась на мокром асфальте, он потерял равновесие, на мгновение наклонился вперед и рухнул на Чжихана, словно накрыв его собой.

Два сплетенных тела катались по мокрой земле, но весь этот переполох поглощался звуком ливня. Не успев почувствовать боль, Нам Сону оседлал Кан Чжихана, оказавшегося под ним.

— Стисни зубы.

Вид у Кан Чжихана был невообразимый. Распухшая щека, губы, искусанные им до крови, и насквозь промокшие под дождем волосы. И даже в таком виде его черные глаза, смотревшие на него снизу вверх, оставались прежними.

Он думал, что знает о Кан Чжихане все. Но с какого-то момента он перестал понимать значение этих глаз. Стиснув зубы, Нам Сону нанес удар.

— Это что, твоя «проверка»? Ненормальный ублюдок!

Кан Чжихан просто принимал удары, не сопротивляясь. Такое отношение бесило еще сильнее. Вцепившись в помятый воротник, он легко притянул его голову к себе.

— Ты же знаешь, что заслужил это? Отвечай. Почему ты вдруг так себя ведешь?

Стиснутые губы Кан Чжихана разжались.

— Это ты ведешь себя странно.

Глядя прямо в глаза Нам Сону, который сверлил его взглядом, Кан Чжихан выплеснул слова, словно что-то выталкивая из себя:

— Вчера ты внезапно ушел, проигнорировал мое сообщение с вопросом, добрался ли домой, а сегодня даже не смотрел мне в глаза. Ни разу.

Удивительно, но Кан Чжихан сейчас выглядел... обиженным. Обиженным? Нет, разве не Нам Сону должен был злиться? Это он получил внезапный поцелуй от друга только из-за того, что держался на расстоянии один день.

С взглядом, полным упрека, Кан Чжихан продолжил:

— Спрашиваю, в чем дело — отделываешься, постоянно пытаешься сбежать. А завтра, блядь, ты даже в школу не придешь.

Нам Сону спросил с оттенком нелепости:

— И поэтому ты вдруг поцеловал меня?

Он хотел спросить, не думал ли Кан Чжихан, что это заставит его убежать еще быстрее, но Кан Чжихан нахмурился, явно невзлюбив выражение «вдруг поцеловал». Увидев эту обиженную гримасу, Нам Сону, наконец, казалось, понял, что Кан Чжихан пытался сказать. Конечно, это не означало, что он понимал, но, так или иначе, этот сопляк пытался сказать:

— Ты что, влюблен в меня или что?

Голос его прозвучал прерывисто — ничего нельзя было поделать. Мысль, что Кан Чжихан влюблен в него, была абсурдна сама по себе, да и предпосылок для такого вывода не было.

Что я такого сделал, чтобы меня полюбили? Я, который просто нормально с ним дружил.

Кан Чжихан уставился на Нам Сону, будто таким взглядом он мог стереть с его лица это недоверчивое выражение. Он переспросил:

— А что, нельзя?

В конце концов, Нам Сону фыркнул.

— Эй, да что с тобой...

Он же не ребенок... нет, конечно, ребенок, но даже для ребенка это слишком. Сначала сделал, а потом думает? Что за хрень? Рука, сжимавшая воротник, резко ослабила хватку, но Кан Чжихан по-прежнему держал голову напряженно поднятой.

— Ладно, допустим, ты злишься из-за меня. Но почему ты выражаешь свой гнев таким вот образом?

Видимо, будучи лишь ребенком, а не полным идиотом, от этих слов Кан Чжихан замолчал.

— Не понимаю, почему я должен терпеть такое, чтобы ты проверил, педик ли я, но ладно. Допустим, ты и это проверил. И что теперь будешь делать?

Похоже, Кан Чжихан не задумывался так далеко. Его стиснутый рот не решался открыться и только беспомощно шевелился.

Нам Сону молча смотрел на него. Его спокойный взгляд, словно приглашавший как следует подумать и ответить, заставил сверкающие черные глаза сбавить свой пыл.

— Не знаю.

Голос, прозвучавший спустя долгое время, потонул в шуме дождя. Это был безответственный ответ, но Нам Сону не рассмеялся сухо, как прежде.

— Что мне делать?

Причина была в том лице, которое выглядело по-настоящему заинтересованным. Оно напоминало попытку найти решение неправильной задачи. Нам Сону вздохнул и пробормотал:

— И зачем ты меня об этом спрашиваешь...

Неужели теперь, помимо помощи с учебой, придется объяснять еще и такие вещи? Нам Сону на секунду огляделся. Реальность того, что он стоит посреди школьного двора, под дождем, оставив нормальный зонт, и ведет такой разговор с этим самым Кан Чжиханом... Почему-то казалась столь же нереальной, как и сразу после происшествия.

Хорошо еще, что, несмотря на весь этот переполох, мимо пока никто не прошел. Думая так, он дал ответ этому тупице, ожидавшему разбора ошибок:

— Неважно, мужчина или женщина тот, кто тебе нравится, не стоит навязывать свои чувства против воли другого.

Какой ужасный опыт для другого человека. Когда он добавил это, в голову пришла забавная мысль. Слова, которые он произносил, казалось, относились и к нему самому в прошлом. Не было нужды обижаться на Кан Чжихана за то, что тот не отвечал взаимностью на его чувства только потому, что он сам когда-то любил его.

«Мне не следовало бы этого говорить».

Верно. Как он и сказал, это, должно быть, был ужасный опыт для того парня. Одноклассник по старшей школе, которого он считал просто другом, да еще и парень, внезапно признается в любви. …И даже начинает с поцелуя, прямо как сейчас.

По крайней мере, Кан Чжихан не ответил ему кулаком, как он сам недавно — если подумать, это говорит о невероятном терпении.Он невольно фыркнул.

Кстати, как там поживает «тот» самый Кан Чжихан?

Теперь, когда тот парень, бывший ужасным опытом, наконец исчез, он, должно быть, открыл свою клинику и имеет светлое будущее. Внезапно он почувствовал искреннюю радость от того, что сменил контакт для экстренных случаев на Пак Гюхёна. Не было нужды приносить плохие новости тому, кто жил хорошо, и Пак Гюхён отлично его подстрахует. Он не хотел быть обузой до самого конца.

— Чего улыбаешься?

Голос, ворвавшийся в его размышления, заставил его опустить взгляд. Вместо образа из памяти перед ним было юное лицо.

— Да так, ничего.

— Просто вспомнил кое-кого.— Небрежно добавив это, Нам Сону поднялся с места. Школьная форма, пропитанная дождем и грязью, была измазана сверху донизу. Он раздумывал, помочь ли Кан Чжихану подняться, как вдруг…

— Тот, с кем ты встречался долго, — заговорил Кан Чжихан, — ...какой он?

Эти слова... кажется, Чжихан уже произносил их недавно.

Все началось в классе. Когда Пак Гюхён болтал всякую ерунду про знакомства и идеалы, Чжихан спросил: «Ты все еще встречаешься?» А потом, дома у Чжихана, он снова вернулся к этой теме.

«Ты говорил, у тебя был долгий роман».

«Тот, с кем ты встречался... был мужчиной?»

Похоже, Кан Чжихан не собирался списывать его сонные бормотания на чепуху. Сколько же и как подробно он наболтал во сне? Ему хотелось побить себя прошлого.

Дело было не в том, что он боялся, что Кан Чжихан назовет его педиком и будет брезговать. Кан Чжихан увидел... некую возможность. В том самом сонном бормотании.

Чжихан, успевший уже подняться на локти, сидя на земле, смотрел снизу вверх на Нам Сону. Поняв его молчание по-своему, он вдруг спросил:

— Ты все еще любишь того человека?

— Ты спятил?

Чтобы я все еще любил тебя? Оставив последнюю часть фразы в мыслях, Нам Сону вместо того, чтобы подать Чжихану руку, поднял истрепанный зонт.

— Кого я любил или с кем встречался — какое твое дело? Грубо говоря, даже если моей бывшей пассией был мужчина, это не значит, что я люблю тебя.

Он мог бы и поднять его — он уже получил по заслугам, но перед ним был старшеклассник с недоразвитыми лобными долями. Лучше было не давать лишних поводов.  Пока что разговор до этого момента был признанием, которое таковым не являлось, и его отвержением.

Как и ожидалось, Кан Чжихан поднялся на ноги так бодро, что не верилось, будто это его только что избивали. Нам Сону уже собирался пройти мимо, как услышал тихий голос:

— Нельзя сказать, что шансов совсем нет.

Это было больше похоже на бормотание себе под нос. Поэтому потребовалось немного времени, чтобы осознать, что это был ответ на его слова.

…Он всегда был таким? Упрямство, которое он демонстрировал, было настолько непривычным, что сбивало с толку. Нам Сону предпочел проигнорировать его слова, а не снова их поправлять.

— За удар не извинюсь. Ты его заслужил.

Он сделал уже несколько шагов, когда сквозь бесконечно льющуюся воду дождя до него донесся голос со спины.

— Увидимся завтра.

Увидимся? Что значит «увидимся»? К счастью, завтра были каникулы. Каникулы, когда ему не придется находиться в одном пространстве с этим назойливым типом.

Не отвечая, он пошел дальше. Сзади Чжихан что-то крикнул. Что-то вроде «я позвоню». Ускорив шаг, Нам Сону подумал:

«Можешь хоть сто раз звонить. Я проигнорирую».

Как только Нам Сону пришел домой, он включил холодную воду на полную мощность.

Он провел около часа, сунув голову под душ. После этого он почувствовал, что все возникающие вопросы и эмоциональный осадок смываются. Почувствовав, что голова значительно прояснилась, он выключил воду и начал ощущать озноб.

Отражение в зеркале снова стало спокойным. Исчезло лицо, еще недавно красное, как мак, и почему-то стало легче.

Сев за пустой стол, Нам Сону решил не открывать учебник, а попробовать разложить мысли по полочкам. А именно — подумать, как все дошло до такого.

По сравнению с прошлым, определенно были изменения. Например, то, что он очень легко сблизился с Кан Чжиханом. Но в этом не было проблемы. Он общался с ним, исключив романтические чувства, поэтому сблизиться без стеснения было естественно.

И поэтому он думал, что проблем не будет. Почему же тогда со стороны Кан Чжихана появились тревожные сигналы?

Пригласить домой, приготовить еду, упорно удерживать, говоря, что нужно поговорить, и милостиво разрешить «прилечь на кровать» — все это было поведением, которого Нам Сону никогда не видел у прежнего Кан Чжихана. Всегда Сону был тем, кто поступал так, а Чжихан лишь давал минимальные ответы.

Даже если допустить, что подобные действия можно считать нормальными между близкими друзьями, поступок, когда они прижались губами друг к другу, был совершенно непостижим.

Этот парень… Неужели он всегда был таким?

Если подумать, то и в прошлом было странно, как легко тот принял его признание. Как ни крути, и то, что он переспал с другим парнем, хоть и будучи пьяным, и то, что сразу же сказал «окей» на предложение встречаться – все это указывало на то, что его ориентация, возможно, всегда была такой.

Нет, не может быть.

Если бы это было так, он бы не говорил таких вещей, как «мне нужно кое-что проверить» или «я запутался».

…Нет, но что я такого сделал?!

Отвез его в больницу на мотоцикле? Помог немного с учебой во время вечерних занятий? Все это он мог бы сделать и для Пак Гюхёна. Он клялся, что они были просто друзьями, не больше. У него не было намерения как-то привлекать Чжихана.

Впервые он почувствовал нечто странное вчера, когда дал Чжихану мороженое. …Да, разве он не был тогда слишком сосредоточен на Чжихане? Атмосфера тогда определенно была несколько странной.

Тогда с каких это пор…

Нам Сону хорошо знал Чжихана. Чжихан был из тех, кому требовалось довольно много, очень много времени, чтобы впустить кого-то в круг «своих людей». Но между нынешним Чжиханом и им прошло всего одно лето.

— С ума сойти, реально. — Сону стукнулся лбом о стол.

Какая теперь разница, с каких это пор? Важно было то, что будет дальше.

Чжихан был тем, у кого не было друзей. Опыт близких отношений с другим человеком должен был быть для него чуждым. Вот он и запутался. В этом возрасте вполне можно спутать дружбу и любовь.

В этот момент стол слегка задрожал. Вибрация, передававшаяся через лоб, заставила почувствовать, как гудит голова. Едва повернув голову, чтобы проверить телефон, он увидел имя того, кто доставил все эти головные боли.

[ЧжиханКан: Ты говорил, что пойдешь в библиотеку.]

Сону уставился на сообщение. Идти он не собирался, а уж отвечать этому наглецу — и подавно. Глаза, несколько минут сверлившие экран с набранным Чжиханом сообщением, лишь спустя долгое время добрались до правого верхнего угла. Время уже давно перевалило за полночь.

— Ха-а… — выдохнул он.

День был тяжелым: преодолен огромный барьер выпускных экзаменов, да еще и случилось кое-что посерьезнее. Запоздало накатила усталость. Экран телефона, подобно тяжелеющим векам, стал темнее на одну ступень. Но словно удерживая его, дисплей ярко вспыхнул и снова завибрировал.

[ЧжиханКан: Какие сборники задач брать?]

— Этот парень, как он может, натворив такое, еще и спрашивать… — пробормотал Сону.

Более того, было просто нелепо, что тот считал само собой разумеющимся, что они будут учиться вместе. Он с громким щелчком смахнул уведомление в сторону, и телефон, словно умоляя обращаться с ним бережнее, жалобно завибрировал: «Вжжж!»

— …

Сону не мог понять себя, почему он не смог проигнорировать эту вибрацию и снова открыл экран. Но глаза сами собой пробежались по тексту.

[ЧжиханКан: Спишь?]

Фраза и время, будто от бывшего парня, — теперь даже фальшивый смех не вырывался.

…Бывший парень, так ведь оно и есть.

Внезапно мелькнувшая глупая мысль заставила Сону резко замотать головой. Если так пойдет дальше, он точно не заснет до утра, поэтому он поспешно выключил телефон.

Надо сначала поспать, а утром разбираться. Так он думал, закрывая глаза, но в черноте перед глазами самовольно проигрывалась та сцена.

«Ты что, влюбился в меня, что ли?»

«А что, нельзя?»

О, нельзя. Сопляк. Я тебя не люблю.

«Что же мне делать?»

Что значит «что делать»? Я же сказал, не люблю!

Сону, повторяя это про себя как мантру, зажмурился еще сильнее, словно пытаясь отгородиться от ненужных воспоминаний. Хоть Чжихан и стал странным, это была его проблема. У Сону абсолютно не было намерения связываться с Чжиханом как-то иначе, чем дружески.

Как бы то ни было, достаточно, чтобы он взял себя в руки.

Не было никакой нужды втягиваться в то, что натворил этот юнец*, спутавший свои чувства. То, что Чжихан ведет себя так, — явление временное.

П.п.: 머리에 피도 안 마른 녀석 [meorie pido an mareun nyeoseok] — идиома, букв. «парень, у которого кровь на голове еще не высохла», означает очень молодого, неопытного, глупого человека. Аналог у нас «молоко на губах не высохло».

Как только он пришел к этому предварительному заключению, показалось, что шумящие в голове мысли немного улеглись. В комнате, где больше не проигрывался голос Чжихана и где телефон замолчал, дыхание Сону постепенно замедлялось. Под льющийся снаружи ритмичный стук дождя, он быстро погрузился в сон.

Тук-тук, тук-тук…

Он открыл глаза на стук дождя по окну; снаружи было довольно темно. Из-за непрекращающегося ливня не было солнца, и невозможно было угадать время суток.

Похоже, он уснул, так и не поднявшись со стола, потому что спина ныла. Казалось, он проспал долго. Сону уставился на висевшие на стене часы, прежде чем осознать, что проспал почти целые сутки. Дело было не в том, что солнце не взошло, а в том, что оно уже зашло.

Сону машинально включил телефон. Пальцы, ожидавшие медленной загрузки, нетерпеливо постукивали по экрану. Как только телефон включился, хлынули сообщения, словно их ждали. Были сообщения и от Пак Гюхёна, и от родителей, но первым и последним отправителем в списке накопившихся за день сообщений был один и тот же человек.

Сону, читая сообщения одно за другим, открыл самое верхнее, то есть самое последнее.

[ЧжиханКан: Буду ждать на детской площадке.]

Сообщение пришло в час дня.

«Детская площадка», по-видимому, означала ту, что во дворе их жилого комплекса. Раз он никогда не сообщал Чжихану свой домашний адрес, то единственное место, куда тот мог прийти, — это та площадка, откуда Сону однажды его провожал.

Сону украдкой взглянул на улицу. Дождь все еще лил как из ведра. К тому же сейчас было семь часов. Он наверняка уже давно ушел домой.

— …

Сону, молча уставившись на сообщение, затем на окно, а потом на часы, резко вскочил, сглотнув ругательство. Виной тому была внезапно всплывшая память.

Тот день был днем неожиданного ливня. Сону, задержавшийся на работе из-за подготовки выпускных экзаменов, поздно проверил пропущенные звонки. Увидев лаконичное сообщение — «Спустись, возьми зонт», как от его соседа по комнате, — он в панике выбежал из здания.

Тогда он увидел спину Чжихана — образ, закрепившийся в памяти Сону, словно некий талисман.

Взять соседу зонт могло быть таким же привычным и естественным делом, как полить домашние растения. Но для Сону тогда это было не так. Растение, умирающее от жажды, проживет годы даже от одной капли внимания, упавшей на него.

Хотя они и вернулись домой «вместе» под принесенным зонтом, это не было похоже на обычных влюбленных, но это не имело значения. Он был просто благодарен за то, что тот уделил ему частичку своего времени.

Он не знал, почему это воспоминание всплыло именно сейчас. Зная, что тот Чжихан был другим человеком, нежели нынешний, и прекрасно понимая, что нельзя больше проявлять к Чжихану ненужную доброту, Сону все же схватил запасной зонт и выбежал на улицу.

Обычно заполненная детьми площадка была погружена в тишину, утонув в дожде. Нигде не чувствовалось ни малейшего признака жизни.

Неужели и правда ушел? — он уже готов был выдохнуть с облегчением или тоской — он и сам не знал, что это было, — как вдруг его взгляд встретился с взглядом Кан Чжихана, стоявшего, как статуя, под большим деревом перед площадкой.

Он, как и вчера, держал зонт, с рюкзаком за плечами. Хотя на нем была не школьная форма, а обычная одежда, отчего он не выглядел старшеклассником, его юное лицо, пристально смотрящее в эту сторону, оставалось прежним. Брызги дождя на штанинах джинсов показывали, как долго он здесь стоял, отчего брови Сону нахмурились.

— Эй, — позвал Сону, приближаясь к Чжихану, и подумал: «Зачем, черт возьми, я принес запасной зонт? Дождь же не прекращался, он, конечно, вышел со своим». Чтобы скрыть свою глупую поспешность, он спрятал зонт за спину, но Чжихан не отводил от него взгляда.

— Ты тут протестуешь, или что? — спросил Сону.

Вблизи было видно, что рукава его рубашки тоже промокли. Даже летом так запросто можно было простудиться. Хотя взгляд Сону вопрошал: «Почему ты ждешь тут, как дурак?», Чжихан молчал.

С вздохом Сону слегка отклонил зонт назад, и лицо Чжихана стало видно ближе. Отраженные на нем эмоции были настолько прозрачны, что Сону невольно бросил резко:

— Думаю, ты что-то неправильно понимаешь. Твое ожидание здесь — это полный отстой. Это неудобно.

— Но почему ты вышел? — спросил Чжихан.

Его тон отличался от ворчливого вчерашнего. Пока Сону тупо смотрел на губы Чжихана в ответ на его вопрос, он увидел, как щека с ямочкой медленно поползла вверх.

— Заставляешь меня снова неправильно понять, — сказал Чжихан, улыбаясь, с той самой своей ямочкой, от которой раньше екало сердце.

Он не знал, почему мимолетный весенний ветерок тревожит сердце, но не мог оторвать глаз от осколка прошлого. Под взглядом Сону, задержавшимся на уголке его губ, Чжихан потрогал свой рот. Сону резко отвернулся, словно пойманный на смятении.

— Ты прав, это неправильное понимание, — пробормотал он.

Его бесило, что после всего того долгого времени, когда с ним так обращались, у него перехватывало дыхание всего лишь от одной этой улыбки.

И только тогда Сону понял. Он злился не на Чжихана. Он злился на самого себя.

Прожил 34 года*…

П.п.: Сону буквально подумал «Сожрал аж 34 года». 처먹고 [чхомокко] — «жрал».

Девятнадцать лет. Время, когда все неясно и столь же капризно. Не стоило погружаться в те же неопределенные чувства. Уставившись на мокрые кроссовки Кан Чжихана, Нам Сону тихо вздохнул:

— Я скажу тебе четко, так что слушай.

Вместо того чтобы просто послать или постепенно отдаляться, нужно было отказать ясно. Не кулаками, движимыми эмоциями, а четкими словами. Учитывая характер Кан Чжихана, он, казалось, лучше понял бы именно так.

— Будь ты Пак Гюхёном, Ким Джэу, ну или просто знакомым младшим по школе — я бы все равно вышел. Не потому что ты что-то значишь, а потому что у меня такой характер.

Кан Чжихан пристально смотрел сверху вниз на Нам Сону, который со спокойным лицом проводил черту.

— Так что не взваливай это снова на меня, разберись со своими чувствами сам. Я… — Его глаза, казалось, впитывали каждую решительную гримасу, каждый вдох в мгновенной тишине, слушали все, что касалось Нам Сону, будто превратились в уши. — …Я могу быть твоим другом, но не могу быть твоим возлюбленным.

Это был ясный отказ. Кан Чжихан, обдумывая этот отказ, кивнул.

— Понял.

Нам Сону поднял взгляд на неожиданное, до пустоты легкое согласие. Кан Чжихан, будто ждал этого, тут же встретился с ним взглядом и заговорил:

— Значит, даже если я пидор, ты будешь со мной дружить?

И он спрашивал: даже если этот пидор любит тебя, ты позволишь ему быть рядом? Акцент был не на этом, но и неправдой это не было, поэтому Нам Сону невольно кивнул.

Похоже, одного этого Кан Чжихану хватило для удовлетворения. Реакция, по которой можно было догадаться, о чем он думал шесть часов.

Односторонние сообщения и пустая детская площадка, куда никто не вышел. Для него, вероятно, готовившегося к худшему, только что услышанный отказ, наоборот, прозвучал радостно.

…Кажется, акцент снова нужно ставить на «отказ». Нам Сону произнес чётко, вкладывая силу в слова:

— В общем, я ответил, теперь иду домой. И впредь, если от меня нет вестей, считай, что их и нет, и занимайся своими делами. Не жди тут как придурок.

— Но разве ты не ближе со мной, чем с Пак Гюхёном?

Нам Сону, потерявший дар речи от внезапного вопроса, ответил с видом «это нелепо»:

— Нашел что сравнивать. Я знаю Пак Гюхёна со средней школы, по логике вещей, разве я могу быть с тобой ближе?

— Разве важно, как долго знаешь?

— Нет, что за… Я не это имел в виду.

— Тогда?

Тут до Нам Сону дошло, о чем он спрашивает.

— Как я могу стать ближе к тебе, чем Пак Гюхён?

И зачем он это спрашивает.

На первый взгляд, это звучало как детская жалоба. Пустяковая претензия, пытающаяся подтвердить превосходство их дружбы, слишком мелкая, чтобы называться даже ревностью. Но лицо, произносящее эти слова, было настолько серьезным, что напоминало вчерашнее выражение.

Менялась лишь упаковка слов, а он спрашивал то же самое, что и вчера.

«Что мне сделать, чтобы ты меня полюбил?»

На вопрос, в котором явно читалась черная подоплека, Нам Сону сказал с видом «да ты издеваешься?»:

— Вот и спрашиваю, зачем ты это у меня спрашиваешь.

— Я же плохо учусь, — чистосердечно признал то, что Нам Сону когда-то сказал, и добавил: — Но если объяснишь — я справлюсь.

Отношение, словно он ждет разбора текста по английскому, выглядело даже нагловато, так, что хотелось врезать. Видимо, его истинные мысли отразились на лице, потому что Кан Чжихан криво усмехнулся:

— Так объясни. Как с тобой сблизиться.

Нам Сону наконец убедился: этот парень действительно не тот Кан Чжихан, которого он знал.

…«Что сделать, чтобы сблизиться со мной»? А если скажу — реально сделаешь?

Как бы не так!

Из-за этого противного лица возникло бесполезное упоямство.

— Как сблизиться? Просто.

Кан Чжихан спрашивал, каких людей он любит. Он любил только одного человека, поэтому особенно не задумывался, но почему-то слова полились сами.

— Не будь таким назойливым, как сейчас. Я предпочитаю умных людей, которые не задают лишних вопросов и быстро понимают. Я злюсь, когда вижу дураков.

Ведь достаточно было сказать полную противоположность Кан Чжихану.

— И чтобы был милым. Я люблю милое. …Что с лицом? Посмотри на Пак Гюхёна. Он же ревет, чтобы с ним позанимались. Не то что ты.

— Разве это мило…

— Ах, я еще не люблю, когда перебивают.

С видом, полным невысказанного, Кан Чжихан покорно замолчал.

— В общем, я говорю, что мне нравится, когда люди так много проявляют себя. Это в сто раз лучше, чем пытаться быть крутым без причины. К тому же, у них должны быть хорошие отношения со многими друзьями. А для этого нужно быть в основе своей мягким и добрым, верно?

— …

— А, забыл важное. Я люблю старших. С хёнами как-то проще. Незрелые дети, которые не могут контролировать свои чувства и действуют сгоряча, фу, я это терпеть не могу.

К тому моменту, как он это сказал, выражение лица Кан Чжихана было очень занятным. Похоже, он и сам прекрасно понимал, что милота, доброта и старшинство — все это принадлежит к дополнению множества «Кан Чжихан». С непонятным чувством победы Нам Сону фыркнул.

Когда слова иссякли, Кан Чжихан осторожно сказал:

— Значит, предпочитаешь постарше?

— Ага. Однозначно.

— Значит, мужчина тоже подходит.

Когда он понял, что попался на удочку, было уже поздно. Нам Сону, лицо которого мгновенно покраснело, повысил голос:

— Я… я разве говорил, что мужчина подходит? Просто с хёном удобнее! …Эй, это что за смех? Говорил же! Мне нравятся те, кто хорошо понимают слова!

— Я хорошо понял, — ответил Кан Чжихан.

Надо было молчать! Нам Сону резко развернулся. Он собирался идти домой, но, будто даже деревья были против, зонт зацепился за низко свисающую ветку. Раздраженно наклоняя зонт, он почувствовал сзади легкий стук по плечу. Зная, каким навязчивым был вчера Кан Чжихан, Нам Сону вздохнул:

— Я же сказал, не люблю, когда надоедают?

— Я ничего не делал.

— Что?

Он обернулся: Кан Чжихан стоял точно так же, как и раньше. …Но кто-то же стукнул по плечу? Взгляд медленно опустился на плечо. Там что-то шевелилось. Надежда, что это упавшая капля дождя, к сожалению, не сбылась.

На расстоянии, с которого вот-вот можно было коснуться щеки, две гусеницы, крепко сплетенные, извивались.

П.п.: Я уверена, эта гусеница и есть автор, ну кто еще будет так двигать сюжет, ахаха.

— Хыы, иик…!

Со странным стоном Нам Сону замер, будто сломался. Ему почудилось, что щетинистые волоски этой мерзости касаются щеки, и мурашки, ледяные и противные, побежали по спине.

— Но кроме старшинства…

Он окаменел и не мог пошевелиться, а Кан Чжихан выглядел очень расслабленным. Когда Нам Сону взглядом спросил «что за чушь?», Кан Чжихан, глядя на гусениц, спросил:

— Как насчет того, кто хорошо ловит насекомых?

— Да заткнись ты… и убери это!

Ему хотелось закричать: «Хватит болтать, сними это сейчас же!», но гусеницы ползли все ближе, и он не мог. Кан Чжихан, услышав странные хлюпающие звуки, медленно поднял клубок гусениц.

— Я хорошо ловлю насекомых.

Нам Сону мог только смотреть, как он, не моргнув глазом от отвращения к извивающейся мерзости, кладет их обратно на ветку. Сердце, бешено колотившееся от ужаса, еще не успокоилось. Поэтому, когда Кан Чжихан наклонился и самовольно сократил дистанцию, Нам Сону мог только следить за ним глазами.

— Милым… не знаю, но глупых вопросов задавать не буду. Тихонечко буду рядом, чтобы не мешать.

— …

— Позанимайся со мной.

Увидев отчетливые ямочки на его щеках, в памяти Нам Сону промелькнул разговор, когда-то бывший у него дома:

«Хочешь вместе?»

«Не «хочешь вместе», а «позанимаешься со мной», верно?»

Тот Кан Чжихан тогда замолчал, и трудно было поверить, что он и этот спокойный парень — один человек. Неужели за несколько дней человек может стать таким бесстыжим? Кан Чжихан всегда был таким напористым с тем, кто ему нравится? В голову лезли самые разные мысли.

Но одно было ясно: он сам, похоже, слишком мягко обходился с Кан Чжиханом.

Он думал, что взял себя в руки, но почему-то снова уступал место Кан Чжихану. Из-за привязанности, сформировавшейся за долгие годы совместной жизни, что бы ни случилось? Или это нечто вроде снисхождения как старшего по жизни?

— …Если сделаешь какую-нибудь глупость, не видать тебе ни учебы, ни чего другого.

Он не знал. На самом деле, он скорее не хотел знать.

Как только Нам Сону дал согласие, уголки губ Кан Чжихана растянулись в широкой, плавной дуге.

— Во сколько завтра встречаемся?

Хотя это было лишь предложение пойти вместе в библиотеку заниматься, из уст Кан Чжихана это звучало так, будто они договариваются о свидании.

Черт.

Нам Сону, испуганный собственной пустой мыслью, резко замотал головой. Все из-за этого проклятого лица. Получил вчера столько синяков, а сейчас улыбается так — от этого становилось не по себе. Нам Сону отрезал:

— Не знаю. Приду, когда захочу.

Он поспешно отошел от Кан Чжихана, боясь наделать еще больше глупостей в голове, но, к удивлению, Кан Чжихан молчал. Не хватал за руку, как вчера, не приставал с вопросами «Во сколько же?». Потянуло оглянуться, но в последний момент он не поддался импульсу.

Однако неудовлетворенный импульс неизбежно перекидывается в другое место. Даже войдя домой, Нам Сону через некоторое время обнаружил себя уставившимся на телефон и, с самобичующей руганью, швырнул его.

Как бы это выразиться? Если Кан Чжихан из прошлой жизни был угольно-черным, то Кан Чжихан из этой жизни казался ближе к серому.

Серый. Не то чтобы совсем черный, но и не назовешь его многоцветным — скорее, нейтральный оттенок. Но в отличие от черного, он может смешиваться с другими цветами.

Эти мысли пришли ему в голову от неожиданности, потому что облака были слишком белоснежными. Куда подевались вчерашние серые грозовые тучи? Небо теперь было заполнено лишь белыми, как будто выбеленными, облаками.

Нам Сону повернул голову и оглядел помещение. Читальный зал публичной библиотеки с ее тесно поставленными кабинками-столиками, казалось, перехватывал дыхание одним своим видом. Как будто намекая, что сейчас не время смотреть на облака, все уткнулись лицами в свои столы.

Парень, сидевший напротив него, не был исключением. Волосы, мелькавшие за перегородкой, исчезли из виду. Сону слегка вытянул шею и приподнялся — и точно, перед ним был Кан Чжихан, клюющий носом.

Ну и зачем он тогда вообще пришел?

И вид у него был — рюкзак здоровенный, туго набитый. Глядя на его спину, от которой так и веяло тяжестью, Сону спросил: «Чего столько притащил?», на что Чжихан ответил: «Не знал, что брать». Сону не стал спрашивать, почему он тогда не спросил.

...Вернее, не смог. На то была причина.

После того как они вчера так разошлись, Чжихан действительно не «доставал» Сону. Скорее уж сам Сону не выпускал из рук телефон, на котором до самого утра не было ни звонков, ни сообщений. Он так злился на себя, что в сердцах швырнул телефон — и невинный экран пошел трещинами. И вот, когда солнце уже было высоко, телефон зазвонил.

[ЧжиханКан: Еще здесь?]

Уставившись на это раздражающее сообщение, Сону в конце концов решил отступить. Если из-за этого типа я не смогу учиться, мне же хуже будет, — твердил он себе.

Чжихан ждал его на детской площадке, как и вчера, хотя кое-кто из-за него не мог уснуть. Сону едва поздоровался, проходя мимо, не желая видеть его лицо, но Чжихан молча последовал за ним.

Читальный зал библиотеки, куда они вошли, ничем не отличался от вечерних занятий в школе. Сону был готов к тому, что если он заговорит, его проигнорируют, но Чжихан вел себя точно так же, как обычно, так что можно было усомниться, тот ли это человек, что вчера признался в чувствах.

...Он что, уже сдался?

Учитывая то, что Сону вчера говорил про насекомых и прочее, это казалось маловероятным. Кстати, а что он вообще учит? Стало любопытно, какую же из 15 увесистых рабочих тетрадей, что он приволок, он открыл.

Сону тихо встал, стараясь не скрипеть стулом, и увидел стол Чжихана. Стол, который Сону казался довольно просторным, для Чжихана выглядел тесным. Как раз когда он хотел разглядеть книгу, лежащую под рукой Чжихана, его взгляд уловил что-то другое.

Банановое молоко. На ярко-желтой коробочке, которая так не шла Чжихану, был приклеен стикер. Раньше несколько человек неловко крутились рядом — видимо, это был их след.

Как всегда.

Он и вчера заметил: Чжихан без школьной формы был очень похож на студента. Когда-то это казалось взрослостью и было круто, но сейчас чувства были иными. Что-то вроде смеси юношеской свежести школьника и студенческой бодрости.

Наверное, поэтому вспомнился момент, когда они вместе учились в университете. Это было в самом начале их отношений. Тогда они тоже сидели напротив друг друга, готовясь к экзаменам. Перегородки между ними не было, и стоило Сону ненадолго отлучиться, как на месте Чжихана всегда оказывались записочки и перекус.

Хотя это было время, когда интерес к противоположному полу особенно силен, Чжихан никогда не изменял. Пришлось признать: как человек он был вполне ничего. Более того, в самом начале отношений Сону даже смутно чувствовал, что его любят.

«…».

Верно. Это было так давно, и момент был настолько кратким, что он почти забыл, но это определенно было. Кстати, на ранних этапах отношений они были даже довольно близки. Когда же между ними начала расти дистанция?

Когда взгляд Сону задержался на Чжихане, он почувствовал, что окружающие косятся на него. Наверное, он выглядел странно, стоя столбом. Сону, запоздало смутившись, сел на место, но, торопясь, запутался ногами с Чжиханом.

В отличие от вздрогнувшего Сону, нога напротив даже не шевельнулась. Глядя на кроссовки, упершиеся по бокам, как разинутая пасть, Сону вдруг почувствовал обиду.

Ноги, чертовски длинные же, реально.

Вспомнив, как он часами чинно прижимал ноги, чтобы не коснуться этого типа, он почувствовал себя дураком. Что случится, если коснуться? Похоже, он слишком зациклен на Чжихане.

Он попытался резко выдернуть ногу из паутины чужих ног, но почувствовал, будто что-то зацепилось снизу, и ступня вдруг стала свободной.

«…?»

Не успел он подумать, почему слетела сланца, как услышал сдавленный смешок напротив. Волосы за перегородкой колыхнулись. Резко глянув под стол, Сону увидел, что Чжихан зажал его сланцу между своих ног.

Что он сейчас делает…?

Стоило Сону протянуть ногу, чтобы схватить сланцу, как Чжихан отодвинул ноги ровно настолько, чтобы она оставалась недосягаемой. Это было нелепо. Когда Сону пнул его по голени, смех стал громче. Он попытался толкнуть ногу, которая явно не собиралась возвращать собственность, попробовал пристукнуть пяткой, но в итоге потерял и вторую сланцу, которая слетела.

Сону сидел, пыхтя от злости, и на него снова посыпались косые взгляды. Обиженный, он вытянулся и бросил взгляд на Чжихана, но тот лишь поджал уголок губ и с совершенно невозмутимым видом читал книгу. Резинка, брошенная в него, не помогла. Наоборот, вид того, как Чжихан поймал ее с видом «спасибо» и начал стирать, вывел Сону из себя.

Тук-тук.

Услышав стук, он повернулся в сторону и увидел, что к нему летит стикер-записка. По нервному лицу парня, передавшего ее, и так было ясно содержание. Смущенный, Сону слегка склонил голову, стиснул зубы и взял ручку.

Он только что написал «Ты че, с ума сошел, что ты сейчас вытворяешь?», как еще одна записка появилась из-под перегородки перед ним. Это был маленький клочок бумаги, похоже, оторванный от уголка рабочей тетради.

[У тебя ноги действительно маленькие.]

Размер ноги Сону был 275*. За всю жизнь он не слышал и не думал, что у него маленькие ступни. Он резко перевернул записку, чтобы написать «ㅗ»**, как спереди показалась еще одна записка.

П.п.: ~43-44 RU.

ㅗ (о) — корейская буква, эквивалентная показу среднего пальца.

[Поедим?]

И в тот же миг его сланцы были возвращены.

«…».

Сону без особой необходимости скомкал записку в руке и встал. Шаги тут же последовали за Сону, направившимся из читального зала.

В темной столовой висела записка формата А4. Там говорилось, что она закрыта из-за ремонта. В отличие от растерянного Сону, Чжихан не подал вида.

Библиотека располагалась в удаленном парке на окраине города, так что даже выйдя из здания, вокруг не было видно никаких кафе. Сону немного подумал и сказал:

— Пойдем домой.

— Почему?

— Нужно поесть. Я голоден.

Он и правда был голоден, но ситуация, наоборот, была выгодна Сону. Ремонт в столовой, похоже, продлится несколько дней, а значит, все это время ему не придется утруждать себя походами в библиотеку с Чжиханом. Понял ли Чжихан скрытый смысл, но его лицо слегка помрачнело. Однако он тут же опустил взгляд и начал копаться в черном пакете, висевшем у него на запястье. Он болтался там с самого выхода из читального зала.

— Это что?

«Неужели там словарик или что-то в этом роде?» — рассеяно подумал Сону. Но то, что появилось из пакета, было еще более неожиданным, чем словарь.

Завернутый в пищевую пленку был круглый чонгап*. Как только он увидел гладкие зерна риса, покрытые кунжутным маслом, Сону просветлел лицом и взял один шарик.

П.п.: 주먹밥 [чумокпап] / 촹압 [чонгап] — корейский рисовый шарик (аналог японского онигири). «Чумокпап» дословно «кулак-ри», «чонга» — другое распространенное название. Обычно рис сжимают в ладони, внутрь кладут начинку (тунец, кимчи и т.д.), часто обмазывают кунжутным маслом и посыпают семенами кунжута.

— Ого. Мама приготовила?

В отличие от аккуратных гарниров, которые обычно давала мама Чжихана, этот выглядел чуть грубовато, но какая разница? Чонгап был размером почти с кулак самого Чжихана. Видимо, потому, что в прошлый раз он так аппетитно ел.

Проголодавшийся Сону развернул пленку и сразу откусил. Но вкус был... странным. Трудно представить, чтобы простой рисовый шарик имел странный вкус, но он был... нет, не чуть-чуть, а очень странным. Казалось, он ест не рис, а комок соли.

Пока Сону в замешательстве перекатывал во рту эту массу, сбоку последовало запоздалое признание:

— ...Я приготовил.

От этих слов жевательные движения Сону остановились, а голос Чжихана поник.

— Очень невкусно?

Сону долго смотрел то на шарик, то на Чжихана, прежде чем осторожно открыть рот:

— Ты раньше носил с собой обеды...?

— Впервые приготовил.

Ответ прозвучал без тени сомнения, даже слишком уверенно, будто он ожидал снисхождения. Сону, потерявший дар речи, уставился на рисовый шарик.

Значит, Чжихан сейчас... приготовил обед, чтобы поесть со мной?

Между рисинками и тунцом действительно виднелись крупинки соли. Эта неуклюжесть напомнила о тех бесполезных выходках, которые часто устраивают молодые пары в начале отношений. Например, когда готовят перекус для свидания или дарят букеты на годовщину — все эти мимолетные любовные жесты.

Возможно, заметив ошеломленный взгляд Сону, Чжихан откусил от своего рисового шарика. Судя по его застывшему лицу сразу после этого, казалось, он не потерял чувство вкуса. Сону спросил напрямую:

— Зачем ты их приготовил?

Если он хотел заслужить какие-то очки, то это было совершенно бессмысленно. Кан Чжихан сейчас, конечно, испытывал к нему симпатию, но человеческое сердце по природе своей неизбежно меняется. Будучи Нам Сону, который отлично знал, какое выражение лица и какое поведение бывает у охладевшего Чжихана, он находил такие поступки особенно неприятными.

— Не делай такие вещи, если не собираешься посвятить этому всю жизнь. Это бесполезно.

Он подумал о том, чтобы выбросить рисовый шарик, но не мог заставить себя создавать пищевые отходы. Пока он изо всех сил старался не дышать, пережевывая и проглатывая соленый рис, он услышал спокойное бормотание:

— А если готов посвятить всю жизнь, тогда можно?

— Можно? Разве я не говорил тебе не выпендриваться?

— Я и не выпендриваюсь.

В отличие от Нам Сону, лицо которого выражало отвращение, физиономия Кан Чжихана была наглой. Он слегка наклонил голову и сказал:

— Такое же можно, разве нет? Между друзьями.

…Хм.

Нам Сону с озадаченным лицом ущипнул себя за щеку. Раз было больно, значит, скорее всего, это реальность.

— Завтра попробую сделать что-нибудь другое.

Показалось, что если оставить его в таком состоянии, он и впрямь принесет что-то странное, поэтому Нам Сону поспешно заговорил:

—Что значит «завтра»? Ты и вправду готовил это, чтобы люди ели? И что значит «всю жизнь»? Тебе лучше вообще руки к готовке не прикладывать. Никогда.

Даже обливая его грязной бранью, как будто изгоняя злого духа, Нам Сону в конце концов все же сунул рисовый шарик в рот. Чжихан смотрел на него с некоторым недоумением.

— На что уставился?

Вместо ответа Чжихан протянул ему свой шарик. Но когда Сону бросил на него сердитый взгляд, лишний шарик вернулся в полиэтиленовый пакет.

В будний день в библиотеке было мало людей. Стоя в полдень не в школе, а в безлюдном парке, под лучами солнца, выглянувшего впервые за долгое время, даже теплый, душноватый ветерок казался довольно приятным. Возможно, поэтому возвращаться в то тесное помещение и снова утыкаться в учебники хотелось еще меньше.

Нам Сону, сидя на ограждении, наблюдал за людьми, входящими и выходящими из библиотеки: за теми, кто вышел покурить; за теми, кто сидел перед выстроившимися в ряд припаркованными мотоциклами и смотрел в телефон. Как ни странно, каждый раз, видя разных людей, он думал об одном и том же человеке.

Например, почувствовав запах дыма, принесенный ветром, он думал: «Почему-то не припоминаю, чтобы видел, как Чжихан курит?». А увидев один из припаркованных мотоциклов, подумал: «Этот немного похож на мотоцикл Чжихана».

…Но он и вправду очень похож.

Поскольку они приехали с Чжиханом на автобусе, тот мотоцикл никак не мог принадлежать ему. Он равнодушно перевел взгляд в другую сторону, как вдруг в кармане зазвонил телефон.

[Паккгю: Ты где?]

[Паккгю: Я с сегодняшнего дня заново рожден.]

Понятно, что это означало приглашение учиться вместе. В обычное время он бы просто проигнорировал, но сейчас все было иначе. Потому что оставаться наедине с Чжиханом стало немного неловко. Подумав, что если будет Пак Гюхён, то будет меньше напряга, он быстро застучал по клавиатуре.

— Что с твоим телефоном?

От внезапно раздавшегося голоса Чжихана Нам Сону снова внимательно посмотрел на свой телефон. Возможно, потому что он швырнул его вчера из-за кое-кого, на корпусе были трещины в нескольких местах. Но он не мог сказать: «Потому что я, ждущий твоего звонка, выглядел как ебаный идиот», поэтому Сону крепко сжал губы и нажал на клавиши.

— Руке не больно?

— Нет.

— Почему не заменишь?

— Заменить? Это пустая трата денег. Если немного подождать, скоро выйдут телефоны получше.

По привычке он провел пальцем по экрану, и большой палец немного заныл. Казалось, кожа поцарапалась о трещину. Нахмурившись, Нам Сону отряхнул руку и нажал кнопку отправки.

Хотя Чжихан отчетливо видел сообщение с вызовом Пак Гюхёна, он ничего не сказал. Когда сообщение отправилось, заполнивший экран ящик входящих показал, что под ним было множество писем. Там было и «ЧжиханКан», с которым он переписывался еще утром.

Нам Сону быстро закрыл телефон. Ему не нравилось, что Чжихан был на самом верху списка контактов, поэтому он переместил его фамилию назад, но, как ни старайся, в последнее время в верхней части списка сообщений всегда был ЧжиханКан. В этот момент Чжихан неожиданно спросил:

— Хочешь поехать на Ханган*?

П.п.: «ЧжиханКан» (지한강): сохраненное имя в телефоне Сону для Чжихана. Игра слов: 지한 (Чжихан) + 강 (река/Ханган). Намек на реку Ханган.

Ханган (한강) — река Ханган, протекающая через Сеул, популярное место отдыха.

Появилась мысль, не увидел ли он сохраненное имя. Но поскольку вывод был странным, он посмотрел на него, и Чжихан добавил:

— Тебе ведь тоже не хочется внутрь идти, правда?

— И сколько мы будем туда добираться? Лень.

— Десять минут — и мы там.

Не успел он спросить «каких десять минут?», как взгляд последовал за направлением, указанным пальцем Чжихана, и он увидел тот самый мотоцикл, на котором задержался его взгляд чуть раньше.

— Поедем?

— …Почему он здесь?

Оказалось, это действительно мотоцикл Чжихана. Доставая столь же знакомый ключ от мотоцикла, Чжихан ответил:

— Я ненадолго заезжал сюда утром.

— Зачем утром? Вряд ли ты приехал один учиться.

— Я тут впервые.

Нам Сону хотел спросить, зачем же тогда он приехал сюда раньше, но, увидев шуршащий полиэтиленовый пакет на запястье Чжихана, тут же закрыл рот. Вид того, как он доставал рисовые шарики, словно заранее зная, что столовая закрыта, сам по себе был ответом на его вопрос.

— Садись.

На угольно-черном мотоцикле, как две капли воды похожем на своего хозяина, висел один шлем. Передавая его Сону и забираясь на мотоцикл, он двигался так естественно, что совсем не выглядел старшеклассником. Нам Сону посмотрел на черный шлем, так же похожий на хозяина. На его поверхности отражались проплывавшие по небу облака.

Честно говоря, предложение было заманчивым. Нам Сону, уставившийся на отражавшуюся в шлеме синеву неба, после раздумий наконец заговорил:

— Ты сзади садись. Куда тебе, сопляку.

Голова Чжихана резко опустилась вниз. Плечи, кажется, слегка дрогнули, и тут же последовал нелепый вопрос:

— Ты что, у дедушки вырос?

— С чего вдруг про дедушку?

— Похож на старичка.

— Спасибо за комплимент. Давай быстрее вставай уже. Шлем ты сам надевай…

Тук — вместе со звуком поле зрения сузилось. Чжихан уже во второй раз самовольно надел на него шлем. Сквозь тонированное стекло было видно, как парень заводил мотор.

— Садись. Нельзя же старику за руль садиться, верно?

— Кого ты стариком называешь...!

Внезапно вспомнились скользнувшие в прошлой жизни слова Пак Гюхёна, и Нам Сону закрыл рот. Глупая шутка о том, что если задевает обращение «старик», то это верный признак старости — почему она пришла ему в голову сейчас, было непонятно.

Вырезая в уме слово «Терпение», он сел позади Чжихана. В конце концов, ему хотелось немного подышать воздухом, и он решил, что так будет лучше, чем если бы Чжихан сзади обхватил его за талию.

Его две руки, которые вцепились в край одежды Кан Чжихана, как прищепки, внезапно переместились на грудь Кан Чжихана, когда мотоцикл резко тронулся с места.

— Эй…!

Ворчание о том, что он едет слишком быстро, осталось кружиться только внутри шлема. Поправляя бешено развевавшеюся на ветру одежду и прижимаясь вплотную к спине Чжихана, он почувствовал под ладонями вибрацию. Конечно, это могла быть просто вибрация мотоцикла, но Нам Сону, словно обжегшись, поспешно убрал руки.

Похоже, то, что он почувствовал тогда, действительно было вибрацией двигателя. Ведь вибрация, стучавшая, как сердцебиение, слышалась не только от Чжихана, но и от его собственного тела.

В отличие от библиотеки, набережная Хангана была полна людей. Люди толпились вдоль реки, словно вышли насладиться внезапно прояснившейся погодой.

Пока Кан Чжихан уходил парковаться, Нам Сону растянулся на траве. Хотя земля была влажной и твердой, небо, заполнявшее весь его обзор, делало все простительным.

Почему в детстве он был так занят, что даже не думал смотреть на небо? То, чего он тогда не осознавал, не ограничивалось одним лишь небом. Сейчас, когда так многое отличалось от прошлого, он задавался вопросом:

Смогу ли я на этот раз по-настоящему прожить новую жизнь?

Он попытался представить, какой будет эта жизнь, но ничего грандиозного, вопреки ожиданиям, в голову не приходило. Даже если он получит другую профессию и окажется в хороших условиях, ясно представлялся только он сам, одинокий в том месте. Поэтому особого чувства ожидания не возникало. Слишком уж он закоснел в реальности для своего возраста.

— На что смотришь?

Услышав уже слишком знакомый от частого повторения голос, Нам Сону только повел глазами. Как так получалось, что даже при взгляде на этого парня снизу вверх под таким углом не было и намека на унижение?

— На небо. Разве не видно? — ответил он равнодушным тоном, и Чжихан тоже поднял взгляд, но тут же спросил с недоумением:

— Там что-то есть?

— Разве там обязательно что-то должно быть, чтобы смотреть? Просто смотрю. Знаешь, как сложно потом будет увидеть небо без смога?

— А что такое смог?

— Ох ты господи.

Впрочем, кажется, в то время концепция мелкодисперсной пыли еще не была настолько распространенной. Вместо того чтобы объяснять, Нам Сону снова перевел взгляд на синее небо.

— Ну, такая штука есть. Тебе тоже, балбес, иногда на небо стоит смотреть. Не ходи, уткнувшись в землю.

Хотя он дал совет, как мог, взгляд сверху все еще ощущался. Несмотря на слова «смотреть на небо», голова Чжихана была опущена к земле. Точнее, к лицу Нам Сону, находившемуся в тени, которую отбрасывал Чжихан. Сону сказал, даже не взглянув на него:

— Не отвернешься?

— Мне даже смотреть нельзя?

— Нет, нельзя.

— Почему?

— Сотрется*.

К этому времени Нам Сону уже выработал некоторый иммунитет к странным выходкам Чжихана. Но, видя, как тот, услышав «сотрется», говорит «тогда нельзя» и отворачивается, он просто не мог не поежиться.

— Хватит нести чушь, иди купи что-нибудь поесть.

— Что купить?

— Что-нибудь вкусное, сам разберешься.

Он сделал жест, словно говоря «иди уже», и Чжихан, присев, положил телефон и ключ от мотоцикла. Затем без лишних слов направился к магазину.

Когда звуки шагов стихли, Нам Сону приподнял верхнюю часть тела. Смахнув прилипшие к затылку травинки, он посмотрел в ту сторону, куда ушел Кан Чжихан, и вдалеке мелькнула его спина.

«Кто бы мог подумать, даже на прогулку к Хангану с Кан Чжиханом довелось съездить».

В прошлой жизни Кан Чжихан терпеть не мог, когда Нам Сону садился за руль. Он говорил: «Если хочешь водить — води лучше мою», — и даже сделал для него дополнительный ключ, но машина Чжихана была квадратной и неуклюжей, как ящик, и Нам Сону она лично не нравилась. Машина, больше похожая на грузовик, не подходила для поездок на работу.

Он вспомнил затянувшуюся холодную войну, когда Чжихан поймал его на том, что тот не носит с собой тот самый ключ. Вспомнив то упрямое лицо, Нам Сону вдруг усмехнулся. Этот парень и тот парень — упрямство у них было одинаковое.

От звука вибрации взгляд Нам Сону упал вниз. Мобильный телефон Чжихана был в то время редкостью — смартфон. Сообщение от матери, всплывшее на экране, даже по первым словам дышало любовью. Нам Сону уставился на экран, а потом потянулся к телефону.

У него не было привычки подглядывать в чужие сообщения. Честное слово, это было простое, чистое любопытство. Например, как Чжихан его сохранил в контактах.

[Нам Сону]

Имя контакта было пресным до безвкусицы. Может, потому что оно было слишком пресным, его пальцы сами собой задвигались. В телефоне с предустановленными приложениями взглянуть было не на что, кроме «Заметок».

Что записывает Чжихан?

Руководствуясь любопытством, он нажал на желтый значок заметок.

Заметок было немного: список не запоминающихся английских слов, конспект того, как когда-то в пристройке Нам Сону составлял для Чжихана план обучения, и текст, похожий на рецепт рисовых шариков с тунцом. Глядя на эти неожиданно безобидные заметки, он почувствовал себя отбросом за то, что подглядывает.

Но среди этих безобидных заметок была одна, выбивающаяся из общего ряда.

[Как выглядеть старше]

Перечисленные ниже действия казались словно выдранными откуда-то.

Нам Сону поспешно погасил экран и отшвырнул телефон подальше. Потом, словно ничего не произошло, плюхнулся обратно на землю.

«…»

Голубое небо, которое еще мгновение назад вызывало столько чувств, теперь даже не воспринималось глазами. Бессмысленно уставившись в пустоту, Нам Сону закрыл глаза, словно пытаясь отрезать поток ненужных мыслей.

Кажется, от того куска соли, съеденного ранее, во рту пересохло.

*

*

Сухой воздух обжигал кожу, казалось, она вот-вот треснет. От непонятной боли он с трудом приподнял веки и увидел ослепительно белый потолок.

Необъяснимое чувство дежавю заставило его медленно моргнуть.

Кап, кап, кап. Ритмичный звук капель по-прежнему наполнял безмолвное пространство.

Он потерял чувство времени. Это было похоже на чувство оторванности от реальности, парения, или будто он заглядывал в воспоминания, скрытые под сознанием.

С трудом опустив взгляд, он впервые увидел цвет в этом полностью белом мире. Предметы у окна поражали своей неестественной яркостью. Корзина с фруктами, ваза с цветами, рамка для фото… Все они так не подходили к этому стерильному пространству, что возникло чувство, будто он подглядывает за чужими вещами.

Теплый ветерок колыхнул волосы. Пряди, щекочущие кожу, были мягкими, будто он только что вышел из душа.

Это было странно. Он не мог пошевелиться, но почему-то не чувствовал ни малейшей липкости, будто только что помылся.

И в этот момент.

В пространстве, где время, казалось, остановилось, раздался внезапный шум.

Будто упал стул. Кто-то, похоже, поспешно поднялся. Звук был у изголовья, но голова не поворачивалась. Однако он ясно почувствовал, как ветерок колыхнул застывший воздух вокруг.

Вместе с этим ветерком чья-то рука крепко схватила его. Хватка была такой сильной, что все его ощущения сосредоточились на этом месте. Тепло ладони, обхватившей его руку, было чужим. Почему-то захотелось вырваться. Но иссохшие пальцы продолжали безостановочно гладить его тыльную сторону ладони. Отчаянно, словно это было все, что они могли сделать, и это сводило с ума.

«…»

У самого уха что-то загудело. Казалось, слышались слова, но то ли уши оглохли от недавнего шума, то ли звуки слились в назойливый гул, который только отдавался в ушах.

Он резко почувствовал усталость. Но в тот миг, когда в периферии зрения мелькнул расплывчатый силуэт, по всему телу, как плесень, расползлась реакция отторжения.

Не хочу, чтобы видели. Такая мысль мелькнула невольно. Глаза закрылись, словно стирая существование перед собой.

Тогда же нахлынула непостижимо глубокая тоска. Он не хотел оставаться здесь ни секунды.

Ощущения во всем теле отключались одно за другим, будто выбивало пробки. Чужеродное пространство и знакомый силуэт, монотонный звук аппаратуры сквозь назойливый гул, горячая вибрация, ощущаемая кожей, и… две руки, отчаянно сжимающие его, словно в молитве.

С этим сухим теплом как последним ощущением мир вновь погрузился во тьму.

Он чувствовал себя пылинкой, парящей в космосе. Казалось, он провел в этом ощущении довольно долгое время.

…Долгое время?

А это… Что же это было?

*

*

Что-то защекотало тыльную сторону ладони.

Что-то скользило по выпирающей косточке и поочередно сжимало и разжимало каждый палец. В отличие от той грубой и сухой хватки, это было щекочущее ощущение.

Когда он открыл глаза, небо по-прежнему было голубым. В легком оцепенении Нам Сону безучастно наблюдал за плывущими облаками. Казалось, он видел очень яркий сон, но ощущения, передаваемые этим местом сейчас, были более реальными, и почему-то он почувствовал облегчение.

Повернув голову, он увидел сидящего Кан Чжихана. Тот, положив руку на колено, возился с чужой рукой.

— Что делаешь?

— Показалось, что тебе снится кошмар.

Черный взгляд, устремленный на руку, обратился к нему. Чжихан легко отпустил руку, которую держал.

— Когда я так делал младшему брату, ему становилось лучше.

«…»

Тот самый младший брат, которого так любил Чжихан, брат с большой разницей в возрасте. Но нигде в доме Чжихана нельзя было найти следов жизни маленького ребенка.

Раньше Нам Сону просто предполагал, что тот живет отдельно — может, из-за учебы за границей или развода родителей. Он считал, что раз это деликатная тема, то невежливо спрашивать. Из-за этой неуклюжей деликатности только сейчас он понял, кто был этим братом.

«Настоящая» семья министра, показанная в телепрограмме. И любимый поздний сын в этой семье. В отличие от того ребенка, на которого были направлены все прожекторы, Нам Сону представил Чжихана, росшего в тени, бесцветным. Его захлестнули гнев и отвращение к министру.

Но это были лишь мимолетные чувства. За быстро угасшими эмоциями осталась долгая, горечью пропитанная тяжесть. Особенно когда он вспоминал того ребенка, который получил любовь, предназначавшуюся ему, и Чжихана, который просто любил и лелеял этого ребенка. Горло, сглотнувшее множество слов, мелко дрожало.

— А ты не спрашиваешь, есть ли у меня брат.

В обычной ситуации он так и сделал бы. «О, значит, есть брат, живущий отдельно», — и прошел бы мимо. Зная себя хорошо, Нам Сону почему-то выдал ответ, показавшийся ему похожим на оправдание:

— Не знал, можно ли спрашивать.

— А разве не интересно?

Чжихан криво усмехнулся, прищурив один глаз. Возможно, потому, что он невольно подсмотрел в его семейные дела, это лицо не казалось просто улыбающимся. Вместо того чтобы отшутиться, как обычно, Нам Сону крепко сжал губы. И, в отличие от прошлой жизни, задал вопрос:

— Зачем ты тогда подрабатывал?

Тот вопрос, на который он не услышал ответа в день, когда их заперли в пристройке.

У Сону было свое правило. Если при первом вопросе человек показывал, что хочет избежать ответа, он не допытывался дальше. Это была его собственная форма такта. Предполагая, что на то должна быть причина, он больше никогда не поднимал связанные темы.

— Почему ты хочешь выбрать высокооплачиваемую специальность?

Но сейчас все было иначе. Казалось, нужно спросить. И, возможно, это была иллюзия, но ему показалось, что Чжихан ждет, чтобы его спросили.

Чжихан возился с пакетом, купленным, видимо, в магазине. В нем были знакомое мороженое и желейные конфеты в виде персиков. Перебирая упаковку уже растаявшего мороженого, Чжихан заговорил.

История семьи Чжихана, услышанная из его уст, была именно такой, как он и предполагал.

Министр не скупился на финансовую поддержку женщине, растившей его внебрачного сына. Но это было не ради сына, а ради самого министра. Чжихан сказал, что понял, что это были «деньги за молчание» под видом алиментов, когда осознал, что его биологический отец ни разу не пришел проведать его родную мать.

— Поэтому если тратить деньги, которые присылает тот человек…

Чжихан на мгновение замолчал. Можно было догадаться, что он хотел сказать дальше, даже не слыша этого.

Казалось бы, все рушится. Самоуважение, чувство справедливости, сомневающееся, действительно ли это ради блага его матери — все.

Позиция, дающая не просто экономическую состоятельность, но и социальный статус. Вот почему Чжихан выбрал профессию врача. Чтобы его мать не зависела от денег биологического отца, чтобы ни его мать, ни его самого не могли презирать — он старался изо всех сил.

После рассказа между ними повисло короткое молчание. Нам Сону изо всех сил старался не брать руку Чжихана. Тыча кончиками пальцев в невинную ладонь, он спросил:

— Ты же бросил подработку. Чем сейчас занимаешься?

Ему было неловко за те упреки «иди лучше учись», которые он делал, не зная обстоятельств. Но лицо Чжихана, казалось, ничего не выдавало, он лишь слегка улыбнулся.

— Накопил уже прилично.

— Сколько же может накопить старшеклассник?

Внезапно вспомнились слова Пак Гюхёна, сказанные на одной из попоек. Почему сейчас пришла на ум та пьяная жалоба, похожая на каприз: «Твоя забота похожа на безразличие»? И в ответ, как эхо, вертелись слова Чжихана «а разве не интересно?», словно песок, попавший в ботинок.

И поэтому Нам Сону решил впервые отбросить эту самую «деликатность».

— Я понимаю твои чувства, но ты должен принимать то, что тебе положено.

Деньги, которые присылает родной отец, конечно, означали попытку откупиться от ответственности, но алименты — это то, что положено получать по праву. К тому же Кан Чжихан был еще молод. Было мудро использовать все, что можно использовать.

— Хорошо иметь высокооплачиваемую профессию. Но если причина в том, чтобы избавиться от этого типа, то это реально бесит.

Он не хотел, чтобы тот зацикливался на том, чтобы вырваться из-под опеки родного отца. Вспомнилось лицо Чжихана, осунувшееся и потерявшее румянец, в белом халате, и он искренне надеялся, что так и будет.

— И еще...

Он хотел сказать ему, чтобы он всей душой любил свою мать, которая сейчас рядом, вместо того чтобы сосредотачиваться на неопределенном будущем, которое, возможно, никогда не наступит. Чтобы Кан Чжихан потом, когда останется один, не чувствовал себя опустошенным.

— ...Будь добр к своей маме. Ты чистил ей фрукты?

Выпалив это, он забеспокоился, не слишком ли вмешался в чужое дело. Он украдкой взглянул на Чжихана, но тот не выглядел раздраженным. Однако голос, прозвучавший спустя долгую паузу, был низким и приглушенным.

— Ты действительно безответственный.

Неужели все же переступил черту?

Нам Сону промолчал.

Чжихан на этот раз теребил персиковое желе. Каждая секунда и минута, пока он, затаив дыхание, наблюдал за этим бессмысленным движением руки, тянулись невыносимо медленно. Чжихан пробормотал:

— И после этого ты говоришь, что я не нравлюсь тебе.

— ...

Нам Сону запротестовал с опозданием:

— Даже если бы это был Пак Гюхён, я бы сказал то же самое.

— Не говори этого Пак Гюхёну.

Вопреки твердым словам, на лице Кан Чжихана играла легкая улыбка, когда он доставал желе из пакета.

— Что если этот парень тоже в тебя влюбится?

На этот раз Нам Сону промолчал по другой причине. Он резко отвел взгляд, будто игнорируя, а Чжихан вскрыл упаковку и протянул ему одно желе. Смотря на розоватую желешку, которая так не шла этому большому, сформировавшемуся парню, он с запозданием удивился. Кстати, почему он купил только персиковое?

— В магазине не продавали персики.

Сону покосился на Чжихана, сказавшего эту очевидную вещь, но тот не убирал руку. Отталкивая протянутую руку, будто говоря «ну же, ешь», Сону покачал головой.

— Не надо, ешь сам...

Он не договорил, потому что его взгляд упал на пакет, полный снеков. Наверное, и их Чжихан купил на деньги, заработанные на подработке до самого рассвета. Эта мысль не позволила ему отказаться.

Сону молча взял желе и положил в рот. Сильно ударил искусственный фруктовый аромат, но вкус был не так плох, как он ожидал.

Но...

Разве я говорил, что люблю персики?

***

Из-за проблем с ремонтом в столовой библиотеки место для занятий с Чжиханом изменилось.

Сону еще раз перепроверил широко открытую дверь комнаты и доносящиеся из-за гостиной звуки. Сейчас присутствие Пэк Хийон было для него своего рода гарантией безопасности. По крайней мере, пока она здесь, Чжихан не сможет делать глупости — это было его личной гарантией.

«Пойдем ко мне?»

«Опять ты...»

«Мама говорит, что соскучилась по тебе».

Из-за того, что Чжихан грязно сыграл картой «мама», он не смог отказаться.

Сону украдкой взглянул на сидевшего напротив Чжихана. Вопреки его готовности к обороне, Чжихан просто решал экзаменационные задания, как ему и сказали.

Он не чувствовал стыда от того, что в свои тридцать четыре дрожал перед этим зеленым юнцом. И дело было не только в разнице в силе, которую он ощутил в прошлый раз. Просто он не доверял себе, что не поддастся той странной атмосфере, если это повторится.

И после этого я все равно пришел сюда.

Что я вообще делаю?

Нам Сону решил взять обратно свою мысль о том, что он хорошо себя знает.

К тому же, он сидел по-турецки, и ноги начали затекать. Он осторожно, потихоньку выпрямлял ноги, стараясь не задеть эти невероятно длинные ноги напротив, как вдруг их взгляды неожиданно встретились, словно его поймали. Похоже, Чжихан заметил, что он смотрел на него, и Сону, чтобы скрыть смущение, начал ворчать:

— Ты один за столом? Убери-ка ноги.

— Тогда, может, подвинуться?

— А как насчет того, чтобы пойти за тот стол?

— А вот это не хочу.

Чжихан усмехнулся, глядя на его испуганное выражение лица. Когда он вытянул ноги наполовину, онемение почему-то только усилилось. Сону, сморщившись, шевелил ногами, и взгляд Чжихана тоже упал вниз.

— Свело?

Без малейшего промедления его рука схватила икру и резко выпрямила ногу, и Сону издал стон, похожий на крик.

— ...Эй!

От резкой боли в глазах потемнело. Но больше, чем боль, его беспокоила рука, внезапно вторгшаяся в подколенную ямку. Вокруг пальцев, охвативших нежное место, распространялось щекотливое ощущение, и онемение, казалось, поднималось по ноге выше пупка.

Он забился, как пойманная рыба, и в ответ раздался смех Чжихана. Непонятно, что было такого смешного, когда его ноги колотили по ногам Чжихана. Теперь Сону сердито уставился на его растянувшуюся улыбку, и Чжихан оправдался:

— Как друг, я бы помассировал, но боюсь, ты опять что-нибудь скажешь.

— Тогда будь другом. Не трогай без разрешения, ладно?

Пока Сону, стиснув зубы, огрызался, его голос перекрыл голос Пэк Хийон. Она звала их выйти поесть. Чжихан улыбнулся и спросил:

— Сможешь встать?

— Иди первым, прошу тебя.

Чувствуя, что если тот снова тронет его, он его укусит, Чжихан, сдерживая смех, встал. Сону смотрел на спину уходящего парня и спрашивал себя:

Как же я дошел до жизни такой?

Всего несколько дней назад он мог вести себя с Чжиханом совершенно естественно. Но сейчас он не мог. Он начал замечать не только выражения лица, жесты или голос Чжихана, но и саму атмосферу вокруг него. Словно он снова стал тем девятнадцатилетним, который тайно влюблен в Кан Чжихана.

Единственное, что изменилось, — это отношение Кан Чжихана. То, что его сердце снова начало трепетать только из-за того, что Кан Чжихан слегка улыбнулся и пристал с признанием, что он ему нравится, заставляло его чувствовать себя полным идиотом.

Лишь спустя долгое время, успокоив не только затекшую ногу, но и бешено колотившееся без причины сердце, Сону смог выйти в гостиную.

Пэк Хийон, вернувшаяся из долгой командировки, выглядела немного уставшей. Ее осунувшееся лицо не теряло улыбки, и она, казалось, была счастлива просто видеть, как они едят. Она нежно смотрела на болтающего Сону и своего угрюмого сына и даже показала что-то на телефоне, сказав: «Чжихан очень изменился». Это была фотография неуклюже очищенного яблока.

— Я думала, что он так усердно делает на кухне, а он принес мне это, чтобы я съела.

Яблоко, с которого, кажется, срезали больше мякоти, чем кожуры, было так изуродовано, что невозможно было разглядеть его первоначальную круглую форму. Сону вспомнил те невероятно соленые рисовые шарики и фыркнул, рассмеявшись. Чжихан тут же выключил экран телефона. Похоже, он хорошо видел себя со стороны, так как кончики его ушей слегка покраснели.

Как раз когда Сону собирался рассказать Пэк Хийон историю про рисовые шарики, его взгляд снова упал на то ожерелье с бабочкой. Почему-то он не мог отвести взгляд, потому что кулон-бабочка казался потускневшим.

А?

Ведь мамина реликвия, которую Чжихан хранил в ящике, блестела так, что сверкала даже на расстоянии. Поэтому он немного удивился. В прошлый раз, когда он приходил поесть, он подумал, что это из-за тени, но сейчас они были под светом. Белая перламутровая инкрустация потускнела, потеряв блеск, как помутневшая жемчужина.

Когда его взгляд задержался, Пэк Хийон наклонила голову.

— Сону, что? Тебе что-то нужно?

— А, нет. Ожерелье вам очень идет. Эм-м...

Сону бездумно добавил:

— Мне кажется, оно было более блестящим, я подумал, может, это не то, что вы носили раньше.

Пэк Хийон посмотрела на ожерелье. Чуть позже она переспросила:

— Раньше?

— Это то же самое.

Ответил за нее Чжихан. Ожерелье, которое мама носила постоянно и к которому он привык, и в его глазах было полупрозрачным и выцветшим.

Пэк Хийон, смотревшая на сына, снова опустила взгляд на ожерелье.

Перламутр, отражавшийся в ее зрачках, переливался и сверкал всеми цветами радуги. Снова подняв голову, Пэк Хийон пристально посмотрела на своего сына и сидевшего рядом Сону.

— ...Вам двоим оно так видится?

— Что?

От странной реакции Сону перестал есть. Пэк Хийон, округлив глаза, прикрыла рот одной рукой и ничего не сказала. Ее рука, казалось, слегка дрожала, и как только Сону собрался заговорить, она тихо засмеялась.

— Вот как.

«Слава Богу», — прошептала она, словно молясь. Взгляд Пэк Хийон, устремленный на Сону, стал еще теплее.

— Так хорошо кушаешь. Надо принести еще супа.

Сону с недоумением смотрел на встающую Пэк Хийон. Что означало «вам двоим»? И если это точно то самое ожерелье, которое она всегда носила, почему оно отличалось от реликвии, что хранил Чжихан?

Внезапно он вспомнил, что профессия матери — шаманка. ...Может, она что-то знает о перерождении? Эта мысль лишь мелькнула в тот момент, когда мать, направлявшаяся на кухню, сильно пошатнулась.

Сону и Чжихан вскочили как ошпаренные и бросились к ней. Они поддержали ее шатающееся хрупкое тело с двух сторон, но, напротив, Пэк Хийон казалась привыкшей к такому.

— Все в порядке, тетенька иногда так. Чжихан, ты же знаешь. Идите, доедайте.

Сону вспомнил, почему Чжихан выбрал неврологию. Мать Чжихана долго страдала от головных болей неясного происхождения. И сейчас — бледные руки, которые она растирала, будто они онемели, и невнятное бормотание, словно язык заплетался.

Почему-то стало не по себе.

— Мама. Посмотри на меня? ...Мама?

И, как всегда, плохие предчувствия всегда сбывались.

Пэк Хийон рухнула, даже не успев ответить. Нам Сону, ловко подхвативший ее, осторожно уложил хрупкое тело на пол. Кончики его пальцев слегка дрожали, но у него был немалый опыт в оказании первой помощи упавшим в обморок ученикам. К тому же, обрывки знаний, подхваченные им когда-то в больнице Кан Чжихана, всплывали в памяти один за другим. Он расстегнул часы, которые могли мешать кровообращению, и начал стаскивать с нее кардиган, как вдруг заметил, что Кан Чжихан застыл на месте.

— Кан Чжихан, эй!

Раздался звук пощечины, когда он схватил Чжихана за щеки, и бешено бегающие глаза Чжихана постепенно сфокусировались на нем. Пристально глядя в эти отчаянно-вдумчивые глаза, Нам Сону отчетливо и с силой произнес:

— Возьми себя в руки и сначала вызови скорую. С твоей мамой все будет в порядке.

Кан Чжихан, уставившийся на лицо перед собой, словно пытаясь врезать его в память, вскоре пришел в себя и схватил телефон.

Хотя внешне он делал вид, что собран, сердце Нам Сону колотилось так же сильно. Глядя на лицо Пэк Хийон, окутанное тенью смерти, Нам Сону беззвучно молился.

Пожалуйста, пусть прошлое можно изменить.

***

После прибытия в больницу все пошло как по маслу.

Врач, сделавший снимок мозга Пэк Хийон и быстро введший препарат, сказал, что само то, что вся эта неотложная помощь была оказана за тридцать с лишним минут, было чудом. Хотя медсестра и сказала, что серьезных последствий быть не должно, так как золотое время было выиграно, полностью успокоиться было нельзя: все же мозг временно остановился, и нужно было наблюдать за состоянием.

— Пока сказали оставить ее на день в реанимации. Но… — Медсестра огляделась и спросила: — Кроме ученика, других родственников нет?

Было ясно, кого она ищет. На естественный вопрос об отце ребенка Кан Чжихан ничего не ответил. Тогда медсестра, кажется, поняла и кивнула.

— Тогда позовите других членов семьи, если есть кого. И по оплате больницы, и объяснять многое придется, хорошо, если несколько человек послушают.

Пытаясь подавить непонятную злость, Нам Сону бесстрастно ответил:

— Говорите мне.

Что такого представляет из себя эта семья? Если бы понадобилось — я мог бы сколько угодно стать ее частью.

Похоже, спокойная манера заставила медсестру принять Сону за двоюродного брата или старшего родственника, и она начала долгие объяснения. От сложных терминов вроде «тромболитики» до необходимых для ухода принадлежностей и стоимости госпитализации, приближающейся к десяти миллионам вон. Когда Сону записал всю обрушившуюся на него информацию, медсестра торопливо удалилась.

Кан Чжихан рухнул на стул. Сидя там, он выглядел немного ошеломленным, словно из него выбили все силы, и в сознании Нам Сону наложился образ Кан Чжихана, стоящего на похоронах матери.

Нам Сону закусил губу. Непонятно, потому ли вспомнилось, что тогда он не смог найти слов утешения, или просто потому, что девятнадцатилетний Кан Чжихан казался сейчас таким маленьким, но ему казалось, что он должен обнять Чжихана прямо сейчас.

Не имело никакого значения, друзья они или возлюбленные. В отличие от прошлого, Нам Сону двигался так, как велело ему сердце.

Плечи, которые он обхватил, распахнув руки, на мгновение застыли, как задержанное дыхание, неестественно напряженные.

— Все в порядке. Ты же слышал, помощь оказали сразу, состояние должно улучшиться.

Когда он похлопал по скованному телу, словно успокаивая его, на его плечи тут же обрушился глубокий вздох. Дыхание было таким горячим, что ощущалось сквозь ткань рубашки. И с каждым выдохом каменное тело в его объятиях понемногу расслаблялось.

Казалось, он понимал конфликт, терзавший Чжихана, помимо беспокойства о матери. Если связаться с отцом, деньги на больницу, конечно, получить можно, но Чжихан этого не хотел. Однако старшекласснику было трудно сразу раздобыть десять миллионов вон.

— Насчет денег за больницу... давай свяжемся с ним. Я же говорил. Он обязан их дать. Ну, а если совсем не получится, можешь занять у меня. Я поговорю с родителями.

Когда он уже собирался убрать руки, шутливо добавив, что процентов не возьмет, крепкая хватка сжала его поясницу. Она была сила настолько сильной, что у него почти перехватило дыхание.

Сквозь плотно прижатые груди передавался громкий стук сердца. Настолько явный и горячий, что тело звенело. Этот стук, похожий на подземный гул перед извержением лавы, казалось, он вот-вот погребет его заживо. Но на самом деле, на его шею обрушился лишь тихий шепот, едва щекочущий, как пух.

— Я ведь тебя... — Словно пытаясь сдержать это, Кан Чихан затаил дыхание, но в итоге все равно не смог проглотить эти слова — и прошептал: — Как тебя можно не любить?..

Эта потерянная, ни к кому не направленная фраза звучала так, будто он обращался к Нам Сону, а может, просто разговаривал сам с собой.

***

Последние летние каникулы старшей школы текли быстро, как песок в перевернувшихся песочных часах.

Пэк Хийон перевели из реанимации в обычную палату. Как и говорил врач, восстановление шло быстро, но первые несколько дней она не могла двигаться самостоятельно, и рядом постоянно должен был находиться кто-то из ухаживающих.

Первым делом Нам Сону составил график. Когда он предложил разделить время пополам и дежурить по очереди, Кан Чжихан решительно отказался. И, естественно, Нам Сону проигнорировал этот отказ.

Вторым делом он завел журнал ухода. Чтобы делиться наблюдениями за состоянием матери и информацией от врачей во время своих смен. Так тетрадь Нам Сону, раньше использовавшаяся для математики, заполнилась записями, фиксирующими их время.

[Запись в журнале:]

«...Ах, да, ты же опять не разговаривал с матерью. Я же говорил, чем больше выражаешь чувства, тем лучше? Я все у матери спрошу, так что сегодня обязательно поговори.

⤷ Говорил. Сегодня.

⤷ Всего три слова, говоришь? Я все слышал, придурок. ㅡㅡ* Хоть немного походи на то, как ты трещишь без умолку со мной, надоедаешь знатно, а мать, наверное, расстроена.

⤷ Поешь то, что в холодильнике, и иди.

⤷ Пожалуйста, ты можешь отказаться от готовки?

П.п: (ㅡㅡ ) Смайлик, выражающий недовольство, раздражение, разочарование. Аналог -_- или просто хмурый взгляд.

Такие письменные диалоги, расцветавшие по всему журналу, часто тянулись бесконечно, как пустые разговоры по дороге домой.

Через несколько дней Пэк Хийон выписалась из больницы, уже на своих ногах, и только тогда Нам Сону смог расслабиться. Но одновременно его охватило беспокойство. Несмотря на все его действия, направленные на предотвращение ее смерти, его не покидала мысль, что в конце концов прошлое просто повторяется. Болезнь, которую врачи в этой жизни так и не смогли четко определить, казалось, насмехалась над его бесполезными усилиями.

Единственным утешением было то, что мать и сын стали больше общаться. Даже когда Нам Сону приставал к Чжихану, твердя, что «чувства нужно выражать, чтобы их понимали», и тот чувствовал себя неловко, Сону даже иногда прямо писал для него реплики. Казалось, это возымело эффект, так как цвет лица Пэк Хийон с каждым днем улучшался.

Чжихан, который в первый день казался растерянным, теперь, как ни в чем не бывало, снова стал прежним Кан Чжиханом. Вид его, держащегося крепче, чем можно было ожидать, успокаивал, но в то же время было горько от мысли, что он уже повзрослел.

И в тот момент, когда он осознал это в себе, Нам Сону понял. В отличие от первоначального легкомысленного решения, тяжесть в его сердце стала невыносимой.

Ведь мы друзья, разумеется, я должен, я знаю всю ситуацию, поэтому должен помочь...

Так он отмахивался каждый раз, но изначально эти чувства не были порождены ни беззаботной дружбой, ни привычной привязанностью, похожей на старую привычку.

Если бы это были чувства, на которых можно было остановиться, то все его время не было бы заполнено Кан Чжиханом. Поел ли он нормально сегодня? Вроде бы спит урывками и учится, не устал ли он? И чем он сейчас занимается? Он поразился, насколько привычным было это состояние — быть полным таких мыслей. Ведь это был он сам, влюбленный в Кан Чжихана.

— Я такой идиот, правда...

Прислонившись лбом к входной двери, Нам Сону глубоко вздохнул. Похоже, пришло время признать, что он беспокоился о Кан Чжихане еще до того, как тот начал вести себя как ненормальный.

Почему-то он почувствовал что-то вроде поражения. В конце концов, это снова был Кан Чжихан. Хотя он клялся не запутываться, похоже, он сам добровольно впутался.

Так было и сейчас. Вечером накануне начала занятий, он не смог отказаться от звонка Чжихана с просьбой ненадолго выйти и в итоге снова стоял перед его дверью.

— Ха-а...

С неспокойным сердцем Нам Сону вышел из дома. Небо, окрашенное закатом, бесконечно переливалось красками, не ведая о смятении в душе Сону.

Кан Чжихан сидел на качелях. У Нам Сону перехватило дыхание с того момента, как он издалека увидел его очертания. Потому что казалось, что он чувствует его взгляд, направленный на него, даже с того расстояния, где нельзя было разглядеть черты лица. И от этого его походка вдруг стала какой-то неловкой. Осознав, что правая рука и нога двигаются вместе, Нам Сону лишь стиснул ни в чем не повинные губы.

— Зачем ты позвал меня? — Глядя сверху вниз на лицо, все еще обращенное к нему, Нам Сону спросил сердито.

Но в ответ раздался беззвучный смешок. Как будто он знал, что тот начнет с этого, Кан Чжихан ответил:

— У меня есть кое-что для тебя.

— Тогда давай.

— Если выслушаешь меня.

...Разговор?

Нам Сону скользнул взглядом по лицу Чжихана.

Не похоже, что он хочет сообщить плохие новости, связанные с матерью. Но, учитывая характер Кан Чжихана, он бы не позвал его ради пустой болтовни.

Поэтому Сону сел на соседние пустые качели вместо ответа. Тогда Чжихан неожиданно спросил:

— Почему ты такой добрый?

— О чем ты опять?

— Выходишь, когда прошу выйти, слушаешь, когда прошу выслушать.

Послышался скрип качелей — похоже, Чжихан повернулся, сидя. Отмахиваясь от сегодня особенно прилипчивого взгляда, Нам Сону пробурчал:

— Вышел, потому что подумал, что ты опять будешь тупо ждать, если не выйду. Вот почему.

— Решил, что, может, ты все еще мой манито.

— Да когда уже закончилась эта твоя манито-игра? Тебе она так понравилась, что ли?

— А знаешь что? — проглотив смешок, сказал Кан Чжихан. — У слова «манито» есть еще и значение «возлюбленный»*.

П.п.:마니또 [manito] звучит очень похоже на «마니또» [manito] — искаженное от «sweetheart», «любовник/возлюбленный» на сленге, от английского «my sweetheart» → 마이 스위트 하트 → 마니또.

Нам Сону молчал. Впервые кто-то вел себя так настырно, словно бульдозер, и вдобавок этим «кем-то» оказался Кан Чжихан, поэтому он не знал, как реагировать. Похоже, его выражение лица было очень странным, потому что смех Кан Чжихана стал громче. Нам Сону резко бросил на него взгляд и сказал:

— Хватит пустых разговоров. Говори, что хотел. Уже завтра начинается семестр, скоро пробные экзамены, и вместо этого я мог бы решить еще одну задачу.

— Я кое о чем подумал.

Голос, бросивший начало фразы, был лишен прежней смешливости.

— Как ты и говорил, если так пойдет, скоро будет Сунын, и потом...

Когда слова не продолжались, Нам Сону внимательно посмотрел на его лицо. Ямочки, которые только что игриво виднелись на щеках, исчезли. Звук, последовавший немного позже, тоже был гораздо более приглушенным.

— Мы уже не будем такими людьми, которые естественным образом видят друг друга в одном классе.

— …Ты говоришь так, будто мы станем совершенно чужими после выпуска.

— Не знаю. Я ведь не знаю твоего домашнего адреса, и мы знакомы не так давно, как вы с Пак Гюхёном.

Пристальный взгляд, устремленный на него, и многозначительные слова Кан Чжихана были настолько ясными, словно обрели физическую форму, что Нам Сону не мог притвориться, будто не замечает этого.

— ...И что?

Ему почему-то казалось, что он понимает, к чему клонит Чжихан. Эмоции в этих черных глазах не только не угасали, а разгорались, и теперь даже встретиться с ними взглядом было невозможно — словно он совершил преступление. От этого взгляда перехватывало дыхание, и Нам Сону спросил с упреком:

— Чего ты вообще от меня хочешь?

Он подготовил в уме ответы, готовый парировать: «Ты что, хочешь встречаться, потому что я тебе нравлюсь?» или «Мы же в выпускном классе, у тебя есть время на это?», ожидая ответа Кан Чжихана.

— Я хочу держать тебя за руку.

Но ответ оказался совершенно неожиданным.

— Хочу видеть тебя без отговорок про учебу.

— Э... мы ведь и сейчас видимся.

— Но ты не даешь мне держать тебя за руку.

Нам Сону сжал кулак, словно пряча пальцы, и ему казалось, что этот осязаемый взгляд тыкает его в тыльную сторону ладони, будто говоря: «Смотри сюда».

— И еще…

В отличие от его напряженного взгляда, следующие слова легко растворились в воздухе.

— Ты же не придешь, если я скажу, что дома никого нет.

— …

От осознания, что Чжихан уже знает, как он панически избегает оставаться с ним наедине в его комнате, лицо Сону вспыхнуло от смущения.

— Кроме как помочь с уборкой или одолжить монетку... В этот раз я могу сделать больше.

Из-за этих неожиданных слов в памяти промелькнул образ Чжихана, однажды опустившего сто вон в таксофон. Звон монет, грохотавших внутри автомата, чистая классная доска. И записка с похвалой, на которой было написано лишь «молодец». Тогда показалась неуклюжая урёнгакси* и заговорила:

— Так что сделай меня своим манито снова.

Не другом, а возлюбленным.

Он должен был понять это с того момента, как Кан Чжихан спросил, знает ли он, что значит «Манито». Кан Чжихан хитро использовал концепцию «Манито» в ответ на слова Нам Сону о том, что он может быть другом, но не возлюбленным.

П.п.: 우렁각시 (Урёнгакси) — это мифическая фигура в корейских народных сказках, часто переводимая как улиточная девушка или улиточная жена. Она появляется тайно, чтобы помогать кому-то по дому: убирать, готовить, стирать — но не раскрывает свою личность. Обычно она исчезает, если её увидят или если нарушено условие ее анонимности.

А еще напоминаю что манито может так же значить возлюбленный ^_^

Но больше всего...

— …

Слова о том, чтобы снова сделать его парнем, слова о том, что на этот раз он справится — они звучали так, будто их произносит 34-летний Кан Чжихан... и это было странно. Настолько странно, глупо и жалко, что все эти эмоции, казалось, хаотично спутывались где-то ниже горла, вызывая тошноту.

Он знал, что это глупая мысль. То, что Чжихан перед ним — не тот Чжихан, было фактом, который он постоянно напоминал себе, словно давая клятву. И все же это горячее, бурлящее чувство не переставало подниматься к горлу. Нам Сону опустил голову, когда оно наконец переполнилось, упрямо заливая глаза.

…Почти как будто…

Как будто он хотел услышать эти слова.

От того Кан Чжихана, которого больше не существовало.

— ...Я...

Голос, вырвавшийся наружу, дрожал так жалко, что ему пришлось прочистить горло. Лишь проглотив пару раз слюну, он смог поднять голову.

Глядя на лицо Чжихана, окрашенное закатом, Сону наконец выговорил то, что давно хотел спросить:

— Почему я тебе нравлюсь?

От невольно вырвавшихся слов у него помутилось в голове. Потому что он уже слышал что-то подобное.

Почему я тебе нравлюсь?

На следующий день после ночи, проведенной вместе под влиянием алкоголя, когда Сону, запинаясь, признался в своих чувствах, Чжихан сказал именно так.

Что же он ответил тогда?Помнится, он очень сбивчиво говорил. Он мог перечислить бесчисленное множество причин, но не знал, какую из них назвать, и его мозг просто отключился.

...Просто так.

Вот так он и ответил.

Выражения, которые ты делаешь по привычке, характер, который кажется угрюмым, но на самом деле скрытно нежный и прямой, походка и манера речи, улыбка с ямочками... Все, из чего ты состоишь, мне нравилось. Можно было просто так и сказать, но тогда он проглотил все слова, словно стоял перед интервьюером.

Ты мне просто нравишься.

В последовавшем молчании он на мгновение даже почувствовал обиду на Чжихана. Если нравишься, то просто нравишься, зачем спрашивать такое? — думал он тогда. Но сейчас, задавая тот же самый вопрос, он, кажется, понял причину.

Ему было непонятно, он удивлялся, и в то же время хотел знать. Насколько весомы слова «ты мне нравишься».

— Просто так.

Но почему же Чжихан говорит то же самое?

Сейчас, когда скрип качелей уже затих, в ушах Сону звенели лишь голос и дыхание Чжихана.

Вдруг он понял, почему Чжихан принял тогда его признание, несмотря на такой жалкий ответ.

— Просто нравишься.

Потому что нечто большее, не выражаемое словами, колыхалось в его прямом, устремленном на него взгляде.

— ...

Сону невольно задержал дыхание. Хотя это было не первое признание Чжихана в симпатии, и он знал о его чувствах, сейчас было иначе. Но искренность, которую он передавал, отличалась от той незрелой формы, которая давила на него, как ребенок под дождем, делая невозможным поспешный ответ.

— Нельзя? — Голос, просящий разрешения, коснулся воздуха.

Только тогда Сону осознал, что его сердце бьется слишком быстро.

Чжихан ждал ответа. Чувствуя себя загнанным в угол, Сону разжал крепко сжатые губы.

— Допустим, сейчас, из-за симпатии, мы начнем встречаться. Даже если так, это отношения, которые закончатся, как только мы расстанемся. Вот о чем ты сейчас говоришь.

Он больше не мог притворяться, что не замечает, и отступать перед пламенем, неудержимо распространяющимся в его сторону. Но он все же сделал последний отчаянный рывок. Потому что знал конец.

Даже если прошлое не повторится, конец в итоге может оказаться тем же самым. Страстное чувство когда-нибудь догорит дотла, ведь скука или расставание — это естественный процесс в отношениях.

— Ты говоришь это, все обдумав? — Так он спросил, что было мудрее: оставаться друзьями или возлюбленными, был ли он готов к тому, что однажды они станут чужими.

Брови Чжихана слегка нахмурились. С выражением лица, которое он обычно делал, когда не понимал задание по английскому, он сказал:

— ...Я не думал о расставании.

Сону прикусил нижнюю губу. Головой он понимал, что не должен снова вступать в отношения с Чжиханом. Даже если начало будет иным, он знал, что будет лишь сильнее страдать от того, как однажды изменится Чжихан. Поэтому он должен был отказать. Но...

— Неужели мы обязательно расстанемся?

По крайней мере, сейчас... Чжихану я нравлюсь. Он меня любит. Чжихан.

Тогда разве нельзя хотя бы попробовать начать?

— Я уверен, что мы никогда не расстанемся.

— Если только ты меня не бросишь первым, — добавил Кан Чжихан и сверкнул той освежающей улыбкой, от которой Нам Сону не мог оторвать глаз. Как же подло.

— …С чего ты так уверен? Тебе всего девятнадцать.

— Если мне всего девятнадцать, то почему ты уже думаешь о расставании?

— ...

Непостижимо, почему слова парня, прожившего лишь около половины его собственной жизни, так всколыхнули его. Глядя на пламя перед собой, которое пылало так дерзко, словно не ведая, что когда-нибудь погаснет, он и сам словно снова стал девятнадцатилетним.

Губы Нам Сону задрожали. У него не было сил отказать Чжихану. Возможно, эта битва была предрешена с самого начала. Как и пятнадцать лет назад, когда он влюбился в Чжихана, конец его взгляда, словно притягиваемый магнитом, всегда касался Чжихана.

— Ладно.

В конце концов сдавшийся Сону перевел взгляд прямо перед собой. Небо было сплошь залито красным светом. Он хотел спрятать лицо в этом свете, но послышался скрип качелей, и в одно мгновение закат исчез без следа.

Чжихан стоял, повернувшись спиной к закату, и спросил:

— Ладно, значит?

Сону бросил на него сердитый взгляд — Чжихан лишил его даже возможности спрятать пылающее лицо, — но тот, напротив, схватился за веревки качелей по бокам. Даже если оттолкнуться назад изо всех сил, тело, привязанное к качелям, могло двигаться только в сторону Чжихана.

Глядя на покрасневшее, смущенное лицо, которое он поймал в своей тени, Кан Чжихан ухмыльнулся.

— Тогда можно взять тебя за руку?

Глаза Нам Сону сузились еще больше. Поскольку Кан Чжихан не показывал никаких признаков отступления, Нам Сону ответил раздраженно:

— Нет.

— Почему?

— Слишком быстро.

— ...

— ...Ну.

— Тогда обнять можно?

— Как бы не так.

Но почему-то ямочки на щеках Чжихана становились только глубже.

— Как жестоко. В прошлый раз ты разрешил.

— ...Не уйдешь?

Руки, тянущие веревки, и ноги, упирающиеся в землю, какое-то время противостояли друг другу. Когда красная часть неба начала сужаться, Чжихан первым отпустил руки. Прежде чем он успел что-то сказать, Сону быстро опередил его:

— И к тебе домой я, конечно же, не пойду.

— Мама же до...

— Даже если она будет, не пойду. Завтра начало учебы, зачем мне туда идти? Хватит нести чушь, вылезай.

Когда Нам Сону небрежно махнул рукой, Кан Чжихан послушно отступил в сторону. Несмотря на изменившиеся отношения, его по-прежнему высокомерное обращение и тон, казалось, не вызывали у Чжихана особого недовольства. Возможно, все дело было в том, что тот заметил его покрасневшее лицо, потому что Нам Сону, ворча что-то невнятное, поднялся.

— Ну и наглец, что вытворяешь в первый же день… Я пошел.

— Первый день? Обычно считают со дня, когда договорились встречаться?

— …Тогда по твоей логике, со следующего дня считать, что ли?

Чжихан кивнул, словно узнал что-то новое. Хотя Сону и знал, что у парня нет опыта отношений, сейчас он казался таким дурачком. Однако взгляд Сону никак не хотел отрываться от этого глуповатого лица, и он сознательно зашагал быстрее.

— Это не возьмешь?

Услышав голос, Сону обернулся. Чжихан показывал то, что только что было на его запястье: белый бумажный пакет с четкими углами. Что внутри, было непонятно, но, скорее всего, тетради или канцелярия, которые он одалживал.

— Дай сюда. Что это?

Чжихан шагнул к Сону и перекинул ручки пакета на его открытую ладонь. Он даже сам загнул Сону пальцы, держа пакет, и усмехнулся:

— Подарок на первый день.

Слова были полной бессмыслицей. Хотя Сону это понимал, сам факт, что это слово произнес именно Кан Чжихан, заставил его не заметить даже того, что тот исподтишка держит его за руку.

— Ты… Ты что, на какие-то курсы* ходишь? — выпалил Сону.

— Курсы?

— Хватит говорить такие слащавые фразы. Полный отстой.

П.п.: 학원 (хагвон) — это частный учебный центр или курсы (например, по английскому, математике, музыке и т. д.), тут имеется в виду, что Чжихан ходит на курсы по обучению романтики или что то типа того.

Несмотря на свои слова, лицо Сону пылало, и Чжихан лишь молча улыбался.

— Открой, когда придешь домой.

Украдкой заглянув внутрь, Сону увидел, что содержимое было полностью упаковано в пакеты. Небольшая тяжесть вызвала подозрения, и он долго приставал с вопросами, но получил ответ, что это закуски, которые упаковала его мать. Поскольку он уже несколько раз получал от нее закуски, больших сомнений не возникло.

— Увидимся завтра.

Не ответив на прощание, Сону быстро прошел мимо. Чжихан спросил у него за спиной:

— Почему не отвечаешь?

— Не отвечаю, потому что это очевидно, вот почему. Разве мы завтра не увидимся?

Сону огрызнулся, словно страдал от пубертата, и ускорил шаг. Даже не глядя в зеркало, он прекрасно понимал, как сейчас выглядит его лицо.

Как стыдно. Стыдно-стыдно-стыдно…

Даже ругая и проклиная себя мысленно за то, что ведет себя как девятнадцатилетний, закатный румянец на его лице никак не хотел сходить.

Как только Сону добрался домой, он помчался в ванную. Словно совершая очистительный ритуал, он умыл лицо холодной водой и вышел в комнату, лишь когда от холода у него задрожали зубы.

Снаружи уже опустилась кромешная тьма. Его взгляд упал на бумажный пакет, небрежно брошенный на стол. Когда он развернул внутренний целлофан, Сону понял, что Чжихан солгал.

Это были не контейнеры с гарнирами. В самом центре коробки, выглядевшей как новенькая, красовался логотип телефона того же бренда, что и у Чжихана. Даже не глядя на слова, написанные на желтом стикере, Сону понял, что это значит. Растерянный, он быстро нашел свой старый телефон.

Подарок на первый день, блин…

Ясно же, что это должно быть выражением благодарности за помощь с делом его матери. Чжихан ведь парень с четким пониманием «ты — мне, я — тебе». Но даже так, телефон, купленный, наверное, на его кровные, был слишком, просто слишком дорогим подарком.

Однако, казалось, Чжихан уже предугадал реакцию Сону, потому что на разбитом экране его старого телефона появилось сообщение:

[Чжихан Кан: Срок возврата прошел]

И словно в подтверждение этому, из коробки выпал чек.

— Ха-а… — вырвалось у Сону.

«Этот сумасшедший ублюдок», — проворчал Сону, потирая лоб.

То приносит обед, то покупает телефон. Поступки Чжихана были точь-в-точь как у неразумного ребенка. Те самые инфантильные выходки, которые часто можно было увидеть у окружающих в детстве, но которые Сону никогда не испытывал сам — глупости, которые творят, когда ослеплены любовью.

Открыв коробку, он увидел телефон — точно такой же модели и цвета, как у Чжихана. Однако взгляд Сону надолго задержался не на нем, а на желтом стикере поверх коробки.

Аккуратные буквы словно шептали ему в ухо:

[Ты же говорил, что чувства нужно выражать.]

«Спасибо», — подумал он.

***

Утром первого дня после каникул, как и ожидалось, Чжихан ждал на детской площадке.

Хотя Нам Сону говорил ему идти первым, так как сам проспал, он знал, что Чжихану хоть кол на голове теши. Глядя на Чжихана, решительно шагающего к нему, как только тот его заметил, Сону тихо вздохнул.

— Рада, что хорошо питаешься, сынок. Тебе что-нибудь нужно? Может, что купить?

Утренний звонок с расспросами был очень оживленным. Заметив, что Сону разговаривает, Чжихан молча пошел рядом с ним. Отведя взгляд от его ног, укорачивающих шаг, чтобы идти в ногу, Сону продолжил разговор.

— Все нормально. Когда приедешь?

— Хм, смогу ли я ненадолго приехать в следующем году? Но здесь так здорово, Сону! Приедешь как-нибудь?

— Ты же знаешь, что твой сын скоро сдает Сунын?

— О боже! Неужели время уже пришло?

С другого конца провода донесся ее радостный смех. Сону почувствовал, как Чжихан немного придвинулся ближе. Тот наклонил голову и беззвучно спросил одними губами: «Мама?»

— Пожалуй, я тут совсем обоснуюсь. Знаешь, люди тут такие хорошие! Сону, если завалишь Сунын, давай просто переезжай сюда жить. Велю папе разузнать про школы?

— Что за… Ладно. Мне в школу пора, так что я кладу трубку. Не забывай принимать витамины.

— Хорошо. Люблю тебя, сынок!

Со звуком «чмок» связь прервалась. Видимо, он все слышал, потому что Чжихан спросил с улыбкой в голосе:

— Твоя мама совсем не строгая?

Выглядевший особенно счастливым, он расспрашивал о его родителях. Вопросы, переходящие от работы к возрасту, вкусам и даже хобби, заставили Сону усомниться, зачем вообще на это отвечать. Чжихан пробормотал:

— Когда же я с ними познакомлюсь.

— Какое еще знакомство? Ты совсем охренел?

Сону вскрикнул от ужаса при мысли, что родители будут в восторге, если он приведет домой парня. Чжихан на мгновение застыл с глуповатым выражением лица, а затем прикусил нижнюю губу. Только тут Сону осознал, что слишком опередил события.

Вид того, как Чжихан изо всех сил сдерживает смех, аж до дрожи в плечах, Нам Сону почувствовал, что может умереть от стыда. Он ускорил шаг от неловкости, но почему-то дистанция между ним и Кан Чжиханом совсем не увеличивалась. Было досадно видеть, как тот идет рядом, приговаривая «парень, парень».

— Мамe это, наверное, понравится, — сказал Чжихан. — Если это будешь ты,  — добавил он бросив осторожный взгляд, словно спрашивал: «А как думаешь, твои родители?»

На самом деле, Сону уже знал реакцию своих родителей. Когда сын, ни разу не приведший домой девушку, стал слишком долго жить с неким другом одного с ним пола, родители выбрали день и нагрянули в дом. И прямо спросили: «Что у вас за отношения?»

Благодаря этому меня чуть не прибили.

Хотя на несколько месяцев он стал изгоем в семье, это не имело значения. Ведь тогда он был полон решимости прожить с Чжиханом всю жизнь.

Но в какой-то момент реакция родителей изменилась. Те, кто кричал, чтобы он больше не звонил, сами начали звонить с расспросами, а однажды даже прислали гарниры в дом, где он жил с Чжиханом.

Он подумал, что действительно ни одни родители не могут победить своего ребенка. Но его родители странно часто вспоминали Кан Чжихана. Его отец, скупой на похвалу, назвавший Кан Чжихана «довольно достойным парнем», был настолько абсурден, что это до сих пор ярко в памяти.

В этот момент Чжихан неожиданно спросил:

— Ты же не уедешь, правда?

Сону посмотрел на него, словно спрашивая: «О чем это ты?» Чжихан сказал с уверенностью:

— Ты же не завалишь Сунын.

Видимо, он слышал разговор в мельчайших подробностях. Предложение переехать в Финляндию, если он завалит экзамены, конечно же, было лишь легкой шуткой. Но Сону не хотелось давать ему желаемый ответ.

— А кто знает. Если кто-то будет постоянно мешать учиться, может, и завалю?

— Я не буду мешать.

Ответ последовал мгновенно. Но, похоже, даже сам Чжихан почувствовал укол совести после своих слов.

— …Теперь уж точно не буду.

Голос звучал довольно серьезно, и Сону мысленно усмехнулся.

Как будто у тебя получится.

Очевидно, он не достиг ни одной учебной цели, которую ставил на эти летние каникулы. И все из-за этого парня. Предстоящие результаты пробного экзамена уже вызывали головную боль, зная, что они будут ужасными, даже не видя их.

— Ты ведь не уедешь? В Финляндию.

Тем более из-за того, что Чжихан задает глупые вопросы.

— Не уеду. Если завалю Сунын, придется идти в школу для пересдачи, зачем мне туда ехать? Давай быстрее.

Даже на эту нелепую упрекающую фразу о том, что из-за Чжихана они сейчас опоздают, Чжихан лишь кивнул, явно в хорошем настроении. В тот момент, когда Сону хотел что-то сказать, издалека послышался звонок. Их взгляды встретились в воздухе, и оба, не сговариваясь, одновременно бросились бежать.

С первого же учебного дня они основательно опоздали.

Благодаря этому Сону, задержанный классным руководителем до самого первого урока, вошел в класс с осунувшимся лицом. Хотя в день начала учебы царила обычная суета, класс выпускников, готовящихся к «9-му пробному»*, как всегда, был мрачным и напряженным.

П.п.: 9모 [Kumo]: сокращение от 9월 모의고사 [Guwol Mouigosa] — «Сентябрьский пробный экзамен». Один из важных пробных экзаменов перед настоящим 수능 (Сунын), который проводится в сентябре для выпускников.

— Ого, кто это у нас? Неужели, неужели господин Нам Сону?

Язвительный голос принадлежал Пак Гюхёну. Сону странным взглядом посмотрел на его лицо, ставшее за время разлуки нагловатым. Гюхён преувеличенно нахмурился.

— Наш Сону, как же тру-удно увидеть твое лицо! Я слышал, что если пойти в библиотеку, можно мельком увидеть это благородное лицо, так я туда помчался со всех ног, но поверишь? Его там тоже не было!

— Ах.

Сону неловко улыбнулся, только сейчас вспомнив, как перед поездкой к реке Ханган он позвал Гюхёна в библиотеку. Теперь стало ясно, почему тот засыпал его ругательными сообщениями все каникулы — были все основания.

— Ах ты маленький гад! Даже будь у тебя десять ртов, тебе нечего сказать в оправдание! А? Я днями мучился, думая, не пытается ли наш Сону надо мной подшутить, знаешь ли? Но наш Сону, а? Что ты съел, чтобы твое лицо так расцвело?

Его болтовня не прекращалась, пока Сону не сел на место. Заметив Чжихана на соседнем месте, Гюхён весело поздоровался с ним. А затем снова с нагловатым видом крикнул Сону:

— Гребаный предатель, признавайся честно. Женская школа Тэхан? Или, неужто, Корейская школа искусств?

— Ах, ну что за бред?

— Ты думаешь, я не знаю, что у тебя отношения с кем-то?

Отношения. Это мягкое слово оказало на мужскую школу весьма сильное воздействие. Все взгляды в классе устремились в одну точку, и по одному-два человека начали сбегаться сюда. В их глазах читалась смесь зависти и обиды.

— Корейская школа искусств? Говорят, девушка старосты учится в Корейской школе искусств?

— Кто-то и встречается, и учится, а я, бляха… Пойду сдохну.

Нелепые слухи множились с невероятной скоростью, и вскоре девушка Нам Сону превратилась в старосту Школы искусств Кореи и стажерку айдола. Пак Гюхён, глядя на ошарашенного Нам Сону, словно пытаясь подтвердить информацию, подскочил к Кан Чжихану и выпалил:

— Чжихан-а, помнишь? В прошлый раз этот тип говорил. Мол, какие в третьем классе могут быть отношения? А теперь тот самый тип встречается, лицемер.

Кан Чжихан кивнул: «Было дело». Обрадованный такой реакцией, Пак Гюхён понизил голос, словно рассказывая секрет:

— У нашего Сону чертовски знатная задница, поэтому он не любит учится в обычных местах. Разве что в библиотеке? Но знаешь что? За все каникулы его и не видели в библиотеке! Странно, правда?

Кан Чжихан, кажется, слегка усмехнулся над этой чушью про знатную задницу, и Нам Сону швырнул в Пак Гюхёна пенал. Но противный голос не умолкал.

— А потом, на прошлой неделе, что ли? Вижу в городе знакомую спину. А он с букетом цветов? Машет рукой как сумасшедший, а в нашу сторону даже не смотрит? И при этом лицо уткнул прямо в телефон?

Нам Сону было обидно. В тот день он заказал букет в честь выписки матери Кан Чжихана из больницы. Но Кан Чжихан, знавший все обстоятельства, не то что не помог с объяснением, а еще и поддакивал этой лжи.

— Уткнул лицо?

— Именно. Словно хотел провалиться в экран. С кем он мог так оживленно переписываться, что лицо сияло? Девушка, ясно же.

— Сияло, значит.

Нам Сону посмотрел на Чжихана, повторявшего это как попугай, с немым вопросом. …Погодите-ка. Но почему Кан Чжихан вообще сидит здесь? Нам Сону хотел что-то сказать, но Чжихан опередил его:

— Сону-я.

От этого дурацкого обращения шумные голоса разом стихли. Множество взглядов, полных недоумения, обрушилось на Кан Чжихана и Нам Сону. Нам Сону тоже потерял дар речи. Увидев его, сомневающегося в своих ушах, Кан Чжихан едва заметно улыбнулся.

— Ты встречаешься?

Нам Сону вдруг подумал, что впервые за все время, прошедшее с его пробуждения, он так растерялся в этом классе. Похоже, одноклассники тоже это почувствовали — было видно, как они обмениваются беззвучными взглядами.

Это была явная провокация, чтобы посмотреть на реакцию. Откуда у этого молокососа такая наглость? Нам Сону заговорил:

— …Ага. Встречаюсь.

И, глядя прямо в глаза Кан Чжихану, улыбнулся ему.

— Но он* так надоедает, что не знаю, когда мы расстанемся.

П.п.: В оригинальном корейском тексте используются гендерно нейтральные выражения — без указания пола партнера. Это типично для корейского языка, особенно в повседневной речи.

После короткой тишины класс огласился криками «О-о-о!». Ребята, которые только что улавливали напряжение между ними, теперь возбужденно зашумели, словно ничего и не было.

На Нам Сону тут же посыпались вопросы: «Где познакомились?», «Кто первый признался?», «Как именно он надоедает?..». Нам Сону, демонстративно глядя на Кан Чжихана, отвечал на вопросы один за другим. Особенно подробно он перечислил, как именно ему надоедают, и уголок губ Кан Чжихана, смотревшего вверх, слегка дернулся.

Не на того полез, сопляк.

Нам Сону послал этому лицу победную улыбку, не осознавая, что снова забыл о разнице в их возрасте.

«Слушания» по поводу любви Нам Сону завершились с первым звонком на урок. Приподнятое настроение, как только все осознали реальность в виде пробного экзамена, снова быстро сменилось мрачностью.

Но лишь Кан Чжихан, казалось, находился вне этого темного облака.

— …

Все время урока Нам Сону чувствовал на себе пристальный взгляд и наконец, словно сдаваясь, повернул голову. Кан Чжихан, подперев подбородок, пристально смотрел на него. Да еще и совершенно открыто. Со вздохом Нам Сону взял ручку и притянул к себе учебник Чжихана.

[Ты же говорил, что не будешь мешать?]

Кан Чжихан, опустив только глаза, пошевелил рукой. Мелькнувшие между пальцами губы растянулись в улыбку. Взгляд Нам Сону, задержавшийся там, снова опустился вниз от звука легкого постукивания Чжихана.

[Я мешаю?]

Может, потому что Чжихан улыбался, эти слова словно спрашивали: «Ты обо мне думаешь?». К этому противному Кан Чжихану никак не получалось привыкнуть. Нам Сону думал, что, как только они начнут встречаться, вернется тот самый, знакомый ему, неразговорчивый Кан Чжихан, но вышло совсем не так.

[Это, по-твоему, не мешаю?]

Поставив вопросительный знак, Нам Сону оттолкнул учебник подальше, и плечо Кан Чжихана слегка дрогнуло. Едва Нам Сону, делая вид, что ничего не произошло, посмотрел на доску, его взгляд встретился с взглядом учителя математики. Пойманный на посторонних делах, он неловко улыбнулся, а рядом Чжихан снова взял ручку.

«Наконец-то учиться будет?» — мельком посмотрел Нам Сону в сторону, но кончик ручки двигался как раз над тем, что только что написал Нам Сону.

…Что он еще вытворяет?

Кан Чжихан стал обводить кружком каждое «Ня*» Нам Сону, потом нарисовал стрелку и принялся изображать что-то странное. Кривой круг, треугольные уши… Похоже на какое-то животное. Чжихан, почувствовав взгляд, подвинул ручку ниже рисунка.

П.п.: Слог «냐», на который заканчиваются реплики Нам Сону (например, [방해 안 한다고 하지 않았냐?] и [그럼 안 되겠냐?]), в корейском языке используется как вопросительное окончание. В контексте диалога между персонажами, находящимися в романтических отношениях, оно звучит мягко, флиртующе, даже немного дразняще. Интонация «냐» придает репликам особый тон, который сложно передать дословно в русском переводе.

Ну и, конечно, нельзя не заметить, что «ня» может ассоциироваться со звукоподражанием кошачьего «мяу». Ну вы поняли ^_^

[Это котик.]

— Ты ебанулся…

Голос сорвался громче, чем нужно, и Нам Сону зажал рот рукой, но было поздно — учитель уже смотрел на него.

Расплатой за нецензурную брань в священное время урока стало решение задач. Когда Нам Сону, исписав всю доску математическими задачами, наконец вернулся на место, как раз прозвенел звонок с урока.

Кан Чжихан невозмутимо перелистывал учебник. Вид у него был такой, словно он и не думал никому мешать. Кстати, парень, который раньше сидел рядом с Нам Сону, был изгнан на заднюю парту, на место Кан Чжихана.

— Шуруй на свое место, — сказал Нам Сону.

В ответ ему вернулся недовольный взгляд. Тот самый Кан Чжихан, который обычно спал на всех уроках, куда-то пропал — его глаза были предельно ясными. Видя, что тот вряд ли послушается просто так, Нам Сону хотел позвать своего настоящего соседа, как вдруг его запястье было легко схвачено.

— Ладно. Я больше не буду.

Рука, усаживающая его на стул, не прилагала усилий. Зная это, Нам Сону все же покорно сел, и тогда Чжихан протянул ему механический карандаш.

— Учись, Сону-я.

— …Ты правда что-то не то съел? Почему ты с самого утра все говоришь «Сону-я», «Сону-я»!

Взгляд Чжихана был подернут странной усмешкой, и Нам Сону осознал, что только что из его собственного рта дважды вылетело это самое «Ня». Поэтому губы, уже готовые сказать «Ты что, издеваешься?», снова сомкнулись. Как только он осознал это, он вообще не мог нормально говорить. Кан Чжихан указал взглядом на бирку с именем.

— Все верно. Сону.

— Чтобы понять, это Северный Сону или Южный Сону, нужно добавить спереди фамилию, разве нет?

П.п.: игра слов. Имя «Сону» (선우) в корейском языке может напоминать часть названий сторон света: 북선우 (букксону) — «северо-запад», 남선우 (намсону) — «юго-запад». Здесь Нам Сону иронично обыгрывает свое имя, добавляя «северо-» или «юго-» как в географических обозначениях.

— Единственный Сону, которого я знаю, это ты.

— Я же сказал, не делай так. Если назовешь меня так еще раз, я действительно отправлю тебя на заднюю парту.

Кан Чжихан нахмурился. Вид у него был такой, словно ему есть что сказать. Чжихан пристально посмотрел на вышитый бейджик и тихо пробормотал:

— Пак Гюхёну же ты ничего не говоришь.

Нам Сону не успел даже спросить, при чем тут вдруг Пак Гюхён. Его тело напряглось, когда большой палец Чжихана вдруг сильно надавил на бейджик.

— Эй, что ты…

— Постоянно «наш Сону», «наш Сону». Надоело.

Нам Сону посмотрел на него с непонимающим лицом, и Чжихан, потирая пальцем вышитую фамилию «Нам», сказал:

— Теперь мы ближе.

— …

Быстро оглядевшись, Нам Сону лишь издали мельком встретился взглядом с Ким Джэу; больше никто не смотрел в их сторону. Похоже, к счастью, никто не слышал их разговора. Нам Сону понизил голос:

— Эй, ты что, собрался на весь район кричать об этом?

Выражение лица Кан Чжихана все еще не смягчилось; возможно, он чувствовал, что его несправедливо отругали только за то, что он назвал Нам Сону по имени.

— Пак Гюхён всегда так делает, поэтому никто не удивляется. А когда ты сказал «Сону-я», все же смотрели на нас странно.

— Что тут странного? Мы же встречаемся.

— Ну что ты!

«Это действительно сводит меня с ума».

Нам Сону уткнулся лицом в ладони. Сколько бы он ни ожидал, он не думал, что Чжихан будет так открыто вести себя прямо в школе.

«Неужели он нарочно?» — подумал Нам Сону, смерив Чжихана взглядом, но на его лице читалось лишь непонимание, что же он сделал не так.

Их взгляды, не способные понять друг друга, на мгновение встретились. В этой напряженной ситуации первым сдался Нам Сону.

— …Я разве сказал, что мы не встречаемся? Я говорю лишь о том, чтобы быть осторожнее.

В отличие от предыдущего раза, голос Нам Сону теперь звучал более убедительно, и Кан Чжихан притих. Как и ожидалось, этот подход был эффективнее ругани. Нам Сону прошептал, боясь, что кто-то может услышать, и Кан Чжихан последовал его примеру.

— А как быть осторожным?

— В школе не используй это приторное обращение.

— Значит, вне школы можно.

— Посмотрим.

— А что нужно сделать?

По тону было ясно, что он готов сделать что угодно прямо сейчас. Было смешно, что он устраивает сцену из-за простого имени, но то, как Чжихан его произносил… было сложно к этому привыкнуть.

Нам Сону, скользнув взглядом по столу Чжихана, указал на торчащий снизу сборник задач.

— Если до конца дня решишь его весь, я подумаю.

Это был сборник задач по матанализу. Причем очень толстый.

Кан Чжихан молча поднял взгляд. В его глазах читался немой вопрос: «У тебя совесть есть?», но выбора не было.

— Пора учиться. Разве не собираешься поступать в универ?

Но то, что он выбрал математику, было проявлением хоть какой-то совести. У Чжихана был природный талант к точным наукам, и раньше, пролистав пару сборников, он быстро схватывал закономерности вступительных экзаменов.

Кан Чжихан довольно серьезно уставился на сборник задач. Хотя Нам Сону лишь смягчил голос, в отличие от предыдущего раза, Чжихан теперь был в полном согласии.

Как и ожидалось, только солнечный свет мог заставить путника сбросить одежду. Чтобы внимание Чжихана полностью переключилось на учебу, Сону мягко сказал:

— Давай посмотрим, какой бал получится на пробном экзамене, и потом снова составим план.

— Если я хорошо сдам пробник, — Чжихан оторвал взгляд от учебников и поднял голову, голос его звучал покорно, — что ты для меня сделаешь?

— Что?

— Ты же сказал, что я могу называть тебя по имени, если решу все эти задачи. Так что ты сделаешь для меня, если я хорошо сдам пробный экзамен?

Теперь стало ясно: покорным был только тон. Содержание же его слов было откровенно наглым.

— Странный вопрос. Оценки-то повышаются у тебя, разве не ты должен мне что-то сделать?

— Сделаю.

Было очевидно, что Сону знал о своей слабости к такому поведению. Он крепко сжал губы. Ни в коем случае нельзя было снова поддаться его напору. Раз он начал такие наглые переговоры, следовало ответить ему тем же.

— Ладно.

Критерий «хорошо» сданного пробного экзамена еще не был определен. Значит, можно было поставить невозможную цель.

— Принеси суммарный балл по корейскому, математике и английскому — три.

— …Предметов три, а ты говоришь, чтобы сумма уровней была три*?

— Если не можешь, тогда забудь.

П.п.: имеется в виду сумма 등급 [deunggeuk] — чем ниже уровень, тем лучше результат. Сумма 3 по трем предметам означает очень высокий результат, близкий к идеальному.

Взгляд, вопрошающий о муках совести, был пронзительным.

Нам Сону попытался вспомнить период в прошлой жизни, когда оценки Кан Чжихана заметно улучшились. Кажется, это было примерно в октябре. Классный руководитель тогда списал все на ошибку OMR-карты*, но в результатах вступительных экзаменов в университет ошибок быть не могло. Он отчетливо помнил, как директор пришел в класс, удивленный новостями.

П.п: OMR (Optical Mark Recognition) — карта для тестов с заполняемыми пузырьками, считываемая машиной.

Думая об этом, казалось, что можно немного скорректировать цель под текущий уровень Кан Чжихана. Совершенно недостижимая цель приведет к быстрому отказу, а внимание Кан Чжихана нужно было хоть как-то удержать на учебе. Это было больше для блага самого Нам Сону, чем ради будущего Кан Чжихана.

Я и правда схожу с ума, пытаясь адаптироваться ко всему этому.

Чжихан доводил его до белого каления. Например, взгляды, неотрывно устремленные на него весь урок, или голос, дразняще зовущий «Сону-я», нет, даже частицы воздуха, окружающие Чжихана, казалось, беззастенчиво передавали его чувства.

Поэтому внимание Чжихана нужно было отвлечь. На учебники, а не на Сону.

В этом смысле целевой балл Чжихана на сентябрьском пробнике по языку, математике и английскому был драматично пересмотрен с суммы 3 до суммы 6. Даже на это были возражения, но когда Сону привел веский довод, что минимальный проходной балл для поступления примерно на этом уровне, Чжихан в конце концов согласился.

Чжихан переспросил, словно проверяя:

— Значит, тогда ты сделаешь то, о чем я попрошу?

Незаметно награда превратилась в «билет желания». Это было почти что выписывание чистого чека, но большой проблемы в этом не было. Чжихан ведь не мог нормально учиться все каникулы из-за ухода за матерью, так что шансов, что он поднимет сумму до 6 за такой короткий срок, не было вообще.

Разве что если с сегодняшнего дня начнет зубрить сутки напролет.

И даже если, против всех ожиданий, он добьется цели, «билет желания» возникнет не только у Чжихана. Ведь сам Чжихан сказал, что если получит хорошие баллы, то что-то сделает для Сону, так что в итоге у обоих окажется по «праву». Тогда, какое бы желание ни высказал Чжихан, Сону мог просто использовать свое право, чтобы отменить это желание.

Пока Сону строил такие наглые планы, о которых Чжихан и не подозревал, тот открыл сборник задач. Математические задачи стояли стеной, но Чжихан тут же достал механический карандаш и пробормотал:

— Сначала имя.

Все шло по плану.

Сону с облегчением порылся в рюкзаке. Он собирался наверстать учебу, которой не занимался из-за Чжихана, как почувствовал чье-то нерешительное движение рядом. Подняв голову, он снова встретился взглядом с Ким Джэу.

Как и раньше, их взгляды продолжали сталкиваться, похоже, тому было что сказать. И то, что он подошел так близко и топчется, выжидая, тоже о многом говорило.

Когда Сону встал со стула, Чжихан тут же поднял голову. Сону похлопал его по плечу, как бы говоря «продолжай заниматься», и направился к Джэу. Как и ожидалось, лицо Джэу мгновенно прояснилось.

— Э-это. Сону-я.

Сегодня его имя звучало особенно часто. Почему-то спина зачесалась, и Сону вывел Джэу в коридор. Судя по тому, что тот до сих пор не решался подойти, дело было в Чжихане; если бы Чжихан еще и вмешался, этот хомячок Джэу, наверное, мог бы просто запищать и упасть в обморок.

Сону был слаб перед такими, как он. Даже в классе, который он вел раньше, он всегда беспокоился о застенчивых учениках, подобных этому, которых часто оставляли в стороне. Снова надев маску надежного старосты класса, Нам Сону улыбнулся:

— Да. Что случилось?

Ким Джэу, который ерзал своим небольшим телом, казалось, набрался смелости от этой улыбки и поднял глаза:

— Ты, э-это... все в порядке?

— Что именно?

— Ну, вы двое... вы все время вместе... Чжихан не... не запугивает тебя?

Но Ким Джэу говорил странные вещи. Он бормотал что-то бессвязное и никак не мог унять руки, выглядело это даже немного жалко. Сону положил ему руку на плечо, стараясь успокоить.

— Джэу-я. О чем ты? Успокойся и скажи.

Сону наклонился, чтобы встретиться с ним взглядом. Внезапно щеки Джэу покраснели. Он беспокойно оглядел коридор и спустя некоторое время выдавил из себя комариный голосок:

— Я... я видел тогда. В последний день каникул...

П.п.: Оу…

Последний день каникул. Услышав это слово, Сону замер. Зато его голова заработала на полную катушку.

Какую сцену он видел и с какого момента, раз говорит о запугивании? В тот день в школе явно никого не было. По крайней мере, в поле зрения Сону. Значит, он вряд ли слышал содержание разговора. Нужно было точно выяснить, что именно увидел и услышал Джэу.

— Последний день каникул?

Стараясь сохранить максимально безразличное выражение лица, Сону склонил голову набок.

— Что ты там увидел?

На беззаботный вопрос Джэу, казалось, растерялся.

— Т-тогда, снаружи... не помнишь? На спортплощадке с Чжиханом...!

— На спортплощадке? Что? Что мы там с Чжиханом делали?

— Вы же дрались! Ты, ты же замахивался на Чжихана кулаком, о-очень сильно!

К счастью, в его дальнейших словах не было ключевых деталей. Судя по рассказу, он видел все с того момента, как Сону замахнулся на Чжихана, сидя верхом на нем.

— Чжихан, э-этот плохой парень, что он тебе сказал, что ты так... но почему вы тогда вместе, нет, я хотел сказать, то есть я...

Прозвенел звонок с урока. Сону подождал, пока перепуганный Джэу соберется с мыслями, и тот сглотнул слюну.

— Я, я могу свидетельствовать, как тогда.

— Джэу-я. Погоди.

Итак, Ким Джэу думал, что Кан Чжихан шантажирует Нам Сону и заставляет его за собой таскаться. Думал, что это что-то вроде принуждения к совместной учебе? Нам Сону не мог не рассмеяться. Конечно, он ценил заботу Ким Джэу, но почему-то это немного задевало его гордость.

— Во-первых, спасибо. Спасибо, но нет, это не так, мы просто немного поссорились. Мы всегда так.

«Мы близкие друзья». От этих добавочных слов выражение лица Джэу стало странным. Даже несмотря на то, что его опасения не подтвердились, он не только не успокоился, а, казалось, побледнел еще больше.

В дальнем конце коридора показался классный руководитель. Его взгляд говорил: «Звонок прозвенел, что вы тут делаете?». Сону уже собирался идти в класс.

— Послушай, Сону-я! — Как рука, ухватившаяся за полу одежды, задрожал и голос Джэу. — Мы же договаривались пойти посмотреть на бабочек…

Только тогда Сону смог прочитать лицо Джэу и посыл, который тот излучал.

— Ах, действительно, перед пробником это, наверное, неудобно... Изв-извини.

Черт. Сону сглотнул и мысленно перебрал свои поступки в этой жизни. Но как он ни смотрел, он никак не мог понять, по какой причине аж двое парней так себя с ним ведут. В любом случае, жалеть Джэу — это одно, а принимать его чувства — совсем другое.

— Ах, что же делать. Извини. Я как раз сходил посмотреть на них с кем-то на каникулах.

— С, с кем...

— А? С возлюбленным*.

П.п.: 애인이랑 — «с парнем / девушкой» (буквально с возлюбленным/возлюбленной) — тоже не указывает на пол, так как слово 애인 [aein] гендерно нейтральное.

Кто бы мог подумать, что болтовня Пак Гюхёна о девушке пригодится таким образом. Ким Джэу, должно быть, слышал ту перепалку раньше, потому что он закрыл рот. Притворившись, что не видит его лицо, будто получившего нокаутирующий удар, Нам Сону сильно похлопал Ким Джэу по спине.

— Тебе тоже стоит сходить посмотреть на них позже со своей девушкой, Джэу. Было здорово.

— Ах...

— Урок начинается. Пошли.

Затащив окаменевшего Джэу в класс, Сону как раз увидел, как учитель входит через переднюю дверь. Чжихан, к удивлению, лишь один раз взглянул на него и не стал расспрашивать, о чем они говорили. Он казался занятым решением задач.

Контракт, который Нам Сону установил с учебой в качестве приманки, оказался эффективнее, чем ожидалось. Взгляды, которые лились на него в течение всего урока, теперь ощущались лишь изредка, а механический карандаш Кан Чжихана не останавливался даже на переменах и в обед. Изредка, когда он застревал на задаче, он начинал с немного неуверенным лицом: «Я могу задать вопрос, да?»

В итоге Сону был очень доволен.

Хотя он все еще не мог привыкнуть к тому, что Чжихан сидит рядом, и утренние занятия прошли немного впустую, после обеда покинувшая его концентрация вернулась. Впервые за долгое время он смог сосредоточиться на учебе, и это даже приносило удовлетворение.

Все это время Пак Гюхён смотрел на них, погруженных в учебу, с отвращением на лице, но их взгляды были направлены либо в учебники, либо, очень редко, на стол друг друга.

Когда от напряжения заныла шея, и Сону взглянул на часы, оказалось, что время самоподготовки уже почти закончилось. Чжихан уже лежал, уткнувшись лицом в руки. Видно было, что он сдался: учебник под рукой был закрыт.

Все равно молодец.

Хотя он и не решил все задачи, наверное, можно было разрешить ему звать по имени очень-очень редко.

На краю стола лежали сливовые леденцы, которые Чжихан купил во время обеда. Сону развернул один, положил в рот и тихонько вышел к учительскому столу, стараясь не разбудить Чжихана.

Вернув телефоны одноклассникам заранее, он увидел, что в коробке для сбора осталось только два телефона. Даже когда он вернулся, держа в руках два телефона одной модели, Чжихан все так же крепко спал.

Сону тоже лег на парту. Лежа рядом и повернув голову в сторону Чжихана, он увидел лицо, слегка выглядывающее из-под руки.

Это было лицо, от которого невозможно было легко оторвать взгляд, даже видя лишь один глаз и переносицу. В последнее время Кан Чжихан был так занят, избегая потока устремленных на него взглядов, что открыто наблюдать за ним вот так было в новинку, словно впервые за долгое время.

Скрип карандаша по бумаге и тиканье секундной стрелки часов на стене создавали тихий фон. Все в классе словно растворилось, превратившись в размытый задний план, существующий лишь для человека напротив.

Прошло несколько минут. Из-под медленно поднимающихся век показались угольно-черные зрачки. Взгляд, устремившийся прямо на него, как только глаза открылись, не дрогнул ни на йоту. Чувства, будто его поймали на подглядывании, не возникло.

В тишине переплетенных взглядов глаза Кан Чжихана сузились в длинные горизонтальные щелочки.

— Наконец-то смотришь на меня, — низкий шепот растворился в звонке, возвестившем конец ночных занятий.

Даже после звонка они оставались лежать, глядя друг на друга, словно зеркальные отражения. Первым поднялся Нам Сону.

— Пошли.

Но Чжихан лишь приподнялся и смотрел снизу вверх на Сону.

— Чего сидишь? Не пойдем?

— Вот это.

Чжихан ткнул в сборник задач по матанализу, который использовал как подушку, и усмехнулся.

— Все решил.

Не может быть. Сону быстро пролистал сборник. Но задачи, решенные без единого пропуска, говорили сами за себя. Этот сумасшедший Кан Чжихан действительно решил все за один день.

— Сону-я.

— ...

— Что будем решать следующим?

Глядя на его самодовольное лицо, Сону подумал: неужели он и вправду наберет сумму баллов, равную шести?

Как и по пути в школу, они, естественно, отправились домой вместе. Уличные фонари, освещавшие ночь, тянулись вдоль дороги. Каждый раз, проходя под желтым светом, они меняли тему разговора. Например, под первым фонарем они жаловались на школьные обеды; под вторым говорили о вузах; под третьим, проходя под светом, делились мыслями о том, что погода стала прохладнее. Когда они проходили мимо перегоревшего фонаря, их голоса ненадолго замолкали.

Единственный фонарь на детской площадке во дворе слабо мерцал, словно вот-вот погаснет. Под ним Сону остановился, и звук шагов следовавшего за ним тоже замер.

— Ладно, я пошел.

Звуки насекомых, возвещающие конец лета, заполнили детскую площадку. До сих пор они не были слышны из-за тепла, ощущавшегося на тыльной стороне руки.

Кан Чжихан не ответил. Когда фонарь над ними мерцающе погас с тихим «пфф», стало так темно, что впереди едва можно было что-то разглядеть. Звуки насекомых, казалось, усилились настолько же, насколько расширилась темнота.

Но осторожное прикосновение руки заставило эти звуки исчезнуть в одно мгновение.

— А проводить тебя нельзя?

Ладонь была такой же горячей, как тыльная сторона руки, до которой лишь слегка дотрагивались. В отличие от школы, он не оттолкнул ее, и пальцы, сжимавшие его руку, стали чуть смелее.

— До самого твоего дома.

Сону посмотрел на только что погасший фонарь. К счастью. Так он не выдаст свое лицо, которое наверняка снова покраснело.

Вместо ответа он сделал шаг. Вглубь квартала были исправные фонари, но две тени шагали тайком в темноте, словно сговорившись.

— Дома никого нет?

Голос, доносившийся из темноты, показался Сону почему-то интимным, и он невольно крепко сжал руку. В ответ Чжихан крепко сжал ее в ответ. Сону опередил его.

— Ага. Но тебе нельзя заходить.

Донесся смешок.

— Я ничего такого и не говорил.

Сону попытался высвободить руку, но Чжихан не спешил отпускать.

— А когда взойдет солнце, впустишь?

— Ты что, совсем охр...

— ...енел?

Глаза, привыкшие к темноте, без труда разглядели выражение лица, которое изобразил Чжихан. Сону резко отвернулся.

Он говорил что-то вроде «ты нахал» и «это слишком быстро для первого дня», но, глядя на это лицо, он чувствовал себя единственным плохим парнем. Это лицо, выражавшее такую радость от простого держания за руки, было поистине несправедливым.

Но слова о том, что все слишком быстро, не были ложью. Он хотел беречь это. Хотел, чтобы это время текло как можно медленнее.

— Это здесь?

Сону нравился голос Чжихана, звучавший поверх стрекота насекомых. Ему нравилось теплое ощущение его крепко держащей руки, не так, как раньше. Поэтому, даже достигнув подъезда его дома, он не отпустил руку Чжихана и немного постоял.

— Завтра приду сюда.

В глубине души он волновался, что тот захочет проводить его прямо до квартиры, но, к удивлению, Чжихан остановился здесь. Он отпустил руку и сказал:

— Заходи осторожно.

— Это прямо перед домом, что значит «заходи осторожно»? Иди сам.

— Я подожду, пока ты зайдешь.

— … Я же говорил, что это стремно.

Чжихан сделал шаг вперед. Сону инстинктивно напрягся, думая, что он опять что-то задумал, но приблизившееся лицо сияло самодовольной улыбкой.

— А знаешь, что?

Поэтому Сону не успел помешать ему ткнуть пальцем в щеку.

— Когда ты говоришь «стремно», у тебя вот тут краснеет.

— ...

— Опять краснеешь.

Видимо, темнота не полностью скрыла цвет его лица. Когда Нам Сону крепко сжал палец, тыкающий в щеку, словно собираясь его оторвать, Кан Чжихан весело рассмеялся. У Нам Сону не было уверенности, что он сможет переупрямить Кан Чжихана, который, казалось, смеялся надо всем. В итоге и на этот раз первым сдался нам Сону и вошел внутрь.

***

Кан Чжихан больше не дремал на уроках.

Вид парня, который всегда только лежал, а теперь сидел с прямой спиной, заставил не только одноклассников, но и учителей несколько дней приходить в себя. Некоторые учителя, увидев лицо Чжихана, даже спрашивали: «Ты что, новенький?».

Конечно, это не означало, что он действительно слушал уроки. Он усердно следовал совету Нам Сону полностью игнорировать свои школьные оценки. Время Кан Чжихана вращалось вокруг расписания, составленного Нам Сону, а не вокруг расписания уроков, висевшего в классе. Он решал тетради, которые велел Нам Сону, и заучивал то, что велел Нам Сону, исписывая тетради до черноты. За исключением предметов по выбору*.

П.п.: 탐구 과목 [tamgu gwamok] — исследовательские/поисковые предметы, факультативы по естествознанию/общественным наукам.

Нам Сону иногда усмехался, глядя на то, как откровенно Кан Чжихан сосредоточился только на Корейском, Математике и Английском. Но почему-то он учился даже усерднее, чем в прошлой жизни, и догадаться, почему, было нетрудно. Время от времени Нам Сону тыкал его кончиком механического карандаша в солнечное сплетение. Он не мог устоять перед этим щекотливым ощущением.

Сборники задач Чжихана, некогда испещренные красными отметками, постепенно стали покрываться не крестиками, а снежинками правильных ответов, вместо дождя* и даже в разделе иностранного языка, где вечно не хватало времени, появился достаточный запас, чтобы после решения еще и проверить ответы.

П.п.: 눈송이 — снежинки, здесь они использутся как метафора: снежинки вместо дождя могут символизировать правильные ответы (часто учителя в Корее рисуют кружочки или снежинки для обозначения правильных ответов).

В глазах Нам Сону, прошедшего вступительные экзамены с множеством учеников, эти изменения не были ничтожными. Он знал, что парень очень умен, но, видимо, благодаря четко поставленной цели перед глазами, Чжихан менялся с головокружительной скоростью, словно обрел крылья. И теперь это стало даже пугать.

Что за желание собирается загадать этот парень...

Неужели он хочет, чтобы его тоже называли «Чжихан-а»? Скорее всего, Чжихан, вместо такого, попросит пригласить его домой. Если он так, до смерти, учится, то явно потребует чего-то столь же грандиозного.

Во всяком случае, хотя определение их отношений изменилось, повседневность не стала драматично другой из-за обстановки выпускного класса. Повторялись будни: сидеть рядом с Чжиханом и учиться, вместе ходить в столовую, возвращаться домой вместе после вечерних занятий.

Но, к удивлению, краски каждого дня, из которых складывалась эта рутина, были многообразны. Видя, что эта безумная жизнь абитуриента совсем не кажется скучной, Сону подумал:

«Наверное, я в глубине души скучал по этим временам, когда носил такую же форму и занимался такими же уроками, как Чжихан».

И вот, наконец, сегодня.

— Следующий, Нам Сону.

Настал день выдачи результатов сентябрьского пробного экзамена.

Сону с легким признаком напряжения вышел к учительскому столу. Хотя у него было и пари с Чжиханом, независимо от этого результаты этого пробного экзамена были очень важны и для самого Сону. В отличие от частных пробников, это был экзамен, наиболее близкий к настоящему, последний перед самим Суныном.

— С процентилем немного сложновато, но…— тихо прозвучал голос классного руководителя.

Сону моргнул. Возможно, из-за того, что он не спал несколько дней перед экзаменом, он чувствовал себя немного ошеломленным. Легкое головокружение охватило его, когда учитель похлопал его по плечу:

— До самого конца расслабляться нельзя. Молодец, что старался.

Многозначительные слова заставили Сону сглотнуть слюну. Он взял табель обеими руками, принес на место и осторожно открыл. Даже то, что Чжихан пристально смотрит сбоку, сейчас совершенно не ощущалось.

— Ха…

1, 1, 1, 1... 1.

Везде стояла одна и та же цифра. По некоторым предметам он едва-едва перешагнул порог 1-го уровня, но все же ему удалось успешно вернуться на вершину. Вместе с облегчением мгновенно нахлынула усталость последних дней. И одновременно что-то горячее обильно потекло вниз.

Внезапно Чжихан резко вскочил. Все взгляды устремились на крупную фигуру, торопливо направлявшуюся к задней части класса. Но вскоре Чжихан вернулся с бумажными салфетками, и взгляды обратились к Сону рядом с ним.

— Что за переполох... Ох, боже. — Классный руководитель испустил смешанный со смехом вздох, и класс взорвался хихиканьем. Сону вытер нос. Тыльная сторона руки была вся в ярко-красной крови.

— Ребята, берите пример со старосты! Вот так надо учиться, чтобы поступить в вуз, а? Я уж думал, ваши табели — это номера лотерейных билетов.

Все смеялись, и только у Чжихана было серьезное лицо. Он протянул салфетки, Сону сунул их в нос, и они мгновенно пропитались кровью. Похоже, понадобится еще, он протянул руку, но Чжихан покачал головой.

— Пойдем в медпункт.

— Какой медпункт? Нормально.

П.п.: В тот самый, где ходят слухи должна быть медсестра, но ее никогда нет, хотя нам же лучше.

Но Кан Чжихан был непреклонен. Кровь на тыльной стороне руки Нам Сону уже засохла, и сколько Кан Чжихан ни пытался ее стереть, она не сходила. Его пальцы терли руку Нам Сону с нарастающей силой.

— У тебя жар.

Услышав эти слова, Нам Сону провел рукой по шее. Действительно, в теле чувствовался жар. Неужели его тело, которому всего девятнадцать, оказалось таким слабым из-за нескольких бессонных ночей? Вот уж точно, учеба — корень всех зол и величайшее зло. Пока он предавался таким мыслям, застыв в оцепенении, Кан Чжихан внезапно поднял руку.

— Учитель.

Зачем он зовет учителя? Ошеломленно уставившись на соседа, Сону поймал его взгляд.

— Я провожу Сону в медпункт и вернусь.

— Эй, подожди…

— Ладно. Иди. Следующий, Пак Гюхён, выходи.

— Угх-х.

Пак Гюхён, рвущий на себе волосы, вышел вперед. Как и этот парень, все были поглощены своими табелями успеваемости. Дети, привыкшие к тому, что Кан Чжихан и Нам Сону неразлучны, похоже, нисколько не находили эту картину странной. Сону в легком замешательстве вывели в коридор.

Школьная медсестра славилась тем, что отлынивала от работы. Ее так редко можно было застать на месте, что ученики обычно сами оказывали себе простую помощь и уходили. И на этот раз медпункт был пуст.

Чжихан без стеснения начал рыться в шкафчиках. Тем временем Сону зашел вглубь медпункта. Поскольку он чувствовал себя неважно, он подумал, что раз уж пришел, то можно прилечь здесь на один урок.

Кровати были отгорожены занавесками. Матрасы были твердыми, как камни, но по сравнению со стульями в классе это были постельные принадлежности уровня отеля. Он уселся на одну из кроватей, как вдруг к нему подошел Чжихан. В одной руке он держал белый ватный тампон.

— У меня кровь уже не идет.

— Дай посмотреть.

Чжихан, присевший рядом, наклонил голову. Нам Сону стало неловко от пристального взгляда, устремленного на его верхнюю губу. Он отвернулся и вытащил салфетку — на ней все еще была кровь. Он быстро вытер нос тыльной стороной ладони, но Кан Чжихан нахмурился и повернул лицо Сону обратно.

— Сиди смирно.

Движения его руки, вкладывающей вату, были осторожными. В отличие от шершавой поверхности салфетки, мягкая текстура ваты вызывала щекотание, от которого хотелось чихнуть. Затаив дыхание и терпя прикосновения Чжихана, он услышал его бормотание:

— Ноги маленькие… И это тоже маленькое.

Когда он сказал «это», кончик его пальца легко ткнул в ноздрю, заткнутую ватой. Слова, воспринятые с задержкой в полтакта, заполнили голову Сону вопросительными знаками. Он даже подумал, не из-за температуры ли, прожарившей его мозг, у него и со слухом проблемы.

— Ты… что сейчас сказал…?

Прошло еще полтакта, и его лицо стало ярко-красным. Но у Чжихана было бледное лицо, словно он не понимал, в чем дело. Его чистый вид, так далекий от намеков, вызвал приступ самоосуждения.

…Опять я один тут мусор.

Сону покачал головой и повалился на кровать. Расслабившись, он гораздо отчетливее почувствовал жар, охвативший все тело. Чжихан, сидя на краю кровати, пристально смотрел на него. Сону, глядя на него снизу вверх, спросил:

— Как ты узнал, что у меня температура?

— Ты такой с самого утра.

— Я спрашиваю, как ты узнал?

Вместо ответа Чжихан протянул руку. Сону подумал, что он снова хочет взять его за руку, но тот лишь вытащил салфетку из его ладони. Похоже, он все же сдерживался, потому что они в школе.

Крики со спортивной площадки гулко разносились издалека, словно доносясь из другого мира. Не по-школьному тихая и спокойная атмосфера ему очень нравилась. Он моргал отяжелевшими веками, и тут его взгляд запоздало уловил что-то в руке у Чжихана.

Свернутый в трубочку предмет был табелем успеваемости. Осознав это, Сону фыркнул. Он протянул руку.

— Дай-ка посмотреть.

Неужели он так хотел его показать, что принес сюда?

Чжихан немного помедлил, но послушно протянул табель. В его взгляде читалось ожидание.

— Хм.

Все равно, я не думал, что он действительно подтянется.

3 1 2. Сумма баллов по Корейскому, Математике и Английскому указывала ровно на 6. Конечно, оценки по естественным наукам были, по выражению классного руководителя, «как номера в лотерее», но раз это не было условием спора, то, значит, успех.

Сону рассмеялся и положил табель. Чжихан смотрел с лицом, жаждущим похвалы. Возникло капризное желание не давать ему желаемое сразу, но невозможно было игнорировать это лицо, так явно выражавшее его истинные чувства.

— Молодец.

От короткой похвалы лицо Чжихана просветлело. Его улыбка, полная жизни, как растение, вобравшее воду, играла разноцветными бликами с каждой секундой. Гордость, волнение, смущение. Наблюдать за этими простыми, но сильными эмоциями на лице Чжихана было очень непривычно, но в то же время заставило и его улыбнуться.

— Так… чего же ты хочешь? Твое желание.

То ли из-за мозга, замедленного жаром, то ли просто потому, что сейчас он был в хорошем настроении, но почему-то ему казалось, что он может исполнить любое желание Кан Чжихана. Даже если тот попросит пригласить его домой — можно ведь поставить условие не подходить ближе нескольких метров.

Чжихан потер шею и украдкой глянул на дверь, где не было ни души. Казалось, он немного колеблется.

— Говори быстрее. Считаю до пяти.

— Не сейчас, потом…

Сону начал считать, игнорируя его, и Чжихан поспешно заговорил:

— Здесь.

Он указал пальцем на свою щеку, но не смог продолжить. Глядя на него, Сону снова сглотнул подступающий смех.

А я-то думал, он скажет что-то возмутительное.

— И это все?

Это даже мило.

Он сделал знак рукой, чтобы тот подошел ближе, но Чжихан лишь бросил взгляд, не двигаясь с места. Похоже, он совсем не ожидал такого безоговорочного согласия.

— Иди сюда, сказал же.

Даже после поторапливания, Чжихан выжидающе смотрел, прежде чем слегка наклониться. Медленно сокращающееся расстояние раздражало, и Сону, не выдержав, схватил его за воротник. Чжихан вздрогнул и уперся рукой в подушку, но Сону, использовав его неподвижное тело как опору, смог приподнять свою тяжелую голову.

Нам Сону плотно прижал губы к тому месту, куда указывал палец Кан Чжихана. Затем, улыбаясь в ту щеку, он прошептал:

— Это же то самое место, да?

Как только Нам Сону отпустил воротник Чжихана, его голова упала обратно на подушку. Даже этот краткий момент поднятия головы заставил мир поплыть перед глазами.

«Должно быть, я подцепил серьезную простуду», — подумал Нам Сону, откинув челку со лба.

— Я тогда немного посплю. Объясни все классному.

Ответа не последовало. Но сквозь закрытые веки ему виделся его образ. С трудом приподняв веки, налитые жаром, он увидел Чжихана, застывшего в той же позе, что и раньше.

Прочитать его выражение лица было невозможно. Но одно читалось все так же прозрачно… Это были уши.

В тот момент, когда он увидел покрасневшие мочки ушей, ему показалось, что смущение заразно, как и улыбка Кан Чжихана минуту назад.

…Он сам попросил, так почему он смотрит на меня так?

Чжихан медленно наклонил наполовину приподнятый корпус. Даже после получения желаемого, его зрачки, наоборот, переполнялись жаждой. По мере того как расстояние между ними постепенно сокращалось, слои горячего воздуха между ними, казалось, лишь добавляли тепла.

— Я же исполнил твое желание.

— Угу.

— Что значит «угу»? Все кончено… нх.

Их лбы соприкоснулись. Хотя Чжихан не был болен, его температура была схожей. Но даже сильнее этого жара было то, как захватывало дух от взгляда, изливавшегося на него с такого близкого расстояния. Сону едва пошевелил рукой.

— Отойди.

Но его плечо не отодвинулось ни на миллиметр. Температура тела, передаваемая через ладонь, была горячее, чем лоб, к которому он прикасался, и пальцы слегка сжались.

— Разве простуда так не передается?

— …Наверное, может.

Их губы касались друг друга с каждым шепотом. С расстояния, на котором их ресницы могли спутаться, Кан Чжихан спросил взглядом, можно ли позволить ей передаться.

…

Сону закрыл глаза. За черной завесой век тень, казалось, сгущалась, и вскоре что-то мягкое коснулось его губ.

Легко приблизившиеся губы были легкими, как перо, и одновременно горячими, будто вот-вот обожгут. Нам Сону замер, забыв даже дышать, пока губы медленно терлись о его. Но он все еще не мог вдохнуть. Как человек, целующийся впервые, Нам Сону вцепился в рубашку Кан Чжихана, его губы дрожали.

Первый раз…

Внезапно, словно видение, всплыл тот первый поцелуй, совершенный в пьяном угаре. Но этот момент был гораздо горячее, чем тогда, когда они пылали от алкоголя. Казалось, какая-то часть его тела вот-вот взорвется. Так что образ того дня растворился как мимолетный клочок пара.

Сону тихо открыл глаза. В его затуманенном зрении ясен был только Кан Чжихан. Кан Чжихан перед его глазами не был видением. Видя этот ясный образ без признаков распада, его губы слегка задрожали. Но дрожь тут же утихла, будто ее и не было, под натиском еще более проникающего жара.

Губы разомкнулись, взгляды тихо сплелись. В поле зрения были заполнены только их зрачки.

— Ты…

Кан Чжихан опустил одну руку, чтобы прикоснуться к щеке Нам Сону. Наблюдая, как вздрагивают ресницы при каждом движении его большого пальца по щеке, Кан Чжихан пробормотал:

— Ты сейчас очень красный.

Но сам Кан Чжихан, произнося это, был точно таким же красным. Застенчивость, окутавшая его уши, к этому времени спустилась на лицо и шею. Сону молча впитывал его образ глазами.

— И очень горячий.

Ладонь, касавшаяся его щеки, скользнула по шее вниз и под рубашку. Нам Сону выдохнул горячий воздух, а Кан Чжихан снова прижался губами к его губам.

В отличие от медлительности прошлого момента, этот поцелуй был более настойчивым. Но он отличался от ощущения того поцелуя, что был навязан силой. С ощущением, от которого почему-то сжалось солнечное сплетение, у Нам Сону задрожали колени. В то же время большая рука, которая поддерживала его рядом с подушкой, крепко сжала постельное белье.

Их губы, наполненные горячим дыханием, неудержимо тянулись друг к другу. Стоило появиться малейшему зазору, как они поворачивали головы, чтобы коснуться глубже, восполняя нехватку дыхания друг от друга. Рука, обхватившая затылок Нам Сону, незаметно приподняла его макушку, притягивая еще ближе. Они погружались друг в друга так глубоко, что кончики ноздрей утопали в щеках партнера.

Как раз в тот миг, когда он готов был отдаться этой дурманящей слабости, звук звонка встряхнул Нам Сону, пробудив его.

От этого веселого звука, вторгшегося в их личное пространство, Нам Сону, медленно приходя в себя, вдруг широко раскрыл глаза. У Кан Чжихана глаза все еще были закрыты. То ли он не слышал звука, то ли не собирался останавливаться. Крепко сжав руку, поддерживавшую его лицо, Нам Сону удержал его.

— Хв-хватит. Прекрати.

Наконец открывшиеся глаза были наполовину затуманены. Зрачки, всегда ясные и темные, теперь расплывались, как чернила, разведенные в воде. Нам Сону ладонью оттолкнул лицо, пытавшееся снова приблизиться.

— Звонок… прозвенел… Нх, эй! Прекрати же!

Кан Чжихан моргнул. Наблюдая, как наполовину расфокусированный взгляд возвращается в норму, Нам Сону сильно оттолкнул его.

— Иди, быстрее. Очухайся уже.

В коридоре, отделенном всего одной стеной, звуки шагов начали становиться громче. Кто-то мог ворваться в любую секунду. Фон, казавшийся до сих пор туманным, внезапно стал полностью осознанным.

Я спятил. Это безумие. Даже если я был не в себе, как мы могли… в школе…

Нам Сону вытер рот, словно пытаясь стереть следы. Его губы распухли от того, как долго они этим занимались.

Когда успело пройти больше половины урока?

Время, испарившееся в одно мгновение, оставило после себя лишь жгучее онемение на губах.

Он разглаживал рукой мятые простыни, когда Кан Чжихан тупо пробормотал:

— …Вау.

Так как тот пристально смотрел на его губы, Нам Сону, прикрыв рот тыльной стороной ладони, стал колотить его.

— Чего уставился? Быстро в класс! Классный что-нибудь скажет!

Поднявшись с кровати и бормоча «Ладно, ладно», Кан Чжихан тут же перешел к соседней кровати и плюхнулся на нее.

— Эй!

— Кажется, я перегрелся.

Лежа плашмя и уставившись в потолок, он провел рукой по лбу. Потом повернул только голову и усмехнулся:

— Мне тоже жарко.

— …

Так и казалось. Покраснение было видно даже на его смуглой коже. Это выглядело так по-дурацки, что Нам Сону не мог отвести взгляд.

В коридоре по-прежнему было шумно. Слышались крики, топот бегающих ног, хихиканье, но, встретившись взглядом с этими пристально смотрящими на него черными глазами, его тревога понемногу утихла. Хотя гулкий стук сердца никак не унимался.

— Правда здорово.

Тихий голос заглушил весь школьный шум. И все же, словно желая донести это еще яснее, Кан Чжихан, глядя прямо в глаза, сказал:

— Классно.

В контраст этому, Нам Сону проглотил свои слова. Кан Чжихан, уставившийся на его упрямо сомкнутые губы, перевернулся на бок и спросил:

— О чем думаешь?

— …Думаю, меня просто надули.

В ответ донесся приятный смех. Хотя их тела больше не прижимались друг к другу, как раньше, кровать, казалось, вибрировала каждый раз, когда вздрагивали плечи Кан Чжихана. Кан Чжихан сказал:

— Я ведь тебе тоже нравлюсь.

Нам Сону напряг взгляд, словно его бурные чувства были разоблачены, но Кан Чжихан, казалось, не был задет. Нет, скорее, такой пристальный взгляд ему даже нравился.

— Так мы встречаемся?

— Я согласился только потому, что ты так настойчиво пел о желании встречаться.

— …

— Что это за выражение лица? Ты мне не так уж сильно нравишься. Я просто… Эй, почему ты все время улыбаешься?

— Потому что ты милый.

Жар прилил к лицу, которое уже и так не могло покраснеть сильнее. В отличие от Нам Сону, который молча водил приоткрытым ртом, не в силах вымолвить слово, лицо Кан Чжихана было наглым. Казалось, он уже точно выяснил, как довести Нам Сону до точки.

Нам Сону швырнул подушку в Кан Чжихана, целясь в лицо, однако она лишь стукнула его по плечу и бессильно упала на пол. Кан Чжихан поднял ее, а затем бросил свою подушку Нам Сону. Конечно, и эта подушка тут же прилетела ему в лицо.

Прозвенел звонок на урок. Медпункт по-прежнему пустовал. Судя по тому, что за ними не пришли, классный руководитель, похоже, забыл об их отсутствии. На фоне постепенно стихающего шума из коридора Кан Чжихан произнес:

— В следующий раз я сделаю еще лучше.

— Делай что хочешь.

Кутаясь в одеяло с головой, Нам Сону поклялся, что больше никогда не согласится на эту дурацкую авантюру. Конечно, он был вне себя от возбуждения, но если бы изначально не пообещал исполнить желание, ничего бы такого не случилось.

— С такими баллами...

Однако Кан Чжихан, казалось, не придавал этому значения. Глаза, смотревшие на табель успеваемости, жаждали не пари или исполнения желания, а чего-то большего.

— …Я смогу поступить в тот же вуз, что и ты?

Нам Сону на мгновение вспомнилось то, что Кан Чжихан сказал на детской площадке. Слова о том, что после вступительных экзаменов, когда они снимут форму, видеть друг друга в одном классе уже не будет само собой разумеющимся. Это было также и нетерпение, которое чувствовал девятнадцатилетний Нам Сону. Немного помедлив, Нам Сону дал резкий ответ:

— Без шансов. С такими оценками как ты пробьешься в медицинский при Корейском Университете?

— В мед?

Нам Сону захлопнул рот. Кан Чжихан еще не выбрал факультет. Естественно, что слова о медицинском его удивили. Он уже хотел отбрехаться, мол, разве не на медфаках больше всего зарабатывают, как вдруг Кан Чжихан задал неожиданный вопрос:

— Ты собираешься в мед?

Не успев ответить, что речь не о нем, а о Кан Чжихане, Нам Сону увидел, как тот почесал затылок. «Мед значит...» – пробормотал он, снова просматривая табель, и выглядел так серьезно, будто столкнулся с трудной задачей. Нам Сону запоздало ответил:

— Нет, не обязательно мед…

— Думаю, смогу.

С уверенным голосом Кан Чжихан сложил табель.

— Не знаю почему, но чувствую, будто уже решал такие задачи.

— …Ну и наглость. А не думал, что это потому, что я тебе подсказывал?

Было смешно видеть, как он зазнался из-за одного удачного результата, и в то же время… немного мило. Поэтому, сказав это с ноткой сарказма, Нам Сону не удивился, когда Кан Чжихан рассмеялся, как будто так и надо.

— Ты же тоже помогал.

Так что возразить этому парню, который говорил «Думаю, смогу», было нечего. Подержав Кан Чжихана немым взглядом, Нам Сону вскоре отвернулся и лег. Было ясно, что если так продолжится, он и на этом уроке ни на секунду не вздремнет.

— Я спать.

Когда он насильно закрыл глаза и сказал это, сзади послышалось «Угу». Этот ничего не значащий ответ так задел его, что он сжался и зарылся в одеяло.

Стук сердца был таким громким, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Вместо того чтобы утихнуть, стук становился только быстрее, и Нам Сону с запозданием осознал один факт.

Кажется, мое сердце стало слишком большим.

***

В сезон, когда осень наступила внезапно, школа бурлила из-за спортивного праздника. Конечно, ученики третьего класса были исключением. Плотное расписание уроков не менялось ни на йоту, независимо от того, что происходило на улице.

Унылые третьеклассники нашли свой выход. А именно — носить спортивную форму. Раз учителя не запрещали надевать ее, чтобы хоть как-то почувствовать атмосферу праздника, то к обеду весь третий этаж был заполнен учениками в спортивных костюмах.

Нам Сону не был исключением. У него не было особой привязанности к спортивному празднику, но не было и причин отказываться от удобной спортивной формы. Была лишь одна вещь, которая его слегка беспокоила…

— Можешь убрать их?

Это были ноги, которые постоянно залезали за его парту. В обычный день он бы не обратил внимания, но сегодня на нем были шорты. В шкафчике была только летняя форма, так что пришлось надеть ее, но ощущение голых ног, касающихся его, странно отвлекало, и он не мог сосредоточиться с самого начала урока. Нам Сону оттолкнул выпирающее из-под парты колено и сказал:

— Ты же не собираешься в таком виде в автобус садиться, надеюсь?

— А что?

— Как что? Потому что это совершенно бестактно. Говорю тебе, сиди скромно, сведя ноги вместе, независимо от того, есть ли рядом кто-то или нет.

— Я так не делаю. Не волнуйся.

— Да я не волнуюсь! Ах, ну! Разве ты не сказал, что так не делаешь?

Его бесило, что нога, как неваляшка, возвращалась обратно, сколько ее ни отпихивай, и он со всей силы ткнул кулаком в колено Кан Чжихана. Рядом раздалось «Ай!» — звук, в котором не было и капли боли. Раздраженный Нам Сону бросил свой рюкзак между партами, и только тогда эти бесконечные незаконные вторжения прекратились.

Со вздохом он снова взял механический карандаш. Он собирался закончить задачу, над которой сидел во время обеда, как вдруг почувствовал взгляд на своей щеке. Обычно он хотя бы просто украдкой смотрел, но сегодня настроение у него было другим. Под этим взглядом, полным ожидания, Нам Сону наконец опустил карандаш.

— Чего тебе.

Кан Чжихан лежал на парте, повернув голову в его сторону. Даже когда Нам Сону жестом показал, что если есть что сказать, то пусть говорит, тот просто тупо смотрел. Не понимая его намерения, Нам Сону нахмурился, и Кан Чжихан спросил с выражением лица, которого Нам Сону никогда раньше не видел:

— Знаешь, какое сегодня число?

Нам Сону взгялнул на стену. На календаре не было никаких пометок. У него же есть глаза, вряд ли он спрашивает просто число. Пока он размышлял, Кан Чжихан вдруг уткнулся лицом в руки.

…Вот те на?

Теперь он, кажется, понял, какие чувства отражало то незнакомое выражение лица.

— Кан Чжихан.

Несмотря на то, что позвал он, как ему казалось, мягким тоном, Кан Чжихан полностью повернул голову в противоположную сторону. И это окончательно убедило Нам Сону в значении того выражения, которое было на лице Кан Чжихана минуту назад.

— Эй, ты что, дуешься?

Как и ожидалось, вопрос был не о дате. Хоть он и надеялся, что это не так, но его худшие опасения подтвердились. Нам Сону слегка тряс Кан Чжихана за плечо и отчаянно лихорадочно соображал.

Сколько же прошло дней?

Мы же договорились встречаться накануне начала учебного года, значит сейчас примерно… Погодите-ка. С какого перепугу я вообще должен считать дни?

В тот же миг его накрыло чувство несправедливости. Какой старшеклассник ходит и считает дни, сколько они вместе? Более того, они же выпускники. Выпускники, занятые отсчетом дней до вступительных экзаменов в университет.

Его охватило желание треснуть этого упрямца по затылку, но он сдержался. Такого выражения лица… у Чжихана он еще не видел.Почему-то казалось, что сейчас нужно вести себя именно так.

Поэтому Нам Сону наклонился к самому уху Чжихана. Плечо, которое до этого не шелохнулось, сколько его ни трясли, слегка дрогнуло. Изо всех сил стараясь говорить «ласковым» голосом, Нам Сону прошептал ложь:

— То, что я смотрел на календарь, это была шутка. Ты же знаешь, я помню.

Никакой реакции. Но Сону видел, что тот навострил уши, поэтому немного подождал. И, как и ожидалось, вскоре последовала реакция. Чжихан медленно поднял голову и уставился на него. Взгляд был полон сомнения.

— Так какой же день?

Успокоить его — уже успех. Теперь нужно угадать.

Приблизительное количество дней он мог прикинуть, но точную цифру узнать было никак невозможно. Когда молчание затянулось, Чжихан нахмурил брови, всем видом показывая, что так он и знал.

Думай, Нам Сону. Думай. Твой парень — всего лишь школьник.

Раз он так прицельно спросил про сегодня, значит, это что-то особенное. Например, памятная дата. Но что за даты можно отмечать в самом начале отношений?

…Неужели.

— Двадцать… второй?

Черт возьми. Это был правильный ответ.

Глядя на то, как лицо Чжихана мгновенно прояснилось, Нам Сону вспомнил давно забытое, покрытое пылью воспоминание. Еще в средней школе, кажется. Девочки ходили и вымогали по двести вон у одноклассников,называя это «два два»*. Он не понимал, зачем это нужно, но тогда все так делали на 22-й день отношений. Он считал это глупым, недоумевал… А теперь его парень, этот тип, помнил об этой ерунде.

П.п.: 투투 [tutu] — школьный сленг, традиция праздновать 22-й день отношений. Обычно парни дарят девушке подарок на 200 вон.

Кан Чжихан жестом подозвал Пак Гюхёна. Когда Пак Гюхён робко приблизился, Кан Чжихан протянул руку со словами «200 вон», и Пак Гюхён с растерянным лицом протянул 200 вон… Наблюдая за этой сценой, Нам Сону не мог сдержать сдавленный смешок.

Настроение у Чжихана улучшилось, и он встал. И по привычке спросил:

— Мороженое?

Чжихан всегда покупал ему перекус во время большой перемены. Вспомнив, как тот ни разу не пожаловался, что он даже во время перемен только учится, Нам Сону подумал, что хорошо сделал, что успокоил его. По сравнению с этой благодарностью, он был готов выслушать сколько угодно жалоб вроде «ты что, не знаешь, какой сегодня день?».

Вместо ответа Нам Сону встал следом за ним. Заодно и подышать воздухом, и составить компанию Чжихану, два в одном.

В школьном магазине, куда они заглянули впервые за долгое время, было слишком много народу. А тут еще и спортивные соревнования наложились, и тошнотворный запах потных парней, и без того ужасный, стал еще сильнее. Когда лицо Сону помрачнело, Чжихан сам купил мороженое и вышел.

Они сидели рядом на трибунах спортивной площадки, доедая мороженое, которое вот-вот снимут с производства и которое уже стало их постоянным выбором. Спортивная площадка была пыльной после соревнований, но заполнена людьми, которые готовились к послеобеденным играм.

Поблизости шла баскетбольная тренировка. Нам Сону тихо ахнул, видя парней, которые, несмотря на осеннюю погоду, скинули майки и обливались потом. «Молодость — это действительно хорошо», — подумал он, откусывая мороженое, как вдруг Чжихан спустился и сел прямо перед ним. Его крупная фигура, опустившись на ступеньку ниже, все равно перекрыла половину обзора.

— Эй. Я же не вижу.

Даже когда Нам Сону постучал по спине Чжихана, которая теперь была у него между колен, этот каменный истукан лишь откинулся назад и уселся поудобнее. Запах шампуня, внезапно донесшийся от Чжихана, заставил уголок губ Сону дрогнуть. Потому что теперь он без труда понимал, что этот парень задумал.

— Опять о глупостях думаешь, да?

— …

Упрямый затылок, упорно не желавший поворачиваться, был мил. Сдерживая желание погладить его, Нам Сону указал на парней, тренировавшихся без маек.

— Включи здравый смысл. С чего бы мне нравилось смотреть на это? Я же не извращенец.

К тому же, у него были вполне определенные предпочтения. Ему нравились тела покрепче, а не эти тощие доски. Например…

Нам Сону украдкой взглянул на свои собственные бедра. Из-за того, что Чжихан откинулся назад и сидел между его колен, его бедра естественно раздвинулись.

Да, вот примерно такие и должны быть.

Вместе с осознанием, что он только что подумал о чем-то довольно неприличном, накатило чувство самоотвращения. Похоже, он стал немного странным с того раза в медпункте.

Поехавший крышей. Что я вообще себе позволяю со школьником…

Он уже собрался мотать головой и просто есть мороженое, как…

— Вообще нет волос.

Вот что он так разглядывал! — Сону, смутившись, отодвинул ногу, и голова Чжихана повернулась вслед. Пока это было терпимо. Даже Пак Гюхён однажды пристально разглядывал его руки и ноги, удивляясь, почему у него так мало волос. Но открыто трогать — это уже другое дело.

— Эй, щекотно.

Он попытался выдернуть ногу, но икра оказалась зажатой в ладони Чжихана, и сделать это было нелегко. Чжихан, перебирая пальцами то, что ощущал под рукой, спросил:

— Это от природы так?

— А ты думаешь, я их брею?

Мурашки побежали по спине, по мере того как рука Чжихана приближалась к подколенной ямке. Пушинки на ноге, казалось, тоже встали дыбом, когда Чжихан провел по ним большим пальцем, и вдруг спросил:

— И в других местах тоже нет волос?

— …Что?

Услышав растерянный ответ, Кан Чжихан поднял взгляд. Лицо Нам Сону пылало от стыда. Кан Чжихан, выглядевший немного озадаченным, лишь через несколько секунд перестал поглаживать икру.

Плотно прижав обе ноги к груди, Нам Сону затараторил:

— Т-ты… что эт-то ты сейч…

— …

— …

Поспешно прикрыв рот рукой, которая до этого висела в воздухе, Кан Чжихан отвел взгляд. Затем он быстро повернулся вперед. Его уши, ясно выдававшие смущение, уже были ярко-красными. Поэтому Нам Сону тоже не смог продолжать говорить.

Неловкое молчание было заглушено шумом со спортивной площадки. Они отчаянно смотрели вперед, следя за баскетбольным мячом, который их совершенно не интересовал. Когда каждая секунда стала казаться невыносимо долгой, как спасительный круг, прозвенел предварительный звонок*.

П.п.: 예비 종 [yebi jong] — предварительный звонок, обычно за 5-10 минут до начала урока.

— …Пойдем.

Чжихан молча встал.

Нам Сону, собравшийся идти к зданию, заметил, что классный руководитель машет ему со стороны трибуны для объявлений. Судя по папке в руках, ему хотели дать поручение, но это было даже кстати.

— Иди… иди первым. У меня поручение.

Чжихан кивнул. Обычно он настаивал бы пойти вместе, но на этот раз без возражений направился к центральному входу. …Судя по тому, что он двигал одновременно рукой и ногой с одной стороны, он был явно не в себе.

Дождавшись, пока Чжихан зайдет внутрь, Нам Сону тоже наконец двинулся с места. Он подбежал к трибуне, и классный руководитель жестом показал ему подняться. Похоже, ему очень не хотелось спускаться на площадку, где во все стороны летали мячи.

Как раз когда он собирался повернуть обратно к площадке, с диагонали сзади раздался громкий хлопок, и что-то стремительно полетело в его сторону. Времени уклониться не было.

— …!

Острая боль пронзила голову, и на мгновение весь мир наполнился звоном. Сквозь раскалывающую головную боль сверху донеслись приглушенные голоса.

– …Сону-я, Нам Сону!

Это был голос классного руководителя. Когда он с трудом открыл глаза, он увидел небо. Люди, окружившие его, что-то кричали. Он не мог разобрать слов, но было шумно. Раздраженно повернув голову, он краем глаза увидел Кан Чжихана.

Парень, который издалека казался маленьким, оказался рядом всего лишь за одно моргание. Лицо Кан Чжихана было нездорового цвета. Он попытался моргнуть снова, но зрение помутнело, погрузившись в темноту.

*

*

Обнаружить себя стоящим в каком-то незнакомом месте было не самым приятным ощущением.

Нам Сону нахмурился. На погасшей парковке царила мрачная атмосфера. Дело было не только в том, что это была парковка — само пространство излучало особую, зловещую ауру.

В отражении в стекле машины он увидел себя в черном костюме. Вид человека с ног до головы в черном, стоящего на парковке университетской больницы, означал только одно: он пришел на чьи-то похороны.

Когда это было?

В этот момент раздался звонок телефона. Мелодия, которую он ставил ненадолго, когда ему было чуть за двадцать. Почему она звучит сейчас? Тело, вопреки закостеневшему сознанию, плавно, словно само по себе, достало телефон.

— Алло.

Рот двигался вопреки его воле. Но голос, звучавший из него, был его собственным. Голос в трубке тоже принадлежал его родителям.

— Сынок, что делаешь? Тебя нет в съемной квартире?

— Что? Когда вы вернулись в Корею?

— Ну, в этот раз же свадьба у Хёнджон! Вот и приехали! Не знаю, как другие, но если у кого-то из знакомых дети женятся, эта мама просто обязана прийти!

Говорили, что свадьбу устроили в спешке из-за беременности до брака, свадьба единственного сына, да еще и вести о внуке — это просто двойная радость… Восторженный голос матери наполнил тихую парковку.

— В общем, я так завидую. Если даже на чужой свадьбе так радостно, то как же я буду счастлива, когда женится наш сынок?

При этих мечтательных словах «Нам Сону», отражавшийся в окне машины, почесал щеку. На его лице читался дискомфорт.

Он вспомнил, когда это было.

Это был день, когда его сердце и так было тяжело, а звонок матери еще больше вывел его из равновесия. Но это был день, когда он не мог даже раздраженно ответить матери.

Обычно он бы отрезал, спросив, с чего это ему жениться, но почему-то в этот день он не смог. Потому что перед глазами все время кружило улыбающееся лицо матери Чжихана — ее посмертная фотография в траурной рамке*.

П.п.: 영정 사진 [yeongjeong sajin] — фотография умершего человека, обычно помещаемая на алтарь во время похорон или поминальных церемоний.

— Увижу ли я твою свадьбу до того, как умру?

— А, прости. Что ты сказала?

— Увижу ли я свадьбу своего сына?

Почему именно сейчас она заговорила о смерти? Лицо, отражавшееся в окне машины, окаменело. Из дрогнувших губ тяжело выплеснулась ложь:

— …Ну… увидишь. Когда-нибудь.

— Да? Помнишь? В начальной школе, там, где писали о будущих мечтах, ты написал: «Встречу красивую невесту и женюсь»! У мамы до сих пор это заставка на телефоне.

— Ага, помню.

— Приведи как-нибудь девушку. Мама ведь не жадная, знаешь? Ничего больше не нужно, просто увидеть красивого внука — это заветное желание всей моей жизни.

— …

— Хм, сынок?

— …Ладно, понял, так что ты лучше принимай витамины как следует.

«Нам Сону», выплюнувший обещание, которое не мог сдержать, наконец опустил взгляд к своим носкам. Но не мог отвести глаз от окна машины.

Кан Чжихан.

Что он тут делает?

— Твой голос звучит подозрительно. Ты же встречаешься с кем-то?

Отражение в зеркале заднего вида застыло во весь рост, одетое в черный траурный костюм. Никак нельзя было понять, как долго он там стоял. Сознание помутилось, будто кто-то сильно ударил по голове. Но телефонный разговор продолжался.

— Ну, ты еще молод! Наслаждайся вдоволь тем, что хочешь делать, а когда почувствуешь, что пора остепениться, тогда и заводи серьезные отношения, так и должно быть. Все вокруг уже сходят с ума. Говорят, хотят устроить свидания в слепую для нашего Сону!

Ему хотелось убавить громкость, но его тело не двигалось ни на миллиметр, будто оно ему не принадлежало.

Пожалуйста. Пожалуйста, повесь трубку. Чжихан же слышит. Он все слышит, с таким лицом.

Теперь голос в трубке уже не воспринимался. Лицо Кан Чжихана не выражало никаких эмоций. Оно было похоже на то, что было, когда он провожал маму в последний путь в траурном зале, и все же почему-то казалось еще более одиноким. От одного взгляда на него лицо Сону исказилось.

Кан Чжихан за темным тонированным стеклом был совершенно серым. Его поблекшее до бесцветности лицо, увидев, что разговор закончен, не приблизилось. В итоге, глядя на спину уходящего без единого слова, ему стало трудно дышать. Был ли это сон или реальность, видеть его было больно. Но он не мог отвести взгляд.

Потому что он больше никогда не увидит этого Чжихана.

Поэтому он не спускал с него глаз до самого конца, пока окончательно не рассеялся последний отблеск того места, где он стоял.

*

*

Белый потолок, встретивший его при открытии глаз, дарил теплое ощущение.

В темной комнате только желтая лампа тускло освещала изголовье кровати. Когда он моргнул, что-то горячее скатилось по его виску. Подушка, мокрая от слез, и одеяло, покрывавшее его тело, были такими уютными, что, казалось, утешали его, говоря, что это реальность.

От постельного белья исходил знакомый запах. Почему он проснулся в комнате Чжихана? Нам Сону стал напряженно вспоминать ситуацию перед тем, как потерять сознание.

…Кажется, у меня и правда не в порядке голова.

Футбольный ли это мяч, баскетбольный — не важно, неужели от удара каким-то мячиком можно так упасть в обморок? Но когда он упал от воланчика, в больнице сказали, что все в порядке. Значит, действительно…

«Вы не получали в последнее время каких-либо физических травм? …Попадали, например, в аварию?»

Может, из-за той аварии?

Подобно тому, как он сохранил память о прошлой жизни, производная от аварии в той жизни, своего рода последствие, тоже осталось? На мгновение это показалось бессмыслицей, но ведь само возвращение в прошлое было нереальным событием.

Наверное, поэтому в больнице и не нашли причину. Необъяснимо.

Сону осторожно приподнялся. Чжихан, придвинувший стул к кровати, закрыл глаза. По ровному дыханию было видно, что он уснул. Тело, развернутое к кровати, и влажное полотенце на полу давали понять картину.

Наверное, Чжихан решил, что оставить его одного дома нельзя, и привез сюда. Неловко было, что выходило так, будто он теряет сознание только перед Чжиханом.

А если тогда…

Если Чжихан слышал тот разговор на похоронах.

Возник вопрос, не тогда ли он начал чувствовать дистанцию между ними, но уверенности не было. Если это были похороны его матери, то он тогда был первокурсником — воспоминание слишком давнее. Но что было точно, так это то, что Кан Чжихан не изменил свое отношение в один день.

За время их долгих отношений Чжихан постепенно отдалялся. Как человек, готовящийся к расставанию, очень постепенно.

Горло почему-то запершило. Решив пойти попить воды, он осторожно поднялся с кровати. К счастью, Чжихан не проснулся. Судя по часам, была глубокая ночь. Он вышел в гостиную на цыпочках.

Добравшись до кухни, Нам Сону в темноте зашарил руками. Как только он нашел кружку и направился к кулеру, свет над головой щелкнул со звуком «тик» и зажегся.

— Сону?

Это была Пэк Хийон. Увидев Нам Сону, она тут же с беспокойным лицом подошла к нему.

— Ты в порядке? Как самочувствие?

— Ах, тетя.

— Ой, смотри-ка, красивому личику досталось. Я так испугалась, когда услышала от Чжихана. Я ведь приехала поздно ночью.

Пэк Хийон коротко рассказала о том, что было после того, как Сону упал. Похоже, в медпункте решили, что это просто кратковременный обморок и ничего серьезного. Но так как его просто уложили в постель, не оказав особой помощи, Чжихан отвез его в больницу. Конечно, и в больнице не нашли ничего особенного.

— Так вот, он принес тебя на спине домой и уже собирался ночью снова звонить в скорую. Говорил, ты слишком долго не приходишь в себя.

— Ахаха…

— Переборщил, да? Честно, тетя тогда тоже немного испугалась. Думала, ну чего он так, если в больнице сказали, что все в порядке.

Его кольнуло угрызение совести. Хотя она не могла знать об их с Чжиханом отношениях, почему-то он не мог встретиться с ней взглядом.

Пэк Хийон налила ему теплого молока. Двое, сидя за столом и болтая о последних событиях, говорили тихо, боясь разбудить кого-нибудь.

Пэк Хийон многое хотела узнать о Сону. Расспрашивая о родителях, жизненных планах, ценностях и других тонких вещах, она относилась к нему скорее как к «новому члену семьи», чем просто к «другу сына». Почему-то это напомнило встречу со свекровью, и Сону изо всех сил старался перевести разговор на другие темы. Но в конце концов тема всех бесед возвращалась к «Кан Чжихану и Нам Сону».

— Чжихан так научился выражать свои чувства? Будто и не мой сын. Может, в школе задание какое дали?

— В старшей школе такого не задают. Видно, Чжихан, который и слушать никого не хотел, наконец-то поумнел.

— Значит, это ты заставил его это сделать? И Чжихан сделал именно так, как ты сказал? Ох ты. Что происходит с этими двумя?

— …

Пэк Хийон хихикнула, сказав, что они «созданы друг для друга». Сону смеялся вместе с ней, но чувствовал себя так, будто сидел на иголках, сердце его щемило. А что, если мы и правда встречаемся с вашим сыном?.. Мысль появилась особенно остро после того сна с маминым разговором. В этот момент маленькое ласковое тепло обняло его руку.

— Спасибо, Сону.

Я могу быть спокойна, если рядом Сону, — прошептала она тихо, прежде чем снова заговорить.

— Чжихан… пожалуйста, присматривай за ним.

Эти слова прозвучали немного странно. Может, ему показалось, но они прозвучали как прощание. Сону медленно поднял взгляд.

Пэк Хийон улыбалась. Как на той посмертной фотографии во сне.

Сону резко опустил голову.

Почему она улыбается, будто предвидит смерть?.. Нет, что за дурные мысли…

Видимо, его разум был немного не в порядке из-за содержания сна.

Сону опустил глаза на ожерелье с бабочкой, избегая ее взгляда. Кулон и сегодня, как всегда, был тусклым.

— Говори тете, если понадобится помощь. Что нужно, что интересно, что угодно.

Глядя на него, Сону вспомнил многозначительные слова, сказанные когда-то матерью Чжихана. Тогда она внезапно потеряла сознание, и он забыл спросить.

— Эм, тетя.

Чжихана сейчас не было. Возможно, это был шанс спросить, знает ли она что-то о возвращении в прошлое.

— Вообще-то, у меня есть вопрос… Звучит немного неожиданно, но я подумал, вдруг вы знаете.

Она была известной шаманкой, настолько, что ей поступали предложения от видных политических деятелей. Конечно, Сону не был склонен верить в суеверия. Но в такой ситуации приходилось верить, и если так, то Пэк Хийон была самой подходящей личностью для этого вопроса.

— Может ли человек однажды внезапно… вернуться в прошлое?

После осторожно заданного вопроса повисла тишина.

Сону украдкой взглянул на лицо Пэк Хийон. Она все так же сохраняла мягкую улыбку, с таким выражением лица, будто ждала этого вопроса.

При виде этого лица стало как-то не по себе, но одновременно появилась странная уверенность, что он обратился к нужному человеку. Вскоре последовал ответ.

— Хм. Разве это невозможно?

Ответ был уклончивым. Когда он посмотрел вопросительно, она добавила:

— Тетя верит, что если очень сильно чего-то желать, все становится возможным. Слышал о законе Джули*?

П.п.:. Скорее всего, «Закон Джули» (줄리의 법칙) тут — это не реальный научный принцип, а вымышленная или полу-мистическая концепция (Я искала, но ничего не нашла). Однако я нашла связь с популярной психологией, Концепция перекликается с «Законом притяжения» («Мысли материализуются») и идеями книг вроде «Тайна» (Ронда Берн). В общем я думаю это литературный прием, соединяющий наукоподобную риторику с мистикой для развития сюжета о путешествиях во времени. Реальной научной или философской теории с таким названием не существует.

Сону кивнул. Это была концепция, которую он когда-то активно использовал для своих учеников-старшеклассников.

Желание, укоренившееся до подсознания, неизбежно сбывается. В виде ли совпадения, сверхъестественного ли явления — обязательно.

Таков был закон Джули. Хотя слышать это слово из уст шаманки было необычно.

— Наш Сону и правда умный. Тете нравится эта история, она такая романтичная. Сколько ни рассказывай Чжихану, он только «суеверия» да «ерунда» ворчит, мимо ушей пропускает.

Так оно и было. Кан Чжихан выбрал профессию, абсолютно противоположную роду занятий его родной матери. Он даже к медицине относился скептически из-за ее несовершенства.

Сону задал другой вопрос.

— Тогда, если предположить, что кто-то вернулся в прошлое, что происходит с его изначальным существованием?

Наверное, потому что он вспомнил о сне.

Это было похоже на сон о больничной палате. Ощущение отличалось от того сна, что приснился ему сегодня. Если сцена на парковке похорон была обрывком памяти, то тот незнакомый вид не принадлежал ни одному из известных ему воспоминаний.

Поэтому его вдруг осенила мысль.

А что, если это бессознательное воспоминание из времени после аварии?

— Верно, это же довольно сложный вопрос, да? Исходный мир ведь не исчезает, но и внезапно испариться оттуда нельзя.

Пэк Хийон отхлебнула чай. Чувствуя гордость за проницательный вопрос, она все же выглядела немного грустной. Она заговорила:

— А что, если изначальное существо умерло?

…Как и ожидалось.

Нам Сону тоже предполагал это. К собственной смерти он мог отнестись хладнокровно. Но если та сцена в палате была реальной, если хотя бы малейшая весть об аварии достигла ушей Кан Чжихана…

Образ Кан Чжихана, увиденный сегодня во сне, неотступно стоял у него перед глазами. Чем чаще он вспоминал Кан Чжихана в черных траурных одеждах, тем сильнее его внутренности скручивало от горечи. Желая успокоиться, он поднял кружку, но молоко уже давно остыло.

— Если он отправится в прошлое, прожив свою жизнь до конца, то конфликта с изначальным миром не будет.

— Погодите. Тогда…

Изначальный мир. Она говорила о «прошлом» и «настоящем» как о чем-то отдельном. Это звучало так, будто это не «возвращение» в прошлое, а какая-то новая мировая линия. Как будто Нам Сону тоже это смутно чувствовал.

Значит, действительно было возможно, что пережитое им прошлое не повторится.

— То, что случилось раньше, может измениться?

В голосе его слышались неподдельные ожидание и волнение. Возможность того, что Кан Чжихан не потеряет мать, и что их долгие отношения не закончатся разлукой. Что-то похожее на проблеск надежды засветилось в глазах Нам Сону. Он ждал, когда Пэк Хийон ответит «да», ждал, когда ее губы разомкнутся.

— Ну, не знаю.

Но ответом стало нечто двусмысленное. Пэк Хийон поставила чашку и сказала:

— Как бы ни было сильно желание одного человека, в конце концов, перед колесом судьбы человек — существо слабое.

— Но…! Разве, судя по вашим словам, эту судьбу тоже можно изменить?

— Возможно, немного. Если ты делаешь иной выбор, то и последствия будут иными.

Измененная оценка за тест по бадминтону, то, что болезнь Пэк Хийон не прогрессировала быстро, то, что отношение Кан Чжихана изменилось почти до неузнаваемости. Все это были последствия изменившихся действий Нам Сону.

Значит, такие мелочи можно было изменить. Но в конце концов она говорила о том…

— …что общую картину изменить нельзя.

Как бы то ни было, похороны Пэк Хийон состоятся, нынешний облик Кан Чжихана когда-нибудь изменится, и в итоге они естественным образом придут к расставанию.

— Сону-я.

Он не мог поднять головы даже на ласковый голос. Ожидания, что хоть что-то будет немного иначе, оказались еще более отчаянными, когда понял: в итоге все придет к одному и тому же исходу.

— Что-то, может, и нельзя изменить вопреки судьбе, но есть и то, что возможно, можно.

Неискреннее утешение влетело в одно ухо и вылетело в другое.

— Например, то, что ты считал финалом, на самом деле может быть лишь частью процесса, а не истинным концом.

— …

— Увидеть истинный финал истории, которую ты не видел, разве это нельзя считать «изменением судьбы»? Так что не спеши утверждать, что можно или нельзя. А то упустишь что-то важное.

Понял? – спросила Пэк Хийон, словно давая наставление. На самом деле он не особо расслышал, что она говорила, но Нам Сону неохотно кивнул.

Пэк Хийон собралась убрать чашку и кружку, но Нам Сону, быстро поднявшись, усадил ее. Встав у раковины, Нам Сону нарочно мыл посуду холодной водой. То ли от опустошенности, то ли от легкого помутнения сознания, но ему казалось, что нужно сделать хоть что-то.

Даже Кан Чжихан изменится. …В итоге.

Он знал, что это противоречиво. Ведь когда он принимал признание Кан Чжихана, он уже решил, что когда-нибудь они расстанутся. Но чувство бесконечного упадка духа, возможно, возникало потому, что Кан Чжихан показывал себя совсем иным, чем раньше.

Мысль о том, что когда-нибудь он потеряет этот взгляд, в котором так явно видна любовь, и поступки, полные заботы, накрыла его жестоким чувством утраты. Он даже подумал, что лучше бы он вообще не знал, что Кан Чжихан может быть таким.

…Погодите-ка.

Тут он осознал, что упустил по-настоящему важный момент. Закрыв кран, Нам Сону обернулся к Пэк Хийон.

— Кстати.

— М-м?

— А если тот человек не хотел возвращаться в прошлое?

Хоть и говорят, что если сильно желать, то сбудется, но он сам изначально ничего такого не желал.

Тогда как я вернулся?

Но тут Пэк Хийон крепко сжала кулон в руке. Ее спина, склонившаяся, словно в молитве, выглядела почему-то такой печальной, что Нам Сону внезапно пришла странная мысль. Например…

— Может, другой человек…

Внезапно распахнувшаяся дверь в комнату привлекла взгляды обоих. За торопливо открытой дверью стоял Кан Чжихан. Он выглядел так, словно готов был ринуться вперед.

— Ты…!

Нам Сону вздрогнул от его разгневанного вида. Когда Кан Чжихан широкими шагами приблизился, глаза Нам Сону забегали, и вдруг его резко притянули в крепкие объятия.

— Э-эй, Чжихан? Погоди…

— Если проснулся, то надо было сказать. Почему ушел, не сказав ни слова?

— Нет, сзади же мама… кха.

Сила объятий была такой, что перехватывало дыхание. Сколько он ни бил по спине рукой в резиновой перчатке, это не помогало. За спиной Кан Чжихана мельком была видна его мать. Вопреки ожиданию беспокойства, на ее лице не было и тени удивления, лишь улыбка.

— Вы двое наверстаете упущенные разговоры. Тете утром рано в командировку, — сказала она и даже ушла в свою комнату.

Резиновая перчатка Нам Сону беспомощно замерла в воздухе. Он уже хотел с облегчением подумать, что она, кажется, отступила, как вдруг…

— …Эй!

Кан Чжихан вдруг поднял его на руки, и Нам Сону в испуге забился. Но руки, обхватившие его талию, и не думали отпускать. Пока его ноги и руки инстинктивно обвились вокруг Кан Чжихана, тот направился к комнате, словно только и ждал этого.

— Чокнутый! Что ты творишь, серьезно? Я сам пойду. Я сам пойду, говорю же!

Он говорил шепотом, боясь, как бы не вышла мама, и это звучало совсем не угрожающе. Переступая порог, Кан Чжихан лишь прикрыл рукой затылок Нам Сону и молча прошел к кровати, закрыв за собой дверь.

Нам Сону, будто брошенный на кровать, смотрел на него с видом полного недоумения.

— Ты чего? Мама же все видела!

— Сейчас это важно?

— А разве нет? Что, если она догадается? Просто выйти на минутку, разве это так уж неправильно…

Взгляд Кан Чжихана стал свирепым.

— …Наверное, так и есть. Но я просто хотел воды принести и вернуться. Правда. Куда я пойду в такой час?

Он понимал, что Кан Чжихан вел себя так из заботы, но все же считал реакцию чрезмерной. Я же не убегаю куда-то. Пока он ворчал про себя, снимая резиновые перчатки, Кан Чжихан сел на край кровати.

— Говори.

— О чем, что говорить?

— Что ты сказал тогда в больнице.

Тогда… Похоже, он имел в виду случай с бадминтоном. В больнице он сказал, что совершенно здоров. Но он не мог легко ответить, понимая, что если бы все было в порядке, он бы не падал в обморок дважды. Кан Чжихан спросил снова:

— У тебя что-то болит?

— …Нет.

Анализы показали, что все в норме. Но мне кажется, что это последствия из прошлой жизни. Такую безумную чушь сказать было нельзя, поэтому он и ответил так. Но в тот миг, когда он увидел, как лицо Кан Чжихана застыло холодом, он понял, что проговорился.

— Я…

Чжихан, собиравшийся что-то сказать, снова закрыл рот. И спустя долгое время прозвучал голос, полный подавленности:

— Разве я не твой парень?

— Нет, я имел в виду…

— Ты же должен мне говорить. Хотя бы где болит. Чтобы я мог…

Чтобы я мог… Не сумев продолжить, Кан Чжихан скривил лицо.

На мгновение Нам Сону вспомнился Кан Чжихан, который ничего не мог поделать с состоянием матери, безучастно стоящий перед ее поминальным портретом. Не в силах больше это видеть, Нам Сону потянулся к нему. В отличие от сна, он мог обнять Кан Чжихана, который был прямо перед ним.

— Если человек говорит, то слушай до конца.

Кан Чжихан слегка замер. Но тут же, с серьезным лицом, он попытался отстраниться.

— Не пытайся отделаться вот так.

Какой наглец! Нам Сону крепче сжал руки на шее Кан Чжихана, их соприкоснувшиеся груди заметно вздрогнули.

— Я не отделаться пытаюсь. Просто послушай минутку.

Кан Чжихан наконец притих. Похоже, совет из какой-то программы про воспитание детей — «если ребенок не слушается, сначала обними» — был не такой уж и глупый. Когда Чжихан в его объятиях успокоился, Нам Сону заговорил:

— Тогда в больнице…

Он решил просто говорить честно. Это было лучше, чем заставлять его думать, будто он что-то скрывает. Конечно, он опустил часть о возвращении в прошлое.

Когда он прямо рассказал о результатах больничных анализов, Кан Чжихан задал несколько вопросов о дополнительных обследованиях или других симптомах и вскоре замолчал. Похоже, он тоже знал, что такие случаи бывают, ведь и с его матерью больница не смогла назвать четкую причину и решение.

— Но они же сказали, что я совершенно здоров. Ты же отвез меня в скорую. Разве они там не сказали того же?

Голова, уткнувшаяся в его шею, кивнула. Жест казался почему-то обиженным, и Нам Сону собрался отпустить объятия, но Кан Чжихан, обхватив его талию, пробормотал:

— И?

— И что?

— Все, что не сказал, говори.

Руки, которые только что упрямо лежали на спине, словно в знак протеста, теперь крепко ее поддерживали, будто говоря «не отпускай».

— Что не сказал?

Особо ничего он от него не скрывал. Скорее уж, если бы выплыли наружу все его нелепые и глупые поступки, тогда другое дело, но ничего такого, что он бы намеренно утаивал, не было. Не понимая, о чем и в каком объеме нужно было говорить, Нам Сону молчал, как вдруг снова услышал бормотание у себя над ухом.

— Мне кажется, ты меня знаешь очень хорошо, а я тебя — не очень.

— …

Только сейчас Нам Сону понял причину его беспокойства. Они встречались пятнадцать лет, поэтому Нам Сону знал все мелкие привычки Кан Чжихана. Но этот Кан Чжихан был для него абсолютно новым во всем. И Чжихан чувствовал эту разницу.

Не зная, что сказать, Нам Сону молча обнял его. Руки, обхватившие его талию, в ответ сжались сильнее. Сколько минут они так пробыли? И снова Кан Чжихан не выдержал тишины.

— Тебе разве ничего не интересно узнать обо мне?

Наверное, и этот вопрос из той же серии. Поэтому вместо того, чтобы молчать, Нам Сону начал лихорадочно соображать. Интересно? Что же ему интересно…

— …Интересно.

— Спрашивай.

Вообще-то, о Кан Чжихане он знал практически все. Хотя кое-чего и не знал. Просто боялся спросить.

— Насколько я тебе нравлюсь?

Может, из-за их недавнего разговора на кухне, но этот вопрос всплыл первым.

Воцарилось молчание. Чувствуя, как лицо начинает пылать, Нам Сону понял, что боялся он не самого вопроса, а стыда задать его. Произнеся эти слова, он почувствовал, насколько по-детски глупо это прозвучало. Он уже открыл рот, чтобы взять свои слова обратно, но Чжихан был быстрее.

— Ты всегда спрашиваешь такое.

— …Тебе смешно? Ты что, смеешься надо мной?

Спина Чжихана, который явно сдерживал смех, слегка дрожала. Нам Сону шлепнул его по этой противной спине ладонью, и Чжихан повернул лицо к его шее.

— Ты мне очень нравишься.

— ……э

— Так сильно, что я рад, когда ты спрашиваешь такие вещи.

Губы Сону задрожали. На самом деле, он хотел спросить кое-что еще. «Ты действительно уверен, что мы не расстанемся?» Хотелось спросить, раз уж он и так опозорился, но он проглотил слова. Ответ был предсказуем. Конечно, тот скажет «да». И это, наверное, не будет ложью. Потому что сейчас они в самом разгаре влюбленности.

— Спрашивай еще.

Кан Чжихан, который вел себя довольно вяло даже во время объятий, казалось, растаял от одного этого вопроса, как снег на солнце. Нам Сону показалось, будто у него за спиной невидимый хвост радостно завилял.

Что же сказать этому парню, который ждет вопросов?

Лихорадочно соображая, Нам Сону вдруг почувствовал, что его собственная рука кажется немного чужой. Точнее, не рука, а одежда, натянутая на руку, была чужой.

Нам Сону резко отстранился и спросил:

— Где моя одежда?

Кан Чжихан отвел взгляд. Нам Сону посмотрел то на его лицо, выражавшее вину, то на явно слишком большой для него спортивный костюм, и продолжил допрос:

— …Ты меня переодел?

— Ты сильно вспотел.

— О, правда?!

— Я не мог позволить тебе лежать в кровати в уличной одежде.

Это было полнейшим вздором. Нам Сону посмотрел вниз на незнакомые штаны на резинке и вдруг, осенившись, положил руку на пояс. Бессознательное движение, чтобы проверить, что под ними, было тут же пресечено Чжиханом.

— Там… я не трогал.

— …

— Правда.

Взгляд Кан Чжихана был по-прежнему устремлен куда-то в простыни. Снова повисла неловкая тишина. Два пылающих лица были настолько яркими, что их можно было различить даже в темной комнате.

В конце концов, Нам Сону, не вынеся неловкости, приподнял одеяло и юркнул под него.

— А т… теперь иди. Если что-то станет интересно, спрошу потом.

Но незваный гость на кровати упрямо сидел на месте. Одеяло, на котором он сидел, не хотело вытаскиваться, и Нам Сону начал кряхтеть, пытаясь его вытянуть. Только тогда Чжихан, было приподнявшись, тут же залез под одеяло сам.

— Что… что ты делаешь?! Уйди отсюда!

Как бы Нам Сону ни отпихивал его руками и ногами, Чжихан прижался к нему, не проявляя ни малейшего колебания.

— Мало ли что.

— Что «мало ли что»? Ах, не трогай меня!

— А если ты снова упадешь в обморок?

Нельзя было не заметить нечистые помыслы, скрытые под этой заботой. Если бы он просто беспокоился, ему незачем было бы залезать под одеяло и так крепко обнимать, лишая возможности пошевелиться. Отчаянные попытки вырваться продолжались, но тяжелое одеяло лишь тихо поглощало все движения.

— Эй. Ты же не собираешься так спать?

— А почему нет?

— Тесно и жарко. Отодвинься хоть немного! Я же говорю, сейчас вспотею.

— Говорят, когда болеешь, хорошо пропотеть.

Бесполезно. Нам Сону сдался и ослабил руки, которыми отпихивал Чжихана от плеч. Тотчас руки, сковывающие его спину, притянули его еще сильнее. Стало нечем дышать. Не только физически из-за сдавливания, но и из-за жара, исходящего от всего тела, прижатого к нему. Дышать было неудобно. Ему казалось, он может обратиться в пепел, если останется в объятиях Чжихана таким образом.

Кан Чжихан был слишком горячим и твердым. Нам Сону попытался отодвинуть бедра назад, но руки, крепко притягивающие его за талию, лишь плотнее прижали его без малейшего зазора. Горячее дыхание хлынуло ему в ухо. Он попытался вывернуться, как будто убегая, но это дало лишь обратный эффект.

— Ты это специально?

Казалось, что даже волоски на затылке встали дыбом. И между этими волосками прокралось маленькое, горячее шептание:

«Хочу поскорее стать взрослым».

От этого интимного шепота лицо, казалось, вот-вот взорвется. Нам Сону окаменел, как камень, и укоризненно посмотрел на Чжихана.

— Ты только об этом и думаешь?

— В последнее время — только об этом.

— …

— И сегодня ты мне приснился.

Совсем спятил, этот молокосос, ей-богу. Похоже, нужно вернуть разговор в нормальное русло, а то он снова уходит в странную сторону.

— Ты тоже мне снился.

Кан Чжихан затаил дыхание. Чуть позже последовал сдержанный вопрос:

— И чем мы занимались? Вместе.

Сону щелкнул Чжихана по лбу, словно говоря «не думай о странном», и сказал:

— Учились вместе. И очень сосредоточенно.

— …

— Я почувствовал жгучую тягу к знаниям. Это был такой хороший сон, Чжихан.

Пользуясь тем, что хватка Чжихана ослабла, Нам Сону повернулся на другой бок. Если этот псих и правда собирался спать здесь, то безопаснее было лежать к нему спиной, а не лицом.

— Я спать.

Закрыв глаза, он почувствовал, как Чжихан осторожно придвинулся к нему сзади. Спиной он ощущал громкий стук его сердца, но, похоже, ничего больше делать он не собирался, так что Нам Сону оставил все как есть.

Нам Сону перебирал в голове разговор с Пэк Хийон. Из-за внезапного пробуждения Чжихана у него не было времени обдумать его, но теперь нужно было переварить и отпустить этот неприятный осадок.

Жар со спины был настолько ощутимым, что казалось, он мог обрести форму. Было бы ложью сказать, что он не чувствовал пустоты, зная, что когда-нибудь это тепло иссякнет. Но ему все равно придется это вынести. В конце концов, это было его решение — быть с Чжиханом снова на этот раз.

Но почему… меня не покидает чувство, что я что-то упускаю?

Уставившись в белую стену, Нам Сону медленно перебирал воспоминания прошлой жизни. Восстанавливая примерную хронологию и перебирая события с Кан Чжиханом, он лишь в самом конце, достигнув финала всего этого, осознал одно важное событие.

Расставание с Кан Чжиханом и… последовавшая за этим автомобильная авария.

Жар, наполнявший воздух, мгновенно остыл, став ледяным.

…В конце концов, ведь я тоже умру.

Поглощенный мыслью о том, что чувства Чжихана изменятся, он только сейчас осознал, что его собственная смерть тоже, скорее всего, останется неизменной. Жизнь и смерть входят в те самые большие рамки «судьбы», о которых говорила Пэк Хийон, так что, несомненно, и на этот раз человек по имени Нам Сону умрет.

Смерть сама по себе его не пугала. Беспокоился он о Чжихане.

Даже если чувства Чжихана не остынут очень долго, в этом тоже была проблема. Что, если я умру посреди долгих и глубоких отношений? От одной этой мысли не только воздух, но и кровь в жилах, казалось, леденела.

Он не мог позволить Чжихану пережить похороны дважды.

Чжихан в траурной одежде, которого он видел во сне, казалось, стоял сейчас прямо перед ним, уставившись на него. Словно тая обиду. Словно говоря, а тебе ли волноваться об остывании любви?

…Нельзя.

В тот миг, когда он представил Чжихана, стоящего перед его портретом на поминках, дыхание перехватило, словно кто-то сжал горло.

В тот миг, когда он представил Чжихана, стоящего перед его поминальной фотографией, ему показалось, будто кто-то душит его, не давая дышать.

— Спишь?

От неожиданного голоса Нам Сону затаил дыхание. Видя, что он не двигается и, наверное, решив, что он спит, Чжихан понизил голос:

— Я выбрал факультет.

— …

— Ты же говорил в прошлый раз о медицинском. Я подумал… и я…

Тихий голос, словно боящийся разбудить, щекотал ухо. Чжихан, казалось, смущался и не мог продолжить, но потом тихо добавил: «Хочу изучать мозг». Мол, похоже, кругом слишком много шарлатанов.

— Так что не волнуйся.

Почувствовав, как на глаза наворачиваются слезы, Нам Сону изо всех сил зажмурился.

Причина, по которой Чжихан выбрал неврологию, изменилась по сравнению с прошлым. Но эта перемена не радовала. Потому что он знал: хотя могут быть небольшие изменения, общая картина не изменится.

Прошли часы, но жар Чжихана не утихал. Нам Сону провел рассвет с открытыми глазами, не засыпая в этом тепле. Боялся, что если заснет, то чувства, переполняющие его сейчас, хоть немного, но притупятся. Он тщательно, раз за разом прокручивал слова и тепло, подаренные ему Чжиханом.

В щель между шторами уже пробивался рассвет. Глядя на этот теплый, тусклый свет, Нам Сону принял решение, которое откладывал всю ночь. Осторожно оглянувшись, он увидел спящего Чжихана с безмятежным лицом. Глядя на это лицо, он подумал:

«Нужно расстаться как можно скорее».

Даже после того, как заявления на досрочное зачисление* были поданы, несобранная атмосфера в классе сохранялась еще какое-то время. Те, кто вел себя так, будто их уже приняли, несмотря лишь на подачу документов, с трудом держали в руках ручку, и это беспокойное настроение распространилось по всему классу.

П.п.: 수시 (досрочное поступление): одна из двух основных систем поступления в корейские вузы. Оценивает школьные достижения, портфолио, собеседования, иногда внутренние экзамены. Проходит раньше основной (정시/чонъси).

Нам Сону тоже не мог сосредоточиться на учебе, но по другой причине. В последнее время все его мысли были заняты совсем другим.

Подходящий момент для расставания. Голова раскалывалась от размышлений об этом моменте.

Хотя он и решил расстаться, он не мог сделать это сразу же. Уникальные обстоятельства жизни старшеклассника, которые мешали ему сразу после возвращения в прошлое, снова сковывали его.

Нельзя было вносить такую серьезную перемену, как расставание, когда до Сунына оставалось совсем немного. В то время как некоторые люди избегали даже малейших изменений, вплоть до ношения одной и той же одежды каждый день перед экзаменом, о расставании не могло быть и речи. Он хотел расстаться с Кан Чжиханом, а не завалить его экзамены.

Но если откладывать, конца не будет. Если он расстанется сразу после экзамена, он боялся, что это повлияет на подачу документов на общий поток. А если внезапно заявить о разрыве после объявления окончательных результатов, это было бы все равно что испортить праздник.

…Подумаю об этом после экзамена.

Нам Сону уставился на угол доски. Оставшийся месяц до Сунына теперь читался как время, которое он мог провести с Кан Чжиханом.

— Сону-я.

Обернувшись, он увидел стоящего Ким Джэу с неловкой улыбкой. Тот, позвав его, украдкой поглядывал на дверь класса, словно высматривая, когда вернется ненадолго вышедший Кан Чжихан.

— Эм, так куда ты подал на досрочное?

Услышав это, Нам Сону тоже взглянул на дверь. Потому что это было не то, что следовало говорить при Кан Чжихане.

На самом деле, Нам Сону немного подумал о выборе специальности. В каком-то смысле это был шанс сменить то, что можно было считать низкооплачиваемой работой. Он рассматривал возможность подачи документов на другие факультеты, но преподавание все равно подходило ему лучше всего. Поэтому и в этот раз он подал в Педагогический колледж. Разумеется, он не сказал об этом Кан Чжихану.

— Извини. Если расскажу всем, а потом провалюсь, будет стыдно.

Он улыбнулся, давая понять, что говорить об этом неудобно, и Ким Джэу излишне оживленно кивнул.

— А-ага! Точно! Это и правда неудобно говорить. Извини.

Он не сказал этого и Пак Гюхёну. Пак Гюхён, донимал его от любопытства, но Кан Чжихан, к его удивлению, не допытывался. И причину было нетрудно догадаться. Тот, наверное, думал, что он подал на медицинское направление.

Однажды Кан Чжихан спрашивал о процессе поступления на медицинский факультет в Корейском университете. Для него, кто не мог использовать свои школьные оценки, единственным ответом был приоритетный отбор только по баллам вступительных экзаменов, что означало необходимость набрать на экзамене почти идеальный балл. Узнав этот факт, Кан Чжихан стал уделять учебе еще больше внимания, чем раньше.

— Это, Сону-я…

Его мысли снова прервал Ким Джэу. Тот стоял в нерешительности, видимо, ему еще что-то нужно было сказать. После того случая, когда он провел черту из-за разговора об отношениях, он редко заговаривал, поэтому Нам Сону было немного странно.

— Здесь неудобно говорить?

Ким Джэу быстро кивнул. Раз он спросил о досрочном, и теперь это, видимо, было связано с учебой. Поскольку довольно много ребят советовались с ним о выборе факультета, он без особых подозрений встал.

Ким Джэу вывел Нам Сону из здания. По мере приближения к задним воротам людей становилось все меньше, но, видимо, Ким Джэу все равно не было спокойно, и он дошел до мусоросортировочной площадки.

Что же он хочет сказать, черт возьми…

Дойдя до этого места, Нам Сону почувствовал, что дело не в учебе. Если бы это было так, незачем было идти в такую глушь.

Уж не собирается ли он признаться в чем-нибудь.

Лицо Ким Джэу, когда он наконец остановился, было напряжено до предела, и у Нам Сону возникло предчувствие, что его догадка верна.

— Из-извини, что отнял время. Кажется, сей-сейчас — последний шанс…

Ким Джэу бормотал что-то себе под нос, очень нервничая. Можно было разобрать только «Кан Чжихан», «Кан Чжихан все время рядом». Непонятно, почему он заговорил о Чжихане сейчас, но Нам Сону спокойно ответил:

— Ничего. Так о чем ты хотел поговорить?

— Ах, да. Да! Просто, на всякий случай. Ну знаешь, Сону ты…э-э, то есть, вдруг ты все еще…

Нам Сону спокойно ждал, пока он закончит фразу, и, как и ожидалось, Ким Джэу заговорил на ту самую тему.

— …Ты все еще встречаешься с кем-то?

— Ага.

— Ах, п-понятно…

Но что-то было не так. Он дал ответ, равносильный отказу, а Ким Джэу ухмылялся, казалось, радуясь. Он поглядывал на него украдкой, бормоча «Тогда я, я тоже…», и это выглядело даже немного подозрительно. Ощущение было неприятным.

— Если все сказал, я пойду…

— Но ра-разве можно заниматься та-такими вещами в школе?

Эти слова прозвучали странно похоже на угрозу. Нам Сону замолчал и уставился на него. Ким Джэу неприятно ухмыльнулся. Он подумал, не заговорит ли тот снова о выпускном, но, похоже, нет.

— Какими вещами в школе?

Реакция Нам Сону, казалось, выражала полное непонимание, и Ким Джэу смутился.

— Я, я все видел.

— Что видел? Я правда не понимаю, о чем ты говоришь.

Нам Сону спокойно посмотрел на наручные часы, собираясь закончить разговор, и дыхание Ким Джэу участилось. В конце концов, он первым раскрыл карты.

— В ме-медпункте!

Блять. Вот в чем дело.

Нужно было сохранять спокойствие. В прошлый раз Ким Джэу не видел самого главного, возможно, и сейчас было так же.

— В медпункте ты же де-делал это с Кан Чжиханом!

Но от следующих слов будто что-то щелкнуло в голове. Почему-то Ким Джэу начал кричать с разгневанным лицом:

— Притворяешься, что встречаешься с девчонкой, да?! А за спиной грязно, с этим, с этим Кан Чжиханом, этим ублюдком!

Видя, как мгновенно изменилось его лицо, леденящее чувство превратилось в уверенность. Среди изгоев изредка попадались такие типы. Не из-за пассивного характера, а из-за странного внутреннего мира, который мешал им ладить с другими. За пределами простого отсутствия социальных навыков они были заперты в своем собственном мире.

— Когда, когда ты улыбнулся мне и сказал, что я милый… а потом ты так быстро отдаешься этому ублюдку, как, как ты смеешь…

Такие отморозки обычно склонны преувеличивать проявленное к ним внимание. Он думал, что тот безобидный травоядный зверек, за которым нужно присматривать, а оказалось, что он жуткий сталкер. Взгляд Нам Сону наполнился презрением. Ким Джэу, словно чувствуя себя виноватым, начал оправдываться:

— Я! Я волновался, потому что ты сказал, что у тебя кровь из носа, вот и пошел за тобой… Но Кан Чжихан не выходил, а я, я просто волновался, вдруг что…!

— Хватит.

Все равно доказательств не было. Телефоны все сдали, так что тайно снять он не мог, а значит, и унижаться не было нужды.

— Это все, что ты хотел сказать?

— Ч-что…?

Он все еще не понимал, чего хочет Ким Джэу, да и не особо хотел знать. Ему просто хотелось поскорее уйти от этого мерзкого типа.

— Тогда я пойду.

— П-погоди…

— Ах да, и не подглядывай за людьми тайком впредь. Это неуважение к другому человеку.

Его вид, не только не растерянный, но и дающий совет, был близок к полному безразличию. Ситуация вышла из-под контроля, и Ким Джэу заметно заволновался. Его тощие руки дрожали, он забормотал «По-погоди» и засуетился. Но Нам Сону уже собирался уйти, игнорируя его.

— …очень… красн.

П.п.: Это отрывок фразы из 38 главы, Чжихан сказал тогда «Ты сейчас очень красный.» Тут он сказал «……게 ……갛다», а в 38 главе «지금 되게 빨갛다.». Думаю, я понятно объяснила.

Услышав голос за спиной, Нам Сону резко остановился. Сквозь шипящий звук явственно слышался голос Кан Чжихана. Обернувшись, он увидел Ким Джэу с торжествующим лицом, держащего в руке телефон. Модель, которой он не видел в коробке для сдачи.

До него доходили слухи, что некоторые приносят отдельный телефон для сдачи, неужели…

— Я ж-же говорил. Я все видел.

Видео было снято под углом, выглядывая из щели в коридорном окне. Поэтому разговор внутри был в основном приглушенным, но звук, записанный вблизи, был относительно четким. Это было дыхание. Неприятно прерывистое дыхание учащалось по мере развития видео.

Вот же сукин сын…

Неужели он возбудился, пока подглядывал?

Его тошнило. От такого выходящего за рамки здравого смысла поведения он не мог контролировать выражение лица. Но Ким Джэу был тем типом, кто воспринял бы и это как интерес. С трудом сдерживая гнев, Нам Сону спросил:

— И что ты хочешь с этим сделать?

Тот факт, что он пошел на шантаж, означал, что у него есть четкое требование. Что же это могло быть? Ким Джэу, казалось, испытывал сильную неприязнь к Кан Чжихану. Но если он хоть как-то навредит Чжихану, Нам Сону был готов тут же набить ему морду.

— Сделай, сделай это и со мной.

Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что сказал Ким Джэу.

— Столько, сколько я захочу.

…Он забыл, что этот ублюдок — не обычный чудак.

— Если не сделаешь… я все распространю.

Нам Сону тяжело вздохнул. Вообще-то ему было все равно, пойдут слухи или нет. Откровенно говоря, будь он «настоящим» школьником, он бы испугался, но с позиции человека, прожившего долгую жизнь, он знал, что такая мелочь не разрушит жизнь.

Но проблема была не в этом.

Снимал бы только меня, сучий ты выродок.

Его беспокоила судьба Кан Чжихана. В пору, когда тот должен был поступить в университет и беззаботно наслаждаться жизнью, нельзя было, чтобы на нем повесили ярлык. Он знал, что Чжихан не из тех, кто будет обращать на это внимание, но все равно это могло плохо повлиять.

Этого нельзя допустить. К тому же они все равно скоро расстанутся.

— Эй.

От неожиданного обращения Ким Джэу вздрогнул. Но еще непривычнее была атмосфера, исходившая от Нам Сону. Лица доброжелательного старосты, всегда приветливого и без малейшей тени раздражения, там больше не было.

— Что ты, черт возьми, задумал?

Это не было ни презрением, ни гневом, ни какой-либо другой реакцией, типичной для его возраста. Лицо Нам Сону оставалось бесстрастным, он даже не произнес ни одного привычного ругательства.

— Уж лучше бы потребовал денег. Если хочешь завоевать чье-то сердце, а не деньги, то это определенно не способ.

Его голос, не быстрый и не медленный, был спокоен, как вода, но его бесчувственность была такой тяжелой, что казалось, можно задохнуться. Уголки губ Ким Джэу, который до этого ехидно ухмылялся, беспомощно опустились.

— Хотя бы понимал, что уже одно то, что ты ходишь по пятам и выискиваешь слабости, само по себе позорно, а ты тут выдвигаешь такие абсурдные требования.

— Ч-что?..

— Не перебивай. Слушай. Это элементарная вежливость.

Под воздействием твердого тона Ким Джэу закрыл рот.

— С какой стати я, по твоему мнению, должен выполнять твои требования? У меня есть человек, который мне нравится, и это не ты. Разве это так сложно понять?

— …

— И вообще, какой смысл для тебя во всем этом?

Ким Джэу не осмелился дерзнуть в ответ и лишь глубже опустил голову. Его руки, сцепленные перед животом, не могли усидеть на месте от стыда и продолжали ковырять собственную кожу.

— Не делай того, о чем потом пожалеешь, и на этом остановись. Тогда я готов закрыть глаза.

Нам Сону, наблюдавший за всеми его реакциями, видя, что Ким Джэу больше не в силах говорить, повернулся к нему спиной. Даже когда он вышел из зоны сортировки мусора, Ким Джэу не последовал за ним.

Честно говоря, чертовски хотелось поколотить его.

Но он знал, что для таких, как этот тип, любое внимание, даже негативное, лишь подпитывает их. Поэтому он сдержался, но, входя в класс, мысленно решил, что если тот и дальше будет надоедать, то пожалуется куда следует.

А?

Место Кан Чжихана по-прежнему пустовало. «Может, еще не пришел?» — подумал он и немного подождал, но тот так и не вернулся к звонку на вечернюю самоподготовку. Чувство неловкости возникло из-за того, что пустовало еще одно место.

…Ким Джэу.

Ким Джэу и Кан Чжихан. Вероятность того, что эти двое, не имеющие между собой ничего общего, одновременно отсутствуют, как ни крути, не приходила ему в голову. Как только мелькнуло дурное предчувствие, тело отреагировало мгновенно. Нам Сону, стиснув зубы, побежал обратно к месту сортировки мусора.

Кан Чжихан прилип к нему как банный лист* с тех пор, как тот рухнул после удара мячом… Если Нам Сону приходилось отлучаться по поручению классного руководителя, Чжихан любыми путями следовал за ним, а однажды даже попытался проследовать за ним в туалет.

П.п.: 껌딱지 [ggeomttakji] — букв. «прилипшая к подошве жвачка», образное выражение для очень навязчивого человека.

Почему он об этом не подумал? Реакция Чжихана на его долгое отсутствие была предсказуема. С такими длинными ногами ему не понадобилось бы много времени, чтобы обежать школу, и если бы он нашел тогда Ким Джэу... Нет, что, если он с самого начала все подслушал?

Пожалуйста, Кан Чжихан…

Он молился, чтобы с Ким Джэу было все в порядке. Ради Чжихана.

Задние ворота, всегда немноголюдные, с наступлением сумерек излучали еще более унылое настроение. Он надеялся, что это ложная тревога, но по мере приближения к месту сбора мусора начал различать звуки.

Звук глухих ударов.

Этот знакомый звук напомнил ему о том, как Кан Чжихан избивал здесь хулигана у задних ворот. Между глухими ударами не было слышно ни слова.

— Кан Чжихан!

Нам Сону замер, увидев картину, открывшуюся ему, когда он свернул за угол. Кан Чжихан поднял голову. Под ним, схваченный за воротник, лежал Ким Джэу, его шея безвольно свисала. Как только он увидел лицо, изуродованное до неузнаваемости, сердце его упало. Кан Чжихан, с полубезумными глазами, снова опустил голову и занес кулак.

Нужно было остановить его. Во что бы то ни стало. Нельзя было позволить ему стать убийцей. Ведь Чжихан должен был стать врачом.

Нам Сону всем телом оттащил Чжихана. И тут же бросился осматривать Ким Джэу. Его руки, осматривавшие Ким Джэу, раскинувшегося, как порванная кукла, слегка дрожали. Еще недавно он сам хотел прибить этого типа, а сейчас отчаянно надеялся, что тот жив.

В тот миг, когда он почувствовал слабое дыхание под разбитым носом, Нам Сону выпустил сдерживаемый до сих пор воздух. Присмотревшись, он увидел, что плечи Ким Джэу мелко дрожали. Глаза, полные ужаса, были крепко зажмурены, словно он притворялся мертвым.

Худшего удалось избежать, но оставалась следующая проблема. Нам Сону поочередно посмотрел на Ким Джэу, превратившегося в кровавое месиво, и на Чжихана, чья рубашка и кожа были забрызганы кровью.

…Это выходило за рамки обычной школьной травли. Если Ким Джэу пожалуется в полицию, дело могло принять серьезный оборот. Нужно сохранять спокойствие. Спокойствие. Он глубоко вдохнул и повернулся к Чжихану.

Его руки были в ужасном состоянии. Это был уже второй раз, когда руки, призванные спасать людей, избивали человека. И оба раза это происходило из-за его, Сону, связей с этим человеком.

— Чжихан-а.

Чжихан все еще не мог разжать кулак. Когда Сону обхватил его кулак, темно-красный, как лицо Ким Джэу, он увидел, как его вздымающаяся грудь постепенно успокаивается. Лежавший на земле телефон был разбит, экран треснут, словно его кто-то топтал.

Он действительно все слышал.

Когда Сону пристально посмотрел на него, выражение лица Чжихана слегка изменилось. Уловив в нем тревогу, Нам Сону тихо заговорил:

— Иди домой. Прямо сейчас.

Отправлять его обратно в класс в таком виде было невозможно. Вся форма была забрызгана кровью и выглядела так, будто он наполовину искупался в ней. Этот инцидент нужно было тихо замять.

— Не пойду.

Но этот вспыльчивый парень не понимал намеков.

— А вдруг этот ублюдок опять начнет нести какую-нибудь чушь в твой адрес? Не могу уйти.

В этот момент он заметил, как Ким Джэу, затаивший дыхание, медленно потянулся рукой. Рука, шарившая по земле, приближалась к телефону. Нам Сону, не колеблясь ни секунды, ударил кулаком по телефону.

— Иди.

Телефон под его кулаком разлетелся на осколки, и от него стал подниматься дымок. Оцепеневшим оказался не только Ким Джэу. Чжихан, собиравшийся что-то сказать, с ужасом посмотрел на свою руку.

— Будет он нести чушь или угрожать — я разберусь сам.

На костяшках пальцев, куда, видимо, впились осколки экрана, выступили капельки крови. Чжихан, крепко стиснув губы, осторожно осмотрел руку, опущенную на землю. Нам Сону спросил:

— Волнуешься?

— А как не волноваться?

— Вот видишь, и я сейчас волнуюсь. Дай-ка посмотреть на твою руку.

Его упрямая поза говорила о том, что он вряд ли послушается, поэтому Нам Сону заговорил так, словно уговаривал его:

— Раз волнуешься, иди быстрее и займись лечением. Что будешь делать, если не сможешь держать ручку? Не пойдешь в университет?

— Ты сейчас, в такой ситуации, говоришь об университете?

Но Чжихан тоже понимал. Дело было не в «каком-то там» университете. Для Чжихана университет был будущим, где он мог быть рядом с Сону. В конце концов, Чжихан замолчал, и Сону снова попытался его уговорить:

— Мне нужно поговорить с этим ублюдком.

И эти слова Чжихану слышать было не нужно.

— Не бери портфель, выходи сразу через задние ворота. Я заполню журнал за тебя. Сможешь выйти незамеченным? Если тебя поймают в таком виде, все станет гораздо серьезнее.

Чжихан упрямо стоял на своем. Сону понимал, что дело не только в беспокойстве, но и в чувстве ответственности за содеянное. Чжихан, наверное, считал, что должен сам разобраться с последствиями. Но сейчас это не помогало.

Вот идиот. Ну зачем же ты врезал ему?

Даже если твои лобные доли еще не полностью развиты, у тебя должен быть хоть какой-то самоконтроль. Почему он так себя ведет, хотя обычно отлично держит себя в руках? И это не в первый раз. Нам Сону усмехнулся с чувством опустошенности, взял его за руку и прошептал:

— Ты доверяешь хёну?

— …

— Я свяжусь с тобой позже.

Он все же не был совсем бестолковым. Неохотно, Кан Чжихан зашагал тяжелыми шагами, велев Сону немедленно связаться с ним, если что-то случится.

Чтобы замять дело, нужно было достичь «беспрепятственного» соглашения с пострадавшей стороной. Нам Сону теперь подошел к Ким Джэу. Похоже, исчезновение Чжихана сняло напряжение — его налитые кровью глаза беспокойно бегали.

Он и правда превратил его в фарш.

Честно говоря, ему даже стало немного легче. Если удастся легко договориться, то будет просто идеально. Нам Сону плюхнулся рядом с головой Ким Джэу и сказал:

— И ты иди домой. Родители дома?

Распухшие губы дрожали. Тот лишь мотал головой, явно отказываясь.

— Что, пойдешь в класс в таком виде? Назови номер родителей. Я позвоню им.

— …Нету.

— Что?

— Нету, говорю, ничего такого…

Ким Джэу, косившийся на него, вдруг разрыдался навзрыд. Непонятно, от обиды за побои или из-за отсутствия родителей, его плач был жалким, как у маленького ребенка, не умеющего плакать.

Нам Сону раздраженно почесал затылок. Не то чтобы он вдруг растрогался, но чувство жалости возникло помимо его воли. В общем, это его профессиональная деформация была проблемой.

— Я пожалуюсь… Пойду… Ик… В полицию… и все расскажу. Я все…

— Прости.

Надоедливый плач резко прекратился. Ким Джэу, с недоумевающим взглядом, лишь икал.

— Честно говоря, и ты вел себя не лучшим образом. Съемка, шантаж. Так ведь?

— Э-это…

— Все это мы забудем, как будто ничего не было.

Нам Сону ненадолго замолчал. То, что он скажет дальше, Чжихану слышать было не нужно. Ненадолго оглядевшись по сторонам, он продолжил:

— Просто сделай мне одолжение.

Ким Джэу округлил глаза и уставился на Нам Сону. Это не было похоже на попытку отмахнуться или отделаться. Тот самый Нам Сону, который обычно даже не удостаивал его реакцией, теперь стоял перед ним в полной покорности. На мгновение остолбеневший Ким Джэу вдруг закричал в отчаянии:

— Не-нет…! Почему я… Почему… Что я такого сделал?..

Вместо того чтобы объяснять по пунктам, Нам Сону молча уставился на него. Под этим взглядом Ким Джэу почувствовал, как в нем поднимается непонятная обида и стыд. Его глаза покраснели еще сильнее, и он злобно выкрикнул:

— Т-тогда, в таком случае…!

Хотя в глазах Нам Сону это выглядело не как злоба, а как каприз. Однако последовавший за этим «каприз» вновь превзошел его ожидания.

— Ка-Кан Чжихан…! Прекрати это, прекрати и с этим ублюдком тоже! Это грязно. Это отвратительно, так что бросай его, бросай его!

— …

— Если… если ты откажешься и в этот раз, я тут же снова заявлю. Прямо сейчас, т-так вот…!

— Ладно.

Неожиданно быстрый ответ заставил Ким Джэу захлопнуть рот. Глядя на его ошеломленное, разъяренное лицо, Нам Сону с трудом подавил усмешку.

А я-то думал, он потребует на этот раз чего-то еще более странного.

— Понял.

Поскольку он все равно планировал расстаться, в каком-то смысле это было убийством двух зайцев одним выстрелом. Если это могло скрыть насилие Кан Чжихана под поверхностью, то это была выгодная сделка.

Более того, это было к лучшему. Если бы он, под предлогом «подходящего времени для расставания», тянул и откладывал, как сейчас, то в итоге так бы и не смог расстаться. Пятнадцать лет они тянули эту лямку именно из-за этой дурацкой привязанности. Теперь же, благодаря такому внешнему толчку, он смог принять быстрое решение.

Выпускной подойдет.

После выпуска не будет причины встречаться каждый день в классе, так что этот день казался подходящим. Нам Сону горько усмехнулся. Почему-то ему казалось, что это будет не выпускной из школы, а выпускной от Кан Чжихана.

Ким Джэу зарыдал еще горше. Он добился своего, но одновременно осознал, что не может быть отказа более полного, чем этот. Будто не в силах признать, что причиной расставания с Чжиханом был сам Чжихан, он заорал что было мочи.

— Да заткнись ты уже.

Почему это он плачет, когда плакать хочется мне? — Нам Сону цокнул.

Но странным образом слезы не приходили.

Наверное, потому что это было второе расставание.

***

После того дня Ким Джэу пропускал занятия по болезни. Нам Сону внутренне беспокоился, не донес ли он в полицию или классному руководителю, но прошло несколько дней, а ничего не случилось.

Похоже, он живет один, но хорошо ли ему там? — его безумная профессиональная деформация чуть не проявилась снова, но Нам Сону с трудом сдержался. Внимание — яд для психов. Это был урок, который он усвоил тогда на собственной шкуре.

Чжихану он наврал. Мол, когда Ким Джэу угрожал, он на самом деле записывал, и пригрозил ему тем же, вот тот и заткнулся. Чжихан с недоверчивым видом лишь тогда опустил голову, когда услышал упрек: «У меня же были свои планы, а ты сразу лезешь с кулаками, как же так?».

Нам Сону воспользовался этим, чтобы попросить держать дистанцию. Не слишком прилипать друг к другу на случай непредвиденного, перестать держаться за руки у дома. По мере увеличения списка запретов лицо Чжихана все больше омрачалось недовольством, но он, чувствуя свою вину, неохотно согласился.

Так Нам Сону постепенно готовился к расставанию, а время безжалостно текло все быстрее.

Повседневная жизнь в том же классе была неизменной. Когда пришел октябрь, поверх зимней формы надели теплые пальто, а с началом ноября в классах заработали обогреватели.

Поскольку некоторые ученики, отказавшиеся от вступительных экзаменов в этом году, начали уходить, стали появляться пустые места, но хозяева двух соседних парт всегда прочно занимали свои места. Потому что это была самая близкая дистанция, разрешенная им.

Нам Сону было странно. В дорамах или романах герои, чье время ограничено, обычно проводят оставшиеся дни счастливо. Но он так не мог.

Это были последние дни, которые он мог провести с Чжиханом. Он хотел сосредоточиться только на нем, но стоило ему увидеть лицо Чжихана, как настроение почему-то резко падало. Будто камень на душе, он утыкался лицом в учебник, но учиться не получалось.

Мозг словно оцепенел, потеряв чувство времени. Время уходило безвозвратно, как выцветшая кинопленка, а кадры на ней были всегда одинаковы.

Чжихан, сидящий за соседней партой и учащийся. Чжихан, украдкой улыбающийся при встрече взглядов. Чжихан, спящий лицом вниз, с темными кругами под глазами.

По десятку раз на день он передумывал. Неужели обязательно расставаться? Ким Джэу ведь и так тих. Но стоило вспомнить спину Чжихана в траурной одежде, как решимость лишь укреплялась.

Впервые возвращение назад не радовало. Если то, что должно случиться, все равно случится, то какой смысл терпеть эти повторения? Но винить было некого, и не находящий объекта упрек вскоре обратился на себя самого.

Вот и не надо было связываться с Чжиханом с самого начала. Не надо было обращать на него внимания, надо было делать вид, что ничего не замечаешь, что бы ни случилось.

Когда Чжихан взволнованно рассказывал о будущей студенческой жизни, которую они проведут вместе, чувство самоуничижения и вины поднималось волнами, и он не мог контролировать выражение лица. Но стоило ему с усилием выдавить неловкую улыбку, как Чжихан уже смеялся.

В те мучительные и бессмысленные дни Нам Сону понял одну вещь.

Похоже, я не смогу забыть Чжихана всю жизнь.

Возможно, он полюбил Чжихана сильнее, чем в прошлой жизни.

***

За день до Сунына занятия в школе закончились раньше.

Даже после предварительного собрания на улице был еще ясный день. Привыкший выходить на рассвете и возвращаться поздно ночью, он чувствовал себя странно, идя домой среди бела дня.

Нам Сону рассеянно смотрел на пар, рассеивающийся в воздухе. Он знал, что стало холодно, но вид этого пара как-то особенно остро напоминал о течении времени. Летом он снова «впервые» встретил Чжихана, а дерево, где прятались гусеницы, теперь уже покрылось льдом, и все листья облетели.

— На что смотришь?

— Ни на что.

Нам Сону первым сделал шаг. Чжихан немного помедлил, медленно последовал за ним, а затем неожиданно заговорил:

— Не хочешь прокатиться?

В его руке был ключ от мотоцикла. Ключ, который он не видел сто лет, напомнил о той поездке на мотоцикле к реке Ханган. Пока он пристально на него смотрел, Чжихан поправился:

— Нет. Пойдем домой.

— Почему?

Хотя зима уже подступала, было еще не настолько холодно, чтобы нельзя было ездить на мотоцикле. С легким сожалением Нам Сону похлопал по своему шарфу:

— Если тебе холодно, я могу дать тебе этот?

Но Чжихан покачал головой и убрал ключ обратно.

— Опасно же.

«И это говорит тот, кто знает об опасности, разъезжая на мотоцикле?» — подумал Нам Сону, глядя на него. Чжихан сделал вид, что не заметил его взгляда, перебирая ключ в кармане, и сказал решительно:

— Как только Сунын закончится, пойду на права.

— На машину?

— Угу.

— Боже. Какая машина студенту? Езди на автобусе. Общественный транспорт — это хорошо.

— Автобусы тоже не такие уж крепкие, — ответил Чжихан.

Нам Сону обернулся с немым вопросом. Чжихан что-то поискал в телефоне и показал ему фотографию.

— Вот эту хочу купить. Как тебе?

— …

— Немного громоздкая, да?

Это была ранняя модель большого внедорожника, на котором разъезжал Чжихан в прошлой жизни. Внезапно вспомнился тот, кто сказал «Лучше уж на этом езди» и протянул запасной ключ от машины. Нам Сону замолчал. Пока он молча пристально смотрел на фото, Чжихан оправдался:

— Зато говорят, крепкая.

Он показал другие фотографии, объясняя, что даже если в нее врежется грузовик, она останется цела. Глядя на него, Нам Сону много о чем подумал. Но все эти мысли были бесполезны.

Резко тряхнув головой, Нам Сону сказал: «Тогда поедем хоть на автобусе» — и поволок Чжихана к реке Ханган. Ему не хотелось сейчас сразу идти домой.

Река Ханган, где они были летом, за эти месяцы сменила краски на зимние. Из-за пронизывающего ветра гуляющих было по пальцам пересчитать, а голые деревья выглядели уныло и пустынно.

Нам Сону поднял глаза к небу. В отличие от летнего неба с низкими облаками, сейчас оно было хмурым. Осторожно взглянув вбок, он увидел, что Чжихан смотрит на то же самое. И все же, хорошо, что мы пришли, — подумал он.

— Завтра, — сказал Нам Сону, нарочито легко улыбаясь. — Уверен в себе?

— Конечно. Раз уж собираюсь в один вуз с Нам Сону.

Нам Сону ответил беззвучным смешком. Чжихан все еще смотрел в небо. Нам Сону молча разглядывал его профиль, как вдруг тот спросил:

— Ты будешь продолжать ездить из дома?

— В университет? …Наверное?

Чжихан, задав вопрос, замолчал. Нам Сону удивленно посмотрел на него. Собираясь отвернуться к реке, он поймал на себе взгляд Чжихана, будто тот хотел его удержать.

— А когда твои родители приедут?

Родители использовали его дом как временное пристанище, так что он смутно помнил, когда примерно они возвращались в прошлый раз. Вроде бы приезжали разок после экзаменов, поэтому он ответил примерно: «В следующем году». Чжихан снова надолго замолчал.

— Ну что ты, ну хватит. Что случилось?

— …Тогда, — после долгой паузы Чжихан вдруг отвел взгляд на траву и сказал: — Оставайся у нас, пока родители не приедут.

— …

— Отдельно спать будешь. Свободная комната есть.

Хотя Нам Сону ничего не сказал, Чжихан, словно ему неловко, продолжил сам:

— А если ты один упадешь в обморок снова? Если кто-то будет рядом, быстрее помогут.

Хотя его мать была там, в конечном счете это означало жить вместе. Нам Сону слегка опешил от того, что теперь инициатива совместного проживания исходила от другого человека. Чжихан осторожно поднял на него глаза.

— Не хочешь?

Заметив выражение лица Нам Сону, он замолчал. Непонятное выражение — не то согласие, не то отказ — было красноречивым: кончик носа и уголки глаз покраснели, может, от холода. Чжихан, слегка растерявшись, спросил:

— Что с тобой?

— Что?

Нам Сону, который, казалось, вот-вот заплачет, ответил обычным, спокойным голосом. Затем плюхнулся на траву, как в прошлый раз.

— Просто… волнуюсь из-за Сунына, вот и все.

— Ты справишься.

— …

— Это же ты.

Нам Сону упрямо молчал, уставившись в небо. А Чжихан смотрел не на безоблачное, ничего не стоящее небо, а на Нам Сону. Так они и смотрели друг на друга, не соприкасаясь взглядами, довольно долго.

Тот, кто прервал молчание, был, как всегда, Кан Чжихан.

— Во сколько завтра встречаемся?

И Нам Сону выдал заготовленный ответ.

— Завтра пойдем по отдельности. Нужно сосредоточиться на экзамене.

— …Тогда где встретимся после?

— Я же сказал, завтра пойдем по отдельности.

Ответ, который, казалось, никогда не придет, неожиданно последовал через несколько минут.

— Понял.

Рука, поправляющая ослабевший шарф, заставила зрачки Нам Сону дрогнуть. Мелькнувший уголок губ Чжихана был нарочито приподнят. Рядом с неловкой улыбкой виднелась и ямочка.

— Сдай хорошо.

Взгляд, ненадолго задержавшийся на бледных щеках, скользнул обратно к небу.

***

Сунын был провален.

Результат был в какой-то степени ожидаем. В период, когда нужно было выкладываться по полной, учеба отошла на второй план из-за ненужных мыслей — это было закономерно. Пусть задачи и решались пятнадцать лет назад, эта смутная знакомость скорее мешала, чем помогала их решению.

Нам Сону спокойно принял предварительные результаты. Хотя он и старательно собирал портфолио, поступление в Корейский Университет было почти невозможно.

Ну, все понятно.

Если бы они оба поступили в один университет, это было бы по-своему хлопотно. Так что так лучше. Он мог год готовиться к университету заново и заодно прояснить ум аскетичным образом жизни.

Именно поэтому он не хотел встречаться с Чжиханом на месте экзамена. Нельзя было, чтобы тот случайно заметил неладное, сверив ответы на перерыве. Чжихан не должен был знать правду до объявления окончательных результатов. Только так он спокойно зачислится в Корейский Университет.

Поэтому и после экзамена он не подал виду. Пак Гюхёну и классному руководителю он уже намекнул, что «похоже, будет пересдавать». Пусть Пак Гюхён и был болтлив, но даже он крепко зажал рот, узнав, что друг завалил экзамен. Когда одноклассники обсуждали ожидаемые баллы старосты, он сам переводил тему.

Классный руководитель тоже помог, хоть и по-своему. Вздыхая и читая нотации по просьбе Нам Сону сохранить все в тайне, он полностью потерял к нему интерес, как только появился другой «кандидат на поступление в Корейский университет».

А Кан Чжихан…

Возможно, из-за просьбы не встречаться в день экзамена, он ждал у дома Нам Сону с самого рассвета на следующий день. По лицу было ясно: Чжихан сдал Сунын хорошо.

Не в силах сдержать приподнятые уголки губ, Чжихан поздоровался утром с лицом, будто ожидающим похвалы. Увидев эту сияющую улыбку, Нам Сону искренне вздохнул с облегчением. Наверное, поэтому он улыбнулся в ответ.

Точный балл Чжихана стал известен благодаря завучу и классному руководителю, влетевшим в класс в возбуждении. Одна. Столько ошибок допустил Чжихан на Суныне. Из-за этого в школе поднялся шум. Слухи, что Чжихан подделал предварительные результаты, были еще цветочками. Ходили самые разные разговоры: что он списывал, что купил вопросы заранее.

Но сам Чжихан оказался дальше всех от этих слухов. Он был занят учебой, изучая места для свиданий возле кампуса и общежития Корейского Университета.

«Говорят, в общежитии у задних ворот комнаты на двоих».

«А? Ага».

«До нашего корпуса далековато, но вроде норм».

«Ну, да…»

То, что он завалил экзамен, можно было как-то скрыть, но поддакивать Чжихану в таких разговорах — не мог. Это было похоже на обман. Смешно даже самому — тому, кто через несколько дней объявит о расставании, думать об «обмане», — но когда Чжихан говорил такое, он не мог заставить себя улыбнуться в ответ. Хотя он и чувствовал на себе взгляд Чжихана каждый раз, когда неловко отмахивался или менял тему, тот ничего не говорил.

Класс после Сунына стал похож на кинотеатр. С утренней поверки до окончания занятий свет почти не включали. Темнота скрывала неловкое выражение лица Нам Сону, а фильмы, крутившиеся целый день, заполняли неловкое молчание.

Он думал, что справляется неплохо, но видимо обмануть Чжихана все равно не получилось.

С какого-то дня Чжихан перестал говорить о кампусе. Участились осторожные взгляды в его сторону, а когда кто-то заговаривал об экзамене, он хмурился, заставляя замолчать.

Помедлив так несколько дней, Чжихан вдруг выпалил:

— Давай сделаем это вместе.

Это не был прямой вопрос о том, завалил ли он экзамен, ни косвенный намек, не случилось ли чего. Кан Чжихан сказал это с прямым взглядом. Глядя в эти твердые глаза, Нам Сону спросил с тяжелым предчувствием:

— Что сделаем?

— Пересдадим еще раз, — подчеркнул Кан Чжихан, добавив: — Вместе.

Нам Сону невольно фыркнул и рассмеялся. Как не засмеяться, если парень, набравший почти максимум, собирается пересдавать?

Именно потому, что знал, какой он, и старался не раскрыться.

Но все же это было к лучшему. Похоже, Чжихан хоть и догадался, что «Нам Сону плохо сдал», но даже не подумал, что «Нам Сону хочет расстаться».

— Поступай в университет. Не неси чепухи.

Не чувствуя ни капли сожаления о своих баллах, Чжихан не сдавался. Но Нам Сону точно знал, как с ним справиться. Смесь угроз — что он скажет, в какие подготовительные курсы идет, только если Кан Чжихан поступит в университет, — и уговоров — что парень-студент университета лучше, чем парень, пересдающий экзамены — в итоге сделала свое дело. Недовольное лицо Кан Чжихана, хоть и неохотно, стало уступчивым.

— На всякий случай говорю. Не вздумай брать академ.

— …

— Отвечай.

— …Тогда буду приезжать в свободные пары.

— Что ты будешь делать, приезжая ко мне, пока я учусь?

— Я буду готовить для тебя.

— Ты купишь, да? Оставь уже кулинарию.

Это были не те разговоры о будущей студенческой жизни, но Чжихан, говоривший о совместном годе, действительно выглядел взволнованным. Хотя совесть и кольнула, облегчение приносило то, что этот человек казался ярче и крепче Чжихана из прошлой жизни.

Этот Чжихан не был серым, как во сне. Он не был хрупким, как пепел, готовый развеяться, не был иссохшим. Он не разъедал настоящее обидой на отца и не пренебрегал из-за этого матерью.

Так что все будет хорошо. Мысль о том, что он не сможет проводить мать Чжихана в последний путь, тревожила, но в этот раз он был уверен: Чжихан достойно проводит маму.

Теперь все готово.

Эту мысль он окончательно оформил ближе к рассвету, за несколько часов до выпускного.

***

Первый снег.

Снег, не выпавший ни на Рождество, ни на Новый год, бесцеремонно обрушился только сейчас, в конце февраля.

Несмотря на потепление, позволившее снегу идти, Нам Сону туго обмотал шарф. Шерсть, покрывавшая половину его лица, казалась колючей. Засунув руки глубже в карманы пальто, Нам Сону поднял взгляд.

На воротах висел баннер с крупной надписью: «11-я церемония выпуска». Судя по доносящемуся из актового зала в корпусе звуку микрофона, церемония началась. Гром аплодисментов был слышен даже за воротами.

Нам Сону зашел в класс рано утром и забрал аттестат и альбом. Участвовать в церемонии он не собирался изначально. Родители все равно не приехали, да и дважды посещать шаблонный выпускной не было причин.

Он пришел в школу сегодня только для одного — сказать Чжихану о расставании.

Неожиданно сегодня утром Чжихан сам написал: «Иди первым». Благодаря этому он без проблем забрал аттестат заранее, но с другой стороны — удивился. Мелькнула мысль: «Не случилось ли чего с мамой?», но на этом этапе лезть с расспросами показалось излишним, и он не ответил.

Пока он ждал, мысленно повторяя отрепетированные слова, случилось это.

Топ-топ. Звук шагов врезался в уши. Это был не топот опаздывающего на церемонию, а медленные, размеренные шаги, отчетливо слышимые даже среди гомона выходящих и входящих в школу людей. Как когда-то в коридоре, когда все внимание приковал этот звук, Нам Сону повернул голову.

Щелк.

Телефон Чжихана был направлен на Нам Сону. Пока он безучастно смотрел на объектив камеры, Кан Чжихан нажал кнопку спуска затвора еще два или три раза.

— …Что ты делаешь?

— Фотографирую тебя.

Видимо, довольный тем, что попало в кадр, Чжихан с удовлетворением посмотрел на телефон и подошел, пряча другую руку за спиной. На нем был только пиджак от формы — видимо, ему не было холодно.

— Я имею в виду, зачем фотографировать?

— Потому что ты красивый.

Чжихан ухмыльнулся и стряхнул снег с макушки Нам Сону. Снег, успевший скопится, рассыпался от этого прикосновения.

— Почему не идешь внутрь?

— Ждал тебя.

Затем, расцветая свежей улыбкой, Кан Чжихан пахнул цветами. Это был обычный аромат, который обычно ошеломлял обоняние в выпускной сезон. Но странно, аромат, исходивший от него, казался нежным, будто оттаивающее после онемения обоняние.

Пока Нам Сону пристально смотрел на подозрительно спрятанную руку, Чжихан потер затылок.

— Я собирался вручить тебе это после окончания.

— …

— Я не знал, что ты будешь ждать.

Из-за спины появился букет. Причем огромный.

— Поздравляю с выпускным.

Букет, заполнивший поле зрения, был слишком роскошным даже для выпускного. Цветы, распустившиеся свежо даже среди зимы, были настолько яркими, что их цвет отражался в глазах.

Не поэтому ли его родители вчера спрашивали, не приехать ли им на выпускную? Нам Сону горько усмехнулся под шарфом. Из-за занятости родителей он всегда был один на таких мероприятиях с начальной школы. Конечно, он не чувствовал из-за этого печали или одиночества. Вместо семьи рядом всегда были друзья, а родители всегда проявляли свою любовь другими способами. Тем не менее, получить букет в руки было странным чувством.

— Немного переборщил?

Нам Сону не брал цветы, а только смотрел, и Чжихан смущенно улыбнулся. Нам Сону на мгновение запечатлел этот образ в памяти. И затем заговорил:

— Кан Чжихан.

Чжихан удивленно посмотрел на него. Нам Сону несколько раз незаметно сжал и разжал руку в кармане пальто и сглотнул. Репетиции не прошли даром — голос звучал спокойно, без тени дрожи.

— Давай расстанемся.

Как и сказал Кан Чжихан. На детской площадке, в час заката, Кан Чжихан произнес те самые слова: «Пока ты не бросишь меня первым, нам не придется расстаться». Глядя сейчас в его такие же черные и ясные глаза, Нам Сону с горечью подумал про себя:

И на этот раз это я произношу эти слова.

Так много всего отличалось от того времени. Кан Чжихан смотрел прямо в глаза, а не в сторону, и вместо притворного безразличия он протягивал красочный букет. Но было кое-что еще более заметно отличавшееся.

Тогда горло не царапало так сильно, когда произносил слова о расставании. Не подступала тошнота, от которой, казалось, вот-вот вывернет наизнанку. Не кололо острой болью под ложечкой, словно воткнули шип.

— Что ты сказал?

Кан Чжихан сморщился и рассмеялся, словно услышал нечто странное. Увидев его лицо, полное уверенности, что он ослышался, Нам Сону повторил:

— Давай расстанемся.

Это было заявлением и самому себе. Глядя на это выражение лица, он говорил это своему слабому «я», которого тошнило, словно от укачивания.

Кан Чжихан больше не смеялся.

— Почему?

Ответов на вопрос «почему» он подготовил несколько. Чтобы сосредоточиться на учебе. Чтобы уехать за границу к родителям. Или просто потому, что ты мне разонравился. Придумывая их, он сам горько усмехался. Причины расставания не могли быть такими ничтожными.

Поначалу он думал, что делает это исключительно ради Кан Чжихана. Я беспокоюсь о Чжихане, который останется один после моей смерти. Я не хочу, чтобы он пережил потерю близкого человека дважды. Он утешал себя, что расставание — это путь ради Чжихана.

Но вскоре он понял, что это противоречие. Расстаться ради другого? Нам Сону хорошо знал, что он не настолько великодушен. Причина расставания с Кан Чжиханом была не в Чжихане, а в нем самом.

Его чувства к Чжихану раздулись до такой степени, что стали невыносимы, и казалось лучше просто взорвать их, прежде чем унестись в пустоту. Парить в воздухе, не касаясь земли ногами, — это и была сама тревога, никогда не зная, когда он может упасть.

Короче говоря, он убегал от страха. Приняв эту эгоистичную и жалкую правду, он почувствовал облегчение.

Нет смысла смотреть фильм до конца, если уже знаешь развязку.

— Отвечай.

— …

— Почему мы должны расстаться?

Потому что я так сильно тебя люблю, что мне страшно.

Такой дурацкий ответ он не мог произнести. В расставании нельзя было оставлять ни капли сожаления или возможности. Поэтому он просто вернул самый чистый и безответственный ответ.

— Разве нужна причина?

— Что?

— Потому что я хочу расстаться.

Ведь на вопрос, почему я тебе нравлюсь, ты тоже ответил «просто так». Так что просто прими это.

С этой эгоистичной мыслью он посмотрел на него.

От такой наглости Кан Чжихан иронично усмехнулся. Он долго смотрел на Нам Сону, а затем холодно спросил:

— Ты ждал, чтобы сказать это?

Бутоны цветов, смотревшие в небо, теперь были опущены к земле. Пока он смотрел, как несколько лепестков падают на снег, Кан Чжихан понизил голос, словно требуя ответа:

— Чтобы сказать нечто подобное?

— Да. Мне нужно уходить.

— Куда? Мы еще не закончили разговор.

Кан Чжихан резко приблизился, словно не оставляя ни малейшего пути к отступлению. Даже на таком близком, почти угрожающем расстоянии, Нам Сону не дрогнул и смотрел ему прямо в лицо. Его лицо, лишенное какого-либо оттенка, как бледная кожа, казалось не просто бесчувственным, а бездушным.

Лицо Кан Чжихана медленно исказилось. Выражение, застывшее с трещиной, казалось шатким, словно разобьется от малейшего прикосновения.

— …Потому что я тебе мешаю?

Если подумать, в этой жизни всегда Чжихан первым нарушал молчание. Нам Сону видел, как его собственный образ из прошлого накладывается на нынешнего Кан Чжихана — всегда говорящий первым, чтобы разрядить неловкое молчание, чтобы услышать голос другого хоть немного больше, чтобы взгляд другого задержался на нем хоть на мгновение дольше.

—  Если из-за вступительных экзаменов, я позабочусь, чтобы не мешать. Можешь мне даже не звонить. Я могу подождать.

Нам Сону крепко зажмурился. Он скорее надеялся, что Чжихан разозлится, как раньше, он не хотел видеть его таким.

— Или дело в Ким Джэу? Что этот ублюдок сказал тебе тогда?

Несмотря на ответ, что причина не нужна, Кан Чжихан продолжал искать ее. Казалось, он не остановится, пока не услышит убедительную причину. Когда Нам Сону поднял тяжелые веки, Чжихан на мгновение показался двойным, а затем слился в одного.

… Меня тошнит.

Его голос, окрашенный усталостью, прозвучал как вздох:

— Я же сказал, хочу расстаться. Почему ты не понимаешь слов?

— Вот я и спрашиваю, почему ты хочешь расстаться.

— Почему ты такой бестолковый? Из-за тебя я завалил выпускные экзамены, и мне даже противно на тебя смотреть. Теперь тебе ясно?

Когда он выпалил это, Кан Чжихан заметно напрягся. Он крепко сжал губы, словно потеряв дар речи, но затем произнес уверенным голосом:

— Не ври.

— …

— Ты же не такой человек.

Это была уверенность в Нам Сону. Даже если возникало недопонимание, в глазах Кан Чжихана отражалась непоколебимая вера в то, кем был Нам Сону как личность. В тот миг, когда он встретился с этими черными как смоль глазами, такими глубокими, что он не мог постичь их дна, Нам Сону почувствовал, как внутри него что-то ломается. Он отчаянно опустил взгляд.

Земля теперь была ровно покрыта снегом. Снежинки осели на упавших лепестках цветов. Лепестки, несмотря на падение, казалось, таяли снег, словно впитывали его. Как будто бунтовали против снега, который все пытался их скрыть.

От прикосновения руки, стряхивающей снег с плеча, навернулись слезы. Лучше бы он оставил снег лежать, но Чжихан был по-прежнему ненужно теплым даже в момент расставания.

Несколько раз сглотнув, Нам Сону произнес самую подлую ложь.

— Я уезжаю в Финляндию.

Выражение лица Кан Чжихана быстро потемнело. Увидев намек на то, что он в какой-то мере ожидал этого, стало ясно, что он действительно зациклился на том телефонном разговоре с родителями Нам Сону.

—  …Ты говорил, что не поедешь.

— Прости. Обстоятельства изменились.

Рука, лежавшая на плече, сжалась сильнее. Под безмолвным давлением посмотри в глаза и скажи Нам Сону медленно поднял голову. Чжихан поймал его взгляд и спросил:

— Когда ты вернешься?

— Не знаю. Может, через несколько лет?

— Ничего.

Когда Нам Сону посмотрел на него вопросительно, Кан Чжихан попытался улыбнуться.

— Я же сказал. Я могу ждать.

— …

— Я буду приезжать на каждых каникулах. Говорят, в университете каникулы длинные.

— Говори нормально.

— Почему это ненормально? Разве мы должны расставаться только из-за того, что далеко?

Казалось, Чжихан считал Финляндию чем-то вроде пригорода. Делая вид, что не замечает тревоги за натянутой улыбкой, Нам Сону поправил его:

— Нет. Мы действительно расстаемся.

— Я не могу расстаться.

Ответ последовал без малейшего колебания. В этой, казалось бы, бесконечной перепалке Нам Сону тихо вздохнул.

— Кан Чжихан. Помнишь? Я еще не использовал свое право на желание.

Когда он напомнил о договоре, заключенном на сентябрьских пробных экзаменах, лицо Чжихана стало растерянным. Это было ужасно подло, но выбора не было. Раз он упорствует, отказываясь расставаться, то и ему придется упереться так же.

— …И это твое желание? — язвительно спросил Кан Чжихан.

Он понимал, как должны были прозвучать для него эти слова — не «давай расстанемся», а «пожалуйста, давай расстанемся». Нам Сону нарочито устало вздохнул, и Чжихан сжал кулак. Прекрасно упакованный букет уже был измят и помят внутри.

— Ты.

Когда Нам Сону снова поднял глаза на голос, прозвучавший как выдох, он задержал дыхание.

— Ты действительно жесток.

Красные, налитые кровью глаза смотрели на него, полные слез, готовых вот-вот упасть. В тот миг, когда он увидел зрачки, выражавшие не столько обиду, сколько боль, по иронии, в его собственных глазах стало горячо.

— Ты вообще не хочешь меня видеть?

Нам Сону сильно прикусил нежную кожу внутренней стороны губы. Нельзя было давать слабину. Сейчас нужно было быть еще решительнее. Чтобы все чувства отвалились разом.

— Наверное, так и есть.

— …

— Честно говоря, твоя реакция сейчас… немного чрезмерна. Мы ведь встречались не так уж долго, и я, честно говоря, не понимаю, почему ты так себя ведешь.

Кан Чжихан был еще молод. Сейчас ему кажется, что мир рушится, но когда он встретит больше людей, то поймет, как узок был его мир. Нужно было оборвать эту связь как можно скорее, чтобы он запомнил меня лишь как мимолетную встречу.

— Так бывает поначалу, позже ты и сам поймешь. Жизнь устроена так, что иногда неизбежны такие расставания.

— Не говори так.

Кан Чжихан был в таком состоянии, что невозможно было понять, злится он или умоляет. Нам Сону стало так не по себе, что он хотел уйти немедленно. Поэтому он, в конце концов, выпалил подлую фразу:

— Не веди себя как ребенок.

Сказать «не веди себя как ребенок» всего лишь девятнадцатилетнему парню!Когда-то он жалел Чжихана, что тот слишком рано повзрослел, а теперь сам говорит такую чушь. Он чувствовал себя настоящим отбросом.

Когда он отверг всю искренность этой одной фразой, Кан Чжихан больше ничего не сказал. Увидев его горькую усмешку, Нам Сону почувствовал, как его сердце немного облегчилось.

Это лицо было лучше, чем то, что было раньше.

— Поздравляю с поступлением.

Это были единственные по-настоящему искренние слова. Но какую именно гримасу скорчил Кан Чжихан при этом последнем прощании — Нам Сону так и не увидел.

Нам Сону просто прошел мимо Кан Чжихана. И до самой детской площадки, где когда-то, проходя мимо дерева, с которого падали гусеницы, они впервые украдкой взялись за руки, звуков шагов, идущих следом, слышно не было.

Перед входом в подъезд Нам Сону ненадолго остановился и оглянулся. Пейзаж, укрытый снегом, был безмолвен. Даже призрак Чжихана, который провожал его до этого места, пока Сону не отправлял сообщение о том, что добрался домой, казалось, растворился, погребенный под этим белоснежным снегом.

Первое, что он сделал, придя домой, — открыл выпускной альбом. На страницах альбома, раскрытого с таким опозданием, были запечатлены моменты, которых он и не помнил.

Кан Чжихан и Нам Сону в школьной форме всем своим видом показывали, что они и близко не были в таких отношениях, чтобы нормально общаться. Нам Сону поочередно смотрел то на свое лицо, украдкой поглядывающее на Чжихана, то на Чжихана, безучастно уставившегося прямо перед собой, и вдруг рассмеялся.

Просто нужно вернуться к тому времени. Ко времени, когда они были просто друзьями, знавшими о существовании друг друга, когда-то учившимися в одном классе.

Теперь все действительно было кончено.

Слезы, сдерживаемые до последнего, хлынули беспомощным потоком, словно прорвало плотину. Хотя вокруг никого не было, Нам Сону лишь беззвучно содрогался плечами. Сдавленные всхлипы, «кх», «ых», были неловкими и неуклюжими, словно он плакал впервые в жизни.

* * *

— Может, расстанемся?

Нам Сону сказал что-то странное.

Кан Чжихан оторвал взгляд от истории болезни. Нам Сону смотрел на него с нечитаемым выражением лица. Это было то самое лицо, которое он показывал вчера.

— Извини. Сорвалось.

Выражение лица, с которым он попытался сгладить ситуацию улыбкой, исчезло в мгновение ока, и понять его смысл было невозможно. От одного взгляда на это многозначительное лицо Чжихана чуть не вывернуло наизнанку. Лучше бы он просто уставился в историю болезни.

Хотя он уже перечитывал ее несколько раз, буквы не воспринимались. Кан Чжихан поморщился. Состояние было неважным, вероятно, из-за того, что он несколько дней не заходил домой. Если судить по тому, что он затягивал даже не срочные дела, задерживаясь на ненужных ночных сменах, это было ближе к тому, что ему «не хотелось» идти домой.

Вчера он все же зашел домой после долгого перерыва. Хотел хотя бы немного поспать, но из-за Нам Сону не смог сделать и этого. И вот сегодня он пришел в больницу, чтобы сказать: «Может, расстанемся?».

«И зачем он спрашивает такое?»

Расставаться или нет — в любом случае это был вопрос, который решал Нам Сону. Проблема, которую он мог решить сам, независимо от согласия Чжихана.

Он предчувствовал это. Чувствовал, что этот момент приближается. По взгляду, манере речи и поведению Нам Сону в последнее время, по самому его дыханию и окружавшей его ауре — все говорило об этом.

Внезапно мелькнула самокритичная мысль. Может, поэтому он и не хотел идти домой? Но это было полнейшим абсурдом.

— Давай расстанемся.

Ведь к этому он готовился очень и очень давно.

Эти слова он ожидал уже много раз. Поэтому и ощущения от того, что он наконец услышал их в реальности, были ровно такими, как он и предполагал. Лишь в меру достаточными, чтобы кивнуть: «Ага, значит, сегодня тот самый день».

— Спасибо за все.

Но Нам Сону засмеялся. И при этом выглядел невероятно облегченным.

Эта картина — прощание с радостной улыбкой — не была среди множества ожидаемых и воображаемых им сцен. Нам Сону, который в последнее время даже не улыбался привычной улыбкой, сейчас улыбался шире, чем когда-либо.

Словно ему снова было девятнадцать.

На мгновение показалось, что подул влажный летний ветерок. Именно из-за этого он вдруг вспомнил образ Нам Сону, на котором обычная школьная форма сидела лучше, чем на ком-либо, постоянно притягивавшего его взгляд.

Нам Сону, который надоедливо приставал с разговорами, всегда приближался с такой улыбкой. Когда Чжихану случалось идти за ним по коридору, он видел, как его белая шея постепенно краснела, и этот румянец переходил и на лицо, когда он оборачивался, словно решившись на что-то.

С тем самым лицом, будто он вот-вот прошепчет что-то щекотливое на ухо, Нам Сону попрощался.

Как конец лета, Нам Сону ушел, не оглядываясь. Но Кан Чжихан не мог отделаться от иллюзии, что он все еще остался в том летнем классе.

Кан Чжихан, долгое время смотревший на закрытую дверь, в каком-то удушающем чувстве схватился за галстук.

Наконец-то.

Наконец-то Нам Сону покинул его. Он знал об этом и давно к этому готовился. Эти удушающие отношения, словно железная удавка на шее, наконец подошли к концу, но почему…

Почему он сделал такое лицо?

Кан Чжихан нервно цокнул языком и отложил историю болезни. На столе он увидел принесенную Нам Сону кашу. Когда он пристально посмотрел на нее, ему показалось, что он понял причину этой непонятной гнетущей тяжести.

«Это было во время ординатуры?»

Был период, когда Нам Сону постоянно готовил ему обеды. Когда из-за ночных дежурств он не успевал даже притронуться к еде, на следующий день в ланч-боксе лежала каша. Каша, разлитая по термоемкостям, была расфасована в маленькие контейнеры, чтобы ее можно было быстро съесть в перерывах между делами.

Но забота о еде друг друга постепенно превратилась в формальную, обязательную вежливость. Совместные трапезы стали редкостью из-за несовпадения графиков, и оба привыкли к такой жизни.

Вот почему. Увидев кашу в руках Нам Сону, пришедшего в больницу, он подумал, что сегодня уж точно не это.

…Вчера.

Еще вчера все было иначе.

Возможно, потому что он зашел домой впервые за долгое время, Чжихан заметил, что Нам Сону ведет себя немного скованно. Подумав, что тому неловко делить одну кровать, Чжихан уже хотел уйти, как вдруг Нам Сону схватил его за руку. И поцеловал первым.

Было странно, что он, который вел себя так, будто его сердце уже давно ушло, вдруг сам потребовал близости. Ощущение себя инструментом для утоления похоти было неприятным, поэтому, даже смешивая тела, он не смешивал губы.

Но Нам Сону, вопреки обыкновению, проявил упрямство. Он то и дело обнимал Чжихана за шею, пытаясь прильнуть губами, и Чжихан, раздраженный таким поведением, перевернул его. Прижал пытавшееся повернуться тело и просто вдавил его в кровать, и тогда Нам Сону сломал свое капризное упрямство.

Успокоившееся тело, совсем не похожее на того, кто первым потребовал секса, лишь безвольно покачивалось, как марионетка. Это ему не понравилось, и он стал грубо насаживать его на себя. Пока из плотно сжатых губ не полились стоны. И пока его не пронзило насквозь, и он не изверг семя.

Вот почему он и подумал, что это сегодня не случится.

Кан Чжихан язвительно усмехнулся. Вот так повалялись, и на следующий день — сразу уведомление о расставании. Теперь это можно было истолковать только так: даже для этого дела он больше не нужен.

Он убрал кашу со стола. Каша в одноразовом контейнере, как и та кровать вчера, давно остыла и стала холодной.

После близости Нам Сону тут же поднялся. Его уходящая в ванную комната за дверью спальни спина совсем не походила на того, кто только что жаждал поцелуев. Когда Чжихан вышел после душа из ванной внутри комнаты, кровать все еще была пуста.

Кажется, тогда он подумал, не выйти ли перекурить. Но сдержался. Как бы ни были они оба курильщиками, скоро было время, когда Нам Сону должен был ложиться спать. Поэтому вместо зажигалки он включил ночник у изголовья и стал ждать его.

Но Нам Сону так и не вернулся в комнату.

Шорохи и ворочанье на диване в гостиной не прекращались всю ночь, и пока он слушал эти звуки, незаметно наступило утро.

Услышав стук, он вышел в гостиную. Нам Сону был на кухне. С лицом человека, не спавшего всю ночь, он спросил, будет ли Чжихан завтракать. Чжихан не помнил, что ответил тогда. Кажется, что-то вроде «не хочется».

Так прошло утро. Он просто ушел на работу и занимался делами, как вдруг Нам Сону неожиданно пришел в больницу. С этим в руках.

«Так вот, он купил кашу».

Было слишком щедро для подарка на расставание.

Чрезмерная нежность была ядом. Достаточно было вспомнить случай с его матерью. Если однажды придется уйти, нежность оставляет лишь шрамы. Шрамы, которые не дают вернуться в состояние до их появления и обрекают на жизнь, запертую в том времени, словно в кандалах.

Поэтому каждый раз, когда Нам Сону пытался подстроиться под него, это раздражало. Потому что это казалось эгоистичным. Та нежность, которую Нам Сону расточал так щедро, ничем не отличалась от этой каши. Сколько ни старайся ее сохранить, в конце концов, как и каша, она портится, превращаясь всего лишь в пищевые отходы.

Кан Чжихан закрыл историю болезни и встал. Снаружи здания было шумно, но, несмотря на это, прием пациентов во второй половине дня был расписан без передышки. Взгляд, брошенный на окно из-за нервного воя сирены, уловил лишь мутную пелену.

День был очень туманным.

* * *

Он не помнил, как прошел день.

Когда он разобрался со всеми случаями, кроме запланированных, включая поступившие по «скорой», на улице уже была глубокая ночь. Сотрудники, видимо, думая, что он снова ночует в кабинете директора, ушли, не выключая свет.

Состояние ухудшилось еще сильнее. Тело, лишенное сна, будто достигло предела и подавало сигналы бедствия со всех сторон. Ощущение было, будто насекомые грызут мозг. Мысли не текли плавно, а обрывисто цеплялись друг за друга. Виски пульсировали, словно вот-вот взорвутся.

…Кажется, сегодня нужно немного поспать.

Последним, что он помнил, было то, как взял ключи от машины. То, что не случилось аварии, было чудом; как он добрался домой, он не помнил вовсе. Припарковавшись, он вышел, но идти сразу в квартиру не хотелось. Решив выкурить одну сигарету перед тем, как зайти, Кан Чжихан вышел перед входом в подъезд.

Курение не было привычкой, но и мысль о том, что нужно бросить, его особо не посещала. То, что он хоть как-то сократил количество, было недавним явлением.

Потому что с какого-то момента Нам Сону перестал курить.

Он знал, что Нам Сону не нравится курить, но всякий раз, когда он закуривал, Сону обычно следовал его примеру. Нам Сону в свои двадцать с небольшим, хоть и выходил с ним покурить, сам процесс курения отходил на второй план. Он болтал без умолку, держа тлеющую сигарету в руке. К двадцати пяти годам Нам Сону проводил больше времени с сигаретой во рту.

К тридцати годам Нам Сону уже не болтал. Сигарета была зажата в пальцах, а не во рту, но губы его были плотно сжаты. А потом он и вовсе перестал выходить следом.

Если сожитель бросал курить, сдерживаться было естественно. Так что он сам по себе перестал тянуться к сигаретам. Но сейчас ему казалось, что выкурить одну просто необходимо.

Когда он глубоко затянулся, голова заныла так, словно вот-вот расколется. Все же это было лучше, чем туман в мыслях. Ощущение, будто в голове навис туман, было не из приятных. Ведь уже на дневной операции он чуть не допустил глупейшую ошибку.

Собираясь выкурить еще одну, Кан Чжихан машинально рылся в кармане, а его взгляд бессознательно скользнул по фасаду здания. Не было нужды пересчитывать этажи — взгляд сразу же нашел и замер на одной точке. Но то, что он там увидел, заставило Чжихана замереть.

Там горел свет.

На миг он подумал, не перепутал ли окна, но нет, это было невозможно. Там был кабинет Нам Сону.

Чжихан бросил недокуренную сигарету и, словно завороженный, вошел в здание. Как назло, лифт застрял на самом верхнем этаже. Мелькнула мысль подняться пешком, но он подождал на всякий случай. Ведь лифт был всего один.

Вскоре дверь лифта открылась. Но скорость подъема показалась ему мучительно медленной. Пальцы, отбивающие такт на скрещенных руках, словно подгоняли время, и вот лифт остановился. Может, потому что мозг работал вяло, шаги до входной двери квартиры показались ему слишком быстрыми.

Распахнув дверь, Чжихан на мгновение замер на месте. В прихожей стояли кроссовки Сону, в которых он бегал — их так и не убрали. Фоторамка на тумбе в прихожей тоже осталась на месте. Он уставился на улыбающегося Сону на фотографии и медленно вошел внутрь.

Свет не горел. Пока он проходил через прихожую в гостиную, ощущалась жуткая пустота, отсутствие каких-либо признаков жизни.

Единственный свет пробивался из узкой щели приоткрытой двери кабинета. В отличие от того, как он распахнул входную дверь, движение руки, толкающей дверь кабинета, было осторожным.

«…Ха».

Необъяснимое чувство опустошенности накрыло его. Раскрытый блокнот, включенная настольная лампа над ним, плед, перекинутый через спинку кресла. Повсюду оставались следы, будто Сону готовился выйти и просто задержался. Кабинет Нам Сону казался местом, где время ненадолго остановилось, словно ожидая возвращения хозяина, который вот-вот должен войти.

Часы показывали уже десять. В такое время Сону мог задержаться на улице только в одном случае — если пошел встречаться с Пак Гюхёном. Ведь если у Сону случались неприятности, он шел пить не к Чжихану, а к Пак Гюхёну.

«Думал, пришел за вещами, а он, видите ли, приятно проводит время», — пронеслось в голове Чжихана.

Настроение у Чжихана резко испортилось, и он направился прямиком в ванную. Только ближе к концу душа он понял, что вода была чрезмерно холодной. Возможно, из-за ледяной воды, затуманенная голова прояснилась.

Выйдя из душа в комнату, он снова на мгновение застыл: картина была в точности такой же, как вчера. Кровать была безупречна, как выставочный образец, без следов использования, а в доме по-прежнему царила тишина.

Он посмотрел на часы. Была почти полночь.

«…».

Такое случалось нечасто, но в подобных случаях Нам Сону с большой вероятностью оставался ночевать у Пак Гюхёна.

У Сону были довольно странные замашки. Он хорошо переносил алкоголь, но когда выпивал, за ним водились определенные привычки. Например, он постоянно норовил прилечь или начинал снимать верхнюю одежду. Поскольку Чжихану эти замашки были не по душе, в те дни, когда Сону, казалось, выпил лишнего, он просто оставлял его ночевать у Гюхёна.

По привычке он взял телефон. Палец, листавший контакты, замер на строчке «Пак Гюхён».

Не было причины звонить. С Сону все было кончено. Звонить из-за того, что он не пришел домой, или проверять, там ли он — было бы странно.

Пак Гюхён знал о Сону почти все, а значит, наверняка уже знал и о расставании. Дойдя до этой мысли, Чжихан отложил телефон и вышел в гостиную. Погасив свет в кабинете, он погрузил квартиру во тьму. Постояв еще мгновение, он включил один маленький ночник в коридоре у прихожей и направился в спальню.

«Видимо, завтра соберет вещи. Тогда, пожалуй, удобнее будет для обоих, если я уйду пораньше», — подумал Чжихан. Он лег на кровать, рассчитывая поспать часа три.

Но сон не шел.

***

Он вернулся домой рано.

Дом выглядел точно так же, как перед его уходом на рассвете. Кроссовки Сону все так же стояли в прихожей, повернутые в ту же сторону, а дверь спальни, которую он оставил чуть приоткрытой, была открыта под тем же углом.

Чжихан, стоявший неподвижно и оглядывавший квартиру, взял телефон. Он собирался спросить, как долго тот собирается оставлять свои вещи в таком виде. Он уже было собрался позвонить, но вместо этого открыл окно сообщений. Однако, записав фразу, он увидел, что это похоже на требование побыстрее убрать вещи и уйти, и стер сообщение.

Вдруг его осенила мысль: «Может, он ждет, пока я уйду первым?»

Он догадывался, где Сону сейчас. Наверное, живет у Пак Гюхёна. Сону знал Гюхёна дольше, чем его, так что ему, возможно, было там комфортнее.

Но все равно это был чужой дом. Вечно жить на чужом месте он не сможет, так что уйти первым должен был он.

К счастью, рядом с больницей была гостиница. Казалось, можно было пожить там пару недель. Сейчас он мог уйти, собрав лишь самое необходимое, а остальное — дождаться, пока Сону съедет, и вызвать транспортную компанию.

Он отправил Сону сообщение: мол, он уходит, так что пусть тот забирает свои вещи. И чтобы прислал дату, когда ему удобно.

Они долго жили вместе. Даже если отношения закончились, все те мелкие обязательства, что связывали их двоих, все еще оставались в запутанном состоянии. Им нужно было встретиться хотя бы раз, чтобы обсудить, как разобраться со всем этим.

Чжихан направился в комнату напротив кабинета Сону. Дверь его собственного кабинета, пустовавшего долгое время, открылась тяжело.

Хотя он собрал самое необходимое, чемодан, разложенный на полу, был заполнен меньше, чем наполовину. Пока Чжихан размышлял, что еще взять, его внезапно осенило, и он подошел к столу.

Открыв первый ящик, он увидел оставленное матерью ожерелье. Кулон в прозрачной шкатулке роскошно отражал свет, впервые за долгое время попавший на него.

Безучастно глядя на него, Чжихан засунул руку внутрь шкатулки. В самом дальнем углу его пальцы нащупали маленькую коробочку, умещавшуюся на ладони. Открыв коробочку, он увидел кольцо, сверкавшее не меньше ожерелья. Это было парное кольцо, которое они заказали с Сону.

Чжихан на секунду задумался, каким по счету было это кольцо. Кажется, как минимум шестым. Из-за специфики работы он часто снимал кольцо, и даже если снимал ненадолго, оно бесследно исчезало. Поэтому как-то раз Сону сказал: «Давай закажем что-нибудь подешевле. Может, тогда его реже будут воровать».

Но Чжихан отказался. Дело было не в цене. Всему виной было выражение лица Сону, когда он говорил ему: «Я опять потерял кольцо». Это стало вопросом гордости. Решимость не потерять его на этот раз, несмотря ни на что.

Даже сейчас, вспоминая, он поражался своей тогдашней глупости, несмотря на юный возраст. Он мог бы просто не носить его с самого начала. Тогда он бы не терял его, и Нам Сону не делал бы такого лица. Поэтому после этого озарения он больше никогда его не терял.

Покрутив коробочку в руке, Чжихан немного подумал и положил коробочку с кольцом в карман. Ожерелье он уложил в чемодан. Сборы были более чем скромными, но брать больше было нечего.

Перед уходом он окинул квартиру взглядом. Возможно, из-за выключенного света, а может, из-за отсутствия следов человека, но температура внутри показалась ему довольно низкой. Поэтому он включил отопление и вышел.

«Теперь он вернется, скорее всего», — подумал он.

Перед тем как сесть в машину и ехать в отель, он проверил телефон. Ответа от Сону все еще не было. «Неужели теперь и отвечать не стоит?» — с горькой усмешкой подумал он, выключил экран и сжал руль.

***

Ответ так и не пришел.

Папка входящих сообщений застыла на том, что он отправил несколько дней назад.

Глядя на экран, Чжихан осознал одну вещь. Быть чужими — значит быть в отношениях, где ответа ждать не приходится. И где даже по простому вопросу не решаешься просто так позвонить.

…Но даже так, это ведь неправильно.

Они взрослые люди, которые знали друг друга пятнадцать лет. Необходимые дела нужно завершить должным образом. Дойдя до этой мысли, он повел машину не в отель, а домой.

Стоя перед входной дверью, Чжихан по привычке достал телефон, но потом убрал его обратно. Палец, задержавшийся над звонком, потянулся к дверному замку. Он намеренно медленно набирал код.

Открывая дверь, Чжихан вдруг замер. Даже воздух, доносившийся из щели, вызвал у него какое-то предчувствие.

— Нам Сону.

Будто в ответ, замок щелкнул за его спиной. Но Чжихан стоял посреди прихожей, словно вкопанный, ожидая ответного голоса.

Отопление по-прежнему работало. За исключением удушливо теплой температуры, все оставалось как прежде. Все было точно так же, как в день, когда он упаковал вещи и ушел: в доме не было ни единого следа того, что Сону заходил.

Как когда-то он нашел способ не терять кольцо только после пятой пропажи, так и сейчас ему наконец открылся правильный ответ.

Нам Сону не придет.

Он не вернется, чтобы собрать что-то, он просто ушел. Так, как был.

Поздно осознав эту истину, Чжихан кивнул, слегка опустив голову. Но он все еще не мог принять это.

Он уходит вот так? Даже ни разу не зайдя, просто так?

Если это действительно конец, то тогда был…

«…».

Последний раз?

Пульсирующая боль в висках уже давно стихла.

Кан Чжихан уставился на кроссовки в прихожей. Беговые кросовки со сбитыми задниками из-за привычки надевать их, не развязывая, были той самой парой, которую Нам Сону очень берег.

Если подумать, у Нам Сону была неожиданно холодная сторона. Та «черта», которую он изредка чувствовал в нем, была настолько тонкой, что поначалу он не замечал этого безразличия.

Но сейчас он знал это очень хорошо. «Забота», когда все делают за тебя, не спрашивая твоего мнения, в конечном итоге означала лишь одно: тебя неинтересно узнавать.

Нам Сону как возлюбленный, как сожитель, проявлял много заботы. Не заметить этого было нельзя. Но он так и не переступил ту самую черту.

Сначала, то есть в юности, это было удобно. Приятно, что он не лез с вопросами о подработках или семейных делах. Когда Чжихан понял, что это была забота, он был искренне благодарен.

Но время шло, отношения углублялись, а Нам Сону так и не спрашивал. «Не говори, если не хочешь, я не знаю, какие у тебя обстоятельства, и мне все равно». Нам Сону всегда создавал именно такое ощущение. Поэтому Чжихан и не мог заговорить.

Так оно и было.

Да. Нам Сону был таким человеком. К тому же теперь они расстались. Стать с Нам Сону совершенно чужими людьми — вот что это значило.

Но.

Неужели он действительно больше не увидит его после расставания?

...Совсем?

Виски снова заныли. Чувствуя, как мысли рвутся, он на мгновение ухватился за ящик стола, и его взгляд встретился со взглядом Нам Сону в фоторамке. Те приподнятые уголки губ, казалось, шептали:

«Спасибо тебе».

Даже убрав рамку, он не мог выкинуть эти слова из головы.

Спасибо. Спасибо? За что?

Если был благодарен, так нельзя поступать. Нельзя так заканчивать после пятнадцати лет вместе. Нельзя было прощаться такими жалкими словами и уходить.

Он взял телефон. Повод позвонить был. Как сожитель, он должен был уточнить. Где он теперь живет? Нужно знать адрес, чтобы отправить вещи. Даже если они не нужны, ведь он не уволится с работы, как минимум, вещи из кабинета надо забрать.

Он просто хотел спросить, где тот находится.

Раздались гудки. Монотонный, ритмичный механический звук отдавался в голове гулом. Ему показалось, что он плохо слышит, и он тряхнул головой. Приложив телефон снова, он не услышал голоса. В механических гудках теперь начал слышаться звон в ушах.

Он набрал снова. Нам Сону обычно поднимал трубку сразу, не дожидаясь второго гудка. В отличие от прошлого раза, после долгих гудков наконец раздался голос:

— Абонент недоступен, пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала…

Когда он открыл глаза, телефон уже лежал далеко на полу. Он бесконечно воспроизводил голосовое сообщение, которое он не хотел слышать.

***

Ничего не изменилось.

Он просыпался утром, шел на работу, шаг за шагом разбирал плотный график до самого вечера, после тренировки завершал оставшиеся дела и шел домой. Единственное, что отмечало смену дней в его одинаковой из года в год рутине, был перекидной календарь, страница которого менялась каждое утро.

Календарь на столе купил Нам Сону. Он говорил, что ему нравится отрывать по листку каждый день, начинающийся с этого ритуала, и заводить календарь было одной из его давних привычек. И то, что календарь остановился на дате его отъезда. В остальном все было как прежде.

Шли однообразные дни, и он не знал, сколько их прошло, какое сегодня число. Однажды он позвонил заведующей, потому что в больницу никто не пришел, и тогда узнал, что это был выходной. Это было немного нелепо, но повторение всегда притупляет чувства. Притупление чувства времени не было большой проблемой.

— Видел только что? Он пролил воду.

— Я же говорил. Поэтому заместитель директора и зашел туда.

В коридоре было шумно. В последнее время сотрудники стали часто перешептываться. Поскольку обычно они были неразговорчивы, это вызывало недоумение, но интерес быстро рассеялся.

— А учитель Сону, да?

Кан Чжихан резко вскочил.

Нам Сону пришел? Когда он приходил, сотрудники обычно сообщали об этом в кабинет директора. Голоса разговора становились все ближе. Неясный шум сливающихся голосов начал обретать четкость.

— В последнее время он совсем не приходит.

— Может, поссорились? Помнишь, было время, когда директор не приходил домой?

— Но в последнее время он, кажется, каждый день уходит домой? К тому же уже довольно давно уходит с работы вовремя. Что еще это может означать? Наверное, ходит на свидания.

— На свидания? В таком состоянии?

— …Эй!

— Но ведь правда. В последнее время директор Кан, как бы это сказать, немного….

Поняв, что в разговоре нет ничего ценного, его слух снова стал неясным, будто отключился. Глянув на часы, он увидел, что уже время уходить. Схватив сумку и выйдя в коридор, он увидел, что персонал испуганно и поспешно его приветствует.

Сотрудники искали Нам Сону не первый день. Все в больнице любили Нам Сону. Да и не только в больнице — всегда так было. Нам Сону везде быстро располагал к себе людей при первой же встрече. Когда он мягко улыбался своим на первый взгляд холодным лицом и с легкостью дыша проявлял заботу, все взгляды устремлялись к нему.

Поэтому, наверное, сейчас…

— Господин директор, что вы тут делаете?

Это была заведующая. Женщина средних лет, говорившая со всеми на вежливой речи, смотрела с беспокойством. Она немного помедлила, а затем пробурчала: «Поберегите здоровье». Вспомнив, что вчера она уже упрекала его, что он слишком много курит, он лишь кивнул.

Но, едва сев в машину, он потянулся к сигаретам. Не прикуривая, он выезжал с парковки, и слова «Зарегистрированный автомобиль» на считывателе снова бросились в глаза.

«…».

Самый большой конфликт с Нам Сону был из-за машины. Будучи дотошным в других вопросах, Нам Сону был небрежен в вождении. В течение месяца после покупки машины он чуть не спровоцировал аварии больше пяти раз. Тем не менее, он продолжал водить так же, говоря «Все равно же аварий не было», что было тревожно, поэтому Кан Чжихан забрал у него ключи от машины.

Нам Сону уперся, сколько бы Чжихан ни предлагал его подвозить. Поэтому он отдал ключи, сказав, чтобы тот хоть на безопасной модели ездил. Но Нам Сону, словно назло, тайком нашел ключи и разъезжал на той своей доходящей до абсурда хлипкой машине. По детской причине — ему не нравился дизайн машины Кан Чжихана.

Поэтому-то он и не зарегистрировал машину Нам Сону.

Нам Сону, словно назло, продолжал на ней ездить, и чем дольше он это делал, тем дольше тянулся срок без регистрации. Это было как игра в курицу*. Ссорясь с Нам Сону, он всегда вел себя так. По-детски.

П.п.: 치킨 게임 — игра на взаимное устрашение, когда два участника движутся навстречу друг другу, и проигрывает тот, кто первым свернет.

Дом, в который он приехал, был погружен в гнетущую тишину.

Кан Чжихан, даже не включив свет, по привычке зашел в кабинет Нам Сону. Раскрытый блокнот и плед, брошенный на стуле, оставались на своих местах. Пройдя мимо последних следов, оставленных Нам Сону, он прилег на раскладной диванчик, где тот обычно дремал.

Странное дело. Как бы он ни лежал в спальне, уснуть не мог, а здесь все же мог немного вздремнуть. Пусть и всего минут на тридцать.

С домом... нужно было что-то решать. Раз Нам Сону не придет, его вещи нужно выбросить, а дом освободить.

Но еще не время. Нужно было еще подождать. Сейчас у Нам Сону каникулы, вот он и упрямится. Но перед началом семестра ему все равно придется заглянуть домой. Ведь его учительский блокнот и университетский ноутбук все здесь.

Все как тогда. Как во времена, когда они, как в соревновании, упрямились из-за машины.

То, что он не отвечает на звонки, — из той же оперы. Поэтому нужно было просто ждать. Нам Сону всегда первым, с неловкой миной, подавал знак примирения. Поэтому, если и на этот раз Нам Сону позвонит первым…

— Кан Чжихан?

На мгновение тело онемело. Кан Чжихан не мог даже убрать руку со лба, двигая только зрачками. В тот миг, когда его взгляд встретился с лицом, смотревшим на него сверху у дивана, он не смог вымолвить ни слова.

— Что ты здесь делаешь?

Нам Сону вел себя так, будто они виделись вчера. Как будто ничего не произошло. Как будто слова о расставании и исчезновение были всего лишь сном. Он улыбнулся игриво.

— Ты же не собираешься отращивать бороду?

Морщинки у смеющихся глаз, ощущение пальцев, теребящих подбородок — все это было Нам Сону. Это был Нам Сону. Тот самый, что ворчал в начале отношений: «Когда целуемся, ощущение странное», — с такими же интонацией и выражением лица.

— Хочешь, побрею тебя?

Прикосновение к подбородку было таким реальным, что Чжихан, словно загипнотизированный, потянулся туда рукой. Но под пальцами оказалась лишь щетинистая щека.

…Совсем рехнулся.

Думая так, он все же не мог отвести глаз от призрака перед собой. Нам Сону оглядел комнату и вышел. Чжихан поспешно последовал за ним и увидел его спину у холодильника.

— Ты ел? Поел перед тем, как прийти домой?

— …

— Опять молчишь. Я же спрашиваю, чувак. — Нам Сону обернулся и с упреком покосился на него.

Чжихан рассмеялся. Когда Нам Сону последний раз так на него смотрел? Наверное, еще в студенчестве. Ведь Нам Сону был самым эмоциональным на всем зеленом кампусе.

— Достань из холодильника то, что я оставил. Съешь, пока не испортилось.

Нам Сону направился к прихожей. Увидев, что он собирается выйти, даже не надев снятые кроссовки, Чжихан невольно открыл рот:

— Куда ты?

— Мне нужно идти.

Он схватился за ручку двери, и казалось, что он вот-вот выйдет. Поэтому Чжихан схватил его. В отличие от прошлого раза, ему показалось, что он действительно ощутил его запястье в своей руке.

— Так куда ты….

Нам Сону, упрямо не оборачиваясь, лишь спустя долгое время медленно повернул голову. Но в тот миг, когда он наконец увидел его лицо, кровь в его жилах словно застыла.

То самое выражение лица.

Нам Сону тихо улыбнулся, как в день их расставания.

Казалось, он говорил именно это. Я сделал все, что мог, и теперь у меня нет никаких сожалений. Лицо, лишавшее дара речи, было точь-в-точь таким, каким он видел Нам Сону в последний раз, и он почувствовал, будто у него в горле застрял ком.

Если бы он схватил его поспешно, казалось, что тот лишь медленно покачает головой с той же улыбкой. Но если бы он не схватил его, то, как тогда, он, казалось, вот-вот исчезнет. Сердце начало бешено колотиться. Рука, схватившая запястье, сжалась сильнее.

Но Нам Сону исчез, словно дым, в одно мгновение.

«…».

В руке не осталось ничего. Ногти, впившиеся в ладонь, поцарапали кожу, и выступили капли крови.

Кан Чжихан медленно оглядел дом. Хотя это было пространство, куда он приходил несколько дней подряд, он не мог понять, почему оно вдруг показалось ему чужим.

Он снова посмотрел на то место, где только что был Сону. Там ничего не было. Он не мог отличить, было ли то, что только что говорило прямо перед его глазами, иллюзией, реальностью или же сама эта реальность была ложью.

Поэтому казалось, будто Нам Сону просто испарился.

Ноги сами понесли его на кухню. Совсем недавно Нам Сону точно стоял там. Нам Сону существовал. Остановившись перед холодильником, он сказал, чтобы тот поел то, что внутри. Когда Чжихан открыл место, куда указывал тонкий палец, там действительно была еда.

Он достал кашу в одноразовом контейнере. Запах и цвет были немного странными, но когда он попробовал ее, зачерпнув голой рукой, он убедился. Это точно купил Нам Сону. Потому что ему попалось морское ушко*. Нам Сону всегда готовил кашу с морским ушком, когда Чжихан говорил, что у него нет аппетита. Он медленно жевал и глотал размокшую массу. То, что прошло по горлу, определенно имело субстанцию. Будто боясь, что она исчезнет у него во рту, он черпал еще и клал себе в рот.

П.п.: 전복 (чонбок) — морской моллюск из семейства ушковидковых (Haliotidae), известный в кулинарии как абалон или морское ушко. Раковина этого моллюска плоская, овальная, с рядом отверстий вдоль края, из-за чего её форма напоминает человеческое ухо. В Корее считается деликатесом и часто используется для приготовления питательных блюд, например, каши с абалоном (전복죽).

Незаметно контейнер опустел. Даже соскоблив и съев все прилипшие вязкие остатки, он чувствовал голод. Но мысль о том, чтобы съесть что-то еще, не приходила. Взгляд, словно что-то выискивая, тщательно осматривал кухню. Вдруг его взгляд упал на стикер на полке.

«Прими витамины».

Это был почерк Нам Сону. Сону давал ему знать о еде, словно чувствовал, что он проголодается. Витамины, выстроившиеся рядом со стикером, тоже были куплены Нам Сону.

Он открыл первую попавшуюся баночку и высыпал содержимое прямо в рот. Но внутри по-прежнему было пусто. Он вытряхнул до дна банку рядом, прожевал и проглотил. Когда он повторил это действие еще пару раз, внутри появилось ощущение наполненности. Хотя полностью утолить голод не удалось.

— Я поел.

Ответа не последовало. Он смотрел на стикер и ждал еще немного, но вокруг по-прежнему стояла мертвая тишина.

В этой тишине он осознал.

Его действительно бросили.

Нам Сону не умел легко выбрасывать вещи. Поэтому, когда он что-то покупал, он держался за это очень долго. Даже глядя на хлам, копившийся в доме, Чжихан не мог вымолвить, чтобы тот выбросил его. Зная такой характер Сону, он понимал, что и человека по имени Кан Чжихан тот тоже не сможет выбросить долгое время.

Но бывали случаи, когда и такой Нам Сону бросал что-то, не оглядываясь. Это случалось, когда «казалось, что дальше уже никак». Когда игровая приставка десятилетней давности не работала, сколько ее ни чинили. Когда стало слишком тяжело хранить выпускной альбом ученика, которого пришлось проводить не лучшим образом. Тогда Нам Сону решительно выбрасывал их.

На этот раз этим «что-то» был просто Кан Чжихан.

Он уже знал, что Нам Сону покинет его. Ведь создал это не кто иной, как он сам.

«Увижу ли я твою свадьбу до того, как умру?»

«…Ну… увидишь. Когда-нибудь».

Подслушанный телефонный разговор в день похорон его матери стал отправной точкой.

П.п.: Я так и знала, не зря нам показали этот разговор. Нет чтобы поговорить, оба два придурка блин.

Позже, спустя время, он примерно понял, в каком контексте Нам Сону сказал те слова. Но, видимо, вид спины Нам Сону, отвечавшего так, осел тогда в его памяти с большим шоком, чем он думал в тот момент. Нам Сону в черном костюме — казалось, что он исчезнет в любой момент. Казалось, он идет не из мрачного черного траурного зала, а вышагивает в сторону сияющего белого свадебного зала.

Оглядываясь назад, возможно, это ощущение усиливалось тем, что это было сразу после похорон.

День похорон матери был до сих пор ярок в памяти. Единственной причиной, по которой он не утонул в жутком одиночестве на похоронах, куда не пришел ни один родственник, был лишь один Нам Сону. Двадцатилетний Нам Сону, в нелепом костюме, неуклюжими движениями помогающий с похоронными процедурами, не присевший ни на мгновение и не поевший нормально.

Мысль о том, что этот Нам Сону, так защищавший его, однажды исчезнет, внезапно напугала его.

Детский страх превратился в обиду, и чем красивее улыбался Нам Сону, тем больше росла эта обида. Но на самом деле, он не мог первым сказать Нам Сону, чтобы они расстались.

Каждый момент был процессом расставания. Однажды, устав до предела, он даже подумал о способе первым покинуть Нам Сону. Но он никак не мог этого сделать. Он не знал как. Он был привычен лишь к тому, что его бросают. Поэтому он лишь ждал, когда Нам Сону поскорее выбросит его. Хотя он и не знал, что тот продержится так все пятнадцать лет.

Он огляделся. Вещи Нам Сону были все здесь. Оставшись здесь вместе с ними, он наконец-то реально почувствовал, что его действительно бросили.

Затем нахлынул неизвестный откуда страх.

Он взял телефон. Нажимал кнопку вызова рядом с именем Нам Сону, и если слышал женский голос, а не Сону, вешал трубку, снова нажимал кнопку вызова, ждал конца гудков, снова вешал, снова нажимал вызов. Он бесконечно повторял это действие, словно оно было вшито ему в голову. Он даже не осознавал, что сейчас делает. Цифра рядом с исходящими вызовами перевалила за три знака.

И тогда,

звонок,

соединился.

— …

Дыхание остановилось. Казалось, что если он выдохнет, то пропустит звук из трубки, поэтому он замер, прекратив не только дыхание, но и все движения. Но никакого звука не было. Вернее, показалось, что послышался вздох. Когда ему показалось, что он что-то услышал, у него возникло желание вдавить телефон в ухо.

— Ты, ебаный ублюдок.

Это был не Нам Сону.

Почему? В голове возник лишь один вопросительный знак. Почему телефон Нам Сону взял не Нам Сону, а какой-то другой ублюдок?

— Ты кто?

Казалось, кровь ударила ему в голову. И все же сердце словно зарывали в землю. Если бы все должно было быть так, он бы вообще не отпустил Нам Сону. Если Нам Сону не собирался встречать нормального партнера и заводить семью, не было никакой причины отпускать его вовсе.

— Передай Нам Сону.

— …Хах, ебаный ублюдок, серьезно.

— Передай Нам Сону, сказал же! — выкрикнул он, охваченный злобой.

В ответ собеседник начал смеяться. Но смех был странным. Почему-то этот смех, не насмешка и не презрение, казался влажным.

— Эй, кусок дерьма.

От этого знакомого обращения его мысли, остановившиеся на мгновение, с опозданием заработали. Был только один человек, который так его называл. Пак Гюхён. Это был Пак Гюхён. Как и ожидалось, он был с Пак Гюхёном.

— Где вы.

— Не могу долго говорить, напишу смс.

— Где Нам Сону.

— Заткнись, ок? Будь благодарен, что я вообще взял трубку, мудила. Если позвонишь еще раз — заблокирую нахер...

— Где он, я спрашиваю!

Пак Гюхён выплеснул поток ругательств. Знакомая реакция. Ведь Пак Гюхён всегда его недолюбливал. Но что-то было иначе. Почему казалось, что Пак Гюхён не злится, а изливает горечь? От необъяснимой тревоги сердце забилось быстрее. Настолько, что стук пульса почти заглушал голос Пак Гюхёна.

— Отправлю местоположение. Если хочешь прийти – приходи.

Кан Чжихан на мгновение остолбенел от резко оборвавшегося звонка, затем снова поднял телефон. Как раз когда он собирался перезвонить, раздался четкий сигнал уведомления, и на экране появилось сообщение.

Это было странно.

Он спросил, где Нам Сону, а Пак Гюхён прислал отметку с адресом больницы.

***

Пак Гюхён стоял на парковке больницы. Рядом не было Нам Сону.

Как только Чжихан заглушил двигатель и затушил сигарету, он вышел наружу. Пак Гюхён поднял голову, словно ждал его. Гюхён, который, казалось, вот-вот ударит, увидев Чжихана, вздрогнул от неожиданности, а затем оглядел его с головы до ног.

— Где Нам Сону?

— …

Чжихан, который сразу по приезду искал Сону, выглядел откровенно ужасно с точки зрения кого угодно. Волосы были растрепаны, рукава рубашки и воротник сильно помяты. Для Пак Гюхёна, знавшего, насколько Чжихан обычно аккуратен, это был вид, вызывающий недоумение. Прежде всего, запах, пропитанный табаком, был таким сильным, что лоб сам собой хмурился, стоило ему лишь приблизиться. Но, сохраняя все то же бесстрастное выражение лица, Чжихан заговорил:

— Навещать кого пришел? Коллегу? Родителя ученика? Но почему ты здесь вместо меня?

Спокойным голосом он выпалил совершенно неспокойные слова. Эта почти бессвязная речь из-за его фирменной бесстрастности звучала убедительно, но Пак Гюхён понимал, что этот ублюдок сейчас не в себе.

— И телефон.

Чжихан протянул руку. Косо глядя на телефон в руке Пак Гюхёна, он продолжил:

— Сколько бы вы ни были друзьями, не годится постоянно держать чужой телефон, не так ли? Вот почему не дозвониться. Дай. Я передам его Нам Сону...

— Эй, — произнес Пак Гюхён с видом человека, которому это нелепо. — Вы же расстались, разве нет?

Чжихан замолчал. Но молчание было недолгим.

— Нет, — с уверенностью в голосе ответил Чжихан, глядя прямо на Пак Гюхёна. — Мы не расстались. Я — нет.

— Не гони мне тут хуйню. Не расстались, говоришь? Тогда почему звонок о несчастном случае пришел мне?

Несчастный случай. Чжихан вздрогнул от этого странного слова.

— Если не расстались, почему в экстренных контактах стоит не какой-то ублюдок с названием «парень», а я? И почему этот сукин сын, называющий себя парнем, ищет, где его партнер, у простого друга? И только сейчас!

Гнев, который он тогда слышал из телефонной трубки, превратился в ярость и обрушился на Кан Чжихана. Кан Чжихан, не моргнув, уставился на Пак Гюхёна. Похоже, одно ухо у него все еще плохо слышало, поэтому он переспросил:

— О чем ты говоришь?

— Блядь, этот запах сигарет действительно… Да и сами сигареты тоже. Ты хоть знал, что Нам Сону не курит? Наверное, нет, блядь. Ты же понятия не имел, что Нам Сону до дрожи, до ебаного состояния ненавидит запах табака!

Нет. Нам Сону так говорил: «Странно, но мне нравится запах сигарет, которые ты куришь». Именно поэтому он курил только ту же марку, что и Кан Чжихан. Всякий раз, когда Кан Чжихан выходил покурить, Нам Сону всегда следовал за ним и курил вместе с ним.

— Блядь, как же тебе, наверное, было удобно, когда этот лох из кожи вон лез, чтобы угодить тебе, все только потому, что ты ему нравился, а? После стольких лет использования, я думал, ты наконец отстанешь, но что? Не хочешь расставаться? Да пошел ты нахуй, не гони хуйню. Если бы у тебя была совесть, ты бы не пытался связаться. Ты вообще человек, а?

Да, я даже дарил ему зажигалку. Нам Сону носил ее с собой каждый день. Я видел это собственными глазами. Видел, как он бережно с ней обращался.

— Как ты можешь быть его опекуном, если не знаешь даже таких элементарных вещей? Вот почему я стиснул зубы и остановил это. Я отчаянно помешал его родителям связаться с тобой! Говорил, что этот тип недостоин!

С самого начала Чжихан не мог уловить суть того, что говорил Пак Гюхён. Сигареты, авария, да еще и этот «опекун» — что все это значит? Ничего из этого он понять не мог.

— В тот день перед твоей больницей произошла авария, верно? Он, наверное, возвращался после того, как снова за тобой ухаживал. Да, это из-за тебя, ублюдок. Ты довел Сону до такого состояния! Убийца!

Пак Гюхён швырнул телефон, который держал в руке. Этого ему показалось мало: он схватил камень с земли и бросил его, а когда камни закончились, наскреб грязи с клумбы и швырнул ее.

Кан Чжихан мог лишь стоять столбом перед летящими в него предметами. Звон в ушах стал громче прежнего. Смешиваясь с глухим стуком сердца, он обрушился на него, словно рев. Даже среди всего этого слова «ты убийца» пронзили его насквозь.

Убийца?

Почему?

Почему Нам Сону умер?

Первыми мыслями, промелькнувшими в голове, были эти обрывочные вопросы.

Кан Чжихан попытался сложить пазл из бессвязных слов, выкрикиваемых Пак Гюхёном. ДТП, реанимация, травма головы, череп, операция, кома… По мере того как слова все сильнее отбрасывали тень смерти, он почувствовал, что уши снова могут онеметь, но он стиснул зубы и заставил себя смотреть.

Его налитые кровью глаза уставились на здание, из которого, по-видимому, вышел Пак Гюхён. Это была больница. А не морг.

Одного этого факта хватило, чтобы ноги сами пришли в движение.

Ноги быстро понесли его к больнице. Пока голова оставалась застывшей на месте, тело рвануло вперед, словно его куда-то швырнули. В стремительно меняющемся пейзаже вокруг он искал только одно.

Нам Сону. Он должен был увидеть Нам Сону собственными глазами. Пак Гюхён всегда пытался разлучить его с Сону. Поэтому он мог нести такую чушь. Значит, нужно было увидеть самому.

У дверей палаты он пробежался глазами по табличкам с именами и наконец остановился на одной.

«Палата 708: Нам Сону»

Хотя это было то самое имя, которое он искал, почему-то тело застыло, словно окоченело, став жестким и неподвижным.

Перед плотно закрытой дверью палаты рука, положенная на ручку, на мгновение замерла. Он сам не знал, хочет ли он, чтобы Сону был за этой дверью, или не хочет. Но одно было ясно: если он прямо сейчас не увидит Сону, он не выдержит.

Кан Чжихан открыл дверь. Как только он ступил в это белоснежное пространство, звон в ушах, неотступно преследовавший его, внезапно прекратился.

Он был здесь. Нам Сону.

Затаив дыхание, он подошел к койке. Нам Сону казалось, крепко спит. Чжихан не мог оторвать взгляда от его мертвенно-бледного лица. Казалось, стоит отвести взгляд хоть на секунду, и человек перед ним тут же исчезнет.

Как завороженный, он поднял руку. Кончики пальцев, ощупывавшие воздух, остановились под прозрачной трубкой, вставленной в нос. Забыв как дышать, он сосредоточил все нервы на кончиках пальцев, и вскоре слабое дыхание защекотало его кожу.

Только тогда Чжихан выдохнул, будто задыхаясь. Он увидел, как грудь Сону едва заметно поднималась и опускалась. Он был жив. Как и ожидалось, слова Пак Гюхёна были ложью. Нам Сону был здесь, жив и дышал.

Он нежно коснулся ладонью щеки, которая легко умещалась в его руке. Это не было галлюцинацией. Ощущение кожи под пальцами было явным, осязаемым. Но почему…

— Нам Сону.

Почему он такой худой?

И без того худое тело, казалось, просвечивало костями. Всевозможные приспособления, свисающие по всему телу, делали его еще более тщедушным.

Взгляд скользил по проводам, подключенным к телу. Сквозь звук капель, падающих с капельницы — кап, кап, кап — ему снова слышались слова, выкрикнутые Пак Гюхёном.

— …Нам Сону.

Нам Сону обычно чутко спал. Даже если Кан Чжихан лишь слегка ворочался, тот тер сонные глаза и спрашивал: «Не спится?» Но почему же он не открывал глаза сейчас? Почему он не зевал, открывая маленький рот, не говорил сонным голосом?

Нам Сону казался человеком, который ничего не слышал. Хотя он был прямо перед глазами, и его можно было потрогать, казалось, что между ними возникла какая-то огромная стена. Охваченный непонятным беспокойством, он мог только звать его.

В этот момент за спиной раздался знакомый голос.

— Гюхён?

Чжихан отдернул руку от Сону, будто его поймали на воровстве. Обернувшись, он встретился взглядом с женщиной средних лет и замер на месте.

— …Ты.

Это была родная мать Нам Сону, Пак Чаён.

— Что ты здесь делаешь?

Женщина, чье лицо всегда отражало ее прямолинейный характер, теперь выглядела изможденной, как увядшее растение. Уголки губ, которые раньше складывались в теплую улыбку, так похожую на улыбку Сону, теперь дрожали, полные яростной горечи.

Десять с лишним лет назад он уже видел подобный взгляд от нее.

Тогда он был студентом. Когда они поступили на основное отделение и времени проводить вместе стало естественно меньше, Нам Сону предложил жить вместе. Тогда Чжихан уже думал о расставании с Сону и хотел отказаться. Но не смог. После недели, проведенной без Нам Сону целыми днями, ему пришлось принять предложение.

Он знал, что это противоречиво, но ничего не мог поделать. Тогда им было чуть больше двадцати, и расставание казалось чем-то, что случится позже. Даже когда прошло четыре года основного курса, и сверстники начали поговаривать о свадьбах, это «оправдание» продолжалось.

И вот однажды родители Нам Сону пришли к ним домой. Как раз после того, как они вместе мылись, и они были в одной пижаме, разделив верх и низ. Поэтому во взгляде родителей, допрашивавших их об отношениях, читалась полная уверенность.

Тогда это был такой взгляд. Порицание, упреки, презрение и шок. Он не мог поднять головы под этим взглядом, смесью всего этого, словно преступник. Ему становилось еще хуже от того, что он однажды слышал их телефонный разговор. Казалось, этот взгляд спрашивал: «Как ты, бессовестный, смеешь занимать место рядом с Сону, зная все это?».

Но Нам Сону был другим. Его маленькая спина, заслонившая Чжихана, выпрямилась, и он яростно набросился на родителей. «Да, он мой парень! Хватит на него так смотреть!» — закричал он.

Нам Сону, сказавший, что поговорит с родителями, вернулся домой тем вечером с опухшим лицом. Он улыбнулся небрежно и сказал, что него отреклись. «Но родители всегда прощают детей», — сказал он, успокаивая Чжихана.

На следующий день Кан Чжихан сам пошел к родителям Нам Сону. Встал на колени и умолял о прощении. Просил не разрывать связь с Сону. Потому что он видел, как Сону плакал втихаря прошлой ночью.

«Тогда, может, вы хотя бы расстанетесь?»

«Да». Вот что он должен был ответить. Вопрос был лишь во времени, ведь они должны были расстаться. Но этот короткий и ясный ответ так и не сорвался с его губ. Вместо этого он дал уклончивый ответ: «Я не доставлю вам больше беспокойства». Эти слова подразумевали: «Когда-нибудь я верну вашего сына на его законное место».

Хотя это, наверное, был не тот ответ, которого они ждали, родители Нам Сону молча выслушали. А спустя какое-то время стали расспрашивать о разном: где они познакомились, чем он сейчас занимается, какие у него родители.

Отвечая на все это, Чжихан снова осознал: все, что у него было — это пустой титул студента-медика. Даже это было фактически создано Нам Сону.

Он был слишком ничтожен, чтобы быть рядом с Нам Сону. У него не было дружной семьи, не было той улыбки, расцветшей без тени печали, и тепла, пропитавшего все существо, которые были у Сону благодаря ей. Хотя родители Сону ничего не сказали об этом, эта истина колола ему грудь, как шило.

С того дня он стал гнать себя, как загнанную лошадь. Чтобы без промедления пройти ординатуру и сразу открыть свою клинику, он вложил в это все силы. Одержимость вырваться из-под влияния родного отца давно ослабла. Он мчался вперед, чтобы занять свое место, чтобы хоть какое-то время быть рядом с Нам Сону не как никчемный человек.

Тогда он был настолько поглощен этим, что не осознавал, насколько все это было несовместимо с предпосылкой о неизбежном расставании.

Но он не забывал навещать родителей Нам Сону. Вместо Сону, который не ездил домой даже на праздники, он ходил к ним с поздравлениями, передавал новости о Сону, которые те могли не слышать.

Видимо, его усилия не были напрасны: с какого-то момента Нам Сону и его родители снова начали общаться. Он до сих пор ясно помнил, как покраснели глаза Сону в тот день, когда мама впервые прислала им домашние закуски.

Мама Нам Сону, как он думал, особенно была на него похожа. Хотя она говорила прямо, она была теплой и разумной женщиной. Когда она иногда приглашала их в гости, она встречала их теплой улыбкой, так похожей на улыбку Сону.

— Ты… Ты… Как ты смеешь сюда приходить? Когда мой ребенок умирал, тебя и след простыл, а ты как посмел…!

И вот эта мать, которая была такой, теперь кричала, потеряв рассудок от горя.

— Говорил, что не доставит хлопот! Говорил, чтобы я доверилась! И что это?! Что это такое?! Как ты посмел сюда прийти, сделав с моим ребенком такое!

Кан Чжихан не мог ничего сделать, даже когда она схватила его за воротник и трясла. Он даже не мог заставить себя спросить, что случилось с Нам Сону, почему он не приходит в себя. Его парализовало чувство вины, прямо как в тот раз.

— Сону, моего Сону, спаси! Спаси моего сына-а-а!

На шум примчались медсестры. Тело женщины, которая яростно кричала, безвольно рухнуло на пол под руками медсестер, отрывавших ее от Чжихана. Он не смел приблизиться к ней, бившейся в рыданиях об пол, и лишь бормотал бесконечные «простите».

Одна из медсестер грубо схватила Чжихана. Собираясь выдворить его в коридор со словами, что посторонним вход воспрещен, она вдруг замерла и наклонила голову. Когда медсестра, внимательно разглядывавшая лицо Чжихана, уже собиралась заговорить, их разделил спокойный голос:

— Он не посторонний, это наш сын.

Сын. От этого слова шея Чжихана одеревенела. Так называл его только отец Нам Сону.

— Простите за беспокойство. Я сам его провожу.

Но Чжихан не понимал, почему его так называют сейчас. Голос Пак Гюхёна, выкрикивавшего «ублюдок, убийца», и рыдания матери, раздававшиеся из палаты, хаотично кружились у него в голове.

Отец Нам Сону, Нам Чхольмин, молча отвел Чжихана в конец коридора. В небольшом пространстве за углом стояли торговый автомат и стулья. Под гудение автомата Нам Чхольмин, стоявший спиной в молчании, через некоторое время обернулся и посмотрел на Кан Чжихана.

Темные тени под глазами, отсутствующий взгляд. И голос, что-то без конца бормочущий. Нам Чхольмин какое-то время смотрел на это незнакомое лицо, не похожее на того юношу, которого он знал, и наконец заговорил:

— Давно не виделись.

— …Отец.

— Прости. Ты, наверное, тоже в шоке. Приношу извинения от имени жены.

Кан Чжихан еле поднял бледное лицо. Держа рот на замке, чувствуя, что даже слова «Все в порядке» будут обманом, Нам Чхольмин спросил:

— Но зачем ты пришел? По словам Гюхёна, вы же расстались.

Может, потому что он все еще называл его «сыном», у него мелькнула тень надежды? Кан Чжихан, застывший в шоке, вновь осознал свое положение.

Мельком увиденная палата была полна следов множества людей. Свернутое письмо, видимо, написанное студентами, плакат, похожий на подарок с работы, открытки от друзей. Среди всех этих многочисленных посетителей не было только «Кан Чжихана».

Посторонний. Не внесенный в список экстренных контактов, поэтому узнавший позже Пак Гюхёна. Совершенно чужой человек. Хотя они были вместе пятнадцать лет, теперь он не мог быть связан с ним ни как коллега, ни как друг, ни как семья.

— …Простите.

Под спокойным взглядом, устремленным на него, он в конце концов мог лишь опустить голову. Тупое упорство, с которым он кричал Пак Гюхёну, что они не расставались, он не мог проявить перед отцом Нам Сону.

Он хотел спросить о многом. Что случилось с Нам Сону? В каком он состоянии? Почему он не просыпается? Каков прогноз?.. Но осознание того, что у него даже нет права спрашивать, тяжелым камнем сдавило горло.

После небольшой паузы Нам Чхольмин тяжело заговорил:

— Говорят, это было лобовое столкновение.

Автомобильная авария? Сердце начало колотиться, как при приступе. Сдерживая подступающую тошноту, которая, казалось, вот-вот хлынет изо рта, Кан Чжихан замершим слушал рассказ Нам Чхольмина.

— Сильно травмировал голову, операция была очень долгой. После этого бесконечно долгого времени он наконец вышел из операционной, но… — Нам Чхольмин, запнувшись, передал слова врачей: — Сказали, что повреждения головного мозга серьезные.

Голос его слегка дрожал, когда он говорил, что после долгой операции пульс и дыхание едва вернулись в норму, но сознание так и не восстановилось.

— …Все остальное в порядке, но почему-то он никак не проснется.

Вслед за этим голосом мелко задрожал и кулак Чжихана. Когда он понял, что, пока он занимался идиотскими делами последние несколько дней, Нам Сону балансировал между жизнью и смертью, ему тут же захотелось биться головой о стену.

— Врачи говорят, что больше ничего сделать нельзя, все теперь зависит от воли пациента. Смешно, да? Требовать «воли» от ребенка без сознания.

— …

— Чжихан. Неужели действительно нет другого способа?

Столкнувшись с полным надежды и ожидания взглядом, спрашивающим, не знает ли он чего-нибудь, Кан Чжихан не мог ничего сказать.

Пациенты, впавшие в кому, очень редко приходили в сознание, и это были лишь единичные случаи. Если он не проснется в течение нескольких дней, шансы на восстановление становились призрачными, большинство так и не просыпалось. Так было во многих случаях, которые он видел лично.

Тогда его коллеги обычно говорили семьям пациентов: «Будет трудно, но разговаривайте с ним как можно больше. Нужно пробудить волю пациента. Уши работают, так что говорите с ним». Но они и сами знали: это уже не имело отношения к медицине.

Поэтому Чжихан никогда не говорил таких бессмысленных слов. Вместо этого он сообщал семьям о наихудшем сценарии. Он считал, что лучше смотреть правде в глаза, чем оставшимся родным тратить время, цепляясь за ложные надежды.

Но сейчас он не мог этого сделать.

— …Так я и думал.

Поняв ли молчание Чжихана, Нам Чхольмин кивнул.

— Все верят, что он скоро очнется… Но не знаю. Я думаю, нужно быть готовым к любому исходу.

— Нет, — торопливо вырвалось у Чжихана. — Он может… проснуться. Если говорить… говорить с ним, постоянно стимулировать…

Его бессвязные слова были жалкими даже на его собственный слух.

«Сомневаюсь, врач ли я вообще», — подумал он.

Нам Чхольмин слабо улыбнулся.

— Сону не держит на тебя зла. Это несчастный случай, винить кого-то смешно. Просто супруге сейчас очень тяжело, пойми ее.

— Нет, я…

— У вас, наверное, были причины расстаться. Гюхён так тебя ненавидел, что даже не стал тебе звонить. Но, Чжихан…

Чжихан тупо смотрел, как его губы размыкаются.

— Теперь о Сону позаботимся мы.

Похлопывание по плечу было ласковым, но смысл этих слов был бесконечно холодным.

— Не терзайся напрасным чувством вины и иди домой. Думаю, Сону этого бы хотел.

Быть по ту сторону черты под названием «мы» было так холодно и беспомощно.

Чжихан, тупо уставившийся в пустоту, отчаянно схватил Нам Чхольмина, собиравшегося уйти.

Он не хотел уходить, не увидев Сону. Это было немыслимо. Было бессмысленно, что Сону за этой стеной, а он не может прикоснуться к нему. Мысль о том, что «посторонний» Кан Чжихан должен уйти, была невыносима.

И тогда он, как и в прошлый раз, опустился на колени. Он молил о прощении, умолял дать ему право остаться рядом.

Просьба, с которой он обращался десять с лишним лет назад — не выгонять Нам Сону — теперь, спустя долгое время, превратилась в мольбу не выгонять его самого.

***

В палате Нам Сону, рассчитанной на одного человека, разрешалось присутствовать только одному члену семьи. Однако, в зависимости от состояния пациента, иногда разрешалась смена дежурных. Поскольку за Нам Сону требовалось круглосуточное наблюдение, Нам Чхольмин и Пак Чаён дежурили по очереди. Когда оба были вынуждены отлучиться, их место занимал Пак Гюхён.

Само собой разумеется, Пак Чаён и Пак Гюхён не позволяли Чжихану ступить в палату. Но Чжихан упрямо не уходил из-под двери. Потому что в тот короткий миг смены дежурных, в приоткрытую дверь он мог хоть мельком увидеть Сону.

В конце концов, после долгих уговоров Нам Чхольмина, Чжихану выделили несколько минут в день. Не как дежурному члену семьи, а как посетителю, и даже тогда он просто стоял молча, но Чжихан неукоснительно использовал это время.

А иногда, когда Пак Гюхён не мог прийти, Чжихан мог занять его место рядом с Сону. Это было возможно, потому что он целыми днями ждал у дверей палаты. Пак Гюхён, который сначала смотрел на него с отвращением, в какой-то момент перестал повышать на него голос, а Пак Чаён даже включала обогреватель в коридоре.

По мере того как такие моменты накапливались, время, которое Чжихан проводил в палате, постепенно увеличивалось. Несколько разрешенных минут в день превратились в несколько часов, а те вскоре переросли и в двадцать часов. В больнице его уже негласно считали основным дежурным при Нам Сону.

Мобильный телефон Чжихана, который раньше не умолкал, теперь тоже замолк. Больница переживала потрясение из-за внезапного исчезновения директора Кан, но заведующая отделением, которая по ряду признаков ожидала такого развития событий, гибко справилась с ситуацией. Иногда, когда она или заместитель директора присылали какой-то вопрос, он отвечал, но в остальное время не брал телефон в руки. Его взгляд всегда был прикован к одному месту.

Распорядок дня Чжихана был неизменным. Он менял назогастральный зонд, приподнимал Сону, чтобы помочь с кормлением, разминал все тело, чтобы не затекало, и тщательно обтирал с головы до ног, чтобы не осталось ни малейшего дискомфорта.

Он понимал умом, что должен разговаривать с ним чаще, но когда он смотрел на Нам Сону, его словно душило, и он не мог вымолвить ни слова. Поэтому он просто механически повторял ряд действий. Это тоже был своего рода инстинкт выживания. В казавшейся бесконечной тишине ему казалось, что он сойдет с ума, если не будет что-то делать.

Кан Чжихан наконец понял своего давнего возлюбленного, который жаловался и говорил «ну скажи хоть что-нибудь».

Он обычно не включал радио за рулем. Особенно если рядом сидел Нам Сону. Ему нравилась та тишина, в которой не было даже звука ветра. Он наслаждался ровным звуком дыхания с пассажирского сиденья, или случайным бессознательным напеванием, когда Нам Сону был в хорошем настроении, и сонное бормотание, вырывавшееся, когда он клевал носом. Болтовня ему тоже нравилась, но странным образом, когда он держал руль, он ловил себя на том, что прислушивается к тихим звукам, доносящимся сбоку.

Но Нам Сону считал эту тишину молчанием. Тогда Чжихан не понимал Сону, который с видом задыхающегося человека ворчал: «Ну скажи хоть что-нибудь, пожалуйста!». Он не знал, почему молчание было некомфортным.

Но теперь он понял.

Понял и то, что это было не неудобство, а тревога.

— …Ху…ух.

Он уже какое-то время чувствовал, что не может нормально дышать, и вот его дыхание начало стремительно учащаться. Ему осточертели панические атаки, которые неизменно накатывали каждый день.

Пошатываясь, он подошел к Нам Сону. Схватив исхудалую руку, он притянул ее к своему лицу, словно молясь, и его прерывистое дыхание постепенно начало успокаиваться.

Паника началась впервые во время того визита, который длился не больше нескольких минут. Тогда он даже не мог прикоснуться к Нам Сону. Стоя в отдалении и просто глядя на него, он чувствовал, как неизвестно откуда взявшийся страх поднимается, накатывая волнами, начиная с лодыжек. Всматриваясь в его неподвижное лицо, его вдруг посетила мысль.

Если бы он тогда удержал его.

Если бы он только спросил у улыбающегося Сону, сказавшего «спасибо», что тот имел в виду. Если бы он хоть что-то ответил тогда. Может, тогда он ушел бы чуть позже? Тогда, возможно, аварии не случилось бы. Нет, с самого начала ему не следовало говорить, что у него нет аппетита с утра. На вопрос, будет ли он завтракать, нужно было кивнуть. Тогда Нам Сону не пришлось бы ехать в больницу, чтобы передать ему кашу, и аварии бы не было.

Его мысли не останавливались на том утре, а бесконечно уходили к предыдущим моментам, теперь повторяя бессмысленные предположения. Тогда то, что поднималось от щиколоток, постепенно поднималось все выше, пока не поглотило все его тело. Страх, накативший как приливная волна, рубил его дыхание и мысли на короткие кусочки, и так возникали панические атаки.

Это было иронично. Паника, накатывавшая при виде лица Нам Сону, утихала, только когда он держал Сону за руку. И причиной паники, и тем, что ее усмиряло, был Нам Сону. Если он брал руку Нам Сону и повторял его имя, бесформенный страх отступал бесследно.

Как сейчас.

Спина была мокрой. Пот на спине, стекавший холодными струйками, к этому времени уже высох, и тело вернулось к своей нормальной температуре. Хотя он знал, что нужно идти мыться, нежная теплота в его руке была такой мягкой, что он не мог заставить себя подняться.

Часы уже показывали пять.

Тусклый рассветный свет освещал спину человека, стоявшего на коленях у кровати. Тело, промокшее от нахлынувшей, как ураган, тревоги, даже после возвращения дыхания еще долго цеплялось за маленькую руку.

Вскоре спина начала двигаться размеренно, поднимаясь и опускаясь на долгих вдохах и выдохах.

Долгая бессонница закончилась.

***

Тот день тоже, казалось, шел своим чередом.

Зимние персики были любимым сортом Нам Сону. Он часто говорил, что зимние персики слаще летних, и еще до конца осени начинал напевать песенки о персиках.

Чжихан надеялся: а вдруг, почувствовав этот запах, он проснется? Поэтому он заказал несколько коробок в том месте, где Сону всегда делал заказы. Начало его дня было посвящено чистке кожуры, которую ненавидел Нам Сону, и нарезке персиков на кусочки размером с укус. Вот почему в зоне для пищевых отходов на этом этаже были навалены нетронутыми персиками.

Кан Чжихан, вышедший после быстрого душа из ванной комнаты при палате, по привычке направился к корзинке с фруктами. Он выбросил вчерашние очищенные персики, взял свежий и сел рядом с Нам Сону.

Кап... кап... Звук капель из капельницы смешивался со скрежетом ножа. Как раз в тот момент, когда он собрался положить аккуратно нарезанные персики на тарелку у изголовья Сону...

Рука, замершая в воздухе, уронила тарелку. Осколки разлетелись с оглушительным звоном. Но ничто из этого не привлекло его внимания.

Нам Сону открыл глаза.

— Сон… — прошептал Чжихан.

Это не было видением. Под с трудом приподнятыми веками показались такие долгожданные янтарные глаза.

Тело рванулось вперед само. Стул с грохотом опрокинулся на пол, но обе руки потянулись не к полу, а к кровати.

— …Сону-я. Нам Сону.

Вопреки тому порыву, с которым он набросился, будто хотел накрыть его собой, его рука, прикасающаяся к щеке, была бесконечно осторожной. Легкие ресницы цвета светлой охры трепетали под дрожащими кончиками пальцев. Увидев это, что-то горячее подкатило к горлу комком.

— Ты… слышишь меня? Посмотри сюда… — голос Чжихана прерывался.

Глаза, с таким трудом показавшие себя, не удостоили его ни единого взгляда. Расплывчатые, расширенные зрачки лишь бессмысленно смотрели в пустое пространство у окна.

Им овладело беспокойство, будто если он упустит этот шанс, что-то случится. Рука, блуждавшая по щеке, поспешно опустилась вниз. Схватив кисть Сону обеими руками, он начал тереть ее, повторяя его имя. Долго бездействовавшие голосовые связки издали низкий, неприятный звук. Поэтому он бесконечно тер нежную кожу, надеясь, что Нам Сону узнает его хотя бы по теплу, если не иначе.

— Ты… узнаешь меня? Не надо издавать звуков. Просто… просто посмотри сюда… Посмотри на меня, Сону. …Сону? — молил он.

Но едва открывшиеся глаза снова закрылись. Он похлопывал Сону по плечу, пытаясь разбудить его, поворачивал его обмякшее лицо к себе, но Нам Сону не открывал глаза, словно отказывая ему.

— Почему…

В палате стояла удушающая тишина.

Вдруг он подумал, не повторился ли приступ. Он так тосковал по этим янтарным глазам, что снова растерялся: а не привиделось ли ему?

Но в тот момент, когда он увидел слезу, скатившуюся из-под закрытых век, Кан Чжихан рухнул на пол. Острые осколки впились в колени, но он не чувствовал боли.

Он тупо смотрел на худые пальцы, потом втиснул свои пальцы между ними. Он попытался сжать руку, но Нам Сону не сжал ее в ответ.

Пустой безымянный палец казался чужим. Нам Сону никогда не снимал кольцо. Но среди вещей, найденных на месте происшествия, кольца не было. Внезапно он вспомнил о предмете в кармане и впопыхах вытащил коробочку. Кольцо, к счастью, было на месте. Он быстро надел его на безымянный палец, где остался давний след. Но кольцо лишь беспомощно соскользнуло вниз по безвольно повисшему пальцу.

Пожалуйста.

Слеза упала ему на колено. Он стер незнакомую влагу, стекавшую по щеке Сону, но следом потекла новая горячая струйка. Вытирать было бесполезно, и он оставил все как есть.

Он чувствовал обиду. Не мог поверить, что тот, оставив лишь слова благодарности, мог так жестоко замолчать навсегда. Он хотел спросить: «Неужели это все, что ты хотел мне сказать?»

— Я не… Я…

Ему нужно было сказать так много. Столько слов осталось невысказанными, что его душило.

— Проснись. Нам Сону. Пожалуйста.

Проснись и скажи хоть что-нибудь. Что угодно…

Он умолял, сжимая руку, которая не сжимала его в ответ, но Нам Сону снова исчез. Над его мольбой тяжело нависло отчаяние. Всего лишь вода, текущая из глаз, но боль была такой, что лучше бы его накрыла паника.

Когда он пришел в себя, то был в больничной комнате отдыха.

«…».

Кан Чжихан, тупо моргая, резко приподнялся на локтях. Он не понимал, почему лежит здесь, но знал, что должен вернуться.

— Хён.

Услышав внезапный голос, он повернул голову и увидел мужчину в белом халате, который с широкой улыбкой шел к нему.

— Ого! Это же Чжихан-хён, верно? Медсестры говорили, что вроде видели хёна, я не поверил, но вау!

По его неопытному виду было видно, что он интерн. Но Чжихан не помнил, кто это, да и не было причины помнить. Он попытался встать, чтобы уйти, но в этот момент его тело сильно качнулось.

— Х-хён! Нельзя так резко вставать! Вы ведь уже падали в обморок.

Падал в обморок? Он с недоумением посмотрел на бейдж на халате. Ли Минсу. Тоже не вспомнил. Наверное, младший по университету. …Погодите.

— Ой, х-хён? — Ли Минсу растерялся, когда Чжихан вдруг схватил его за грудки.

Ли Минсу, которого вдруг схватили за воротник, растерянно забормотал. Трудно было поверить, что это тот же человек, который только что был без сознания — хватка, вцепившаяся в его воротник, была такой сильной, что приподняла его верхнюю часть тела.

Кан Чжихан, глядя ему прямо в глаза, спросил:

— Ты сейчас в нейрохирургии?

— Э-э? Да, да-да.

— Какое состояние пациента из 708-й палаты?

— Я… кха, погоди секунду, хён. Сначала отпусти…

Увидев, что лицо Ли Минсу стало багровым, Кан Чжихан разжал руку. Интерн, проходящий нейрохирургию в это время, вряд ли мог дать точный ответ, но, возможно, что-то слышал. Дождавшись с терпением, он услышал, как Ли Минсу, запинаясь, ответил неуверенным голосом.

— Ну, слышал, операция прошла хорошо, экстубацию провели сразу же… Зрачки реагируют, гидроцефалии нет… И возраст молодой, так что прогноз по всем пунктам хороший. Поэтому, как я понял, его перевели в общую палату…

— Кто оперировал?

— Профессор Пак.

Значит, слова о том, что операция прошла успешно, не были ложью. Силы покинули Чжихана. Все было так, как и говорил Ли Минсу. Нам Сону находился в таком состоянии, что проснуться прямо сейчас для него не было бы чем-то из ряда вон выходящим.

— …Тогда почему же он не просыпается.

Этот бормочущий вопрос, больше похожий на разговор с самим собой, заставил Ли Минсу опустить голову, будто он совершил преступление.

— Это, конечно, не нам решать… но вы же и сами знаете, хён. Нет области более непокоренной, чем мозг. Вообще-то… Хм, я все думал, стоит ли вам это говорить… Но, кажется, все же стоит. — Он, изучая лицо Кан Чжихана, немного помедлил, но затем заговорил: — Он сказал, что странно, что пациент не просыпается. Профессор Пак, я имею в виду.

Профессор Пак, которого знал Кан Чжихан, не был человеком, говорившим о чем-то неопределенном.

— Он сказал, что пациент, кажется, утратил волю… будто отказывается просыпаться… Или что-то в этом роде… Точно, что же он сказал… Ах!

— …

— Он сказал: «Кажется, он выбрал не просыпаться».

Выбрал?

Этого не могло быть. Нам Сону не был настолько слаб, чтобы выбрать смерть. Хотя у него и была чувствительная, ранимая сторона из-за своей душевности, его стержень был тверже и крепче, чем у кого бы то ни было.

Но через несколько секунд Чжихан понял, что упускает что-то.

Ранимый, но крепкий. Если поменять порядок слов в предложении, получалось: крепкий, но ранимый.

— Это действительно очень деликатно — говорить такое членам семьи… Ведь сами понимаете. Говорить такое людям, которые ждут, когда он проснется. Поэтому я и подумал, не было ли у него чего-то… психологически тяжелого перед аварией?

Неужели…

— Родственники только и твердят, что такого не может быть… Но ведь по-настоящему тяжелые вещи обычно не рассказывают семье. Особенно если это проблемы с деньгами или с возлюбленным.

…Не может быть.

— Пусть даже объективно это не было чем-то грандиозным, кто знает. Страдание ведь всегда субъективно. А в бессознательном состоянии человек, так или иначе, становится более уязвимым, и я, сколько ни думал, все свожу к какому-то недавнему поводу… Хён?

Это из-за меня?

Из-за меня?

Но ведь Нам Сону, когда говорил о расставании, улыбался.

…Или нет? Теперь то лицо стало расплывчатым. Лицо, которое он видел у входа, казалось, выглядело немного печальным. Нет… нет, это же был не настоящий Нам Сону. Это была лишь галлюцинация, увиденная в тот миг безумия, когда он остался один в опустевшем доме. Настоящий Нам Сону ушел, улыбаясь с облегчением. Не оглянувшись ни разу.

Тогда почему же…

Ах.

На мгновение он допустил глупую ошибку. Подумал, что, мол, из-за расставания с таким ничтожеством, как он, Сону так тяжело, что он не просыпается.

Дело было не в том, что Нам Сону тяжело из-за расставания с Кан Чжиханом. Он устал от того долгого времени, что провел с человеком по имени Кан Чжихан.

Вот почему он выбрал не просыпаться.

— Эм… Простите. Но я подумал, что раз уж вы как старший… Хён? Хён, вы же не такой человек.

Что значит «такой человек»? — Кан Чжихан криво усмехнулся. Он мог представить, к какому типу людей относил его младший коллега «человека по имени Кан Чжихан». Человек, близкий к машине, который, невзирая на рыдания или падения в обморок родственников пациента, говорит о наихудшем сценарии, призывая смотреть правде в глаза. И вот такой человек вдруг плачет — вот почему у него такое выражение лица.

Мысль вытереть лицо не приходила. Он уже знал по недавнему опыту: слезы высохнут сами. Значит, незачем их стирать. Кан Чжихан прошел мимо замершего в замешательстве Ли Минсу и вышел в коридор.

В палате был виден силуэт спины матери Нам Сону. Похоже, она заступила на «дежурство», пока он был без сил. Он долго смотрел на нее, с ее добрым лицом, так похожим на лицо Сону, как она без умолку разговаривала с сыном, а затем развернулся и ушел.

Он больше не был уверен, что оставаться рядом с Нам Сону — это то, что нужно самому Нам Сону. Но он не мог просто наблюдать за ним издалека, пока тот не просыпался.

Нужно было что-то сделать.

Нелепо, но в тот момент ему пришла на ум маленькая подвеска.

Он любил и уважал мать, но не верил в те нелепые истории, которые она любила рассказывать. Он не считал ее работу бессмысленной. Он знал, что иногда людям нужны суеверия, и что у них нет другого утешения. Просто разница между ними и им заключалась в том, знаешь ли ты, что суеверия не могут изменить реальность, или не знаешь.

Он верил в медицину больше, чем в молитвы, доверял вероятности больше, чем желаниям. Чем больше пациентов он спасал собственными руками, тем крепче становилась эта вера, подобно неприступной крепости.

Но сейчас эти руки ничего не могли сделать.

Поэтому он и подумал, что нужно найти оставленное матерью ожерелье.

Он вышел из здания и поймал такси. Это был его первый глоток уличного воздуха за несколько дней, но он ничего не почувствовал. Глядя на быстро меняющийся пейзаж за окном машины, Кан Чжихан осторожно вспомнил историю, которую рассказывала его мать.

«Слышал ли ты о законе Джули?»

Это были первые слова матери после долгой операции.

Последний класс старшей школы. Тогда он знал только, как бездумно зарабатывать деньги, и подрабатывал до поздней ночи. Он выбрал доставку не только из-за высокой оплаты, но и потому, что ему нравилось это ощущение — мчаться навстречу ветру.

Даже накануне пробного экзамена он поехал прямо на работу, не заезжая домой. Не зная, что его мать лежит без сознания одна дома. Момент, когда он обнаружил мать, упавшую в гостиной, был до сих пор незабываем.

После того дня состояние матери резко ухудшилось. Но сама она, напротив, казалась спокойной. Более того, она выглядела отрешенной, словно человек, что-то понявший.

С этим непостижимым выражением лица она и сказала это — знает ли он закон Джули? Когда он, проснувшись, вдруг спросил, что это за чепуха, последовал ответ, который он слышал уже до боли знакомо:

«Говорят, это закон, по которому все, чего страстно желаешь, сбывается».

«Что за чушь…»

«Говорят, это правда. Раз ты мне никогда не веришь, я немного изучила вопрос, и такой закон действительно существует. Как думаешь, почему он называется законом? Потому что он настоящий».

Тогда он рассердился. Его бесило, что человек, который был на грани смерти, несет такую чушь. Лишь позже он подумал, что, возможно, его мать тогда предчувствовала свою смерть. Потому что она рассказала похожую историю накануне того дня, когда закрыла глаза навсегда.

Такси незаметно прибыло к его дому. Попросив водителя подождать, так как он скоро вернется, Чжихан получил вежливый кивок в ответ.

Дом был в хаосе. Дверца холодильника была открыта, а пол был завален рассыпанными таблетками. Мысль убрать не приходила. Причина, по которой он вошел в это пустое пространство, куда не хотелось ступать, была только одна.

Ожерелье было в чемодане. Раскрыв футляр для украшений среди вороха беспорядочно сваленных вещей, он увидел белую подвеску в форме бабочки.

Белая бабочка. Мать особенно любила белых бабочек из всех. Хотя причиной была нелепая — мол, это души умерших, — но после смерти матери он начал немного верить и в эту нелепость.

«Если прилетит белая бабочка, встреть ее радушно. Это я пришла к тебе поздороваться».

Потому что в день, когда он провожал мать, он действительно увидел белую бабочку. Когда он завороженно смотрел на бабочку, кружившую рядом, Нам Сону спросил его, нравятся ли ему бабочки? Он покачал головой. И рассказал ему ту же нелепую легенду.

Нам Сону не стал насмехаться. Серьезно кивнув, он тихо уставился на бабочку. Тот, кто ужасно не любил насекомых, с того дня, завидев белую бабочку, сияя, звал его, говоря: «Мама пришла проведать тебя». Если они были далеко друг от друга, он присылал видео. Воспоминания о голосе Нам Сону в тех видео, обращавшегося к его матери, заставляли его улыбаться.

Конечно, белая бабочка была лишь символом скорби, а суеверие оставалось суеверием.

Но сейчас ему было нужно это суеверие. И отчаянно.

Накануне своей смерти мать передала ему это ожерелье, которое всегда носила.

«Мама всегда тебе говорила, правда? Что если очень сильно чего-то пожелать, это сбудется».

«…»

«Поверь мне сейчас. Только тогда я смогу спокойно отдать тебе это и уйти».

Он интуитивно почувствовал, что это их последний разговор, поэтому крепко сжал губы и стал слушать.

«Я тоже получила его от своей мамы. Помнишь, как она тогда важничала? Говорила, что это вещь, ценность которой ничем не измерить. Я думала, там бриллианты или что-то в этом роде».

Но то, что последовало из уст матери, было историей нелепее всех суеверий, что он когда-либо слышал.

«Мама сказала вот что: когда придет последний миг жизни, если крепко сжать это и подумать о времени, в которое хочешь вернуться… Только один раз можно вернуться в то время».

Сказав это, мать тихо улыбнулась. Поэтому он без лишних слов принял ожерелье и спросил, почему она не использует его сама, а отдает ему.

«У меня тоже были моменты, в которые хотелось вернуться. Но я не стану. Если я вернусь во время до встречи с твоим отцом, я не смогу встретить своего сына».

«…»

«Потому что ты возвращаешься, сохраняя все воспоминания настоящего».

Он счел это абсурдной историей, поэтому тот последний разговор, как и ожерелье, был просто убран на хранение и забыт.

В этот момент снаружи здания раздался автомобильный гудок. Похоже, таксист торопил. Кан Чжихан положил кулон в карман, затем взял с книжной полки один альбом.

«На этот раз, когда вернусь, надо будет больше говорить», — подумал он.

Поскольку единственное, что приходило на ум, было слово «извини», он решил, что даже альбом может помочь. Показывая запечатленные на фотографиях моменты и рассказывая воспоминания тех времен, он надеялся, что Нам Сону, возможно, откроет глаза, хотя бы от гнева. Может быть, он взорвется от ярости со словами: «Ты знаешь, каким невыносимым ты был тогда?». С такими крошечными надеждами он вернулся в больницу.

Но вернувшись, он увидел, что дверь палаты распахнута настежь.

Пустая палата была полна следов суматохи. Провода, которые должны были быть подключены к телу Нам Сону, болтались в воздухе, не достигнув своих точек крепления.

Зловещее предчувствие поползло вверх по спине.

Он очнулся, когда его тело уже неслось куда-то. В отличие от застывшего мозга, тело инстинктивно учуяло запах отчаяния.

В месте, куда он примчался, были знакомые лица: сидящий на полу Пак Гюхён, рыдающая и бьющая по полу Пак Чаён, опустивший голову Нам Чхольмин. К сожалению, то, что все это означало, было предельно ясно.

Окружающие звуки с опозданием нахлынули на него. Звук жизненных показателей, затихающих в отчаянии, крики, вопли боли и срочные окрики — все смешалось воедино.

Он забыл. Забыл, что это место близко к смерти.

Заполнявший пространство шум слился в один сплошной звон в ушах. Монотонный, казалось, бесконечный звон, словно возвещающий о смерти, не проходил, как бы он ни тер уши. Отчаяние, перешагнувшее предел, было ближе к пустоте. Как будто ему вылили на голову отбеливатель — он не чувствовал ничего.

После этого сцены сменялись отрывочно.

Стоило закрыть и открыть глаза — и окружение менялось. То это был серый морг, то место перед траурной фотографией Нам Сону, улыбавшегося во весь рот, то палуба корабля посреди моря.

От этого ощущения было такое чувство, будто он оказался внутри пустой оболочки. Но ноги его всегда стояли твердо. Чувство долга — проводить Нам Сону в последний путь — удерживало это опустошенное тело.

Кан Чжихан поднял голову. Нам Сону развеивали над морем. Глядя на мелкий порошок, он тупо перебирал воспоминания. Морские похороны были решением родителей Нам Сону. Они хотели, чтобы он не был заперт в тесном месте, а свободно странствовал.

Они были правы. Нам Сону ненавидел насекомых, поэтому этот вариант ему понравился бы больше.

Он пристально смотрел вниз на море. Море было таким темным, что невозможно было разглядеть его глубину. Оно было таким безбрежным, что одновременно вызывало смутный страх и необъяснимое тепло.

В ту ночь Кан Чжихан остался в деревне, прилегавшей к тому морю.

Пока он смотрел на море, подошел Пак Гюхён. Предложил вместе вернуться, сказал, что забронировал поезд. Но Кан Чжихан покачал головой. Возвращаться было некуда.

Когда стемнело, Пак Гюхён уехал, и занятые жители деревни тоже постепенно разошлись.

Морская ночь зимой была тихой. Глядя на море без единого огонька, он чувствовал себя так, будто стоял посреди кромешной тьмы. В темноте, лишенной всякого чувства направления, слышался звук разбивающихся волн. И он пошел на этот звук.

Пена от разбившихся у берега волн щекотала ему лодыжки. Он шел следом за пеной, втягиваемой обратно в море, и волны, словно радуясь, омывали его колени и бедра. Море, поглотившее Нам Сону, было ласковым, похожим на него самого.

Он достал кулон из кармана. Маленький кулон, словно излучая свет, мерцал даже в темноте.

Этот свет был таким же и под водой. Он почувствовал облегчение. В этом просторном месте, где, в отличие от суши, не было слышно даже шума волн, ему казалось, что Нам Сону придет на этот свет.

«Даже если маловероятно, ты не должен намеренно приближать смерть, чтобы использовать это. Помнишь? Я говорила, что использовать его нужно в последний момент жизни. Ты не можешь нарушить это условие. Иначе это может потерять смысл возвращения».

Так предостерегала его мать. Но это не было нарушением условия. Ведь остаться в мире без Нам Сону и было его последним моментом жизни.

Даже если, нарушив условие, он потеряет «смысл возвращения», это было нормально. Лишь бы можно было вернуться. Лишь бы можно было вернуться в тот класс, когда им было по девятнадцать, и снова встретить Нам Сону.

Надеясь, что даже если что-то пойдет не так, хотя бы это раскаяние до мозга костей останется, он крепко сжал кулон в руке. Мерцающий свет, казалось, постепенно исчезал, но ему чудилось, что он сможет встретить Нам Сону.

Зимнее море не было холодным. Скорее, оно было таким теплым, что хотелось плакать. Казалось, будто его обнимает Нам Сону. Впервые за очень долгое время.

*

*

Перед главными воротами Корейского Университета Нам Сону глубоко вздохнул.

Кампус, встречающий весну, был свеж и зелен. Одежда прогуливающихся людей тоже была пестрой и разнообразной. Среди таких нарядных людей, казалось, никто не обратит внимания на его скромную одежду.

Идеально.

Нам Сону еще раз поправил свою одежду. Даже натянутый на голову большой капюшон худи казался недостаточным для спокойствия, поэтому под капюшон он еще и глубоко надвинул кепку. Натянув худи еще ниже, на лоб, он вошел на территорию кампуса.

Было чертовски жарко, но ничего не поделаешь. Как бы ни был велик Корейский Университет, чтобы избежать возможных встреч, это было лучшим решением.

В тот день, в день их выпуска в девятнадцать лет, снег шел до поздней ночи.

Должно быть, он уснул после слез, потому что, когда он открыл глаза, уже был темный рассвет. С опухшими глазами он позвонил родителям. Попросил, не смогут ли они снять ему однокомнатную квартиру, сказал, что хочет пересдать вступительные экзамены.

Как раз был один офистель*, который его родители использовали как рабочее пространство. Он сразу же собрал вещи, но подумал: а что если, ну совсем случайно, Кан Чжихан окажется снаружи? Поэтому, выходя из квартиры, он шел на цыпочках, крадучись, словно совершал ночной побег.

П.п.: 오피스텔 (офистель) — южнокорейский тип недвижимости, представляющий собой многоэтажное здание с помещениями, которые можно использовать как для работы (офис), так и для проживания (отель). Чаще всего это компактные студии с кухонным уголком и санузлом, популярные среди одиноких работников, студентов и владельцев малого бизнеса.

Без всякой кульминации, перед квартирой никого не было.

Он тут же сел в такси и сбежал в офистель. …Да, это был побег. Подлый, низкий и ничтожный до предела побег.

После этого он заперся и учился как одержимый. Поскольку он сдал под конец, было неловко записываться на подготовительные курсы, и, главное, он не хотел ни с кем встречаться. Поэтому он сменил номер телефона. Перед сменой он оставил сообщение Пак Гюхёну, что свяжется позже, и получил ответ: «Вступительные экзамены — не вся жизнь, дружище. Не сдавайся!»

Он сменил и дом, и номер, и исчез, но не смог заставить себя выбросить телефон. Скорее не из-за остаточной привязанности… ему хотелось сохранить его. Если выбросить и это, то даже незначительные сообщения, которыми они обменивались, исчезнут.

Год пролетел быстро. Благодаря тому, что он дни и ночи напролет решал задачи из учебников, чтобы выбросить Кан Чжихана из головы, удалось избежать неприятности в виде падения уровня знаний.

Он, правда, сомневался, подавать ли документы в Корейский Университет. Он думал, правильно ли поступать именно сюда. Стоит ли идти туда, где можно встретить Кан Чжихана? Но, честно говоря, не было смысла подавать документы в менее престижный вуз только чтобы избежать встречи с этим парнем.

Кан Чжихан — это Кан Чжихан, а моя жизнь — это моя жизнь.

Эти чертовы вступительные экзамены позади, начинается новая жизнь.

14 лет. Раз он умер в тридцать четыре, значит, оставшаяся жизнь примерно столько и продлится. Не несколько месяцев, а целых 14 лет — срок, достаточно долгий, чтобы было неловко называть это жизнью с ограниченным сроком. Он планировал сделать все, что не успел, поехать по обмену или взять академический отпуск и много ездить за границу.

…Но все же, на всякий случай.

Похоже, пока придется ходить вот так. Наклонив козырек кепки еще ниже, он видел в поле зрения только нижние половины тел прохожих.

Ровно год. Нужно было продержаться всего год.

Конечно, он не собирался так ходить все годы учебы. В следующем году Кан Чжихан перейдет на основной курс*, и тогда шансы столкнуться с ним в кампусе будут практически нулевыми. Как человек с опытом отношений со студентом-медиком, он мог это подтвердить. Начиная с третьего курса, они с Кан Чжиханом встречались от силы раз в неделю.

П.п.: 본과 (понква, буквально «основной курс») — это старшие курсы, где студенты уже изучают профессиональные дисциплины по своей специальности и проходят практику. 3–6 курс. Специализированные медицинские предметы, клиническая практика, стажировки в больницах.

예과 (йеква, «предварительный курс») — 1–2 курс. Общие предметы: базовые науки, языки, общая медицина.

Это должен был быть момент его первых шагов в университете, но Нам Сону не чувствовал ни этого волнения, ни романтики. Будь то первокурсник или старшекурсник, университетские фестивали или клубы — все это он уже испытал. Его единственная цель — незаметно провести следующий год.

В аудитории было шумно.  Все, казалось, хорошо погуляли на вечеринке для новичков и уже сбились в группы.

Нам Сону прошел мимо них и сел в углу. Кажется, на него ненадолго упали взгляды, но интерес быстро угас. Поскольку даже на профильных предметах сидели студенты разных курсов, все восприняли это спокойно. Его вид, не похожий на первокурсника, тоже сыграл свою роль.

Лекции были по-прежнему скучны. Решение слушать усердно, чтобы не жалко было потраченных денег, ослабло уже через 10 минут после начала лекции. Он думал о том, что поесть в перерыве, поступил ли Пак Гюхён на этот раз в Университет Сонхан, о том, что пора бы уже связаться с ним, и о том, когда лучше это сделать. Пока он размышлял, лекция закончилась.

Он уже собирался выскользнуть из аудитории, как кто-то похлопал его по плечу. Обернувшись, он увидел только огромную грудь. Медленно подняв голову, он увидел ухмыляющегося здоровяка.

— Впервые тебя вижу, ты с какого курса?

Парень сразу же обратился к нему на «ты» и спросил, с какого он курса — явно первокурсник, только что окончивший школу. Это было похоже на вопрос старшеклассника «ты из какого класса?», и это вызывало не столько раздражение, сколько умиление своей наивностью.

— Ах, ты не с нашего курса?

Хотя его внешность была далека от наивной.

— …Да?

Мощное телосложение, как у спортсмена, и простодушное лицо, ему не подходящее. Увидев его, Нам Сону сразу вспомнил, кто это.

Ким Минхван. Его бывший младший товарищ. То есть в его прошлой жизни.

Хотя он был на год младше, его знали все на курсе Нам Сону и курсом старше. Практически весь Педагогический факультет знал Ким Минхвана. Парень пользовался хорошей репутацией среди старших и младших, был удивительно общительным и добродушным — совсем не так, как можно было ожидать, глядя на его угрожающее телосложение.

Возможно, потому что он был его непосредственным младшим*, Ким Минхван особенно привязался к Нам Сону. Когда этот здоровяк начинал строить из себя милого младшего, друзья Сону хихикали и называли того «дрессировщиком Ким Минхвана».

П.п.: 후배 (хубэ)— «младший» (по возрасту или по положению в учебе/работе); то есть человек, который поступил позже или младше по статусу.

Однако не поэтому Нам Сону его запомнил. Причина была в шокирующих новостях, которые он услышал о нем на встрече выпускников после окончания учебы.

Оказывается, Ким Минхван, работавший учителем по контракту, вступил в неподобающие отношения с учеником и был уволен, когда это вскрылось. Уже одно это было шоком, но тот факт, что ученик был того же пола, привел к тому, что скандал разлетелся как пожар. После этого Ким Минхвана больше никто не видел.

Парень был вроде неплохой, как же так получилось...

Нам Сону цокнул языком, и Ким Минхван, с видом провинившегося, зажал себе рот.

— Ой, с-с-сонбэ*! Простите! Я подумал, вы новенький, мой однокурсник, и обрадовался... Но, старший, я вроде не видел вас на вечеринке для новичков в Синханхве...

П.п.: 선배 — Сонбэ «старший» (тот, кто раньше поступил в университет, начал работать, или просто старше по статусу в данной среде).

— Мы на одном курсе.

Все, чего хотел Нам Сону, — это спокойно учиться. Не было смысла врать и нарываться на изоляцию. Поэтому он просто развеял недоразумение. Ким Минхван тут же улыбнулся до ушей и приблизился.

— Так и знал! Чувствовал, что что-то не так. О, а как тебя зовут? Ты есть в общем чате?

После объявления списков поступивших ему прислали ссылку на общий чат. Но он туда не заходил. Все равно чат временный, и было очевидно, что он забит бесполезной болтовней, а не полезными объявлениями. Особенно Нам Сону крайнененавидел тот жалкий вид, как парни, только что поступившие в универ, важничают, пытаясь произвести впечатление на девушек.

Ким Минхван, видимо, неправильно истолковав его молчание, тяжело вздохнул.

— ...Неужели тебе не дали ссылку на общий чат? Ох. Вот почему тебя не было на вечеринке новичков. Мы там как раз назначали дату вечеринки... Ах... Наверное, тебе обидно.

На этот искренний вздох Нам Сону фыркнул. Если бы Минхван видел его глаза, то понял бы, что тот смеялся от нелепости ситуации, но с его положения были видны только губы Нам Сону. Загнутый лишь с одной стороны уголок губ выглядел для Ким Минхвана очень горьким.

Ким Минхван вдруг обнял его за плечи.

— Эй, ничего! Как раз сегодня вечером вечеринка по случаю начала семестра! Пойдем со мной!

— Зачем мне...

— Пойдем, я тебе всех наших ребят и сонбэ представлю. Но тебе не жарко?

Резким движением он сорвал с Сону кепку. Капюшон, прикрывавший затылок и шею, тоже сполз.

— Чего ты так мрачно все прячешь! Дай-ка лицо посмотреть...

Нам Сону поспешно выхватил кепку и снова натянул ее. Через мгновение парень издал непонятный возглас.

— ...Вау.

— Эй.

Хотя это был Педагогический факультет, и вероятность того, что Кан Чжихан находится в этом здании, была нулевой, лучше было перестраховаться. Люди, чрезмерно интересующиеся чужими делами, встречались везде, и такие типы любили выходить за пределы факультета и трепаться о других. По опыту, чтобы не становиться предметом их пересудов, лучше было немного прикрывать лицо.

— Не сдергивай вот так с людей кепки.

— О… Хм? Почему?

У Ким Минхвана был вид, будто он совершенно не понимал, зачем вообще носить кепку.

Как я умудрился попасться такому назойливому типу…

Натягивая капюшон, Нам Сону попытался придумать правдоподобное оправдание. Слабая отговорка вроде «не помыл голову» вряд ли заставила бы Ким Минхвана отстать. Поколебавшись, он сказал:

— У меня небольшая социофобия.

Даже после того, как он это сказал, ему стало неловко, и он стал тереть затылок. Он услышал тихий вздох. Заинтересовавшись реакцией, он взглянул вверх и увидел, что Ким Минхван прикрыл рот обеими руками, а его брови сформировали перевернутую галочку.

Что? Что это за выражение?

Взгляд его был точно таким, каким смотрят на цыпленка, спрятавшегося в углу, — полным жалости. Нам Сону, почему-то покрывшись мурашками, пожал плечами, поправил рюкзак и сказал:

— Так что будь любезен.

Для человека с социофобией это прозвучало почти как приказ, но Ким Минхван лишь усердно закивал, показывая, что понял. Разговор затянулся, и, возможно, из-за Ким Минхвана, внимание к ним, казалось, все больше привлекалось. Нам Сону прошел мимо него в коридор. Но этот якобы готовый к сотрудничеству парень беспечно схватил его за руку.

— П-погоди! Ты что, так и уйдешь? То есть... насчет вечеринки... ты... не пойдешь...?

Сила, сжимавшая его руку, ослабла. Как только Нам Сону снова собрался уйти, Ким Минхван поспешно крикнул:

— К-как тебя зовут?!

— ...

— ...

— ...Что? Кто это?

— Не знаю. Первый раз вижу.

— Эй, Минхван. Что такое? Кто это?

От этого крика толпа из аудитории и коридора мгновенно устремилась к ним. Естественно, множество взглядов упало на Нам Сону. Ким Минхван тоже выглядел крайне смущенным — видимо, это был не умысел.

Этот тупой придурок, он что...

Вопреки плану жить как тень, он оказался в ситуации, когда ему придется представиться перед всеми однокурсниками. Ну, с этим еще можно было смириться. Можно было просто назвать имя и уйти.

Но растерянный Ким Минхван пошел еще дальше, повысив голос:

— Э-э, нет-нет! Все, не смотрите сюда, ладно? Эй, Тонван, не смотри! Один твой взгляд может кого-то смутить!

Вот что значит выражение «дырявая башка», — понял Нам Сону.

Взглядов становилось только больше. В конце концов, Ким Минхван, видимо решив, что так нельзя, схватил Нам Сону за оба плеча и побежал.

— Эй, постой...!

Ноги у парня были длинные. Нам Сону, которого буквально толкали в спину, пытался бежать, но не мог вымолвить и слова. Парень и не думал останавливаться даже за пределами здания Педагогического факультета. Дыхание перехватило. Год, проведенный взаперти за учебой, превратил его выносливость в ничто.

Ким Минхван остановил этот бессмысленный бег только тогда, когда они достигли глухого уголка парковки.

— Не волнуйся, вроде никто не побежал за нами!

— ...

Ситуация была абсурдной, дыхание перехватывало, а под плотно затянутым капюшоном пот лился ручьями. Видя, что вокруг никого нет, Нам Сону снял кепку и стал обмахиваться. Ким Минхван, робко поглядывая, стал помогать ему, обмахивая его распечаткой.

— Из-извини. Я подумал, ты так и уйдешь. Мы ведь даже толком не представились.

Ким Минхван, казалось, даже не запыхался. Противный. Нам Сону сердито смотрел на него, как вдруг пот закапал ему на глаза, застилая зрение. Видимо, кепка и капюшон в эту весеннюю погоду были перебором. Он вытер пот с век и висков тыльной стороной руки, а Ким Минхван вздрогнул.

— Т-ты что, плачешь?

— Чего, приятель?

— Пр-прости! Точно, ты же говорил про социофобию. Я слышал про такое. Говорят, каждый взгляд чувствуется как острие ножа, становится страшно и тревожно. И от этого выступает холодный пот, и даже слезы... Ох.

Он прервался, посмотрел на Нам Сону, и его лицо исказилось от горя. Затем он начал бить себя по щекам огромной ладонью, приговаривая: «Какой же я отброс».

Честно говоря, Нам Сону хотелось дать ему подзатыльник, но, глядя на его почти что дубины-руки и покрасневшие щеки, он подумал, что это будет перебор. Нам Сону схватил его за руку.

— Хватит. Не позорься.

Игнорируя его благодарный взгляд, Нам Сону решил быстрее ответить на его вопрос:

— Нам Сону. Меня зовут. Доволен?

Ошеломленный Ким Минхван лишь через несколько секунд просиял и начал с воодушевлением представляться сам. Вместо того чтобы просто назвать имя, он принялся перечислять, где живет, каким автобусом ездит, какую еду любит... А в конце добавил странную фразу:

— Сону-я. Наверное, тебе будет очень тяжело и тревожно в группе, но не волнуйся. Я возьму на себя ответственность и помогу тебе.

— Нет, не надо.

— Не стесняйся. Ребята на нашем потоке очень болтливые. Каждый раз, как они будут к тебе приставать, тебе же будет тяжело. Как тогда, опять не сможешь говорить, и слезы польются...

— Эй. Я же не плакал.

— Ладно. Не говори, я понимаю... Тебе, наверное, так противно, что ты показал мне это. Прости, честное слово. Но впредь я точно не облажаюсь. Я буду рядом, и если ребята к тебе пристанут — я их резко остановлю! Если захочешь что-то сказать — скажу за тебя! Вот!

Глядя на парня, который колотил себя в грудь, умоляя довериться ему, Нам Сону замолчал. Было ясно, что этот горящий праведным рвением тип ничего не услышит. Таким он и был, Ким Минхван.

Хотя он и превратился в глазах других в хрупкого и робкого человека против своей воли, у него не было сил это исправлять. Видя его состояние после небольшой пробежки, казалось, его физическая форма действительно стала ужасающей.

— Если хочешь помочь — помоги по-другому.

Если не участвовать в групповых чатах и мероприятиях, неизбежно будешь отставать в информации. Было бы хорошо, если бы Ким Минхван мог ее приносить.

— Если в групповом чате или где-то еще появится важное объявление — сообщи мне. Ты же знаешь, мне сложно туда заходить...

— Ага! Знаю! Там неудобно, страшно!

— ...Верно.

К тому же этот парень был старостой на третьем курсе, так что позже он мог бы приносить информацию и с уровня всего института. Для таких вещей, как программы обмена или стипендии, важно быть в курсе, так что иметь такого парня рядом было выгодно.

Чувствуя, как Ким Минхван то и дело на него поглядывает, Нам Сону натянул кепку как можно глубже. Взгляд, полный сожаления, задержался на части лица, виднеющейся из-под кепки, но Нам Сону думал лишь о том, что завтра надо надеть другую кепку.

Минхван, который мямлил и тянул время, почесал щеку и сказал:

— Тогда ты не придешь на вечеринку по случаю начала семестра? Говорят, сегодня там будут все факультеты, будет огромная тусовка, весело...

— Угу. Повеселись там. Я пошел.

— По-погоди!

Минхван в панике преградил ему дорогу и протянул телефон.

— Дай мне свой номер! Так я смогу сообщать тебе новости.

Он был прав. Сегодня на вечеринке вряд ли узнаешь что-то полезное, но если в будущем понадобится этот ходячий источник информации, обменяться номерами было необходимо.

— Ой, а тебе, может, неудобно сохранять чей-то номер в телефон... да?

Нам Сону молча взял телефон и ввел номер. Может, потому что модель телефона была такая же, на мгновение ему вспомнился кое-кто, и он взглянул на Минхвана.

Они, наверное, похожи.

Парень был здоровенным, просто до безумия накачан, но рост, казалось, был примерно одинаковый. С Кан Чжиханом.

— Хм? Что такое?

Поймав этот взгляд, Минхван удивленно улыбнулся. То, как он вводил имя контакта «Сону!!», делало его похожим на младшеклассника, взволнованного новым другом в новом семестре.

Паршивец, почему он продолжает говорить неофициально*?

П.п.: 반말 (панмаль) — это неуважительная, дружеская форма речи в корейском языке (без вежливых окончаний).

Видимо, он думал, что раз они однокурсники, то и одного года рождения. Но мыслей упрекнуть его за разницу всего в год не возникло, и Нам Сону решил оставить все как есть.

***

[Ким Минхван: Сону-у-у ㅠ что делать, кажется, тебе надо прийти сейчас.. тут говорят собрать всех первокурсников, кто не пришел...]

[Ким Минхван: Я кое-как отбрехался, но старшие, блин, не шутят ㅠㅠ Сону, есть хоть малейший шанс, что ты сможешь прийти..?]

Не похоже было на ложь. Нам Сону, который собирался проигнорировать это, прочитал сообщение и наклонил голову в недоумении.

Мы что... раньше мучили младших?

Обычно студенты второго курса делились на два типа: те, кто дико радовался, что под ними появились новички, и те, кому было все равно, кто пришел. Поэтому в мероприятиях для новичков обычно активно участвовали представители первого типа.

Нам Сону относился ко второму типу, и, конечно, его однокурсники из компании тоже были вторыми. Поэтому на вечеринку для новичков они не ходили и понятия не имели, что там происходило. Но он помнил, кто входил в первый тип.

Всегда находились парни, которые, видимо, из-за того, что в школе только и делали, что учились, странным образом удовлетворяли свои нереализованные социальные потребности. И на факультете математического образования тоже были такие типы.

Чхве Ёндже, что ли?

Помнится, вокруг него была сборище отморозков. Не общаясь с ними близко, он точно не знал, но слышал, что однажды на них пожаловались младшекурсники. Эти парни, которые приставали к девушкам и устраивали дедовщину с парнями, были изгоями даже среди однокурсников.

[Ким Минхван: Ладно ㅠㅠ Старшие, кажется, сильно пьяны, так что, наверное, норм..?? Прости ㅠ Отдохни хорошенько и до завтра!]

Выпив, они будут вести себя еще более отвратительно, а не наоборот. Общая картина была ясна. Раз это те самые любители «дедовщины», то они явно орут, собирая новичков, приплетая коллективную ответственность и прочую хрень.

— Ха...

Нам Сону поднял свое раскинувшееся на кровати тело. Бедные младшие... то есть, сейчас они уже однокурсники, но в общем, бедные парни страдают из-за него одного из-за этой дурацкой дедовщины. Не пойти он не мог.

Он надел серую кепку и худи, которые носил утром, и вышел на улицу. Хоть и вечер, но раз сказали, что придут и с других факультетов, надо было быть осторожным. Хотя шансы, что Кан Чжихан появится в таком месте, как вечеринка по случаю начала семестра, были абсолютно нулевые.

Адрес, присланный Ким Минхваном, находился в самом центре развлекательного квартала, где сгрудились бары для студентов. Даже поздним вечером улицы были запружены пьяными студентами и мигающими вывесками. На земле то ли пиво, то ли еще какая-то гадость разливалась мерзкими лужами, воздух был мутным от табачного дыма, валившего со всех сторон. Уже сейчас он чувствовал, что его энергия на нуле.

Нам Сону остановился перед одним зданием. Весь этаж этого здания занимал паб, и его обычно арендовали факультеты побогаче. Увидев плакат «Добро пожаловать, студенты Корейского Университета!» у входа, стало ясно, что и сегодня все здание набито студентами этого вуза.

Перед тяжелой стеклянной дверью Нам Сону на секунду проверил свой внешний вид. Видны были только кончик носа и губы, но как только он собрался натянуть кепку еще ниже, дверь перед ним резко распахнулась внутрь. От внезапной боли Нам Сону схватился за голову.

— Ой, извините.

Мужчина, вышедший из двери, замер, а затем поклонился. Громкий звук удара головой, похоже, пробился даже сквозь шум внутри, потому что взгляды небольшой группы человек в три-четыре позади него устремились на Нам Сону.

Ну что сегодня за день такой...

Перед глазами, казалось, замелькали звезды, но Нам Сону помахал рукой, показывая, что все в порядке. Поправив козырек кепки, которая чуть не слетела, он собрался войти внутрь, но один из стоявших сзади парней заговорил с ним:

— Вы правда в порядке? Похоже, вы ударились головой, мы можем посмотреть.

— Гляньте на него, опять переигрывает. Со стороны подумаешь, он уже врач.

От их перешептываний и шуточек между собой внутри все похолодело. «Неужели здесь и правда есть кто-то с медицинского?» — подумалось ему, и он украдкой поднял взгляд. Непонятно, почему сегодня так много высоких парней, но лиц никого не было видно.

В этот момент телефон завибрировал. На экране — Ким Минхван. Раз он звонит, а не пишет, значит, что-то срочное. Человек, державший дверь, посторонился и сказал:

— Давайте я подвинусь. Извините.

Нам Сону так же кивнул и двинулся в узкий проход. Парни, которые до этого перекидывались шутками, тоже отступили на шаг назад.

Кроме одного. Кроме того, что стоял позади всех в группе.

Что за придурок?

Единственный, кто молчал и стоял как истукан, не посторонился. Видя, что он засунул руки в карманы, можно было подумать, что он пытается выглядеть крутым. Нам Сону хотел пройти, толкнув того противного типа плечом, но оттолкнули самого Нам Сону.

...Блин, это действительно выводит из себя.

Из-за длинной рубашки не было видно, но тело, с которым он столкнулся, оказалась тверже, чем ожидалось. Мужчина наконец-то повернулся. Но он дал лишь крошечный просвет, так что Нам Сону пришлось пройти, почти прижавшись к нему телом. В тот миг, когда он проходил мимо мужчины, тяжелый запах бара, казалось, на мгновение рассеялся.

Этот ублюдок, наверное, пользуется хорошими духами.

Не то чтобы он мог различить конкретный аромат, но то, что голова прояснилась среди смеси запахов, определенно указывало на дорогие духи.

Сжимая звенящий телефон, Нам Сону поднялся на второй этаж. В любом случае, брать трубку сейчас было бесполезно — все равно не услышишь, что говорят. В оглушительном шуме издалека была видна столовая зона, где атмосфера была почему-то особенно унылой.

Ким Минхван стоял, низко склонив голову перед каким-то невысоким типом. Увидев сзади выпирающий живот, Нам Сону сразу понял, что это Чхве Ёндже.

— Вот я сколько раз говорил, просто приведи того парня, и все закончится, окей? Позвони ему еще раз.

В отличие от шумных столов, стол факультета математического образования был невероятно мрачным. Судя по факультетским флагам на стене, на этом этаже, кажется, были только студенты педагогического факультета. Успокоившись, Нам Сону направился прямо к Чхве Ёндже.

— Извините за опоздание.

Чхве Ёндже резко повернул голову. Его покрасневшее лицо говорило о том, что он был сильно пьян.

— Это ты? Ах ты, мелкий, выкрутился. Как это ты посмел опоздать на встречу с небожителями-старшекурсниками? А? Как тебя зовут?

Много слов вертелось на языке, но, увидев мрачные лица однокурсников, он решил промолчать. Да и он решил вести себя тихо. Нам Сону мысленно трижды написал слово «терпение» и склонил голову.

— Нам Сону. Извините.

— Я запомнил твое имя. Эй, а что это у тебя за наглый вид, когда ты пришел видеться со старшими? Кепку не снимешь?

Глядя сверху вниз на лицо Чхве Ёндже, которое было прекрасно видно и без снятия кепки, Нам Сону сглотнул смешок. Видимо, потому что весь день видел только долговязых парней, рост этого был просто пиздец маленьким.

Хотя даже мой член не такой маленький.

— Ты что, сейчас ухмыльнулся? А?

— Эй, эй. Хватит, Ёндже. Зачем так себя вести в хорошей компании?

— Верно. Посмотри, как бедолагу напугали. Он опоздал, но раз пришел, давайте просто допьем.

Подошли несколько парней из компании Чхве Ёндже, чьих имен он даже не знал, и начали его успокаивать. Было ясно как день, что они хотели создать образ доброго старшего перед новенькими девчонками. Чхве Ёнджэ несколько раз сопротивлялся, говоря «Отпусти», но вскоре позволил утащить себя обратно на место, делая вид, что уступает.

Пока Нам Сону стоял, к нему подошел Ким Минхван. Взглядом он спрашивал, все ли в порядке, и был напуган до смерти. Нам Сону сел рядом с ним, успокаивая парня, который не соответствовал своей мощной комплекции, и вскоре понял, как урод Чхве Ёнджэ расставил места за столами.

За столом, где собрались новички, не было ни одной девушки — одни парни. Зато за столом, где сидела компания Чхве Ёндже, кроме них самих, были только девушки. По их невинному виду, когда они пили предложенное спиртное, было ясно, что все они первокурсницы.

Впрочем, если бы они были однокурсниками Чхве Ёндже, они бы не сидели с ним за одним столом.

Наблюдая, как им насильно наливают выпивку, Нам Сону невольно нахмурился. И ему вспомнился один из «подвигов» этого урода Чхве Ёндже.

Он был таким отбросом, что детали стерлись, но суть была примерно такой: Чхве Ёндже приставал к неопытным младшекурсницам и дело закончилось скандалом.

И почему-то у него было ощущение, что это может происходить прямо здесь, прямо сейчас.

— Сону-я, прости и спасибо…

Ким Минхван прошептал это ему на ухо. Он отбивал подносимую Нам Сону рюмку, протягивая вместо нее стакан воды.

— А, насчет ребят не волнуйся. Я сказал им, что ты пришел, услышав новости, пока был в больнице. Наоборот, все тебе благодарны. То, что ребята сейчас молчат… наверное, из-за атмосферы…

Услышав это, он заметил, что несколько однокурсников за столом смотрят на него благосклонно. Видимо, из-за отмазки про больницу никто из них не приставал с выпивкой.

— В общем, прости. Это я зря разболтал, что знаю твой номер… Ах, что же делать? Тебе очень неудобно?

Ким Минхван, выглядевший совершенно подавленным и растерянным, тем не менее не закрывал свой болтливый рот. Поэтому Сону, похлопав его по спине, сказал:

— Молодец.

Казалось, одно лишь его присутствие рядом с Ким Минхваном воздвигло непроницаемую стену в общении с однокурсниками. Поэтому он снова устремил взгляд на стол Чхве Ёндже. Надо было продолжать следить, чтобы успокоиться, ведь неизвестно, какое грязное дело задумал этот сукин сын.

И в тот самый момент одна из первокурсниц, пившая рядом с Чхве Ёндже, рухнула на стол. Он увидел, как Чхве Ёндже и его компания переглянулись. Это выглядело нехорошо.

— Ой, кажется, наша младшая совсем пьяна. Надо бы вывести ее подышать свежим воздухом, протрезветь, верно?

— Оу, да. Ёндже, сходи с ней, подыши немного свежим воздухом.

Чхве Ёндже нагло помог первокурснице подняться. Ее так напоили, что она едва держала равновесие.

Вот же ёбаный ублюдок. Так я и знал, что он так поступит!

Зубы скрипнули. Он посмотрел в сторону Ким Минхвана — все, казалось, были не в себе, видимо, из-за выпитого. Никто не обратил внимания и не заподозрил ничего странного в том, что двое выходят. Впрочем, парни только окончили школу — откуда им знать.

Нам Сону сделал знак Ким Минхвану. На слова, что выйдет на минуту, тот радостно кивнул.

— Но Сону, ты уверен, что сходишь один? Людей много… Не страшно?

— …

На секунду он подумал, не взять ли этого парня с собой, но незачем было втягивать в это постороннего. Он с трудом усадил пытавшегося подняться Ким Минхвана и стал искать Чхве Ёндже, но того уже не было видно. Похоже, они уже вышли.

Он быстро выбежал из здания. Снаружи уже стемнело, и места без светящихся вывесок были почти непроглядно темными.

Куда же они пошли?

Недолго поколебавшись, Нам Сону направился к переулку за зданием. Интуиция подсказывала, что они пошли по переулку, а не по главной улице, чтобы избежать чужих глаз.

Узкий и длинный переулок не имел ни одного фонаря. Запах табака был таким сильным, что перехватывало дыхание – видно, выходившие выпить здесь изрядно покурили. И, как и предполагала интуиция, вдалеке показалась спина Чхве Ёндже.

Он задумался на мгновение. Было три варианта: притвориться знакомым той девушки и окликнуть ее, схватить Чхве Ёндже и спросить, что он задумал, или просто подбежать и треснуть это свиное отродье по башке.

Первый был самым безопасным, но проблема была в том, что он не знал имени девушки. Если бы он неуклюже притворился знакомым, Чхве Ёндже мог бы просто отмахнуться, сказав, что он ошибся человеком. А если бы он строго спросил у того подонка, что он делает, то было бы ясно как день, что тот станет нести чушь про «девушку» или что-то в этом роде.

Значит, все же третий вариант.

Не следовало ему критиковать Ким Минхвана за излишнее участие. Сначала план не связываться с Кан Чжиханом, а теперь и второй план — «сидеть тише воды, ниже травы на первом курсе» — вот-вот рухнет из-за этого чертового участия.

Нам Сону посмотрел на свое тело. Его физическая форма определенно ослабла за прошедший год. Он был выше Чхве Ёндже, но чтобы усмирить пьяную свинью, нужен был какой-нибудь инструмент.

Он быстро осмотрелся. На земле валялось лишь множество бычков. Кирпич был слишком опасен, что-то менее опасное, чем кирпич. Например, зажигалка...

Он шел, уткнув голову в землю в поисках чего-нибудь брошенного, когда тень перед стеной вдруг резко дернулась. Вздрогнув, он поднял голову и увидел, что в тени стоит кто-то.

— Ох, ч-черт…

Сердце бешено заколотилось. То, что показалось ему всего лишь тенью, вдруг двинулось, и в том месте, где, казалось, никого не было, стояла высокая фигура. Было невозможно не испугаться.

Мужчина молча стоял, не сказав даже «извините». Всмотревшись, рубашка показалась знакомой. Та самая рубашка, и знакомое бесцеремонное поведение. Вдруг ему вспомнилась сцена у входа.

Ах.

Тот парень, что перекрывал проход.

Его компания, видимо, уже ушла внутрь, и он стоял один, казалось, даже не куря. Сигарета, зажатая в руке, державшей телефон, даже не была прикуренна.

…Погодите, он же курильщик, да?

— Извините.

Он подошел к мужчине и слегка приподнял голову, но лицо все еще не было видно. Снять кепку он тоже не мог, поэтому он продолжил, глядя в область груди мужчины:

— Не одолжите зажигалку?

— …

Этот нахал, помолчав немного, порылся в кармане и протянул одну зажигалку. Нам Сону ожидал одноразовую зажигалку за пару сотен вон, но ему вручили увесистый «Zippo». Причем, похоже, совершенно новый.

— …У вас нет другой, не новой?

Нахал снова промолчал. Но судя по тому, что он так легко одолжил то, что выглядело дорого, он был скорее немногословным, а не полным отморозком. Нам Сону кивнул и покатал зажигалку в ладони.

— Потом я вам переведу деньги.

Пусть он и не был крепышом, но это было тело, чья точность ночной стрельбы в армии превышала 70%. Нам Сону, прицелившись в мелькнувший затылок свиного отродья, изо всех сил занес руку и размахнулся на полную амплитуду.

Показалось, что послышалось что-то вроде «шлёп».

— Блять, что за хер…

Попадание.

П.п.: Есть пробитие.

Тот самый нахал, увидев, как использовали его дорогую зажигалку, не проронил ни слова. Неизвестно, растерялся ли он или что, но главное, он не злился. В этот момент показалось, что послышалось что-то вроде «пфф», будто спустили воздух, но тут же его заглушил громкий крик.

— Эй, ты! Это ты был? Да кто ты такой, блядь?!

Чхве Ёндже, схватившись за голову, обернулся и заорал благим матом. Видя, что тот вот-вот кинется на него, Нам Сону подумал: «Ну что ж, прощай, моя тихая студенческая жизнь».

Но случилось нечто неожиданное. Возможно, из-за свинского визга рядом с ней, девушка, опиравшаяся на Чхве Ёндже, казалось, протрезвела.

Она, кажется, поняла ситуацию, оглядев темный переулок и руку, обхватившую ее талию, и изо всех сил оттолкнула Чхве Ёндже, высоко подняв руку.

— Эй! Ты что творишь, ебаный грязный ублюдок!

Видимо, она ударила его по лицу, потому что послышался звонкий шлепок.

— ОХ.

За удивлением последовала тревога, ведь Чхве Ёндже был тем типом, кто мог полезть на женщину с кулаками. Он уже бросился было туда, как с противоположной стороны донеслись быстрые шаги. Подбежавшие трое патрульных в жилетах были с рациями.

— Вы звонили?

Когда студентка покачала головой, один из полицейских посмотрел в их сторону.

Вызов? Но вокруг никого…

Нам Сону обернулся к нахалу. Мужчина, до сих пор не шелохнувшийся, медленно поднял одну руку. Ту самую, в которой был телефон.

…Ого.

Он решил пересмотреть свою оценку нахала. Тот был редким экземпляром в наше время, с должным чувством порядочности. Казалось, у него были и неплохие наблюдательные способности, раз он заметил что-то подозрительное, когда Чхве Ёндже проходил мимо.

Пока двое полицейских оттаскивали буянящего Чхве Ёндже от женщины, один с блокнотом подошел к ним.

— Нам нужно установить личность звонящего. Не могли бы вы назвать ваше имя и дату рождения?

К счастью, благодаря вовремя приехавшей полиции не пришлось возиться с Чхве Ёндже. Когда проверка закончилась, Нам Сону собирался подождать, чтобы отдать деньги адекватному нахалу за зажигалку, как вдруг…

— Кан Чжихан.

От услышанного сверху голоса тело мгновенно оцепенело.

Это был голос, которого он не слышал целый год. Но почему он ощущался так, словно он слышал его только вчера, понять было невозможно.

Внезапно сквозь густой запах табака в воздухе ему показалось, что он снова уловил тот свежий аромат, который мельком почувствовал раньше. Словно аромат пропитал сам голос.

Не в силах повернуть голову в ту сторону, Нам Сону беспокойно забегал глазами в тени, отбрасываемой кепкой. Казалось, его зрачки метались в растерянности, не зная, хочет ли он увидеть лицо Кан Чжихана или нет.

— Дата рождения…

Остальное не нужно было слушать. Это был настоящий Кан Чжихан. Как только эта мысль оформилась, застывший мозг наконец отдал приказ.

Беги. Сейчас же.

Нам Сону помчался прочь, не оглядываясь. Казалось, сзади слышалось, как полицейский что-то кричит, но какое ему было дело. Расталкивая людей, заполонивших тротуар, он отчаянно молился:

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть он не узнал.

Он перестал бежать лишь тогда, когда показался его офистель, где он просидел взаперти весь год. Задыхаясь, он оглянулся, но на улице не было никаких признаков погони. Напряжение спало, и он плюхнулся прямо на землю, яростно колотя себя по худи.

Ну зачем я с ним заговорил…!

Нет, нет. Изначально не было никаких шансов, чтобы он узнал его лишь по одному голосу. В отличие от него самого, Кан Чжихан за этот год должен был встретить множество людей. К тому же, в отражении в стекле здания видна была лишь нижняя часть его лица, подбородок. Переулок был очень темным, он не мог его узнать.

И если бы он узнал, что это я…

Точно не отпустил бы вот так.

Нам Сону снова обернулся. На погруженной во тьму улице никого не было. Эта тишина была словно вопрос, адресованный ему: почему он так уверен, что Чжихан бросится за ним вдогонку?

Их роман был коротким, а конец — наихудшим. Пусть Чжихан и любил его, но прошел уже целый год. За это время Чжихан, живя обычной студенческой жизнью, мог уже давно отправить Нам Сону на задворки своей памяти.

Да и сам Сону хотел, чтобы так и случилось.

«…»

Нам Сону отряхнул брюки и поднялся. Если судить по характеру Чжихана, тот наверняка просто счел бы его психом и забыл. Псих, который струсил и сбежал, бросив зажигалку.

Зажигалка, конечно, выглядела довольно дорогой, но и мысли не могло быть, чтобы Чжихан пустился искать психа ради компенсации.

И все же…

Похоже, худи и кепку, которые он надел сегодня, придется навеки запечатать в глубине шкафа.

***

На следующий день Нам Сону был экипирован в черное с головы до ног. Те же огромное худи и кепка, те же мешковатые спортивные штаны, но добавилась одна деталь — маска.

Маска, тоже черная, делала его вид очень подозрительным, но это было даже к лучшему. К подозрительному типу вряд ли кто-то захочет подойти.

Сегодня у него было одно занятие по общеобразовательному предмету и одно по специальности. А это означало, что была вероятность встретить и Кан Чжихана, и Чхве Ёндже, так что нужно было быть еще осторожнее. Вчера в темном переулке Ёндже вряд ли разглядел его, но кто знает.

Общеобразовательный предмет утром назывался «Современное общество и коммуникация», сокращенно «Хёнса»*, одно из популярных занятий у младшекурсников. Хотя там было много заданий, требующих участия, что было хлопотно, он помнил, что содержание лекций было достаточно простым для понимания.

П.п.: 현사 [Hyunsa] — сокращение от 현대 사회와 의사소통 [Hyeondae Sahoe-wa Uisatong]. Современное общество и коммуникация. Распространенная практика сокращать длинные названия предметов.

Обычно в таких больших аудиториях места в углах заполнялись первыми. Нам Сону занял место, которое казалось наименее популярным — в центре, спереди. Положив рюкзак на соседнее сиденье, он, как и ожидалось, отпугнул всех — никто не подходил.

Возможно, из-за того, что вчера плохо спал, он чувствовал усталость. У него был кофе, и он собирался тихо провести время наедине с собой, как вдруг…

— Э-э-э-эйя! Сону-я!

— …

Громкий возглас эхом разнесся по большой аудитории. Ким Минхван, запоздало прикрыв рот, сгорбился, но эхо, казалось, все еще звучало. Он стремительно подбежал и понизил голос:

— Ты тоже записан к этому профессору?!

При этом он совершенно естественно убрал рюкзак Нам Сону и сел на соседнее место. Ошеломленный Сону, получив обратно свой рюкзак, положил его на сиденье с другой стороны и кивнул. Он не понимал, как тот вообще его узнал — он же был в маске.

Ким Минхван оживленно трещал о том, что говорили вчера на пьянке. Судя по его словам, он, похоже, не знал, что Нам Сону, ушедший в середине, так и не вернулся. Видимо, он был из тех, кто сильно пьянеет.

Болтавший без умолку Минхван начал искать, где можно поесть Гукпаб*, чтобы пойти опохмелиться. Похоже, он собирался пригласить Сону вместе поесть, и тот, указывая на задние ряды аудитории, сказал:

— Разве там не твои друзья?

П.п.: 국밥 [Gukbap] — корейское блюдо, суп с рисом. Очень популярное средство от похмелья.

Тем самым он намекал, чтобы тот пошел и сел с ними. Но Минхван округлил глаза, словно не понимая намека.

— Ты тоже мой друг!

И этот парень, даже не зная, что его «друг» исчез с вчерашней пьянки, заявил с невозмутимым видом:

— Да и они и без меня отлично тусуются, а ты — нет. Особенно на общеобразовательных, где смешиваются студенты с разных факультетов и много людей — как же тебе, наверное, тяжело. Кстати, это кофе?

Глядя на этого типа, который, как ни в чем не бывало, отхлебнул чужого кофе, Нам Сону сглотнул вздох. Его коммуникабельность была просто потрясающей — казалось невероятным, что они знакомы всего один день.

Ну, он славный парень, но…

Но разрешить сидеть рядом — это одно, а пить чужой кофе, прикасаясь к нему губами — совсем другое.

— Ты какой группы крови?

— …Вау, Сону, оказывается, ты такой принципиальный?

У Нам Сону было только два варианта, когда можно было делиться едой: если это Кан Чжихан или если человек с той же группой крови B*, что и он.

Почувствовав атмосферу, будто у него сейчас отнимут кофе из-за другой группы, Ким Минхван напряженно ответил:

— Вс-все в порядке. Я же O.

— Да? Тогда ладно.

П.п.: B형 [B Hyeong] — группа крови B. В корейской (и японской) культуре существует стереотипное представление о чертах характера, так называемой «теории характера по группе крови», связанных с группой крови. Люди с группой B часто считаются более независимыми и индивидуалистичными. Сону допускает обмен едой только с Чжиханом или людьми с той же группой B, что и у него. O형 [O Hyeong] — группа крови O. Считается «универсальным донором». В контексте стереотипов, люди с группой O часто описываются как общительные и практичные. Для Сону группа O является «исключением», позволяющим делиться едой.

 A → осторожные, тревожные, перфекционисты;

 B → свободолюбивые, эгоцентричные, упрямые;

 O → общительные, уверенные, «лидеры»;

 AB → необычные, «двойственные», креативные.

Группа O была исключением. Кивнув, Сону достал письменные принадлежности, а рядом раздался вздох облегчения.

Однако аудитория, по сравнению с моментом назад, казалась немного тише. Подумав, не вошел ли профессор, он посмотрел на переднюю дверь, но оттуда, шаркая ногами, входил слишком молодой для преподавателя мужчина.

Похоже, это был студент, а не профессор, так как парень направился к рядам парт. Сону, решив, что тот, конечно, пойдет на задние ряды, уже копался в рюкзаке, как вдруг тот остановился прямо перед его партой.

«…?»

Тот развернулся всем телом в их сторону — похоже, он хотел сесть именно здесь. Нам Сону украдкой оглянулся назад. Начиная с ряда прямо позади, места были совершенно пусты. Он снова повернул голову к мужчине, но тот лишь стоял столбом.

Сквозь козырек кепки Сону почувствовал на себе взгляд. Даже не видя его лица, Сону понял значение этого взгляда. Это было немое давление: «Можно сесть рядом?»

Да ну, блин…

«Столько свободных мест, а он намеренно, упорно хочет втиснуться именно сюда?» — Ворча про себя, Сону убрал рюкзак со стола. Парень, словно только этого и ждал, сел на соседнее место.

Похоже, он был сложен крепче, чем казалось — их плечи соприкоснулись. Сону немного отодвинул верхнюю часть тела в сторону Минхвана, и тут же столкнулся плечом с ним.

...Этим двоим в общественном транспорте надо бы по совести платить за двоих.

Нам Сону, скрежеща зубами, сгорбился. Даже рюкзак некуда было повесить — пришлось держать его на коленях.

«Не час пик в метро, а сидеть приходится в такой тесноте», — подумал он.

Он хотел было перейти на другое место, но двое здоровяков, заблокировавших его с обеих сторон, не дали ему этого сделать. Нам Сону был из тех, кто в самолете, если сидящий у прохода спит, просто отказывается от похода в туалет.

Как раз когда он пошевелился от неудобной позы, парта качнулась, и кофейный стакан сильно наклонился.

— Ох…!

Он в растерянности смотрел, как кофе вот-вот прольется, как вдруг появившаяся рука схватила стакан. Пластиковый стаканчик в большой ладони даже не помялся.

Нам Сону, впечатленный молниеносной реакцией соседа, запоздало протянул обе руки.

— Спаси…

Но мужчина не то что не протянул кофе обратно — он лишь покатал стаканчик в своей ладони. Медленно поворачивая прозрачную емкость с плавающими кубиками льда, он затем пристально уставился на крышку.

Сону подумал: «Неужели он хочет спросить, какой это кофе?» Но парень ничего не сказал. Он просто поставил кофе. Не в протянутые руки, а на парту.

...В любом случае, раз он его взял, надо было поблагодарить. С неловкостью опустив руку, Сону лишь кивнул головой. В ответ парень придвинул кофе к себе.

Что за фигню вытворяет этот придурок?

Выглядело это явно как провокация, и он решил на секунду задуматься. По телосложению это точно не Чхве Ёндже. Тогда один из тех парней, что были с Ёндже? ...Нет? Если бы это был кто-то из них, Ким Минхван бы поздоровался.

Он не мог понять, что происходит, поэтому решил просто думать о хорошем. Наверное, он убрал кофе в угол, чтобы тот не пролился. Решив так, Сону потянулся за кофе, но парень снова отодвинул стакан далеко от него.

«…»

«…»

Он что, на драку нарывается?

Это же не турецкое мороженое*, чтобы так себя вести с незнакомцем — это была явная провокация. К тому же, казалось, он хвастался своими длинными руками, что тоже было противно. Сону уже собрался разглядеть его физиономию, как вдруг Ким Минхван неожиданно обхватил его за плечи.

П.п.: 터키 아이스크림 (Turkish Ice Cream) — имеется в виду турецкое мороженое «Дондурма» (Dondurma), известное своей эластичной текстурой. Продавцы часто играют с покупателями, дразня их и не отдавая мороженое сразу, что требует от покупателя некоторой «борьбы».

— Ха-ха, мой друг говорит спасибо. Ты же видел, как он кивнул раньше, верно? Он просто немного стеснительный!

Говоря «вот так», он самовольно наклонил голову Сону. Но тому было не до этого — он чуть не задохнулся. Его обхватили не за плечи, а чуть ли не сделали захват головы — его бицепс был подобен холодному оружию. Сону хлопнул по каменному бицепсу, и только тогда Минхван, воскликнув «Ой!», опустил руку обратно на плечо. Все еще держа Сону за туловище, он прошептал так, чтобы слышал только он:

— Я же молодец? Кстати, тебе не неудобно, что кто-то сел рядом?

Похоже, он решил, что Сону замкнулся из-за приступа социофобии, видя его окаменевшее молчание. Не мог же он плюнуть в лицо, которое ждало похвалы, поэтому Сону, вместо того чтобы объяснять ситуацию, просто кивнул.

— То-то же! Может, поменяемся местами?

— Не надо.

— Почему? Ты же сказал, неудобно!

Пока они шептались, прижавшись друг к другу, вошел профессор. Минхван отпустил его и вдруг показал большой палец вверх. Этот жест, означавший что-то вроде «Доверься мне», не выглядел ни капли обнадеживающим, но Сону не смог сдержать короткий смешок. Минхван, возможно, уловив улыбку под маской, тоже засмеялся.

— Прошу прощения за опоздание. Начинаем лекцию.

Как раз когда он повернул голову на голос профессора, он почувствовал пронзительный взгляд, прилипший к его лицу. Он буравил маску. Это был не тот взгляд, что просил подвинуться ранее, а откровенно изучающий, скользящий взгляд, лишенный какой-то конкретной цели, кроме самого разглядывания.

Хотя из-за кепки лица видно не было, Нам Сону понимал, что тот смотрит в его сторону. Парень откровенно развернулся к нему, подперев щеку рукой и положив локоть на внешний край стола.

...Проигнорирую.

Скрыв неловкость под кепкой и маской, Нам Сону упорно смотрел прямо перед собой, делая вид, что ничего не замечает.

— В этом семестре мы испытаем необычный формат взаимодействия. Думайте об этом как об уроке о том, как выражать симпатию и вызывать ее в любой форме коммуникации, — говорил профессор.

Будь это школа, профессор наверняка бы указал на развязную позу парня, но, увы, это был университет. Профессор невозмутимо продолжал лекцию, не обращая внимания на то, что тот подпирал голову и пялился в сторону.

— Все лучше испытать на практике, чем слушать объяснения. Достаньте, пожалуйста, по листу бумаги и ручке, — распорядился профессор.

Даже когда Нам Сону возился в рюкзаке на коленях, доставая тетрадь, откровенный взгляд на него не прекращался.

— Все достали? Теперь поздоровайтесь с человеком сидящим рядом. Ну же, все поздоровайтесь. Достаточно и кивка. Вам предстоит провести вместе семестр, так что стоит запомнить лица, верно?

Почему обязательно с человеком сидящим рядом?!

В отличие от окаменевшего Нам Сону, со всех сторон уже начали раздаваться приветствия. Младшекурсники, черт возьми, слушаются как миленькие.

Но «сосед» — это не только тот странный тип. Сону уже собирался повернуться к другому соседу, Ким Минхвану, как профессор, подойдя к рядам, добавил:

— Ах! Если получилось нечетное количество, один человек может просто перейти на другое место. Наш симпатичный студент, не перейдешь ли ты вон за тот столик? — предложил профессор.

Он вроде бы ни на кого конкретно не указывал. Но Ким Минхван тут же вскочил со словами «Есть!» и мигом исчез в указанном направлении.

«Неужели это тот самый парень, который говорил верь мне?» — мелькнуло у Сону.

Нам Сону не оставалось ничего другого, кроме как повернуться к соседу. Тот уже смотрел на него, не шелохнувшись.

— Онлайн-чаты сейчас популярны, верно? Именно. Сегодняшняя форма общения — чат. Но внезапно устроить онлайн-чат здесь мы не можем, поэтому заменим его письменным диалогом, — пояснил профессор.

Следуя указанию, Нам Сону развернул тетрадь между собой и парнем. Непонятно, не было ли у того пишущего средства или он просто не собирался его доставать, но парень по-прежнему выглядел апатичным.

— Особенность анонимного общения — это, конечно, скрытость. Каждый придумает себе никнейм, запишет его вверху страницы, и начнем, — распорядился профессор.

Сзади уже раздавался теплый смех. В отличие от мирной атмосферы в аудитории, «окно чата» за их столом повисло в тишине. Нам Сону тяжело вздохнул и протянул парню ручку. Тот послушно взял ее и первым двинул рукой.

[Ханган]*

П.п.: 한강 (Ханган) — главная река, протекающая через Сеул, а имя Кан Чжихана тоже состоит из тех же букв 강지한.

...Никнейм «Ханган»?

Конечно, ничего странного. Но обычно берут обычные существительные вроде «море» или «озеро», а не имена собственные, как «Ханган», так что это было неожиданно. Чувствуется разница между ником «Река» и «Миссисипи».

«Может, он лекцию плохо слушает?» — подумал Сону, но, видимо, нет. Парень сразу написал никнейм, будто заранее продумал, и снова медленно протянул ручку.

Нам Сону неловко взял ручку и задумался. Профессор в это время проходил мимо и бросил:

— Если сложно придумать ник, вспомните любимую еду.

Мгновенно всплыл в памяти зимний персик, съеденный прошлой зимой. Вспоминая персик, твердый, как кусок льда, Нам Сону тоже вывел:

[Такбок]

П.п.: 딱복 [Ttakbog] — сокращение от «Твердый персик» — 딱딱한 복숭아.

Но тут послышалась чья-то усмешка. Сону чуть приподнял козырек кепки и взглянул искоса: уголок губ парня ехидно поднялся.

Он что, только что посмеялся надо мной…?

— Ладно. Кажется, все более-менее определились, начинаем. Темы нет. Вспомните тему лекции, о которой я говорил, и общайтесь свободно следующие 5 минут, — скомандовал профессор.

Уголок губ парня по-прежнему был приподнят. Наверное, у него просто такая ухмыляющаяся физиономия, — решил про себя Нам Сону и вспомнил тему лекции.

Способы выразить симпатию и вызвать ее... Пока он размышлял, парень снова начал первым. Сону с немым укором смотрел, как тот самоуправно забрал ручку, и вот в тетради появился аккуратный почерк.

[Похоже, Вы любите персики.]

Начало разговора оказалось более нормальным, чем он ожидал. Более того, вопреки его небрежному поведению на занятии, почерк парня был очень аккуратным и красивым. Это был такой почерк, который казался знакомым.

Парень не вернул ручку и снова начал писать. Взгляд Сону невольно задержался на его пишущей кисти. Четко очерченные костяшки, выступающие вены и длинные пальцы. Рука тоже была довольно красивой.

[Какой курс?]

Двусмысленный стиль речи, ни формальный, ни неформальный, казался очень естественным. Нам Сону забрал ручку обратно и просто написал «1», затем, вспомнив тему лекции, доброжелательно добавил:

⤷ [1-й курс]

⤷ [Какой факультет?]

⤷ [Математическое образование]

Пока они по очереди передавали ручку, парень не взял ее, когда снова была его очередь. Будто подгоняя его, уставившегося на тетрадь, Нам Сону добавил еще одну фразу:

[А Вы?]

Только тогда парень взял ручку, покрутил ее в пальцах и через мгновение что-то нацарапал.

⤷ [Почему именно математика?]

⤷ [Потому что хорошо разбираюсь в ней]

⤷ [А кажется, будто вы должны английский знать хорошо]

...С чего бы вдруг заговорил про английский? Неужели придирается, мол, корейский у меня хромает? Но намерений таких вроде не было. Вопрос «почему выбрал эту специальность» для студента педагогического факультета обычен, поэтому Нам Сону ответил, не придавая значения:

⤷ [Предпочитаю то, что не вызывает сомнений]

Ручка опустилась, диалог прервался. Парень, как и раньше, просто уставился на написанное. Тогда на этот раз вопрос задал Нам Сону:

[Так какой же у Вас факультет?]

⤷ [Как Вы думаете?]

⤷ [Не знаю. Мне не особо интересно, так что просто скажите]

⤷ [Жестоко.]

В ответ пришла многозначительная реплика, сопровождаемая тихим смешком:

[Факультет, где все точно не вызывает сомнений]

Казалось, он хотел сыграть в «20 вопросов*». Пока Нам Сону тупо смотрел на буквы, ниже было написано еще одно предложение.

П.п.: «20 вопросов»(스무고개) — это игра, где один человек загадывает предмет, животное, явление или понятие, а другой(ие) пытаются угадать его, задавая вопросы, на которые можно отвечать только «да» или «нет». У игроков есть максимум 20 вопросов, чтобы найти правильный ответ.

[Потому что тот, кто мне нравится, выбрал это место, вот я и пришел сюда]

…И что мне с этой информацией делать?

Нам Сону бегло просмотрел предыдущие записи. Видимо так же, как он объяснил свой выбор матфака, этот парень сделал то же самое.

Но его совершенно не волновала чья-то личная жизнь. Пока он размышлял, как ответить, Нам Сону еще раз вспомнил тему лекции и взял ручку.

Симпатия. Диалог для того, чтобы вызвать симпатию...

⤷ [Яснопонятно.. Буду болеть за любовь Хангана]

— Кхм...

Парень сдержанно рассмеялся, дернув плечами. «Опять насмехается?» — подумал Сону, взглянул на его губы и замер.

Беззаботно приподнятый уголок губ и глубокие ямочки на щеках.

...Почему-то кажется, что лицо выше должно быть таким же красивым.

[Кстати, Такбок]

Оцепеневший Нам Сону опустил глаза, следуя за скрежетом ручки по бумаге.

[Когда вернете зажигалку?]

— Чт...

Нам Сону рефлекторно хотел отрицать, но поспешно сжал губы.

Черт.

...Кан Чжихан, что он здесь делает?

Глаза Сону забегали, но благодаря плотно укутанному лицу внешне он не подавал ни единого признака волнения. Чтобы казаться спокойным, он тут же схватил ручку.

Спокойно. Кан Чжихан еще не знает, кто я. Для Кан Чжихана человек в этом худи — просто вор, который швырнул зажигалку и сбежал. В этот момент Сону захотелось поклониться профессору в ноги. Провести парную работу по никнеймам, а не настоящим именам — вот это реальная забота о конфиденциальности!

Хотя подождите... как они все меня сразу узнают?

Он специально надел одежду другого цвета, чем вчера, но, если подумать, Ким Минхван тоже узнал его сразу в этой огромной аудитории.

Оглядевшись, Нам Сону тут же осознал свою глупость. Ему удалось полностью скрыть лицо, но столь подозрительно выглядел только он один. Поэтому идентификация была неизбежной.

Ему хотелось стукнуть себя по голове за короткую мысль, но сейчас нужно было продолжать письменный диалог, делая вид, что все в порядке. Нам Сону двигал рукой как можно медленнее, вставляя отмазку.

⤷ [О чем Вы?]

Украдкой взглянув, он увидел, что на щеке Кан Чжихана по-прежнему отчетливо виднелись ямочки. «Все еще много смеется», — мелькнула у Сону пустая мысль, как вдруг профессор вернулся к кафедре.

— Пять минут прошли. Хотя время было мало, я вижу, как лица наших студентов смягчились, — заметил профессор.

Неизвестно, почему он смотрел именно в их сторону, но Нам Сону упрямо уставился прямо перед собой.

— Итак, есть желающие кратко поделиться впечатлениями об анонимном общении?

Сону обычно не избегал выступлений, но сейчас ситуация была иной. Рассказать о впечатлениях от диалога с Кан Чжиханом? Да еще на тему «симпатии»?

Главное, если говорить долго, его могли узнать по голосу. Вложив в жест весь смысл «Только не вызывайте меня!», он уткнулся лицом в парту, и тут же сзади появился спаситель.

— Я сделаю это! — вызвался Ким Минхван.

— Отлично, наш красавчик. Какой у тебя ник?

— Мэттоль, — ответил тот.

맷돌 (мэттоль) — это традиционные корейские жернова, ручная каменная мельница.

«Никнейм себе выбрал очень подходящий», — подумал Сону. Непроизвольный смех вырвался у него в ответ на этот дурацкий, самодовольный голос. Но смех замер на полуслове, как только он увидел кончики пальцев, постукивающие по столу: «Тук, тук».

[Чего смеетесь?]

— …

[Друг?]

Смысл вопроса был сразу ясен — в аудитории звучали только голоса профессора и Ким Минхвана.

— Итак, господин Мэттоль. В ограниченном пространстве чата, где недоступны выражение лица и тон голоса, какие методы вы использовали, чтобы вызвать симпатию у собеседника? — спросил профессор.

— Да. Мой собеседник был господин Сагва*. Сначала я спросил о значении его ника, чтобы естественно найти общие интересы... — начал Минхван.

П.п.: 사과 [sagwa] — яблоко.

Нам Сону демонстративно отвернулся, делая вид, что не видит написанного. Во время выступления смотреть на говорящего — базовое правило вежливости.

Спину жег чужой взгляд. Но Сону, игнорируя это, смотрел на Минхвана и даже похлопал, когда тот закончил. Хотя ни слова не расслышал.

Профессор, снова взяв микрофон, задал второй вопрос:

— Теперь давайте услышим противоположную точку зрения. Есть желающие рассказать, что именно вызвало у них симпатию к собеседнику?

В тот миг, как Сону быстро опустил взгляд и уткнулся лицом вперед, сбоку раздался негромкий голос:

— Я расскажу.

...Зачем ты это делаешь?!

Нам Сону быстро пробежался глазами по записям. Нигде не было и намека на конструктивный диалог. Не было и повода для выступления.

Профессор передал микрофон Кан Чжихану. Его бархатный бас мгновенно привлек всеобщее внимание. Даже не оборачиваясь, Сону знал: десятки, нет, сотни глаз уставились на Чжихана, сидящего рядом.

— Моим собеседником был господин Такпок… — начал Чжихан.

Где-то раздался смешок, но Сону отчаянно сохранял каменное лицо. Чжихан на мгновение скользнул взглядом по его черному худи, затем продолжил:

— Мне показалось милым, как он то и дело переходил на неформальную речь.

«......»

— А-ха-ха! Такого ответа я еще не слышал! Верно, фамильярность может мгновенно создать ощущение близости. Видимо, господин Такпок умело балансировал на грани, не вызывая дискомфорта, — прокомментировал профессор.

Слова профессора не долетали до ушей Сону. Пальцы сжались в кулаки. Горящие щеки напомнили забытые воспоминания его девятнадцатилетия.

— А что еще вам понравилось в господине Такпоке? — спросил профессор.

Чжихан, негромко кхмыкнув, взглянул на свою полуприкрытую рукавом кисть и ответил:

— Я подумал, что у него красивые руки... и почерк тоже красивый.

Аудитория мгновенно взорвалась смехом.

Объективно — это звучало нелепо. Но люди неосознанно подвержены влиянию внешности. В их глазах Кан Чжихан мог нести любую чушь, и это выглядело бы забавно.

Профессор тоже щедро смеялся:

— Ох! Господин Ханган, кажется, не просто проникся симпатией к господину Такпоку, а полностью очарован! Теперь мне уж точно любопытно, каковы же были навыки общения у господина Такпока.

— Да. Он умел пробуждать любопытство, — кивнул Чжихан. — Например, он сказал, что «склонен любить определенность»…

Единственным человеком в аудитории, кто не смеялся, был Нам Сону.

— ...И мне захотелось узнать: что именно значит эта «определенность»? — закончил Чжихан.

Неужели... он действительно меня не узнал?

Сону представлял их возможную встречу. Даже если бы не в университете, а случайно в жизни — его воображение рисовало разные сцены: Чжихан, который сразу гневно требует объяснений; Чжихан, который делает вид, что не знает его; Чжихан, который спокойно протягивает руку, как обычному однокурснику... Но такой вариант он не предусмотрел.

Спутанность мыслей нарастала. По характеру Чжихан не стал бы проявлять столь пристальный интерес к человеку, которого видел пару раз в универе.

Значит, он узнал?

Но тогда это не сходилось. Тот Чжихан, которого знал Сону, не стал бы вести себя так двусмысленно — он бы прямо спросил: «Ты ведь Нам Сону, да?»

Нет, если подумать...

Знаю ли я Кан Чжихана на самом деле?

Он считал, что знает его лучше всех. Но Чжихан, с которым он встретился в девятнадцать, становился чужим по мере сближения. Те его черты — прямолинейность, прозрачность, нежность — которые заставляли сомневаться, «тот ли это человек», — вылезли наружу всего за несколько месяцев.

А теперь, после года разлуки, Сону не мог и догадаться, как изменился Чжихан.

Вдруг парень рядом показался совершенно незнакомым. Кан Чжихан больше не был тем человеком, каким он его знал по «прошлой жизни».

Осознание этого ударило по голове, как молот. Неоднозначность Чжихана лишала Сону опоры — он не знал, как с ним теперь обращаться.

— ...Поэтому сегодня же мы сформируем группы. Как некоторые уже слышали — я никогда не распределяю группы за вас, — объявил профессор, выходя из-за кафедры.

Только теперь Нам Сону вздрогнул и пришел в себя. До конца пары оставалось всего 10 минут.

— Разве наш курс не называется «Современное общество и коммуникация»? Используйте изученные сегодня навыки общения, чтобы самим найти членов своей группы!

Группа из четырех человек... Дурное предчувствие.

Сам Чжихан после выступления не проронил ни слова. После слов профессора вокруг начали формироваться группы, но между ними двоими повисло тягостное молчание.

— Ттакпооок! — Веселый крик Ким Минхвана разорвал тишину.

— Я тут уже договорился с Сагвой! Если ты приведешь своего напарника, нас как раз будет четверо!

Сону наступил ему на ногу, сигналя «Заткнись!», но Минхван лишь легко отодвинул ногу, будто говоря: «Пол здесь». Сону отчаянно дергал головой под капюшоном, но Минхван, увлеченный новым знакомством, не замечал его мольбы.

— Если все согласны, давайте так и сделаем — вчетвером!

Девушка, пришедшая с Минхваном, и Чжихан промолчали. Молчание означало согласие. Минхван, болтая, развернул стул и начал знакомство:

— Я Ким Минхван, педагогический факультет, математическое образование. Я первокурсник, так что буду рад сотрудничеству!

— Пак Чиён, бизнес-администрирование. Если никто не против, я буду лидером группы. У меня уже есть неплохая идея по теме.

Ее четкий голос контрастировал со сладким ником «Сагва». Когда Пак Чиён закончила, взгляды троих устремились на Нам Сону.

...Все, пришел мой черед.

Сону сглотнул. Раз уж его, кажется, и так раскусили, теперь можно было идти ва-банк.

— Нам...

— А! Этот парень — мой однокурсник! Сону, зовут Нам Сону. Он очень стеснительный, но на самом деле классный парень! — влез Минхван.

Энтузиазм Минхвана выбил из Сону всю энергию. Очередь естественным образом перешла к Чжихану. Тот кратко назвал имя и факультет, завершив представление.

— Тогда давайте обменяемся номерами! — предложила Чиён.

— Да, Минхван, начните с вашего номера. У всех телефоны под рукой, да?

Ким Минхван и Пак Чиён сработались идеально. Сохраняя номера участников группы, Сону не мог избавиться от ощущения нереальности.

Он все же назвал имя, но реакции не последовало. Он ожидал хоть какого-то отклика — пусть не шока, но чего угодно. Он напрягся, а Чжихан лишь спокойно вводил номер.

Что вообще происходит?..

Единственным неизменным остался номер Чжихана. Сону не думал, что будет снова сохранять удаленный контакт. Раздумывая, как его подписать, он решил последовать примеру Пак Чиён. Он добавил перед именем аббревиатуру предмета и нажал «Сохранить». В этот момент на экране всплыло сообщение:

[Хёнса Кан Чжихан: Номер не сменил.]

Нам Сону быстро сунул телефон подальше, боясь, что выглядит как перепуганный вор. К счастью, вовремя заговорила Пак Чиён:

— Я слышала, что этот профессор больше всего ценит усердие в групповых проектах. Поэтому и просит формировать группы за два месяца до дедлайна.

Сону повернулся к ней, но кончики пальцев все еще дрожали. Он натянул рукав, прикрывая кисть, и тут Минхван заерзал на стуле.

— Но доказать добросовестность сложнее всего... Может, часто проводить встречи? Например, раз в неделю, помимо пар.

Раз в неделю? Значит, два дня из семи придется видеться с Чжиханом. Осознание этого вызвало мгновенный протест:

— Это кажется неэффективным. Для двухзачетного общеобразовательного предмета еженедельные встречи — это перебор.

Минхван рядом с ним икнул. Видя, как тот округлил глаза и уставился, Сону понял его мысли: похоже, он был шокирован, что его «социофобный» друг вдруг внятно выразил мнение.

К счастью, Пак Чиён поддержала Сону:

— Верно. К тому же это избитая уловка — она не сработает. Многие группы врут о проведенных встречах.

«Она же с бизнес-факультета? — подумал Сону. — Как и ожидалось эффективна и умна».

Он с облегчением выдохнул, мысленно похвалив выбор лидера, а Минхван похлопал его по спине, шепча: «Молодец, только что не дрожал».

— Поэтому предлагаю пойти путем экспериментального исследования, — сказала Чиён, поправляя очки.

— В течение месяца мы проведем между собой что-то вроде эксперимента. Тогда нам не придется часто встречаться, а добросовестность будет доказана.

Идея была на удивление хороша. Сону смотрел на нее с доверием, как вдруг Минхван спросил:

— То есть выбрать один способ общения и практиковать его месяц? О, звучит круто! Что выберем?

— Как насчет «манито»?

Кивки, бездумно посылавшиеся в сторону лидера группы, прекратились. Нам Сону тупо уставился на Пак Чиён.

Манито… Почему это здесь…?

— Тема же о способах коммуникации для обретения симпатии, верно? Как только я услышала тему, сразу подумала о манито.

Слово «манито» не было тем, что часто услышишь в жизни. Тем не менее, услышав его, большинство людей неизбежно вспоминают какие-то образы. Например, старые парты со стульями или записки, найденные под ними.

Но для Нам Сону это было не так. Для него «манито» вызывало сцену в сумерках. Большой силуэт, на который он смотрел снизу вверх, сидя на качелях, и красноватое небо, раскинувшееся за этими плечами. Воспоминание было настолько ярким, что казалось, будто он на мгновение вернулся на ту детскую площадку.

— Давайте месяц побудем друг для друга манито, а потом встретимся один раз после его окончания, чтобы написать небольшую работу. Что думаете?

Нам Сону поспешно отогнал картину с площадкой. Это были бесполезные размышления. И ему нужно было убрать триггер, вызвавший такие неожиданные мысли. Нам Сону, стараясь говорить как можно более спокойным голосом, произнес:

— Идея хорошая, но разве не лучше онлайн-чат? Ведь курс про «современное общество» и коммуникацию. Манито —  это не совсем современная форма общения, разве не так?

Ким Минхван кивнул, сказав: «Тоже верно». Пак Чиён, видя, что ее предложение не приняли, поправила очки. Однако возражение пришло не от нее, а с другой стороны.

— Наоборот, поэтому-то оно и будет лучше.

Это был Кан Чжихан. Его губы, до сих пор плотно сжатые, сейчас изогнулись в едва заметную дугу.

— Онлайн-чат — разве это не слишком банально?

Последние слова были почти что бормотанием себе под нос. Поэтому их можно было просто проигнорировать. Но неприятное чувство было неизбежным. Раздражало, что он до сих пор держал рот на замке, а возразил именно в этот момент. Казалось, он все же провоцировал с самого начала.

Уставившись на его усмешку, Нам Сону пробормотал в том же тоне:

— Тогда что, манито — это не банально?

Рядом Ким Минхван ахнул и дернул Нам Сону за плечо, словно спрашивая: «Ты что делаешь?». Видя, что его игнорируют, он понизил голос до шепота:

— С-сону. Я, на всякий случай говорю, но с новыми людьми нужно говорить вежливо…

Кто этого не знает, идиот. Нам Сону скрестил руки на груди и уставился на Кан Чжихана. Его поза словно говорила: «Давай, затевай стычку, если хочешь». Уголок рта Кан Чжихана дрогнул. В наэлектризованной атмосфере звонко прозвучал тихий смешок.

…Смеется? Он сейчас засмеялся?

Из-за того, что кепка закрывала обзор, он видел только нижнюю часть лица Кан Чжихана, но это не была насмешка. Это была улыбка, выглядевшая искренне веселой, и он на мгновение потерял дар речи. Ошеломленный Нам Сону безучастно смотрел на ямочки на щеках, становившиеся отчетливее каждый раз, когда Кан Чжихан говорил.

— Для кого-то это может быть банальным, но если взять за направление принцип «учиться новому, оглядываясь на старое» то, думаю, будет нормально. Раз у современного общения есть ограничения, давайте искать способы их восполнить в старых методах.

П.п.: 온고지신— корейское выражение, означающее «черпать новое, изучая старое».

— Вау, Чжихан-хён! У меня голова сама собой закивала, честное слово!

Нам Сону беззвучно бросил взгляд на Ким Минхвана, который бестактно вставил свое замечание. Видимо, тот год в университете прошел не зря — его речь заметно развилась. Хоть логика и звучала правдоподобно, мысль о том, чтобы играть в манито с Кан Чжиханом, не возникала даже на йоту. Голос Нам Сону сам собой сорвался с раздраженной ноткой:

— Направление хорошее, но почему именно манито? Если уж о старых методах, то есть же и почта, например.

— С-сону. Ве-вежливая речь…

— Не «почему», а «почему бы и нет». Потому что у манито есть определенная символика.

Как раз в тот момент, когда он собирался возразить: «Какая еще символика у манито?», прозвучало:

— Младший Такпок.

Кан Чжихан произнес это слово — «младший» — с особой силой и многозначительно улыбнулся.

— Вы знаете, что значит «манито»?

— …А разве есть те, кто не знает?

— Вот и спрашиваю, что оно значит.

Нам Сону ненадолго задумался. Что он задумал, зачем он так делает? Казалось, нужно как следует взглянуть на лицо этого типа, чтобы понять. Но он боялся смотреть на лицо Кан Чжихана. Это было смешно, но это был настоящий страх. Интуиция подсказывала, что если он снова ясно увидит лицо, которое с таким трудом стер из памяти, то весь его труд за последний год пойдет прахом.

— …

Казалось, лучше просто сдержать раздражение. Прежде всего, это была встреча по групповому проекту, и из-за него затягивалась ненужная пауза. Как только он открыл рот, чтобы красиво завершить разговор, большая рука закрыла ему рот.

— Что это, Сону? А, говоришь, тайный друг?

Это был Ким Минхван. Насколько же большими были его руки? Они закрывали не только нос, но и часть обзора. Нам Сону заерзал, пытаясь оторвать руку, но она лишь сильнее прилипала, как ракушка.

— Мпх! М-мфф…!

— М-м? Ты подумал и решил, что манито — отличная идея? Ахаха! Парень, ну да, ну да!

В руке, тершей его макушку, чувствовалась отчаянная просьба: «Пожалуйста, сиди смирно!». Это было возмутительно. Он царапал ногтями по тыльной стороне руки парня, но Ким Минхван даже не пошевелился.

— Я тоже согласен с Чжиханом-хёном. Думаю, если хорошо смешать символику манито и тему нашего курса, получится крутая тема. Давайте, манито!

Только выпалив это, Ким Минхван отпустил руку. Нам Сону сердито уставился на него, но почувствовал, что атмосфера почему-то стала напряженной. Он посмотрел на Пак Чиён. Но та, казалось, была довольна, видимо, потому что ее идею приняли.

Притих Кан Чжихан. Когда он лишь перевел взгляд, уголки его губ, которые только что беззаботно улыбались, застыли в жесткой складке.

…Что теперь?

Не понять, что ему так не нравится, даже несмотря на то, что его мнение учли. Но больше всего ему не нравилось то, что он сам, того не осознавая, следил за его выражением лица. Поправив капюшон и отведя взгляд от Кан Чжихана, он услышал, как Пак Чиён, взглянув на часы, сказала:

— Тогда, раз господин Сону тоже не против, тема будет «манито». Подробный план я составлю и скину в чат, а сейчас давайте выберем манито и разойдемся.

— Хорошо, нуним*!

П.п.: «누님» (нуним) — разговорное, чуть фамильярное обращение к старшей сестре или девушке.

Ким Минхван, следуя инструкциям Пак Чиён, начал делать жребии манито. Нам Сону, смирившись, посмотрел на бумажки, которые писал Ким Минхван.

Даже если бы он уперся и отказался, судьба все равно распорядилась бы так, что манито выбрали бы большинством голосов. Вероятность вытащить противного Кан Чжихана была всего 33.3%. Теоретически, шанс не вытащить его был выше. Но почему-то он не мог отделаться от предчувствия, что выберет бумажку с именем «Кан Чжихан». Точно так же, как он встретил Кан Чжихана вчера и сегодня, несмотря на низкую, очень низкую вероятность.

— Так, Сону. Ты тяни первым.

В отличие от школы, в этот раз он не мог сжульничать. Нам Сону торжественно вытянул одну бумажку. Все открыли свои бумажки, чтобы проверить, но Нам Сону не разворачивал свою до конца. Он чувствовал, что будет легче открыть ее где-нибудь, где не будет Кан Чжихана, независимо от того, кого он вытянул.

— Все проверили? Раз мы все заняты, давайте просто будем заботиться друг о друге в меру, без фанатизма, и встретимся через месяц.

Сказав это, Пак Чиён, сославшись на следующую пару, тут же ушла. Хотя у Нам Сону следующей пары не было, он, намереваясь уйти так же быстро, как она, уже спешно собирал вещи.

— Господин Такпок.

Возвращая кофе, который тот самовольно взял ранее, Кан Чжихан спросил:

— Кто он? Возлюбленный.

Точно таким же голосом, каким он тогда, сдерживая смех, спрашивал, знает ли он, что «манито» может значить и «возлюбленный».

«Так что сделай меня снова своим манито».

Казалось, тот голос сам собой прокручивался в голове. Это было что-то вроде условного рефлекса. Ведь за последний год он пережевывал эту сцену снова и снова, пока не пресытился.

Видимо, хорошо, что я тогда не посмотрел на лицо Кан Чжихана. Если от одного голоса я такой, то если бы увидел лицо, точно потерял бы рассудок. Застегивая молнию на рюкзаке, Нам Сону ответил:

— Простите, но у манито нет значения «возлюбленный».

— Да? А ты что, искал?

— …

— Но я не про манито спрашивал.

Он что, провоцирует? — мелькнула мысль, но понять намерение, с которым он то и дело вспоминал прошлое, было невозможно. Но что бы это ни было, знать это не требовалось.

Верно, именно так.

Как только он привел мысли в порядок, ответ оказался проще, чем ожидалось. Не нужно было смущаться и не знать, как себя вести. Нужно было просто не иметь с ним дела. Не нужно было отвечать на каждое слово Кан Чжихана, не было причины позволять одной его фразе ввергать себя в пучину мыслей.

Нам Сону отвернулся, всем видом показывая, что больше не желает иметь с ним дела. Взвалив рюкзак, он встал и заговорил с Ким Минхваном так, будто человека по имени Кан Чжихан вообще не существовало.

— Пошли.

Кан Чжихан все еще сидел на месте. Но даже если он не уступит дорогу, это не значит, что выхода нет. Можно было выйти со стороны Ким Минхвана.

Полностью повернувшись спиной к Кан Чжихану и взглянув на Ким Минхвана, он увидел, как тот, уткнувшийся в телефон, с опозданием поднял голову.

— С, Сону. Эм… У тебя есть время сегодня вечером?

Его лицо, только что сиявшее, стало мертвенно-бледным. Точно таким же, каким оно было в день вечеринки по случаю начала семестра, когда он растерялся перед теми старшими.

— Что. Опять этот Чхве Ёндже?

— А? Откуда ты знаешь…

— Просто говори. Что ему нужно?

По правде говоря, его не особенно интересовало, чего хотел Чхве Ёндже. Но он должен был «казаться» заинтересованным. Нужно было показать, что теперь его больше интересуют эти дурацкие университетские дела, чем какой-то там Кан Чжихан.

Когда эта мысль промелькнула в голове, Нам Сону горько усмехнулся. Он понял, что сама эта отчаянная попытка уже показывала, что все пошло наперекосяк.

Ким Минхван яростно почесал голову и показал экран телефона. Из-за кепки было плохо видно, и когда Нам Сону наклонился, Ким Минхван придвинулся ближе, поднеся экран.

— Дело в том, что сегодня как раз день, когда объявляют пары сонбэ-хубэ*. Я слышал, что отдельной групповой пьянки не будет, все связываются сами, но только что старший Ёндже написал в общий чат...

П.п.: То есть 짝선배– 짝후배 (пара сонбэ-хубэ) означает, что каждому первокурснику (후배) назначают «своего» старшего наставника (선배).

В чате, похожем на чат однокурсников, внезапно объявившийся Чхве Ёндже отправил сообщение «Сегодня тоже все присутствуют» с адресом бара и тут же вышел. Даже хулиганы из дешевых дорам так бы не поступили.

Нам Сону сдержал смешок и отстранил телефон:

— Ты что, серьезно думаешь идти?

— Наверное, надо идти. Все-таки слово старшего...

— Он же не староста группы, зачем? Кто хочет — идет, кто не хочет — нет.

— Это верно, но... Все равно! Раз он специально велел встретиться сегодня, может, хочет дать какую-то инфу про пары старших?

Минхван пробормотал что-то, что совсем не шло к его крупной фигуре. Видеть, как он дрожит перед этой свиньей, было досадно, но с другой стороны, его можно было понять. Всего несколько дней назад носивший школьную форму, он закономерно робел перед первым «взрослым» сонбэ.

— Сону-я-а-а…

Минхван схватил его за руку, и его глаза загорелись. По ситуации было ясно, что он сейчас попросит пойти вместе. Сону отвел взгляд, отказывая, но решившийся Минхван и не думал отступать.

— Я буду вести себя хорошо. Домашки, конспекты — все свали на меня. Дам тебе право пользоваться Минхваном.

— Что за детский лепет? Отпусти.

— Если неудобно на пьянке, я все оплачу, как в прошлый раз. И буду твоим черным рыцарем*, если старшие станут подливать, а?

П.п.: 흑기사  [heuk-gi-sa] — «черный рыцарь» — человек на вечеринке, который тайно выпивает за другого или защищает его от чрезмерного употребления алкоголя.

За свою жизнь Сону много раз был для кого-то черным рыцарем, но чтобы ему предлагали это — впервые. Но это совсем не тронуло. В этот момент экран телефона Минхвана снова загорелся. Чат, замерший после сообщения Ёндже, теперь был завален «ㅠㅠ». Однокурсники растерялись, но, видимо, решили все же участвовать.

[Мой друг Минсу: Минхван-а. А как же тот, кто, говорят, попал в больницу в прошлый раз? ㅠㅠ]

Не составляло труда понять, кого называли «тем» и о чем переживали однокурсники. Сону тяжело вздохнул. Эти ребята были такими же, как Минхван. Они так мечтали о студенческой жизни, что, даже чувствуя несправедливость, очень хотят понравиться старшим.

— Скинь мне адрес…

— Сону-я…!

Раз уж я уже встретил Чжихана, нет больше причин избегать шумной групповой жизни. Кажется, надо этим шансом проучить этого придурка Ёндже.

— Во сколько он сказал... Ай, эй!

Неожиданно обхватив Сону за талию, Минхван воскликнул взволнованным голосом:

— Я тебе говорил? Ты правда, ты мне очень-очень нравишься.

Парень, похоже, собирался раздавить ему талию — вместо того, чтобы ослабить хватку, он сжал еще сильнее. Судя по тому, как он бездумно обнимал, не думая о разнице в телосложении, он явно ни разу не был в отношениях.

Сону застонал, пытаясь вывернуться. Вообще, он уже привык к навязчивости Минхвана. Пак Гюхён тоже был очень ласковым, так что такой тактильный контакт не смущал. Но сейчас ситуация была иной. Из-за Кан Чжихана, который все еще сидел у него за спиной и, казалось, не собирался уходить.

Он чувствовал его взгляд. Зная, что это глупо, ему почему-то казалось, что Чжихан смотрит на него с тем самым застывшим выражением губ. Какая разница, если он смотрит? Но это все равно его беспокоило. Невидимый взгляд буквально колол спину, да еще сильнее.

— О, Чжихан-хён! Вы еще не ушли.

Минхван, видимо, тоже запоздало заметил присутствие Чжихана. Решив свою проблему, он снова расплылся в дружелюбной улыбке и замахал рукой:

— Было очень приятно встретиться с вами сегодня. Как насчет выпить как-нибудь?

Если так пойдет, Минхван снова все испортит. Сону быстро переключил его внимание:

— Еда.

— Хм? Еда?

— Пошли есть. Я голоден.

Он не планировал есть с Минхваном, но это было лучшим выходом. Видимо, тронутый тем, что ему первым предложили поесть, Минхван закивал с энтузиазмом и вскочил.

Утаскивая за собой Ким Минхвана, который тараторил список хороших ресторанов, Нам Сону покинул аудиторию, ни разу не оглянувшись.

***

— Я думала, ты не любишь такие посиделки.

Сону поднял голову. Это была однокурсница, сидевшая до этого рядом с Чхве Ёндже. Поймав его взгляд, она осторожно улыбнулась и продолжила:

—Ты не вступаешь в общий чат потока, всегда сидишь отдельно на парах по специальности...

— Точно, точно. Такое чувство, будто между тобой и нами есть какая-то стена?

Сону смущенно улыбнулся. Как будто ждали этого, другие однокурсники тоже начали подхватывать:

—  Я слышал, ты пришел в прошлый раз, хотя был в больнице. Минхван рассказал. Так что в этот раз мы пытались придумать, как тебя прикрыть.

— В итоге это мы оказались прикрыты тобой. Вау, это было просто потрясающе.

Атмосфера разрядилась, и однокурсники выглядели расслабленными. Лица, которые всего несколько десятков минут назад были перепуганы, теперь сияли.

Сону посмотрел на пустое место напротив и вспомнил, что произошло только что.

Собравший младших Чхве Ёндже, как всегда, принуждал их пить. Увидев, как он с самого начала пытается их напоить, заявляя, что если стаканы пусты, то веселье пропало, Сону намеренно пересел напротив него. И, изобразив социальную улыбку, сказал: «Хочу налить старшему».

У таких типов было особое самомнение относительно выпивки. Они чувствуют превосходство от того, что много выпивают, и ощущают победу, когда напарник по пьянке сползал под стол пьяным. Особенно если этот напарник — младшекурсник. Нам Сону знал, что это бесполезное тщеславие будет разгораться сильнее.

Поэтому он намеренно выпил стопку залпом и усмехнулся. Наполнив стакан Ёндже со словами «Еще по одной?», он, как и ожидалось, выпил залпом, словно говоря, что не уступит. Сону продолжал наращивать темп, и с каждой опустошенной рюмкой лицо Ёндже становилось все краснее.

Сону пил много. Очень много.

Он не был любителем выпить, поэтому точно не знал свою норму. Но за свои 34 года он ни разу не был первым, кто пьянел на вечеринке.

Когда они опустошили около пяти бутылок соджу между собой, голова Чхве Ёндже грохнулась о стол. Раскрасневшаяся свинья не приходила в себя даже после нескольких шлепков по щеке, так что Нам Сону сказал Ким Минхвану выкинуть его. Как только все улеглось, одногруппники разразились аплодисментами и одобрительными возгласами, усадив Нам Сону за свой стол.

— Это было так здорово. Точно! Показал ему, где раки зимуют.

— Надеюсь, ему будет стыдно, и он больше не позовет. Говорят, он так себя ведет, потому что не может ладить со своими однокурсниками.

Хотя он и упустил момент уйти, раз уж так вышло, завести знакомства с однокурсниками казалось хорошей идеей. Избегать их из-за одного Чжихана, чтобы не сближаться с теми, с кем проведешь несколько лет — теперь это кажется такой глупостью.

Я его уже встретил.

Нельзя было повторять ошибки прошлой жизни. Нужно жить жизнью без Чжихана. Повторяя это про себя, Сону принял рюмку, которую протянул однокурсник.

В этот момент Ким Минхван, расправившись со свиньей, вернулся, ухмыляясь, и подошел ближе. Несмотря на множество свободных мест, он упорно пробивался к месту рядом с Сону, за что однокурсники подняли его на смех. Но он упрямо отвоевал место.

— Эй, эй, Сону-я. У меня есть кое-что показать.

От Ким Минхвана, обещавшего быть его черным рыцарем, уже откровенно несло перегаром. Он понизил голос и захихикал:

— Это секрет, но... про моего манито. Кажется, это Чжихан-хёним.

— Что?

— Он мне пишет с самого утра? Когда я сказал, что пью, велел знать меру. Смотри.

На экране телефона, который он вдруг сунул вперед, высветилось сообщение от «Хёнса. Чжихан-хёним». Нам Сону тут же отстранил экран, едва увидев текст.

— Мне интересно. Он мне не нравится.

— Хнык. Почему? Он кажется крутым хёном.

Внезапно он вспомнил, что до сих пор не проверил записку манито, вытянутую утром. Раз Чжихан, похоже, вытянул Минхвана, теперь нужно проверить только свою. Достав записку из кармана, Сону сложил руки, как в молитве, и глубоко вздохнул.

33.3%. Нужно было избежать только этой паршивой вероятности.

[Поздравляем^ㅇ^ Ваш манито~]

Казалось, из тихо разворачиваемой бумажки доносился голос Минхвана. Как раз в момент, когда он расслабился и опустил взгляд.

[Кан Чжихан♥]

— ...Блять, серьезно? — Выругавшись, он смял записку в ладони. Минхван вздрогнул и настороженно покосился на него.

— А, понял. Не буду про него говорить. Но Сону, кто у тебя выпал манит...

Нам Сону сверкнул на него глазами. Его также бесило это сердце, самовольно пририсованное после имени. Конечно, Минхван сделал это не со зла, но злило то, что злило.

Уже начинаю подозревать, что кто-то меня разыгрывает. Эта чертовски назойливая связь, прилипшая, как банный лист к жопе, просто нелепа.

Минхван, неправильно поняв смысл его острого взгляда, осторожно спросил...

— Если тебе неловко, может уйдем?

— …Нет, спасибо. Просто налей мне еще.

Он почувствовал, что немного нагрелся, будто жар с опозданием поднимался в теле. Так что теперь его раздражение переключилось на кепку и капюшон, прикрывавшие голову.

И это все из-за Кан Чжихана…

Сону с яростью сорвал кепку и заскрипел зубами. Прощай и этот надоедливый наряд с завтрашнего дня. Он твердо пообещал себе, что с завтрашнего дня будет ходить, как опрятный студент, как вдруг кто-то снова налил ему.

— Примите и мою стопку!

Даже без указаний Минхвану стопка Сону постоянно наполнялась. Однокурсники без остановки подливали, и Сону не особо отказывался. Отчасти чтобы выбраться из мыслей, поглощенных Чжиханом, но также и потому, что ему было довольно приятно общаться с людьми после долгого затворничества.

К тому времени, как тяжелеющие веки от запоздалого хмельного угара начали слипаться, Сону посмотрел на время. Уже давно пробила полночь.

— Вау.

«Я молод, — пробормотал он, а через несколько секунд тихо рассмеялся. — Кажется, я и правда пьян».

Пил он несколько часов подряд, и, когда встал, почувствовал лёгкое головокружение.

Поскольку атмосфера, казалось, клонилась к завершению, Сону посадил одного за другим напившихся однокурсников в такси. Ким Минхван, называвший себя черным рыцарем, вместо того чтобы помочь с уборкой, только повторял: «Я против кепки Сону!»

Когда и этот шумный тип наконец уехал, из ног ушла вся сила. Он прислонил пошатывающееся тело к наружной стене здания, но перед глазами все равно все кружилось. Поэтому он плюхнулся на землю.

— Угх, сейчас умру...

Кажется, он пил слишком безрассудно. По пальцам одной руки можно было пересчитать, сколько раз он так напивался, полагаясь на свою переносимость алкоголя, за свои более чем тридцать лет жизни. Когда я в последний раз пил так? Пока Нам Сону медленно восстанавливал в памяти хронологию, он вдруг вспомнил и хлопнул себя по коленке.

Это было с Пак Гюхёном в поча*. Тогда он тоже так напился, плача навзрыд о том, что «Чжихан, кажется, устал от меня». Тогда земля тоже так сильно двигалась, что он повалился прямо на дорогу. Мысль о своем незрелом прошлом «я» вызвала самопроизвольную улыбку.

П.п.: 포차 [po-cha] — сокращение от 포장마차 [po-jang-ma-cha] — уличный корейский закусочный павильон или небольшой бар (часто палатка или передвижная точка), где подают алкоголь (соджу, макколли) и простые закуски (안주анжу).

— Ха-ха...

Лицо Чжихана, который тогда поднимал его с земли, было до сих пор ярким. Ему так нравились те раздраженные руки, что отряхивали его одежду, ворча: «Что ты, черт возьми, делаешь?», и нахмуренный от досады лоб.

Он делал так еще несколько раз, цепляясь за ту крошечную привязанность, что, казалось, все еще оставалась. Пока Чжихан не перестал за ним приходить.

— ...Ха.

Словно сцена остановилась на этом месте, улыбка Сону резко оборвалась.

Чему ты, идиот, ухмыляешься? Почему опять думаешь о Чжихане? Сону с застывшей улыбкой стал биться головой о стену.

...В этот раз я действительно не должен запутываться.

Он знал, что это знакомое решение раньше смехотворно рушилось. Но сейчас было не так, как два года назад. Теперь они не старшеклассники в одном классе, а люди, которые могут не видеться, если постараться. Манито, на которое их подсадили из-за группового проекта, если быть откровенным, можно было делать спустя рукава, главное делать вид что делаешь.

Даже если Кан Чжихан вел себя странно, даже если его сердце снова трепетало, все должно было остановиться на этом, и ничего дальше. На этот раз он абсолютно не собирался делать ничего глупого вроде встреч с Кан Чжиханом.

Когда он оторвал онемевший лоб от стены, у него на мгновение закружилась голова. Неужели я ударился слишком сильно? Он потрогал лоб, но боль была слабой. Казалось, головокружение было сильнее, чем боль. К тому же веки становились тяжелее, словно накатывала дремота.

Нам Сону на мгновение закрыл глаза, прислонившись лбом к стене. Всего на мгновение, пока алкоголь не выветрится. Вопреки собственному обещанию, его сознание постепенно затуманивалось. Как раз когда он был готов отключиться, ему почувствовалось, будто тело парит.

Говорят, когда пьян, кажется, будто летишь. Это оно и есть? Но ощущение было скорее таким, будто его кто-то поднимает. Как еще можно объяснить тепло, окутавшее его талию и подколенные сгибы?

—…?

С трудом подняв тяжелые глаза, он почувствовал, что тепло отдалилось. Его тело снова опустили на землю.  Но ощущение под ягодицами было иным. Он протянул руку вниз и потрогал — под пальцами была не шершавая каменная плита, а ткань.

Сону ошеломленно опустил голову. Под ним был расстелен джинсовый пиджак.

— Нам Сону.

Не успел он поднять голову на звук голоса, как оба его запястья были схвачены. Прикосновение, счищающее что-то с его ладоней, было грубым. Словно его бьют по рукам указкой, он сморщился от боли, и послышался звук цоканья языком. Прикосновение, превратившееся из указки в мягкую щеточку для пыли, тут же тщательно перешло на колени и голени.

Сону медленно моргнул. Вплотную перед ним была не стена, к которой он только что прислонился, а слегка нахмуренный лоб.

А?

Это было странно. Прошло уже много времени с тех пор, как Чжихан перестал за ним приходить. Может, Пак Гюхён позвал? Нет, нет... Это же было в прошлом. Пожалуйста, возьми себя в руки, Нам Сону, ты идиот.

Он протер глаза, но перед ним все еще был Чжихан. Сону огляделся. Упирающаяся в спину внешняя стена действительно принадлежала бару, где они были с однокурсниками.

...Теперь уже и мерещится.

Видимо, его мозг совсем поплыл от алкоголя. Неужели тоска создала призрак? Не потому ли он видит Чжихана с точно таким же выражением лица, как тогда, потому что скучает по тому Чжихану, который приходил за ним, когда он был пьян?

— В Финляндии было весело?

Он даже заговорил. Совершенно не представлял, насколько же он пьян. От собственной жалости он то и дело фыркал, и наружу прорывался смешок.

— Ага. Было весело.

— Правда?

Он подумал, что ответ может немного протрезвить его, но снова услышал слуховую галлюцинацию. Это действительно было похоже на разговор.

— А мне было невесело.

И что с того? Даже манера говорить, нагловатая, была точь-в-точь как у Чжихана. Впрочем, иначе и быть не могло. Ведь созданный его мозгом Чжихан был в конечном счете собранным образом того Чжихана, которого он знал.

Воцарилось молчание. Но, возможно, потому что он не «настоящий», это не вызывало дискомфорта. Наоборот, он ощущал такое спокойствие, словно вот-вот уснет, и прислонился спиной к стене. Лежа полубоком и глядя на Чжихана, Сону выпалил то, что шло к губам:

— Как ты здесь оказался? А? Сталкер паршивый.

— Обыскал все забегаловки у университета.

— Вау, жуть какая.

— И это все?

Закрыв и открыв глаза, он увидел, что Чжихан стал немного ближе.

— Если бы ты знал, чем я занимался весь год, ты бы офигел.

Дыхание, ощущаемое так близко, и ощущение прикосновения к волосам были слишком реалистичными. Он почувствовал, что что-то не так, но тут же это сомнение было погребено под тяжелой дремотой, тянувшей сознание вниз.

— Почему снял кепку?

—…

— Надень снова. Мне неловко, когда ты без нее.

Нам Сону тихо зевнул. Слишком уставший, чтобы слушать дальше, он закрыл глаза, и голос, казалось, обрел форму и защекотал его щеку.

— Спать хочешь?

— Заткнись...

«Вот болтун...» — пробормотал он невнятным, заплетающимся голосом, и смешок защекотал ему ухо.

— Ты же не собираешься спать здесь?

Смеющийся голос, низкий тон, говорящий успокаивающе, были до жути приятны, отчего его плечи слегка задрожали.

— Я отведу тебя. Где твой дом?

Низкий голос был приятен слуху. Его дрожащее горло издало жалобный звук, и досадующий голос резко замолк.

— Тебе холодно?

Голос, донесшийся спустя долгое время, был на тон ниже прежнего. Тело инстинктивно сжалось, словно готовясь к опасности. Но даже в потоке накатывающей дремоты он понимал, что дело не в холоде.

Не холодно, а приятно. Как раз когда он бормотал это про себя, не в силах вымолвить вслух, Чжихан тихо прошептал:

— Хочешь, согрею тебя?

Не успев ответить, его тело внезапно согрелось. Если точнее, то его губы, но тепло мгновенно распространилось по всему телу.

От внезапно обрушившейся жары он не мог думать ни о чем. Казалось, мозг отключился. Даже когда что-то горячее ворвалось между губ, разрывая его помутневшее сознание, он не мог ничего сделать, кроме как дрожать кончиками пальцев.

Тело обвисло, словно промокшая вата, а сердце бешено колотилось, словно сломалось. Внезапно в голове загорелся сигнал тревоги. Он не знал, от чего предостерегает, но, похоже, нужно было остановиться. Что-то было очень опасно.

С трудом повернув голову и оторвав губы, он почувствовал, как его подбородок грубо развернули обратно. При близком дыхании Сону изо всех сил собрал остатки сил и оттолкнул лицо Чжихана. Судя по ощущению удара, он, кажется, оттолкнул его как следует. Но за этим последовало непонятное чувство несоответствия.

Почему я чувствую прикосновение? Это же должно быть видение...

— Вспоминается прошлое.

Мгновенное чувство неловкости исчезло при звуке смеха, смысл которого он не мог понять. Кан Чжихан смеялся. Так широко, что трудно было поверить, что это тот, кого только что ударили по лицу. Затем он спросил что-то странное:

— Хочешь ударить еще раз?

Ошеломленно глядя на улыбку перед собой и тяжело дыша, он почувствовал, как тот взял его за руку. Затем он этой же рукой сильно ударил себя по щеке. Из-за того, что пальцы были согнуты без усилия, получилось скорее царапающее движение, но даже это, казалось, доставляло Чжихану удовольствие. Словно он спрашивал: «Ты меня ударил?»

Рука, державшая его за подбородок, обхватила его затылок. Хотя прикосновение было мягким, Сону почему-то не мог пошевелить головой. Теперь, когда даже его рука была схвачена, не было ничего, что могло бы остановить Чжихана.

В тот миг, когда их губы снова встретились, в его рот хлынуло горячее дыхание. Ощущение, что тот приятный голос наполняет его изнутри, заставило волоски на затылке встать дыбом.

С самого начала в голове мигал сигнал тревоги, который теперь замигал еще более настойчиво. Казалось, он торопил Нам Сону взять себя в руки, говоря, что это действительно опасно. Но сознание, поглощенное жаром, смазало и заглушило это предупреждение. Ощущение смешивающегося горячего дыхания, теплота, с которой они цеплялись друг за друга, были до слез желанными, и, похоже, уже не имело значения, что будет дальше.

Губы, без сопротивления принимавшие Кан Чжихана, теперь сами искали его более активно. И как только они лишь на мгновение размыкались, его безвольно висевшая рука хватала и тянула руку Чжихана, словно торопя его.

И тут Кан Чжихан внезапно отстранил голову. Ему хотелось схватить его за воротник и притянуть к себе, но тело не слушалось. Он плюхнулся головой на широкую грудь, и Чжихан поспешно укрыл его макушку и лицо руками.

— Осторожнее.

Когда на мгновение ушедшее тепло вернулось на его щеки, затылок и даже все тело задрожало рефлекторно. Это было чертовски приятно. Но только этого было мало.

— Быстрее…

Пойдем домой. Мой дом уже близко.

Но Кан Чжихан оставался неподвижным, как камень. Когда Нам Сону с трудом приподнял тяжелые веки, чтобы взглянуть на него, он невольно затаил дыхание.

Его черные зрачки, казалось, стали еще чернее. Он не мог оторвать взгляд от этих глаз, ставших такими глубокими, что по спине пробежал холодок. Зная, что бывало, когда у Кан Чжихана появлялся такой взгляд, он почувствовал, как подкрадываются тоска и наслаждение. Но вместе с ними пришел и инстинктивный страх быть поглощенным в любой момент.

…И что с того? Все равно это не по-настоящему.

Нормальное мышление уже давно улетучилось. Сейчас жар, охвативший тело, был более насущным. Желая поцелуев, которых он был лишен все это время, Нам Сону прильнул к Кан Чжихану перед собой.

***

Кан Чжихан был скупым на поцелуи любовником.

Возможность целоваться вволю, как обычные влюбленные, была только во время секса. И, возможно, поэтому он так сильно цеплялся за секс с Чжиханом.

Когда их тела переплетались, казалось, что они становятся теми, кто не может друг без друга. Они делились дыханием, словно не в силах вынести и мгновения разлуки с губами друг друга, и впитывали глазами образы друг друга, боясь упустить даже мгновение.

В такие моменты казалось, что они и вправду стали любящей парой. Не односторонние отношения, а словно бы в самом деле где-то связанные. Поэтому он верил, что его любят, просто Чжихан не слишком выражает свои чувства.

Для Нам Сону поцелуй значил куда больше, чем простое прикосновение губами. Вот почему в тот день, когда Кан Чжихан даже не поцеловал его, казалось, что что-то внутри него разбилось.

Это был день, когда Кан Чжихан, который то и дело пропадал, наконец вернулся домой. Не в силах вынести пронзительное одиночество, он искал утешения у него. Он жаждал уверенности. Но Кан Чжихан избегал его взгляда, словно ему было досадно, и в то же время без всяких угрызений совести кончил в него.

Тогда, уткнувшись лицом в кровать, он осознал: правильно будет положить конец этим больным отношениям.

Он казался себе таким диким и таким жалким, задыхаясь без единения дыханий и взглядов, поэтому он решил, что с него хватит.

Так он и решил.

— Ха-а, мфп…

То горячее дыхание, что пятнадцать лет поддерживало в нем искру надежды, теперь изливалось меж его губ.

Это не было похоже на тот поцелуй в медпункте, когда они затаивали дыхание. Не было того напряжения, когда они наблюдали за дыханием и дрожью друг друга, словно оставляя следы на свежевыпавшем снегу. Это был поцелуй, в котором чувствовалась какая-то жажда.

…Почему я здесь?

Нам Сону сидел, рассеянно погруженный в мысли. Даже когда он пытался восстановить редкие, обрывочные воспоминания, его мысли не складывались в длинную цепочку. Тяжелые веки дрожали, и он окидывал взглядом окружение.

Это был его офистель. Тело, лежавшее на кровати, на которой он спал каждый день целый год, не двигалось, словно ему не принадлежало. В тот миг, когда он это осознал, Нам Сону тихо вздохнул.

Неужели опять…?

Сон. Это точно тот самый чертов сон.

Прошедший год был временем отчаянной борьбы. Его подсознание, казалось, не могло смириться с разрывом с Кан Чжиханом, и каждый раз, как он засыпал, во сне возникало лицо Кан Чжихана.

Несколько недель подряд ему снился Кан Чжихан. Он снова и снова переживал те щемящие сцены: как они ели в библиотеке до безобразия пересоленные рисовые шарики, как прятали сцепленные руки под сломанным фонарем. Словно сон говорил ему: «Попробуй забыть, если сможешь».

Поначалу он еще мог терпеть. Поскольку в памяти просто прокручивались те же сцены, это не так уж и отличалось от пересмотра дорамы с уже известным финалом. Если снова и снова смотреть историю, в которую когда-то страстно погружался, чувства к ней постепенно ослабевают. В какие-то моменты он по-глупому проливал слезы, а когда эхо чувств стихало, возвращался к повседневной жизни. Он верил, что если так проживать день за днем, то когда-нибудь, глядя на эти сцены, он не почувствует никаких эмоций.

Но в какой-то момент содержание снов начало меняться. Кан Чжихан, всегда ходивший в школьной форме, стал появляться то в толстовке университетского клуба, то в деловом костюме, то в медицинском халате. Вне зависимости от одежды, место действия было всегда одним и тем же: на кровати в этих апартаментах, куда он сбежал от Чжихана, Кан Чжихан прижимался губами к его губам, встречаясь с ним взглядом, точно как раньше. Он ловко раздевал его и смотрел сверху глазами, заставлявшими поверить, что его любят.

Разумеется, этих сцен не было в памяти. С этого момента это уже точно был сон. Тот самый чертов сон, заставлявший ненавидеть себя.

С того дня Нам Сону отчаянно не верил в поговорку, что «сон — это проявление подсознания». Потому что во сне они только и делали, что трахались как сумасшедшие. После того, как их языки сплетались, и он задыхался под ним, когда он открывал глаза, на него накатывало безумное чувство стыда, и он не мог сдержаться.

— …Блин.

Раздражает.

Словно услышав этот шепот, безостановочно атакующие его губы слегка отстранились. Шепот коснулся его губ.

— Что?

Если бы сны заканчивались только сексом, он мог бы списать это на свою неудовлетворенность и жить дальше. Но Кан Чжихан из сна всегда говорил с ним. Этот молчун становился таким разговорчивым во время секса, что это до мурашек походило на настоящего.

Поэтому Нам Сону, стиснув зубы, мог лишь признать это. В конечном счете, этот сон — это его истинные чувства, которые все еще тоскуют по той любви.

— На что именно ты злишься?

Он жадно вдохнул воздух, позволенный ему на мгновение, а Чжихан, словно требуя ответа, прижался щекой к его щеке. Когда он в ответ простонал «Ммм» в знак протеста, пытаясь сказать «перестань», Кан Чжихан точно так же имитируя его отозвался «Мм?», издав гортанный звук.

— Я устал…

Он не знал почему, но его тело было невероятно тяжелым. Возможно, он слишком много выпил, и даже во сне опьянение не проходило. Он вздохнул, но, видимо, это прозвучало как каприз. Кан Чжихан спустил губы ниже и принялся водить ими по его шее.

— Я же сказал, устал. Прекрати…

Нам Сону понял, что даже на произнесение слов нужны силы. Казалось, он выдохся, выдав эти несколько слов. Впрочем, даже если он просил остановиться, Кан Чжихан из сна ни разу его не слушался. В конце концов, и его собственное тело, увлекаемое этим потоком, было таким же.

Оставив бессмысленное сопротивление, он открыл веки, увидев бледный потолок. Как и ожидалось, этот сон снова происходил в том же месте.

— Тебе самому… — пробормотал Нам Сону, словно вздыхая. — Не надоедает?

Теперь он устал даже от того, чтобы держать глаза открытыми. Он уже собрался смириться, закрыть глаза и отдаться течению, но Кан Чжихан внезапно замер.

— Надоедает?

…С чего это он сегодня придирается к словам? Или это я просто устал и стал раздражительным? Что бы то ни было, поскольку горячее тело внезапно отстранилось, ему стало немного холодно. Пока он дрожал от озноба, послышался голос холоднее самого воздуха.

— С кем ты меня сейчас путаешь?

Что он несет? Лучше бы делал свое дело, а то я замерзну насмерть…

Желая найти хотя бы одеяло, он стал шарить по матрасу, но и эту руку схватил Кан Чжихан. Сила хватки, не позволявшая пошевелить даже пальцем, была неожиданно болезненной.

— Нам Сону.

Неужели он думает, что другие не могут сделать свой голос таким же суровым? Нам Сону уже собирался окликнуть Кан Чжихана таким же предупреждающим тоном, но остановился. Почему-то произнесение его имени во сне, казалось, оставляло более глубокий след в подсознании, так что в какой-то момент он перестал звать Кан Чжихана по имени во снах. И тогда странные сны действительно стали происходить реже.

Поэтому он проглотил имя и перешел к сути.

— Давай уже быстрее, делай что хотел.

Тогда сон закончится.

— …

Кан Чжихан отпустил его руку. Та самая рука, от которой он еще недавно хотел освободиться, теперь, когда ее тепло ушло, казалась такой желанной. Может, он окно открыл? Было слишком холодно. Нам Сону протянул руки в пустоту. Ему показалось, что он нащупал плечо Чжихана, его шею, он потянул его к себе, но тот не сдвинулся ни на йоту.

— Похоже, ты привык к этому.

От незнакомого голоса его глаза открылись. Размытые очертания постепенно обретали форму, и он увидел лицо Кан Чжихана. На лице, очерченном четкими линиями, не было и намека на улыбку.

В этой атмосфере, где дежавю соседствовало с чем-то чужим, у него вырвалась икота. Он смутился. Может, потому что девятнадцатилетний Кан Чжихан вел себя слишком мягко? Лицо перед ним казалось до жути незнакомым.

Но он знал. Что это и есть «настоящий» Кан Чжихан.

…Блядь. Почему именно этот Кан Чжихан? За все эти сны он ни разу не появлялся с таким лицом. Это же мой собственный сон, почему я должен сталкиваться с этим угрюмым лицом?

Горечь подкатила комом к горлу. Нам Сону крепко закусил нижнюю губу, и тепло, до сих пор и не показывавшееся, принялось тереть ее.

— Почему ты плачешь?

В отличие от полного заботы прикосновения, голос по-прежнему был ледяным. Из-за этой разницы в температуре новая волна горячей обиды поднялась в нем.

— …Даже злиться не дает.

Он несколько секунд смотрел в черные глаза, в которых невозможно было прочитать эмоции, и его рот сам собой произнес:

— Это ты… злишься…

Кан Чжихан приподнял одну бровь. Неопределенное выражение лица по-прежнему было трудно разгадать. Но ему почудилось, что гнев Чжихана немного поутих.

С смешком, похожим на вздох, Кан Чжихан склонил голову. Нам Сону зажмурился от прикосновения к его векам. Слезы, что навернулись, покатились по щекам по диагонали, и губы Кан Чжихана последовали за ними, словно преследуя их. Стерев все следы слез, те губы продолжили путь вниз к его шее.

— …Ммм.

Пока губы продолжали двигаться все ниже, не останавливаясь, Нам Сону наконец осознал, что на нем нет верха.

С пробуждением сознания по телу на мгновение пробежал холодок, но благодаря губам, опустившимся на его грудь, тело задрожало, словно от облегчения. Он издал удовлетворенный стон от жара, и что-то мешавшее внизу, словно оболочка, мгновенно слетело.

После короткой паузы Кан Чжихан оторвался.

— И правда здесь ничего нет.

В его голосе явно слышались нотки насмешки. Прежде чем он успел спросить, чего нет и почему он смеется, его член оказался в чьей-то руке. Кожа была не мягче губ, но тепло, разом окутавшее чувствительную кожу, было уютным.

— Он даже больше, чем я думал…

— Ах, ах…

— Красивый. Прямо как ты.

Голос почему-то звучал издалека. В момент, когда он приподнял веки, не осознавая, что они были закрыты, атаковавший снизу стимул заставил его поле зрения побелеть и замигать. Член, только что привыкавший к ощущению ладони, внезапно был покрыт чем-то влажным.

— Ахыг…!

В конце едва опущенного взгляда виднелась макушка Кан Чжихана. Глядя на черные волосы, щекочущие его живот, ему вдруг пришла мысль: Этот сон особенно странный.

То, что Кан Чжихан делает ему минет, не было странным. Не раз бывало, что он отсасывал ему, как во сне, так и наяву. Тот парень, помешанный на чистоте, имел странную любовь к оральным ласкам.

Хотя мне не позволял делать то же самое.

Вспомнив странные замашки своего возлюбленного, он надул губы, но тут же встретился взглядом с Чжиханом, который лишь приподнял на него глаза. Не отрывая взгляда, тот медленно опустил голову вниз. Одновременно кончик члена коснулся чего-то твердого.

— …!

Он и вправду был странным. Стимул был настолько сильным, что не шел ни в какое сравнение со всеми предыдущими снами. Он был готов поверить, что это реальность. Из-за этого чрезмерно реалистичного ощущения Нам Сону в итоге кончил прямиком в рот Чжихану.

Даже после оргазма по пояснице, казалось, распространялись покалывающие разряды тока. Дыхание вырывалось прерывисто, словно у человека во время припадка. Но сквозь это дыхание послышался звук глотания.

— …?

Кан Чжихан уже вернулся в поле его зрения. Испачкав уголки рта белой спермой, он усмехнулся:

— Преждевременная эякуляция?

У него не было сил даже на ответ. Быстро вздымавшаяся грудь постепенно успокаивалась. Но тело, хорошо знавшее, что на этом все не закончится, разгорячилось еще сильнее, словно ожидая продолжения.

Неужели сон после долгого перерыва может быть настолько ярким? Если даже от минета такие ощущения, то что будет, когда дойдет до основного действия, мне уже сейчас и страшно, и волнительно.

Вау. Да я и вправду неудовлетворенный.

Сам того не осознавая, сглотнув слюну, Нам Сону потянул Кан Чжихана за шею. В отличие от недавнего упрямого сопротивления, Чжихан покорно склонил верхнюю часть тела вниз.

Обнимать Кан Чжихана было теплее, чем укрываться одеялом. Ему стало приятно от жара, исходящего от прижатой к его груди груди, и он с силой сжал обнимающие его руки, а в ответ что-то увесистое потерлось о его член.

Одновременно вырвался вздох. Громко вдохнув, Кан Чжихан поспешно высвободился из объятий и крепко сжал руку Нам Сону. Рука, что, казалось, должна была быть оттянута вниз, была осторожно положена на щеку Чжихана.

Нам Сону безучастно уставился на мастурбирующего мужчину, который в то же время терся лицом о его ладонь. Кажется, такая сцена ему снилась впервые. Почему-то наблюдать за этим зрелищем было еще более приятно, чем… целоваться, пока не перехватит дыхание.

— Ыг, Нам Сону…

Он почувствовал себя переполненным.

Не в силах сдержаться, он поцеловал Кан Чжихана. Его член, который беспомощно терся о явственный жар, уже снова затвердел. Скорее, я хочу стать с Чжиханом одним целым. Поэтому он шептал, присасываясь к его губам, прося его вставить прямо сейчас.

В тот же миг на его грудь пролилось что-то горячее. Чувствуя, как прижатый к нему член дергается в конвульсиях, Нам Сону ощутил тупое недоумение.

Почему так быстро…

Мгновенная догадка вскоре была сметена обрушившимся на него поцелуем. Это был поспешный, почти неуклюжий поцелуй. Схватив свой источающий сперму член, Чжихан потянул его вниз и вытер о пупок Нам Сону, словно обтирая его.

Было ощутимо влажное дрожание кончика, извергавшегося бесконечными толчками. От ощущений, которые прежде он испытывал лишь внутри, непроизвольно напряглись ягодицы.

— Ах, давай же…

Он заерзал ногами, капризничая, но Кан Чжихан лишь затаил дыхание, не давая желаемой стимуляции.

— Не хочу.

Оторвавшись от его губ, он укусил его за кончик носа и пробормотал:

— Что же в этом такого милого.

Вопреки осуждающим словам, прикосновение руки, убирающей прилипшие волосы с его лица, было нежным. Пока он неподвижно принимал эти медленные и тщательные ласки, его учащенное дыхание постепенно успокаивалось. Не предвкушение грядущей бури ощущений, а это крошечное умиротворение, наполнявшее его изнутри здесь и сейчас, переполняло его.

От накатывающей уютной дремоты глаза сами закрылись. Казалось, его тело медленно погружается куда-то.

Я скучал по тебе, Сону.

С последней мыслью о том, какой приятный у Чжихана голос, Нам Сону погрузился в безмятежный сон.

***

Глядя на знакомый потолок офистеля, Нам Сону испытал дежавю.

Пока он лежал на кровати в оцепенении, снаружи послышалось щебетание птиц. Услышав звуки, которые можно услышать разве что после очень долгого сна, он с трудом приподнял верхнюю часть тела.

Какой сегодня день?

Непослушная голова пульсировала от боли. Когда он машинально приподнял одеяло, то увидел свои голые ноги.

— …

Не только ноги. Его взгляд быстро скользнул по телу. На нем абсолютно не было одежды. Резко повернув голову, он увидел, что одежда и нижнее белье, надетые вчера, были аккуратно сложены на полу.

Некоторые люди спят голышом, но Нам Сону к ним не относился. Более того, он никогда не ложился так, без нижнего белья. Хотя он и бывало засыпал на кровати в уличной одежде, но никогда не засыпал полностью обнаженным.

«Неужели я открыл в себе какую-то неизвестную привычку?» — подумал Нам Сону, снова посмотрев на одежду на полу. Аккуратно сложенная одежда, словно выставленная в магазине, не была сложена в его обычной манере. Неужели в мои привычки также входит «красиво складывать одежду»? — поразился он, как вдруг…

Нам Сону вдруг осознал, что помимо птичьего щебета доносится еще какой-то непрерывный звук.

Планировка офистеля была такой, что две комнаты располагались напротив друг друга вокруг общей гостиной. Звук доносился со стороны гостиной. Поскольку шипящий звук был непохож на обычный шум, Нам Сону в некотором напряжении открыл дверь в комнату.

Что за…

Он боялся этого, но кто-то и вправду стоял на кухне. Увидев спину, казалось, достающую до потолка, он вспомнил Ким Минхвана, но это телосложение было не таким неуклюжим, как у того парня. В голове на мгновение промелькнул какой-то образ.

Он отчетливо помнил, как проводил Ким Минхвана и потом сидел, прислонившись к внешней стене заведения. После этого он, будучи пьяным, видел какие-то галлюцинации и…

Стоп.

Неужели то, что я тогда увидел… Нам Сону бесшумно окинул взглядом комнату. Присмотревшись, он увидел, что одежда на полу была сложена знакомым способом. И причина, по которой это показалось «знакомым», была в…

Когда его дрожащие глаза снова устремились на кухню, Кан Чжихан обернулся.

— Проснулся?

Это было типичное приветствие хозяина дома. Онемев от такого наглого поведения, Нам Сону пристально посмотрел на кухню. Природа шипящего звука быстро прояснилась. В воздухе витал вкусный запах.

— В холодильнике было слишком пусто.

Кан Чжихан снова самовольно открыл шкафчик и достал оттуда плоскую тарелку. Нам Сону, не знавший о существовании такой посуды, лишь спустя время задал главный вопрос:

— Что ты здесь делаешь?

— Ты же сам пригласил меня.

— Я?

Это было абсолютно невозможно. Он уже целый год скрывался в этом офистеле как раз на случай, если Кан Чжихан что-нибудь узнает. И теперь он говорит, что это он лично пригласил Кан Чжихана к себе домой?

— Не волнуйся. Я не подсмотрел код от входной двери.

Чжихан ошибся с причиной для беспокойства, выключил индукционную плиту и переложил что-то на тарелку.

— Не было ингредиентов, так что пришлось приготовить хоть это.

На островке кухонного стола лежал румяный французский тост. Визуально он разительно отличался от неказистых рисовых шариков, в которых соль была видна невооруженным глазом. Рядом с тарелкой уже лежали вилка и нож. Поэтому Нам Сону сам не свой уже было присел на стул за столом.

— …Похоже, я вчера сильно перебрал.

Нельзя было снова поддаваться. Нужно было прояснить все до конца.

— Ладно, допустим, это я привел тебя. Но что ты сейчас делаешь?

Пусть он и впустил его в дом, но и то, что тот сразу же последовал за ним, и то, что он дождался его пробуждения и готовит завтрак, — все это было слишком странно. Если оставить все как есть, было ясно, что он снова размыл границы. Раз уж так вышло, что они встретились, нужно было провести четкую черту.

— По какому праву ты себя так ведешь?

У Кан Чжихана не было никаких оснований вести себя так сейчас. Ведь теперь Чжихан не был ни его другом, ни однокурсником, ни возлюбленным.

Хотя он и намекнул на этот очевидный факт, который должен быть известен и Чжихану, на его лице не появилось никаких особых изменений. Скорее, с выражением, вопрошающим, зачем спрашивать о таком, он ответил:

— Потому что я твой манито?

— …Что?

— Я сказал, я манито этого младшего.

Младшего. Услышав это слово, он наконец понял, что Чжихан говорит о командном проекте по Хёнса.

Но ведь Ким Минхван точно говорил…

Что, кажется, его манито — это Кан Чжихан. Разве не поэтому вчера на попойке ему звонили? Говорили пить умеренно.

Словно уловив его недоумение, Кан Чжихан пошарил в кармане. То, что он достал из кошелька, было сложенной знакомым образом запиской. Но кто вообще носит с собой записку о манито в кошельке? Он лишь уставился на нее с настороженным взглядом, и Чжихан развернул ее.

[Твой предназначенный манито: Нам Сону ＾ㅇ＾]

Кривой почерк Ким Минхвана. Это и вправду была записка о манито.

— …Так ты сейчас участвуешь в командном проекте?

— Для оценок в этом семестре это довольно важно.

Насколько важным может быть всего лишь двухбальный предмет по выбору для второкурсника? Это была чепуха. Когда Нам Сону уже собирался возразить, отстраняя руку, которая протягивала записку, Кан Чжихан заговорил первым.

— Но ты и дальше собираешься оставаться в таком виде?

В таком виде? Когда Нам Сону вопросительно посмотрел на него, палец Кан Чжихана указал на тело Нам Сону. Он медленно опустил взгляд, следуя направлению пальца, и подумал, что его зрение чересчур залито белым.

— Я не против, конечно.

Причина была простой: Нам Сону вышел в таком виде, то есть совершенно голым.

Нам Сону, погрузившийся в раздумья, с странным воплем бросился прочь в комнату. Даже не подумав поднять валявшуюся на полу одежду, он зарылся всем телом под одеяло и первым делом проверил свою поясницу. Она была немного одеревеневшей, но на этом всё и заканчивалось. Немного успокоившись, он осмотрел различные части тела, обнаруживая в разных местах незнакомые отметины.

Это были засосы. Притом самые что ни на есть откровенные.

В момент, когда его голова стала абсолютно пустой от замешательства, дверь в комнату щёлкнула и открылась. Нам Сону тут же натянул одеяло до самого подбородка и взвыл:

— Эй, ты, ты зачем вошёл? Разве ты не уходишь?

— А ты? У тебя сейчас же третья пара.

Интересно, как он узнал расписание? — мелькнуло у него в голове, но затем он вспомнил, что экран блокировки его телефона был с расписанием. Однако куда большей проблемой было то, что Кан Чжихан приближался всё ближе. Нам Сону, вцепившийся в одеяло как в спасательный круг, сказал предупреждающим тоном:

— Тебе-то какое дело? Быстро уходи. Убирайся из моего дома.

— Почему? Пойдём вместе.

— ……О, ко мне должны прийти.

Его закоченевший мозг в тот миг нашёл довольно правдоподобное оправдание.

Если Кан Чжихан будет продолжать пытаться перейти опасную черту… он мог сказать, что за этой чертой уже есть кто-то другой, так что не входи и отстань. С самого начала Нам Сону был идиотом, который не мог прямо отказать Кан Чжихану, так что это был довольно неплохой метод по-своему.

— Не хочу, чтобы возникли недоразумения, поэтому, пожалуйста, уйди поскорее.

Он говорил с более определенным смыслом, но на этот раз Кан Чжихан снова не показал никакой особой реакции. Он ожидал, что тот удивится, разозлится или хотя бы язвительно прокомментирует, но тот лишь кивнул, словно понял.

Словно причина, по которой он вошёл в комнату, была только в этом, Кан Чжихан поднял с пола синюю куртку и приготовился уйти. Куртка была немного грязной сзади. Выглядело так, будто на ней была земля, что нехарактерно для всегда опрятного Кан Чжихана.

— Эй.

Причина, по которой он окликнул Кан Чжихана, так легко собиравшегося выйти из комнаты, была лишь одна.

— Мы… что мы делали?

Следы, оставшиеся кое-где на теле, явно были следами поцелуев. Но что именно они делали и как далеко зашли — он абсолютно ничего не помнил.

Кан Чжихан обернулся. Вызывающе беспокойным было то, что он ничего не говорил.

— Мы же ничего не делали? ……Верно?

Если бы они делали, его тело не могло бы чувствовать себя так хорошо. Уже то, что он мог нормально ходить, было доказательством того, что они этого не делали. В конце концов, Кан Чжихан был из тех, кого не удовлетворить одним разом, если уж начал.

— Кто знает.

Но этот ебаный ублюдок выдал неопределённый ответ. Его взгляд, скользнувший по одеялу, словно говорил: «Разве не тебе лучше знать?». И тогда ему почудилось, будто одеревеневшая боль в пояснице по какой-то причине распространилась и на ягодицы.

— Сказать, что мы сделали это — не совсем точно.

Но последующий ответ заставил его искренне выдохнуть с облегчением. Значит, боль всё-таки была иллюзией. Если бы они сделали это всего один раз и всё, это было бы другое дело, но Кан Чжихан не из тех, кто останавливается на одном разе. Так что эта боль, должно быть, от того, что он много пил и где-то долго пролежал, согнувшись…

— Ты вырубился после того, как мы сделали это один раз.

……Сделали это?

— Я пошёл. Если будет болеть — звони.

Если будет болеть…?

От этих слов, ударивших как подтверждающие выстрелы, Нам Сону застыл с широко открытым ртом. Кан Чжихан усмехнулся и вышел из комнаты. Лишь когда послышался звук открывающейся входной двери, Нам Сону запоздало возмутился:

— С какой это стати я буду звонить тебе?!

Но в ответ раздался лишь звук щелчка замка. Ошеломлённый Нам Сону уставился в пустоту, а затем снова тщательно осмотрел своё голое тело под одеялом.

Безумец.

С какой стороны ни посмотри, похоже, мы и правда это сделали…?

Следы поцелуев, которых он раньше не замечал, были в изобилии разбросаны по внутренней стороне бёдер и даже ниже. Не в силах поверить, он ощупал область ниже поясницы и ягодицы, но не мог точно определить, откуда взялась эта боль. К тому же, после того как он очнулся в теле девятнадцатилетнего, он вёл жизнь вынужденного воздержания, поэтому он даже не помнил, какими были боли после секса.

Однако боль в мышцах бедер была слишком подозрительной. С мышечной болью, словно он долго раздвигал ноги, Нам Сону пробормотал, ударяя себя по голове:

— …Ты долбанутый… сумасшедший ублюдок. Чёртова падла Нам Сону.

Всего вчера он поклялся никогда больше не связываться с Кан Чжиханом. Всего несколько часов назад он бился лбом о стену, обещая не делать снова глупостей и не встречаться с Кан Чжиханом.

Переспать с Кан Чжиханом?

С Кан Чжиханом?

Да ещё и позвав его в этот дом?

Нам Сону принялся повторять «блядь» как мантру, раз за разом втыкаясь головой в подушку. Его не устраивал его глупый и распущенный ум. Он не понимал, почему всё всегда выходило из-под контроля, когда дело касалось Кан Чжихана.

Нам Сону, который, уткнувшись лицом в подушку, издавал странные стоны, внезапно поднял голову. Словно ему нужно было найти способ спасти себя помимо самобичевания, его мозг заработал быстрее.

— Мы же просто переспали, а не сошлись, верно?

Произнеся это вслух, он почувствовал себя ещё большим отбросом, но сейчас ему была нужна некоторая доля наглости.

…Молодёжь ведь часто практикует секс на одну ночь.

Конечно, он не предпочитал такие лёгкие отношения, но сделать вид, что это так, было более чем возможно.

Да. Под воздействием алкоголя мы по ошибке переспали, и наши отношения никак не изменились. Пусть так и будет.

Нам Сону вспомнил ложь, которую невольно выпалил ранее. Это была поспешная отмазка, но она идеально подошла. Кан Чжихан, должно быть, хорошо понял значение слов «должны прийти». Следовательно, он должен понимать, что прошлой ночью не было началом каких-либо отношений, а всего лишь их концом. Судя по тому, что он ушёл, едва ему сказали уйти.

…Выглядит так, будто ему всё равно.

Как бы это сказать, казалось, что такие одноразовые интрижки были привычным делом для Кан Чжихана. Словно он был подходящим партнёром для секса на одну ночь: приберётся после себя, приготовит завтрак партнёру, слегка поболтает и чисто удалится — тот, с кем можно приятно провести ночь.

Это не было чем-то неправильным. У него не было оснований судить об этом. Но, честно говоря, это было несколько шокирующе. Он знал, что это уже не тот Кан Чжихан, которого он знал, но не думал, что тот изменится до неузнаваемости.

Был ли Кан Чжихан таким на той временной линии, из которой он сам был исключён? Или же то, что он так по-свински закончил свои первые отношения, незаметно повлияло на него? Он не мог знать, но было яяно одно — аура Кан Чжихана стала странно отличаться от той, что была у него в старшей школе.

Двадцать один. Всё ещё юный возраст. Однако двадцатиоднолетний Кан Чжихан стал как-то более зрелым.

Кстати, о его матери…

В прошлой жизни Кан Чжихан похоронил свою матери в двадцать лет. Так что, вероятно, сейчас её уже нет в живых. Возможно, это также повлияло на то, что Кан Чжихан стал таким незнакомым.

Его сердце тяжело упало. Возможно, ему придётся нести тяжесть всю жизнь: и то, что он не смог попрощаться с его матерью, и то, что не смог быть рядом с Кан Чжиханом.

Когда он вышел из комнаты, французские тосты по-прежнему лежали на столе. Тосты, от которых ещё недавно шёл лёгкий пар, за это короткое время успели остыть.

Причина, по которой он раньше не мог оторвать от них взгляд, заключалась не только в том, что их можно было сравнить с рисовыми шариками от Кан Чжихана. Эта еда, которую готовили, обмакивая хлеб в яичную смесь, была тем завтраком, который Нам Сону часто готовил и ел в своей предыдущей жизни.

П.п.: Вот видите скорее всего Чжихан помнит, нас автор пытается запутать.

Нам Сону осторожно откусил кусочек. В отличие от соленых рисовых шариков, на вкус это было на удивление хорошо.

***

Прошла неделя.

От Кан Чжихана не было ни единого звонка. Последние несколько дней он провёл в тревоге, думая, не станет ли тот вести себя как-то иначе из-за того, что они переспали, но жизнь текла обычным чередом, как и тот год, что он прожил без Кан Чжихана. Теперь же ему даже показалось, что это он один слишком зациклен, и Нам Сону зажил жизнью обычного студента.

Первое, что изменилось, — это его стиль одежды. Поскольку больше не было необходимости скрывать лицо, он стал носить толстовки и джинсы, как обычный студент. Однако после того дня, когда Ким Минхван весь день запинался, увидев следы поцелуев на его шее, он стал носить под низ водолазку.

Следующее, что изменилось, — это отношение Ким Минхвана и однокурсников. После той пьянки однокурсники стали запросто обращаться к нему «оппа», «хён». Правда, Ким Минхван, который с опозданием узнал его возраст, поклонился под 90 градусов с криками «Простите, что не узнал в вас хённим!», устроив клоунаду, но после нескольких дней смущения он снова стал вести себя без всяких церемоний. Возможно, из-за того, что узнал, что он старший, возникло ощущение, что тот стал лебезить ещё больше, чем раньше.

Так и протекали его самые обычные будни, и время незаметно подошло к среде, к лекциям по Хёнса*.

П.п.: 현사Я давала другое сокращение этому предмету «СовКом» сокращение от Современное общество и коммуникация, но я хочу изменить его на оригинальное и писать, так мне больше нравится. В будущем изменю это в предыдущих главах тоже.

Ким Минхван, похоже, стал манито Пак Чаён, так как с утра принёс даже дополнительный кофе. Ким Минхван, который поставил кофе на место Пак Чаён с нежностью, спросил с раскрасневшимся лицом:

— Хён, хён, а кто твой Манито?

Похоже, было правильно сказать ему говорить проще. Учитывая, что после того, как тот узнал о его возрасте, он обращался «хённим», «хённим», используя крайне формальную речь, так было намного лучше. Нам Сону ответил с безразличным видом:

— Это секрет.

— Ого. Я же сказал тебе своего!

— А кто тебя просил?

На этот раз надувшийся Ким Минхван спросил о другом:

— Тогда что ты сделал? Я в прошлый раз отправил одно приветственное сообщение, а сегодня принес кофе. Этого достаточно?

Само собой разумеется, он не делал абсолютно ничего для своего манито. Отправить Кан Чжихану сообщение с вопросом, как дела, или позаботиться о нём чем-то — это было абсолютно, совершенно немыслимо. Он уже собирался ответить, что и этого достаточно, как что-то с глухим стуком поставили на его стол.

……Это был кофе.

— Привет.

Рука, поставившая кофе, и голос, непринуждённо произнёсший приветствие. Даже не поднимая глаз, он знал, кто это.

— О, здравствуй, Хённим! Сегодня выглядишь великолепно. Но, неужели это… для меня?

Ким Минхван уставился на кофе. Застенчиво хихикая, он протянул руку к стаканчику.

— Я не очень люблю кофе, но раз уж Хённим предлагает…

— Нет. Это для Сону.

Кан Чжихан ловко выхватил кофе и протянул Нам Сону.

— Пей.

Под взглядом, вопрошавшим, что это за поведение, Кан Чжихан лишь усмехнулся. Как будто говорил: «Я же твой манито».

— …Что? Хённим, разве ты был не моим манито? Тогда что означали те сообщения? Значит, я был всего лишь мимолётным младшим?

Игнорируя Ким Минхвана, который хныкал, словно несчастный главный герой, Кан Чжихан сел рядом с Нам Сону. Расстановка мест была точно такой же, как в прошлый раз. Нам Сону тихо проговорил:

— Это не наши постоянные места.

— Ты не надел кепку.

В ответ на этот совершенно не к месту ответ Нам Сону сделал растерянное лицо, и Кан Чжихан неожиданно спросил:

— Почему бы тебе просто её не надеть?

— … Эй. Мне тоже не хочется видеть твоё лицо.

— А мне твоё — хочется.

Как раз в тот момент, когда он собирался сказать, что это за чушь он несёт с самого начала, профессор бодрым голосом поздоровался и вошёл в аудиторию. То, что этот бессмысленный разговор прервался, было даже к лучшему. Он только открыл учебник, как сбоку послышался приглушённый голос.

— Просто мне не нравится, когда другие ублюдки на тебя смотрят.

Проигнорирую.

Не буду думать, что это значит, даже не стану смотреть в его сторону. Нам Сону гипнотизировал себя сам, уставившись на страницу, плотно усеянную текстом.

— Всё уже прошло.

Взгляд, впивающийся в его шею, был откровенным, но Сону стойко читал текст. Хотя на самом деле он не понимал ни слова, он просто так, для вида, перелистнул страницу.

— Я ещё тогда заметил, когда у тебя на запястье были следы.

… Тогда? Если говорить о запястье, то это был тот день, когда Кан Чжихан не дал мне уйти домой? Кажется, это был день летних каникул…

«Нет, Нам Сону, прошу.»

Прошло всего несколько секунд с тех пор, как он решил это игнорировать. Он крепко зажмурился и сделал работу над ошибками, но будто его это не касалось, голос Кан Чжихана продолжил.

— У тебя очень нежная кожа.

— …

В горле пересохло. Нам Сону схватил кофе, который поставил Кан Чжихан, с плавающими кубиками льда, и сделал большой глоток. Хотя он влил в себя горький холодный кофе прямо из стаканчика, а не через соломинку, горло всё равно будто горело. Едва он с глухим стуком поставил наполовину пустой стакан на стол, как его забрала рука со стороны.

Кан Чжихан пил кофе так естественно, будто это был его собственный. Хотя там была неиспользованная соломинка, он намеренно приложился губами именно к тому месту, к которому прикасался Нам Сону, и медленно проглотил.

Казалось, кулаки Нам Сону задрожали. Ким Минхван встревоженно вступил.

— Эм, Хённим Чжихан. А какая у тебя группа крови? Сону-хён довольно щепетилен в таких вещах.

Ким Минхван указал на область рта и промямлил: «Видимо, потому что могла смешаться слюна…».

— Мне всё равно.

— А! Хённим, вы тоже O-группы?

— Нет, я…

Нам Сону застыл под внезапно брошенным на него взглядом. Глядя на этот намёк в его глазах, его внезапно осенила мысль: «Неужели?». Кан Чжихан, не отводя глаз, проговорил:

— Мы и не такое смешивали…

— Вааааааа!

На мгновение в аудитории воцарилась тишина. Профессор, от неожиданности, даже уронил микрофон.

… Блядь.

Внутренне рыдая кровавыми слезами, Нам Сону без конца кланялся в сторону профессора и студентов. Но при этом он ни разу не посмотрел в сторону Кан Чжихана.

Небольшой инцидент произошёл, но так как профессор был по натуре очень добрым, всё обошлось без проблем. Кан Чжихан после этого тоже заткнулся. Похоже, у него была совесть.

Кан Чжихан, этот придурок. Он стал полным отморозком.

До сих пор он молчал, поэтому Нам Сону думал, что они оба чисто и гладко перешагнули то, что случилось той ночью, но не ожидал, что он будет так откровенно разевать рот. Да ещё и в аудитории.

От домогательств, так не похожих на Кан Чжихана, голова шла кругом, стоило только вспомнить. Он мог уже почти представить, как Кан Чжихан будет вести себя на всех оставшихся занятиях по общим предметам.

Он закрыл глаза от пульсирующей головной боли. Зажигалка, с которой всё началось, общий предмет и совместный проект, чёртов манито, и даже секс на одну ночь. Всё как-то переплелось слоями, но то, что можно разорвать, нужно разорвать. Если прямо сейчас можно было что-то решить, то это, конечно же, была зажигалка. Вспомнив непробиваемую принципиальность Кан Чжихана, который всегда придерживался правила «ты — мне, я — тебе», Нам Сону стал ждать окончания пары.

Неизвестно как, но прошло 50 минут. Когда профессор объявил об окончании лекции, с грохотом подвинувшихся стульев аудитория моментально наполнилась шумом. Ким Минхван, уткнувшись в телефон, казалось, даже не заметил, что занятие закончилось.

Кан Чжихан тоже не вставал. Нам Сону прямо посмотрел на него и спросил:

— Сколько? За зажигалку.

Если он чисто и полностью расплатится за зажигалку, у этого парня станет на одну тему для разговоров меньше. Конечно, она выглядела довольно дорогой, но всё равно это же просто зажигалка. Он мысленно подготовился к сумме примерно в 200 тысяч вон*, но Кан Чжихан глухо ответил:

П.п.: 200 000 вон — примерно 143 USD или 11 500. рублей по курсу на 21.08.25.

— Я не курю.

— Какая разница? Я спрашиваю, сколько стоит зажигалка.

— Не знаю. Мне её подарили.

Нам Сону сглотнул ругательство. Ничего не получалось. Выходило, что это он оказался тем, кто бросил подаренную зажигалку, и вместо того, чтобы распутать эту путаницу, чувство долга лишь удвоилось.

Но если эта зажигалка выглядела такой дорогой, то тот, кто её подарил, вряд ли был его сверстником… Единственный взрослый, который приходил на ум из окружения Кан Чжихана, была его мать.

— …

В тот момент, когда он вспомнил о его матери, его горло перехватило, и он не мог вымолвить ни слова. В этот момент Ким Минхван вмешался очень вовремя.

— Хён, хён, хён Сону.

— Что.

— Ты не хочешь сходить на свидание вслепую*?

П.п.: 미팅, (miting) — в корейском контексте это заранее организованная встреча между группой парней и группой девушек для знакомства, свиданий и возможного начала отношений. Аналог русских «сходок» или «свиданий в слепую» в группе.

Нам Сону с подозрением посмотрел на Ким Минхвана. Это свидание, вероятно, будет не между людьми одного пола, а значит, этот Ким Минхван гетеросексуален… Из-за слухов из его прошлой жизни возник небольшой когнитивный диссонанс.

Ким Минхван, видимо, решил, что тот смотрит на него с жалостью, и стал размахивать руками.

— Да это же не я всё организовал! Позвал одноклассник из старшей школы, а я просто… Вроде все ребята хорошие и милые…

— Я пас. Я уже старый для свиданий.

— Но… тебе разве не двадцать один?..

— …

— Я знаю, знаю. Вообще-то, я и сам не особо интересуюсь подобным. Кажется это немного по-детски, да? Но не стоит ли нам хоть раз насладиться молодостью?

Когда Нам Сону не ответил и начал собирать рюкзак, Ким Минхван начал строить дурацкую милую рожицу.

— Хё-ён, давай сходим всего один раз. А?

— А, я же сказал, не хочу? Можешь взять с собой кого-то другого.

— Не хочу! Если пойти с хёном, будет веселее…!

Сорванец, который тараторил без умолку, вдруг замолчал. Ким Минхван, который и сам выглядел так, будто не понимал, что хотел сказать, наклонил голову и продолжил.

— Веселее! Я хотел сказать, что будет весело!

Что он несёт? Он же гей.

Видимо, Ким Минхван всё ещё не осознал свою сексуальную ориентацию. Если подумать, в те времена, когда они общались как старший и младший, рядом с Ким Минхваном, кажется, несколько раз менялись девушки, похожие на его подруг. Не то чтобы он сильно интересовался, поэтому воспоминания были смутными.

— Пошли, даваай. Я в прошлый раз видел, ты хорошо общаешься с ребятами с нашего факультета! А? Хё-ён!

Похоже, он собирался упрашивать до тех пор, пока не получит согласия, и Ким Минхван, ухватившись за руку Нам Сону, начал приставать. Он уже собирался прочитать ему нотацию, что, видимо, он его избаловал, как вдруг…

— Он же сказал, не хочет идти.

Неожиданно вмешался Кан Чжихан. Его голос почему-то звучал раздражённо.

— Он уже не ребёнок.

А последующие слова были странно знакомы. Нам Сону, невольно покопавшись в воспоминаниях, внезапно вспомнил одну сцену и закусил нижнюю губу.

«Не веди себя как ребёнок».

Это были его собственные слова, сказанные в день выпуска, когда шёл сильный снег. Конечно, это должно было быть совпадением, но он не мог отделаться от чувства, что попал в точку, как тот, ктонаступил на больную мозоль.

После резкого отказа Кан Чжихана Ким Минхван замолчал. Уголки его губ опустились так низко, что, казалось, вот-вот коснутся подбородка. Хотя он и не выглядел жалким, Нам Сону передумал.

— Я пойду.

Это также был ответ Кан Чжихану, который постоянно пытался перейти черту.

Хотя он и давал понять, что у него есть человек, но, судя по тому, как тот себя вёл, похоже, он пропускал всё мимо ушей. Тогда нужно было использовать другой метод. Нам Сону вспомнил прошлое.

У Кан Чжихана были довольно хорошие отношения с однокурсниками. Поначалу это было немного неожиданно, но поскольку среди студентов-медиков царила атмосфера сплочённости, это было естественно, если только у тебя не отсутствовали социальные навыки. Нечто вроде товарищества. Но даже среди этих однокурсников была категория, которую Кан Чжихан явно недолюбливал. Это были те, кто вёл беспорядочную половую жизнь. Даже если это была личная жизнь, он не водился с такими типами, это ярко стояло у него перед глазами. Потому что ему нравилась эта принципиальная, как клинок, сторона Кан Чжихана.

Конечно, он не знал, что эти воспоминания теперь будут использованы таким образом.

— Эта встреча сегодня?

Если он покажется тому отбросом, который встречается со всеми подряд, даже если у него есть кто-то, то он отстанет. И отбросом, который беспорядочно крутит и с парнями, и с девушками.

Похоже, план сработал, по крайней мере частично, поскольку Кан Чжихан притих. Он чувствовал его взгляд на себе, но Нам Сону так и не посмотрел в его сторону до конца.

— Хи хи, как всегда, выручает только Сону-хён.

Ким Минхван, видимо, решил, что его детский лепет подействовал, и снова начал строить странные кокетливые рожицы.

— Сегодня, там будет три на три! Говорят, будут ребята из колледжа гуманитарных наук и музыки, все с хорошим характером. Одногодки с нами…

Пропуская мимо ушей его болтовню, Нам Сону надел рюкзак. Тогда и Ким Минхван тоже встал. Кан Чжихан по-прежнему ничего не говорил.

Групповое свидание, подумать только. — Нам Сону тихонько усмехнулся.

В прошлом его университетские годы были полностью заняты Кан Чжиханом, поэтому он никогда не ходил на такие свидания. К тому же, ему было жаль тех, кто будет с другой стороны. Но, как и сказал Ким Минхван, это был всего лишь обычный опыт студенческой жизни. Свидание вслепую — это не обязательно место, куда ходят, чтобы найти парня или девушку, некоторые ходят туда просто, чтобы познакомиться с разными людьми.

Да, просто своего рода перезагрузка.

Так он утешал себя и, как и в прошлый раз, будто убегая, вышел из аудитории.

***

Какая там к чёрту перезагрузка.

Нам Сону сглотнул ругательство. Расстановка мест, где он сидел между двумя здоровенными парнями, как в аудитории на лекции по Хёнса, была не то чтобы похожей, а точно такой же.

Кан Чжихан.

Какого чёрта он здесь оказался?

Он слышал, что это свидание трое на трое, но не слышал ни единого слова о том, что одним из этих троих будет Кан Чжихан. Он не стал спрашивать, так как думал, что Ким Минхван сам возьмёт с собой кого-то из своих однокурсников.

Нам Сону безучастно уставился в свой телефон. На экране замигал список более ранних сообщений.

[Я: Эй.]

[Я: Почему он здесь?]

[ Ким Минхван: 0_0?]

[Я: Я реально убью тебя, я же говорил, что он мне не нравится!]

[ Ким Минхван: Но-о-оㅠㅠ старший Ким Чжихан сказал, что хочет прийти, ну как я могу ему отказать..ㅠㅠ;;]

[Ким Минхван: Зато сейчас сможешь с ним подружиться! ＾ㅇ＾]

Откуда он только выкапывает такие ёбаные смайлики?

Этим безответственным сообщением всё и закончилось, и теперь Ким Минхван оживлённо болтал с сидящей напротив ним. Судя по его заплетающейся речи, он уже был изрядно пьян.

Нам Сону с вздохом убрал телефон. По крайней мере, хоть что-то было хорошее: из трёх человек, пришедших на встречу, двое уже были в отношениях. Встреча, начавшаяся с честного признания, что они пришли «просто от скуки», неожиданно шла хорошо. Разумеется, Кан Чжихан был настолько тих, что в это трудно было поверить, вспоминая того, кто так много говорил ранее.

В общем, благодаря оживлённой болтовне Ким Минхвана, компенсировавшей молчание того одного человека, вот-вот должна была начаться третья игра с выпивкой.

— Я начну. Как вы думаете, кто здесь больше всех встречался? Раз, два, три!

Нам Сону, не раздумывая, указал на Ким Минхвана. Это был вопрос, который мог бы кого-то задеть, поэтому указать на Минхвана было безопаснее всего. Однако он никак не ожидал, что пальцы всех остальных укажут на него самого.

— Вау, обалдеть. Единогласное голосование с самого начала?

— Сону выиграл! Пей, пей!

Выпить штрафную было не проблема. Прото факт, что Кан Чжихан указал на него, был просто нелепым. Пряча кислую улыбку, Нам Сону взял стопку.

— Неужели я действительно произвожу такое впечатление?

— Просто кажется, что это так. Ну знаешь, люди с характером Сону часто такие. Они кажутся очень заботливыми, мягкими и добрыми, но на поверку оказывается, что за кулисами они довольно-таки распутные.

Было обидно. За все свои предыдущие 34 года жизни у него не было никаких отношений, кроме как с Кан Чжиханом. С дрожью в теле он уже собирался поднести стопку, как вдруг появившаяся рука забрала её у него.

Нам Сону ошеломлённо наблюдал, как Кан Чжихан опрокидывает его штрафную. Когда Кан Чжихан поставил стакан, стол, на мгновение затихший, взорвался смесью одобрительных возгласов и поддразниваний.

— Что это? Ты что, тёмный рыцарь? Ты только что выступил тёмным рыцарем для Сону?

— Нет, хёним! Мы наконец-то заставили его выпить первую, а ты её забрал? Как же так!

Любопытные взгляды устремились на Кан Чжихана. Казалось, это привлекло ещё больше внимания, потому что парень, который до этого сидел, как статуя, внезапно сделал неожиданный ход. Девушка с хвостиком, сидевшая напротив Кан Чжихана, многозначительно спросила:

— Почему ты выступил тёмным рыцарем? Это так непохоже на тебя, когда раньше Минхван пил штрафную.

Кан Чжихан, уставившись прямо на Нам Сону, сказал:

— Сону становится очень противным, когда пьян.

Нам Сону фыркнул. Мало того, что у Кан Чжихана была меньшая выносливость к алкоголю, чем у Нам Сону. И после этого он ещё смеет называться чьим-то тёмным рыцарем? Это было просто возмутительно и смехотворно.

Хотя Кан Чжихан и не был абсолютно непьющим, он уже был изрядно пьян. Окинув взглядом его сторону стола, создавалось впечатление, что он опустошил как минимум одну бутылку.

Ну и ладно. Сам захотел пить.

Если в итоге он опьянеет, это может быть даже к лучшему. Нам Сону мог бы просто бросить его и уйти.

— Что это за привычка такая? Минхван, ты знаешь?

— Я не в курсе…… Когда ты вообще пил с Чжихан-хёном…?

— В любом случае, раз уж стал тёмным рыцарем, надо загадывать желание! Чего бы ты хотел пожелать Сону?

Девушка с короткими волосами, которая была заодно с Ким Минхваном, подняла бутылку с соджу, как микрофон, к Кан Чжихану. Несколько пар глаз, включая взгляд Нам Сону, устремились на плотно сжатые губы Кан Чжихана. Что бы ни вылетело из этих уст, Нам Сону уже был готов выпить штрафную стопку.

— Не пей.

Словно прочитав его мысли, твёрдо сказал Кан Чжихан.

— В следующий раз одним разом не отделаешься.

Он забыл. Забыл, что Кан Чжихан был тем сумасшедшим, кто не делил слова на те, что можно и нельзя говорить в общественных местах.

—…… Отделаешься? Чем не отделаешься? Кто-нибудь понимает, о чём они говорят?

— Ууу. Скучно, разговор только для своих. Ладно, ладно, переходим к следующему вопросу!

Будь то из-за того, что атмосфера уже была разогрета алкоголем, но все, казалось, скорее готовы были просто пропустить мимо ушей слова Кан Чжихана, чем допытываться. Не смог пропустить мимо ушей лишь один человек — Ким Минхван. С надутыми губами он, опустив голову, шевелил руками под столом.

Вскоре раздалась вибрация, и Нам Сону взглянул на экран.

[Ким Минхван: Хён, почему ты не отвечаешь?ㅠ Я же спрашиваю, когда ты успел выпить со старшимㅠㅠ? ? ??]

Было непонятно, почему этот парень, который вовсю трещал прямо рядом, вдруг начал переписываться. Он хлопнул Минхвана по бедру и позвал его, но тот лишь с глупым выражением лица уставился в телефон.

Хм…….

В итоге, как только Нам Сону ответил, ответное сообщение примчалось моментально.

[Я: Что значит «пить»? Сколько раз я должен говорить тебе, что мне некомфортно с ним?]

[— Ким Минхван: ㅠㅠно ты же врaaaaлㅜ]

Неясно, было ли это «врал», или «нищий сказал»* и сейчас он называет меня нищим, но было ясно одно — Ким Минхван был пьян. Он шлёпнул его по затылку, словно призывая образумиться, и Ким Минхван безмерно опустил брови.

П.п.: Игра слов «거짓말» (ложь) и «거지» (нищий) в тексте сообщения написаны слитно и с ошибкой (거지말했ㅇ어ㅜ), что можно прочитать и как «но ты же врал», и как «нищий сказал».

— Раз Сону попался, значит, теперь его очередь задавать вопрос?

— Нет. Раз Чжихан выступил тёмным рыцарем, то и право задать вопрос переходит к Чжихану.

— А! Точно, точно. Тогда Чжихан, следующий вопрос!

Внимание снова устремилось на Кан Чжихана. Но Нам Сону всё ещё был занят вознёй с Ким Минхваном. В тот момент, когда он, уже порядком раздражённый бесконечной вибрацией, наступил на ногу Ким Минхвану,

— Тот, кто, имея партнёра, скорее всего, изменяет ему прямо сейчас.

— словно специально чтобы его услышали, произнёс Кан Чжихан.

— Вау, жёсткий вопрос. Это что, снайперский выстрел в нас?

— Нет. Мы же сказали, что пришли сюда! Измена — это когда тайно встречаешься с кем-то!

С противоположной стороны раздался звонкий смех. Но Нам Сону понял, что этот выстрел был направлен не в них, а в него. Это не было паранойей. Потому что Кан Чжихан продолжал смотреть прямо на него. Щёки горели так, что сводило с ума.

Ему хотелось спросить, о каком таком партнёре говорит Кан Чжихан, но для Кан Чжихана сейчас Нам Сону был «куском мусора, у которого есть партнёр, но который напивается и ходит на свидания вслепую, вдобавок ко всему имея случайные связи», так что ему нечего было сказать.

— Будет весело! Тогда давайте укажем! Раз, два…… три!

Нам Сону и на этот раз указал на самого безобидного Ким Минхвана. В отличие от прошлого раза, голоса распределились повсюду. Девушки, хихикая, указали друг на друга, Ким Минхван указал на Кан Чжихана, а Кан Чжихан указал на Нам Сону.

В тот момент Ким Минхван резко схватил штрафную. Он обиженно уставился на палец Нам Сону и вдруг закричал:

— Хён, серьёзно…! Ты считаешь меня таким отбросом! Ладно, я выпью это. Я просто человеческий отброс, который ходит на свидания вслепую за спиной у своего партнёра, так что я просто выпью это!

Затем он осушил стакан с соджу, налитый в пивную кружку. Все уставились на него в шоке, не понимая, почему он вдруг так разозлился.

— Ты тоже тогда, кто больше всех ходил на свидания? А я ведь девственник, который ни разу не был в отношениях! Совершенно чистый мо-ссоль*! Хён, на самом деле ты считал, что я какой-то плейбой!?

П.п.: 모쏠 (мосоль) — сокращение от «모태솔로» (мотэссолло), «соло с рождения», т.е. человек, который никогда не был в отношениях.

— Но ты же тоже на меня указал...

— Хён, ты не должен так со мной поступать! Какой ещё партнёр! Все же знают, что если я в универе, то тусуюсь только с тобой!

Казалось, барабанные перепонки сейчас лопнут. Нам Сону с отвращением отстранился от него и столкнулся плечом с Кан Чжиханом. Вздрогнув от неожиданности, он отпрянул в другую сторону, но Ким Минхван уже ухватился за его руку и начал хныкать.

— Я не такой человек…… Скажи быстрее, что это не так. Скажи, что ошибся! Уэ-э-эхы…….

— Ой-ой. Здесь Сону не прав.

— Вот именно. Сону должен извиниться.

Девушки, тоже изрядно выпившие, захлопали в ладоши, веселясь от зрелища перед ними, и захихикали. Смысл встречи уже давно померк. Нам Сону тяжело вздохнул. Поскольку нет ничего бессмысленнее, чем иметь дело с пьяным парнем, нужно было для начала его успокоить.

— Ладно. Прости, прости.

— Выпей в знак примирения! Давайте выпьем за примирение-е-е!

— Раз миритесь, разве не нужно выпить любовный шот? Любовный шот! Любовный шот!

Пока ему не предложили настоящий любовный шот, он попытался быстро осушить свою стопку, но на этот раз её снова отняли. Снова это был Кан Чжихан. Ким Минхван, наблюдая, как тот молча осушает стопку, словно не желая уступать, поднял оставшуюся бутылку соджу.

— Я тоже могу быть тёмным рыцарем! Я же и раньше был тёмным рыцарем для старшего Сону!

Нам Сону хотелось плакать. Справа и слева от него двое, чья выносливость к алкоголю была не ахти, парой вливали в себя выпивку, а напротив им в такт аплодировали, словно подстрекая.

Эти сумасшедшие идиоты, серьёзно…

Он знал, что Ким Минхван всегда становится шумным, когда выпьет, но Кан Чжихан был действительно неожиданностью. Но затем он понял, что и эта мысль была ошибочной. В конце концов, Кан Чжихану тоже было всего лишь двадцать один.

……Ну да. И кого винить? — с сарказмом подумал Нам Сону. Он был здесь самым старшим. В основном это была его вина за то, что он пришёл на это посредственное свидание вслепую только для того, чтобы избежать Кан Чжихана.

— Ах, умираю от смеху. Говорили, будет весело, и правда весело.

Девушка с короткими волосами, которая смеялась громче всех, посмотрела на часы. Три девушки пошептались между собой, и вдруг все трое встали, хватая свои сумки.

— У нас, вообще-то, назначена ещё одна встреча после этой, так что мы пойдём.

— Оставайтесь!~ Если узнаете ещё таких же ребят, как вы, познакомьте нас!

— Что? Погодите……!

Они что, прямо так и уйдут? Оставив меня с этими двумя?!

Он растерянно смотрел вслед уходящим девушкам, но они ушли, не обернувшись ни разу.

…… Так вот это что такое — получить от ворот поворот.

Он много раз слышал об этом от Пак Гюхёна, который, по его словам, сталкивался с этим довольно часто, но на собственной шкуре испытывать это было ошеломляюще. Видимо, особенно из-за того, что он оказался здесь с этими двумя видными парнями.

Так или иначе, двое с обеих сторон выглядели так, будто и не думали вставать. Ким Минхван вообще распластался на столе, громко рыдая.

— Я столько для него делал с самого первого дня учёбы, как он мог так со мной поступить……! Увааа…… Даже если ребята звали поесть, я говорил, что надо с ним, я, я так делал, а он этого не понял…….

Подумалось, что он капризничает, как обычно, но, похоже, ему было действительно больно. Видимо, он был более ранимым, чем можно было предположить.

Но тут Кан Чжихан ткнул его в бедро. Нам Сону вздрогнул и удивлённо посмотрел на него, а тот указал на Ким Минхвана. Точнее, на его широко расставленные под столом ноги.

— И что с того?

— Ты сам ведешь себя так как тебе не нравится — бестактно.

— Да я никогда не говорил, что мне это не нравится…

«Потому что это совершенно бестактно. Говорю тебе, сиди скромно, сведя ноги вместе, независимо от того, есть ли рядом кто-то или нет.»

Ах, я действительно что то такое говорил.

Воспоминание о той ситуации тоже всплыло в памяти, свежее и яркое. Та самая ситуация, в которой я сходил с ума от каждого прикосновения ноги Кан Чжихана.

Нам Сону крепко сжал губы и плотно сомкнул ноги, а Кан Чжихан спросил:

— Он тебе нравится?

— Что ты говоришь, да еще и так внезапно?

— Он же не в твоём вкусе, да? Такой парень.

Глядя на Кан Чжихана, который открыто указывал на Ким Минхвана, Нам Сону убедился. Кан Чжихан был пьян. Его внешний вид, ни капли не изменившийся, и то, как он говорил, на первый взгляд казались обычными. Но последующие слова укрепили его уверенность.

— Он надоедливый, не понимает, что ему говорят, глупый. Вдобавок ко всему, он даже не старше тебя.

Он пьян.

Судя по тому, что его бессмысленная речь затянулась, он был пьян на все сто.

Ким Минхван, казалось, обиделся на слова, обращённые к нему, и зарыдал ещё громче. Видя, как Кан Чжихан хмурится и резко отворачивается, Нам Сону мог примерно догадаться, что Кан Чжихан чувствует к Ким Минхвану.

Но к чему этот вопрос, нравится ли он мне…?

Внезапно ему вспомнилась сцена первой алкогольной игры. Примерно час назад Ким Минхван и Нам Сону, выбранные в игре «Король», должны были сыграть в игру «Переро»*. Ким Минхван потянулся рукой к коробке, где торчала палочка Пеперо, но Кан Чжихан, до сих пор сидевший смирно, вдруг принёс стоявшую далеко бутылку с водой. Коробка Pepero столкнулась с ней, печенье рассыпалось по полу, и наказание естественным образом изменилось.

П.п.: Pepero (빼빼로) — бренд печенья в виде палочек, популярный в Корее. Про эту игру я псала тут ->Тык

—……

Если подумать, Кан Чжихан, кажется, особенно выделял Ким Минхвана. Когда те разговаривали с девушками, он даже не обращал внимания, но вмешался именно в тот момент.

Было невероятно. И то, что он сам сделал такие нелепые предположения, было глупо, и то, что Кан Чжихан был уверен, что он должен любить мужчин, было столь же нелепо.

Мне просто нравился Кан Чжихан, я не гей…

От мгновенной мысли Нам Сону замотал головой. Казалось, среди этих безумцев он и сам становился странным. Поскольку напротив никого не было, он отодвинул стол и поднялся с места.

— Добирайтесь домой сами. Я ухожу.

Поскольку он собирался уйти, что бы ему ни сказали, Нам Сону вышел из заведения, не дожидаясь ответа.

Спустившись по лестнице, он увидел небольшое пространство, ведущее на заднюю парковку. Было особенно темно, возможно, потому, что фонарь рядом не работал. Вместо того чтобы сразу идти домой, Нам Сону направился туда. Вскоре послышались шаги, и он увидел, как по лестнице спускается Кан Чжихан.

Как и ожидалось. Показалось, что он последует за ним.

Нам Сону затаил дыхание, наблюдая, как Кан Чжихан оглядывается по сторонам. Он надеялся, что тот просто пойдёт домой, но вдруг Кан Чжихан повернул голову в его сторону. Хотя он знал, что его не видно, он не мог дышать, словно был пойман.

Кан Чжихан медленно подошёл. «Неужели он меня увидел?» — мелькнула мысль, но по мере сокращения дистанции его лицо тоже постепенно погружалось во тьму, настолько кругом было темно.

Сердце бешено заколотилось. В кромешной тьме, где ничего не было понятно, Нам Сону внезапно почувствовал знакомый запах.

Запах Кан Чжихана. В тот миг, когда он почувствовал его так близко, послышался знакомый голос.

— Что ты здесь делаешь.

Было так темно, что можно было потерять чувство направления, но все чувства, кроме зрения, подсказывали ему. Что Кан Чжихан сейчас стоит прямо перед ним.

— ……

Что делаю, что делаю — прятался от тебя. Слишком уж стыдно было сказать это вслух, поэтому Нам Сону быстро соображал. Он не мог соврать, что хотел протрезветь, прежде чем идти. Ведь именно благодаря кое-кому он не сделал ни глотка алкоголя.

В этот момент он на что-то наступил. В ту же секунду, когда ему показалось, что это похоже на окурок, Нам Сону нагло ответил:

— ……Покурить собрался.

Так, по стечению обстоятельств, дурацкая ложь и накапливалась. Казалось, его соображалка, обычно работавшая нормально, перед Кан Чжиханом постоянно тупела.

— Куришь?

— А что. Ты же тоже куришь.

Он ответил равнодушно на удивлённый голос, но Кан Чжихан тут же возразил.

— Я же говорил, что не курю.

Неизвестно почему, но сейчас Кан Чжихан казался очень обиженным. Конечно, он вроде бы говорил, что не курит, когда в аудитории просил оплатить стоимость зажигалки. Но он думал, что это была всего лишь пустая отмазка, чтобы сменить тему.

Насколько знал Нам Сону, Кан Чжихан курил ещё со старшей школы. Даже два года назад, когда его мать впервые слегла, образ того, как он естественно закуривал сигарету, выйдя из больницы, был ярок. Даже несколько дней назад, когда он брал зажигалку.

Но он правда, не курит?

Как будто подозрительный взгляд был передан даже в темноте, Кан Чжихан добавил:

— Бросил. Летом, год назад*.

П.п.: «год назад» (재작년) — в корейском языке это означает «позапрошлый год», то есть два года назад относительно текущего момента. Но в контексте следующей реплики Нам Сону («… тем летом…») и уточнения «2 года назад» в оригинале, здесь идёт речь о событии двухлетней давности. В переводе использовано «год назад» как более естественное для русского повествования, но с учетом контекста, что речь о двух годах.

Лето два года назад? Нам Сону склонил голову набок. Но ведь он передавал ему сигарету тем летом, разве бросил?

— Потому что ты сказал, что ненавидишь запах сигарет.

От его спокойного ответа что-то тяжело упало внутри. Хотя он и вёл себя намекающе пьяным на встрече, он не думал, что он скажет это так прямо.

Поэтому он спросил:

— ……Чего ты добивался с самого начала?

С того дня их встречи Кан Чжихан вёл себя как-то странно, но в дни, когда у них не было общих занятий, его и след простывал — Нам Сону не мог его понять.

— Когда ты приехал в Корею?

Но, несмотря ни на что, Кан Чжихан выложил то, что хотел сказать.

— Учился один? Я не видел тебя ни на каких курсах*.

П.п.: Академии (학원) — частные учебные заведения в Корее, типа курсов или репетиторских центров, куда часто ходят абитуриенты.

Неужели он объехал все курсы для повторно сдающих? — В голове промелькнула нелепая мысль.

Нам Сону не ответил. Но, словно такие вещи и не требовалось отвечать, Кан Чжихан спросил напрямую:

— Кто тот, с кем ты встречаешься?

— ……

— Это не Ким Минхван. Нужно знать человека дольше, прежде чем позволять ему приближаться.

Слова, которые, казалось, должны были остаться мыслями, пьяный Кан Чжихан произнёс вслух, вкладывая в них чувства. И по мере того, как его речь становилась длиннее, значение его слов становилось всё яснее и яснее.

— Познакомился, когда готовился к экзаменам?

Всего лишь год. Год, когда было нелегко прожить каждый день, готовясь к экзаменам и пытаясь стереть Кан Чжихана из памяти. Словно онбесчисленное количество раз думал об этом коротком времени. в голосе Кан Чихана на последних словах послышалась лёгкая дрожь.

— Или ты снова встречаешься с тем, с кем встречался раньше?

Кан Чжихан, допрашивающий о несуществующем возлюбленном. Кан Чжихан, который бросил курить из-за него. Глядя на него, Нам Сону вспомнил свою недавнюю глупую мысль. Всего несколько дней назад он почувствовал, что Кан Чжихан немного изменился, что он кажется незнакомым.

…… Изменился, куда уж там.

Кан Чжихан остался прежним. Перед ним стоял все тот же честный, прямолинейный девятнадцатилетний парень.

— Отвечай. Кто это?

— С какой это стати я должен?

Помимо того, что тот не изменился, казалось, он вот-вот столкнётся с ещё одним фактом, поэтому Нам Сону резко ответил:

— С чего бы мне это тебе говорить?

Кан Чжихан, казалось, хотел что-то сказать, но Нам Сону его опередил:

— Ты что, из-за одной ночи, что мы провели вместе, так себя ведёшь?

Это было ясное заявление, указывающее, что чем бы это ни было, оно уже закончилось. Это также означало, что единственной оставшейся связью была та одна ночь, и он не придавал ей большого значения.

Понял ли он точно этот смысл, но Кан Чжихан замолчал. Глаза, привыкшие к темноте, смутно различали егосилуэт, но, к счастью, выражения лица видно не было.

— И если хочешь поговорить, давай поговорим, когда будешь трезвым.

Смыслом этих слов было «больше не буду разговаривать с пьяным», Нам Сону прошёл мимо Кан Чжихана. Но в тот миг звук, будто разрывающий воздух, пронзил уши.

Что это сейчас было…

За его окаменевшей спиной раздался ещё один хлопок. Звук, громче предыдущего, был похож на то, как лопается кожа, и Нам Сону резко обернулся.

В темноте виднелся силуэт спины Кан Чжихана. В тот миг, когда он увидел, как тот, подняв руку, снова бьёт себя по щеке, его плечо дёрнулось само собой.

— Ты…… Ты сейчас……

— Протрезвел.

Кан Чжихан повернулся и сказал:

— Давай поговорим. Сейчас.

Нам Сону прикусил свои дрожащие губы. Дрожь распространялась от зубов до плеч. Дело было не в том, что ему было страшно.

Это была ярость. Он злился на то, что Кан Чжихан ведет себя как полный идиот. Он не понимал, почему тот ведет себя так необразованно. Нам Сону стиснул зубы и спросил:

— Ты вообще что делаешь?

— Я?

Словно говоря «разве не видишь?», Кан Чжихан кивнул.

— Умоляю тебя поговорить со мной.

— …

Этот диалог вызывал чувство дежавю. Казалось, будто перед глазами заново разыгрываются те самые сцены: Кан Чжихан, хватающий его и умоляющий не идти домой, и класс, где он ждал, пока тот закончит уборку.

— Итак, о чем ты хочешь поговорить? Опять спросить, кто мой парень? И что? Что ты будешь делать?

После небольшого молчания Кан Чжихан пробормотал:

— Небольшая измена — это нормально.

…Неужели. Тот разговор об изменах во время пьяной игры, он имел в виду как «изменять мне». От нелепости ситуации даже смех не шёл.

— Ты, кажется, чего-то недопонимаешь, мы расстались.

— Я не расставался.

«Я не могу расстаться.»

Его упрямое сопротивление было точь-в-точь таким же, как два года назад. Раздражение болезненной волной подкатило к горлу.

— Не упрямься. Если одна сторона говорит о расставании, значит, всё кончено. Я расстался с тобой.

— Знаю.

Кан Чжихан сделал шаг вперёд.

— Именно поэтому я сказал, что я не расставался.

— Что за…

— Мне всё равно, с кем ты встречаешься. Делай, как хочешь. В конце концов, как ты и сказал, ты в конечном итоге расстанешься с этим человеком.

Кан Чжихан возвращал ему его же слова, те самые, что Нам Сону говорил, отказываясь от отношений, утверждая, что у всего есть конец. Что он — исключение. Что этот конец не касается его. Кан Чжихан всё ещё упрямо в это верил.

— Мне всё равно, со сколькими ты будешь встречаться. Делай так. Я буду ждать, пока ты не вернешься ко мне.

— …Псих ненормальный.

Истина, с которой он не хотел сталкиваться, заключалась именно в этом. Тот простой до глупости факт, что Кан Чжихан всё ещё любит Нам Сону, словно приказывая не отводить взгляда, смотрел на него прямо.

В тот момент Нам Сону понял, что когда злость поднимается слишком сильно, это может вызвать слезы. Один год. Это можно было бы считать коротким сроком, но это был год, когда ему исполнилось двадцать. Двадцать лет — возраст, когда он вышел из узкого мира старшей школы и ступил в широкий мир. Ему хотелось спросить, почему Кан Чжихан, который, как он надеялся, ведет обычную университетскую жизнь, всё ещё ведет себя так.

Даже если для него самого всё было иначе, для Кан Чжихана прошло всего несколько месяцев. Сколько бы он ни думал, он не мог понять, почему Кан Чжихан так зациклен на таких коротких отношениях.

Почувствовав опасность перед Кан Чжиханом, который, как и два года назад, глупо ломился в лобовую атаку, вдруг возникло зловещее предчувствие. Чувство, что если так пойдет и дальше, он снова позволит Кан Чжихану помыкать собой.

Конечно, он понимал головой. Что можно просто проигнорировать. Но причиной, по которой он не мог поступить так же глупо, было то же самое, почему он не мог отвести взгляд от Кан Чжихана в тот момент в школьном классе.

Нельзя.

Нельзя было повторять эти отношения. Если он сам не может порвать с Кан Чжиханом, то тем более нужно заставить Кан Чжихана одуматься. Чтобы тот оставил свои чувства и исчез из его жизни — это был лучший способ больше не запутываться.

Нам Сону крепко зажмурился, а потом открыл глаза, постепенно успокаивая жар в глазах. И затем сказал:

— Кажется, ты что-то не так понял.

К счастью, голос прозвучал спокойно.

— Никакого там парня у меня нет. И не планируется.

Это не было ложью. Он уже догадывался, что, вероятно, не сможет встречаться с кем-либо до самой смерти в тридцать четыре года. Не было смысла встречаться с кем-то, когда он знал, что Кан Чжихан всегда будет приходить ему на ум. Если уж всё равно умирать, то чище было просто в полной мере наслаждаться жизнью в одиночестве.

— Но у меня есть человек, с которым я вижусь на регулярной основе.

Вспомнив о типе людей, которых презирал Кан Чжихан, Нам Сону сделал безразличное лицо. Чтобы его нынешний образ казался бесконечно легкомысленным.

— …Регулярно?

— Неужели не понял?

Раз ответа не последовало, значит, понял правильно. Значение того, что есть только постоянный партнёр для встреч.

Все люди склонны зацикливаться на том, чего не могут получить. Возможно, причина, по которой Кан Чжихан так себя ведёт из-за отношений длиной в несколько месяцев, кроется именно в этом. Поэтому избегать и отталкивать Кан Чжихана было бы контрпродуктивно. Лучше уж дать ему понять, что то, что он так хотел заполучить, на самом деле не стоит того. Что человек по имени Нам Сону — не существо, завёрнутое в воспоминания и сожаление, а тот самый легкомысленный тип, которого Кан Чжихан так ненавидел.

— Так что не трать силы зря. Изначально у меня нет мыслей серьёзно с кем-то встречаться, и уж тем более не собираюсь снова затевать с тобой эти детские игры.

Когда он бесстрастно высказал это, как будто говоря факты, с другой стороны не последовало ни звука. Похоже, этот метод действовал эффективно. То, что в прошлый раз он легко увёл пьяного Кан Чжихана к себе, и то, что сказал на следующий день, что к нему должен кто-то прийти — всё это должно было придать силы нынешней лжи.

Прошло какое-то время, и Кан Чжихан задал глупый вопрос:

— Тогда почему ты поцеловал меня?

Казалось, он говорил о том дне, когда был пьян. Как и ожидалось, Кан Чжихан придавал тому дню значение. Всё ещё.

— Ну и что с того, что поцеловал…

Когда он нарочно фыркнул, почувствовалось, как воздух между ними стал напряжённым. Хотя он и не видел его выражения лица, ему почему-то показалось, что он видит лицо Кан Чжихана.

Наверное, тому было больно. Но так и было задумано. Это было в сто раз лучше, чем позволить Кан Чжихану снова потерять близкого человека.

— Так что хватит ворошить прошле и надоедать, живи своей жизнью.

Сказав так, он повернулся, чтобы уйти, но Кан Чжихан был настойчив.

— … Не делай этого.

В наполовину приглушённом голосе явно читались растерянность. Видимо, для сознания Кан Чжихана всё ещё было непонятно, как можно смешивать только тела без близких отношений. Нам Сону проигнорировал его и пошёл. Он не чувствовал, чтобы тот шёл следом. Но в тот момент, когда он вышел из полной темноты и ступил под свет уличных фонарей, ещё более низкий голос снова остановил его.

— Если так, просто делай это со мной.

Нам Сону сглотнул горькую усмешку. Действительно, надо отдать должное упрямству Кан Чжихана.

Сейчас он не верит. Было очевидно, что он думает: «Нам Сону не может такого делать». Если вспомнить, то при расставании было то же самое. Что-то вроде: «Ты же не такой». Похоже, вера в саму сущность Нам Сону глубоко укоренилась в нём.

— Тебе понравилось в первый раз?

Под светом, который отчётливо выдавал выражения, Нам Сону демонстративно обернулся. Возможно, с точки зрения Кан Чжихана его язвительная ухмылка была хорошо видна. Подняв уголки губ еще выше, Нам Сону усмехнулся.

— Надо было просто сказать, что хочешь переспать. Без лишних слов.

Но почему-то ему показалось, что выражение лица Кан Чжихана, стоящего в темноте, видится ещё отчётливее. Именно поэтому область вокруг солнечного сплетения саднила.

Кан Чжихан медленно вышел из темноты.

— Думаешь, я откажусь?

— …

— Давай же, давай. — Он, крепко схватив Нам Сону за плечо, сказал: — Займемся сексом.

Пара глаз яростно уставилась друг на друга, совсем как в тот день перед школой, когда лил дождь, и Нам Сону врезал Кан Чжихану кулаком.

— Ладно, тогда. — Закончил противостояние Нам Сону. — Как? Сделаем это прямо здесь?

Услышав эти провокационные слова, Кан Чжихан стиснул зубы. Он молча покачал головой. Даже с выражением лица, словно он не хочет делать подобного, Кан Чжихан не ослаблял хватку на плече Нам Сону, таща его за собой.

***

В отличие от того, как он грубо толкнул его на кровать, действия Кан Чжихана были осторожными. Более того, казалось, что на то, чтобы просто раздеть его, уйдёт целый час, так что Нам Сону сам резко стянул с себя толстовку.

Хотя это был далеко не первый раз, и он не понимал, почему тот так себя ведёт, Нам Сону не стал задавать вопросов вслух. потому что стоило ему открыть рот, как бешено колотящееся сердце, казалось, готово было выпрыгнуть наружу.

Ничего нельзя было поделать. В конце концов, это был первый раз в трезвом уме. Разумеется, это относилось лишь к «этому телу».

Кан Чжихан прикоснулся ладонью к его щеке. Поскольку его лицо постепенно приближалось, Нам Сону повернул голову и сказал:

— Не делай этого.

Хотя в сложившейся ситуации это могло прозвучать смешно, он хотел провести четкую черту именно на поцелуях. Это был своего рода сигнал. Сигнал о том, что сейчас они смешивают только лишь тела, но не сердца.

Это было посланием для Кан Чжихана и одновременно предупреждением для самого Нам Сону. Напоминание о той ночи, когда был только секс без поцелуев, своего рода предохранительный барьер, чтобы не допустить несчастного случая, когда он мог бы привязаться к Кан Чжихану.

Кан Чжихан, хранивший молчание, слегка повернул голову и опустил губы на его щёку. От нежного прикосновения Сону вздрогнул, и тогда ладонь, прикрывавшая щёку, сползла на затылок. Он занервничал, что тот может почувствовать его пульс.

Что-то более горячее и мягкое, чем ладонь, двинулось вниз, словно ставя печати. Губы, достигшие ключицы после линии шеи, слегка приоткрылись, и между ними втянулся участок кожи. Его дыхание непроизвольно замирало, то от острых зубов, то от мягких губ.

Только когда губы, целующие ключицу, оторвались с тихим звуком «чмок», Нам Сону выдохнул сдерживаемое дыхание. Но дыханию было позволено длиться лишь мгновение. Тотчас же от влажного ощущения, охватившего грудь, Нам Сону крепко прикусил губу, чтобы не вырвался стон.

В отличие от Нам Сону, крепко зажмурившего глаза, Кан Чжихан пристально смотрел на розовую плоть, расцветшую на белой коже. Ощущения были точь-в-точь как от поцелуя. Словно пытаясь заменить поцелуй, который Нам Сону не позволил, Кан Чжихан с силой всосал выступающий бугорок в рот.

Лежащее под ним тело дёрнулось. Стоило лишь слегка поднять взгляд, и он увидел покрасневшую щёку Нам Сону. Нежно-розовый цвет, светлее цвета на груди, казалось, таил в себе застенчивость, совсем как тогда два года назад.

Когда кончик языка слегка коснулся увлажнённого соска, Нам Сону ещё сильнее прикусил губу. Не отрывая взгляда от мелко дрожащих губ, Кан Чжихан медленно поводил языком. Пока Нам Сону не подал голос.

— Пр-прекрати… это.

Кан Чжихан послушно последовал его словам. Набухшие твердые соски были видны отчётливо даже в тусклом свете. Когда он провёл по ним большим пальцем, словно надавливая, Нам Сону широко раскрыл глаза и посмотрел на него. В тот момент, когда Кан Чжихан, словно избегая острого взгляда, опустил губы на живот. Ниже живота он увидел, как увеличившийся в объёме бугор выпирал над поясом брюк.

— …На что уставился?

Нам Сону попытался свести ноги. Кан Чжихан, удерживая ёрзающие бёдра, стянул с него брюки. Когда он одним движением стянул и нижнее бельё, Нам Сону ахнул, сделав милый вздох.

— Кстати, ты… — Глядя на застенчиво приподнятый член, Кан Чжихан спросил: — Правда не бреешься?

Как и гладкие руки и ноги, область без единого волоска была розовой, как его грудь. Даже без прикосновений, член Нам Сону дёрнулся. Вид, словно бы дающий ответ, загипнотизировал Кан Чжихана, и в тот миг, когда он протянул к нему руку, Нам Сону резко перевернулся.

— Хватит нести чушь, давай быстрее.

— Что?

— Входи.

Нам Сону крепко обнял подушку, игнорируя обжигающий взгляд, который чувствовал на своей спине.

Это было опасно. Это был не первый и не второй раз, когда он занимался сексом с Кан Чжиханом, но он ощущал необъяснимое напряжение, которое сводило его с ума. Чувство, будто он новичок, готовящийся к первому опыту, возникало исключительно из-за Кан Чжихана.

Предварительные ласки были практически идеальными, как по учебнику. Взгляд, который настойчиво скользил по его телу, был медленным и серьёзным, словно он оценивал произведение искусства, и все нервы Нам Сону были сосредоточены на тех участках, где задерживался этот взгляд. Нам Сону подумал, что принял действительно верное решение выключить свет.

…В тот раз всё было не так.

В прошлой жизни их первый раз тоже был по пьяни. Поэтому второй раз, совершённый на трезвую голову, запомнился ещё ярче.

Тогда Нам Сону был камнем. Окаменелостью, застывшей от невероятной реальности. Одурманенный волнением от того, что он вступает в отношения с объектом своей безответной любви, он не чувствовал ни боли, ни удовольствия. Просто испытывал огромное удовлетворение. От одного того факта, что они с Кан Чжиханом стали парой и делили такую интимную близость, он переполнялся эмоциями и замирал на кровати, как камень.

Конечно, тогда ему тоже казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Но это не было похоже на нынешнее состояние, щекочущее ощущение в солнечном сплетении, будто вот-вот чихнёшь. Сейчас он был далёк от того, чтобы быть камнем; казалось, он вот-вот растает и превратится в бесформенную массу.

Как ни крути, единственное, что отличалось от того раза, — это Кан Чжихан.

Тогда он думал, что раз Кан Чжихан встречается с ним, то должен подстраиваться под него, чтобы тому было приятнее. Поэтому ласки были сведены к минимуму, и в основном секс сразу переходил к проникновению. Это вошло в привычку, но постепенно он настолько привык, что мог чувствовать удовольствие даже только от проникающего секса, так что не чувствовал разочарования. Даже просто поцелуев было достаточно.

Так Нам Сону впервые осознал, что у него уязвимая грудь. Хотя её и ласкали слегка прежде, его никогда не трогали так откровенно. Поэтому он растерялся. Чувствовать возбуждение лишь от того, что его грудь слегка посасывают. Это не могло быть ничем иным, как извращением.

Пряча колотящееся сердце в подушку, Нам Сону сделал безразличный голос.

— Что ты делаешь? Не будешь?

— Не целовать, не трогать, а просто сразу вставить, что ли?

— В процессе само расслабится. Сообразишь.

Конечно, это было тогда, когда он привык к проникновению, но раз они делали это всего неделю назад, вряд ли будет так уж больно. Лучше уж боль, чем продолжать чувствовать это щемащее ощущение.

То, что он сейчас позвал Кан Чжихана в постель, было нужно для закрепления образа легкомысленного парня, а не для того, чтобы чувствовать волнение. Нельзя было придавать сексу особое значение. Всё должно было закончиться просто актом: вставить, двигаться и кончить.

Последовало долгое молчание. Кан Чжихан, который обычно придирался к каждому слову, молчал, и тяжёлая тишина давила на спину. Это было непривычно. Он уже думал, бывал ли Кан Чжихан настолько тихим в этой жизни, когда тот наконец выдавил запоздалый ответ.

— Не хочу.

Голос был приглушённым, словно он многое проглотил. Прежде чем Нам Сону успел что-то сказать, Кан Чжихан прижался губами к его белой спине.

Хотя на его спине не было красных следов, всё же находились места, привлекавшие взгляд. Лопатки, выступавшие по обеим сторонам, были похожи на крылья, которые так и не смогли прорасти. Когда он провёл языком по впадине под выступающими костями, Нам Сону дёрнул плечом.

— Эй…!

Словно говоря не делать этого, Кан Чжихан одной рукой прижал его ёрзающее тело и продолжил изучать тело, которое не успел оценить ранее.

Стройное тело было точно таким же, каким он его увидел в ванной два года назад. Возможно, оно было даже более худым, но изгибы, спускающиеся к талии, были по-прежнему изящны, и взгляд сам скользил по ним. В отличие от того раза в ванной, когда он лишь стряхнул с него гусеницу, сейчас он мог трогать его сколько угодно. И даже больше.

Проводя рукой по линии тела, Кан Чжихан опустил лицо.

— Я же сказал не… Нх!

Когда он глубоко ввёл язык в ложбинку вдоль его поясницы, голос Нам Сону оборвался. Он всегда хотел это сделать. Казалось, эти изгибы были созданы для этого, и Кан Чжихан свободно водил языком. Язык, скользивший вдоль позвоночника, остановился там, где ложбинка заканчивалась. Когда он лизнул это место с видом сожаления, на плотно сжатых ягодицах проступили ямочки.

Этого он не видел в той ванной комнате. С чувством, словно нашёл записку с спрятанным сокровищем, Кан Чжихан поднял уголок рта и прикоснулся губами к этим следам.

— У тебя тут есть кое-что милое.

По мере того как раздавались чавкающие звуки, ямочки становились всё глубже.

—…Перестань!

Нам Сону, завёл руку назад, оттолкнул голову Кан Чжихана. Ему не хотелось легко сдаваться, но Кан Чжихан решил временно отступить. Потому что ягодицы, упиравшиеся в его подбородок, были слишком мягкими. Словно вся плоть тела собралась здесь, упругая кожа принимала форму под нажатием, как глина.

— Зачем ты это делаешь? — низким голосом произнёс Нам Сону. — Мне такое не нравится. Если будешь продолжать в том же духе, одевайся и уходи прямо сейчас. Я больше не хочу этого делать.

Он крепко сжал подушку и не оборачивался, словно пытаясь что-то скрыть. Но, тщетность его попыток скрыть это была очевидна: его прежде белая шея покраснела и пылала.

Рука, лежавшая на пояснице, скользнула вперёд вдоль выступающих костей таза. Нам Сону дёрнулся от прикосновения руки, вторгшейся ниже. Воспользовавшись образовавшейся щелью, рука привычно обхватила член. Сокрытый под телом член всё ещё был твёрдым, вопреки словам об отказе.

— Не знаю, с кем ты так делал, — прошептал Кан Чжихан, наклоняясь к его оцепеневшей спине и прижимаясь губами. — Со мной так нельзя.

— Ым…!

Пойманный в ловушку член бесцеремонно дёргался в руке Кан Чжихана. Каждый раз, когда покрытые мозолями суставы руки терлись о член, плечи Нам Сону вздрагивали. Губы, спускавшиеся по шее, покрыли эту дрожь, поцелуями.

В отчаянной попытке убежать от неумолимой стимуляции Нам Сону отодвинул бёдра назад. Но в тот момент, когда он коснулся чего-то твёрдого, ему не оставалось ничего другого, кроме как застыть на месте. Кан Чжихан, стиснувший зубы со стоном, начал тереться своей нижней частью о его ягодицы. Когда под давлением сзади нижняя часть тела Нам Сону наклонилась вперёд, стимуляция усилилась от возросшего давления на руку, сжимающую член. Но он не мог и отодвинуть бёдра от члена, который терся сзади, словно пытаясь проникнуть. Зажатый между стимулами спереди и сзади, Нам Сону мог лишь дрожать поясницей, не в силах ни сопротивляться, ни поддаться.

Чем грубее становилось дыхание, обрушивавшееся на его плечо, тем больше увеличивалось то, что терлось о его ягодицы. Ощущая член, росший казалось бесконечно, Нам Сону сглотнул дрожь, сотрясавшую его.

Ну да, это не облегчит боль. Как я вообще вмещал в себя эту штуку?

Ещё мгновение назад он лишь хотел, чтобы поскорее перешли к проникновению, но, ощутив во всей полноте леденящий душу размер, его охватил неконтролируемый страх.

Форму члена Кан Чжихана он мог представить с закрытыми глазами. Но он совершенно не понимал, почему его тело сжималось, словно он впервые сталкивается с таким.

Может, потому что это впервые, когда входят без подготовки? Надо было хотя бы рукой немного подготовить, зря я тогда выпендривался. — Эти сожаления подступали к горлу, но слова уже были сказаны.

— Всё ещё не хочешь?

Словно приказывая забыть о других мыслях, рука, стимулирующая член, приложила мощное усилие. Словно всё предыдущее была детская игра, движение вверх-вниз начало набирать скорость.

Нам Сону уткнулся лицом в подушку от стимуляции, сводившей с ума. После возвращения он не мастурбировал, если не считать те мокрые сны. И то, что другой человек, да ещё и никто иной, как Кан Чжихан, трогает его член, вызвало у Нам Сону головокружение. В конечном счёте он издал последний стон и кончил прямо в руку Кан Чжихана.

— Ха, хаа, ах…

Кан Чжихан погладил дрожащий член, словно хваля его. Когда он мягко простимулировал и без того сверхчувствительное место, Нам Сону, издав короткий, нечленораздельный звук, выгнул спину.

— Славно. Что тебе понравилось.

Кан Чжихан усмехнулся, целуя его красный затылок. Ему не хотелось убирать руку, ему нравилось, как ощущение в руке становилось мягче, но, если он сделает это ещё раз, Нам Сону, кажется, и правда швырнёт в него подушкой. Сглотнув сожаление, Кан Чжихан собрал сперму, пролившуюся на кровать и на живот Нам Сону. Белая жидкость равномерно распределилась по его указательному, среднему и безымянному пальцам. Тщательно смоченные пальцы скользнули вверх по ягодицам.

Плотно сомкнутый вход был визуально меньше окружности его указательного… нет, даже мизинца. Несмотря на то, что его просили войти, вход, который был туго закрыт, был странно похож на самого Нам Сону, и на мгновение у Кан Чжихана мелькнула мимолётная мысль поцеловать это место. Но, зная, что Нам Сону придет в ужас, он для начала просто погладил пальцем область вокруг входа. Когда другой рукой он мягко помассировал ягодицы, внутренняя плоть, окрашенная в цвет, схожий с цветом члена, осторожно обнажилась.

Словно заворожённый, Кан Чжихан, словно пытаясь заглянуть внутрь, ввёл указательный палец. Вход снова сомкнулся, но отверстие, принявшее даже его ноготь, ощущалось таким мягким внутри, что, казалось, могло поглотить и остальное. Надавливая на внутренние стенки, распределяя сперму, он начал постепенно продвигался внутрь. Он замедлился, достигнув середины пальца, но стоило лишь слегка простимулировать изнутри, как Нам Сону тут же застонал.

— Ах…

Нам Сону, чей профиль едва был виден, всё ещё казался опьянённым отголосками оргазма. Хотя он хмурился от постепенно углубляющегося проникновения, было мило, что он, казалось, не осознавал, что происходит. Но, с другой стороны, в этом беззащитном виде не было ничего милого. Потому что казалось, что он настолько привык к проникновению, что даже не замечал, что в него что-то входит.

Палец, словно наполненный эмоциями глубоко вонзился внутрь. Благодаря обильно нанесённой сперме вход прошёл гладко, но Нам Сону широко раскрыл глаза. Вместе с тем, как фокус вернулся в его потускневшие зрачки, внутренности сильно сжались. От сильного давления, которое не позволяло ни войти глубже, ни вытащить палец, Кан Чжихан серьёзно пробормотал.

— Кажется, не войдёт.

— Ког-огда ты…

— Ты же сказал вставлять. Но если ты уже так реагируешь, как я его вставлю?

Услышав это, Нам Сону прикусил нижнюю губу. Сквозь стиснутые зубы прозвучал голос, полный уязвлённой гордости.

— Это потому что ты вставляешь, ничего не говоря, придурок. …Подожди немного.

Всё ещё крепко сжимая подушку, Нам Сону понемногу расслаблял тело. Вид его, привычно готовящегося к проникновению, был одновременно похабным и по-прежнему вызывал раздражение. Он почувствовал, как внутренние стенки, не отпускавшие его палец, расслабились, но Кан Чжихан, уже раздражённый, резко вытащил палец.

— Ых, эй…!

Уставившись на вновь плотно сомкнувшееся отверстие, Кан Чжихан опустился к нему. Затем, крепко прижав поясницу Нам Сону, он воплотил в жизнь свою мелькнувшую ранее мысль.

— …Что ты…!

Нам Сон, естественно, пришёл в ужас и затрепыхался, но как бы он ни брыкался и ни лягал ногами Кан Чжихана в грудь и живот, тот даже не шелохнулся. С трудом повернув голову назад, Нам Сону побледнел, увидев открывшуюся картину.

— Ты, ты сейчас…

Кан Чжихан, уткнувшийся лицом в его ягодицы, нагло встретился с ним взглядом. Сону уставился на эти тёмные глаза, словно не в силах поверить им, а затем медленно опустил взгляд. Из-за уткнувшегося между его ягодиц носа то, что ниже, видно не было. Но то, что там происходило, можно было понять не зрительно, а тактильно.

— …!

Губы, исследовашие всё его тело, впились в впадину между ягодицами. Кан Чжихан, будто целуясь, поворачивал голову, то всасывая, то отпуская плоть.

До этого момента ещё можно было терпеть. Если бы он остановился на этом и убрал лицо, он бы просто счёл его извращенцем и махнул бы рукой. Но Кан Чжихан был не просто извращенцем. В тот момент, когда что-то влажное, уже не губы, коснулось его кожи, Нам Сону ахнул, втянув воздух.

С ума сойти, неужели.

— Эй…

Нет? — спросил взглядом Нам Сону. И Кан Чжихан ответил ему языком. Словно успокаивая окаменевшие от ужаса ягодицы, язык мягко лизнул отверстие. Кончик языка настойчиво и медленно двигался вдоль складок ануса, словно пытаясь заставить сомкнутый вход открыться.

— Пр-прекрати.

В тот момент, когда кончик языка точно постучал по отверстию, Нам Сону интуитивно понял, что Кан Чжихан задумал дальше. Это было своего рода стуком в дверь. Сигнал о намерении войти.

В ужасе Нам Сону пополз на локтях, словно пытаясь сбежать. Он думал только о том, чтобы бежать. Но в тот момент, его поймали за ноги и стащили обратно. Его ноги были зажаты, так что бёдра беспомощно раздвинулись, как только Кан Чжихан развёл руки. Удобно устроившись, он втолкнул язык в образовавшуюся на мгновение щель.

— Ым…!

От незнакомого ощущения Нам Сону весь задрожал. Свёрнутый трубочкой язык был толще и влажнее пальца. Сам факт, что он может войти внутрь, поверг Сону в шок, он задрожал, оглядываясь.

Кан Чжихан по-прежнему, не моргнув и глазом, пристально смотрел на Нам Сону. Его взгляд был непоколебим, в отличие от постоянно движущегося языка.

Только тогда Нам Сону впервые понял, что когда шок слишком велик, взгляд замирает, прикованный к чему-то. Каждый раз, когда язык входил внутрь и выходил наружу, волосы на всём теле вставали дыбом. Казалось, ещё чуть-чуть — и он сойдёт с ума. Его губы, до этого лишь подрагивавшие, наконец разомкнулись.

— Прекрати, прекрати, говорю, ёбаный псих …

Кан Чжихан, наоборот, повернул голову и засунул язык ещё глубже. Казалось, он готов был втиснуть туда всё своё лицо. Каждый раз, когда его нос упирался в ягодицы Сону, Сону желал просто отключиться. Его голос дрожал.

— Хым… пре-крати, я же сказал прекрати…!

Он не мог поверить, что Кан Чжихан, уткнувшийся носом в его задницу, лижет его, и что оттуда доносятся всё более влажные звуки. От стыда казалось, что лицо вот-вот взорвётся. Когда он яростно уставился на Кан Чжихана, тот, ещё вызывающее, издал неприличный звук.

Я убью тебя, правда…  Как только на глаза Сону навернулись слёзы, Кан Чжихан немного отстранился и спросил:

— У тебя это впервые?

— Не… не говори там…!

— Ответь.

— Конечно, впервые! Кто в здравом уме будет делать такое… ртом?!

Сону почувствовал, как губы Кан Чжихана расплылись в улыбке у него на ягодицах. Даже это ощущение было таким леденящим, что он снова рванулся вперёд, но Кан Чжихан лишь легко провёл губами по ускользающим ягодицам. От звонкого звука «чмок» лицо Сону залилось краской.

Ему удалось доползти до изголовья кровати, но он всё ещё был на кровати. Кан Чжихан наклонился над ним, словно оседлав его дрожащее тело. Его тёмные глаза на мгновение скользнули по обнажённому телу, пойманному в ловушку его рук.

Его белая кожа, контрастирующая с темнотой, казалась ещё более сияющей в слабом лунном свете. Его ягодицы, лоснящиеся от слюны, выглядели мокрыми уже от одного взгляда на них. Неосознанно облизнув губы, Кан Чжихан ввёл палец.

— Нгх.

Действительно, вошло намного легче, чем раньше. Поглаживая спину Нам Сону, который всё ещё ровно дышал, Кан Чжихан ввёл второй палец. Было немного туго, но когда он большим пальцем мягко помассировал область вокруг отверстия, оба пальца вошли до середины.

— …!

Услышав приглушённый звук, Кан Чжихан внимательно посмотрел на Нам Сону. Он не видел, какое выражение было на лице Нам Сону, уткнувшегося в угол кровати, но тот больше не говорил, чтобы он побыстрее вставлял, как раньше.

Глядя на то, как он покорно затаил дыхание и принимает его пальцы, Кан Чжихан беззвучно усмехнулся. Похоже, то, что он засунул язык, повергло Сону в шок. Он решил, что впредь, если Нам Сону будет делать что-то не так, он должен будет лизать ему задницу, и кончиками пальцев прошёлся даже до тех мест, куда не доставал язык.

— Ах…!

Когда он одним движением ввёл их до основания, сопротивление было значительным. Но, подумав, что ощущение обхватывающих пальцев, должно быть, передаётся и на его собственный член, его движения сами собой стали грубее. Внутренности, смоченные слюной, вскоре начали издавать хлюпающие звуки. Словно стесняясь этого звука, внутренние стенки сжались, но когда он раздвинул два пальца в разные стороны, внутренность растянулась с липким звуком «чвак». Когда он вогнал третий палец, Сону снова забился.

Собрав обе беспокойные ноги одной рукой и зафиксировав их, Кан Чжихан уселся на его белые бёдра. Глядя на то, как выпуклые ягодицы покорно лежат под ним, он стянул с себя брюки. Член был уже влажным.

Словно стирая вытекающую жидкость с головки, Кан Чжихан взял свой член и поводил им по ягодицам. Кожа, касающаяся головки, была безумно нежной. Всякий раз, когда он надавливал и отпускал свой член, было трудно оторвать взгляд от упруго подскакивающих ягодиц. Если даже кожа была такой, он боялся даже представить, каково будет внутри. Прежде чем потерять рассудок, Кан Чжихан ртом вскрыл приготовленный презерватив и натянул его на член.

— …Ты.

Услышав голос Нам Сону, Кан Чжихан поднял голову от его ягодиц. Нам Сону, лишь слегка повернув голову набок, смотрел на него через плечо. Он наивно спросил:

— Зачем ты носишь их с собой?

Кан Чжихан, выплюнув упаковку, которую держал в зубах, ответил:

— Потому что не знаю, когда встречу тебя.

— Что?

Лицо Нам Сону выглядело ошеломлённым. Подумав, что его открытый рот выглядит мило, Кан Чжихан, проводя рукой по пульсирующему члену, спросил:

— А что?

— …

— Почему тебе интересно, что я ношу с собой презерватив?

Сону резко снова отвернулся. Считая досадным, что его лицо уткнулось в простыни, Кан Чжихан ввёл пальцы глубже, но Сону упрямо сдерживал стоны, отказываясь показать лицо. Кан Чжихан настойчиво спросил:

— А ты?

— Нгх…! Чт, что.

— Ты носишь с собой презервативы?

— Зачем мне…

Ненадолго замолчав, Нам Сону чуть позже добавил с безразличным видом:

— …Я обычно делаю это без них.

На мгновение Кан Чжихан подумал о том, чтобы снова уткнуться лицом в ягодицы Сону. Но вместо этого, в качестве озлобленного жеста, он вытащил свои пальцы.

— Ах…!

— Тебе нужно заново пройти половое воспитание.

Раздвинув ягодицы, чтобы его открывшийся вход не сомкнулся, Кан Чжихан другой рукой взял свой член. Отверстие, принявшее в себя пальцы, в отличие от прошлого раза, было слегка приоткрыто и окрасилось в красивый цвет. Когда он приставил кончик к отверстию, которое постепенно пыталось сомкнуться, ягодицы и член одновременно дёрнулись.

Кан Чжихан, пристально смотревший вниз, вдруг пробормотал с недоумением:

— Войдёт ли.

Услышав сомневающийся голос, в голове Нам Сону тоже возник вопросительный знак.

«Войдёт ли»? Звучало так, словно раньше он никогда туда не входил.

— Ты же говорил… что делал это? — голос Нам Сону дрогнул, и он повернулся назад. Когда их взгляды встретились, Кан Чжихан улыбнулся.

— Эту часть я раньше не делал.

— Эй, ты, погоди…

Растерянный Нам Сону попытался перевернуться, суетясь. Но его тело мгновенно застыло от нахлынувшей боли.

— …!

— Ыгх…

Оба одновременно задержали дыхание.

Хотя вошёл лишь самый кончик головки, для Нам Сону это было не «лишь». Казалось, что этот огромный размер, сравнимый с кулаком, уже заполнил всё внутри. Поэтому он подумал, что Кан Чжихан вогнал это чудовищное орудие одним движением.

— Почему ты… такой тугой.

Но в тот момент, когда этот кулак начал с трудом продвигаться внутрь, лицо Нам Сону побелело.

— Ха… Расслабься немного.

Вот же сукин сын. Дело было не в том, чтобы расслабиться или нет. Даже если бы он расслабил всё тело, это казалось невозможным.

Как, чёрт возьми, он входил в прошлый раз?

Он пытался вспомнить прошлое, но не помнил, чтобы ему было так плохо. Воспоминания о первом опыте десятилетней давности были смутными, к тому же он был пьян и не помнил, какой была боль.

Ощущение того, как плоть с трудом растягивается, и чувство, что внутрь проникает то, что не должно проникать, были слишком странными. Даже когда Кан Чжихан занимался этим сумасшедшим делом, лизав его сзади, он думал, что лучше уж побыстрее перейти к проникновению, а сейчас ему просто хотелось, чтобы это вытащили.

Но Кан Чжихан, похоже, и не думал вытаскивать. Медленно, но без малейшего отступления, он вгонял себя внутрь. Не зная, как долго это будет продолжаться, Нам Сону, у которого перед глазами потемнело от бесконечного проникновения, крепко прикусил губу.

Судя по действиям этого придурка, похоже, он, казалось, пытался впихнуть всё сразу. Даже если потом он привыкнет, это тело явно было телом новичка. Вставить всё сразу с самого начала было невозможно.

— Больно?

Судя по тому, что он спрашивал очевидные вещи, похоже, это Кан Чжихану нужно было пройти половое воспитание. Нам Сону, с трудом протянув дрожащую руку назад, сказал:

— Ты сначала… остановись, ах… остановись, перестань вставлять, тупица!

Когда он кончиками пальцев нащупал место соединения, Кан Чжихан наконец остановился. Нам Сону осторожно оценил воткнутое в его задницу чудовище. Он думал, что по крайней мере половина уже внутри, учитывая, как сильно тот толкал, но ещё очень много не вошло. Осознав это у него поплыло перед глазами.

Кажется, я вот вот потеряю сознание, но именно я опытнее, придется взять инициативу на себя. Если отдать бразды правления этому щенку, тот и впрямь может затолкать в меня всю эту огромную штуку.

— Даже не смей двигаться.

Нам Сону, выдав предупреждения, глубоко вздохнул. Выравнивая дыхание и максимально расслабляясь, он слегка приподнял бёдра и затем опустил их на прежнее место. Пока он двигал бёдрами совсем немного, приучая себя к члену внутри, напряжение внутренних стенок, которое не удавалось снять одним лишь глубоким дыханием, начало понемногу ослабевать.

Почувствовав, что немного привык, он попытался принять член Кан Чжихана чуть глубже, и Чжихан резко вдохнул. В тот же миг член внутри него мощно дёрнулся, и Сону, крепче ухватившись за ствол, отчитал его.

— Я сказал не двигайся.

— ……

Кан Чжихан, с которым обращались как с собакой во время дрессировки, покорно отдал свой член Нам Сону. Сону, повторяя те же неглубокие движения, что и раньше, понемногу, постепенно втискивал его внутрь.

Член Кан Чжихана, как тыльная сторона ладони, был бугристым от вен. Так что дело было не только в том, чтобы протолкнуть самую толстую головку.

Зная, что нужно вставить его до середины, чтобы последующие движения давались легче, Нам Сону, нащупывая это место кончиками пальцев, двигал бёдрами.

— Ым, хынх.

Как только он проглотил выдающуюся выпуклую часть, остальное плавно скользнуло внутрь. Однако он не собирался вводить его дальше. Его живот, который сводило с самого начала, достиг своего предела. Видимо, тело было в шоке от того, что впервые приняло в себя член. Эта мысль вызвала у него запоздалую ярость. Если бы этот проклятый ублюдок не соврал, что у него уже был секс, не пришлось бы ему вот так вот это засовывать. Нам Сону, бросив взгляд назад, сказал.

— Вот. Только до сюда. Дальше я не могу.

Кан Чжихан медленно поднял опущенный вниз взгляд.

— Почему?

— Почему? Ты что, думал, что с самого начала засунешь всё целиком?

— А разве не так обычно делают?

— У тебя совести совсем нет?

Обычно так и бывает, но проблема была в том, что размер Кан Чжихана был ну совсем не обычным. Теперь, когда дышать стало немного легче, Нам Сону попытался убрать руку, вытянутую назад. Но вдруг Кан Чжихан схватил его за локоть. А затем одним движением грубо вогнал в него свой член.

— Иик…!

Тело под ним застыло, словно его пронзили гарпуном. Чжихан с силой стиснул зубы от сжатия, не сравнимого с предыдущим. Внутренние стенки, словно пытаясь вытолкнуть нарушителя, туго сдавили член, но Кан Чжихан, сопротивляясь этому, потянул на себя руку, которую держал. Плечо Нам Сону оттянулось назад, углубляя проникновение.

Его тело извивалось, наконец обнажая свой профиль. Даже в шоке, с приоткрытым от изумления ртом, Нам Сону с яростью пялился на него. Кан Чжихан, легко коснувшись губами его щеки, спросил.

— Ты никогда не заходил так глубоко?

— Ах, ых, ты……

— Похоже, что нет. Ты сейчас как…

Как целка*.

П.п.: 아다 (Ада)— Грубый жаргонный термин, обозначающий девственника, именно мужчину. Это не нейтральное слово вроде 처녀 (девственница\ник) или 동정 (девственность), а именно просторечный, вульгарный сленг. Я не смогла подобрать другое слово.

Ошеломлённый этим вульгарным словом, Нам Сону потерял дар речи, он смотрел на Кан Чжихана с ошарашенным выражением лица. Казалось, что Кан Чжихану тоже было нелегко. Его скулы были так напряжены, что заметно дрожали. И всё же он не мог понять, почему тот настаивал на таком глубоком проникновении.

В любом случае, нельзя было допустить, чтобы Кан Чжихан узнал, что это у него первый раз. Нам Сону, бросив это как обвинение, ответил:

— Это потому что, нгх, я впервые имею дело с таким, возмутительно огромным ублюдком, как ты, вот почему!

Но, вопреки ожиданиям, уголки губ Кан Чжихана поползли вверх. Пока Нам Сону смотрел на него в замешательстве, Кан Чжихан радостно пробормотал:

— Значит, так далеко у тебя впервые, вот как.

Вот здесь. — С этими словами кончик головки ткнул куда-то вглубь его живота. От ощущения, что что-то проникает туда, куда не должно, заставило Нам Сону вздохнуть и сжать ягодицы. В то же время Кан Чжихан издал стон.

— П-прекрати… Вставлять…

— Его ещё много осталось.

Член, упёршийся в преграду, не зная удовлетворения, давил и нажимал изнутри. Словно делая это, он мог её пробить. Кан Чжихан мог и не знать, но Нам Сону знал. Он знал, что если Кан Чжихан войдёт до конца, это действительно может случиться.

— Ха… Видишь, он продолжает входить.

— Не надо, не надо… — Ухватившись за руку, державшую его локоть, Нам Сону взмолился.

Его острые глаза наполнились влагой, и Кан Чжихан немного замешкался. Отверстие, растянутое до предела, выглядело ненадёжным, казалось, вот-вот порвётся. Он скользнул взглядом по стволу, который ещё не вошёл, и в конце концов отпустил руку Нам Сону.

Он бессильно рухнул на кровать, спина дрожала. Вид, будто он плачет от обиды, был очень жалок.

— Я не буду вставлять его больше. Расслабься.

Кан Чжихан нежно прижался губами к его лопаткам. Затем, облизнув покрытую мурашками шею, двинулся выше. Он гладил его спину и ягодицы, ожидая, пока Нам Сону успокоится, и чувствовал, как невероятно тугое нутро понемногу начинает отпускать напряжение.

Наслаждаясь внутренними стенками, которые он не мог как следует прочувствовать до сих пор из-за своего вредного поведения, Кан Чжихан прошептал ему в покрасневшее ухо.

— Ты невероятно горячий.

— ……

— Кажется, я чувствую, как бьётся твоё сердце. Ты чувствуешь это?

Он перестал двигаться и просто прильнул к его телу, и, казалось, все ощущения устремились к его члену. Внутри Нам Сону было тесно и влажно. Стало также уютно, как в тот день в спортзале, полном влажности сезона дождей. Прижав свою грудь к спине Нам Сону, он почувствовал, как биение сердца ощущается не только снизу, но и сверху. Вздох удовлетворения вырвался непроизвольно.

— Теперь у нас обоих это впервые.

Ему нравилось, что только он один заходил так глубоко, и что Нам Сону сейчас показывал реакции, которые никто другой не видел, только ему. Даже если бы он просто оставался внутри, не двигаясь, ему было бы достаточно, но он хотел доставить Нам Сону удовольствие. Вспомнив, как тот тряс бёдрами, словно мастурбируя его членом, Кан Чжихан открыл рот.

— Нам Сону.

— …Что опять…

— Мы не можем делать это, глядя друг на друга?

Тело, бессильно распластавшееся на кровати, было легко перевернуть одной рукой. Но он из вежливости спросил.

— Я хочу видеть твоё лицо.

Нам Сону уткнулся лицом в простыню и затряс головой.

— Просто делай так.

Вид его, казавшийся даже решительным, заставил Кан Чжихана отступить всего один раз. Переплетя пальцы с пальцами Нам Сону, он приложил губы к его уху и прошептал:

— Я буду двигаться.

Он немного подождал, но ответа не последовало. Кан Чжихан осторожно извлёк свой член. Расслабленные внутренние стенки мгновенно сжались, цепляясь за член, словно пытаясь не дать ему уйти. Затем, словно и не держались вовсе, вытолкнули член обратно. Такое нерешительное поведение было так похоже на самого Нам Сону, что он рассмеялся.

— Не смейся…

Нам Сону разжал плотно сжатые губы и подал голос. Подобно постепенно намокающему внутреннему пространству, в голосе Нам Сону тоже появилась влага.

— И смеяться нельзя?

Начиная с поцелуев, список запретов был бесконечным. Кан Чжихан, слегка прикусив ухо Нам Сону, спросил:

— Просто трахать?

Нам Сону, словно ему было лень отвечать, кивнул. В тот же миг Кан Чжихан остановил движения.

— А я не хочу.

Он, вонзив член, начал плавно вращать бёдрами. От члена, который, будучи глубоко внутри, который взбивал его нутро, Нам Сону крепко вцепился в простыню. Кан Чжихан, чувствуя упругое прикосновение слизистой, вдруг обнаружил один участок, который ощущался иначе. Стенка, которой касалась головка, была особенно неровной. В тот миг, когда он бессознательно ткнул в то место,

— Хаыг…!

Нам Сону издал резкий крик. Кан Чжихан замер. Это был звук совершенно иного качества, чем приглушённые стоны, что он слышал до сих пор. Нам Сону тоже застыл. Кан Чжихан, спокойно наблюдая за его спиной, где тот, зажав рот, затаил дыхание, медленно оттянул бёдра и снова вонзил в то место свой член.

Нам Сону сильно дёрнулся. На мелькнувшем в поле зрения профиле было видно, как он крепко закусил губу. Не отрывая взгляда от этих губ, Кан Чжихан продолжил движения бёдрами. Рот Нам Сону по-прежнему не открывался. Но по ощущениям от слизистой, которая становилась влажной и податливой, Кан Чжихан убедился.

— Здесь нравится?

Нам Сону замотал головой. Хотя он говорил «нет», его спина вздрагивала с каждым движением бёдер. Эти содрогания были похожи на подтверждение слов «нравится», и Кан Чжихан, разъединив их руки, просунул свою под грудь Нам Сону. Сильно притянув к себе тело, обнимая его одной рукой, и сжав его, он почувствовал биение сердца ещё отчётливее. Прижавшись губами к обнажённой шее, он почувствовал, что звук сердцебиения передаётся и в его рот. Кан Чжихан тихо простонал и продолжил толчки.

Между двумя телами, плотно прижатыми друг к другу, звук смешивающейся плоти постепенно ускорялся. Под настойчивыми толчками члена, вбивавшегося в одну точку, плотно сжатые губы, наконец сдались и разомкнулись . Короткие, прерывистые стоны были полны хрупкого жара. Голова, уткнувшаяся в кровать, беспомощно моталась в такт движениям бёдер. Стоны, вырывающиеся с каждым таким движением, были так приятны на слух, что Кан Чжихан ускорился, и Нам Сону начал тяжело дышать, словно собака. В тот миг по спине Кан Чжихана пробежала низменная волна удовольствия.

Наверняка и этот вид был сейчас впервые. Потому что только он один мог проникнуть так глубоко.

Вдруг ему захотелось увидеть лицо Нам Сону. Кан Чжихан одним движением вытащил свой член, Нам Сону вскрикнул: «Ик!», его тело скрутилось в спазме. Но у него не было времени ждать. Резко перевернув Нам Сону, Кан Чжихан на мгновение затаил дыхание от открывшегося перед ним зрелища.

Волосы Нам Сону были в полном беспорядке, на глазах стояли слёзы, а рот был приоткрыт. Покрасневшие от трения о простыню края глаз и кончик носа, губы, распухшие от того, что он кусал их что есть сил, и даже слюна, что стекала по ним. Он чувствовал, что упустил что-то. Но прежде всего взгляд Кан Чжихана был прикован к одному месту.

Член, до которого он не дотрагивался ни разу после проникновения, стоял торчком. Член, напряжённо лежавший на животе, покраснел и уже начал что-то сочить. Кан Чжихан бессознательно стёр эту жидкость и лизнул палец, Нам Сону издал странный звук и дёрнул ногой. Кан Чжихан, схватив его за лодыжку, рассмеялся.

— Похоже, у меня есть к этому талант.

— Т-ты, нахальный, ублюдок…

— Что. Разве тебе не нравятся нахалы?

Кан Чжихан потянул за другую лодыжку Нам Сону, обвил её вокруг своей талии и притянул его таз к своему бедру. В позе, которая откровенно позволяла наблюдать за тем, что внизу, Нам Сону продолжал отбиваться ногами, но чем больше он это делал, тем больше его таз приподнимался вверх, лишь сильнее притягиваясь к Чжихану.

— Посмотри на это.

Словно находя это милым, Чжихан щёлкнул пальцами по головке члена.

— Ему же нравится, разве нет?

Сону, сглотнул стон, напряг глаза и уставился на него. Чжихан, похоже, не собирался менять позу. Было неудобно и то, что таз висел в воздухе, но больше его беспокоило то, что он сейчас, словно назло, выставлял всё напоказ перед Чжиханом.

Уж лучше бы показывал только спину. Судя по его словам и поведению, Чжихан и правда был похож на новичка, и было немного стыдно, что этот сопляк узнает, что он, лёжа под ним, реально возбудился. …… Нет, если честно, очень стыдно.

Вспомнив, что в любом случае ему нужно изображать развратность, Нам Сону собрался с духом. Было очень неловко пытаться переключиться на образ, так далёкий от него самого, но, если подумать, в постели от него не требовалось такой уж сложной игры. Ведь секс с Чжиханом всегда был лучшим.

— Что ты делаешь.

Однако сейчас он должен был получать удовольствие не от Чжихана, а от самого процесса. Ещё раз напомнив себе этот факт, Нам Сону сказал с раздражением:

— Я ещё не кончил.

Видя, как Чжихан уставился вниз, Сону показалось, что если оставить всё как есть, тот опять займётся ерундой. Чтобы он снова не уткнулся лицом туда, Нам Сону нащупал рукой внизу чудовищный член и сжал его. Приставив его ко своему входу и потерев, он привлёк внимание Чжихана.

— Трахни меня уже, тупица

Чжихан, как по команде втолкнул свой член внутрь. В отличие от прошлого раза, возможно, потому что ноги были раздвинуты, проникновение было не таким болезненным. Когда он вошёл, заполняя всё внутри, Сону задержал дыхание от непривычного ощущения, а Чжихан нежно погладил его по животу. От жара, окружившего его снаружи и изнутри, вырвался сладостный вздох.

Плоть, которая вошла, растягивая его внутри, медленно скользила по стенкам, вызывая беспокойство. Нам Сону положил свою руку поверх руки Чжихана и начал капризно требовать, чтобы тот двигался быстрее, и член резко ударил внутрь.

— Ах…!

Отдачей тело отбросило назад, и оно соскользнуло вниз по бедру Чжихана, но тот тут же подтянул к себе его таз. И вместо того чтобы двигать бёдрами самому, он, удерживая таз Сону, начал раскачивать его вперёд-назад.

Из-за того что его тело раскачивали как хотели, поле зрения Сону помутилось. Но тело быстро адаптировалось к члену, который пронзал его туда-сюда, прокладывая путь. Когда Чжихан входил, Сону притягивал его ещё глубже внутрь, а когда тот пытался выскользнуть, яростно прилипал к его плоти. Сону прикрыл лицо рукой, смущённый влажными, хлюпающими звуками, доносящимися снизу, а сверху послышался смех.

— Я хочу видеть.

Он понимал и без того. Куда был устремлён взгляд Чжихана. Тот нарочно двигал бёдрами медленнее, чтобы звук становился более влажным. Когда звуки от хлюпающей смазки становились всё более откровенными, смех над ним тоже становился гуще.

— Знаешь что?

— Нгх, да заткнись ты……

— Внутри ты тоже розовый.

Ублюдок. Сону старался игнорировать его и сдерживать стоны, как вдруг Чжихан пробормотал, словно говоря сам с собой:

— Может, потому что ты ешь много персиков?

Нам Сону пяткой ударил Чжихана по спине. Только тогда тот замолчал, но даже после удара у него на щеках были ямочки — неясно, что ему так нравилось. Сону накрыл рукой глаза, устремлённые на него, пытаясь стряхнуть остаточное изображение перед глазами.

Явно же первый раз. Но это тело принимало его так привычно, словно помнило Чжихана. Но почему-то ему показалось, что с Чжиханом было то же самое. Тот, кто говорил, что это впервые, уже двигал бёдрами довольно умело. Словно знал, куда именно нужно нацелиться.

— Ах, хаыг…!

Когда кончик скользнул по тому месту, что было задето ранее, внутренние стенки плотно сжали член Чжихана. Но Чжихан не стал глупо тыкать туда, как раньше, а принялся дразнить область вокруг. Поскольку ожидаемая стимуляция не продолжалась, Сону постепенно начал нервничать.

— Там, не там, ах…

— Здесь?

— Нет… Хнг, пожалуйста!

Он попытался сменить позу, чтобы найти нужное положение, но неудобная поза, в которой он лежал под углом на твёрдом бедре, мешала. Не в силах больше терпеть этот зуд, Сону в итоге упёрся обеими ступнями в кровать и приподнял ягодицы. Когда он начал двигать бёдрами, стимулируя чувствительную точку, между его зубов просочился довольный стон. В тот миг, когда он попытался двигаться быстрее, ища ещё большей стимуляции, Чжихан грубо вогнал в него свой член.

— Хаынг…!

— …Ха.

Чжихан сглотнул подавленный стон, в то время как внутренние стенки, словно торжествующий крик, сжали его член. Он наклонился над верхней частью тела Сону, его длинные белые ноги закинуты в воздух.

Он прижал Сону, безжалостно вгоняя в него свою нижнюю часть тела. От проникновения, усиленного его весом, тело Сону затряслось и задрожало в конвульсиях. В такт быстрым движениям его ягодицы поднимались в воздух и снова шлёпались о кровать.

— А, хаг, ах ах, хорошо……

Нам Сону задыхался, сам не понимая, какие слова вылетают у него изо рта. Его чувствительные внутренние стенки уже давно стали сплошной эрогенной зоной. Он повторял, что ему хорошо, куда бы ни тыкала головка, и сжимал его член, а Чжихан, словно желая заставить его говорить ещё, безжалостно наступал.

Сону, которого трясло, постепенно начал ощущать, как его поле зрения становится белым. От чувства, будто его загнали на самый край обрыва, его пальцы на ногах судорожно сжались. Сону, испускавший обрывочные стоны, сравнимые с предсмертными хрипами, сильно содрогнулся.

Чжихан прекратил движения. Бешено сокращающиеся внутренние стенки сдавили его, словно пытаясь выжать его член, но Чжихан, сдерживая оргазм, быстро запечатлел в памяти лицо, лежащее под ним.

Ни в многочисленных фантазиях, ни во снах он не видел такой сцены. Подбородок, задранный к потолку, жалобно дрожал от переживаний пика, а возбуждённое лицо, покрытое влагой тут и там, казалось, светилось даже в темноте. Но ещё более захватывающим зрелищем был член, всё ещё погружённый в него и извергающий семя.

— …Действительно горячо.

Пробормотав это с восхищением, Чжихан сжал его покрасневший член, и Сону содрогнулся ещё раз. Чжихан, смотревший на мутно-белую жидкость, изливающуюся на его руку, не выдержал и крепко обнял Сону.

— Хы, ы……

Нам Сону захныкал и вздрогнул, пытался вырваться от члена, который вошёл ещё глубже из-за сократившегося расстояния, но Чжихан не отпускал. Крепко обняв ощущая бьющееся сердце, Чжихан оставался внутри Сону.

Нам Сону медленно моргнул. Затуманенное зрение постепенно прояснялось, и чувства, на миг отдалившиеся, одно за другим начинали возвращаться. Например, горячая и вязкая сперма, ощущавшаяся даже сквозь презерватив, или губы, щекочущие его щёку лёгкими поцелуями. В отличие от разгорячённого низа тела, от этих свежих поцелуев мысли оставались словно в тумане и никак не приходили в себя.

Только спустя долгое время Нам Сону заговорил:

— Вытащи уже…

Чжихан, казалось, и не думал его вынимать. Когда Сону с трудом оттолкнул его обеими руками, оттуда раздался приглушенный звук, и член выскользнул.

— ……

Он сомневался, правда ли тот кончил, потому что размер оставался прежним. Казалось, что для психического здоровья будет лучше не смотреть. Ложась на живот спиной к этому монстру, Сону привычно спросил:

— Будешь делать это ещё раз?

Казалось, что поясница вот-вот сломается, но он знал, что Чжихан на этом не остановится. Протянув руку к прикроватной тумбочке, Нам Сону на мгновение проверил телефон. К счастью, завтра с утра не было пар. Пока он прикидывал, сколько примерно поспит, внезапно появившаяся рука выхватила у него телефон.

— Зачем телефон? — Не дав ему ответить, Чжихан перенёс свой вес на его спину. — Хочешь с кем-то связаться, что ли?

— Что ты… Ахнг!

Сону проглотил ругательство, когда в него резко вошёл член. Размякшие внутренние стенки без проблем приняли Чжихана, но, кроме этого, ему определённо требовалась и моральная подготовка.

Чжихан бросил телефон на кровать. На экране был заблокированный телефон с расписанием Сону на фоне. Сону в недоумении смотрел на экран, на котором не могло быть ничего компрометирующего, и только тогда его взгляд упал на нижнюю часть, на окно уведомлений. Там скопилось несколько личных сообщений от Ким Минхвана и нескольких однокурсников.

И в этот момент Чжихан неожиданно сказал странную вещь.

— Позвони.

— Что?

— Позвони и дай ему послушать. Что ты сейчас занимаешься сексом со мной.

И затем он внезапно начал двигать бёдрами. От члена, который с самого начала принялся быстро перемешивать его внутринности, Сону стиснул зубы.

Этот сумасшедший ублюдок… Почему опять?

Он лишь взглянул на время, а Чжихан вдруг заставляет его делать такие странные вещи, и на мгновение ему показалось, что у этого типа были какие-то извращённые вкусы. Но по тому, как он говорил, отдавая приказ, и по тому, как он, в отличие от прошлого раза, странно грубо занимался сексом, Сону, кажется, понял, в чём он ошибся.

И то, что это недоразумение непреднамеренно поможет его игре.

Нам Сону ещё раз пробежался глазами по экрану. С Ким Минхваном всё ясно, но имена однокурсников под ним должны быть незнакомы Чжихану. То, что их несколько, и то, что все они почему-то написали, обращаясь к нему Хён.

Да ещё в ночное время.

Он не был уверен, стоит ли считать себя везунчиком… но Чжихан, казалось, считал их его партнёрами.

— Что делаешь? Не звонишь.

— …Кому?

— Я не знаю. Кто тот тип, с которым ты обычно встречаешься.

Как я и думал. Нам Сону сдержал усмешку. Выходит, сейчас Чжихан проводил «зачистку». Приказывая порвать с предыдущими «партнёрами».

Великолепно. Он знал, что Чжихан не из тех, кто отстанет после одной ночи, но то, что он ведёт себя так, словно стал его возлюбленным, определённо нужно пресечь. Мысленно извинившись перед ни в чём не повинными однокурсниками, Нам Сону спокойно ответил:

— А стоит?

— …

— Но тогда… нх… он тоже попросит присоединиться.

Член, быстро ходивший туда-сюда, тут же замер. Не поворачиваясь, уставившись в простыни, Нам Сону вбил последний гвоздь:

— Втроём мы ещё не пробовали, но что-то… мне кажется, смогли бы.

— ……

Мысль о том, что с Кан Чжиханом теперь стоит встречаться только в тёмных местах, показалась ему здравой. Он не был уверен, что осмелится посмотреть ему в лицо. Нам Сону, надавливая на ноющее солнечное сплетение, ждал реакции Чжихана.

Услышав шорох, он слегка оглянулся и увидел, как Кан Чжихан снимает и отбрасывает свою майку. Даже в темноте контуры его тела были отчётливо видны.

— Видимо, у тебя ещё остались силы.

Поскольку Чжихан сразу же лёг своим телом на спину Сону, тот не мог видеть его лица. Пока Сону стонал от тяжести, которая почти лишала дыхания, его телефон внезапно зазвонил. В тот миг, когда он инстинктивно взглянул на экран, его снизу вдруг схватили.

— ……!

— Сосредоточься.

Вместе с ладонью, которая сжимала и гладила его гениталии, член, вторгшийся глубоко внутрь, тоже начал быстро двигаться. Чжихан, плотно прижав свою грудь к телу Сону, двигал только бёдрами вперёд-назад. Член безжалостно вонзался в распухшее место, словно ранее он с ним церемонился, отчего ноги внизу одеревенели, но, в отличие от прошлого раза, Чжихан не помог ему расслабиться, а вместо этого настойчиво терзал член Сону.

Чрезвычайно чувствительная от двух оргазмов головка бесконечно терлась и сдавливалась ладонью, и Сону не мог издать ни звука. Быстрый оргазм наступил от безжалостной стимуляции спереди и сзади, но стимуляция не прекращалась вовсе даже после пика Сону.

— Хы, ох, подожди… Ах!

Тело под ним беспомощно билось в конвульсиях, пока Чжихан ещё больше увеличивал темп. Две руки, единственные, что не были придавлены Чжиханом, бессильно шарили по простыне, словно пытаясь за что-то ухватиться. Но и этот жест был остановлен Чжиханом. Схватив оба запястья вместе, он крепко прикусил затылок того, кто был под ним.

Сону ловил ртом воздух, не в силах даже закричать. От яростно накатывающей стимуляции его мозг начал воспринимать ощущения, исходящие от всего тела, как наслаждение. Прикосновения того, кто покусывал его шею, плечи, мочки ушей, воспринимались не как боль, а как удовольствие.

— Если захочешь, скажи мне. Я сделаю это с тобой в любое время.

Он даже не слышал, что говорил Чжихан. Мозг, захваченный наслаждением, испарил последние крупицы рассудка, заставляя его реагировать лишь на плоть, быстро движущуюся внутри.

Сону мог лишь бессильно качаться на волнах переполнявшего его удовольствия, кончить, а затем, под натиском новой стимуляции, кончить снова. Живот и ягодицы стали липкими. Хлюпающие звуки смазки и его собственные хриплые стоны заполняли его сознание. В постепенно затуманивающемся разуме он почувствовал, как вместе с низким стоном Чжихана его внутренности наполняются теплом.

Сону медленно подумал: Вот мерзавец, это который уже по счёту раз?.. Неужели только второй? Кажется, я ненадолго отключался в середине, или нет?.. Я правда умру.

По мере того, как сознание угасало, эти обрывочные мысли тоже начали расплываться.

— Нам Сону.

Низкий голос, от которого пробегали мурашки, прозвучал у самого уха, словно пытаясь вернуть ему сознание.

— … Сону-я.

Но у Сону не было ни сил, ни желания отвечать. Он лишь думал, что лучше бы уже просто отключиться. Год, проведённый взаперти в комнате за учёбой, похоже, сделал его физическую форму ещё хуже, чем в тридцать лет. Он закрыл медленно смыкающиеся глаза и отдался накатывающей дремоте.

Делай это только со мной.

Откуда-то донёсся бормочущий голос, но ощущения на грани потери сознания были нечёткими и расплывчатыми. После этого смутное тепло ещё долго щекотало Сону. Осторожная и нежная ладонь, прикоснувшись к его щеке, задержалась на ней надолго, словно только этому месту было даровано такое право.

Вскоре он почувствовал, как на него, упало что-то горячее и влажное.

***

Нам Сону резко открыл глаза.

— ……

В доме было тихо. Но расслабляться было рано. Потому что одеяло было слишком тёплым и тяжёлым. Вообще-то, это было похоже не на одеяло. Ощущений ниже шеи не было, поэтому он не мог быть уверен. Это чувство, будто тело ему не принадлежало, напоминало ломоту после трёх дней походов в рамках преподавательского тренинга.

Когда он немного подождал, ощущения в теле, кажется, начали медленно возвращаться. Первым, что он почувствовал, было дыхание, струящееся на его плечо.

— …Ха.

Одеяло, блин. То, что покрывало его тело, было, конечно же, Кан Чжиханом.

Твёрдое нечто, плотно прижавшееся к его спине, ритмично поднималось и опускалось — похоже, это была грудь. Длинное, обвившее его талию и ноги — вероятно, руки и ноги. Распознавая части тела Чжихана одну за другой, Сону, не меняя позы лёжа на боку, лишь повёл глазами.

На полу аккуратно сложенная одежда. Похоже, в тот раз одежду складывал именно Чжихан.

Так и знал.

В любом случае, стоило отдать ему должное за аккуратность. Но дольше всего взгляд Сону привлекало то, что было видно в чуть приоткрытую дверь спальни.

Мельком он увидел сушилку для белья. Складную сушилку, которая обычно сильно мешала, обычно он держал её между шкафами в гостиной. И, если память не изменяет, Сону не стирал бельё последние несколько дней.

На широко расставленной в гостиной сушилке висело большое белое полотно. Внимательно уставившись на знакомый предмет, Сону вдруг подумал, что поверхность кровати кажется немного непривычной. Его зрачки снова опустились вниз. Простыня нежного голубого цвета, а не та белая, что обычно была застелена, была той, что Сону доставал летом.

— ……

И сушилка, и летняя простыня, место хранения которой он и сам не помнил, — было непонятно, как он вообще узнал о них и достал.

Если так подумать, в тот раз, когда Чжихан готовил завтрак, он тоже очень уверенно достал посуду. Можно было бы списать на то, что он, пока тот спал, хорошенько обыскал чужой дом, но некоторые вещи вызывали недоумение. Сушилку, ладно, можно простить, её легко найти, но тонкая летняя простыня была чем-то вроде привычки Сону.

Нам Сону нравилось стелить летние простыни вне зависимости от сезона. Он делал это не всегда, а обычно в те недели, когда чувствовал усталость или хотел как следует отдохнуть, и это была привычка, которую его сожитель, Чжихан, не понимал. Логично, что если устал, то лучше постелить толстое и мягкое зимнее бельё, а не тонкое и жёсткое летнее.

Но Сону с самого детства любил этот особенный прохладный шёлк. Поэтому он удивился. Эту старую привычку не мог знать Чжихан, с которым он встречался всего несколько месяцев в классе, а не тот Чжихан, с которым он прожил несколько лет.

Что за бессмыслица.

Наверное, всё из-за французских тостов. Из-за того, что Чжихан случайно приготовил их на завтрак перед уходом, в голову лезут ненужные мысли.

Вероятно, Чжихан просто рылся в комоде, чтобы перестелить постель, и эта голубая простыня случайно оказалась сверху, вот он и достал её. Это было более реалистично.

Сону уставился в пустоту. Кровать, застеленная в несвоевременное летнее постельное бельё, и неспешнее утро, проведённое на ней вместе — всё это напоминало о давних временах студенчества, когда они проводили время вместе в его съёмной комнате в перерывах между парами.

…Надо вставать.

Казалось, бесполезные размышления затянутся. Быстро разгоняя запылившиеся воспоминания, Сону осторожно стал высвобождать руку, обвивавшую его талию. Она была тяжёлой, словно каменная глыба, но, так или иначе, кряхтя, ему удалось высвободиться из объятий Чжихана.

Вопреки опасениям, что тот может проснуться, Чжихан вёл себя тихо. Сону, сидя на краю кровати, внимательно разглядывал его лицо. Его взгляд надолго задержался на его глазах невольно — из-за сна прошлой ночью. Хотя он не был уверен, что это был сон, но всё же.

Показалось?

Что ж, вряд ли Чжихан мог плакать. Тот, кому следовало плакать, был он сам. Сону в беззвучном отчаянии рвал на себе волосы.

Эта утренняя сцена изначально не входила в его планы. Он думал сделать это примерно два-три раза, а потом под каким-нибудь предлогом, например пар выгнать его. Мыслей оставлять его на ночь не было вовсе.

Он никогда не занимался сексом на одну ночь, и, конечно, такого понятия, как «секс-партнёр», в его жизни никогда не существовало. С его точки зрения, невозможно было представить, чтобы после простого секса вместе встречать утро. Тем более не в месте для кратковременного пребывания, а в доме, где он вёл глубоко личную повседневную жизнь.

Поэтому я и собирался выгнать его в середине…

Сону бросил взгляд на Чжихана. Во всём был виноват этот сукин сын, внезапно повёл себя как сумасшедший.

Раз уж это было впервые, он думал, что даже Чжихан ограничится умеренным количеством и на этом закончит. Независимо от выносливости, ведь, как он сказал, это было впервые. Но он никак не ожидал, что тот будет вести себя как тот, кто провёл несколько лет в лагере воздержания.

Чувствовалось, будто его обманули. В медпункте он притворялся таким невинным, говоря, что ограничится поцелуями, а потом вдруг… Да и то, что он говорил на прошлой неделе, будто они уже переспали или сделали это один раз, в итоге тоже оказалось ложью.

Выйдя из себя от ярости на Чжихана, Сону резко поднялся и направился в душ. Вернее, попытался направиться. Бессильно рухнув на пол, он был настолько ошеломлён, что не мог даже усмехнуться. С трудом поднявшись с опорой на руки, он почувствовал, как его ноги дрожат. Он чувствовал себя новорождённым телёнком.

Ему хотелось поползти, но почему-то это задевало его самолюбие, и Сону, скрежеща зубами, поднялся на дрожащих ногах. Нужно было готовиться к дневным парам.

Внутри душевой, до которой он с трудом добрался, Сону скривился, увидев в зеркале своё отражение.

Очнуться, будучи полностью пьяным в стельку, было еще терпимо. Синяки, впитавшиеся и посиневшие, покрывали все его тело в таком количестве, что считать их было бессмысленно. К тому же, к состоянию тела добавилась и неуверенная походка, так что со стороны можно было подумать, что его жестоко избили.

… Похоже, и сегодня придется надеть водолазку. Привычно зайдя в душевую кабину, Нам Сону обнаружил еще одну странность.

— …?

Тело было подозрительно чистым. До той степени, что даже мысль о том, что раз уж он так валялся на кровати, что аж простыню надо менять, то, конечно, надо помыться, — казалась нелепой: на теле не было ни следов чего-то засохшего и прилипшего, ни липких мест. И дело было не только в теле. Нам Сону слегка поднял прядь волос.

— Хм.

Даже волосы были чистыми и пушистыми. Сложно было поверить, что это тот самый человек, что так сильно потел прошлой ночью. Судя по тому, что подушка не промокла, выходило, что кто-то по своей воле помыл ему голову и даже тщательно высушил ее.

Нам Сону поводил пальцами по волосам. Невольно нахлынули воспоминания давних лет. Когда Кан Чжихан сушил ему волосы феном, и он закрывал глаза, чувствуя его прикосновения, — это тоже происходило в съемной квартире во времена университета.

Тогда, кажется, он повредил руку. Не то чтобы он совсем не мог ей пользоваться, но он начал ныть: «Помой мне голову~», и тогда Кан Чжихан молча закатывал оба рукава. Его прикосновения, вытиравшие влагу полотенцем, словно так и надо, его голос, спрашивавший о температуре, когда он включал фен, его взгляд, словно приглашавший сесть поближе.

Сцены, о которых он даже не вспоминал, когда в прошлой жизни решил расстаться, почему-то вдруг всплыли в памяти одна за другой. Словно хватая за ногу. Словно говоря ему пересмотреть свое решение вырваться от Кан Чжихана.

Что тут пересматривать?

У него не было никакого намерения снова состоять в отношениях. Независимо от того, переспал он с кем-то или нет, его последним рубежом было то, что эти отношения не вернутся в статус «возлюбленный».

Неизвестно, когда Кан Чжихану надоест эта странная и неопределенная связь. Это могло превратиться в затяжную битву. Но у Нам Сону было кое-что определенное, чтобы укреплять свою решимость, когда это было необходимо.

Одинокий силуэт Кан Чжихана, стоявшего на похоронах. Сейчас ему нужно было вспомнить именно это. А не ту дурацкую сцену, где тот сушил ему волосы.

Немного помедлив, Нам Сону включил воду. Не то чтобы ему нужно было мыться, но он полил водой тело и голову, словно смывая следы прикосновений того, кто его помыл.

Когда он вышел после быстрого душа, кровать была пуста. В ответ на его мысли «неужели?» снаружи послышался какой-то лязг. Нам Сону вышел в гостиную, где был разложен сушилка для белья, и повернул голову в сторону кухни, откуда доносился звук.

Взгляды встретились. Кан Чжихан, стоя перед холодильником и что-то записывающий, уставился на Нам Сону, как только тот появился. Нам Сону сделал тоже самое. Он не имел ни малейшего понятия, как приветствовать утром человека, который не был его возлюбленным, а просто тем, с кем он переспал.

Неловкая атмосфера заполнила пространство между ними. Первым очнулся Нам Сону.

— Ты не уходишь?

Видя, как тот бродит по кухне, его посетила зловещая мысль, что и на этот раз он собрался готовить завтрак. Но, к счастью, холодильник был совершенно пуст, без единого яйца, и, похоже, Кан Чжихан уже это проверил. Тот вдруг спросил:

— Ты что, живешь без еды?

При этом он окинул его недовольным взглядом. Делая вид, что не замечает этого взгляда, чьи намерения читались совершенно прозрачно, Нам Сону скрестил руки на груди.

— Какое твое дело? Может, уже пойдешь?

— Почему?

— Потому что это мой дом.

— Разве кто-то еще должен прийти?

В отличие от прошлого раза, Кан Чжихан не подавал признаков, что собирается уступить.

— Эй, Кан Чжихан.

Возможно, это было даже к лучшему. Хотя они и говорили вчера, после того как Кан Чжихан насильно протрезвел, все же лучше было поговорить еще раз на трезвую голову. Нам Сону понизил голос.

— Мне уже это надоело. Почему ты не понимаешь, что тебе говорят? Ты же не плохо учился.

— …

— Мы расстались. Помнишь?

Опасаясь, что тот опять понесет вздор про то, что «я» не расставался, Нам Сону специально сделал акцент на слове «мы». Кан Чжихан молчал. По тому, что он не завел речь о манито и прочем, казалось, он понял атмосферу.

— Но мы все еще друзья.

Поэтому его ответ был еще более ошеломляющим. Не похоже, что он играл в глупые словесные игры. Он и не был упрям. У Кан Чжихана было серьезное выражение лица, точно такое же, как в тот день, когда он когда-то начал с поцелуя, и как тогда, когда он переспрашивал, что же им делать.

Чувство дежавю заставляло его голову пульсировать. Нам Сону тяжело вздохнул, словно давая тому понять, что он слушает, и сказал:

— Ты что, занимаешься сексом с друзьями?

— Раз мы одноклассники со старшей школы, значит, мы друзья.

— Такие отношения называются не «друг», а «знакомый». Просто отношения тех, кто знаком. И я не сплю с друзьями.

— Тогда что?

Голос Кан Чжихана понизился.

— Тогда кто я?

Недолго встречались и расстались — бывший возлюбленный. Это были бы самые простые и четкие слова, чтобы описать Кан Чжихана. Но если бы он ответил так, то было ясно, что тот опять зациклится на слове «возлюбленный». Поэтому он дал простой ответ.

— Кто же еще. Партнер для одной ночи.

Это означало, что сейчас между Кан Чжиханом и Нам Сону нет ничего общего, что могло бы их связывать. Это также означало, что он всего лишь партнер для одной ночи, и не стоит придавать этому никакого лишнего смысла.

Ах.

В отличие от вчерашнего дня, когда темнота скрывала все, сейчас выражение лица Кан Чжихана было слишком хорошо видно. И то, как его бесстрастное лицо постепенно замирало и менялось. Но Нам Сону не избегал его взгляда, а смотрел прямо на него.

Если бы кипящая лава остыла и затвердела, она, вероятно, выглядела бы как это лицо. Увидев его собранное выражение лица, словно он что-то для себя решил, он подумал, что, может, тот наконец-то его понял.

— А если не одна ночь?

Но что упустил Нам Сону, так это то, что затвердевший вулканический камень становится еще прочнее, чем раньше.

— Если не один, а два, три раза переспим, то что тогда?

— Если не ограничиваться одним разом, то это «Секс-партнёрство» *. Что еще может быть?

П.п.: Секс-партнер / Секс-друг (섹파 / секпа) — калька с английского «fuck buddy» (фак бадди). Партнер для регулярного секса без обязательств и романтической составляющей.

— А если мы переспим десять раз?

— …

— А если переспим раз сто, тогда что-то изменится?

От нелепости на мгновение он потерял дар речи. То есть сейчас этот сумасшедший спрашивает, сколько раз нужно переспать, чтобы стать возлюбленным.

— Ты с ума сошел? Кто тебе это предложит?

— А что? Разве было нехорошо?

От этого вопроса в голове пронеслись картины прошлой ночи. Сказать, что было не очень, чтобы отбрехаться… Как назло, последним вспомнился он сам, говорящий «хорошо» и вращающий бедрами, так что он не мог сказать «нет».

— Ну, пойдёт.

Даже произнеся это, он почувствовал, как лицо само собой раскалилось. Было до смерти стыдно пытаться пускать пыль в глаза в такой ситуации. Но он быстро понял, что это были напрасные переживания. Потому что в ответ последовал столь же по-детски глупый ответ.

— Зато у меня самый большой, что у тебя был.

Нам Сону смотрел на него с раскрытым ртом. Кан Чжихан сейчас выглядел серьезно, словно он торговый представитель, пришедший продавать свой товар.

— И для меня вчера был первый раз.

— Нет, почему ты опять про первый раз? И что с того?

— В следующий раз смогу лучше.

— … Эй. Ты думаешь, что большой размер — это всегда хорошо?

Не знаю, как дискуссия скатилась до такого низкого уровня, но его странно самоуверенное лицо раздражало, и Нам Сону не выдержал. Тогда Кан Чжихан, не отрываясь смотря на него, наклонил голову и пробормотал:

— Но вроде как понравилось.

— Те… Тебе, наверное, понравилось. Судя по тому, как ты, устроив вчера все это, теперь отчаянно умоляешь переспать со мной еще раз. Уж я-то не до такой степени впечатлён.

— Угу. Мне понравилось.

Очень.

В отличие от спокойно добавившего это Кан Чжихана, Нам Сону не мог оставаться спокойным. Неизвестно, почему смущение, стыд и позор возвращались к нему же.

Что значит мне «понравилось»? Впервые Кан Чжихан так открыто давал подобную оценку. Вообще, независимо от того, Кан Чжихан это или нет, если на следующий день после ночи партнер говорит «вчера было хорошо», то, наверное, можно остыть. Потому что такие впечатления подходят разве что какому-нибудь извращенному дедуле.

— Так что я легко могу сделать это сто раз.

Последующие слова были такими же. От Кан Чжихана, безмятежно несшего вздор с бесстрастным лицом, лицо Нам Сону покраснело и посинело. Нам Сону резко бросил:

— Я же сказал, что нет. Разве ты не знаешь, что даже одну и ту же еду надоедает есть каждый день?

— Если сделать так, чтобы не надоедало, будешь есть это каждый день?

Вот же сумасшедший ублюдок.

От непрекращающегося потока двусмысленностей у него уже начала кружиться голова. Даже его ноги, которые стойко стояли, притворяясь, что все в порядке, начали дрожать, словно от отвращения.

— Не рискуй заболеть от какой-нибудь другой еды…

Но Кан Чжихан, делая шаг вперед, продолжил нести чушь.

— Лучше ешь что-то большое. Чтобы и живот набить.

— Вон!

В конце концов взорвавшийся Нам Сону крикнул «Вон!». Нужно было как можно скорее выгнать этого психопата. Он быстрыми шагами подошел к нему, схватил за руку и потащил, но Кан Чжихан стоял недвижимо, как статуя, и сказал:

— Ответь мне сначала.

— Ответить на что? Убирайся! Ты уйдешь?

— Скажи, что будешь делать это только со мной.

— С какой стати я должен это говорить?

— Нет же причины связываться с мелкими сошками. Самый большой прямо здесь…

— Я сказал, не хочу слышать про размер твоего члена, ясно? Заткнись уже, извращенец!

Нам Сону, почти всем телом толкая Кан Чжихана в спину, кое-как смог вытолкать его до прихожей. После долгого противостояния Кан Чжихан наконец принял приказ об изгнании. Конечно, Нам Сону не давал и половины обещания вроде «буду спать только с Кан Чжиханом». Кан Чжихан отступил только после того, как получил подтверждение, что сегодня к нему никто не придет.

— Ладно, — сказал Кан Чжихан, открывая входную дверь. — Спим десять раз, и я спрошу снова.

Тогда, в ответ на слова, что он всё ещё хочет проверить, остаются ли они просто секс-партнёрами, Нам Сону, резко дёрнув ручку входной двери, парировал.

— Я сказал, мы не будем делать это десять раз.

Дверь захлопнулась с громким хлопком, и замок защелкнулся. Даже услышав этот звук, Нам Сону ещё довольно долго не отпускал ручку, которую держал обеими руками. Хотя Кан Чжихан вряд ли стал бы выламывать эту дверь, но ему почему-то казалось, что тот сумасшедший способен на такое.

Это был тот самый парень, что и не думал отступать, сколько бы раз ему ни отказывали. Казалось, он не знает другого пути, кроме как идти напролом. Вспоминая его глупое упрямство, Нам Сону снова возвёл прочный защитный барьер.

Похоже, это будет долгая война.

***

Ну и ну, вот уж не думал, что дойду до чего-то вроде секс-партнёрства с Кан Чжиханом.

Все твердят, что жизнь складывается не так, как планируешь, но чтобы до такой степени… Он и представить не мог. В день выпуска из старшей школы он думал, что теперь, когда он стал взрослым, всё будет хорошо. Он больше не будет встречать Кан Чжихана в классе и верил, что теперь сможет от него избавиться.

Но теперь ему казалось, что именно из-за того, что они стали взрослыми, они и спутались друг с другом таким образом. По крайней мере, будь они ещё школьниками, не было бы ни повода пить, ни повода заниматься сексом.

Конечно, строго говоря, у них был только секс на одну ночь, они не стали партнерами. Он переспал с ним из-за неосмотрительно разгоревшегося духа соперничества, чтобы выиграть их борьбу за власть, но второго раза не будет.

Десять раз, бред какой.

Кан Чжихан, который заявил, что если Нам Сону захочет секса, то должен звать его, похоже, уже сам определил себя как некоего «дежурного партнёра» для Нам Сону, но того это не касалось.

Нам Сону с яростно грыз соломинку. Нужно было действовать жёстче. Продолжать спать с Кан Чжиханом, пытаясь поддерживать образ пофигиста, казалось не лучшей идеей. Потому что Кан Чжихан был тем типом, кто и за сотню раз не успокоится. Но и мысль о том, чтобы переспать с кем-то другим, тоже не радовала — зачем ему заниматься сексом с тем, к кому он ничего не чувствует? Да и подходящего человека в принципе не было.

Он размышлял, нет ли какого-то выхода, как заметил, что кто-то впереди размахивает рукой.

— Эй, ты меня слушаешь?

Только тогда Нам Сону вынырнул из своих мыслей и посмотрел на лицо напротив. Пак Гюхён с преувеличенным недовольством хмурился.

— Что ты сказал? Я не расслышал.

— Ладно, забудь, блядь…

Встретившийся с ним впервые за год Пак Гюхён был одет как типичный студент, стараясь выглядеть круто. Кожаная байкерская куртка, ему совершенно не шла, как и волосы, блестящие от обилия воска, — уже одно только созерцание этого зрелища было мучением, поэтому Нам Сону отчаянно избегал смотреть в лицо старого друга.

— Ты чего такой? Что-то случилось?

Видимо, Пак Гюхён подумал, что тот выглядит озабоченным. От Кан Чжихана и правда болела голова, так что это была не совсем ложь, и Нам Сону пожал плечами. Тогда Пак Гюхён принял нарочито серьёзное выражение лица и сложил пальцы обеих рук.

— В чём дело? Расскажи мне. Я всё-таки на год раньше тебя начал взрослую жизнь. Год может казаться коротким сроком, но этого достаточно, чтобы расширить кругозор и поменять ценности.

Видя двадцатиоднолетнего Пак Гюхёна, который вёл себя как гуру жизни, Нам Сону наконец фыркнул. Он не ожидал, что тот предложит решение, но иногда ключ к разгадке находится в самом неожиданном месте. Для Пак Гюхёна, который всё ещё не знал о его ориентации, Нам Сону опустил некоторые детали и излил историю про Кан Чжихана.

— Есть один человек, с которым я как-то раз переспал, и теперь он ко мне липнет, требуя, чтобы я спал только с ним.

Послышался какой-то булькающий звук, и, подняв голову, Нам Сону увидел, как изо рта Пак Гюхёна течёт апельсиновый сок. … Что ж, похоже, он слушает очень внимательно, поэтому Нам Сону продолжил.

— Я думаю, как бы отвязаться от него. Он не понимает слова «нет», так что хочется проучить его немного.

— Т-ты, кусок мусора, — воскликнул Гюхён, шлепнув своим соком по столу.

Пак Гюхён с силой поставил стакан и закричал.

— Эй, ты просто ублюдок! Судя по твоим словам, этот человек настроен серьёзно, а ты, ты как… тебе только бы тело его… Вау, и это мой друг? Ты вообще человек?

— Нет, изначально между нами не было никаких отношений! Мы договорились только переспать, и он тоже согласился.

— Какой же ты ёбаный мусор, блядь…

— Эй, это с моими чувствами играют! Из-за того, что он солгал, что мы переспали, мне сколько пришлось…!

— Должно быть, он очень тебя любил, чтобы пойти на такую ложь! Ты, как мужчина… Ты хотя бы презерватив использовал? Если скажешь, что нет, мы с сегодняшнего дня больше не друзья, мудак. Использовал или нет?

— …Использовал

«Хотя не я надевал, впрочем», — пробормотал про себя Нам Сону. Похоже, он зря начал этот разговор. Если бы он сказал, что речь о мужчине, да ещё и о том самом Кан Чжихане, которого Пак Гюхён тоже знал, может быть всё было бы иначе, но его целью не было искать сторонника, так что он остановился.

После этого Пак Гюхён ещё долго отчитывал Нам Сону. Его речь о том, что такое прекрасная любовь и каково это — быть ответственным взрослым, продолжалась несколько минут. Видя, что Нам Сону притих, Пак Гюхён, немного успокоившись, осторожно спросил.

— Но тебе правда нужно от него отвязаться? Он сильно тебе докучает?

Нам Сону на мгновение вспомнил сообщения за последние несколько дней. Он удалял их сразу же, но помнил, что писал Кан Чжихан.

— Не то чтобы сильно докучает, но иногда он пишет и спрашивает, не пора ли нам снова переспать.

— ……

Только тогда Пак Гюхён, кажется, осознал, что с той стороной что-то не так. Он тихо кивнул.

— Похоже, этот человек куда более… активный, чем я думал.

— Я же говорил. Надо отвязаться от него, верно?

— Эй, а он тебе так уж противен?

Ненавидит ли он Кан Чжихана? Если бы это было так, ничего этого бы и не случилось. Нам Сону покачал головой.

— Не в этом дело. Он постоянно пытается стать для меня кем-то. Будь то парень или секс-партнёр, мне неприятна сама мысль о таких запутанных отношениях.

— То есть, человек тебе не противен, но ты хочешь оставаться чужим? Не понимаю. Если хотел остаться чужим, не нужно было вообще с ним спать, разве нет?

— …В этом ты прав.

Нам Сону провёл рукой по лицу. Хотя он и опустил весь предшествующий контекст, в конечном счёте Пак Гюхён был прав.

Просто вся проблема была изначально в том, что Нам Сону слишком сильно нравился Кан Чжихан. Его чувства были так сильны, что, как бы он ни пытался их скрыть и подавить, они всё равно просачивались наружу. А Кан Чжихан, что два года назад, что сейчас, просто был достаточно проницателен, чтобы это замечать.

— Если он тебе не так уж и противен, может, стоит попробовать встречаться? Никогда не знаешь, как сложатся отношения между людьми.

«А если я соглашусь встречаться, то как я буду нести ответственность за Кан Чжихана, который останется один?» — мысленно переспросил себя Нам Сону.

— Если не хочешь, тогда просто заблокируй его.

— ……

— А, погоди, вы что, в одном университете?

В одном университете, на общих курсах, и теперь он ещё и его адрес знает. Похоже, они попали в настоящий тупик. С серьёзным лицом Нам Сону пробормотал.

— Похоже, остаётся только уехать за границу.

— …Ты шутишь? Из-за одного человека…

Пак Гюхён замолчал. Потому что по выражению лица Нам Сону было ясно — это не шутка. Выражение лица Пак Гюхёна тоже стало серьёзным. Он нервно провёл рукой по своим блестящим волосам и тяжело вздохнул.

— Или может быть показать ему, что ты с кем-то другим?

— С кем-то другим?

— А что, нет ничего эффективнее, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Я знаю по своему опыту — только когда видишь, как тот, кто тебе нравится, с другим, тытрезво смотришь на вещи и осознаёшь реальность. И быстрее отступаешь.

Звучало довольно убедительно. Но проблема была в том, что не было никого, кого можно было бы показать. Нам Сону на мгновение задумался о своём круге общения.

Пак Гюхён… Абсолютно не подходит. Изображать из себя влюблённых с Пак Гюхёном? Их обоих может стошнить. И больше всего — Кан Чжихан никогда в это не поверит.

В очередной раз осознав, как узок его круг общения, Нам Сону тяжело вздохнул. Если бы он не потерял этот год, он мог бы сблизиться с однокурсниками, но сейчас у него были только неловкие одноклассники…

Вжж.

На столе громко завибрировал телефон. Кто-то звонил. Взгляд Нам Сону упал на экран.

[Ким Минхван]

Увидев эти два слова, которые сами всплыли в памяти, Нам Сону на мгновение задумался.

Ким Минхван… Кажется, Ким Минхвану можно будет рассказать обо всём. Даже если в процессе ему придётся невольно совершить каминг-аут, реакцию Ким Минхвана было легко предугадать. Он либо растроганно скажет: «Спасибо, что доверился мне», либо, наоборот, переиграет, спросив: «А что мне нужно делать, чтобы тебе было комфортно?» — один из двух вариантов.

В конце концов, он всё равно будет геем.

Более того, он знал Кан Чжихана, и они тоже вместе ходили на лекции по Хёнса. Если Ким Минхван согласится, они смогут активно использовать это время. Подумав так, Нам Сону понял, что нет человека более подходящего, чем Ким Минхван.

— Твой телефон не умолкает. Это тот человек…?

— Нет, однокурсник.

— Однокурсник звонит на выходных? Может, что-то срочное? Ответь.

Было неожиданно получить звонок, а не сообщение, в выходной, когда нет пар. Похоже, Пак Гюхён был прав, и дело важное. Нам Сону, подумав, не связано ли это с заданием по специальности, взял трубку.

— Алло.

— Хён, что делаешь в выходные?

Услышав оживлённый тон, Нам Сону понял, что дело, видимо, не в задании.

— Я с другом.

— С другом? С кем? С Чжиханом-хёнимом?

— С одноклассником.

— …По-моему, твоя социофобия была ложью, хён. Откуда у тебя так много друзей?

— Видимо, вылечился. В общем, зачем звонил?

— Э-это, хён. У меня вот какое дело. В общем, в этот вторник. Ты случайно не знаешь, что это за день?

Судя по тому, что он тянет время, похоже, что это какой-то особый день. Нам Сону на мгновение проверил дату. Сейчас, когда март почти закончился, не было никаких особых памятных дат. Тогда ответ мог быть только один.

— Что, у тебя в эот день день рождения?

Нам Сону, уже собравшийся поздравить и повесить трубку, на секунду замер. Если ему действительно придётся просить помощи у Ким Минхвана, нужно было заранее как следует подготовить почву.

— Что бы ты хотел поесть?

Пак Гюхён посмотрел с недоумением. И было с чего: они с Пак Гюхёном, которые знали друг друга несколько лет, не отмечали дни рождения.

— Хё-ён…—

В любом случае, казалось, это был успех. Он уже представлял себе растроганное, плачущее лицо Ким Минхвана.

— Я сейчас немного тронут… В общем, нет, это не мой день рождения, просто в тот день же День дурака*!

П.п.: 만우절 (Manu-jeol) — это корейское название Дня дурака, то есть 1 апреля.

— …День дурака?

— Так и знал. Думал, хён не в курсе.

Нам Сону на мгновение усомнился в своих знаниях. Он даже начал думать, что, может, День дурака — это на самом деле очень важный праздник, а он один до сих пор ничего не знал.

— Ну и…?

— Хён, разве ты не знаешь? Студенты в День дурака надевают школьную форму и идут в университет!

Как же он может не знать. В прошлой жизни Нам Сону уже упрашивал Кан Чжихана надеть подходящую форму. Пройти по огромному кампусу, где только они двое были в одинаковой форме, было по-своему особенным чувством. Он так же помнил, что, надев её, в итоге так и не смог встретиться взглядами с Кан Чжиханом несмотря на то, что это он сам предложил это.

— Понятно. Ты правда позвонил только, чтобы сказать это?

— Я знал, что ты так скажешь… Хён, давай, наделим их вместе. Некоторые ребята с моего факультета тоже так делают. Я слышал, некоторые студенты, у которых занятия только утром, потом даже едут в свои старые школы. Будет так весело!

— Я пас…

— Давай вместе оде-нем, а? В таких вещах должно быть весело, когда одеваешься вместе с тем, кто рядом. А? Ну Хёёон!

Похоже, его громкий голос, полный детского кокетства, был достаточно громким, так как Пак Гюхён сделал шокированное лицо. Нам Сону чувствовал то же самое. Но у него не было выбора ради будущих одолжений.

— …Ладно. Но я могу забыть, так что позвони мне утром.

— Хёоооон! Вот это да, хён! Я же говорил? Я же говорил, что ты мне о-о-очень нравишься!

— Говорил. Хватит это говорить.

И со свиданием вслепую, и теперь с этим из-за Ким Минхвана ему казалось, что он готов на всё. Но раз уж глупый смех, доносящийся из телефона, ему не так уж и неприятен, похоже, он привязался к этому пареньку.

— Ах да, ты сказал, что ты с другом. Я повешу трубку! Господин друг-! Извинитеее! Хорошо повеселитесь с нашим хёном Сону!

Даже Пак Гюхён, который корчил всевозможные гримасы от чрезмерного ребячества этого парня, в конце концов рассмеялся от его милоты.

— Кстати, хён. А на мой день рождения ты правда угостишь меня?

— А то, разве я могу врать насчёт этого?

— Правда? Обещаешь? Мы пойдём ужинать вместе?

Странная реакция, учитывая, что они ужинали вместе почти каждый день. Едва он закончил разговор, сказав «ладно», Пак Гюхён тут же открыл рот, словно ждал этого.

— Ты и вправду удивительный. Как с твоим-то отвратительным характером ребята вообще дружат с тобой. Плюс, тот друг, кажется, обладает хорошим характером. Прямо как я.

— У меня отвратительный характер?

— Ага. Чертовски. Даже старшей школе, смотри. Кан Чжихан ведь продолжал с тобой тусить, хотя ты так мерзко с ним обращался.

При неизбежном упоминании того имени Нам Сону замолчал.

— Ты поддерживаешь связь с Чжиханом?

— А тебе зачем Кан Чжихан?

— Нет, просто когда ты перестал выходить на связь перед передачей вступительных, он… эм, показалось, что он тебя ищет.

Пак Гюхён замолчал с несколько недовольным выражением лица. Казалось, он сдержал свое обещание хранить тайну о пересдаче до конца.

— Вы же в одном Корейском университете, наверное, уже виделись?

— Нет.

— А? Почему? Я думал, ты свяжешься с ним сразу после зачисления.

— Как-то неудобно внезапно выходить на связь после того, как пропадал.

— Да ладно? А со мной тебе удобно? Эй, конечно, нужно было связаться! Он буквально поступил в университет вместо тебя. Даже если бы весь срок в универе ты заставлял бы его быть твоим мальчиком на побегушках*, даже это было бы недостаточной платой.

П.п.: 밥셔틀 (bap syoteul) — молодежный сленг, досл. «шаттл за едой». Означает унизительную обязанность приносить еду по чужому поручению (часто в школе или университете). Используется насмешливо: «быть чьим-то курьером/рабом на побегушках за едой.

— Ах, не знаю. Почему мы все время говорим о Кан Чжихане?

Пак Гюхён посмотрел на его взбешённую реакцию с подозрительным взглядом, который словно говорил: «Поссорились, определённо поссорились». Но Нам Сону упорно делал вид, что ничего не понимает.

— Ну, как знаешь. Если ты хочешь потерять своего мальчика на побегушках — твоё дело. Кстати, а во сколько у тебя заканчиваются занятия в День дурака?

— Неужели и ты тоже наденешь форму?

— Конечно. Это же привилегия студента, почему бы и нет?

Если Ким Минхван был первокурсником, и с него спрос небольшой, то Пак Гюхён был уже на втором курсе. Было странно, как у них теперь появилось это романтическое представление о форме, когда в старшей школе они не могли дождаться, чтобы избавиться от нее.

— Хочешь навестить нашего классного руководителя? Ребята, которые ходили в школу в прошлом году, говорили, что она угостила их чертовски дорогой едой.

— Классного руководителя?

Если подумать, он не сообщил своему классному руководителю о своем поступлении. По крайней мере, классному руководителю выпускного класса нужно было выразить почтение, поэтому Нам Сону кивнул.

— Давай так и сделаем.

Посмотрев на расписание на вторник, он увидел, что пары были только утром. Это же не среда, когда была Хёнса, можно было и один день походить в форме. Он ненадолго задумался, будет ли Кан Чжихан играть в переодевание в форму со своими одноклассниками, но ответ пришел быстро.

Да ни за что.

Тот Кан Чжихан, который тогда смущался, когда Нам Сону упрашивал его надеть форму вместе. И этот же человек добровольно наденет форму в День дурака? Солнце, восходящее на западе, казалось более вероятным.

— Если ты закончил есть, пошли.

Он позвал Пак Гюхёна, но тот, словно куда-то срочно пишет, возился с телефоном, говоря «минуточку». Но для срочного сообщения то, как он продолжал поглядывать на Нам Сону, было немного подозрительным.

Вскоре Пак Гюхён, убрав телефон и предложив выходить, выглядел почему-то очень довольным.

***

— Хён.

Ну вот, началось. Нам Сону, подавляя раздражение, обернулся к Ким Минхвану.

Ким Минхван тупо уставился на него. Он позвал его и уже в пятый раз ничего не говорил. С самого утра, когда они встретились в форме, как и договорились, Ким Минхван вёл себя странно, он даже тыкал ему в спину во время пар. Когда Нам Сону оборачивался, тот просто молча смотрел, а на переменах называл «хён» и снова просто бессмысленно глазел.

И сейчас, после пар, Ким Минхван, как обычно, позвал его и молчал. Он выглядел так, словно его душа покинула тело, как глупая машина, которая перестала работать. У Нам Сону уже не было сил отвечать, и он просто уставился на парня, и вскоре Ким Минхван заговорил.

— Хён, а сколько ты палочек Пепперо получил на День Пепперо?

— С чего вдруг об этом?

Нам Сону выдохнул, а затем отвернулся и, собирая сумку, и ответил:

— Я ходил в школу для мальчиков.

— Ты тоже ходил в школу для мальчиков?

Как и ожидалось, похоже, Ким Минхван тоже выпускник мужской школы. И, кажется, предположение, что он никогда не встречался ни с кем, тоже было верным.

— Так сколько ты получил?

— Я же говорю, это была мужская школа…?

— Значит, не получал?

— Конечно, нет. Какой смысл парням дарить друг другу Пепперо? И что это вообще за День Пепперо? Это всё маркетинговый ход. Вместо палочек лучше купи и съешь гаретток*.

П.п.: Гаретток (가래떡) — длинные цилиндрические рисовые палочки (рисовые пироги), традиционный корейский продукт.

Нам Сону на мгновение запнулся. Потому что он внезапно вспомнил, как Пак Гюхён сказал, что у него отвратительный характер. Поскольку ему нужно было быть добрым к Ким Минхвану, он украдкой взглянул на его лицо. Но парень, вместо того чтобы расстроиться, сиял.

— Хён, почему ты говоришь как какой-то старпёр? Хотя внешне совсем не похож.

В этот момент он согласился с словами Пак Гюхёна. Определённо, похоже, что с ним дружат именно парни с хорошим характером.

Смотря на его милое, доброе лицо, Нам Сону на мгновение задумался. Он снова размышлял о том, когда же стоит обратиться с просьбой, как лучше это сказать, чтобы не было неловко, и действительно ли правильно просить об этом Ким Минхвана, как тот вдруг резко отвёл взгляд.

— …….

— …….

Сегодня он явно был не в себе. Сначала Нам Сону подумал, что это какая-то дурацкая шутка на Первое апреля. Он не знал, является ли призыв и последующее игнорирование первоапрельской шуткой, но, похоже, Ким Минхван был способен на такое, поэтому он терпеливо это переносил. Но то, что тот так скованно замолчал, просто встретившись с ним взглядом, было очень подозрительно.

Ким Минхван, смотревший в пустой угол, под пристальным взглядом Нам Сону вдруг начал поправлять одежду.

— Я… я выгляжу странно?

Взгляд Нам Сону последовал за его жестами. В отличие от него, рубашка формы Ким Минхвана была тёмно-синей. Возможно, из-за того, что поверх была только вязаная жилетка, было видно, что рубашка вот-вот лопнет по швам. Он всегда носил свободную одежду и не замечал, но сейчас он выглядел как настоящий громила в костюме.

Похоже, он почувствовал его взгляд на своих бицепсах, и Ким Минхван, обхватив себя за руки, пробормотал:

— Нет, я тоже только сегодня узнал, что она такая маленькая. Когда я учился в школе, я всегда носил только спортивную форму… Может, мне переодеться? Тебе не стыдно со мной ходить?

— Умереть захотел? Я надел это из-за тебя, а ты сейчас будешь переодеваться?

Нам Сону снова замолчал. Красивые слова, добрые слова. Повторив это про себя, он посмотрел на приунывшего Ким Минхвана и подобрал подходящий комплимент.

— Если буду ходить с тобой, у меня не будут вымогать деньги*.

П.п.: 삥은안뜯기겠다 — «меня не будут запугивать и вымогать деньги» (на школьном сленге).

— Это комплимент…?

— А то. Тебе очень идёт.

Ким Минхван украдкой поднял взгляд. Его глаза ни на секунду не могли оторваться от весенне-осенней формы Нам Сону.

— …Хён, ты правда выглядишь как старшеклассник.

Аккуратно застегнутые манжеты и воротник, рубашка, которая не была ни слишком свободной, ни слишком тесной, а сидела как раз правильно, и бежевый вязаный жилет, который, казалось, сочетался с цветом его волос. У Минхвана было такое чувство, словно он подглядывал за фотосессией школьной формы, и он невольно сглотнул.

— Тебе очень-очень идёт.

Тут, Нам Сону почувствовал дежавю от этой серии слов и действий. Ему казалось, что он видел ту же сцену в своей прошлой жизни.

Тогда тоже был День дурака. Как раз в комнате студенческого совета они с однокурсниками веселились, устраивая праздничные мероприятия, как пришли услышавшие новости младшекурсники. Ким Минхван, который был парным хубэ Сону, и тогда получил восхищенно-насмешливые комментарии по поводу своего брутального, грубоватого стиля в одежде.

Однокурсники поставили рядом с ним его парного сонбэ Нам Сону и, хихикая, говорили: «Сложно сказать, кто здесь старший». Когда председатель совета сказал: «Хоть на память сфотографируйтесь и уходите», Нам Сону взял Ким Минхвана и зашел в фотозону, совершенно естественно обняв его за плечи.

Обычно жизнерадостный парень в тот день казался необычно скованным, что было странно.

Неужели у него какие-то проблемы?

Желая незаметно вытащить парня из компании однокурсников, он, похлопывая по спине неловко стоявшего парня, кажется, сказал примерно так:

— Иди быстрей. Не обращай внимания, что они дразнят. Тебе очень идет школьная форма.

И слова, которые тогда произнес заколебавшийся Ким Минхван, внезапно вспомнились сейчас.

— Вам тоже очень идет, хён.

То, как он стоял и смотрел вслед, пока Сону не вернулся в комнату совета; то, что их фотография, сделанная моментальной камерой, в один прекрасный день исчезла из комнаты совета; и даже скандал с учеником того же пола, о котором стало известно после выпуска… Цепляющиеся друг за друга воспоминания пронесли в мозгу Нам Сону одну-единственную догадку.

Неужели этот придурок…

Надеюсь, у него нет какого-то грязного фетиша.

— Эй.

Вздрогнувший Ким Минхван оторвал взгляд, прилипший к форме. Но увидев устрашающее выражение лица Нам Сону, он дернулся от испуга еще раз.

— А? А-а?

— Слушай меня внимательно. Даже у предпочтений есть дозволенные области и абсолютно недопустимые.

Нам Сону был человеком, работавшим в сфере образования. В тот миг, казалось, вся нежность ушла, но, поскольку между ними все же были дружеские отношения, он вместо полного разрыва, выбрал искренний совет. То, что он не ударил его сразу, уже было проявлением самообладания.

— Особенно если ты хочешь работать учителем, лучше бы тебе прочистить свои прогнившие мозги. Если не сможешь, даже не думай ступать на путь педагога. Понял?

— …Что?

Нам Сону взвалил на плечо сумку и поднялся. Едва он вышел из аудитории, Ким Минхван засуетился, собирая вещи, и закричал: «По… пойдем вместе!»

Изначально он планировал потусоваться с Ким Минхваном до встречи с Пак Гюхёном, но просьба, с которой он собирался к нему обратиться, уже полностью исчезла из головы Нам Сону. Вскоре раздался громкий топот, и его плечо сильно схватили.

— Нет, хён! Минутку! Ты меня не так понял. Выслушай меня. Пожалуйста, выслушай, прежде чем уйдешь!

С лица исчезла вся привычная озорная игривость, и он выглядел по-настоящему встревоженным и искренне оправдывающимся. Похоже, он очень точно понял, в каком контексте прозвучал внезапный совет Нам Сону.

— В прошлый раз было так же, почему ты думаешь обо мне как о таком отбросе? Таким я тебе кажусь? Чтобы я к форме как-то так… нет, это так нелепо, что слов нет. Правда же, это не так!

Сону отстранил руку со своего заболевшего плеча, но Минхван, приняв это за отторжение, ухватился за плечо Сону еще отчаяннее.

— Я не такой извращенец, блин! Это потому, что я продолжал на тебя смотреть? Будь у меня такие предпочтения, я бы ведь на всех смотрел, а не только на тебя! Дело не в том, что мне нравится форма, просто ты…!

Неудержимо изливавшийся Ким Минхван внезапно замолчал. Он не решался продолжить, широко раскрыв глаза, и выглядел растерянным. Прямо как тогда, когда, уговаривая пойти вместе на встречу, сказал: «Весело только с тобой, хён».

— Ты…

По растерянному лицу Нам Сону понял две вещи. Во-первых, похоже, Ким Минхван не лжет. Судя по тому, что он защищается, почти готовый расплакаться, это вряд ли попытка замять дело из-за страха испортить свою репутацию.

И во-вторых…

— Давай сначала выйдем.

Слишком много глаз смотрело на них. Возможно, потому, что они впервые видели Ким Минхвана в таком возбужденном состоянии, на них сыпались полные беспокойства взгляды однокурсников. К счастью, Ким Минхван покорно кивнул на предложение выйти и поговорить.

Ни слова не было произнесено между ними, пока они выходили из учебного корпуса. Из-за Ким Минхвана, который, в отличие от обычного, не болтал и не дурачился, на душе у Нам Сону становилось все сложнее.

Потому что он, кажется, понимал, какими должны были быть слова, не последовавшие за «Дело не в том, что мне нравится форма, просто ты…». И понимал, что тяжесть этого «нравится» — нечто большее, чем просто степень близости.

Наверное, он и сам удивился.

Он уже знал, что Ким Минхван может любить мужчин или что мужчины ему тоже могут нравиться. Но не думал, что это случится сейчас. Знай он раньше, даже мысли не возникло бы просить Ким Минхвана изображать парня.

Ему было жаль Ким Минхвана, но невольно вспомнился Ким Джэу. Возникало чувство, что постоянно происходят вещи, которых не было в прошлой жизни. Хотя разница между тогда и сейчас лишь в том, что он не встречается с Кан Чжиханом.

Нам Сону остановился. На парковке у учебного корпуса было безлюдно. Настроение стало странным от воспоминания, что когда он впервые встретил Ким Минхвана, то тоже скрылся здесь.

И что же мне делать, черт возьми.

Когда он обернулся, Ким Минхван избегал взгляда, словно сделал что-то неправильное. Поскольку тот, похоже, не собирался заговорить первым, Нам Сону начал с извинений.

— Прости. Я неправильно тебя понял.

— …

— Окажись я на твоем месте, я бы тоже разозлился от такого недопонимания. Я поторопился с выводами.

Ким Минхван неуверенно поднял взгляд. У него был вид человека, не ожидавшего извинений. Он произнес придавленным голосом:

— Нет… Видимо, я и правда так, эм, так смотрел, что ты это почувствовал. Но я правда не извращенец…

— Знаю. Я и раньше так о тебе не думал. А в той пьяной игре — просто потому, что с тобой проще всего.

Когда он это сказал, вспомнив, как тот горько рыдал на той встрече, Ким Минхван крепко сжал губы. Видя, как дрожит его подбородок, стало ясно, что тот все это время продолжал переживать. Было неловко видеть, как этот одетый как гангстер парень с телом медведя делает такое лицо, словно вот-вот расплачется.

— И еще, эм…

Нам Сону тихо вздохнул. Он был в полной растерянности, не зная, как подступиться к следующей проблеме.

Если говорить напрямую, Ким Минхван даже не признался ему. Чтобы можно было отвергнуть, нужно выразить чувства, но, судя по прошлой реакции, парень и сам выглядел растерянным, словно только что осознал это. Так что ни он, ни Нам Сону не знали, действительно ли эти чувства серьезны.

Было бы нелепо отвергать парня, который и сам еще толком не осознал, что он чувствует, словами «Извини, но не надо меня любить». Но и сделать вид, что ничего не знаешь, тоже было нельзя. Они виделись почти каждый день, и если парень вдруг начнет стесняться, невозможно будет этого не заметить.

По крайней мере, не сейчас.

Какой бы ни был Ким Минхван, ему нужно время подумать, так что прямо сейчас атаки с признанием не последует.

— Хён.

Но услышав этот серьезный голос, Нам Сону сглотнул ругательство про себя.

— Понимаешь…

Да что уж там «понимаешь». Только не это. Умоляю. Я сейчас умру. — Он изо всех сил пытался остановить его взглядом, но Ким Минхван уставился в землю.

— Я знаю, что если я это скажу, это покажется странным…

— Если кажется, что будет странно, то хорошим выбором будет и не говорить.

— А? А, нет. Но нужно быть честным. Лучше сказать, чем молча переживать.

— Иногда, наверное, нужно и помолчать? Нужно все хорошенько обдумать.

Он имел в виду, что нужно хотя бы немного подумать: эти чувства — мимолетная симпатия или нечто серьезное, и к каким последствиям приведет их выражение. Непонятно, почему все мужики вокруг него были такими, что стоит им понять, что нравится, и они сразу жмут на газ.

Сейчас у него и так уже болела голова от одного Кан Чжихана. Нам Сону отчаянно попытался забросить тему подальше, и в итоге Ким Минхван, убежденный его словами, кивнул: «Наверное, ты прав». Правду говорят, что академический интеллект и социальный интеллект — разные вещи.

Тогда Ким Минхван осторожно спросил:

— Хён, у тебя ведь нет пар во второй половине дня. Что будешь делать сегодня?

К счастью, во второй половине дня у него была договоренность с Пак Гюхёном. Мысленно поблагодарив Гюхёна, Нам Сону быстро ответил:

— Договорился с одноклассником пойти в старшую школу. В час.

Раз Пак Гюхён сказал, что придет к Корейскому университету к часу, у него оставалось примерно час времени. По первоначальному плану он бы в это время покормил Ким Минхвана и попросил его подыграть, но теперь, когда операция была отменена, этот час повис в воздухе. Пока он размышлял, как провести это неловкое оставшееся время со ставшим неловким Ким Минхваном, тот, как обычно, начал хныкать.

— Что? Час — это же скоро. А у нас сегодня в университете большое мероприятие по случаю Дня дурака, я хотел с тобой сходить и в комнату совета, и на центральную площадь…

И он принялся торопливо вытаскивать рекламные брошюры из обоих карманов. Похоже, он собрал все, что раздавали на каждом факультете, брошюр было не меньше пяти. Судя по тому, что они были помечены маркером, он, видимо, уже заранее отметил, в какую зону какого стенда пойдет.

— Здесь и здесь говорят, дают призы просто за посещение, здесь можно поучаствовать в лотерее, просто написав что-то на стикере, а тут…

Хорошо, что он был простым. Ким Минхван вернулся к своему изначальному простодушному облику.

— Иди с однокурсниками. Кажется, там вроде веселее, когда людей много.

— Но если я пойду с ребятами, тебе же будет неловко.

— …

— По сравнению с прошлым, ты, хён, стал больше говорить и все такое, но я знаю, что тебе некомфортно. Я посмотрел, и социофобия не излечивается сразу. Ты можешь выглядеть нормально снаружи, но я слышал, что на самом деле это очень некомфортно…

Нам Сону посмотрел на множество рекламных брошюр. Только теперь он заметил, что отмеченные мероприятия были такими, где можно было просто пассивно поучаствовать. Ни одно не отражало собственных предпочтений Минхвана. Это прямо выдавало его добрую натуру.

После случая с Ким Джэу Нам Сону все понял. В доброте Ким Минхвана не было скрытого мотива, не было попыток завязать с кем-либо отношения. В ее основе лежала простая человеческая доброжелательность.

Нам Сону чувствовал одновременно и благодарность, и сожаление оттого, что кто-то, у кого было столько интересов и кто любил тусоваться с другими, подготовил все это с ним в мыслях. Хотя Ким Минхван внезапно стал довольно обременительным, он был действительно хорошим человеком. С таким человеком, как он, Нам Сону нужно было соблюдать хотя бы минимальные приличия.

— Тогда давай сходим сюда и сюда. Выглядит интересно. Кажется, за час мы сможем посмотреть два-три места?

Как только Нам Сону проявил интерес, взяв несколько рекламных листовок, выражение лица Ким Минхвана моментально прояснилось.

Но границы необходимо было соблюдать. Поскольку сложилось впечатление, что эта ситуация развилась из-за того, что Ким Минхван пытался проявить внимательность, проводя время только вдвоем, теперь Нам Сону нужно было подбодрить его пообщаться с другими одноклассниками.

— И мне правда не неловко с ребятами. Мне даже, наоборот, хорошо, так что в следующий раз пойдем вместе с ними.

Поэтому он надеялся, что тот парень поймет и определит для себя, что именно он чувствует, и определит его как хорошего однокурсника и старшего брата. Ведь для Нам Сону Ким Минхван тоже был вполне хорошим однокурсником и младшим братом.

Надеясь, что это лишь мимолетное чувство, Нам Сону решил, что будет общаться с Ким Минхваном наедине только до сегодняшнего дня.

Ким Минхван, словно школьник, впервые попавший в парк развлечений, носился по всему кампусу, участвуя во всех возможных стендах. Он участвовал в конкурсе на лучшую ложь, в конкурсе на самую убогую школьную форму, во всех возможных конкурсах, и, казалось, совсем не уставал.

С другой стороны, Нам Сону, казалось, понял, каково это — быть дядей, который привел племянника в парк развлечений. У него было такое чувство, что энергия высасывается парнем рядом. Тем не менее, некоторые стенды были довольно впечатляющими.

[Если бы вы вернулись в школьные годы, что бы вы сделали в первую очередь?]

Под большим вопросом было множество стикеров. Акции, лотерея, отчисление и подготовка к госслужбе, признание первой любви… Перед стеной, пестревшей от разнообразных сожалений и тоски, Нам Сону на мгновение задумался. О том, какой выбор сделал бы он, если бы снова вернулся в школьный класс.

— Вот вам стикер и ручка. Напишите и прикрепите перед уходом.

Он не планировал участвовать, но так как организатор буквально подталкивал его, Нам Сону тоже пришлось взять ручку. Кончик ручки, на мгновение остановившись над пустым стикером, медленно начал двигаться.

[Думаю, я поступил бы так же.]

Написав это, он невольно усмехнулся. Он корил себя и сожалел, говоря «не нужно было связываться», но в итоге снова поступил бы так же.

Но Нам Сону хорошо знал себя. То, что должно было случиться, случалось, и даже зная общую картину, которая не изменится, он все равно пошел бы помогать матери Кан Чжихана, помогал бы Кан Чжихану с подготовкой к Суныну и снова влюбился бы в Кан Чжихана.

Все-таки проблема была во мне.

С горьким чувством он приклеил стикер. Среди красочных желаний других людей его ответ был поистине скучным. Тут к нему подошел один из организаторов с виноватым видом. Тот самый, что фотографировал его ранее с Ким Минхваном.

— Что делать? Простите. Похоже, у нас закончилась пленка, так что мы можем дать вам только один снимок.

На мгновенно распечатанной фотографии Ким Минхван и Нам Сону неловко показывали знак «V». Ким Минхван засмеялся, принимая фото.

—  Ах, ничего страшного. Ничего не поделаешь! Так что, хм… что будем делать, хён?

Хотя слова были «что делать», он крепко сжимал фотографию обеими руками, и было видно, что он хочет ее оставить.

— Забирай себе. Мне уже пора идти.

Было уже почти час дня. Ким Минхван кивнул с сияющим лицом. Его полностью развлекли, а теперь ещё и дали фотографию, и он, казалось, совсем не был разочарован.

Отправив парня к однокурсникам, которые звали его развлекаться дальше, Нам Сону проверил телефон. Как раз пришло сообщение от Пак Гюхёна.

[Паккгю: Я на месте]

[Паккгю: Перед главным входом Корейских канцтоваров? Иди сюда.]

Место, присланное Пак Гюхёном, оказалось пятиэтажным магазином канцтоваров прямо рядом с главным входом. Перед зданием была большая парковка, где часто останавливались машины, включая такси.

Он вышел за главные ворота, но Пак Гюхёна не было видно. На парковке, как всегда, стояла одна машина. Было похоже, что она кого-то ждала, так как двигатель был заведен. Взгляд на мгновение задержался на ней, потому что это была не та модель, что часто увидишь на улице.

Длинный и высокий кузов выглядел таким прочным, что, казалось, что можно вывихнуть сустав, просто задев его. Размер был несколько чрезмерным для обычного человека, и к тому же вся эта махина была угольно-черной, что невольно заставляло отступить.

…В мире так много богатых людей.

Похоже, в Корейском университете учился отпрыск какой-то богатой семьи. Кстати, эта машина была той же модели, что и тот внедорожник, который Кан Чжихан показывал ему когда-то, говоря, что купит машину.

«Сразу после Сунына получу права».

Теперь этот голос воспроизводился автоматически, и Нам Сону встряхнул головой, чтобы отогнать мысли. Он отвел взгляд и осмотрелся вокруг здания, но Пак Гюхёна все еще не было. В тот момент, когда он уже подумал, не зашел ли тот внутрь магазина, окно машины неожиданно опустилось.

— Нам Сону, куда это ты собрался? Я же здесь.

Это был Пак Гюхён. Более того, Пак Гюхён высунул голову не с места водителя или пассажира, а с заднего сиденья. Это означало, что он приехал с кем-то еще.

— Садись. Я связался с ним, чтобы поехать вместе, а у него как раз оказалась машина. Сказал, подбросит.

Нам Сону попытался припомнить ребят, которые тусовались с Пак Гюхёном за играми, но не смог вспомнить никого конкретного. Он приблизился к машине с сомнительным выражением лица. Раздался звук отпирающейся двери со стороны пассажира.

Кстати, почему Пак Гюхён сидит сзади, а не на пассажирском сиденье?

Мелькнул вопрос, но он все же открыл дверь пассажира. Дверь оказалась тяжелее, чем он ожидал, и поддалась только со второй попытки.

— Та-дам, сюрприз!

Но как только он увидел того, кто сидел за рулем, лицо Нам Сону мгновенно окаменело.

— Гляньте на лицо Нам Сону. Совершенно не ожидал, да? А что, когда мы тогда встретились, я же связывался с Чжиханом… Эй, эй, погоди! Ты чего дверь закрываешь?!

Пак Гюхён в панике высунул голову в окно, когда дверь с грохотом захлопнулась. Он крикнул с растерянным лицом.

— Ты же не собираешься уйти просто так? Если ты так уйдешь, что будем делать мы оставшиеся?

— Сходите вдвоем. Классному руководителю передам привет отдельно.

— Нет, эй, Сону-я!

Пак Гюхён тут же протянул руку и схватил Нам Сону. По силе хватки чувствовалось настоящее отчаянье, будто он представил ситуацию, где останется наедине с Кан Чжиханом.

— Нехорошо так смущать людей. Раз уж мы втроем пришли в школьной форме, как здорово будет вместе сходить и поздороваться? Тем более Чжихан пригнал вот такую тачку.

Это что, правда машина Кан Чжихана? Взгляд Нам Сону снова скользнул по машине. Это был не уровень машины, которую может позволить себе обычный студент. Он не знал, на какие деньги этот еще-не-врач устроил такую показуху, но сейчас это было не его дело.

…Погодите-ка.

Пак Гюхён только что сказал «втроем». Значит, Кан Чжихан тоже приехал в школьной форме. Тогда он рефлекторно захлопнул дверь, лишь увидев его лицо, и даже не разглядел, во что был одет Кан Чжихан.

В этот момент сзади прозвучал гудок. Грузовик, втиснувшийся на парковку, был таким же огромным, как и машина Кан Чжихана. Водитель, опустив стекло, громко спросил:

— Эй! Вы собираетесь уехать?

По тому, как он ждал, словно приказывая немедленно освободить место, Нам Сону окинул взглядом парковку. Он подумал, почему среди множества мест ему нужно именно это, но оказалось, что это было самое просторное. Для такого грузовика подходило только это место.

Но Кан Чжихан, казалось, совсем не собирался двигаться. Как будто этого было мало, за грузовиком пыталась заехать еще одна машина. Водитель грузовика пробормотал что-то похожее на ругань. От раздражающего звука гудка занервничал только Нам Сону.

— Чего уставился, студент? Сзади не видишь? Если садишься, садись быстрее!

Из-за грубого голоса и гудков прохожие тоже уставились на Нам Сону. Это были пронзительные взгляды. В их глазах казалось, что все эти неприятности начались из-за того, что Нам Сону не садился в машину.

— Эй, эй, Нам Сону. Садись сначала, ладно?

Пак Гюхён, похоже, тоже заметил это, и понизил голос. Спокойнее всех здесь был Кан Чжихан, сидевший за затонированным стеклом. Машина не шелохнулась. Казалось, он не сдвинется с места, пока Нам Сону не сядет, и в итоге Нам Сону, сглотнув ругательство, забрался на пассажирское сиденье.

Пахло знакомым автомобильным освежителем. Но не было времени погружаться в воспоминания. Потому что грузовик продолжал сигналить, а Кан Чжихан все еще не собирался трогаться с места. В конце концов Нам Сону повернулся к нему и спросил:

— Что ты делаешь? Освобождай место.

— Ремень безопасности.

— Пристегнусь. Освобождай сначала место.

Он потянул ремень, но тот за что-то зацепился и не вытягивался. За окном мелькнуло свирепое лицо водителя грузовика, и его нервозность только возросла. Чем суетливее становились его движения, тем менее послушным становился ремень.

— Почему он такой…

— Дай я.

Словно не слыша просьбы сначала освободить место, Кан Чжихан убрал руку с руля и потянул ремень вместо Нам Сону. Ремень, который только что заедал, с неожиданной легкостью вытянулся. Снаружи все было в суматохе из-за гудков. Но Кан Чжихан, пристегивающий ремень, делал это с сосредоточенным лицом, словно это было самым важным делом.

Раздался легкий щелчок, и ремень застегнулся. Но Кан Чжихан, все еще не отодвигаясь, внимательно осмотрел пассажирское сиденье, на котором сидел Нам Сону. Увидев его лицо так близко, Нам Сону беспричинно отвел взгляд. Ему стало как-то не по себе, возникла иллюзия, будто он беспомощно связан, хотя был лишь пристегнут ремнем.

— …Может, уже поедем?

Вместо ответа Кан Чжихан протянул руку. Его ладонь потянулась не к рулю, а к его собственному бедру, и от этого тело Нам Сону еще больше напряглось. Он не мог трезво оценить, что именно Чжихан пытается сделать и что это вообще за ситуация. Они спали вместе всего один раз, и, строго говоря, это даже не было в первый раз, но всякий раз, когда Кан Чжихан приближался так близко, его лицо становилось неестественно горячим.

Почему-то казалось, что стук его собственного сердца слышен громче, чем тот гудок снаружи. Пока Нам Сону, сам того не осознавая, затаив дыхание, в смятении лишь смотрел на приближающуюся к бедру руку, сзади раздался веселый звук хлопка ладоней.

— Ого, ну надо же, я тоже не пристегнулся? Спасибо, что сказал, Чжихан.

Похоже, он и правда до сих пор не сказал Пак Гюхёну пристегнуться. Непонятно, за что, собственно, говорить спасибо, но так или иначе, благодаря Пак Гюхёну Нам Сону пришел в себя и оттолкнул руку Чжихана.

— Я пристегнулся. Давай уже ехать.

— Места не мало?

Только теперь он, кажется, понял, что тот собирался сделать. Рядом с его внешней стороной бедра находился рычаг для регулировки спинки сиденья. Но даже поняв причину его действий, он не мог понять саму эту причину. И было отчего: водитель грузовика вот-вот готов был распахнуть дверь и выскочить наружу.

— Я сам разберусь, так что давай для начала просто тронемся, хорошо?

В свои тридцать, благодаря одному человеку, он несколько раз ездил на машине той же модели. Пусть тогда это и была модель, которая выйдет только спустя десять лет, но они были практически одинаковы, так что Нам Сону привычно потянул рычаг и отрегулировал сиденье. Даже после того, как он закончил регулировку, как было сказано, Чжихан молчал. Он пристально смотрел на него с таким выражением лица, будто чем-то недоволен, и Нам Сону в ответ тоже посмотрел искоса с выражением «и что ты от меня хочешь?». После недолгого противостояния Чжихан тронулся.

Только когда они без проблем выехали с парковки, Сону облегченно вздохнул и, слегка закатив глаза, украдкой взглянул на Чжихана: на том была самая настоящая школьная форма. Без вязаного жилета, но те самые знакомые рубашка и брюки — такая же весенне-осенняя форма, как и у него.

— Я уж подумал, вы поссорились, но теперь вижу, что и это не так?

Пак Гюхён, наклонившись вперед к передним сиденьям, рассмеялся.

— А я-то думал, что у вас что-то есть, вот и место подготовил. Не зря Чжихан так охотно согласился.

Значит, как я и думал, в тот день подозрительно ухмылявшийся Пак Гюхён, видимо, связался с Кан Чжиханом. Похоже, он позвал его с намерением помирить их, и как бы там ни было с привычкой Пак Гюхёна совать нос в чужие дела, но чтобы этот Кан Чжихан так послушно подыграл ему и надел форму… Нам Сону, бросая на него взгляды искоса, подумал:

Как, черт возьми, он его уговорил…

Это недоумение Пак Гюхён легко развеял:

— Я сказал ему: «Сону говорил, что на День дурака, в школьной форме есть своя романтика». Вот и Чжихан подстроился под тебя, смотри-ка. Честно, я немного удивился. Ты же знаешь характер Чжихана?

Как будто он может не знать. Именно поэтому ему нечего было ответить. Вероятность того, что солнце взойдет на западе, выше, чем то, что Кан Чжихан добровольно наденет школьную форму на День дурака.

— Теперь я понимаю картину. Чжихан хочет помириться, а ты, Нам Сону, дуешься и игнорируешь его сообщения. Я прав?

— Помолчи.

— Точно. Судя по тому, как Чжихан искал тебя в прошлом году, прошло как минимум больше года? Такое ребячество. Давайте уже помиритесь. Разве вы не слышали, что школьные связи остаются на всю жизнь? Дружба — это то, что не купишь за деньги.

Вот в том-то и проблема, что это не дружба. Нам Сону крепко зажмурился. Но Пак Гюхён не прекращал трепать языком:

— Мы уже не дети, все мы взрослые люди, если тебе что-то не понравилось, так и скажи, а? Ну, давай, типа, «Эй, чувак, прости!» и решить все по-взрослому, разве не так будет лучше?

Будто опьяненный гордостью за свой вклад в восстановление дружбы, он, похоже, не заметил, что с переднего сиденья не доносилось ни единого ответа.

— Сволочь. Ты бросил Чжихана на произвол судьбы и спокойненько себе волновался о своей личной жизни? Нам Сону, ты из тех, кто полностью забрасывает друзей, как только начинает встречаться с кем-то.

Черт бы побрал его неугомонный рот. Он отчаянно надеялся, что тема сама собой иссякнет, но, как всегда, Кан Чжихан не собирался так просто отпускать ситуацию.

— Волновался о личной жизни?

Когда парень, который до этого спокойно вел машину, ухватился за это единственное слово, взволнованный голос Пак Гюхёна стал громче.

— Ага! Знаешь, что он мне с таким серьезным лицом сказал? Говорит, есть кто-то, кому он уж слишком нравится, и он не знает, как его отвергнуть. Обалдеть, как бесит, да?

Пожалуйста, Пак Гюхён, придурок…

Нам Сону пожалел, что сел на переднее сиденье. Не мог же он дать ему знак, не мог ударить по затылку. Если бы он резко прервал его, это выглядело бы еще более подозрительно, так что оставалось лишь с замиранием сердца слушать, что и до какой степени он наговорит.

Он почувствовал мгновенный взгляд со стороны. Чжихан, который постукивал пальцами по рулю, заговорил:

— Кто это?

— Откуда мне знать. Этот тип связался со мной только недавно. Но, насколько я могу судить…

Пак Гюхён без нужды понизил голос. Нельзя было угадать, что он собирается сказать, и кулаки Нам Сону бесшумно сжались.

— Похоже, однокурсник.

— …

Напряжение в его кулаке медленно отпустило. Хорошо, что Пак Гюхён был идиотом. Но тут Чжихан переспросил:

— Однокурсник?

— Ага. С его-то характером, если он так долго мучается, значит, это кто-то, кого он видит каждый день, верно? Тогда кроме однокурсника с одного факультета, кого же еще? Так, Нам Сону?

— …Да, верно. Так что хватит об этом. Я уже все уладил.

Он перевел дух, поскольку догадка была совершенно неверной, но на этот раз Чжихан задал странный вопрос:

— Помнишь ты говорил, какой идеальный тип у Сону?

— Сону? Ему обязательно чтоб высокий. О, у меня сейчас дежавю. Мы ведь уже когда-то втроем обсуждали это?

— Высокий, и еще?

— И еще? Эм, ну наверное…

Кхм-кхм. От кашля Нам Сону разговор этих двоих прервался. Стоило Пак Гюхёну попытаться продолжить, как искусственное покашливание заглушало его слова. Нам Сону, шмыгая несуществующими соплями, промолвил:

— Ох, в этот раз простуда серьезная.

— …

— Нужно быстренько зайти поздороваться с классным и свалить. Сколько минут осталось до прибытия?

— …Минут десять.

— Тогда я немного посплю.

Нам Сону на этот раз тоже привычно откинул сиденье назад. Сзади послышалось «Ай!» Пак Гюхёна, но он повернул голову к окну и, сделав вид, что не заметил, закрыл глаза. Устроившись поудобнее в кресле, он вскоре почувствовал, как спина и ягодицы постепенно согреваются.

…Этот идиот действительно включил подогрев сиденья.

Как будто я и вправду простудился…

Ему было жарко до смерти, но Нам Сону отчаяннее прежнего опустил веки. Как только Нам Сону, единственный канал коммуникации с Чжиханом, уснул, Пак Гюхён тоже поневоле притих.

В машине воцарилась тишина. То, что он даже радио не включил, было одинаково характерно и для того Чжихана, и для этого.

Так значит, он искал меня.

Это означало, что он должен был позвонить хотя бы раз. Узнав, что номер пропал, он, возможно, приезжал к его дому. Не зная номер квартиры, он, наверное, ждал снаружи, у здания. Ведь Чжихан был из тех, кто мог спокойно простоять часов шесть.

Он смутно предполагал, что тот какое-то время будет его искать. Потому что помнил его глаза, покрасневшие до предела в день их расставания.

Поэтому он даже волновался: а что если в один прекрасный день этот парень возьмет и откажется от поступления в университет? Но даже если допустить такую одну возможность из десяти тысяч, он давил в себе беспокойство, думая, что уж поступить-то в университет, будь то после пересдачи или чего еще, тот сможет и сам.

В общем, хоть он это и предполагал, но, узнав, что Чжихан и правда его разыскивал, он почему-то испытал сложную гамму чувств.

Он утопал в нагретом сиденье, и капли пота стекали по его шее. Поскольку он делал вид, что спит, он не вытер их, и так и оставил все как есть; спустя некоторое время температура сиденья, кажется, понизилась.

Машина плавно ехала по дороге. Вне зависимости от качества машины, вождение было настолько уверенным, что и представить нельзя было, что за рулем всего лишь двадцатиоднолетний. И снова его голова заполнилась мыслями о Кан Чжихане.

Точно ли он получил права, как только стал совершеннолетним? Когда он успел так натренироваться в вождении? На какие, в конце концов, деньги он купил машину?…

Череда возникающих вопросов была целиком и полностью о Кан Чжихане из того года, что они провели врозь. И хотя он отчаянно пытался игнорировать это, это были вещи, о которых ему всегда было интересно.

— Вы прибыли в пункт назначения.

Как раз вовремя навигатор сообщил о прибытии. Нам Сону медленно открыл глаза, делая вид, что только что проснулся от этого звука. Машина уже приехала и стояла у знакомой школы. Видимо, шел урок, так как на спортивной площадке занимались физкультурой два класса.

Они припарковались на стоянке позади спортплощадки, и было видно, как из будки охранника выходит сторож. Как раз в тот момент, когда Нам Сону собрался отстегнуть ремень безопасности. Пак Гюхён, с шумом распахнув заднюю дверь, раздраженно крикнул:

— Черт, я думал, задохнусь до смерти. Я пойду первым, а вы двое нормально помиритесь и приходите. Особенно ты, Нам Сону, эй. Не будь мелочным, помиритесь как следует и приходите.

— Мириться, о чем ты…

— Какая к черту простуда. Мы уже не старшеклассники, которые жалуются на головную боль и выпрашивают справку для ухода из школы, взрослые парни, а ты несешь какую-то несусветную чушь. Если ты взрослый, решай все разговором, окей? Если и перед классным будет такая атмосфера, лучше сразу идите домой.

Как ни удивительно, похоже, Пак Гюхён не купился на ложь, в которую даже Чжихан поверил.

— Короче, этот хён предоставит вам пространство, так что разберитесь как следует.

Не дожидаясь ответа, Пак Гюхён хлопнул дверью. Он захлопнул ее так сильно, что уже потом на его лице отразилось «Ой!», но парень, опьяненный своим «взрослым» статусом, бодро зашагал к главному корпусу. Однако та гордая спина сразу же сгорбилась, после того как выскочивший охранник хлопнул его по спине. Судя по тому, что тот схватил его даже за воротник формы, его, видимо, приняли за учащегося.

Как раз когда Нам Сону, глядя на то, как тот что-то доказывает, собрался открыть дверь, послышался звук щелчка.

Естественно, дверь не открылась.

— ...Что ты делаешь?

Кан Чжихан не ответил. Он по-прежнему, не отрывая рук от руля, пристально смотрел вперед. Нам Сону вручную открыл замок. В тот момент, когда он снова попытался открыть дверь, раздался щелчок, и дверь снова заблокировалась.

За этим последовало еще около трех попыток. Но между Кан Чжиханом, которому достаточно было нажать одну кнопку, и Нам Сону, которому приходилось толкать невероятно тяжелую дверь, победа была очевидна.

В конце концов, Нам Сону опустил руки. Не желая спрашивать, что значит эта ерунда, он просто смотрел на Кан Чжихана, который вскоре заговорил:

— Милый. Дружелюбный. Открытый в проявлении чувств.

Каждый раз, заканчивая фразу, он постукивал пальцем по рулю. Взгляд Нам Сону следил за его кончиками пальцев. Прошло не так много времени, чтобы понять, о чем говорит Кан Чжихан.

— Ты говорил, что ненавидишь сосунков.

— …

— Он же младше тебя.

Он все еще зацыклен на том разговоре. Тогда «он» должен означать Ким Минхвана. Согласно ошибочному предположению Пак Гюхёна, единственным однокурсником, который к тому же еще и высокий, был только Ким Минхван.

— Я понятия не имею, о чем ты. Ты откроешь дверь?

— Теперь предпочитаешь парней помоложе?

У Нам Сону перехватило дыхание. Если, как сказал Пак Гюхён, это Ким Минхван влюблен в Нам Сону, то внезапно вспоминать его идеал здесь было незачем. Как он и сказал, это Ким Минхван любит Нам Сону, а не Нам Сону — Ким Минхвана. К тому же...

Когда я вообще это говорил?

Тот самый «ложный» идеал, который он выпалил, отвергая признание девятнадцатилетнего Чжихана. Условия, которые даже сам Нам Сону не помнил толком, Чжихан перечислял, словно заученную формулу. Кстати, на той встрече одноклассников он тоже так делал.

«Он тебе нравится?»

Он не понимал, почему Чжихан так зациклился именно на Ким Минхване, как вдруг мелькнула безумная догадка. И, словно пытаясь придать ей вес, Кан Чжихан пробормотал:

— Значит, дело в характере, а не в возрасте.

Куски пазла сложились. Нам Сону, назвавший своим идеалом нежного, чувствительного и открытого человека. Записка на коробке от телефона с надписью «Чувства нужно выражать». И ставший таким болтливым, что Нам Сону ворчал, что он «трещит без остановки», Кан Чжихан.

И тогда напрашивался совершенно нелепый вывод. Выходит, единственная причина, по которой нынешний Чжихан отличается от прошлого, — это тот самый фальшивый идеал... Нелепый вывод.

Конечно, дело было не только в этом, но даже одна мысль о том, что это могло хоть как-то повлиять, вызывала очень странное чувство.

— ...Открой дверь.

— Почему ты не отвечаешь?

— Я сказал, у меня нет причин тебе отвечать.

— Этот сосунок в тебя влюблен, да?

Кажется, Чжихан и не думал заглушить двигатель. Сиденье по-прежнему было теплым, но его голос становился все холоднее.

— Говорил же, что не знаешь, как его отвергнуть. Ты засомневался, потому что тебе признался кто-то, подходящий под твой идеальный тип?

— Эй. Кан Чжихан.

— Со мной ты тоже так поступил.

Нам Сону бросил на него острый взгляд, полный вопроса. Но он не мог не дрогнуть, встретившись лицом к лицу с выражением лица Чжихана.

— Я продолжал говорить, что люблю тебя, и в конце концов ты принял меня, разве нет?

Он подумал, что это опять какая-то нелепая придирка. Но сейчас Чжихан выглядел немного...

— Ты поступишь так же и на этот раз?

…Встревоженным.

— Ты сказал, что не намерен состоять в отношениях.

Взгляд Нам Сону переместился на руки, сжимающие руль. На их тыльной стороне проступили вены. Кан Чжихан, который до сих пор игнорировал, когда ему говорили про «партнеров по сексу» и все такое, теперь вдруг вел себя странно. Прямо как человек, почувствовавший угрозу. Пряча свое замешательство, Нам Сону ответил:

— Разве ты не сказал, что тебя не волнует, если я и правда буду в отношениях?

Когда он вернул Чжихану его же слова, сказанные возле бара, брови того чуть заметно дрогнули.

— В конце концов, вы ведь расстанетесь, так что встречайся с кем хочешь, говорил ты. Разве то, что ты делаешь сейчас, похоже на «меня не волнует»?

Похоже, он тоже все прекрасно помнил. Что ж. После таких сильных, да еще и неоднократных пощечин, он не мог не протрезветь. Естественно, всплыла в памяти та мрачная сцена. Вспомнилось и выражение лица Чжихана, когда он сказал ему, спрашивая, понравилось ли ему после первого раза, и чтобы он убирался после секса, отчего живот немного скрутило.

Но сейчас у Чжихана было еще более болезненное выражение лица, чем тогда.

— ...Я.

Договорив до этого, Чжихан замолчал. Его кадык заметно содрогнулся. Сглотнув звук, будто выжимаемый из себя, он снова заговорил, и его голос стал еще глубже:

— Если я сделал что-то не так, пожалуйста, скажи мне.

Нам Сону посмотрел на него с недоумением. Он и правда не понимал, к тому же, если он откроет рот, ему казалось, что эта тошнотворная дрожь сразу же попадет в его голос.

— Потому что я сделал что-то не так, ты…

Проглотив последние слова, Чжихан скривил лицо. Глядя на это лицо, он, казалось, понимал, что тот хотел сказать, даже не слыша этого.

«Ты ведь так изменился», вероятно он хотел сказать так. Нам Сону горько усмехнулся.

Совершенно неверный диагноз. Думать, что Нам Сону изменился из-за ран, полученных от Чжихана. Этот Чжихан ни разу не ранил Нам Сону. И Нам Сону тоже не менялся.

Чжихан не сможет понять этот разрыв. Пока они не разрешат эту нелепую ситуацию — возвращение на пятнадцать лет назад — и истину о том, что смерть Нам Сону неизбежно повторится, взаимопонимание между ними было невозможно.

От ощущения этой огромной пропасти подступала тошнота. Перехватывало дыхание, но нужно было высказаться. Нам Сону почувствовал: сейчас именно тот момент, когда настоящее отвержение сработает.

В этот момент завибрировал телефон. Даже на этот звук взгляды двоих оставались прикованы друг к другу. Но вибрация не утихала, и в конце концов Нам Сону проверил телефон.

[Паккгю: Эй, классрук. уехал в командировку, говорят]

[Паккгю: Блин время -- Надо было позвонить и узнать]

[Паккю: Помирились?]

[Паккгю: Если да, то не идите в учительскую, сразу идите в магазин ㄱㄱ*]

П.п.: ㄱㄱ — интернет-сленг, сокращение от «고고» (gogo), означает «погнали», «вперед».

— Прости.

Услышав вновь эти бессмысленные слова, Нам Сону лишь молча поднял на него взгляд.

— Это потому, что я действовал тебе на нервы перед экзаменами?  Или потому, что я бестактно говорил об общежитии?

— …

— Я все продолжал думать, но я тупой, поэтому не понимаю. Так что не мог бы ты просто сказать мне?

Неужели он все это время продолжал искать свои ошибки? На его образ, приносящего ненужные извинения за несуществующие ошибки, наложился образ Чжихана на летних каникулах. Ситуация была похожа на тогда, когда он говорил ту странную фразу о том, чтобы дать ему прилечь на кровать.

— Нет. Ничего такого.

Тогда и сейчас Кан Чжихан не был ни в чем виноват.

В расставании вина никогда не лежит только на одной стороне. Не в одной лишь беспечности Чжихана было дело, и Нам Сону, осознав и свою собственную, пусть и иную, беспечность, очень хорошо это понял.

И не только это. Как и то, что Чжихан услышал тот разговор именно на похоронах его матери, бесчисленные совпадения и переменные сплелись в клубок, приведя к такому итогу. К расставанию.

Поэтому, когда в конечном счете отношения приходят к концу, нет ничего глупее, чем винить другого или винить себя. Он хотел сказать ему это. Нам Сону, глядя прямо в его черные глаза, сказал:

— Просто чувства закончились.

— …

— Если тебе и в чем стоит извиняться, так это за это отношение, не уважающее вообще желания другого человека.

На этот раз он почувствовал, что отказ дошел по назначению. Глубокие, бездонные зрачки мелко задрожали. Чжихан долго всматривался в лицо Нам Сону, словно пытаясь что-то в нем найти. Нам Сону, не отводя взгляда, смотрел на него.

Под гнетущей тишиной, словно время остановилось, раздался звук вибрации, робкий и тихий.

[Паккгю: Вы еще не помирились?]

В каком-то смысле, может они и правда разобрались. Потому что туго затянутый узел их отношений, наконец, кажется, немного ослаб. Но он был не в настроении, как сказал Пак Гюхён, вместе поиграть в школьников. Провести эти короткие несколько десятков минут с Чжиханом было утомительнее, чем целый час тусоваться с Ким Минхваном.

Он хотел домой. Классного руководителя тоже не будет, так что с мыслью поймать такси и уехать, Нам Сону прервал долгое молчание:

— Говорю в последний раз, открой дверь.

Кажется, Чжихан тоже это понял.

Он немного помедлил. Казалось, он хотел что-то сказать, но, помня слова Нам Сону, в конце концов крепко сжал губы. Но даже так и не открыв в итоге дверь, он спустя некоторое время предложил свой вариант компромисса.

— Я тебя отвезу.

Это было тихое, осторожное предложение.

***

Машина остановилась перед офистелем Нам Сону.

За всю дорогу сюда не было произнесено ни слова. В машине, где даже радио было выключено, единственным источником тепла оставались сиденья, согревавшие спину и ягодицы.

— Я пошел.

Нам Сону открыл дверь. В отличие от прошлого раза, она не была заблокирована, так что он без помех ступил на землю. Чжихан молчал, пока он не закрыл за собой дверь.

Машина не трогалась с места даже после того, как высадила Нам Сону, но он сразу же повернулся к ней спиной. К счастью, пока он заходил в здание офистеля, из-за спины не доносилось ничего похожего на голос Чжихана.

Пока он ждал лифт, он с опозданием осознал, что снова бросил Пак Гюхёна. Можно было бы считать это местью за организацию этой неловкой встречи, но Нам Сону знал, что тот действовал из хороших побуждений. Поэтому он решил хотя бы оставить ему сообщение.

Он набирал сообщение, чтобы тот садился на автобус, как вдруг экран телефона переключился, и он завибрировал.

[Ким Минхван]

Он удивился, зачем тот звонит, когда должен вовсю наслаждаться фестивалем. Подумав, что это, наверное, что-то типа спора с однокурсниками, Нам Сону ответил на звонок.

— Да.

[Хён. Хён, ты где сейчас?]

Вопреки ожиданиям, не было слышно голосов его однокурсников. Он подумал, не разошлись ли они уже, и обернулся, чтобы найти часы на стене первого этажа.

— Я? Я сейчас...

Сону запнулся, бросив взгляд вниз. Сквозь стеклянные входные двери черная машина все еще стояла на том же месте.

— ...Дома.

Он не знал, видит ли его Кан Чжихан изнутри, но ему почудилось, что их взгляды встретились, и он инстинктивно отвернулся. Чертов лифт застрял на девятом этаже.

[А? Почему? Разве ты не поехал в старшую школу?]

— Кое-что случилось. Так получилось.

[Понятно-о…]

Затянутый последний слог, голос, кажется, более возбужденней, чем обычно, и только что прозвучавшая икота. Похоже, среди будок на День дурака была та, что торговала алкоголем.

— Ты что, выпил среди бела дня?

[Ик. О? Как ты узнал?]

Как и думал. Похоже, он отошел от компании, чтобы немного протрезветь. Но даже так было подозрительно, что он позвонил ему в этот короткий промежуток времени. Нам Сону, почему-то забеспокоившись, попытался закончить разговор.

— Тогда иди дальше гулять. Кладу трубку.

[По-по-подожди, хён! Не вешай! Э? положил? Нет? Хён? Почему я не слышу твой голос? Хён не может бросить трубку…]

— Если есть что сказать, говори быстрее. Я занят.

[Фух. Как и думал, хён не может просто так бросить трубку.  Наш хён, который с виду совершенно хладнокровный и у которого та малость крови*, что есть, совершенно синяя* и ледяная, на самом деле, если узнать его получше, — просто суперский хён.]

П.п.: 피도 눈물도 없다 [pido nunmuldo eopda] — устойчивая идиома, буквально «нет ни крови, ни слез». Используется для описания очень жестокого, бесчувственного, безжалостного человека.

피가 파랗다 [piga parata] — идиома, букв. «кровь синяя», означает «избалованный», «незрелый» (часто о молодых людях из богатых семей). Здесь, видимо, используется в сочетании с иронией или как часть шутки.

Сону сглотнул вздох при этой ненужно длинной речи. Вот почему он не любил иметь дело с пьяными.

Табло лифта по-прежнему показывало «9». Судя по тому, что он так долго стоял на одном этаже, кто-то, скорее всего, переезжает и перевозит вещи. Из-за близости университета в этом офистеле часто бывают переезды.

Ему стало как-то не по себе, хотя Кан Чжихан не вышел из той машины и не направился в здание. Он хотел поскорее попасть домой. Поэтому Нам Сону резко прервал Ким Минхвана, который тараторил о том, «какой человек хён Сону».

— Я считаю до пяти.

[ А? А, понял! Ты... ты же в прошлый раз говорил, что живешь возле Северных ворот? Там, где сгрудились офистели.]

После того как они разобрались с Чхве Ёндже, на занятиях по специальности однокурсники часто окружали Нам Сону и расспрашивали обо всем. Словно пытаясь наверстать упущенное время, когда они не были близки, они выпытывали личные данные: в какой школе он учился, где живет, и Нам Сону тоже отвечал на это не особо задумываясь. Это же были однокурсники, а не Кан Чжихан, не было причин не говорить.

Ким Минхван, конечно, тоже был рядом. Сначала он хмурился, понимая, что мало что знает о Нам Сону, чтобы ответить за него. Видимо, он запомнил, что тогда он сказал, что живет в этом офистеле.

[Это то здание с выступающими окнами?]

— А что?

[Дело в том... что меня выгнали, потому что я все говорил какие-то странные вещи...? Но я правда ничего такого не говорил. Просто сказал, что скучно, просто констатировал факт... Короче, вот я просто шел и дошел сюда, а как раз хён тоже дома, сказал…]

— Эй. Ты что, на уроки написания эссе не ходил? Неважно, любое письмо или речь должны строиться по принципу сначала самое главное*.

П.п.: 두괄식 [dugwalsik] — это принцип построения текста или высказывания, при котором главная мысль (вывод) излагается в начале (в первом предложении или абзаце), а затем следуют пояснения, аргументы и примеры.

Противоположность — 미괄식, где основная идея формулируется в конце, после деталей.

От раздраженного голоса Ким Минхван угрюмо ответил: «М-да...». Затем, еще более подозрительно, он прочистил горло.

[Не мог бы ты выйти на минутку?]

Вот же идиот...

Казалось, он видел такое в бесчисленных дорамах и фильмах. Образ глупцов, признающихся в любви в пьяном виде.

[Я сейчас перед твоим домом, правда, скажу всего одно слово и сразу смоюсь.]

— Сделай это по телефону.

[Не-нельзя! Это нужно делать хотя бы глядя в лицо!]

Чем больше он слушал, тем больше укреплялась уверенность, что Ким Минхван собирается признаться в чувствах. Нам Сону провел рукой по лбу. Он только что думал, что хорошо все закончил, и почему опять нужно было пить среди бела дня...

[Я не отниму много времени. Правда, всего минутку... А?]

Это восклицание звучало зловеще.  С дурным предчувствием Сону перевел глаза на вход. Почему его дурные предчувствия всегда сбывались? Там был Ким Минхван, размахивавший руками.

— Хён, это же ты? Точно! Хён! Я здесь!

И тоже перед машиной Кан Чжихана. Нам Сону провел рукой по лицу.

Ну что за тайминг…

С самого утра Ким Минхван пытается признаться в любви, потом он садится в невесть от куда взявшуюся машину Чжихана и ведет неловкий разговор, и только он собрался зайти домой, а они оба тут как тут одновременно... Он чувствовал, что у него может развиться травма относительно Дня дурака.

В отличие от Кан Чжихана, Ким Минхван сразу же вбежал в здание. Не прерывая звонка, он сиял улыбкой.

— Ты уже вышел? Вот это да, хён!

— Я не вышел, а как раз собирался зайти.

— Правда? Вау, у нас просто суперская ментальная связь.

Хватит болтать. Когда Нам Сону положил трубку, только тогда Ким Минхван убрал телефон от уха.

— Хе-ей. Я говорил? Форма тебе очень идет.

— Говорил. Хватит уже.

Что еще можно было считать удачей, так это то, что из-за этого здоровяка машины Чжихана не было видно. Тем временем лифт быстро спустился и остановился на первом этаже. Но лифт никого не забрал, и двери снова закрылись.

Нам Сону посмотрел на Ким Минхвана. Даже по голосу в трубке он предполагал, что тот изрядно пьян, но от него сейчас сильно разило алкоголем. Однако, в отличие от его обычного поведения на пьянках, когда он шатался, сейчас он стоял на двух ногах прямо, поэтому Нам Сону с подозрением спросил:

— Что ты хотел сказать? Говори.

— Ах, точно.

Ким Минхван, который до этого только глупо улыбался, выпрямил спину. Затем, пару раз прокашлявшись, он принял торжественное выражение лица.

— Знаешь, сегодня утром ты меня неправильно понял…

...Неужели это не признание? — Сону кивнул, не ослабляя бдительности.

— Я тогда был очень смущен и расстроен, и мне было плохо, нет, я не значит, что мне до сих пор плохо! Все улажено. Ты так круто извинился. В общем, после твоего ухода я подумал… Ты казался настоящим взрослым.

Но вряд ли он пришел к нему домой только для того, чтобы сказать это. Проявив терпение, он подождал, и Ким Минхван заерзал, не в силах удержать свои большие руки на месте.

— Если честно, если бы кто-то вокруг меня имел такие извращенные наклонности, я бы, скорее всего, не смог так открыто это указать, понимаешь? Просто подумал бы, что это мерзко, и все... Но хён же нахмурился и рассердился. Мне это очень...

— Сначала главное.

— Ах, да! Сначала главное!

Теперь Ким Минхван сложил руки перед собой. Его почтительный вид, как во время того как его воспитывал Чхве Ёндже, вызвал усмешку, но следующие слова заставили улыбку Нам Сону мгновенно исчезнуть.

— Хён... а, это не совсем «главное», но... как ты относишься к тому, что... э, мужчина любит мужчину?

Вот и оно.

Нам Сону на мгновение задумался. Если ответить «такое может быть», то он точно признается в любви, а если отреагировать с неловкостью, то было ясно как день, что он будет заметно нервничать. Это было очевидно даже по тому, как он, задавая такой вопрос, продолжал поглядывать на него.

— Если кому-то кто-то нравится, значит нравится.

Лучше уж отказать ему решительно. Неловкости все равно не избежать, но это лучше, чем тянуть резину.

Надо было и с Кан Чжиханом так поступить.

Ругая себя, Нам Сону уставился на Ким Минхвана с видом «ну, давай, попробуй». Ким Минхван вспыхнул.

— П-правда?

— Правда.

— Хён. Я подумал... о, «самом главном»! Ах, самое главное…

Его лицо покраснело, словно таймер на бомбе замедленного действия, готовой вот-вот взорваться. На данном этапе его лицо само по себе и было «самым главным». Ким Минхван, который несколько раз бил себя по голове, сглотнул. Затем внезапно громко крикнул:

— Ты м-не нравишься, хён!

От этого громогласного крика, от которого, казалось, содрогнулось здание, Нам Сону быстро огляделся. Лифт по-прежнему стоял на первом этаже, и, к счастью, поблизости никого не было.

Но Ким Минхван крепко зажмурился, казалось, он не видел, где находится. Вытянувшись по стойке «смирно» и высоко подняв голову, он продолжал орать что есть мочи:

— Э-это может прозвучать как мои обычные слова! Но это не так!

— Эй, подожди...

— Это не та симпатия, что бывает между хёном и тонсэном*, я правда серьезно... ты мне нравишься! Ты мне нравишься!

П.п.: 동생 (тонсэн) — младший брат или сестра по отношению к говорящему. Пол не уточняется; важен только факт, что этот человек младше. Употребляется и для родных, и для близких знакомых/друзей младшего возраста.

Это было громкое признание, словно на сцене школьного выезда. Кулаки Ким Минхвана дрожали. Его плотно закрытые глаза по-прежнему не открывались.

Нам Сону был так ошеломлен, что даже не мог ответить. Он знал, что тот собирается признаться, но не ожидал, что это будет сделано с таким ревом.

— Конечно, я знаю, что тебе неловко! Но я...!

— Эй, чувак, потише...!

Лифт, который стоял, снова начал подниматься. Если кто-то услышит, будет полный провал. В этом офистеле он часто видел парней в корейских университетских куртках. Нам Сону поспешно оттащил Ким Минхвана вглубь здания.

— Я все прекрасно понял, так что хватит. Прекрати, да?

Ким Минхван наконец открыл глаза. Судя по тому, как он уставился, он, кажется, ждал ответа. Нам Сону, еще раз убедившись, что вокруг никого нет, тихо вздохнул.

— Но мне жаль. Для меня ты хороший тонсэн, но я никогда не смотрел на тебя так. И, думаю, в будущем тоже не буду.

— Ах...

От четкого и решительного отказа Ким Минхван сделал потерянное лицо. Он повторял только эти звуки, словно человек, умеющий говорить лишь «а» и «э». Весь его вид был будто у сломанного человека, но вдруг он разразился громким смехом.

— Эй, хён! Почему ты так серьезен? Сегодня же День дурака!

Нам Сону, кажется, понял, зачем Ким Минхван пришел к нему домой именно сегодня. До конца дня он хотел попытаться признаться ему под прикрытием Дня дурака.

Раньше он считал тех, кто признается в День дурака, жалкими, но Ким Минхван совсем не казался таким. Он понимал, сколько смелости требуется, чтобы признаться человеку своего пола. Если бы Нам Сону из его прошлой жизни не поцеловал Кан Чжихана пьяным на первом курсе, он, несомненно, тоже использовал бы День дурака как предлог для признания.

— Хён? Ты же не воспринял это всерьез, да?

Ким Минхван, словно в шутку, хлопнул Нам Сону по плечу. Было видно, как дрожит уголок его рта, но Нам Сону решил сделать вид, что не заметил.

— Что это за шутки? Ты же уже не ребенок.

— Эх. Как бы то ни было, хён, ты очень серьезный. Конечно, такой хён мне нравится, но... А, ты же и это не непойми неправильно, хорошо? А-ха-ха-ха!

В его преувеличенном смехе уже чувствовалась неловкость. Признание можно было списать на шутку, но ответ Нам Сону, как он и сказал, был серьезным и дошел до него. Теперь Нам Сону оставалось только ждать, пока тот переживет свои чувства. Если он не сможет отпустить и будет держать дистанцию, что ж, такова судьба.

— Ха-ха, ха...

Но вдруг Ким Минхван расплакался, слезы текли ручьем. Он не ожидал, что тот заплачет, поэтому не смог скрыть своего замешательства.

— Эй...

Слезы, повисшие на подбородке, капали на пол без остановки. Если он будет плакать вот так, уже не получится списать все на шутку. В ситуации, где нельзя было утешать, Нам Сону мог лишь похлопать его по плечу.

— ...Мне жаль.

От этих слов, заключавших в себе много смысла, Ким Минхван наконец начал рыдать во весь голос. Его лицо, сморщившееся, как испорченная картошка, было полностью мокрым — глаза, нос, все. Он и так выглядел как гангстер из-за одежды, а теперь, плача так печально, было непонятно, как его успокоить.

В этот момент Ким Минхван схватил Нам Сону в объятия. На мгновение окаменевший Нам Сону, не почувствовав, что тот собирается что-то сделать, пока оставался неподвижным. У самого уха послышалось шмыганье носом.

— Хён, ты правда, правда хороший человек...

— Разве ты не сказал, что это первоапрельская шутка?

—Все равно… все равно ты даже не сказал, что я отвратителен, у-у-у-у... спасибо...

С каждым словом Нам Сону чувствовал, как промокает его плечо. Черт знает почему этот парень вытирал слезы и сопли о чужую одежду. Невольно потекли упреки.

— У тебя же завтра утром пары, какого черта ты пьешь днем? Если с детства приучишь себя к выпивке, будешь страдать, когда повзрослеешь.

— Я, я не хотел пить! Но после того как ты ушел, ик, стало так скучно с ребятами... вот я и предложил выпить... Странно. И будок много, и ребята хорошие, но почему без хёна становится неинтересно?

Если подумать, он уже говорил что-то подобное. Тогда, когда он приставал, чтобы пойти на встречу. Когда ему сказали позвать других однокурсников, он, ноя, что будет весело только с хёном, продолжал в том же духе.

— ...Хён, ты же знаешь? Что сегодня День дурака.

Неизвестно, где была правда, а где шутка Дня дурака, но Нам Сону просто кивнул.

— Знаю, паршивец.

Рыдания отвергнутого влюбленного понемногу стихали. Тем временем в здании начали появляться люди. Нам Сону чувствовал взгляды тех, кто выходил из лифта. С парнем крупного телосложения, который вцепился в другого мужчину, невозможно было не привлечь внимание.

Нам Сону осторожно посмотрел на входную дверь, что беспокоила его с самого начала. Из-за Ким Минхвана, заслонявшего обзор, он не мог проверить, видна ли машина. Но, наоборот, Кан Чжихан мог быть под углом, откуда он мог их видеть. При этой мысли голос Пак Гюхёна внезапно пронзил его разум:

«А может, показать ему другого? Знаешь, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать».

Показать сцену с Ким Минхваном было отвергнутой тактикой. Но сейчас, против воли, ситуация сложилась именно так, как сказал Пак Гюхён, и он горько усмехнулся.

Кажется, дошедший до адресата отказ, вовремя появившийся Ким Минхван и сейчас эта сцена, полная недопонимания. Казалось, сегодня был день, когда должна была точка в долгих муках Нам Сону. Но легкости на душе не было.

Ким Минхван перестал плакать. Судя по тому, что прекратилась икота и замолк его болтливый рот, он, наконец, протрезвел. Кажется, из-за нахлынувшей неловкости он не мог разомкнуть объятия, поэтому Нам Сону слегка оттолкнул его.

— А теперь отойди уже. Тяжело.

Но Ким Минхван не шелохнулся. Дело было не в том, что он сопротивлялся. Скорее, казалось, что все его тело обмякло. Под тяжестью тела, все больше наваливающегося на него, Нам Сону пошатнулся назад.

— Эй. ...Эй, Ким Минхван?

Не может быть. Он же не ребенок, неужели он уснул, выдохнувшись от слез?

Тело, все больше клонящееся вперед, словно подтверждало его догадку, и Нам Сону поспешно прислонился к стене. Прижав его тяжелую массу к стене, он шлепнул Ким Минхвана по щеке, чтобы тот пришел в себя. Но парень лишь чмокнул губами, не открывая глаз.

Нам Сону порылся в кармане. Он не раз и не два отправлял этого напившегося до посинения Ким Минхвана домой и знал его адрес. Он уже собирался вызвать такси, как вдруг Ким Минхван тихо пробормотал.

— Хён, мне...

— Что, малыш? Если ты проснулся, вставай.

— Мне нужно в туалет...

На мгновение Нам Сону подумал, не бросить ли его на пол и уйти. Но, судя по тому, как все серьезнее становилось выражение его лица, тому было очень плохо. Нам Сону скрипнул зубами и мысленно пять раз написал слово «терпение». В этом офистеле на первом этаже не было общего туалета.

В этот момент послышался звук «динь» и открывающихся дверей лифта.

— …Прошу прощения, я зайду!

Благодаря тому, что люди внутри подождали, Нам Сону кое-как втащил Ким Минхвана в лифт. Скорее не втащил, а почти перенес на себе.

Едва добравшись до квартиры, он затолкал Ким Минхвана в туалет. Раздался грохочущий звук, словно он упал, но вскоре звук смыва унитаза намекнул, что он не испачкал пол или свои штаны.

Последовавший за этим звук льющейся воды заставил Нам Сону со вздохом подойти к окну. Приподняв занавеску, он увидел за окном дорогу. А также черный автомобиль, стоящий словно пригвожденный к месту.

— ...

Он быстро закрыл занавеску. Хотя его глаза могли быстро отвестись, его две ноги перед окном не двигались.

Почему он все еще здесь, как дурак?

Телефон молчал. Кан Чжихан не звонил и не последовал за ним в квартиру. Должно быть, это был ответ. Но если так, то ему следовало уехать как можно скорее. От мысли, почему он стоит там как идиот, стало тошно, и Нам Сону закрыл глаза.

В этот момент дверь в туалет приоткрылась. Только теперь Нам Сону заметил, что звук воды прекратился. Ким Минхван, высунув мокрую голову в дверь, озирался по сторонам. Его лицо казалось расслабленным, словно он с комфортом закончил принимать душ.

— Хён…? Дай мне какую-нибудь одежду.

Но он все еще казался наполовину пьяным, либо от сна, либо от алкоголя. Что было очевидно по тому, как он делал такую наглую просьбу тому, кто только что отверг его признание. Подавив желание ударить его посильнее, Нам Сону швырнул ему одежду самого большого размера, что у него была.

Бесстыже переодевшись, Ким Минхван тут же рухнул на пол и растянулся. Похоже, у него на подсознании было запрограммировано мыться сразу по возвращении домой. Он выглядел несколько жалким, свернувшись калачиком своим крупным телом, чтобы поспать, но когда он начал храпеть, Нам Сону в конце концов сильно пнул его по спине.

Но по крайней мере это помогло отвлечь внимание от окна. Решив немного проветрить голову, Нам Сону открыл дверь в туалет, чтобы тоже помыться.

Вот же паскуда, Ким Минхван...

Внутри был беспорядок. Выглядело так, словно кто-то устроил войну в ванной с купанием большой собаки — пена была на полу, на стенах и даже в углу зеркала наверху. Для Нам Сону, который жил только с аккуратным Кан Чжиханом, это было шокирующее зрелище.

Помыться здесь было невозможно, поэтому ему пришлось сначала прибраться в душевой, прежде чем мыться самому. Так что, когда он вышел, прошло довольно много времени.

Ким Минхван храпел, так и растянувшись на полу комнаты. Он подумал разбудить его, но передумал. Насильно будить его, чтобы отправить домой, было бы хлопотно, а он устал от слишком многих событий с утра.

Нам Сону направился в спальню, чтобы немного поспать. Но, словно вопреки его намерениям, ноги сами понесли его к окну.

Когда он снова выглянул, машины Кан Чжихана уже не было.

Нам Сону открыл глаза с немного странным чувством.

Это ощущение того, что он слишком хорошо выспался, казалось тревожным. Несмотря на то что он заснул рано, вчерашний день выдался насыщенным. К тому же в среду с самого утра была пара по Хёнса, поэтому он не должен был просыпаться с чувством, будто так прекрасно поспал.

Он потянулся к тумбочке у кровати, но не нащупал свой мобильный телефон. Проверив старые настенные часы, он убедился, что время занятий уже давно началось.

И почему будильник не сработал…

Он подумал, не разрядился ли аккумулятор телефона. Когда Сону быстро поднялся и уже собирался спустить ноги на пол, он замер. Он обнаружил на полу своей спальни нечто вроде огромного валуна.

…Что он здесь делает?

Он не знал, когда Ким Минхван, который спал в гостиной, заполз к нему в комнату, но причину, по которой будильник не прозвенел, было легко установить.

Сону поднял свой телефон с пола. Видя, что тот упал рядом с рукой Минхвана, можно было предположить, что тот проснулся от звука будильника, тут же бросился его выключать, а затем беззаботно уснул снова. Это было безумно раздражающе.

Ким Минхван проснулся, поморгав глазами, после того как Сону легко пнул его. Почесав живот и зевнув, он, казалось, с опозданием осознал ситуацию и прикрыл рот рукой.

— …Хён? Где это мы, почему, почему мы…?

То, что он двумя руками прикрывал грудь, говорило о том, что он понял все в неправильном ключе. Нам Сону ударил его по затылку и сказал:

— Хватит нести чушь, если проснулся, быстрее выходи и лови такси. До пары осталось меньше 20 минут.

— А? Пара? Какая пара? …Ах!

Если бы это был любой другой предмет, можно было бы и прогулять разок, но профессор по Хёнса был особенно принципиален по части посещаемости. Лучше уж опоздать, чем прогулять.

Когда он, кое-как собравшись, вышел, в доме было тихо. Похоже, Ким Минхван уже вышел ловить такси. Посреди всей этой суматохи он аккуратно сложил одолженную ему одежду у входа — видимо, размер был слишком мал, чтобы выходить в ней на улицу. Нам Сону втиснул ноги в кроссовки и быстро спустился на первый этаж.

— Хён! Сюда!

Ким Минхван махал рукой у такси. Но Нам Сону бессознательно скользнул взглядом не в ту сторону, а по обочине. Вскоре он осознал, что ищет и яростно помотал головой и побежал к такси. Быстро впрыгнув в машину, Ким Минхван запрыгнул следом и крикнул: «Водитель, в Корейский университет!»

Накопилось много уведомлений за прошлую ночь. Нам Сону с каким-то напряженным чувством начал по одному удалять их, начиная с верхних. Непонятно было, надеялся ли он увидеть сообщение от Кан Чжихана или, наоборот, отчаянно желал, чтобы его не было.

Ким Минхван, следивший за ним краем глаза, внезапно спросил:

— Кстати, хён, у тебя есть зарядка для телефона? Кажется, мой телефон разрядился.

—  С чего бы? Кто-то заставил меня выйти даже без вещей.

— И-извини. Тогда можно я отправлю всего одно сообщение Минсу и Донджуню? Они, наверное, волнуются, что я вчера внезапно исчез…

Похоже, это были те двое, с которыми он вчера пил. Нам Сону протянул ему телефон, давая понять, чтобы тот отправил сам.

И в этот момент. Сзади раздался оглушительный грохот, и одновременно машину сильно тряхнуло.

— Ох, блядь. Бывают же такие ебанутые придурки?! Ребята, все в порядке?

Машина, которая агрессивно пыталась вклиниться из соседнего ряда, ударила такси сзади. Столкновение было несерьезным, но от толчка Сону наклонился в сторону Ким Минхвана. Минхван быстро поддержал его и сказал:

— Да! Мы в порядке. Воу, я так испугался. Хён, ты не ушибся?

— …

— Хах, хён, ты уронил телефон. Прости, сейчас подниму…

Как только он убрал руки, поддерживавшие Сону, тощее тело обмякло и безвольно повалилось. Ким Минхван в оцепенении уставился на Сону, который бессильно лежал у него на коленях.

— …Хён?

— Что такое, что этим с парнем? Что случилось?

— Я не, не знаю, хён? Почему… эм, хён…? Во-водитель, что, делать…?

Насколько знал Ким Минхван, Нам Сону не был тем, кто мог бы так шутить. В этот момент телефон Нам Сону завибрировал. Ким Минхван, впавший в панику, с трясущимися руками взглянул на экран.

[Хёнса. Кан Чжихан]

Увидев знакомое имя, он с чувством, будто ухватился за спасательный круг, поспешно ответил на звонок.

— А-алло?

— …

Но на другом конце повисло лишь тяжелое молчание. Таксист отругал Ким Минхвана, которого охватил страх.

— Какое еще «алло»? Парень, возьми себя в руки! Немедленно вызывай скорую!

— А, да, ско-скорую…?

— Скорую?

— Чжи-Чжихан-хённим…! Здесь… Сону-хён так внезапно, он не открывает, глаза… ох, я по, потом перезвон…

— Ты где сейчас.

Голос, прозвучавший еще тяжелее, чем то молчание, заставил глаза Ким Минхвана наполниться слезами. Хотя тот не сказал ни слова «успокойся», почему-то он почувствовал большее облегчение, чем от любого звонка в службу спасения.

Низкий и решительный голос постепенно унял дрожь Ким Минхвана. Он спокойно и быстро действовал так, как велел голос в трубке.

*

*

Нам Сону обнаружил себя стоящим на автобусной остановке. Судя по знакомым окрестностям, это было рядом с его родным домом, где он жил до первых лет учебы в университете.

Это был уже второй раз, когда он открывал глаза в другом пространстве, стоя совершенно невредимым. Припомнив сцены, увиденные на парковке похоронного бюро, он понял, что это тоже часть его воспоминаний.

На этот раз тело снова не слушалось его, в то время как зрение и мысли были свободны, как тогда. Разница была лишь в том, что в отличие от похоронного бюро, здесь, казалось, не должно было произойти ничего значительного. Номер автобуса на знаке остановки был тем маршрутом, которым он часто пользовался в студенческие годы, а это означало, что этот момент был самой обычной сценой.

Поэтому Нам Сону, находясь внутри своего тела, ожидающего автобус, перебрал в памяти недавнюю аварию.

Хотя это выглядело как простое столкновение, похоже, для тела, которое падало без всякой причины от простого воланчика, это было сильным стимулом. К тому же, он ударился головой именно о плечо Ким Минхвана, поэтому, видимо, снова потерял сознание.

Было ясно, что и на этот раз с телом не случится ничего серьезного. Однако Ким Минхван, должно быть, очень испугался. Он мог легко представить, какое впечатление он теперь произведет на Минхвана со своим социальным тревожным расстройством и обмороками.

У меня что, какая-то вражда с машинами?

Хотя его и можно было назвать безаварийным водителем, ему не везло всякий раз, когда он садился за руль. Однажды он чуть не попал в большую беду, и Кан Чжихан часто ругал Нам Сону, говоря, что он «неосторожен за рулем».

Но Сону чувствовал, что это несправедливо. Все те происшествия случались не только из-за его неопытности в вождении, и аварии на дороге могут случиться, как бы хорошо ты ни водил.

— Ах! Что же делать!

Нам Сону посмотрел в сторону, откуда донесся голос. Девочка в форме соседней средней школы держала в обеих руках бумажные пакеты, которые казались вдвое больше ее самой. Поскольку по земле катались всякие мелочи, похоже, один из бумажных пакетов порвался.

Стоп, это же…

В отличие от Нам Сону, который замер, этот «Нам Сону» сразу же наклонился и начал собирать вещи. Школьница продолжала кланяться снова и снова, не имея возможности помочь из-за других пакетов.

— Спасибо вам! Большое спасибо.

— Вроде все собрал. Проверь, ничего не забыла?

— Кажется, ничего! …Эм, минуточку. Тото! Тото, куда же ты делся?

Тото. В тот момент, когда он услышал это необычное имя, в голове промелькнуло какое-то воспоминание. Кажется, он уже когда-то смеялся над этим именем.

Брелок в виде пухлого слоненка. Это, вероятно, и был Тото, которого искала девочка. И этот брелок сейчас лежал там, на проезжей части.

— А, вот же он!

— Вот он. Сейчас достану.

Тело само собой сошло на проезжую часть и подняло брелок. В отличие от облегченного голоса ученицы, Нам Сону напряженно следил за дорогой.

Как он и ожидал, издалека на большой скорости приближался мотоцикл. И если память не изменяет, он вот-вот столкнется с этим мотоциклом.

Строго говоря, он чуть не столкнулся, это была не серьезная авария. Благодаря быстрой реакции он резко отпрыгнул, и мотоцикл прошел так близко, что лишь задел край его одежды. Но рука, которая соприкоснулась на те самые 1 мм, еще долго потом ныла и покалывала. Однако даже это прошло бесследно через несколько дней, и вскоре воспоминание естественным образом стерлось.

Мгновенно поднялся оглушительный шум с ураганным ветром. Как и в воспоминании, «Нам Сону» быстро отпрыгнул назад, а мотоциклист, показывая неприличный жест, умчался вдаль.

— …

Он не знал, почему перед ним разворачивается именно эта сцена, но, увидев этот забытый момент, Нам Сону кое-что понял.

Это было запоздалое осознание. Теперь он, кажется, понял, почему Кан Чжихан так резко реагировал на все, что связано с машинами.

Только теперь.

Тело снова двигалось само по себе. «Нам Сону», похоже, чувствуя покалывание, встряхнул руку, затем подобрал оставшиеся вещи ученицы и положил их в сумку. В этот момент телефон завибрировал. На экране всплыло имя — Кан Чжихан.

[Где ты?]

— Эй, Чжихан. Я только что пережил нечто офигенное.

Нам Сону, с воодушевлением рассказывающий о только что произошедшем, как какую-то героическую историю, вел себя точно так же, как все незрелые ребята его возраста. В отличие от Нам Сону, который радостно хвастался своей реакцией, голос Кан Чжихана был напряженным.

[И это смешно?]

Тот Нам Сону тогда не понимал Кан Чжихана, который не смеялся вместе с ним, а, наоборот, только расспрашивал обо всем. Тогда он просто подумал: «Видимо, Чжихану неинтересны такие истории», раз не получил ожидаемой реакции. Так это происшествие с мотоциклом стало неважным воспоминанием и стерлось из памяти Нам Сону.

[Иди в больницу.]

— Если мой парень учится на врача, зачем мне в больницу? Ты же можешь сам меня посмотреть.

[Я не шучу.]

Но теперь эта реакция звучала иначе.

По мере того как их отношения становились длиннее, Нам Сону думал, что тот слабый интерес, что Кан Чжихан испытывал к нему, иссяк. Он чувствовал, что тот считает его обузой, от которой хочет поскорее избавиться. Его резкие реакции на все, связанное с машинами, были из той же оперы. Он считал, что Чжихану просто надоело и он раздражен тем, что Сону то и дело чуть не попадает в аварии.

Но что, если Кан Чжихан помнил об этом случае, о котором даже Нам Сону забыл? И если именно поэтому он так остро реагировал на машины…

Может, он не ненавидел меня так уж сильно?

Нет, возможно…

Чувство «быть любимым», которое он хоть немного ощущал в двадцать лет, когда они только начали встречаться. Внезапная смерть матери Кан Чжихана в том же году. И его силуэт, увиденный на парковке у похорон. Ощущение было такое, будто разрозненные кусочки пазла сложились воедино. И тогда в голову стала закрадываться мысль.

…Может, он все же любил меня?

Вероятно, довольно долгое время, — по-своему, как умел Кан Чжихан.

*

*

Нам Сону медленно открыл глаза.

Сон был таким ярким, словно он действительно побывал там. Точно так же, как когда он проснулся после сна о похоронах.

В чем же причина этих снов?

Каждый раз, теряя сознание от удара по голове, он видел во сне забытые моменты прошлого. Проблема с головой, оставшаяся как последствие аварии, и фрагменты прошлого, которые всплывали каждый раз, когда на нее воздействовали. Он не мог отделаться от ощущения, что это пытается пробудить в нем что-то.

Так что же это за «что-то»? То, что Кан Чжихан, возможно, на самом деле любил меня? Когда его мысли дошли до этого, в голове Нам Сону промелькнули слова, которые когда-то сказала Пэк Хийон.

«Например, то, что ты считал финалом, на самом деле может быть лишь частью процесса, а не истинным концом».

Но даже если он и осознает этот факт, ничего не изменится. Ведь то, что Кан Чжихан любил Нам Сону, не было «финалом».

Финал был предопределен. Смерть Нам Сону. Следовательно, независимо от чувств Кан Чжихана, ему все еще не следует выстраивать с ним глубоких отношений.

А может, это просто сожаление.

Возможно, он придавал происходящему излишнее значение. Вместо того чтобы видеть в снах некий смысл, это могло быть просто бессознательным желанием перебрать воспоминания о Кан Чжихане. Всякий раз, когда он твердо решал порвать, его чувства к Кан Чжихану, наоборот, лишь усиливались.

Нам Сону вытер глаза. Снова текли слезы, увлажняя его щеки и подушку.

— …

Вокруг была кромешная тьма. Но даже в этом мраке аромат постельного белья, окутавшего все его тело, отчетливо давал понять, где он находится.

Однако, в отличие от того дня, когда они заснули под одним одеялом, Кан Чжихана в комнате не было.

Должно быть, это Ким Минхван.

Он примерно представлял, как развивались события. Последним, у кого был телефон, оказался Ким Минхван, так что, должно быть, он искал контакты. Хорошо, если бы он связался не с Кан Чжиханом, а с Пак Гюхёном, но с точки зрения Ким Минхвана, знакомым именем было как раз Кан Чжихан.

Телефон лежал на тумбочке. Нам Сону протянул руку и проверил его. Пропустив множество непрочитанных уведомлений, его пальцы замерли на одной записи о звонке.

[Хёнса. Кан Чжихан: 13 минут 47 секунд]

Время звонка приходилось примерно на тридцать минут после начала пары по Хёнса. Если память не изменяет, в это время он уже должен был ехать в такси с Ким Минхваном. Но…

Взгляд Нам Сону надолго задержался на слове «Входящий». Это был не звонок от Ким Минхвана. Он открыл сообщения, но с тех пор, как их разговор закончился тем первым апреля, никаких контактов с ним не было.

Машина, что не могла отъехать от его офистеля, стояла неподвижно, словно подчиняясь предупреждению не пересекать черту. Не трудно было догадаться, как это выглядело со стороны: он вместе с Ким Минхваном заходит в дом, а на следующее утро они оба пропускают утреннюю пару.

Нам Сону уставился на время входящего звонка. Ему казалось, он понимает, какая борьба и какие мысли могли терзать его в течение тех тридцати с лишним минут после начала пары.

…Хватит.

Нам Сону заблокировал телефон. Это он намеренно привел Ким Минхвана к себе, прекрасно зная, как это будет выглядеть. И после этого не было ничего глупее, чем размышлять о том, что мог подумать Кан Чжихан.

В доме было тихо. Не чувствуя никаких признаков движения за дверью, Нам Сону осторожно приподнялся.

Неужели он все еще живет здесь?

В прошлой жизни Кан Чжихан покинул этот дом сразу после смерти матери. Поэтому он думал, что и в этот раз будет так же. Мысль о том, какое время провел оставшийся один Кан Чжихан в этом пространстве, которое было велико даже для него и его матери, делали его настроение еще более мрачным.

…Нужно поскорее возвращаться домой.

Но он и представить не мог, что столкнется с Кан Чжиханом, как только откроет дверь.

Кан Чжихан сидел за обеденным столом в полной темноте. Судя по всему, он просидел так довольно долгое время, потому что теперь безмолвно и без единого движения смотрел на него.

— …

Он видел это лицо раньше. Два года назад, когда он упал, получив мячом, Кан Чжихан повысил голос с точно таким же выражением лица. Это было также то лицо, когда он узнал о симптомах, причину которых даже врачи не могли толком объяснить, и понял, что ничего не может поделать.

Но голос Кан Чжихана, в отличие от того раза, был низким и спокойным:

— Больше некуда было тебя отвезти.

Эти слова, прозвучавшие как оправдание, словно он не специально привез его сюда, заставили Нам Сону крепко сжать губы. И это его первые слова? Теперь было ясно, что он точно понял его отказ в тот день. Немного подбирая слова, Нам Сону неловко ответил:

— …Ага.

— Как самочувствие?

— В порядке.

Он быстро ответил, не дав тому задать еще вопрос, и неловкое молчание снова повисло между ними.

Нам Сону отвел взгляд. Его потерянный взгляд упал на кухонную столешницу позади Кан Чжихана. Даже в темноте отчетливо виднелась белая миска, накрытая прозрачной крышкой. Рядом с миской лежали комплект палочек и ложка на одного человека.

— Хотел купить чок*…

П.п.: Чок (죽) — корейская жидкая каша, чаще всего рисовый отвар. Обычно готовится для больных или ослабленных людей, так как легко усваивается.

Кан Чжихан, заметив его взгляд, начал говорить.

— …Но не смог ее купить.

Он не договорил и скривился.

«Не смог купить»? Что это значит? Он подумал, что может быть магазин закрылся, но сейчас это было не важно. Нам Сону отвел взгляд так естественно, словно не видел миски.

— Я пойду.

Воздух в доме был холодным. В этом большом доме даже свет не был включен, и от этого казалось особенно холодно. Чтобы предотвратить лишние мысли, Нам Сону быстро направился к выходу. Послышался звук отодвигаемого стула, и он сам того не осознавая, ускорил шаг.

Он как раз всовывал ноги в кроссовки, когда нерешительный голос остановил его.

— Я отвезу тебя домой.

— Не надо. Поеду на такси.

— На такси?

Вместо ответа Нам Сону потянулся к входной двери. Но рука, появившаяся сзади, была быстрее. Схватившись за ручку двери, Кан Чжихан пробормотал, словно говоря сам с собой:

— Упал в обморок, и снова хочешь ехать на такси.

Низкий голос заставил Нам Сону замереть. Это был тон, который он не слышал в этой жизни. Было ли это из-за сна, что ему только что приснился? Он звучал так, словно накладывался на голос из прошлой жизни, когда они ссорились из-за ключей от машины.

— Почему ты так беспечен?

— …При чем здесь моя беспечность?

— У тебя слабая голова, а ты садишься в машину с низкой посадкой — если это не беспечность, то что же?

— Если следовать твоей логике, значит, вообще нельзя ездить на легковушках? Скажи что-нибудь, что имеет смысл.

— А что в этом безсмысленного?

Нам Сону замолчал. Последовавший спор был точь-в-точь таким же, как тогда. Горло перехватывало, точно как тогда, когда он не мог понять его чрезмерную реакцию и чувствовал разочарование. Но то, что сжимало его горло сейчас, было не разочарованием.

Может, из-за того сна, что ему приснился. Кажется, на этот раз он понимал, откуда берется эта чрезмерная реакция.

— Хватит. Как я доберусь домой — не твое дело.

— Поедешь на моей машине.

— Я сказал нет.

— Тогда никуда не поедешь.

Рука, сжимавшая дверную ручку, была твердой, словно могла продержаться так несколько часов. Не видя и намека на то, что он собирается открыть дверь, Нам Сону стиснул зубы.

Еще вчера этот парень отступал за черту. И если причина, по которой он теперь так упрямится, — это беспокойство, и если это беспокойство, порожденное его упрямством, точно такое же, как в прошлой жизни, — это было невыносимо.

Зачем вообще нужно было видеть тот сон сейчас?

Казалось, неописуемые эмоции дико спутываются. С шаткостью эмоций, которые могли вырваться наружу при малейшем прикосновении, Нам Сону отчаянно проглотил этот комок эмоций.

Его горло дрожало. Но, к счастью, голос прозвучал без единой дрожи.

— Открой дверь.

— Посмотри на меня. Посмотри и поговори со мной.

Кан Чжихан уперся другой рукой в входную дверь. Оказавшись в западне между его руками, Нам Сону еще больше не мог обернуться. Может, голос и удастся скрыть, но выражение лица точно выдаст его. Здесь не было заката, который мог бы скрыть цвет его лица.

Он пялился на дверь перед собой, и видел, как рука, упершаяся в дверь рядом с его лицом, постепенно напрягалась. Пальцы скручивались, словно царапая дверь. Словно сожалея, что он не может скомкать ее в руке, его плотно сжатый кулак слегка дрожал.

— Нам Сону. Посмотри на меня.

И все же его руки нигде не касались тела Нам Сону. Кан Чжихан опустил голову перед упрямой спиной, которая так и не обернулась.

— …Взгляни же на меня.

Вымученный голос, упал на плечо Нам Сону. Нам Сону съежился. После долгого времени, глядя на это движение, Кан Чжихан наконец произнес подавленным голосом:

— Не мог бы ты взглянуть на меня хоть раз?

— …

— Ты меня так сильно ненавидишь?

Нам Сону сильно закусил нижнюю губу, а затем разжал рот.

— О.

Затем он положил свою руку поверх руки, сжимавшей дверную ручку, и сказал:

— Не то чтобы ненавижу, просто я уже сыт по горло.

Сжатый кулак, застывший от внезапного прикосновения, постепенно расслабился под холодной рукой Нам Сону. Рука, что, казалось, ни за что не уступит, отпустила ручку, и Нам Сону без промедления открыл дверь.

Он не обернулся, пока не вышел за дверь. Он не мог обернуться. Зрение расплылось от слез, что успели навернуться на глаза. Ненадолго задержавшись перед тем, как отпустить ручку, Нам Сону тихо вдохнул.

— Последняя просьба.

— …

— Впредь не обращай на меня внимания, независимо от того, упаду я в обморок или нет.

С этими словами он отпустил дверь. В тот миг, когда входная дверь захлопнулась за его спиной, Нам Сону четко и ясно выдохнул последние слова:

— Это значит — исчезни из моей жизни.

Дверь закрылась. Не дожидаясь, пока щелкнет замок, Нам Сону зашагал. Его ноги, шедшие быстро широкими шагами, вскоре побежали изо всех сил.

Каждое произнесенное слово словно вонзало в грудь иголки, а теперь, казалось, пронзило самое сердце. Иначе такой боли быть не могло.

Слезы застилали глаза, пейзаж расплывался. Нам Сону грубо вытер глаза тыльной стороной ладони. Но в тот момент, когда он с раздражением вытирал слезы, что снова наворачивались, он сильно столкнулся с кем-то.

— …!

— Ах, ой…!

Было видно, как маленькое, хрупкое тело вот-вот упадет от силы удара. Нам Сону быстро протянул руку и схватил тонкую руку, и из его объятий раздался свежий голос.

— Ай, ах! Воу, чуть не упала. Спасибо вам!

Услышав детский и энергичный голос, Нам Сону опустил взгляд. Ребенок в школьной форме выглядел на вид всего лишь учеником средней школы. В тот миг, когда он поднял голову и встретился взглядом с девочкой, Нам Сону замер на месте.

— Извините. Я в телефон засмотрелась…

П.п.: это я, когда, читаю очередную интересную новеллу на ходу, жаль только, что я на пути встречаю не красавчиков, а исключительно столбы.

Ученица, которая без конца кланялась, заметила рассыпавшиеся по земле вещи и схватилась за голову. Пакеты с покупками, которые она держала в обеих руках, разбросало, и их содержимое рассыпалось повсюду.

— О нет, что же делать. Автобус скоро придет… Ох, Тото! Тото, где же ты?

Нам Сону медленно поднял голову. На автобусном знаке был написан знакомый номер маршрута. Та самая остановка. Та остановка из сна, где он чуть не попал в аварию.

Девочка сидела на земле и собирала свои вещи. Он должен был последовать ее примеру и помочь, но голова была пустой, и тело не двигалось. И в этот момент.

— Вон же он!

Девочка с облегченным смехом подпрыгнула на месте. Слоненок упал на проезжую часть. Леденящее душу чувство дежавю не позволило ему даже моргнуть, и вот девочка уже сошла на дорогу.

Сцена, как маленькая фигурка наклонилась за игрушкой, проплыла как в замедленной съемке. В тот миг, когда раздался оглушительный гудок, рвущий уши, тело Нам Сону среагировало первым.

— А-а-а-а-а!

Крик девочки был заглушен ревом мотоцикла. Сону, бросившийся в громкий шум, изо всех сил потянул то, что успел схватить своими руками, к тротуару. Получилось. Когда он, успокоившись, поднял взгляд, ему оставалось лишь окаменеть.

Перед его глазами разворачивалась сцена, незнакомая, не такая, как во сне.

Мотоциклист, испугавшись пронзительного крика, резко повернул руль и понесся на тротуар. Прямо перед собой он отчетливо видел, как лицо мужчины исказилось от паники. Приближающийся мотоцикл тоже виделся словно кадры замедленного фильма, но он понимал, что уже слишком поздно уворачиваться. Нам Сону, обхватив тело в своих объятиях, крепко зажмурился.

И в этот момент что-то с силой оттолкнуло его тело. Отброшенный, Нам Сону перекатился по земле раза два, и ему почудился какой-то леденящий душу звук. На месте, где пронесся оглушительный грохот, словно перевернувший мир, воцарилась тревожная, мертвая тишина.

Первым ощущением, дошедшим до него, была дрожь в его руках. Сону безучастно посмотрел на ребенка в своих объятиях. Ребенок с растрепанными волосами плакал, но почему-то звук не было слышно. Его взгляд упал на его собственные руки, обнимавшие ее. На них была лишь уличная грязь, они были целы, и даже трудно было предположить, что в них ударил мотоцикл. Да и раз она не потеряла сознание, видимо, голова тоже была в порядке.

С трудом подняв одеревеневшую шею, он осмотрелся. Вдали на земле валялся мотоцикл. Рядом лежал и стонал тот самый водитель, возможно, отброшенный при падении. Колесо мотоцикла бесцельно крутилось в воздухе, испуская дым. Но колесо было слишком… темно-красным.

Странно.

Сону медленно моргнул. Нигде на его теле не было следов крови. Его голова скрипуче повернулась, следуя за красным следом, что обильно брызнул. Его взгляд последовал на долю секунды позже, как у кого-то, чувствующего нечто зловещее.

— …Ах.

Это было странно.

Он не понимал, почему Кан Чжихан оказался здесь.

Он не мог понять, почему земля окрасилась в такой ужасный цвет, почему Кан Чжихан лежал на ней, почему он не шевелился, хотя всегда, отталкивай его сколько угодно раз, он бесконечно приближался.

Словно мертвый.

— Ах, ах…

Сколько бы он ни закрывал и ни открывал глаза, картина перед ним не менялась. Звон в ушах, казалось, испарился мгновенно. И люди, столпившиеся вокруг, и дрожь в его объятиях — все в одночасье будто обесцветилось и улетело, остался лишь Кан Чжихан.

Тело тряслось как в лихорадке. Совсем не слушаясь, Нам Сону пополз на руках. Подполз к Кан Чжихану. Его пугала кровь, пропитавшая одежду, — такая горячая и липкая. Дрожащая рука коснулась его лица.

— Чжи… Чжихан, ах…

Он подумал, что это мираж. Ему хотелось верить, что он снова ударился головой и потерял сознание, и поэтому снова видит сон. Но осязание лица под рукой было слишком реальным. Его светло-карие глаза, наполнились отчаянием.

На земле было слишком много крови. Его пугало, что локоть и правое запястье, казалось, были вывернуты под неестественным углом. С ногой тоже было что-то не так. Из ноги, распухшей, казалось, вдвое, непрерывно текла кровь. Кровотечение было слишком сильным.

Нам Сону бездумно попытался заткнуть раны ладонями. Того Нам Сону, что спокойно оказывал первую помощь, когда упала Пэк Хийон, сейчас здесь не было. Он совсем не мог сообразить, что и как, с чего начать. Была лишь отчаянная мысль — нужно остановить кровь.

— Что… что я должен делать… ах…

Бормоча как сумасшедший, Нам Сону не отпускал руки, зажимавшие рану, и весь дрожал. Слезы снова и снова застилали зрение, он отпускал одну руку, вытирал лицо, и снова пытался остановить кровь. Вскоре его лицо и обе руки, до этого смертельно бледные, полностью покрылись кровью.

И тогда кто-то сильно тряхнул его.

— Эй! Возьми себя в руки!

Это была та самая ученица. Девочка, только что бывшая в панике, теперь сидела перед Нам Сону с ясными глазами, словно и не было ничего. Она на мгновение отодвинула телефон от уха и сказала:

— Сказали, скорая уже выехала. Вы родственник или член семьи?

Услышав это слово в ее торопливом вопросе, Нам Сону снова разрыдался. Видимо, решив, что нормальное общение невозможно, ученица продолжила разговор:

— Кажется, опекуна нет. Что еще нужно проверить, говорили? Сознание? Эм…

— В сознании! — Нам Сону ошеломленно повернул голову в ту сторону, откуда донесся голос. Вокруг Кан Чжихана уже столпились люди. В этот момент кто-то отодвинул его руку и начал давить на кровоточащее место чистым носовым платком.

— Говорят, в сознании! Да, нога. Давлю. Личные вещи? Кошелек или телефон… Ах, телефон есть!

Ученица подняла упавший телефон. Телефон той же модели, что и у Нам Сону, был разбит вдребезги и с лицевой, и с тыльной стороны. При виде развороченного аппарата дыхание Нам Сону снова перехватило, но он сознательно попытался успокоиться.

Сказали, в сознании. Значит, нужно взять себя в руки.

Нам Сону протянул руку к ученице. Протянутая рука все еще дрожала. Ошеломленно передавая ему телефон Кан Чжихана, она затем также отдала и свой собственный, по которому все еще говорила с диспетчером скорой.

Приняв трубку, Нам Сону сразу же начал отвечать на вопросы, которые должны были задать «опекуну». Он без запинки ответил на все о Кан Чжихане: возраст, аллергии, существующие заболевания и принимаемые лекарства, но его голос ужасно дрожал.

— Скорая скоро прибудет. Не кладите трубку и продолжайте следить за состоянием пациента. А вы кто ему? Можете связаться с родственниками пациента?

— Ах…

Испустив не то стон, не то вздох, Нам Сону не смог продолжать, и с той стороны послышалось нетерпеливый окрик:

— Алло? Вы сказали, телефон пациента есть? Можете попробовать позвонить?

Нам Сону опустил взгляд на телефон Кан Чжихана. Он знал, что пароля нет. Ведь Кан Чжихан не ставил никаких паролей. Но причина его колебаний была не в этом.

Его мать…

В этой жизни, должно быть, она тоже умерла, когда ему было двадцать. А это значило, что звонить было некому.

Его палец, полный колебаний, нажал на кнопку, и к счастью, экран телефона загорелся. Но в тот миг, когда он увидел фотографию, заполнившую экран, его палец замер в воздухе.

Это был профиль парня. Парень в пальто поверх школьной формы был так закутан в шарф, что лица почти не было видно. Но Нам Сону знал, кто это. Не мог не знать.

«…Что ты делаешь?»

«Фотографирую тебя».

Это был он сам, Нам Сону, ждущий Кан Чжихана в день выпуска.

«Я имею в виду, зачем фотографировать?»

«Потому что ты милый».

От этих слов ему показалось, что он чувствует прикосновение руки, что смахивала снег с его макушки, и Нам Сону крепко закусил нижнюю губу. Как бы сильно он ни кусал ее, дрожь в губах никак не унималась. Нам Сону кое-как разжал губы:

— Насчет семьи, наверное…

И в этот момент.

Телефон в руке завибрировал, и поверх фотографии Нам Сону всплыло окно сообщения. Бессознательно прочитав текст, Нам Сону тут же затаил дыхание.

Сообщение было коротким. Но по мере того, как он раз за разом перечитывал эти несколько слов, в его глазах быстро нарастал ужас.

[Сынок^^ Ты дома?]

Пэк Хийон была жива.

***

— Операция прошла успешно. Перелом голени был надежно зафиксирован, и кровотечение вовремя остановлено. Был еще незначительный перелом в области локтя, но мы наложили на него гипс, и нужно будет понаблюдать несколько недель.

Врач улыбнулся, поправив очки. Наверное, это было сделано с целью успокоить, но Нам Сону не мог сдержать подступавшей ярости.

Так было и вначале. Врач, бросаясь в пустые разговоры, говорил: «Все-таки хорошо, что не пострадало бедро, это большое счастье», но Нам Сону не мог улыбнуться в ответ. Эти слова показались ему крайне бесцеремонными и безответственными — словно пациенту, потерявшему столько крови, следует считать, что ему повезло.

Пэк Хийон же, напротив, спокойно кивнула и спросила:

— Тогда каков дальнейший прогноз?

— Как минимум четыре недели потребуется покой, и нужно, чтобы сопровождающий хорошо помогал, максимально ограничивая использование ноги.

Пэк Хийон вежливо поклонилась. Но в отличие от ее элегантного жеста, Нам Сону не мог сохранить и видимости самообладания. Увидев, что врач собирается уходить, Нам Сону поспешно заговорил:

— А когда можно будет пользоваться ногой? Последствий точно не будет? Вдруг, хоть немного, но походка станет неестественной, или останется постоянная боль, или что-то в этом роде…

— Ох, боже.

Выслушав хаотичный поток вопросов, смешанных с недоумением, беспокойством и тревогой, врач рассмеялся во весь голос.

— Похоже, ты в шоке от того, что увидел, как твой друг пострадал прямо рядом с тобой. Не волнуйся. Как я уже сказал, операция прошла хорошо, и особых осложнений не наблюдается.

— Но…

— Если сосредоточиться на восстановлении, чтобы область перелома хорошо зажила, то можно будет сразу приступать к реабилитации. Пациент ведь очень молодой и крепкий.

— А когда можно начинать реабилитацию? Нужно ведь проходить и физиотерапию? Надо же записываться заранее…

— Сону.

От голоса Пэк Хийон Нам Сону закрыл рот.

— Не волнуйся так. Если доктор так говорит, значит, действительно все в порядке.

Она, улыбаясь, погладила руку Нам Сону, который побледнел и выглядел испуганно. Словно в этой ситуации роли сопровождающего и пациента поменялись местами, и Нам Сону, крепко сжав губы, бессильно опустил голову.

Когда врач вышел, тяжелое молчание окутало палату. Нам Сону посмотрел на лежащего на больничной койке Кан Чжихана. Глядя на прочный гипс, туго забинтованный на его правой ноге и руке, у него перехватило дыхание, словно это сдавило его собственную шею и грудь.

Кан Чжихан, еще не отошедший от наркоза, мирно спал. Даже вид того, как его грудь равномерно поднимается и опускается, заставлял Нам Сону чувствовать, что он вот-вот расплачется, а не почувствует облегчение.

— Ты только посмотри на него. Опять собирается плакать. Я раньше за тобой такого не замечала, Сону, оказывается, ты совсем плакса?

Словно ощущение тяжести в воздухе было лишь заблуждением одного Нам Сону, Пэк Хийон сияла улыбкой. Но на этот раз Нам Сону снова не смог улыбнуться в ответ. И не только из-за чувства вины и долга. Будто уловив его запутанный, полный недоумения и смятения взгляд, Пэк Хийон поднялась с места.

— Пройдемся немного?

— …

— Мне кажется, ты много о чем хочешь спросить тетю.

Взгляд Нам Сону упал на ожерелье Пэк Хийон. Он посмотрел на потускневший кулон, затем снова взглянул на Кан Чжихана и, безмолвно поднявшись, последовал за ней.

Снаружи уже стемнело. Было тихо, и в коридоре никого не было — возможно, из-за позднего времени. Дойдя до конца коридора, Пэк Хийон первая присела на стул, стоявший в узком проеме.

Нам Сону неловко стоял, опустив голову. Ему казалось, что во всем виноват он сам, и он не мог заставить себя прямо посмотреть на Пэк Хийон. Поэтому даже высказать вопросы, подступавшие к горлу, казалось ему бесстыдством.

Пэк Хийон какое-то время молча смотрела на него, а спустя некоторое время наконец заговорила:

— Значит, согласно тому, что должно было случиться, эта тетушка должна была умереть.

Это было прямое заявление. От этих слов, будто она знала абсолютно все, Нам Сону полностью оцепенел. Он не мог вымолвить ни слова и лишь внимательно следил за выражением ее лица, и вскоре она продолжила:

— Ты говорил, что этот кулон выглядит потускневшим? И Чжихан, и ты.

Пэк Хийон сняла ожерелье и положила его на ладонь. В ее глазах кулон по-прежнему сиял.

— Я думала, что у кого бы ни был атрибут, шанс дается лишь один раз, но, видимо, это не так, — пробормотав это, Пэк Хийон подняла голову. — Ты спрашивал, можно ли вернуться в прошлое?

— …

— И что, Сону, ты все еще думаешь, что «ничего нельзя изменить»?

От ее ясной улыбки во взгляде Нам Сону дрогнул.

В тот миг, когда он увидел, что приехавшая на звонок Пэк Хийон действительно жива и двигается, Нам Сону смотрел на нее, словно не веря своим глазам. Потому что слова, сказанные ею, застряли в нем, как острые осколки стекла.

«Как бы ни было сильно желание одного человека, в конце концов, перед колесом судьбы человек — существо слабое».

Но ее лицо, на котором не было и намека на болезнь, напротив, выглядело даже здоровее, чем два года назад.

— Почему… — с трудом сглотнув, Нам Сону шевельнул губами.

— Хочешь спросить, почему тетя жива?

Ему показалось, что она прямо-таки прочитала его мысли, и он замолчал. Пэк Хийон постучала по свободному месту. Это означало, чтобы он сел рядом. Нам Сону нерешительно присел на место, и только тогда она начала рассказ.

— После разговора с тобой, Сону, я тоже задумалась. Я все твердила о законе Джули и все такое, но на самом деле я, больше чем кто-либо, смирилась со своей болезнью, со своей судьбой.

Хроническая болезнь, которой она страдала, заставляла ее жить, довольствуясь малым. Жизнь была короткой, но потому, что она была ограниченной, она и была ценной. Поэтому Пэк Хийон могла спокойно принять пришедшую так рано смерть. До того, как она узнала о выборе сына.

— Тогда ты говорил, что никогда не желал вернуться в прошлое.

Поскольку она и сама никогда не использовала эту вещь, она не знала точно принцип ее работы. Она знала лишь одно: если намеренно принять смерть, чтобы вернуться в прошлое, то теряешь память. Это было равносильно забвению причины возвращения, что означало, что «смысл возвращения» терялся.

И ее сын, которого она видела, был не похож на «вернувшегося». В отличие от его друга.

— Поэтому я решила, что должна жить. Я уже тогда, Сону, почувствовала, какой выбор ты сделаешь. Не знаю, чем все закончилось для вас двоих, но по крайней мере ты, Сону, не хочешь снова достигать того конца. Так что, в конечном счете…

— …

— Ты собираешься оставить Чжихана.

Вспоминая то время, Пэк Хийон, которая ближе кого-либо наблюдала за своим сыном последний год, горько улыбнулась.

Выражение лица Нам Сону резко застыло. Но Пэк Хийон не винила его, поэтому она мягко погладила его плечи, отяжелевшие от чувства вины.

— С той поры тетя стала усердно ходить на лечение, и на реабилитацию тоже ходила без пропусков, постоянно. На время я оставила работу, начала заниматься спортом. Потому что мне нужно было выжить. Нужно было выжить и обязательно показать тебе, Сону.

— Что именно…

— Что результат можно изменить.

Нам Сону в недоумении раскрыл рот. Внезапно в его голове промелькнули слова, которые она когда-то сказала.

«Возможно, немного. Если ты делаешь иной выбор, то и последствия будут иными».

Но, как и говорилось, это было «немного». Судьба определяется в большом замысле, и один человек не в силах ее изменить, — так говорила Пэк Хийон

Уловив смятение в его взгляде, Пэк Хийон тихо улыбнулась.

— Тетя в прошлом году сильно болела.

Прошлый год — это был тот год, когда Пэк Хийон должна была умереть. Нам Сону затаил дыхание от необъяснимого беспокойства.

— Я внезапно потеряла сознание, и врачи говорили, что я, скорее всего, не очнусь. Но я проснулась. Потому что я выбрала — проснуться.

— Я… я не понимаю, что это значит. Я…

— Конечно, возможно, это лишь отсрочка. Может, предназначение «умереть» все же предопределена. Но разве это не то, что в конечном счете ждет любого человека?

— …

— Я не знаю, какой финал ждет в конце пути, который я выбрала сейчас, ведь он отличается от того «прошлого», что видел ты, Сону. Но, по крайней мере, это не повторение. Ведь я пережила тот прошлый год.

Финал. Это слово было где-то знакомо. Внезапно Нам Сону вспомнил, откуда взялось это чувство дежавю.

«Увидеть истинный финал истории, которую ты не видел, разве это нельзя считать изменением судьбы?»

Тогда он подумал, что Пэк Хийон сказала это просто для утешения. Поэтому он пропустил эти слова мимо ушей. Но сейчас, в этот момент, ему показалось, что он смутно понимает значение того, что она хотела сказать.

Заметив это, Пэк Хийон повторила свои тогдашние слова:

— Помнишь, я говорила, что финал, который ты видел, может быть на самом деле не концом, а процессом?

В прошлом году Пэк Хийон действительно оказалась на грани смерти. Но она выбрала не подчиняться смерти, и в результате была жива сейчас.

Это означало, что принятие смерти, возможно, и не было финалом. Путь к порогу смерти может быть предопределенной судьбой, но в зависимости от того, какой выбор ты сделаешь на этом перекрестке, ты можешь встретить другой финал.

— Я думаю, я сейчас двигаюсь к своему истинному финалу. Что ты думаешь? Сону, по-твоему, выходит, тетя — настолько великий человек, что смогла пойти против судьбы?

Нам Сону не ответил. Он молчал, пристально глядя на губы Пэк Хийон, словно надеясь увидеть на них следы ожидания, надежды и правды.

— Нет. Я просто в «предопределенном потоке» сделала «другой выбор».

Губы Пэк Хийон изогнулись в мягкую дугу.

— Сону, ты умный, но, кажется, довольно упрямый. Сколько ни говори тебе, ты не поверишь, пока не увидишь своими глазами, правда же? Ты так похож на Чжихана.

— …

— Поэтому тетя и хотела доказать тебе сама. Что та развязка, которую ты знаешь, на самом деле, возможно, и не является твоей истинной концовкой.

Так, вложив в вопрос мольбу не оставлять ее сына, она спросила:

— Теперь поверишь?

Нам Сону смотрел на Пэк Хийон, не в силах ни кивнуть, ни покачать головой. В отличие от застывшего тела, его сознание работало быстро, словно разбросанные кусочки пазла находили свои места.

Первым, что всплыло в памяти, была сцена из сна, которого не было в его воспоминаниях. Белоснежная палата была обычной, а не реанимацией или послеоперационной, а значит, похоже, что в той автокатастрофе он не погиб на месте.

То был миг полной отчужденности, когда все было незнакомо, но даже в этом мире он ясно чувствовал одиночество. Его до дрожи пугала оглушающая тишина, и даже в расплывчатом сне он отчаянно думал и твердил себе: не хочу ни секунды оставаться в таком месте.

Рядом с Кан Чжиханом было одиноко. Но, возможно, он бессознательно понимал, что реальность, в которой не будет даже Кан Чжихана, где он останется совсем один, будет холодной, как та бледная больничная палата.

Ему было страшно просыпаться. Поэтому он с отчаянием беглеца закрывал глаза. Если закрыть глаза, по крайней мере, эта горькая реальность не откроется перед ним.

Вряд ли он думал, что «лучше уж смерть». Если рассуждать здраво, реальность, в которой он остался один, конечно, была бы мучительна, но не настолько, чтобы выбрать смерть. Нам Сону хорошо знал свой характер.

Но это было справедливо лишь для тех случаев, когда работал разум.

Момент парения между жизнью и смертью был похож на отпускание поводьев. В том размытом, перепутанном состоянии, детский инстинкт, укорененный ниже сознания, хлынул внутрь. Так что детская жалоба на то, что просыпаться страшно, в конечном счете определила направление поводьев.

Нам Сону провел рукой по лицу.

…Выходит, я умер не из-за аварии.

Тот факт, что его смерть в прошлой жизни была в конечном итоге его собственным выбором, ощущался настолько пустым, что его стремительно вращающийся разум внезапно остановился, оставив его в ошеломлении.

Но Нам Сону тут же встряхнул головой. Это было шокирующе, но сейчас это не было важно. Он стал по порядку перебирать в уме историю, рассказанную Пэк Хийон.

Значит, то, что она хотела сказать… Раз смерть в тридцать четыре года в конечном счете была выбором Нам Сону, то, сделав другой выбор в аварии, что произойдет через четырнадцать лет, можно достичь «другой развязки».

Но…

И все же смутная тревога все еще задержалась в глубине его сердца. Неужели одной лишь воли, желания проснуться, желания вернуться к Кан Чжихану, который будет ждать его там — действительно достаточно, чтобы не умереть? Если вдруг он снова умрет, и тем самым нанесет Чжихану незаживающую рану, что тогда делать…

В этот момент Пэк Хийон накрыла его руку своей.

— Сону, ты сейчас разговариваешь с призраком?

—…Что?

— Я говорю, что то, что перед тобой — не иллюзия. Тетя сейчас жива, видишь?

Нам Сону посмотрел на ее руку. Форма и тепло, которые он чувствовал на своей коже, были несомненно реальны. Пэк Хийон, которая в прошлой жизни скончалась без каких-либо попыток продлить жизнь, сейчас существовала прямо перед ним.

И словно ее существование говорило ему, что все может измениться. А значит, больше не нужно…

— Божечки, сынок. Ты опять плачешь?

…Не нужно отталкивать от себя Кан Чжихана.

Парадоксально, но с того момента, как он принял решение расстаться, он все чаще представлял себе другую концовку с Кан Чжиханом. Как же было бы здорово, если бы можно было просто любить друг друга с Чжиханом долго-долго, без всякой тревоги о расставании. Он бесконечно фантазировал.

Это мимолетное предположение стало еще больше после воссоединения с Кан Чжиханом. Каждый раз, отталкивая неизменно тянувшегося к нему Кан Чжихана и повторяя про себя решение о расставании, ему было на самом деле очень больно. Сегодня было тоже самое. Ему хотелось развернуться и броситься в объятия Чжихану, который говорил: «Можешь просто посмотреть на меня?»

И теперь доказательство того, что это желание, которое он лелеял лишь в своих фантазиях, может стать не фантазией, а реальностью, явственно ощущалось в его руке. Нам Сону изо всех сил сжал руку Пэк Хийон, словно хватался за спасительную веревку.

— Завтра глаза опухнут. Надо будет принести из дома льда.

Глядя на бесконечные слезы, что текли словно из сломанного крана, Пэк Хийон шутливо рассмеялась. На этот раз Нам Сону тоже смог рассмеяться в ответ. Хотя уголки его губ жалко дрожали, а слезы текли без конца, улыбка, которую он наконец смог подарить, надолго задержалась на его лице.

К тому времени, как носовой платок Пэк Хийон стал слишком пропитан слезами, чтобы быть полезным, Нам Сону перестал плакать. Он шмыгнул носом и сказал:

— Тогда… я хотел вас кое о чем спросить.

Неразрешенные вопросы все еще оставались. Например, причина, по которой они смогли вернуться в прошлое, или свет кулона. Поэтому Нам Сону снова задал вопрос, который не смог задать ранее.

— Я не желал возвращаться в прошлое, так как же я вернулся?

Тогда он не смог спросить из-за того, что Кан Чжихан внезапно выбежал из комнаты. Вспомнив печальную спину Пэк Хийон в тот момент, он осторожно посмотрел на ее лицо.

Пэк Хийон пристально смотрела на лежавший на ее ладони кулон. Но Нам Сону не мог опустить взгляд следом за ней. Потому что отраженный в ее зрачках кулон сиял. Нам Сону быстро посмотрел на ладонь Пэк Хийон, но свет кулона был мертв.

В тот момент Нам Сону вспомнил случай, когда они однажды втроем вместе ужинали. Когда он сказал, что свет кулона, кажется, потускнел, Пэк Хийон ответила что-то непонятное: «Вам, ребята, он таким видится?»

При этой мысли его пронзило нечто вроде озарения. Предчувствие, что тот самый кулон, что Кан Чжихан хранил как реликвию, и был тем самым посредником, что позволил им вернуться в прошлое.

— Тетя тогда поняла, что вы вернулись во времени одновременно. Конечно, выражение «вернулись» не совсем точное.

— Одновременно…? — на мгновение опешивший Нам Сону повысил голос. — Вы хотите сказать, что Чжихан, то есть Чжихан тоже…

Выражение лица Пэк Хийон было спокойным. Лицо, словно уже принявшее огромное горе, само по себе было ответом, но Нам Сону без сил пробормотал, словно не в силах поверить:

— …Вы имеете в виду, он тоже умер?

— …

— Почему… нет, как же так…?

Видя явно взволнованного Нам Сону, Пэк Хийон на мгновение задумалась.

Она могла предположить контекст, в котором сын использовал кулон, но это было всего лишь догадкой. Конечно, если вспомнить, как вел себя ее сын последние два года, то эта догадка, вероятно, верна. Но рассказать это другому — это уже другая проблема.

— Тетя тоже не знает точно. Я только предполагаю.

— Пожалуйста, расскажите.

Нам Сону выглядел так, словно вот-вот расплачется. Вновь наполняющиеся слезами глаза были настолько печальны, что у смотрящего невольно хмурился лоб. Пэк Хийон, словно смирившись, покачала головой и медленно заговорила:

— Пожалуй, начать нужно с этого кулона.

Она кратко описала реликвию, передававшуюся в их семье из поколения в поколение. «Кулон, который можно использовать лишь раз в последний момент жизни, позволяет вернуться к моменту, в который хочешь вернуться». Договорив до этого, Пэк Хийон ненадолго замолчала, глядя на Нам Сону.

Для обычного человека это была бы история, в которую сложно поверить. Она ожидала, что он скажет, что это бессмыслица, но Нам Сону слушал с самым серьезным выражением лица. У него был вид человека, который уже все примерно понял. «Какой же он умный», — подумала Пэк Хийон и продолжила:

— Но разве Чжихан поверил бы в это? Зная его характер. Изначально, если нет веры в то, что можно вернуться, это всего-навсего украшение. Поэтому я волновалась, но, видимо, в итоге Чжихан поверил. Раз вы вернулись.

— Но почему я…

— Я тоже удивилась. Я слышала, что вернуться может только сам владелец кулона. Но тут мне вдруг пришла в голову мысль. Если моя мама и бабушка в конечном счете не использовали его, то вряд ли они знали абсолютно все.

Пэк Хийон мягко сжала кулон в руке.

— Так что дальше — лишь мои догадки. Что, если желание «встретить кого-то» снова было сильнее, чем желание вернуться в «какой-то момент»?

—…Что?

— Если это желание просто быть «вместе» с кем-то, в любой момент… Возможно, тогда и этот человек может вернуться «вместе»? Потому что…

Пэк Хийон тепло смотрела на Нам Сону, который, должно быть, был отчаянным желанием ее сына.

— Тот, кого хотел встретить Чжихан, был не Сону из какого-то момента в прошлом, а Сону, который был с ним все это время.

Нам Сону моргнул. Слезы, скопившееся в его глазах, медленно потекли по его щекам. Слезы, смочившие его слегка приоткрытые губы, вскоре образовали капли и упали вниз.

— Я же сказала, это всего лишь догадки. Так что, если предположения тети верны, выходит, наш Сону был вполне цел и невредим, пока его внезапно не схватили за волосы и не притащили сюда. Хо-хо.

Пэк Хийон рассмеялась, словно шутя. Но для Нам Сону не воспринял ее догадку так легкомысленно. С трудом проглотив тяжелую правду, он выложил то, что все это время хотел спросить.

— …Если это так, разве у Чжихана не должно быть воспоминаний? Почему, почему только у меня…

На мгновение на лице Пэк Хийон мелькнула тень скорби. Но тут же взяв себя в руки, она наклонила голову, словно не понимая, о чем это он.

— Не знаю. Может, на пути в прошлое что-то пошло не так? Не хватило вместимости для воспоминаний двоих, например. Как я и говорила, тетя тоже знает не все.

— Что? Но это же бессмысленно. Если Чжихан выбрал вернуться, но только он один не помнит… Тогда зачем вообще возвращаться в прошлое?

— Но ты-то помнишь, так что смысл не совсем потерян. Я не думаю, что это большая проблема.

— …Вы лжете. Вы ведь знаете.

Пэк Хийон упустила из виду, что Нам Сону был не просто умным. Прочитав сиюминутное изменение в ее лице, он быстро сообразил, что она что-то скрывает.

— Пожалуйста, скажите мне.

Он выглядел так, будто был готов принять любые слова, даже самые трагичные, отчего выражение лица Пэк Хийон дрогнуло.

Она считала, что лучше не говорить. Какая польза от того, чтобы рассказывать о конце ее сына, если это только поселит в нем ненужное чувство вины? Но, глядя в глаза, что смотрели на нее прямо, она передумала.

Глаза у него были нежного цвета, но зрачки, четко расположенные в центре, казались скорее твердыми, чем хрупкими. Эти глаза, не показавшие ни намека на дрожь, когда речь шла о нем самом, приходили в крайнее волнение, когда дело касалось ее сына. Но пройдя через все эти бури, они теперь сияли так же твердо, как и сейчас.

Глаза — это окно, в котором живет душа человека. Поэтому Пэк Хийон верила не словам, а глазам. И она уже видела этот взгляд раньше.

В тот день, когда он впервые пришел в гости, Нам Сону, произведший на удивление хорошее впечатление, глядя вслед ее сыну, небрежно бросил:

«Не волнуйтесь. Вы же знаете, какой человек Чжихан».

Вопреки своим словам, его взгляд был полон ответственности, как ни у кого другого.

Но, видя, что его глаза стали еще глубже, чем тогда, Пэк Хийон поняла, что ее беспокойство было напрасным. Этот парень не был тем, кто не сможет уйти от человека лишь из-за чувства вины.

— Право же…

Видя связь между двумя парнями, что, казалось, крепко связали друг друга, ее губы сами растянулись в улыбке.

Пэк Хийон вспомнила последние два года. В ее глазах сын никоим образом не выглядел так, будто вернулся из прошлого. Как и подобает его возрасту, стоящему на грани между подростком и юношей, он по-обычному кого-то полюбил и болел этой любовью, словно лихорадкой.

Но между двумя, вернувшимися, казалось бы, вместе, существовал разрыв в памяти, а затем один из них ушел. Пэк Хийон, наблюдавшая за оставшимся сыном со стороны, вскоре смогла понять выбор, который сделал ее сын.

Выходит, после потери Сону он поверил в это «суеверие». И последовал за ним, за Сону…

— Тетя же говорила? Что и старшие над тетей тоже не все знают. Но есть один совершенно ясный факт, и именно его они завещали мне как завет.

В случае намеренного ускорения собственной смерти невозможно вернуться с полными воспоминаниями. Это что-то вроде штрафа. И такой случай только один. А именно — самоубийство.

— …Другого случая не бывает.

При таком насильственном возвращении в прошлое воспоминания до этого момента погружаются глубоко в подсознание. Как будто их сковали цепями и запечатали, они уходят глубоко внутрь.

Пережевывая в уме предостережение, услышанное от ее родной матери, Пэк Хийон вдруг подумала: раз они погружаются в подсознание, значит, эти воспоминания не исчезают? Но поскольку это уже была чистая область догадок, она не стала озвучивать это.

— …Что?

Она боялась, что он снова разрыдается, но парень лишь безвольно открыл рот, потом сжал губы, словно сдерживая что-то, а затем, будто что-то вспомнив, снова застыл с открытым ртом, повторяя это снова и снова.

Пэк Хийон сидела рядом с Нам Сону и ждала, пока тот переварит тяжелую правду.

Прошло какое-то время, и из коридора послышались шорохи. Услышав их, Нам Сону опустил взгляд, блуждавший в пустоте.

Он увидел носовой платок на коленях Пэк Хийон. Ткань, что еще совсем недавно была промочена его слезами и соплями, уже почти высохла. Он и представить не мог, сколько времени прошло.

Его разум, застывший, словно севшая батарейка, снова начал быстро работать. Судя по времени действия анестезии, о котором говорил врач, Кан Чжихан, должно быть, уже очнулся. Нам Сону поспешно поднялся с места.

— Тетя, я…

Зная, каково это — очнуться в палате в одиночестве, он не хотел оставлять его одного. Но Пэк Хийон лишь смеялась, словно говоря, что спешить некуда.

— Иди же. Тетя пойдет домой.

— Что? Но Чжихан, наверное, уже проснулся, вы не повидаетесь с ним?

— Угу. Я устала, пойду вздремну. К тому же, с ним ведь ты?

Но все же он только что перенес серьезную операцию. Если подумать, она и перед врачом вела себя не так серьезно, как он. Нам Сону смотрел растерянно, чувствуя, будто их роли поменялись, и тогда Пэк Хийон шлепнула его по плечу.

— Всякое бывает, большой уже мальчик, можно и ногу сломать раз в жизни. Ты слишком уж суетишься вокруг Чжихана~ Наш Сону.

— Нет, но все же…

— О! Кстати, я ведь завидовала той, что станет тещей Сону. А это же я была!

Ошеломленный Нам Сону моментально покраснел от ее задорного смеха. «Теща» — смущающее обращение, слетевшее с ее языка вдруг, к тому же, казалось, было до какой-то степени перепутано.

С опозданием смущение нахлынуло на него, но Нам Сону понимал, что она намеренно пытается разрядить обстановку. Поэтому, прежде чем вернуться в палату, он передал Пэк Хийон запоздалые слова.

— Спасибо вам. И… я рад, что вы живы. Искренне.

— Да что ты, тетя тебе больше благодарна. Мой сынок, что был как суровый камень, вдруг взял да и почистил фрукты, и ни с того ни с сего учился готовить. Я спросила, с чего это он, а Чжихан и говорит: «Я узнал, что чувства нужно выражать».

Это были те самые упреки, что он делал Кан Чжихану в старших классах. Упреки, означавшие, что нужно быть добрым к своей матери, пока она жива, и надпись на стикере прикрепленном к коробке с телефоном, что он назвал «подарком на первый день». Вспомнив тот аккуратный почерк, его щеки начали пылать.

— Было очевидно, кто ему сказал, так что я не спрашивала, но, как я и думала, это ведь ты, Сону?

— …

— Сону. Разве многое не отличается от «прошлого», в котором ты жил?

Спустя мгновение Нам Сону кивнул. Можно было изменить не только будущее, что случится в тридцать четыре года. Изменилось многое. И незнакомо настойчивый Кан Чжихан, что упрямо лез на него всем телом, и Нам Сону, что понял время, которое в прошлой жизни было… то есть, в конечном счете, должно было быть «прошлым» Кан Чжихана — все было иным, чем тогда.

Словно говоря, чтобы он теперь шел без страха в желаемом направлении, Пэк Хийон улыбнулась.

— Беги же быстрее.

Нам Сону помчался прямиком в палату. Он просто пробежал из одного конца коридора в другой, а ощущение было будто он поднялся на несколько пролетов лестницы.

Он узнал так много, что у него кружилась голова, но сейчас, казалось, ему нужно было сначала увидеть Кан Чжихана. Даже если он еще не решил, что сказать и как смотреть на него, ему прямо сейчас хотелось видеть Кан Чжихана.

Остановившись у двери палаты, Нам Сону тяжело дышал. Может, от того, что он услышал так много. Бесчисленные истины спутались в его голове в клубок, и ни одну не получалось правильно разобрать. Но среди них была одна, что без конца прокручивалась в его ушах.

«Не Сону из какого-то момента в прошлом, а Сону, который был все это время с ним».

Вдруг ему пришла в голову безумная мысль. Ситуация, когда в итоге только он один помнил все, хотел того Кан Чжихан или нет, была словно…

Словно Кан Чжихан дал ему право выбора. Выбрать ли его снова, неся все эти воспоминания, или же уйти от него.

«…»

На самом деле он прошел через множество выборов и конфликтов. Но, возможно, ответ был предрешен уже с того момента, как он вернулся в тот класс. Ведь даже говоря, что не будет запутываться, он не отводил глаз от спины Кан Чжихана.

Поэтому Нам Сону без промедления распахнул дверь.

Внутри палаты все было не так, как он ожидал. Вопреки мысли, что тот должен был уже проснуться, Кан Чжихан все еще спал в той же позе, что и когда он уходил.

При виде его безмятежного вида его учащенно дыхание быстро успокоилось. Но едва он увидел его лицо, как глаза снова наполнились слезами.

Он не мог поверить, что этот Кан Чжихан сделал такой выбор. Как ни крути, это было бессмысленно, и даже услышав слова Пэк Хийон, он долго просидел в оцепенении. Сейчас было то же самое. Глядя на Кан Чжихана своими глазами, он ощущал это еще острее. Нам Сону яростно замотал головой.

Выходит, в конечном счете…

Это означало, что просто не помнящий ничего Кан Чжихан в тридцать четыре года и этот Кан Чжихан перед ним — один и тот же человек.

В отличие от прежних времен, когда он разделял их как двух совершенно разных людей, сейчас он не чувствовал никакого разрыва между ними. Потому что все проявления Кан Чжихана, будь то в прошлой жизни или этой, были связаны воедино.

И теперь он точно знал, что это означало.

— …Вот же идиот.

Нам Сону решительно вытер слезы. Неизвестно, когда он проснется, поэтому, пожалуй, сначала нужно прибраться в этом беспорядке в палате. Хотя врач и говорил, что он быстро восстанавливается, но, погуглив, он выяснил, что при переломе ноги нужно как минимум несколько недель провести в больнице. Поэтому нужно было заранее немного прибраться, чтобы Чжихану было удобно.

Возможно, сказывался опыт ухода за матерью Кан Чжихана в старшей школе, его тело двигалось механически. Пока тот был на операции, он заказал кашу, поставил ее в холодильник и не забыл включить микроволновку, чтобы можно было разогреть в любой момент. Затем он начал по одному протирать вещи, привезенные с места происшествия.

Когда он стирал кровь с телефона, у него в груди щемило, словно от синяка, но, найдя в бумажнике знакомый предмет, Нам Сону фыркнул.

[Твой предназначенный Манито: Нам Сону ＾ㅇ＾]

— Зачем ты это таскаешь с собой, вообще.

Будь то из-за этого нелепого смайлика или же из-за сентиментальности Кан Чжихана, бережно хранившего записку в своем бумажнике, казалось, что у нее до сих пор была жизнь, несмотря на пятна крови.

Нам Сону еще раз вытер глаза, которые, казалось, совсем вышли из строя. Все из-за всплывшей заставки телефона. Он уже хотел бросить взгляд, полный упрека, будто виня в этом Кан Чжихана, как вдруг услышал шорох с кровати. Резко повернув голову, Нам Сону затаил дыхание и уставился на него.

Возможно, из-за неудобства гипса, Кан Чжихан сморщил лоб. Неужели он еще не проснулся? Едва он подумал об этом, как Кан Чжихан резко прекратил ворочаться и вдруг сел на кровати.

— Эй, так резко вставать нельзя…!

Будто отозвавшись на этот голос, Кан Чжихан резко повернул голову. Это произошло даже прежде, чем звук «эй» вырвался наружу. От неожиданности у Нам Сону вырвалась икота.

— …

Словно боясь, что в мгновение ока, стоит лишь моргнуть, человек перед ним исчезнет, Кан Чжихан не отрываясь смотрел на Нам Сону, не моргая. Под этим пронзительным взглядом пространство снова огласилось звуком: «Ик!».

Нам Сону прикрыл рот ладонью. Пожалуй, для начала нужно было прекратить эту икоту. Собираясь развернуться к холодильнику, чтобы попить воды, он услышал сзади грохочущий звук.

— Ты… ты что тут делаешь?!

Этот сумасшедший парень, Кан Чжихан, пытался встать с кровати. И то, что одна его конечность была в таком состоянии и не позволяла этого, было настоящим счастьем. Испуганный Нам Сону крикнул:

— Ты с ума сошел? Если тебе что-то нужно, скажи!

Кан Чжихан хмурился из-за своего непослушного тела, но не отводил взгляда от Нам Сону ни на секунду. Его губы медленно зашевелились:

— Ты…

Голос был сдавленным. Но, казалось, не поэтому он не мог продолжить. Выглядевший как-то растерянно, Кан Чжихан, словно опасаясь, что человек перед ним вот-вот испарится, очень медленно и осторожно протянул руку.

Нам Сону молча смотрел на руку, протянутую в пустоту. Он не знал почему, но, казалось, это был жест, призывающий подойти. Его нерешительные шаги направились к кровати. Икота к тому времени уже прекратилась.

Чем ближе он подходил, тем страннее становилось выражение лица Кан Чжихана. За все долгое время, проведенное с ним, он никогда не видел на его лице такого выражения. К тому же его глаза вблизи были налиты кровью. В какой-то момент Нам Сону замер от незнакомого ощущения, и в этот миг Кан Чжихан резко протянул руку и притянул его к себе.

— Эй…!

Даже одной рукой тело Нам Сону бессильно притянулось. Нам Сону инстинктивно напрягся, и, словно в знак протеста, рука, обхватившая его талию, сжалась еще сильнее. По привычке он попытался оттолкнуть Кан Чжихана, но почувствовал дрожь, и его рука замерла в воздухе.

…Кан Чжихан дрожал. Нам Сону в замешательстве смотрел сверху на мужчину, уткнувшегося лицом в его грудь.

— Сону-я. …Нам Сону.

Словно глупец, не знающий других слов, он твердил только его имя. Дрожь без остатка передавалась от кончиков пальцев, ощупывавших его спину и талию, будто проверяя реальность очертаний перед ним.

Словно человек, очнувшийся от долгого сна, голос Кан Чжихана был туманным. Но то, что явственно в нем прочитывалось, — было облегчением. Нам Сону крепко прикусил нижнюю губу. Куда ни посмотри, пострадал-то он, но такая реакция сразу после пробуждения заставляла глаза наливаться слезами.

— Прости.

Это были непонятные извинения. Он подумал, не оттого ли, что тот еще не до конца проснулся, но рука, сжимавшая его спину и талию, была слишком сильной. Кан Чжихан что-то пробормотал. «Не уходи». Казалось, он это говорил, а может, умолял. Нам Сону молчал, не понимая смысла этих слов, и от дрожи в своей груди он почувствовал, как наворачивается влага.

— Прости…

Возможно, потому, что он уткнулся лицом в его грудь. Словно эта влажная дрожь передалась ему, что-то горячее подкатило снизу, из груди, и подступило комом к горлу.

— …Ты хотя бы знаешь, за что извиняешься? Ты знаешь это и все равно так поступил?

Врач сказал, что будь точка удара немного другой, все могло бы быть очень опасно. Конечно, врач имел в виду, что хорошо, что обошлось, но услышать это было равноценно удару в сердце.

— Что бы ты делал, если бы из-за этого случилась бы настоящая беда? Как ты мог так бросаться под колеса? Ты что, дурак? У тебя мозги не работают? Как тот, кто хочет стать врачом, может так относиться к своему телу?

Чем больше он говорил, тем больше вспоминался финал, выбранный Кан Чжиханом в прошлой жизни, и голос Нам Сону тоже начал наполняться влагой.

— Раз уж ты и свою-то жизнь не ценишь, на кой тебе становиться врачом…!

Он злился на Кан Чжихана, сделавшего такой выбор. Конечно, он знал, что эта обида не дойдет. В конце концов, Кан Чжихан ничего не помнил.

Пока Нам Сону в гневе, которому некуда было деться, комкал невинную больничную одежду, Кан Чжихан поднял голову с несколько ошеломленным выражением лица.

Прямо на его лицо упала прозрачная капля. Слезы, стекавшие по щекам и носу, были горячими, а зрачки, блуждавшие на грани сна и реальности, постепенно прояснялись.

Кан Чжихан, молчаливо принимавший его слезы, осторожно протянул руку. В тот миг, когда его пальцы коснулись уголков глаз, откуда без конца текли и скапливались слезы, Кан Чжихан растерянно открыл рот. Но Нам Сону оттолкнул его руку и набросился на него:

— Отстань. Я тебя правда ненавижу!

Его голос отчаянно дрожал. Нам Сону стиснул зубы и уставился на Кан Чжихана.

Во всем был виноват Кан Чжихан. Из-за того, что он вел себя так странно с самого пробуждения, эмоции нахлынули, словно прорвавшая запруду вода. И в этом потоке Нам Сону осознал один факт.

Наверное, он просто не хотел этого признавать.

Мысль о том, что Кан Чжихан покончил с собой, казалась совершенно нереальной. Поэтому, даже вернувшись в палату, он старался не думать об этом глубоко. Бессознательно твердя себе, что даже его мать не может знать абсолютно всего.

Хотя в тот миг, когда на ее всегда спокойном, как озеро, лице отразилась серьезная скорбь, ему показалось, будто его ударили молотком по затылку, он продолжал отрицать. Где-то в глубине души он постоянно избегал этого, думая, что этого не может быть, что Кан Чжихан не мог так поступить.

Но Кан Чжихан и на этот раз так поступил. Словно ему было все равно, умрет он или нет, без тени сомнения он бросился под мотоцикл. Парень, не помнящий ничего, парень, не знающий о пятнадцати годах, проведенных вместе, совершил нечто подобное. И поэтому он больше не мог отрицать самоубийство Кан Чжихана.

— Думал, я скажу за это спасибо?

Чувства, которые он не принимал и откладывал в сторону, вдруг одно за другим начали приходить. Нахлынувшие разом, беспорядочные комки эмоций были слишком тяжелы, чтобы разобрать их по одному. Просто было очень больно. Казалось, что в груди застревает что-то тяжелое, как камень, и в то же время что-то горячее, похожее на огненный шар, подкатывало к горлу.

Не в силах вынести эту боль, он начал бить себя в грудь, но Кан Чжихан схватил его за руку. Его пальцы переместились на его собственный кулак, словно приглашая бить его вместо этого, и в конце концов Нам Сону разрыдался.

— Сукин сын. Думал, я прощу тебя, только потому что ты это сделал? Ты… ты действительно….

— …Прости.

Он даже не знает, за что извиняется. Он, вероятно, никогда не узнает за всю свою жизнь, и все же было глупо продолжать твердить одни и те же слова с таким лицом, словно он будет искупать это всю жизнь. Это было настолько глупо, что вызывало чувство удушья и злости.

Возможно, причина извинений Кан Чжихана была в этом контексте. Он сказал ему больше не лезть в его дела, а тот снова без спроса ввязался в аварию. Наверное, он извинялся именно за это.

Поскольку изливавшийся сейчас гнев был вызван не только сегодняшним происшествием, Кан Чжихан не мог не чувствовать некоторой растерянности. Он понимал это в глубине души. Но как только поток эмоций вырвался наружу, разум не смог сдержать их.

— Это действительно отвратительно. Это не протест ценой жизни, подобное дерьмо действительно отвратительно! Что, что у тебя в голове было…?

Ему хотелось допытываться: «Зачем ты бросил жизнь?», «Зачем ты сделал это, ведь никто не узнает?», но Кан Чжихан не мог ответить. Ведь не существовало Кан Чжихана, помнившего то время.

Их взгляды встретились. Хотя на лице Кан Чжихана читалась растерянность, он не отводил от Нам Сону глаз. Тот взгляд был настолько чистым и в то же время настолько пронзительным, что звук сдавленных рыданий стал еще печальнее.

Собравший всю силу кулак взметнулся в воздух и затем бессильно опустился на грудь Кан Чжихана. Пока продолжались эти прикосновения, которые и ударами-то назвать было нельзя, Кан Чжихан молча принимал на себя всю эту обиду и слезы, впитывая образ Нам Сону.

— Я больше так не буду.

Хотя было ясно, что он вряд ли понял и половины, Кан Чжихан говорил так, словно понял весь смысл.

— Я не буду делать то, что тебе не нравится. Больше никогда.

— …

— На этот раз я правда смогу все сделать правильно.

От этих многозначных слов Нам Сону сдавленно вздохнул.

— Я справлюсь. Так что, я…

Был ли это гнев, или обида, или же просто безумная досада — он не мог точно определить эти чувства, но они стали яснее, когда он выплеснул их наружу.

— Не мог бы ты полюбить меня снова, всего один раз?

Последним оставшимся чувством было, как ни смешно, облегчение. Потому что он мог думать только о том, что хорошо, что Кан Чжихан жив. Потому что пока он жив, можно злиться на него, можно винить его.

И причина, по которой он чувствовал облегчение от этого факта…

— Нет, не могу.

…Наверное, потому что он все еще любит Кан Чжихана.

Увидев, как Кан Чжихан заметно вздрогнул, он фыркнул смешком, и, казалось, это подтверждало его догадку.

— Думаешь, если ты сейчас попросишь снова меня полюбить, я должен это сделать?

Кан Чжихан пошевелил губами. Его все более серьезное лицо выглядело осторожным и нетерпеливым, словно он подбирал слова.

Какой же ты дурак.

Хотя он ничего не сделал неправильно. Строго говоря, он даже «не знал» о той ошибке, так почему же ты так низко кланяешься? Словно ты запечатлел в подсознании поступки из прошлой жизни.

Возможно, память о смерти Кан Чжихана ему придется нести одному всю жизнь. Он знал, что таков уж его характер, что по-другому не выйдет, даже если это не было намерением Кан Чжихана. Нам Сону знал, что, учитывая его характер, у него не было выбора. Но он также очень хорошо знал, что это не примет форму вины.

Смерть Кан Чжихана не была для него концом. В конечном счете, она привела его к этому самому моменту. К этому моменту, когда он понимает Кан Чжихана, прощает и снова любит его.

Если, как сказала Пэк Хийон, все это было процессом, ведущим к истинной развязке, то не было нужды погрязать в прошлом. Теперь нужно было двигаться вперед.

— …

Видя, что тот по-прежнему серьезен и погружен в свои мысли, Нам Сону наконец фыркнул со смешком и сказал:

— Ладно, всего один раз.

Не понял ли он смысла его слов, но Кан Чжихан лишь молча смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Всего один раз я попробую снова тебя полюбить.

Его надменное выражение лица в одно мгновение стало глуповатым. Но, видя, как он по-прежнему быстро двигает зрачками, словно пытаясь уловить его намерения, похоже, этот Кан Чжихан тоже чему-то научился. По сравнению с тем, как он раньше глупо пытался столкнуться с ним губами, он стал настоящим джентльменом, но то, что он не понимал с двух раз, было немного досадно. Поэтому он приподнял бровь и спросил:

— Не стоит?

Кан Чжихан быстро замотал головой. Словно боясь, что только что услышанные слова вот-вот исчезнут, он проворно выпалил:

— Нет, сделай это.

Выражение его лица, когда он отвечал, было таким серьезным, что улыбка, застывшая на губах Нам Сону, исчезла.

— …Но это правда в последний раз.

— Угу.

— Ты понимаешь, что это значит? Если в этот раз будет конец, то это действительно конец.

— Угу.

— Не смей потом нести чушь, что мы не расставались или что-то в этом роде. Если ко мне прицепится какой-нибудь сумасшедший сталкер, я сразу же позвоню в полицию. Понял?

— Угу. Понял.

— Если понял, то ответь. Что будешь делать, если случится что-то подобное в следующий раз? Снова бросишься под мотоцикл?

— …

Услышав, что ответ не последовал сразу же, Нам Сону горько усмехнулся. Может, он и стал немного туповатым, но Кан Чжихан оставался собой. Кан Чжихан, который действительно не умел лгать.

Видя, как тот исподтишка поглядывает на него, словно так и не сумев придумать «правильный ответ» получше, Нам Сону решил лично предложить ему другой вариант.

— Не делай этого. Я тоже буду осторожен.

Если уж ему так сложно избавиться от привычки небрежно водить машину, то он мог просто начать брать машину, которую Кан Чжихан предлагал ему. Не было необходимости отказываться от добровольного водителя, да и, что важнее, теперь не было причин для бесполезной гордости.

— …Угу.

— Ты что, кроме «угу» ничего сказать не можешь?

Кан Чжихан замешкался. Хотя он и хотел сказать многое, похоже, Кан Чжихан, наконец-то правильно выучивший, что такое «такт», сейчас активировал эту функцию.

— Я спросил, нет ли у тебя чего сказать.

Давая ему понять, что если у него есть что сказать, то нужно говорить, Кан Чжихан крепко прикусил губу, а затем отобрал один вопрос:

— Ты теперь не ненавидишь меня?

Нам Сону тут же понял, что этот вопрос звучит знакомо. Это был их последний разговор перед аварией.

«Ты меня так сильно ненавидишь?»

«О».

Он подумал, что это действительно хорошо, что Кан Чжихан жив и здоров. Если бы он потерял Кан Чжихана после того разговора, он, наверное, не вынес бы чувства вины.

И я… я тоже наверное.

Он подумал, что хорошо, что он выжил.

— …Значит, все еще не время?

Он не знал, что значит «значит», но Кан Чжихан кивнул с самобичеванием, словно понимая. Это было нелепо, видеть, как Кан Чжихан ведет себя, словно щенок, которому не терпится по нужде. Стиснув зубами внутреннюю сторону щеки, Нам Сону с трудом сдержал дрожащий уголок рта.

— Ну не знаю.

Он намеренно дал уклончивый ответ, и выражение лица Кан Чжихана было тем, на что стоило посмотреть. Его лицо, словно столкнувшееся с нерешаемой задачей, было точь-в-точь как у Кан Чжихана в старшей школе.

— Это… значит «нет» или «да»?

— Это зависит от тебя.

В отличие от прежних времен, когда он сразу давал ответ, на этот раз Нам Сону бросил лишь туманную подсказку. Словно говоря, чтобы тот теперь сам нашел правильный ответ, Кан Чжихан без лишних слов кивнул. И уверенным голосом ответил:

— Тогда я сделаю так, чтобы ты снова меня полюбил.

…Ну и ну.

Хотя его уверенное выражение лица было немного раздражающим, Нам Сону тоже решил признать это. Что именно перед Кан Чжиханом у него не находится ответа. Сдерживая прорвавшийся смех, он ответил:

— Ну что ж, попробуй.

Едва он закончил говорить, кровать затряслась. Словно от досады, что он не может встать прямо сейчас, Кан Чжихан скривил лицо.

— Сиди смирно. Или хочешь пролежать всю жизнь?

Услышав это, Кан Чжихан наконец утихомирился и снова, всего одной рукой, притянул к себе Нам Сону. Видя, что тот не отталкивает его, как раньше, он, уткнувшись лицом в его грудь, тихо пробормотал:

— Спасибо.

— За что? Я еще не говорил, что буду с тобой делать.

— …Все равно. — Его голос почему-то прозвучал обиженно. Чуть позже Кан Чжихан спросил, проверяя: — Значит, пока мы хотя бы друзья? Я и ты.

— …Хм.

Кто же так обнимается с другом? — Нам Сону внутренне фыркнул.

Но, если подумать, это был результат его же действий. До сих пор он отталкивал Кан Чжихана за линию словами «одноклассник», «секс-партнер». Да еще и в самый неподходящий момент тот увидел, как он заходит в дом с Ким Минхваном.

— У тебя сейчас есть кто-то?

Неужели он правда идиот?

Как бы то ни было, но это уже слишком. Возникали сомнения, правильно ли он вообще понимал все сказанное до сих пор. Обычно, когда расставшиеся говорят «попробую полюбить тебя еще раз», разве это не означает «давай снова будем вместе»? Он знал, что у того проблемы с языковые восприятием, но не думал, что он может не понимать слова до такой степени.

— С чего бы?

Непостижимо, как в старшей школе, как бы сильно он ни твердил «ненавижу, ненавижу», тот умудрялся угадывать, что у него на душе, а сейчас стал таким непонятливым.

— А Ким Минхван?

— Почему ты так зациклен на Ким Минхване?

— Ведь он же твой типаж.

Нам Сону схватился за лоб. Опять это зацикливание на идеале. Похоже, если не поправить его сейчас, он будет твердить об этом идеале всю жизнь, поэтому Нам Сону решил признаться в своей долгой лжи.

— У меня нет типажа, который мне нравится.

С самого начала не было никакого идеала. Просто идеалом был Кан Чжихан. Условие «нравятся высокие», которое он сказал Пак Гюхену, изначально было сказано с оглядкой на Кан Чжихана.

— Если уж на то пошло… Пусть у него будут ямочки на щеках, когда он улыбается, пусть снаружи он выглядит угрюмым, но будет мягок со мной, пусть он надоедливо много беспокоится и вмешивается, но при этом будет до глупости искренним.

Нам Сону, перечисляя все это, уставился на мужчину перед собой, а затем воскликнул «Ах!» и добавил. Вспомнилась записка в телефоне того парня.

— И еще лучше, если он одного со мной возраста.

Выглядит как взрослый, да? Это было не смешно вообще.

— Теперь хоть немного понял?

Вместо ответа Кан Чжихан стиснул зубы. Видя, как его глаза наливаются краснотой, похоже, он наконец-то понял. Кан Чжихан приоткрыл рот, словно собираясь что-то сказать.

— Тогда…

— Ты нравишься мне, тупица.

Подняв опущенные руки, он обвил ими шею Кан Чжихана, и на его покрасневших глазах выступила влажная пелена. Глядя на его глаза, которые, казалось, вот-вот переполнятся слезами, он вспомнил один день, когда шел сильный снег.

«Так что будь моим манито снова».

Конечно, в отличие от того времени, сейчас Кан Чжихан улыбался.

Улыбка перекочевала на губы Нам Сону от его ярких, по-весеннему свежих ямочек. Казалось, в старшей школе он видел эти ямочки так часто, что они казались ему обыденными, но сейчас, увидев их снова после долгого времени, они показались особенными.

— Надо быть благодарным, что ты родился таким. — Непроизвольно ткнув в ямочку, он сделал ее еще глубже. — Ага, чувак, без этого ты бы был никем.

— А знаешь что?

— Что?

— Это первый раз, когда ты сказал, что я тебе нравлюсь.

Нам Сону замолчал. Не потому, что его мучила совесть, а просто потому, что он не мог оторвать глаз от лица перед собой.

Слеза на реснице оторвалась, прочертив прозрачную линию, и оросила губы, очерченные четкой дугой. Когда он поднял взгляд по следу этой слезы, их взгляды встретились. Темные зрачки сузились.

— Правда нравлюсь…

— …А чего же ты тогда плачешь?

Он видел такую сцену впервые за обе жизни — эту и предыдущую. И, возможно, это была первая и последняя такая сцена. Ведь он больше не заставит Кан Чжихана плакать.

Неловко вытерев ему глаза, он наклонил лицо к его пальцам. Затем, сморщив нос, беззаботно улыбнулся.

— Манито — это ведь ты, да?

— Какой еще манито?

— Ну на Хёнса.

— Нет же. Это ты мой манито.

— Но ведь и ты тоже вытянул мое имя, правда?

— Говорю же, нет.

Кан Чжихан, кажется, не знал «общепринятого» определения манито. Изначально, если раскрыть манито, пропадает все веселье. В конце концов, Сону ничего не сделал для своего манито, Кан Чжихана, поэтому он спокойно отрицал это.

— Врешь. — Но, похоже, Кан Чжихан так не думал. — Ты был рядом, когда я открыл глаза, ты сказал то, что я хотел услышать, где еще я найду такого хорошего манито, кроме тебя?

— …

— Разве не так? — Прекратив бессмысленные отрицания, Кан Чжихан рассмеялся. — В этот раз мы достались друг другу. В отличии от старшей школы.

Как и сказал Кан Чжихан. Нам Сону, который должен был стать манито Кан Чжихана, отверг предначертанную судьбу и стал манито другого, а Кан Чжихан, в отличие от прошлой жизни, вытянул бумажку с именем Нам Сону. А теперь они вытянули бумажки с именами друг друга. Словно их чувства были направлены друг на друга.

И от мысли, что бумажка манито словно определяет направление чувств, Нам Сону слабо усмехнулся.

— Выбрось ты эту бумажку. Зачем ты таскаешь ее с собой?

— Потому что ты мой предназначенный партнер. Это приятно.

— Ладно, пусть так, но зачем носить ее в кошельке? Это же не презерватив.

— …

— …

Почувствовав, что атмосфера внезапно стала неловкой, Нам Сону мягко высвободил свои руки. Затем он естественно сменил тему.

— …Кажется через четыре часа сказали, можно будет что-то поесть. Как живот? Магазины скоро закроются, так что я заранее купил немного жидкой каши.

— …

— С морским ушком. Нормально ведь?

Кан Чжихан молчал. Решив, что тот все еще зациклен на слове «презерватив», Нам Сону уже хотел что-то сказать, но, заметив выражение лица Кан Чжихана, замер.

Уголки его губ, очерченные прохладной дугой, застыли. Они сидели лицом к лицу, но взгляд Кан Чжихана, казалось, был где-то в другом месте. Его лицо, на которое ложилась все более густая тень, словно стирая прежнюю свежесть, было точь-в-точь как…

— Кан Чжихан?

Он выглядел испуганным.

Нам Сону вдруг вспомнил, что уже видел такое выражение лица у Кан Чжихана. Всего несколько часов назад, когда тот очнулся, потеряв сознание в такси. С похожим лицом Кан Чжихан тогда сказал, что «не может позволить ему умереть», и даже в тот момент он показался ему немного странным.

— Что с тобой?

Услышав обеспокоенный голос, в зрачках Кан Чжихана наконец появилась осознанность.

— Ах.

Кан Чжихан неловко рассмеялся.

— Извини. Не очень это люблю.

— Не любишь? — удивился Нам Сону.

Он хорошо знал Кан Чжихана. У того не было особо любимой еды, но и особо нелюбимой — тоже. Тем не менее, рисовую кашу с морским ушком он обычно ел вполне охотно.

— …Кашу с морским ушком?

— А морское ушко — тем более не люблю.

Ответ был лаконичным и ясным. Сжимая крепче руку, обнимавшую Нам Сону, Кан Чжихан пробормотал:

— В будущем не покупай мне всякие каши.

Эти слова прозвучали как каприз, и Нам Сону в замешательстве кивнул. Значит, дело не просто в отсутствии аппетита, он и вправду так сильно это ненавидит. Хотя Нам Сону все еще было любопытно, но раз уж этот Кан Чжихан выражался куда яснее, чем тридцатичетырехлетний, скорее всего, он говорил искренне.

…Неужели он все это время просто впихивал в себя эту еду?

У него было такое чувство, будто его ударили по затылку, но и на этот раз спросить было не у кого. Но что ж, хорошо, что он узнал об этом сейчас, и на том спасибо. А любимую еду они смогут узнать заново, с этого момента. Нам Сону похлопал по руке, обнимавшей его за талию.

— Дай я ненадолго встану.

Тут он вспомнил, что ранее мама принесла большой бумажный пакет. Вспомнив, что там были вода и носовой платок, он хотел сказать, чтобы хотя бы смочить ему губы, но Кан Чжихан не отпускал.

— Ты куда?

— Я никуда не ухожу. Просто отпусти на секундочку.

Но сила его руки лишь крепла. В конце концов, Нам Сону, раздраженный его упрямством, как у своенравного ребенка, шлепнул Кан Чжихана по плечу.

— Ай.

— Что это за «ай»? Отпусти, говорю!

— Но я же пациент.

— Вот именно, чтоб тебя. Если хочешь быстрее поправиться, тебе следует спокойно лежать, а не делать вот это все.

— Мне не больно.

— И хорошо. Погоди тут, дай я хотя бы воды принесу.

Тихий смех, больше похожий на вздох, вырвался из его груди и обдал теплом. От щекотки Нам Сону вздрогнул и втянул плечи, и тут же низкий голос снова пробежал щекоткой по его груди.

— Со мной все в порядке, так что просто обними меня.

Словно получив согласие, Кан Чжихан уткнулся лицом в грудь Нам Сону. Тот подумал, что он похож на огромную цикаду, повисшую на нем, и неловко опустил руку, которая не знала, куда деться, обняв его за плечи.

Смотреть на макушку того, кто устроился у него на руках, было немного странно. То ли из-за разницы в росте, при которой такой ракурс в обычное время был невозможен, то ли из-за того, что парень был слишком большим для того, чтобы «сидеть на руках», но он не мог избавиться от неловкого чувства. Возможно почувствовав эту неловкость, Кан Чжихан приподнялся и выглянул.

— Хочешь подняться повыше?

Видимо, он подумал, что тому неудобно сидеть. Нам Сону украдкой взглянул на кровать. Он никогда не думал, что больничные кровати такие маленькие, но с лежащим на ней Кан Чжиханом она выглядела так, будто собственность лилипута захватил великан. На узкой кровати не было и места, где он мог бы присесть.

— Не туда.

Повернувшись на голос, он увидел, как Кан Чжихан отрывается от него и смотрит вниз.

— Сюда.

Не нужно было даже следить за его взглядом, чтобы понять, куда он показывает. Он мог понять, куда Кан Чжихан предлагает ему сесть, просто взглянув на это выражение лица.

Вместо того чтобы покорно сесть на бедро, Нам Сону оттолкнул эту огромную цикаду в сторону. Устроившись краешком на только что отвоеванном пространстве, он услышал недовольный вопрос Кан Чжихана:

— Почему ты сел туда?

— У тебя есть осознание, что ты пациент?

— Но бедро же не повреждено.

— Разве бедро — это не часть ноги? Только никому не говори, что ты студент-медик.

Несмотря на ворчливые упреки, Кан Чжихан лишь ухмыльнулся. Его глубокие ямочки на щеках сопровождались карими глазами. И этими глазами он молча впитывал своим взглядом Нам Сону.

Ненадолго воцарившаяся тишина была естественной и спокойной, словно пыль, парящая в палате. В тишине, где слышны лишь их дыхания, словно течет безмолвный диалог между ними.

— Почему ты пошел на педагогический? — спросил Кан Чжихан.

Услышав его голос, Нам Сону с опозданием осознал, что в разговоре был перерыв. Тишина, проникавшая повсюду, как воздух, в отличие от прошлой жизни совсем не ощущалась, так что он и не мог прикинуть, сколько времени прошло.

— Ты с самого начала хотел стать учителем?

Судя по тому, что он спрашивал об этом только сейчас, видимо, ему было любопытно. Что ж, для Кан Чжихана, который думал, что они пойдут в медицинский вместе, педагогический должен был показаться неожиданным.

— А что. Мне не идет? — надулся Нам Сону.

Хотя он и ответил обиженно, у Нам Сону была определенная гордость за себя как учителя. Хотя в прошлой жизни он выбрал преподавательскую стезю, чтобы проводить больше времени с Кан Чжиханом, оглядываясь назад на свою педагогическую карьеру, он не сожалел об этом.

— Нет, тебе очень идет.

Но слышать такую оценку из уст Кан Чжихана было странно. К тому же, тот сказал это с совершенно серьезным взглядом, отчего ему почему-то стало стыдно.

— Но меня раздражает мысль, что там могут быть придурки вроде меня.

Спрашивая взглядом, что он имеет в виду, Нам Сону увидел, как Кан Чжихан качнул головой.

— Придурок, который ни с того ни с сего целует и признается в любви.

— …Думаю ты единственный такой придурок.

— Все равно. Не принимай его.

Услышав это легкомысленное замечание, Нам Сону засмеялся. В ответ на его смех Кан Чжихан наклонился вперед. Ладонь, осторожно обхватившая его лицо, была теплой, и Нам Сону невольно закрыл глаза. А когда он снова их открыл, Кан Чжихан приблизился еще ближе.

Он молча смотрел на лицо, заполнившее его поле зрения, и их носы соприкоснулись. Кан Чжихан, ненадолго замерший на этом месте, тихо прошептал:

— Можно?

Надо ли считать это огромным прогрессом? Мысль о том, что Кан Чжихан, который обычно без лишних слов набрасывался на его губы, теперь спрашивает такое, вызвала улыбку.

— Разве ты не сказал не принимать придурков, которые хотят поцеловаться?

Но, понимая причину, по которой Кан Чжихан теперь просил разрешения, Нам Сону закрыл глаза в ответ.

Как только он позволил поцелуй, который не был разрешен на той кровати, большой палец, лежавший на его щеке, мягко провел по уголку глаза. В тот миг, когда его внимание привлекло это теплое и осторожное тепло, губы Кан Чжихана коснулись его.

Были ли его губы так сильно обветрены из-за долгой операции? В момент, когда Нам Сону невольно сморщился от неожиданного ощущения, губы оторвались, словно убегая.

— …Не очень? — прозвучал неуверенный голос.

Нам Сону открыл глаза. На расстоянии, на котором чувствовалось дыхание друг друга, Кан Чжихан, отодвинув лишь губы, слегка наморщил лоб.

Раньше он думал, что когда брови Кан Чжихана складываются вот так, это значит, что он чем-то недоволен. Вспоминая, что даже в момент расставания его взгляд прилип к этому лицу, выходит, он уделял ему куда больше внимания, чем думал.

Но теперь он знал. Если твой возлюбленный хмурит лоб, нужно просто его разгладить.

Вместо слов Нам Сону высунул язык. Когда он лизнул его потрескавшиеся губы, Кан Чжихан вздрогнул. Но Нам Сону, не обращая на это внимания, провел языком по его губам. Шероховатая поверхность постепенно смягчалась, наполняясь влажным теплом. Кончиком языка он чувствовал, как губы стали гладкими, и Нам Сону, прищурив полуприкрытые глаза, улыбнулся.

— Теперь готово.

Он посмотрел на Кан Чжихана, как бы говоря, чтобы тот продолжал начатое, но тот снова стал туповатым, не понимающим, что ему говорят.

— Что ты делаешь?

Едва размягчив его губы, Нам Сону, подумав, что теперь это Кан Чжихан стал напряженным, сдерживая смех, сказал:

— Целуй же.

Но, сказав это, Нам Сону не стал ждать Кан Чжихана. В тот миг, когда он слегка наклонил голову и собрался прикоснуться губами к тому месту, что стало гладким от его слюны, его тело с силой оттолкнули назад.

Нам Сону растерянно моргнул. Опустив взгляд, он увидел, что рука, которая только что держала его лицо, теперь отталкивала его за плечо.

— …Ты что это делаешь?

— Прости.

Кан Чжихан, бросивший поспешное извинение, был красным до предела, и сложно было поверить, что это тот самый парень, что только что сам лез целоваться. Нет, даже его шея была полностью красной, словно сладкий картофель. То ли понимая это, Кан Чжихан быстро прикрыл рот тыльной стороной ладони.

Глядя на эту картину, он даже не обиделся на то, что этот наглый парень только что оттолкнул его. Похоже, он и вправду попал под влияние Кан Чжихана, подумал он и ехидно спросил:

— Ах, так значит, не хочешь целоваться со мной?

— Это невозможно.

— Тогда почему прикрываешь рот? Словно я его запачкал, лизнув?

Он попытался обвиняюще стащить руку Кан Чжихана, но тот почему-то упрямо отказывался опускать руку. Видя, как Кан Чжихан сопротивляется, хотя в вопросах силы он обычно уступал, Нам Сону внезапно стал упрямым. Как раз когда он уже собрался развернуться полностью и силой опустить руку:

— …

Показалось, будто он что-то заметил, и Нам Сону опустил голову вниз. Жесткая больничная рубашка стала еще жестче. Нижняя часть, приподнявшаяся, словно собираясь проткнуть ткань, была слишком заметна, чтобы не заметить. Нам Сону расхохотался:

— Эй, Кан Чжихан. Зачем ты это поднял?

Кан Чжихан стиснул зубы. На его лице читалась обида. Смех Нам Сону стал громче.

— Почему это у тебя встал всего лишь от небольшого поцелуя, извращенец.

Строго говоря, они даже толком не поцеловались. Но, видя, что у него уже такой стояк, он заново осознал, что этому Кан Чжихану всего лишь двадцать один год.

— …Это ты ведешь себя слишком соблазнительно.

Наблюдая, как он прикрывает нижнюю область, говоря такие вещи, Нам Сону внезапно почувствовал, будто делает что-то неподобающее с ребенком. Но он не мог остановить свои губы, расплывающиеся в улыбке.

— Игнорируй. Скоро пройдет.

Пройдет? — Нам Сону фыркнул. Явно увеличивающаяся в объеме передняя часть штанов, на которую он пристально смотрел, совсем не выглядела так, будто собиралась «проходить».

Вау, неужели у меня такие предпочтения?

К тому же, у Кан Чжихана сейчас были обездвижены одна рука и нога. Строго говоря, они не были связаны, а были в гипсе, но в любом случае, это означало, что он не мог свободно двигаться.

Вид соблазнительно младшего, да еще и неспособного сопротивляться, казался немного извращенным, но размышления Нам Сонy длились недолго. Дело было не в каком-то особом вкусе — просто его вкусом был Кан Чжихан. И какое уж там «младше» — ведь на самом деле они ровесники, только Чжихан потерял память. Сбросив последние угрызения совести с помощью такого оправдания, Нам Сону, закусив губу, чтобы скрыть все шире расползающуюся улыбку, протянул руку.

— Ты…!

Его запястье было крепко схвачено еще до того, как он коснулся штанов. Но, в отличие от Кан Чжихана, Нам Сону мог использовать обе руки. Другой рукой он резко стянул пояс эластичных больничных штанов, и напряженный член тяжело выпрыгнул наружу. Хотя он знал, что отсутствие нижнего белья было из-за операции, Нам Сону притворно хмыкнул и насмешливо заметил:

— Ты и правда извращенец. Даже нижнего белья не надел.

— …

Ответ пришел не сверху, а снизу. Потому что член, словно почувствовав смущение, дернулся. Кан Чжихан запоздало оказал сопротивление:

— Мы же в общественном месте.

— Это ты его тут поднял.

— Не надо… Ыг…

Хотя он лишь слегка коснулся его рукой, Кан Чжихан мгновенно затих. Когда Нам Сону провел указательным и большим пальцами по стволу, широкие плечи Кан Чжихана вздрогнули, и он опустил голову.

Вид того, как он беспомощно сглатывает подавленные стоны, вызывал странные… ощущения. Мысль о том, что он, одной лишь этой рукой, обездвижил Кан Чжихана, которого в обычной ситуации никогда не смог бы пересилить, пробудила нечто похожее на жажду доминирование, пробежавшую по его спине. Нам Сону невольно сглотнул.

Нарочно используя лишь кончики пальцев, он слегка провел по выступающим венам на стволе, и увидел, как объект в его руке становился все более внушительным, а бедра напрягались. Он ласково прошептал врачебную рекомендацию о том, что нужно быть осторожным, чтобы не нагружать ногу.

— Расслабься. Хочешь, чтобы нога пострадала?

В ответ Кан Чжихан сжал руку Нам Сону. Его жест, казалось, умолял остановиться, и Нам Сону надул губы, потому что вспомнил, кто именно на той кровати не останавливался, несмотря на все просьбы. Некоторое время он смотрел на Кан Чжихана, который, опустив голову, задерживал дыхание, а затем опустил взгляд.

Кстати…

Кан Чжихан, то есть Кан Чжихан из прошлой жизни, никогда не позволял Нам Сону делать ему минет. Не просто не просил, а скорее не разрешал. Ведь всякий раз, когда Нам Сону добровольно предлагал это, он категорически отказывался.

При этом почти всегда Кан Чжихан сам делал ему минет перед проникновением. Можно сказать, что в их сексе прелюдией в основном был минет. Поначалу это безмерно радовало. Тот брезгливый Кан Чжихан делал это ртом? Это было больше, чем радость, это было восхитительно. Но после того, как это стало рутиной, он начал думать иначе. Причина, по которой Кан Чжихан делал минет, была лишь в том, что это был самый быстрый и эффективный способ подготовить его. Иначе не было бы причины отказываться, когда он предлагал сделать то же самое.

Так что после этого это стало менее впечатляющим, чем поцелуй, но независимо от того, реагировало тело или нет, когда Кан Чжихан втягивал его ртом, он всегда кончал внутрь, и после этого Кан Чжихан входил в него.

В общем, для Нам Сону минет был именно таким. Кан Чжихану можно, а мне нельзя.

Так что возник запоздалый вопрос. Если Кан Чжихан действительно любил его, то почему не позволял делать минет? Ответа снова не было, но одно было точно: нынешний Кан Чжихан не сможет остановить его, если он сделает ему минет.

— …!

Когда Нам Сону взял в рот головку, сверху послышался звук резкого вдоха. Кан Чжихан, на мгновение застывший, быстро схватил его за плечи, но Нам Сону, протолкнув головку внутрь щеки, предупредил:

— Фиди фмирно*.

П.п.: 가마이 이어 — искаж. от «가만히 있어» — сиди смирно, не двигайся. Тут он говорит с набитым ртом от чего искажаются звуки. Все трюки выполнены профессионала ми, не повторяйте это дома (или повторяйте).

Он старался быть осторожным, но, видимо, поскольку это было впервые, его зубы слегка задели член. Но даже это, должно быть, ощущалось как стимуляция, потому что Кан Чжихан издал низкий стон. В то же время член во рту начал сочиться жидкостью. Сглотнув солоноватую и немного рыбную на вкус предэякуляционную жидкость, Нам Сону языком расширил пространство рта. Размазывая языком слюну по стволу и поглощая член глубже, он вскоре уперся головкой в горло.

Казалось, это было слишком. В момент, когда он инстинктивно откинул голову назад и посмотрел на Кан Чжихана, в его рот хлынула горячая жидкость.

— Ммпх…!

Рука, что была на плече, уже успела подняться к шее и теперь обхватывала затылок и заднюю часть головы. Из-за ладоней, крепко державших его голову и не отпускавших, он не мог выплюнуть член.

Сперма, заполнившая рот, капала с его губ капля за каплей. Опомнившись, Нам Сону, как до этого Кан Чжихан, сглотнул ее. Похоже, это было знаком, что он должен был проглотить, раз его не отпускали. Он посмотрел наверх, как бы спрашивая, «доволен?», но почему-то выражение лица Кан Чжихана изменилось. И его голова снова была глубоко насажена на член.

— Кхыг, хог!

Член, ворвавшийся в его горло, заставил Нам Сону подавиться. На мгновение он потерял ориентацию и беспомощно моргал, не понимая, что происходит, но затем член вышел обратно. В тот миг, когда он собирался вздохнуть с облегчением от прикосновения большого пальца, ласково гладящего его затылок, член снова безжалостно вошел в его горло.

— …!

Будь то из-за обильной спермы, заполнившей рот, или благодаря влажной слизистой, но он чувствовал, как член, который, казалось, больше не мог войти, постепенно проникал все глубже. Незнакомое ощущение полноты в горле вызвало физиологические слезы. Плоть внутри двигалась взад-вперед небольшими движениями, постепенно углубляясь, и Нам Сону отчаянно водил глазами, пытаясь найти Кан Чжихана.

Но его умоляющий взгляд не был замечен. Кан Чжихан пристально смотрел на Нам Сону, точнее, на свой член, поглощаемый его ртом, и двигал бедрами. Его движения были подчинены инстинктам. Чем больше он видел, как слюна и сперма смешиваются и текут из маленького рта, тем мутнее становились его черные зрачки.

Когда Нам Сону сильно ударил его по бедру, Кан Чжихан наконец медленно перевел глаза. Обнаружив Нам Сону, задыхающегося со слезами, он выругался и сильно дернул бедрами.

Удары в горло Нам Сону участились, пока сперма выплескивалась в его горло порция за порцией. Как только сила, удерживавшая его голову, ослабла, Нам Сону выплюнул пенис с хриплым звуком.

— Кха… Хаа, хух, ты, псих…

Член был влажным почти до половины. С небольшим преувеличением, ему казалось, что он вошел аж до самого сердца, и было нелепо осознавать, что вошло всего лишь настолько. Но еще нелепее был тот сумасшедший парень, Кан Чжихан, который силой его в него вставил.

Пока он ловил ртом воздух, его подбородок был схвачен. Нам Сону уставился на Кан Чжихана, но из-за непрерывно наворачивающихся слез его лицо расплывалось. Зато он ясно чувствовал большой палец, вытирающий его нижнюю губу.

— …Мы правда не должны делать это здесь.

Это было больше похоже на бормотание себе под нос. Нам Сону был ошеломлен, ему было не до смеха. Для человека, который только что понял, что «не должен этого делать», этот минет был слишком принудительным.

Нам Сону моргнул, заставив накопившиеся слезы скатиться. Кан Чжихан, которого он теперь видел четко, улыбался. Блаженно, словно у него не все дома.

— Даже если бы ты укусил меня, я, наверное, не смог бы его вытащить.

— …Ха, ну и ну.

Но даже сейчас его ямочки выглядели мило, что бесило.

Что если, причина, по которой тридцатичетырехлетний Кан Чжихан не позволял делать минет, была именно такой, то это было совершенно правильное решение. Потому что, как и Кан Чжихан, который не смог бы его вытащить, тридцатичетырехлетний Нам Сону, увидев возбужденного Кан Чжихана, вынужден был бы терпеть изо всех сил.

Нам Сону вытер рот рукой. Он кончил так обильно, что должно быть повсюду разносился запах Кан Чжихана. А, из-за того, что он проглотил так много, ему казалось, что он до сих пор держит во рту Кан Чжихана.

Поначалу, когда Кан Чжихан кончил в первый раз, он думал подразнить его, не слишком ли быстро он. Но, взглянув на эту безумную штуку, которая все еще стояла гордо, выплеснув две порции подряд, все желание дразнить его исчезло. Нам Сону, бросив на него сердитый взгляд, спросил:

— Тебе что, так понравилось?

— Ага. Я думал, умру от наслаждения.

Глядя на его сияющее лицо, ему вдруг захотелось увидеть того Кан Чжихана, который всего несколько минут назад был беспомощен от одного его прикосновения. Да еще и «умру от наслаждения». Если бы он знал, как он на самом деле умер, он бы не стал нести такую чушь.

— Шучу. Нельзя умирать.

Он бросил на него взгляд, словно говоря: «Разве о таком шутят?», но Кан Чжихан лишь рассмеялся, легонько чмокнув его выше носа.

— Мы только начали все заново.

В отличие от нежного поцелуя, его лицо, покрасневшее от возбуждения, не выглядело так, будто краснота скоро сойдет. Мысль о том, что он принял этот румянец за стыд, заставила его снова почувствовать себя обманутым.

В отличие от своей нерешительности ранее, Кан Чжихан мастерски поцеловал его. Будто его не беспокоило, что его же сперма была повсюду, его толстый язык облизывал губы Нам Сону и область вокруг них. Закрывая глаза и следуя его примеру, Нам Сону разомкнул губы.

Но хорошо то, что, похоже, на этом все и закончится. Он снова с облегчением подумал, что хорошо, что руки и ноги Кан Чжихана были обездвижены.

Кан Чжихан через десять дней выписался из больницы.

В течение всех этих десяти дней Нам Сону выступал в роли опекуна Кан Чжихана вместо Пэк Хийон. Хотя его и раздражал безрассудный поступок Кан Чжихана, было очевидно, что если бы тот получил прямой удар мотоцикла, какая-то часть его тела вышла бы из строя. Благодарность есть благодарность. Да и теперь они были возлюбленными.

Врач сказал, что кость срослась хорошо, и снял гипс раньше, чем ожидалось, но Нам Сону все равно не мог успокоиться. Поэтому он сопровождал его на абсолютно каждом сеансе реабилитационного лечения в течение восьми недель.

Кан Чжихан выглядел так, словно норовил тут же швырнуть костыли. И хотя Нам Сону волновался, что тот может халтурить на лечебной физкультуре, парень, на удивление, добросовестно проходил лечение.

Закончив процедуры, Кан Чжихан сиял самодовольным лицом, словно ожидая похвалы, и это очень напоминало то выражение, что было у него в двенадцатом классе, когда он участвовал в споре. В том самом споре, которое сейчас кажется невероятно детским: «Если решишь все задачи в сборнике по математике, я разрешу тебе называть меня по имени». В общем, это было так мило, что однажды Сону даже потрепал его по голове. На вопрос, почему он так усердно лечится, Кан Чжихан с напускной небрежностью тогда ответил:

«Человек должен быть добросовестным».

Но по тому, как он украдкой косился, было видно, что он ждет похвалы. Поэтому Нам Сону сразу понял, откуда растут ноги у этой фразы. Это было недавно скорректированное условие для идеального типажа.

«…До тупости?»

«До тупости».

За спиной у Кан Чжихана, сиявшего улыбкой и ямочками на щеках, казалось, вилось разом девять хвостов.

Нам Сону обращался с Кан Чжиханом как обычно. Так, как он всегда и делал, — как с Кан Чжиханом, не обладающим воспоминаниями о своей прошлой жизни.

Мысль рассказать ему всю правду не возникала. Мало того, что в это сложно было бы поверить, так и не было особой необходимости это делать. «Мы с тобой, вообще-то, встречались пятнадцать лет, а потом расстались. Я умер, а ты последовал за мной». Да и вряд ли это было тем, что можно было бы изложить так просто и бесстрастно.

Но и забыть все прошлое, словно его никогда и не было, тоже было невозможно. Поскольку пройденный Кан Чжиханом тот путь сделал его тем, кем он был сейчас, Нам Сону не стал усердствовать, пытаясь разделить их.

Разрыв во времени был проблемой, которую ему предстояло нести самому. Ведь Кан Чжихан подарил ему настоящее, этот самый момент.

Конечно, иногда, когда вспоминались поступки Кан Чжихана из прошлой жизни, ему хотелось врезать тому, что был перед ним. В такие моменты Нам Сону сокрушенно вздыхал: «Ты, черт возьми, просто обязан хорошо ко мне относиться». И на эти бессвязные слова Кан Чжихан всегда кивал и отвечал: «Угу». То, что он отвечал, не понимая смысла, было досадным, но, в конце концов, видя, как это вызывало улыбку, казалось, многие обиды растворялись.

В общем, после восьми недель реабилитации Кан Чжихан ходил так нормально, что трудно было поверить, что еще несколько дней назад он пользовался костылями. Нам Сону, глядя на его постепенно легчавшую одежду, с опозданием осознал, что наступило лето. Стремительно наступившее лето не было таким пестрым, как весна, но все же оставалось освежающе синим. Это был тот самый цвет неба, что он видел вместе с Кан Чжиханом в тот день на реке Ханган, когда им было по девятнадцать.

Пока длилось лечение, многое прошло мимо. В том числе и фестиваль, по поводу которого Ким Минхван поднимал такой шум.

Первокурсники были в полном восторге от своего первого университетского фестиваля, но у Нам Сону после пар по специальности просто не было времени, ведь он сразу же отправлялся с Кан Чжиханом в больницу.

Впрочем, он не сожалел, что упускает возможность насладиться молодостью. Не потому, что он уже много раз бывал на таких фестивалях, а просто потому, что ему больше нравилось гулять с Кан Чжиханом. Мгновения, когда они шли под сенью зеленых деревьев, обходя попадавшихся то тут, то там гусениц, и делили мороженое, были для него ближе к самой сути юности.

Из-за лечения он кое-как пережил и период промежуточных экзаменов, но с групповым проектом так не выйдет. Ведь это, как и следует из названия, был «командный» проект.

Когда закончился обещанный месяц манито, Пак Чиён собрала совещание. Он опасался, какую же вообще тему можно выжать из манито, но, как и ожидалось от бизнес-школы, все было иначе. Пак Чиён вытащила тему, что звучала довольно внушительно: «Исследование социальной полезности доброжелательности и благих намерений на примере манито». Под ее руководством распределение ролей также прошло как по маслу.

Конечно, не все было так гладко.

«Но, Чжихан, это же не отчет, а почти что…»

Проходило собрание по сбору индивидуальных отчетов о деятельности манито. Просматривая записи друг друга, Пак Чиён растерянно проговорила:

«…Это же любовное письмо».

У Нам Сону возникло дурное предчувствие, и он быстро пролистал распечатку. В отличие от всех, кто принес по одному-два листа, распечатанные листы с именем «Кан Чжихан» было, ну, никак не меньше десяти. Да еще и с двух сторон.

«Раздел анализ напарника… это как бы… Вы что, встречались еще и отдельно?»

Пробежав глазами графу «Анализ партнера (Нам Сону)», он увидел, что она, как и сказала Чиён, была заполнена всякой дикой и возмутительной ерундой. Непонятно было, с какой стати он вывел причинно-следственную связь между дыханием партнера и его настроением, и как нужно реагировать на бормотание во сне, чтобы он крепко спал — и все это под названием «анализ», будто тут кто-то что-то серьезно исследовал.

«Хм… Детали — это хорошо, но в исследовании это нельзя использовать. Однако, если использовать в качестве примера, можно блеснуть в части добросовестности».

«Сону-хён и правда много болтает во сне».

Пак Чиён и Ким Минхван с невероятно серьезными лицами читали эту бесполезную ерунду и подчеркивали что-то. Ему хотелось провалиться сквозь землю, но Нам Сону, используя весь свой профессиональный опыт, смог с невозмутимым лицом довести собрание до конца.

И вот настал день, сегодняшний день, когда должны были представить результат.

— Группа 13 приступает к презентации.

Со звонким голосом Пак Чиён в аудитории погас свет. Сидя в темноте и глядя на большой экран, он почувствовал себя точно в кинотеатре. Он вдруг вспомнил, как после окончания выпускных экзаменов в классе целый день крутили фильмы, и рассмеялся, как вдруг почувствовал щекочущее прикосновение на бедре. Это был палец.

Кан Чжихан, подперев щеку одной рукой, смотрел прямо перед собой. Его рука, скрывшаяся под столом, снова тыкала и тыкала в бедро, щекоча его. Казалось, он говорил: «Смотри не туда, а сюда». Пока Сону удивленно наблюдал за происходящим у него на коленях, пальцы начали двигаться. Нам Сону понизил голос:

— Перестань. Щекотно.

— Потерпи.

Так же шепотом произнес Кан Чжихан и снова повел пальцем, словно призывая сосредоточиться. Кончик пальца, выводящий черту за чертой, четко и аккуратно, был осторожен, словно у ребенка, впервые изучающего азбуку. Даже Нам Сону, наблюдавший за этим, затаил дыхание и сосредоточился.

Нам Сону мысленно проговаривал каждую завершенную букву, как только та заканчивалась. Тогда Кан Чжихан, словно подтверждая, что это правильный ответ, выводил следующую. «К» «и» «н» «о»… От следующей, особенно щекочущей буквы, Нам Сону дернул ногой, но пальцы продолжали свой безмолвный разговор.

…«П» «о» «й» «д» «е» «м» и даже вопросительный знак поставил.

Затем Нам Сону, поняв готовую фразу, задохнулся от смеха. Похоже, Кан Чжихан тоже вспомнил тот выпускной класс.

Вообще-то, тогда они были на пороге расставания, так что вряд ли это можно было назвать приятным воспоминанием. Тем не менее тот факт, что сцена ярко проигралась, как фильм, наводил на мысль, что он бессознательно сохранил тот момент, который мог бы стать их последним. Но почему же тогда Кан Чжихан помнил то ничем не примечательное время?

Промелькнуло такое сомнение, но из-за пальца, что снова тыкал его, словно требуя ответа, он не смог продолжить свою мысль.

Нам Сону ответил на щекотное послание на своем бедре. Он протянул руку и нарисовал два круга* на тыльной стороне ладони Кан Чжихана, и сбоку послышался тихий смешок.

П.п.: Когда кто-то пишет, например, в чате «ㅇㅇ», это корейский интернет-сленг, и это значит «да», «угу», «понятно» — согласие или подтверждение. Происходит от 응 [еung] — обычное разговорное «да».

— Тема нашей группы началась с одного вопроса. Почему в современном обществе ходит такое выражение: «Прояви доброту — и тебя же сделают дураком»?

Переведя взгляд обратно на кафедру, Нам Сону раскрыл рот при виде заполнившего экран за спиной Пак Чиён слайда PPT. Объемные выскакивающие буквы были радужно-разноцветными, а в уголках были расставлены персонажи, которых, казалось, можно было увидеть по телевизору лет десять назад. Видимо, именно из-за этого то тут, то там доносился смех. Но, в отличие от устаревшего и смешного PPT, выражение лица Пак Чиён было серьезным.

П.п.: PPT (피피티) — это PowerPoint-презентация.

— Люди воспринимают общение, основанное на доброжелательности и благих намерениях, как слабость и изо всех сил стараются этого избегать. Но мы все на собственном опыте знаем, каково это — испытывать упоительное чувство от проявления доброй воли. Все хоть раз в школьные годы участвовали в манито, верно?

Ответственным за PPT был Ким Минхван. Вспомнив, что тот вызвался делать это с огромной уверенностью, Сону хотел бросить на него сердитый взгляд, но Кан Чжихан, сидевший за партой с подбородком на руке, заслонил собой Ким Минхвана, и того видно не было.

Рассадка, при которой он все время сидел посередине между ними, претерпела небольшие изменения примерно два месяца назад. Теперь место посередине занимал не Нам Сону, а Кан Чжихан. Из-за этого осуждающий взгляд не достиг виновника PPT, но презентация продолжалась гладко.

— Мы выбрали эту тему, задумавшись: почему мы забыли и живем, не помня того милого, юного чувства — тайно заботиться о ком-то и радоваться этому одному?

Рука, находившаяся под столом, сжала его бедро. Кан Чжихан по-прежнему пристально смотрел прямо перед собой, а ладонью то сжимала, то отпускала мышцу бедра. Иногда он даже кивал словам докладчика с таким невозмутимым и стоическим видом, что Нам Сону фыркнул.

Было нелепо, что он мнет чужую ногу, словно игрушку, но сейчас был выключен свет. Кан Чжихан, уже познавший, что такое настоящая «учеба», по крайней мере, не делал так средь бела дня. Поэтому Нам Сону сделал вид, что не замечает этой тайной шалости рук под столом, и разрешил ей продолжаться.

Благодаря ораторскому искусству Пак Чиён пестрый PPT теперь уже не так сильно резал глаз. Остальные, видимо, думали так же, потому что, когда она закончила презентацию, из разных уголков раздались весомые аплодисменты. Профессор сразу же взял микрофон:

— Манито. Ностальгическое слово. Я подумал, что это за тема у PPT, а вы, значит, специально сделали ее в таком ретро-стиле? Это действительно впечатляюще.

Ким Минхван, словно смутившись, ерзнул на стуле. Вид у него был очень довольный, похоже, он и вправду вложил в это душу.

— Ретро?

При откровенной насмешке Кан Чжихана Ким Минхван поник. Хотя Нам Сону было немного жаль его, он не совершил глупости, встав на его сторону. Вместо этого он опустил руку под парту. Когда он схватил руку Кан Чжихана, словно говоря «прекрати это детское поведение», Кан Чжихан переплел их пальцы.

Вопросы профессора продолжились. Тема, видимо, показалась ему довольно интересной, поэтому он задавал острые вопросы, на которые Пак Чиён отвечала без единого запинания. Когда этот допрос с пристрастием закончился, профессор снова аплодировал и сказал:

— Безупречно. Это была самая интересная тема. Но еще один вопрос. Все собранные здесь примеры взяты только у членов вашей группы?

— Да, именно так.

— Хм. А вам, как лидеру группы, не удалось уловить каких-либо изменений в динамике между участниками?

— …Извините? Я не совсем поняла вопрос.

— А-ха-ха! Это шутка. Я заметил, что когда я даю групповые проекты, всегда рождается одна-две парочки. Глядя на некоторые примеры здесь, я подумал, что в этот раз, похоже, тоже самое.

Аудиторию взорвал смех. Отчего-то лицо начало гореть, и Нам Сону поджал губы, но пальцы в его руке сжались сильнее. Он заглянул на Кан Чжихана, а тот улыбнулся глазами. Словно шептал: «Нас раскрыли».

— Внезапно вспомнилась забавная история. Согласно некоторым утверждениям, происхождение слова «манито» якобы связано с возлюбленными.

Нам Сону тоже спросил взглядом. «Неужели это правда?» — был смысл его взгляда. Кан Чжихан лишь многозначительно улыбался.

— Это означало бы, что глубокая дружба и любовь не отличаются, верно? Выводы о доброте и благожелательности, найденные нашей командой 13, в конечном счете, находятся в том же контексте. В любом случае, спасибо за такое интересное исследование.

Под аплодисменты в аудитории зажегся свет. Нам Сону попытался высвободить руку, но пальцы, вцепившиеся словно пиявки, и не думали отпускать его кисть. Поэтому он резко дернул, словно пытался стряхнуть воду, и со стороны почувствовался взгляд. Почему-то казалось, что он знает выражение лица, даже не глядя. Нам Сону подавил улыбку и собрал свои вещи.

Презентация закончилась точно по расписанию. Только он подумал, что все прошло идеально, включая время, как Пак Чиён подошла к их ряду. Ее обычно бесстрастное лицо было слегка возбужденным.

— Все хорошо потрудились. Судя по реакции профессора, наши баллы, можно сказать, уже у нас в кармане. И PPT тоже… вроде бы неплохо сработало.

— А-ха! Ты слишком добра, нуна! Это все благодаря твоей великолепной речи!

Три пары глаз уставились на Ким Минхвана. Но, принимая хорошее как хорошее, тема плавно сменилась.

— Кстати, Чжихан, сегодня пришел без костылей? Ты уже полностью выздоровел?

— О, точно. Хён, разве ты не говорил, что это перелом? Я и сам ломал кости, так что знаю — если пытаться восстановиться слишком быстро, разве не заживает на самом деле медленнее? Как ты так быстро вылечился?

— Нужно быть водителем кое-кого.

— …Ух ты, чьим? Неужели возлюбленного*?

П.п.: 애인입니까? — фраза гендерно-нейтральна. В корейском «애인» (эин) может означать и парня, и девушку.

Ким Минхван раздул ноздри. Нам Сону отчаянно игнорировал смотрящего прямо на него Кан Чжихана и улыбнулся Пак Чиён.

— Лидер команды тоже хорошо потрудилась. Думаю, выбор темы был хорош с самого начала.

— Это облегчение. Я как раз волновалась, ведь Сону не хотел участвовать в манито.

Если подумать, прошло всего два месяца. Всего два месяца назад он дрожал перед Кан Чжиханом и изо всех сил пытался не запутываться с ним, а теперь, спустя каких-то два месяца, он снова крепко с ним переплелся. Вспомнив, как он вел себя тогда, словно дикобраз, Нам Сону смущенно почесал щеку.

— Ха-ха… Ладно, может, пойдем?

— Эй, и вы так сразу уйдете? Давайте хоть просто посидим вместе! Хён, нуна, у вас же после этого окно, да?

Похоже, Ким Минхван придавал большое значение своему первому групповому проекту в университете. Конечно, он соглашался, что проект был успешным, но это была встреча, чья разовая цель — «задание» — была исчерпана. Для Нам Сону, прошедшего через множество групповых проектов, это не вызывало особого энтузиазма, и, похоже, Пак Чиён думала так же.

— Извините. Все-таки время экзаменов.

Четко отказавшись, Пак Чиён поправила очки и сказала:

— В любом случае, спасибо всем за помощь. Удачи с другими предметами, я пойду.

Она ушла, не проявив и капли сожаления, и Ким Минхван, похоже, был в шоке, даже запнулся в речи. Он повернул голову с обиженным видом.

— Тогда хотя бы втроем…

Кан Чжихан поднялся с места. Поняв, что это отказ, Ким Минхван в последний раз посмотрел на Нам Сону. «Хён же составит мне компанию?» — таким, казалось, был смысл его взгляда, но тот взгляд не достиг его, наткнувшись на спину Кан Чжихана.

— Сону занят. — Кан Чжихан, перекинув рюкзак через одно плечо, посмотрел на Нам Сону. — Пошли.

— Куда? — спросил Нам Сону, и тот кивнул:

— Подвезу.

Нам Сону засмеялся. Говорил что-то про водителя, а теперь уже совсем открыто все показывает. Возможно, это казалось до смешного детским потому, что он знал, что Кан Чжихан думал о Ким Минхване.

Ну он же не ребенок.

Он достаточно объяснил, что между ним и Ким Минхваном ничего не было, и даже сейчас они с Кан Чжиханом встречались. И все же он гремел ключами от машины в кармане, словно требуя, чтобы его услышали, — это было по-детски, прям как у ребенка.

— Что, вы вдвоем куда-то идете? Без меня? — Ким Минхван спросил голосом, полным предательства. — Но, когда вы так сдружились? Вы все время говорите о чем-то, что знаете только вы двое!

— Говорил же, мы манито, — кратко ответил Нам Сону.

Это была не совсем ложь. Ведь именно став манито друг для друга, они снова сблизились. В тот момент послышался тихий смешок.

— Ведь мы тайные друзья, в конце концов.

Подняв голову, он увидел, что Кан Чжихан снова сиял легкой улыбкой. Она почему-то смутно раздражала, словно это была улыбка победителя.

Не в силах больше смотреть на это, Нам Сону тоже поднялся с места. Было ясно, что сейчас он опять скажет какую-нибудь странность перед Ким Минхваном. Кажется, он правильно сделал, что не рассказал о том признании от Ким Минхвана. Если бы он и это рассказал, то было бы совершенно очевидно, насколько более детским было бы его поведение.

— Мы тоже пойдем. Мы кое-куда договорились сходить.

Ким Минхван раскрыл рот. «Хён? А ведь ты говорил, что не любишь Чжихан-хёна?» — словно спрашивал он. Это было похоже на него самого, то есть на того Ким Минхвана, что был до признания.

После признания Ким Минхван неделю вел себя скованно. Но Нам Сону тоже был занят, сразу после пар бегая в больницу навещать Чжихана, и время, проводимое с Ким Минхваном, сократилось само собой. Неизвестно, то ли он за это время разобрался со своими чувствами, то ли изначально они не были такими уж серьезными, но Ким Минхван снова начал заговаривать с ним без стеснения. Конечно, он уже не обнимал его за плечи внезапно, как раньше, или не говорил с игривым тоном «я люблю хёна», но для Нам Сону это было облегчением.

— Увидимся завтра.

К тому же, видя, как тот кивает с надутым видом, похоже, он теперь сдерживается от бестактного прилипания, как раньше. В какой-то мере успокоившись, Нам Сону бесстрастно помахал рукой.

Когда Нам Сону вытянул руку назад, чтобы надеть рюкзак, Кан Чжихан подхватил лямку. Взгляд Ким Минхвана надолго задержался на Кан Чжихане, поправлявшем перекрученный ремешок на его плече, и на Нам Сону, так естественно принимавшем эти прикосновения.

Не заметив этого взгляда, Нам Сону вышел из аудитории. Кан Чжихан, следовавший за ним, ненадолго остановился у двери и оглянулся. Точнее, в сторону Ким Минхвана, с которым Нам Сону обычно выходил из аудитории.

— Что ты там делаешь?

Только после оклика Нам Сону, Кан Чжихан сделал шаг. Уголок его рта, приподнятый с одной стороны, в момент, когда он повернулся к Нам Сону, тут же обрисовал милую ямочку.

Как и подобает зданию, где собрано много больших лекционных аудиторий, коридор был шумным. Они шли плечом к плечу среди многочисленной толпы, и их тыльные стороны ладоней слегка коснулись. Вспомнившаяся сцена заставила Нам Сону тихо улыбнуться.

Легкая одежда и зеленые деревья за окном коридора. Казалось, вырисовывается дорога домой после вечерних занятий. Как и тогда, из-за легкого прикосновения к тыльной стороне ладони не было слышно даже стрекотания кузнечиков, так и сейчас не было слышно ни единого звука из окружающего шума. Неужели у Кан Чжихана есть функция отключения звука? Размышляя над этой бессмысленной мыслью, Нам Сону заговорил:

— Так куда ты меня подвезешь?

Он, конечно, поддержал разговор, но никаких конкретных планов не было. Сейчас, когда реабилитация, на которую он ходил сразу после пар, закончилась, у него было полностью свободное время. Похоже, Кан Чжихан понял, что это вопрос, упрекающий его в детском поведении, и тихо рассмеялся.

— Хочешь ко мне?

Его голос был тихим, словно он говорил о чем-то обыденном. Но последовавшие за этим слова почему-то прозвучали таинственно.

— Сегодня дома никого нет.

Голос, близкий к шепоту, смешался с шумом в коридоре и быстро исчез. Но не для Нам Сону. Он несколько раз перебирал в уме слова, звучавшие в его голове словно эхо. Слишком уж они были непохожи на предложение позаниматься вместе, как в девятнадцать, ведь они уже не были школьниками в форме.

Только что говорил о кино, и вдруг что это…

Возможно, потому, что он только что представлял себе ту невинную дорогу домой, он был немного ошарашен внезапно обрушившимися словами.

В тот момент пальцы снова коснулись его ладони. Кончики пальцев, скользнувшие по венам на тыльной стороне ладони, словно обводя их, ощущались слишком ярко выраженными, чтобы быть случайным касанием.

— Приготовлю что-нибудь вкусное.

Может быть, поэтому за этими словами наложился когда-то услышанный шутливый намек.

«Если я смогу сделать так, чтобы тебе не надоело, будешь есть это каждый день?»

Нам Сону закрыл рот, не ответив. Но его слегка покрасневшие щеки уже были ответом.

Но он и подумать не мог, что это действительно означало «приготовить еду».

Охваченный нахлынувшим смущением, Нам Сону нахмурился.

Опять я один оказываюсь мусором…

С кухни донеслись глухие, ритмичные звуки. Следуя за ритмичным стуком ножа, Нам Сону перевел взгляд и увидел Кан Чжихана, стоящего у кухонного стола.

Это было поистине редкое зрелище. За все долгое время их совместного проживания он ни разу не видел подобной картины. Не то чтобы Чжихан не мог приготовить что-то простое, но Кан Чжихан, так умело орудующий ножом и готовящий еду? Ощущение было странным.

…Неожиданно.

Кухня и Кан Чжихан — на удивление хорошо сочетавшаяся комбинация, которая не отпускала взгляд Нам Сону, прикованный к его спине. Его широкая спина закрывала добрую половину столешницы, так что разглядеть, что именно он делает, было сложно, зато каждый раз, когда он работал ножом, мышцы на его обнаженных предплечьях под закатанными рукавами отчетливо напрягались.

Услышав, что тот будет готовить, Сону подумал, не нашел ли он рецепт в интернете, но тот, не смотря ни на что, настолько ловко подготавливал ингридиенты, что и речи быть не могло о каком-либо рецепте. Возможно, воспоминание о соленых рисовых шариках было слишком ярким, поэтому он испытывал легкий когнитивный диссонанс.

Кстати, если подумать, оба раза, когда они встречали утро вместе в его офистеле, Кан Чжихан стоял на кухне. То же самое было, когда он просыпался в комнате Чжихана. Вспомнив того парня, который словно домовой прилип к кухне, он невольно улыбнулся.

— У тебя появился интерес к готовке?

Когда Нам Сону приблизился к кухне, Кан Чжихан, сосредоточенно склонивший голову, обернулся и легко улыбнулся:

— Я обещал.

— Обещал?

— Я обещал своему возлюбленному, что буду готовить ему обеды. Всю жизнь.

Услышав это, Нам Сону не смог сдержать улыбки. Похоже, Кан Чжихан тоже помнил историю с солеными рисовыми шариками. Вспомнился его ответ, что, будто назло*, он будет делать это всю жизнь, ведь ему тогда сказали не браться, если не готов кормить ими вечно, и улыбка Сону стала шире.

П.п.: 청개구리처럼 — досл. «как зеленая лягушка». В корейском фольклоре есть сказка о зеленой лягушке, которая делала все наоборот, назло матери. Выражение «вести себя как зеленая лягушка» означает поступать наперекор, назло.

— Правда? Какой грех совершил твой возлюбленный? Вынужден есть безвкусные обеды, потому что у его любимого нет чувства вкуса. Да еще и на всю жизнь.

— …Я хорошо готовлю.

Сону посмотрел на него, пытаясь сдержать смех, и Чжихан скривился. Глядя, как парень, словно бросая вызов, снова принимается за нож, ему захотелось подразнить его еще. Нам Сону прошелся вокруг Чжихана и спросил:

— Кстати, где фартук? Ты же готовишь, а даже фартук не надел?

— Просто садись. Скоро закончу.

— Основы даже не освоил. И после этого говоришь, что хорошо готовишь. Эти приправы на самом деле тоже мама приготовила и положила, да?

Кан Чжихан, который в былые времена бы вспылил и огрызнулся, теперь лишь молча сосредоточенно готовил. Нам Сону с надутым видом смотрел ему в спину. Не знаю, с чем сравнить… такое чувство, будто младший братик, который хорошо слушался в детстве, вырос и теперь даже не реагирует.

Ну правда.

Несмотря на то, что он смутил его и весь путь домой морально готовился, спина Кан Чжихана выглядела такой беззаботной. Сглотнув вздох, Нам Сону открыл холодильник. Раз уж ему велели сидеть, то что бы он ни предложил, единственное, что он мог сделать на кухне, — это заглянуть в холодильник.

Определенно, благодаря присутствию его матери, холодильник ломился от продуктов. Но среди всего этого изобилия взгляд Нам Сону привлекли персики, завернутые в полиэтилен. Судя по всему, их купили и положили совсем недавно, персиков было по меньшей мере штук десять.

— …

Бросив взгляд на Кан Чжихана, Нам Сону на этот раз открыл морозильник. Он был так же плотно набит замороженными продуктами, но одна коробка явно выделялась среди остальных. На упаковке, которая с первого взгляда напоминала какую-то дешевку, был изображен знакомый бренд мороженого. Обрадовавшись, Нам Сону достал одну пачку.

— Похоже, твоя мама его очень любит?

Мороженое цвета желудя с конфеткой внутри*. То самое мороженое, которое он всегда ел, когда приходил в дом Кан Чжихана.

П.п.: 도토리 색 아이스크림 — популярное в Корее недорогое мороженое в форме желудя (или конуса) коричневого цвета, внутри которого часто находится жевательная резинка или конфета.

— Купила сразу целую коробку. Твоя мама знает толк.

— Ты совсем бестолковый.

От внезапного упрека Нам Сону резко обернулся. Кан Чжихан по-прежнему работал руками на разделочной доске. Он добавил:

— У нас дома его никто не ест.

— …А? О чем ты? Помнишь, когда я впервые пришел к вам домой? Тогда твоя мама дала мне его.

— Наверное, она просто купила его тогда. Ей нравится набирать разные штуки.

В одно мгновение в голове Нам Сону возник образ Пэк Хийон, набирающей мороженое у лотка с акцией «5 штук за 1000 вон». Это была неубедительная, но легко вообразимая картина.

Но и после этого Кан Чжихан всегда доставал ему это мороженое. Каждый раз, когда он приходил к ним домой учиться. Прежде чем он успел озвучить этот вопрос, Кан Чжихан разрешил его:

— Я покупал его, потому что тебе нравилось.

— …

— Чтобы соблазнить тебя.

Конечно, то, что купили в прошлом году, все выбросили. Пробормотав это, Кан Чжихан улыбнулся, и на его лице застыла улыбка.

— …Вау. Твои намерения, когда ты приглашал меня домой, были такими прескверными с самого начала.

— А что я такого сделал?

— Это темные делишки. А ты темный паршивец. А я-то наивно помогал тебе с учебой.

— Я тоже только учился.

— Какой там «только учился». Ты же тогда отобрал мое мороженое и съел…

Внезапно всплывшая в памяти картина заставила Нам Сону замолкнуть. Когда он подумал о том, как тогда чрезмерно заострял внимание на Кан Чжихане, отбирающем у него мороженое, возможно, намерения были прескверными не только у Чжихана. Хотя он стоял прямо перед потоком холодного воздуха из морозилки, почему-то стало жарко. Особенно лицо. Жар, который не мог охладить даже воздух из морозилки. Когда он вскрыл упаковку мороженого, сразу же послышались упреки.

— Ты что, собрался есть это перед едой?

— Ага. Собираюсь. А что, нельзя?

Кан Чжихан усмехнулся, словно вздохнув. Его лицо говорило, что он не может его остановить. Всего-то лет двадцать один с хвостиком, а уже такой наглый вид.

— Конечно, можно.

Нам Сону прикусил внутреннюю сторону щеки. Создавалось впечатление, что это с ним обращаются как с ребенком, но чувствовал он себя не столько плохо, сколько странно. Может, потому что эмоция, лежащая в основе этого, была прозрачной и понятной. Обращение Кан Чжихана, как с малышом, вызывало не чувство пренебрежения, а…

— Все равно все это твое.

…Близкое к чувству, что тебя лелеют. Исходящее от Кан Чжихана.

Сжав свои непослушные пальцы от этого незнакомого ощущения, Нам Сону, словно в знак протеста, откусил мороженого. Естественно, ожидаемой сладости он не почувствовал вовсе. Даже растопив и проглотив во рту безвкусный кусок льда, сухость во рту не проходила.

Может, дело было не в жажде, а в тяге к сладкому? Сону, с безразличным видом разглядывавший мороженое, позвал Чжихана.

— У тебя есть запасной нож?

— Нож?

— Невкусное. Хочу съесть только конфетку внутри.

Опять этот взгляд. Глядя на его смущающе неловкое выражение лица, Сону почувствовал, будто стал капризным малышом, который собирается закатить истерику, и на мгновение пожалел. Но вместо того, чтобы ругаться, Кан Чжихан протянул руку. Казалось, он просил передать ему. Сону протянул ему мороженое, которое ел, и Чжихан откусил большой кусок.

Опять отбираешь и ешь?.. Нам Сону ошеломленно уставился на него. Но вместо того, чтобы проглотить кусок, взятый в рот, Чжихан выплюнул его в раковину. Повторив это еще два раза, от желудевого мороженого ничего не осталось, осталась лишь разноцветная конфетка.

Конфета оказалась во рту Нам Сону, который смотрел в недоумении. В растерянности он сжал ее зубами, а Кан Чжихан, сморщив нос, рассмеялся.

— Доволен?

— …

— И не маленький уже.

Конфетка была сладкой. До искусственности сладкой и холодной. Но эта сладость и прохлада, как и воздух морозилки, испарились, словно пар. Сколько бы он ни сосал конфету, ему все равно было жарко и хотелось пить.

И тогда Нам Сону понял. Это тянуло не к сладкому, а к Кан Чжихану.

Период госпитализации и реабилитации можно было назвать и долгим, и коротким. Они никогда не доходили до конца из-за травмы, но, когда он приходил в себя, то всегда обнаруживал, что целуется с Кан Чжиханом. Не было никакого контекста. Просто во время обычной прогулки, или во время еды, или же просто, когда они делили на двоих наушники, атмосфера внезапно становилась такой.

Конечно, Кан Чжихан, увлекаемый этой атмосферой, терял рассудок не раз и не два. Но каждый раз Нам Сону изо всех сил, очень сильно отбивался от рук, вторгавшихся в его штаны, и лица, зарывавшегося в его свитер. Причиной во время госпитализации было: «Потерпи хотя бы до выписки», а после выписки он останавливал Чжихана словами: «Нельзя до конца реабилитации».

Всегда отталкивал именно Нам Сону, а тем, кто всегда был этим недоволен, был Кан Чжихан. Но хоть со стороны так и казалось, у Нам Сону тоже многое накопилось. Не могло не накопиться. Если тело не загорается, когда любимый человек без передышки пристает с поцелуями и говорит, как ты ему нравишься, то это не святость, а импотенция.

Хотя сейчас, когда период вынужденного воздержания закончился, Кан Чжихан вел себя словно импотент.

Вот уж кто бестолковый.

Смотря на безучастно занимающегося мясом Кан Чжихана, Нам Сону надул губы. Конфетка по-прежнему была безвкусной. Перекатывая конфетку за щекой, Нам Сону неслышно подошел к Чжихану сзади.

Хотя его фигура казалась довольно массивной, рельеф лопаток выделялся под футболкой. Молча разглядывая мышцы, проступавшие четче с каждым движением руки, Нам Сону нежно обвил руками талию Чжихана.

— Кан Чжихан.

Приподнявшись на цыпочки, он едва смог положить подбородок на плечо Кан Чжихана. Только теперь ему открылся вид на кухонный стол, ранее скрытый его спиной. Аккуратно организованная столешница и длинные пальцы, двигавшиеся по ней, в отличие от тела с четким рельефом, были невероятно утонченными.

Разглядывая руку, застывшую в воздухе, Нам Сону перекатил конфетку во рту.

— Мне скучно.

Рука наконец пошевелилась и медленно опустила нож. Кан Чжихан сказал укоризненно:

— Я же с ножом.

— Сейчас ты его не используешь.

Когда он пошевелил пальцами, встретившимися на животе Чжихана, он почувствовал, как мышцы спины, касавшиеся его груди, напряглись. Он с силой надавил указательным пальцем в углубление между мышцами, но твердый пресс не поддался ни на йоту.

— Мне скучно-о.

— …

— Не хочешь со мной поиграть?

Почувствовав внезапное дежавю, Нам Сону улыбнулся. Кажется, в один из дней, когда ему было девятнадцать и он пришел к Чжихану учиться, он говорил что-то похожее.

«Мне скучно. Расскажи что-нибудь интересное».

«…»

«Ах, пожалуй, я пойду домой».

Вспомнив, как Чжихан тогда, наконец, спросил: «Что будешь делать на каникулах?», он не мог сдержать улыбку. И тогда он прошептал Чжихану ту же угрозу, что и тогда:

— Если будет скучно, я пойду домой.

Показалось, Кан Чжихан тоже вспомнил тот случай. Потому что послышался точно такой же легкий вздох, как тогда.

Рука Кан Чжихана, которая замерла, наконец сдвинулась. Но направление было несколько странным. Рука, которая, как он ожидал, должна была потянуться к нему, внезапно потянулась к продуктам, подобрала одну аккуратно отваренную молодую картофелину и подняла ее. Нам Сону и на этот раз безропотно принял в рот предложенную ему еду.

— Почти готово. Подожди немного.

…Да что же это такое?

От изумления он не смог даже выдавить смешок. Тем временем картошка оказалась хорошо проваренной, пропитанной солью и вкусной. Разжевывая и проглатывая картофелину, которая нежно таяла во рту, Нам Сону бессмысленно размышлял:

Этот парень, который обычно лез без спросу и в неподходящее время, теперь вдруг стал скромничать? Непонятно, что он вообще задумал.

Более того, впервые он вел себя так откровенно и навязчиво. Видимо, его самолюбие было неизбежно задето, когда тактика, которая, как он считал, наверняка сработает, не дала результата. Почему-то ему казалось, что пылает жаром лишь он один, и Нам Сону, свесившись с плеча Чжихана, пробормотал ворчливо:

— Какой смысл иметь парня, который хорошо готовит, если он не может понять намека.

Кан Чжихан отодвинул нож подальше и попытался высвободить руку, обвивавшую его талию. После продолжающихся отказов у Нам Сону уже возникала мысль махнуть рукой и просто пойти домой, но к этому моменту в нем проснулось упрямство. Когда Нам Сону решительно устоял, Чжихан, все еще придерживая его за руку, не мог ни продвинуться вперед, ни отступить и, в конце концов, тяжело вздохнул.

— …Давай сначала поедим.

Неужели этот парень сейчас вздыхает?

Как только Нам Сону оторвал лицо от его плеча и собрался что-то язвительно бросить ему в ответ, его взгляд полностью заполнился красным цветом, и он замер.

Кан Чжихан, который вел себя как каменное изваяние, был весь раскрасневшийся. Его шея, выглядывающая из-под футболки, и кончики ушей, слегка прикрытые волосами, были окрашены в одинаковый цвет. Уставившись на такую прозрачную реакцию, Нам Сону приподнялся на цыпочках еще немного выше. Бросив взгляд вниз, он сдержал смешок.

Ну и забавный же ты тип.

Кажется, он все-таки не стал импотентом. Тогда почему он только и пытается его накормить? Понять это было невозможно, но он точно чувствовал, что преимущество теперь на его стороне.

Нам Сону слегка прижался щекой к спине Кан Чжихана. Его щека, кругло раздувшаяся от конфеты, терлась о спину Кан Чжихана.

— Я не настолько голоден.

К тому же, заниматься сексом с полным желудком будет лишь вызывать чувство тяжести. Нам Сону пробормотал, перекатывая языком палочку конфеты:

— Если уж тебе так хочется меня накормить…

Притворившись, что поправляет объятия, он исподтишка опустил руку, и его пальцы, которые водили по животу Чжихана, сползли еще ниже. В тот миг, когда его суставы начали сгибаться, его запястье было крепко схвачено.

— …Ты и вправду…

Неизвестно, куда подевался тот человек, который еще недавно не мог высвободить даже одну руку и метался в нерешительности, но теперь Кан Чжихан с легкостью высвободил обе руки Нам Сону. Собрав оба проказливых запястья в одной руке, словно надевая наручники, он продолжал тереть свое лицо другой рукой.

Кан Чжихан, тяжело вздохнув, обернулся. Выражение его лица было сложным.

— Что с тобой сегодня?

— В смысле? — шевельнув ртом, произнес Нам Сону. — Это же ты сказал, что дома никого нет. Вот я и пошел с тобой. Так что с тобой случилось?

— Я сказал, что приготовлю тебе что-нибудь вкусное.

— Разве это не намек на секс?

— …

Ого, оказывается, можно стать еще краснее. Нам Сону с восхищением смотрел на его покрасневшее еще сильнее лицо. Было трудно поверить, что этот парень — тот самый человек, который отправлял сообщения с сексуальным подтекстом и заявлял, что переспит с ним сто раз.

Неодобрительным тоном Кан Чжихан произнес:

— Тебе же нравится неспешность.

— Какая неспешность?

— Ты сказал, что даже держаться за руки — это слишком быстро.

Он не понимал, о чем это он, но, видимо, речь шла о темпах развития отношений. Было поразительно, что он сейчас припоминает их разговор на детской площадке в тот день, когда они только решили встречаться.

— …Эй. Но мы вроде как уже сделали все, что можно, разве нет?

— Сделали все, что можно?

Нам Сону обиженно переспросил:

— Мы же занимались сексом… разве нет?

— Но тогда мы еще не встречались. Официально.

— Но мы же не какие-то дети…

— Сиди смирно. Нужно поесть, а потом еще и фильм посмотреть.

Даже фильм в планах…? Рот Нам Сону от удивления раскрылся. То, что подготовил Кан Чжихан, было, получается, классической схемой свидания, которую можно найти в любом руководстве. В этот момент в его памяти всплыли заметки в телефоне Чжихана.

— …Ты что, узнал о свиданиях из статей?

— Что?

— Там что, написано, что если накормить парня вкусной едой и показать ему кино, то атмосфера станет лучше?

— …

Как я и думал. Нам Сону внутренне вздохнул. Но, услышав его «план», он, кажется, наконец начал понимать. Он не строил из себя недотрогу без причины. Кан Чжихан пытался заново застегнуть первую пуговицу, неправильно застегнутую после их воссоединения. В отличие от тех времен, когда они мерялись глупой гордостью — то «секс по дружбе», то «секс на одну ночь», — теперь он хотел пройти путь отношений по порядку. С самого начала, шаг за шагом.

Представляя, как Чжихан, должно быть, учился этому, как когда-то искал «способ казаться старше», вздох Нам Сону приобрел оттенок смеха.

— Зачем искать где попало? Спроси лучше у меня, что мне нравится. Мне не нравится наедаться перед сексом. И уж лучше сначала переспать, а потом поесть и посмотреть кино.

Конечно, те редкие разы, когда они, погруженные в послесвкусие секса, смотрели фильмы вместе, можно было пересчитать по пальцам, и было это лишь в самом начале их отношений. Он совсем не помнил, что это были за фильмы, но точно помнил, что настроение тогда было прекрасное.

Когда Нам Сону сделал шаг вперед, Кан Чжихан попытался отступить на шаг назад. Но позади была кухонная стойка. Обхватив его, протянув руки по обе стороны от талии Чжихана, Нам Сону, не стирая улыбки, произнес:

— Так что, давай сделаем это.

Хотя он сказал это прямо и открыто, от Чжихана не последовало ожидаемой реакции. Казалось, он уже переступил через все, что было видно как наверху, так и внизу, но брови Чжихана были серьезно сведены, словно он все еще в чем-то сомневался. От разочарования вырвалась жалоба.

— Тебе что, не хочется со мной?

— Как такое может быть.

— Тогда почему? Тебя вдруг стало коробить от моей потрепанной* души и тела?

П.п.: 여기저기 구른 [yogijyogo gulun] — досл. «покатавшийся/повалявшийся то тут, то там», имеется в виду испорченный, много повидавший человек.

Кан Чжихан был тем типом, кто подбирал даже все ненужные слова, брошенные два года назад. И, видимо, он хранил в памяти и все те хвастливые ложные признания, что звучали в постели. Когда он заговорил с саркастическим тоном, его щеки внезапно были схвачены.

— Будешь так со мной разговаривать?

Из-за щек, зажатых большим и указательным пальцами, Нам Сону сделался похож на рыбу-фугу и принялся хлопать губами.

— Черт, тогда почему ты себя так ведешь?!

Еще на прошлой неделе это он был тем, кто удерживал его, говоря терпеть до конца реабилитации. В голову лезли самые разные мысли: уж не воспринял ли он тот отказ как желание сбавить темп? Но после короткой паузы последовал ответ, которого он никак не ожидал.

— Что, если ты устанешь от меня? — Сильнее сжав его щеки, Кан Чжихан проговорил: — Ты же сам сказал. Удерживать того, чьи чувства угасли, — это неуважение.

— …

— Если мы сразу же сделаем все, что захочется, и на этот раз ты по-настоящему пресытишься мной, что тогда мне делать? Как мне тебя удерживать?

Нам Сону заморгал. Ему было уже не важно, что его лицо сейчас смешно сморщено.

— Вот поэтому я буду действовать не спеша. Чтобы ты не устал от меня.

Он удивился, что Чжихан вел себя смирно даже после окончания реабилитации, а оказывается, он сам для себя все обдумал.

Нам Сону пробормотал про себя: «Как я могу устать от тебя, если любил тебя пятнадцать лет?» Нет, если подумать, теперь это уже нельзя было назвать пятнадцатью годами. Ведь с тех пор, как он вернулся в прошлое, прошло еще несколько лет, в течение которых он любил одного этого глупого парня.

Когда Нам Сону притих, Кан Чжихан отпустил его щеки. Но Нам Сону не убрал руки, запиравшие Чжихана. Оставив руки на столешнице, он прислонился лицом к груди Чжихана, и та, и без того твердая грудь, закаменела, словно булыжник.

— Ладно, понятно.

По ответу, прозвучавшему покорно, он почувствовал, как Чжихан ослабил напряжение.

— Но, Чжихан.

Когда он назвал его по имени, в ответном «Угу» послышались мягкие нотки. Руки, которые только что пытались его оттолкнуть, теперь осторожно обняли его спину. Поэтому Нам Сону прижался еще теснее и сказал:

— Давай с завтрашнего дня будем не спешить. А сейчас я…

Он потерся о него снизу, и Чжихан снова застыл. Но было уже поздно. Нам Сону нарочно прижался губами к его груди и пробормотал:

— …Хочу сделать это.

— …

— Всего один раз.

А? В тот момент, когда Нам Сону взглянул на Кан Чжихана, заставив его горло вибрировать, он был уверен в победе. Вообще-то, ему даже не нужно было смотреть наверх. Прижавшиеся друг к другу члены, напрягшись, пульсировали так же сильно, как и сжатая челюсть Чжихана.

Все-таки, каким бы ни был Кан Чжихан, он был всего лишь двадцатиоднолетним юнцом. Ребенком, у которого бурлящая кровь брала верх над любыми разумными доводами.

В тот миг, когда Нам Сону, не отрывая взгляда, улыбнулся одними глазами, Кан Чжихан внезапно подхватил его на руки. Обвив ногами талию Чжихана, Нам Сону вдруг вспомнил, что та же самая сцена разыгрывалась и два года назад. Тогда его тоже сразу понесли в спальню, и сейчас было то же самое. Даже грубый жест, с которым он бросил его на кровать, был таким же.

Когда Нам Сону приподнял корпус, Кан Чжихан взобрался на кровать. Ему показалось, будто перед глазами возникло изображение их самих из прошлого, спящих под одним одеялом на этой кровати. Та же кровать, то же одеяло, но значение слова «спать» теперь сильно изменилось.

— Это ты сказал, что хочешь сделать это.

Услышав этот сильно понизившийся голос, Нам Сону тихо сглотнул. На самом деле, он уже мысленно предвкушал это с того момента, как Чжихан покраснел, как переспелый плод. Поэтому он ответил поцелуем. Держа щеки Кан Чжихана обеими руками, он сильно укусил его за губу, отчего горячее дыхание пролилось на его губы.

В следующее мгновение его шея была схвачена, и Чжихан ворвался в его рот. Хотя они много целовались и прежде, одно лишь то, что это происходило на кровати, делало ощущения странно иными. В отличие от обычного, поспешный и неуклюжий поцелуй напоминал жар, которым они тайно делились в медпункте. Но он был тяжелее и влажнее.

Дыхание, выдыхаемое Чжиханом, температура его кожи, ощущаемая ладонями, и его мутные, погруженные во тьму зрачки — все, из чего состоял Кан Чжихан, имело четкий смысл. В тот миг невыразимое ощущение пробежало мурашками по спине. Это было чувство более весомое и полное, нежели просто желание победить и сломить Чжихана.

— Ах…

Через на мгновение приоткрывшуюся щель Кан Чжихан протолкнул язык глубже. Пока плоть бесконечно вторгалась и исследовала изнутри, словно пытаясь полностью скрутиться у него во рту, Нам Сону раскрылся без сопротивления. Их взгляды встретились. В тот момент Кан Чжихан прижался телом вперед, словно пытаясь поцеловать не только языком, но и всем телом. Как будто иначе он не мог этого вынести.

Верхняя часть тела Нам Сону, отклоняющаяся назад под давлением, вскоре рухнула на кровать. Но то, чего коснулась его голова, было не мягкой поверхностью матраса, а ладонью с очерченными костяшками.

Как ни старался он думать, что это сделано, чтобы уберечь его от удара, рука, обхватившая его затылок, лишь повернула его голову под удобным для поцелуя углом. Расслабив шею, Нам Сону на ладони Чжихана ловил его горячее дыхание. Даже просто от этого поцелуя его тело уже готово было расплавиться.

Кан Чжихан осторожно поправил захват затылка Нам Сону, который обмяк в его руке без всякого сопротивления, затем подтянул подушку и уложил его на нее. Когда их губы разомкнулись, взгляды, ни на мгновение не отрывавшиеся друг от друга, на секунду опустились вниз. Тонкая прозрачная ниточка все еще соединяла их. В момент, когда она с легким щелчком порвалась, их зрачки вновь встретились. И, словно сговорившись, одновременно изогнувшиеся в дугу глаза обоих покраснели.

— И после этого еще смотреть кино? — прошептал Нам Сону с упреком.

Его губы уже распухли и пылали жаром. Он думал, несправедливо, что от одинаковых поцелуев распухали почему-то только его губы, а Чжихан, облизнув свою нижнюю губу, пробормотал:

— На вкус как конфета.

Только тогда Нам Сону вспомнил про ледяную конфету, что была у него во рту. То ли он выронил ее по дороге, когда его тащил сюда Чжихан, то ли она исчезла в какой-то момент. Сладкий вкус, ощущаемый так явно, не прерывался даже во время поцелуя с Чжиханом, продолжаясь все это время, так что он и не заметил, как конфета пропала.

Чжихан, глядя на губы Нам Сону, спросил:

— Ты знаешь?

Распухшие губы обнажали даже алую внутреннюю часть. Пошевелив ими, Нам Сону ответил:

— Что?

— После того как впервые заказал то мороженое, я попробовал его один раз. Прежде чем пригласить тебя.

В воображении возник образ Чжихана в школьной форме, убирающего мороженое в морозилку. Было забавно даже представить, как этот здоровяк, согнувшись, засовывает пенопластовый ящик на самое дно морозильной камеры.

— Ну и, было вкусно?

— Было невкусно, так что я выбросил. И конфеты тоже, похожи на вредную дешевку.

Он рассмеялся, представив, как Чжихан, в одиночестве уплетая мороженое, скорчил гримасу, и Чжихан в ответ тоже улыбнулся.

— Но то, что ел ты, было вкусным.

— …

— Так что я отобрал и съел.

Нам Сону рассмеялся, слушая, как Чжихан бесстыдно признается в том, что произошло два года назад. То, что он сказал это именно сейчас, было похоже на то, как если бы он сказал, что только что произошедший поцелуй был слаще конфеты.

— Это так банально.

Чжихан легко коснулся его прикрытых от смеха век губами, ответив: «Но это правда». В отличие от игривого поцелуя, сам Чжихан все еще был горяч. Ненадолго вернувшееся свежее воспоминание вызвало прохладный ветерок, но не смогло остудить жар, заполнивший все пространство вокруг.

Чжихан, казалось, чувствовал то же самое, потому что с досадой одним движением скинул футболку. Очертания его тела, которые лишь угадывались под тканью, теперь предстали во всей красе. Взгляд Нам Сону упал на прозрачные капельки пота, выступившие между мышцами. Это было то тело, на которое невольно падает взгляд любого человека. Завороженно проведя рукой по самой крупной и твердой мышце, он почувствовал под ладонью пульсацию, готовую вот-вот прорваться наружу.

…Сейчас взорвется.

В ответ на его бессмысленные мысли, сердцебиение учащалось все больше. В то же время Чжихан замер, затаив дыхание под медленно скользящей по его телу рукой.

Нам Сону вновь остро ощутил разницу в цвете их кожи. В отличие от его собственной, загорелая кожа Кан Чжихана, источающая здоровье, была тверже, чем казалось, что делало контраст в цвете еще более ярким и от чего невозможно было оторвать взгляд. Когда его рука, спустившаяся до пресса, проследовала обратно вдоль талии, Кан Чжихан вздрогнул.

Нам Сону молча наблюдал за реагирующим под его рукой телом, а затем лизнул каплю пота Чжихана, оставшуюся на его пальце. Соленая. Она была настолько соленой, что он усомнился в правдивости слов Чжихана о вкусе конфеты, и он, слегка приподняв голову, провел языком между грудями Чжихана. Все еще солено, но, возможно, из-за вибрации, глухо стучавшей прямо под щекой, вкус стал приятным.

Но вскоре Чжихан остановил его. Его шею снова схватили, и затылок с глухим стуком ударился о подушку. Нам Сону поморщился от боли, а Кан Чжихан нахмурился, словно ругая его.

— Ты что, хочешь меня прикончить?

У него не было времени ответить. Нам Сону съежился от руки, которая поспешно проникла под его футболку. Черная футболка была свободной, на два размера больше, и ее быстро задрали до самого солнечного сплетения.

— Может… включим свет? — поспешно спросил Чжихан.

В замешательстве Нам Сону кивнул, но сразу же замер, увидев черные зрачки, скользящие по его телу. Он совсем не осознавал, что они вполне нормально разговаривают, но Чжихан уже окончательно свихнулся. Помимо разгоряченного тела, неизбежный инстинкт выживания резко поднял голову. Поэтому, прямо перед тем, как футболку стащили через голову, он крепко ухватился за нее обеими руками и сказал:

— Я… я хочу делать это в футболке.

Несмотря на пронзительный взгляд, Кан Чжихан покорно убрал руку. Однако та рука одним движением стащила с него штаны. Зацепив за собой и нижнее белье, штаны застряли на середине бедер, и получилось, что его ноги оказались словно связанными.

Взгляд Чжихана упал вниз. Возможно, потому что звук того, как он сглотнул, был так отчетливо слышен сверху, Нам Сону почувствовал, будто его только что проглотил Кан Чжихан. Нет, скорее, вот-вот проглотит. Так или иначе, под все более откровенным взглядом Нам Сону отпустил футболку, которую сжимал как спасательный круг. А затем накрыл обеими руками глаза Чжихана.

— …Что это?

— …

Чжихан поднял голову. Казалось, даже сквозь ладони видны его недовольные зрачки.

— Тогда нет смысла включать свет.

— Ничего не поделаешь. Ты сейчас выглядишь как грязный извращенец.

«И из-за кого же это…» — пробормотал Чжихан со вздохом и в том же положении склонил голову. Используя движение головы, чтобы задрать футболку еще выше, он опустил губы на обнаженную грудь. Поскольку то место оказалось рядом с сердцем, Нам Сону подумал, что это месть за прошлый раз. Но Чжихан на мгновение приложил ухо к его сердцу, а затем переместил губы чуть в сторону.

В тот миг, когда его губы, скользившие по коже, нашли выступающий бугорок, уголки губ Чжихана растянулись в ухмылке. Не успев понять смысл этой улыбки, Нам Сону почувствовал, как его грудь кусают.

— Ах!...

Плоть с силой втянулась в его широко раскрытый рот. Нам Сону напряг руки и попытался оттолкнуть его лицо, но Чжихан даже не пошевелился. Боль была недолгой. В тот миг, когда его язык широко лизнул сосок, Нам Сону ахнул.

Хотя его глаза должны быть закрыты, рука Кан Чжихана тут же нашла противоположную грудь. От большого пальца, игриво теребящего сосок, Нам Сону вжался поясницей в кровать.

— Кан… Чжи… не делай… этого.

Он думал, что Чжихан послушается, раз тот сразу убрал рот, но вместо этого Чжихан уткнулся носом в другую грудь.

— Эй!

Испуганный Нам Сону посмотрел на Чжихана. Была видна лишь нижняя часть его лица, прикрытая его же ладонью, но почему-то это казалось даже более похабным, чем если бы он ничего не прикрывал. Поэтому Нам Сону прикрыл этой же рукой свои глаза. Но на этот раз его уши атаковали непристойные звуки. Непонятно, что могло быть привлекательного в его тощей, мужской груди, чтобы так причмокивать и сосать ее.

Нам Сону отчаянно закусил губу. Он смутно начал осознавать это еще в тот первый раз в офистеле с Чжиханом, но, видимо, его грудь была более чувствительной, чем он думал. Но он не мог так просто сдаться. Это он так подначивал его заняться сексом, и будет совсем неловко, если он сейчас сбежит только из-за того, что ему пососали грудь.

— Кан… Кан Чжихан.

В ответ Чжихан провел по его груди зубами.

— Достаточно, хнг, прекрати… Перестань, ах…

— Что? Не нравится?

Наконец его губы оторвались, и Нам Сону жадно глотнул воздух. И быстро закивал.

Послышались звуки, что Чжихан отстраняется. Он наконец останавливается? Как только Нам Сону собрался облегченно вздохнуть, на него снизу обрушилось новое ощущение, и он издал бесформенный крик. Он бешено задергал ногами, но это ощущение не исчезало.

— Я же сказал… не… Ах!

Чувство приближающегося пика, несравнимое с тем, что он чувствовал в груди, нахлынуло мгновенно. Пальцы, прикрывающие лицо, сжались, и он увидел Кан Чжихана с лицом, уткнувшимся между его ног. А также вид его бледного члена, исчезающего во рту Кан Чжихана. Непристойные звуки, доносившиеся от груди, теперь начали исходить оттуда, снизу.

Но и это было не все. Откуда-то примешивался глухой стук. Переведя взгляд на источник звука, Нам Сону крепко зажмурился.

— Извращ… енец…

Он никак не мог понять, зачем нужно дрочить, пока сосешь член другого человека. Более того, звук ускорялся. Одновременно с этим учащенное дыхание Чжихана полностью передавалось ему через член. Несколько раз повторив, как проклятие, «извращенец», Нам Сону в конце концов кончил прямо в рот Чжихану.

Нам Сону тяжело дышал. Зрение на мгновение побелело, но остаточное изображение последней увиденной сцены не желало исчезать. И вероятно, это было потому, что звук того, как Кан Чжихан надрачивал свой собственный член, все еще был слышен.

Когда он приподнял веки, Чжихан оказался прямо над его головой. Глаза, смотрящие на него сверху вниз, пока дрочил свой член, были еще более затуманенными, чем прежде. Теперь даже без сил чувствовать мурашки, Нам Сону пробормотал:

— Ты, ебаный извращенец… Зачем ты это делаешь, пока возишься с моим…

Как и в прошлой жизни, Чжихан и на этот раз сразу взял его член в рот. Раньше он думал, что это просто способ быстро все закончить, но, глядя на эти полубезумные глаза, он понял, что дело было не только в этом.

— Потому что приятно, — как нечто само собой разумеющееся, ответил Чжихан.

— Это я и спрашиваю… почему тебе нравится это?

— Можно же сразу понять. Приятно тебе или нет.

Возмутительно, что он воспринимал член другого человека как некий детектор чувств. Конечно, он не знал, применим ли этот ответ к Чжихану из прошлой жизни, но нынешний Чжихан, похоже, говорил искренне. От прикосновений его руки, ласкавшей его уже мягкий член с нежностью, будто он был чем-то прекрасным, Нам Сону вздрогнул.

— Хн…!

— Потому что на словах ты всегда твердишь только «не нравится».

Кан Чжихан приподнял ноги Нам Сону, словно они были его собственными, и окончательно стянул с него штаны. Его расслабленные колени беспомощно раздвинулись под прикосновениями Чжихана. Казалось, ощущения передавались с задержкой примерно в секунду — возможно, еще не утихли последствия недавнего оргазма. Поэтому Нам Сону лишь с опозданием осознал, что под его поясницей оказалась мягкая подушка.

— Кто сказал, что не нравится? — глядя на Чжихана, устроившегося между его коленями, с опозданием ответил Нам Сону. — Не то чтобы не нравится, я хотел, чтобы мы кончили вместе. Как ты и сказал… ведь это наш первый раз.

Как возлюбленных.

Последние слова из-за смущения прозвучали почти шепотом. Но, похоже, Чжихан услышал. Потому что он выглядел счастливее, чем когда-либо.

— Правда?

Чжихан внезапно ткнулся лбом в его лоб, отчего обе его ноги поднялись в воздух. Его бедра, прижатые к широкой груди, беспомощно раздвинулись, и его тело мгновенно сложилось пополам. Нам Сону, словно испытывая дискомфорт, сильно хлопнул его по плечу, но Чжихан, не отрывая прижатого лба, рассмеялся.

— Тогда в этот раз постарайся потерпеть.

— Что… Нгх!

Что-то резко вторглось между его беззащитных, приподнятых ягодиц. Инстинктивно напрягшись, Нам Сону быстро повел глазами, но из-за позы ему плохо было видно, что внизу. В панике ухватившись за плечи Чжихана, он спросил:

— Ты… ты уже вставил?

Увидев, как Кан Чжихан смотрит на него с недоверием, он понял, что это не так. Обхватив его плечи, он постепенно расслабился и понял, что внутрь вошел палец. Всего один.

Палец, плавно и медленно расширяющий его изнутри, был скользким — возможно, от спермы. Нам Сону изо всех сил старался расслабить тело, опасаясь, что он, как в офистеле, снова засунет туда язык. Вскоре вошел второй палец. Когда Нам Сону издал стон от движений двух пальцев, вращающихся внутри, третий палец проник внутрь. Он почувствовал, как его вход плотно сжимается от прикосновения, которое почему-то казалось поспешным.

— Ты снова стал таким тугим, — пробормотал Чжихан и резко вытащил пальцы.

Затем он поднес эту руку ко рту, чтобы смочить ее и снова глубоко погрузил внутрь.

— …!

Пальцы, покрытые более горячей, чем прежде, жидкостью, вошли сразу все три. Из-за сцены, разыгравшейся у него перед глазами, Нам Сону с опозданием выдохнул стон. Будь то из-за слюны Чжихана или из-за неприличного зрелища, что он только что наблюдал, его внутренние стенки постепенно начали мягко расслабляться.

— Ах, Кан Чжи…хан…

Когда он взглянул на Кан Чжихана, давая понять, что достаточно и чтобы он поторопился и вставил, пальцы были извлечены. Его низ уже чувствовал пустоту, но мысли об объеме, который скоро устремится внутрь, заставляли его тело разогреваться еще сильнее.

Он закрыл глаза и сосредоточился на дыхании, пытаясь уменьшить боль при проникновении, как услышал шуршащий звук рядом. Немного озадаченный, Нам Сону открыл глаза.

…И в такой момент у него еще оставались силы думать о презервативе. Нам Сону надул губы и резко притянул к себе шею Чжихана.

— Давай просто сделаем это.

— Нельзя.

— Говорю же, давай просто сделаем.

— Это вредно для здоро…

— Ведь это наш первый раз.

Эффект «первого раза», которому Чжихан придавал такое значение, оказался куда более значительным, чем можно было предположить. Сжав замолчавшего Чжихана руками и ногами, Нам Сону слегка прикусил его раскаленное ухо.

— Только в этот раз. М?

Произнося слова, больше похожие на каприз, Нам Сону и сам осознал, что тоже придает немалое значение этому «первому разу». Конечно, ему не терпелось, но больше всего ему хотелось быть как можно ближе к Чжихану.

Когда он прошептал свое грубое желание, он почувствовал, как что-то твердое упирается в его ягодицы. Прикосновение кожи к коже было влажным.

— Ты ведь…

Игнорируя голос, раздававшийся у него за затылком, он принялся жевать его ухо, и в конце концов Чжихан подал знак о капитуляции.

— Если бы на экзаменах были предметы «Секс и Здоровье», у тебя были бы большие проблемы.

От неожиданного замечания Нам Сону рассмеялся. В их первый раз он тоже нес чушь про половое воспитание и все такое, и сейчас было то же самое. Хотя по форме это выглядело как ворчание, по сути это означало его согласие. Нам Сону ответил с легкой усмешкой в голосе:

— А ты бы получил ноль на предмете «Романтика».

Чжихан поцеловал его в шею и приподнял корпус. Их тела, плотно прижатые друг к другу, разъединились, но руки, обвитые вокруг шеи Кан Чжихана, и руки, обнимавшие голову Нам Сону, пока он опирался на кровать, все еще связывали их.

Нам Сону взглянул на тело, нависшее над ним. Капельки пота выступили на груди, заслонявшей потолок, и от одного взгляда на нее становилось жарко. Что-то такое же горячее и влажное, как эти капли, прижалось к его низу, а затем потерлось о вход, словно щекоча его. После всего нескольких мягких касаний кожа вокруг входа уже промокла от предэякулята, который выделял Кан Чжихан. Его дыхание участилось от нового, осязаемого размера. Но, словно уловив его ожидание, когда головка уперлась в вход, он невольно задержал дыхание.

— Я вхожу, — сказал Чжихан, глядя прямо в его глаза.

Его прямой взгляд временами казался даже чрезмерным, но сейчас он вызывал лишь необъяснимое чувство облегчения. Он слегка кивнул, и тут же внизу вспыхнула пронзительная боль.

— Хы…

Как только он скривил лицо, на его лоб опустились губы. Но сейчас все его чувства были сосредоточены не на этом нежном прикосновении, а на том, как туго раскрывается его вход. Может, потому что Чжихан входил слишком медленно. Боясь, что его вот-вот разорвет от того, как безгранично растягивает его, Нам Сону впился в него ногтями.

— Больно? — Чжихан замер.

Нам Сону сглотнул ругательство и дернулся. Это означало «не останавливайся, просто войди быстрее». Но, видимо, он понял это лишь наполовину, потому что член снова начал медленно входить.

Ощущение того, как головка проникает внутрь, раздвигая плоть, было слишком ярким. Всего лишь исчезла тонкая мембрана, но он чувствовал каждую деталь: головку, медленно расширяющую его изнутри, и изгибы выпуклых сосудов по бокам ствола. Словно он мог визуализировать, как член постепенно, понемногу входит внутрь него.

Сдавленное дыхание лилось сверху. Нам Сону молча смотрел на Кан Чжихана, чье лицо тоже было сильно искажено. Пот, стекавший с его висков, угрожающе скапливался на подбородке. В тот миг, когда прозрачная капля упала на его щеку, Чжихан неожиданно заговорил:

— Я знаю, что получу ноль.

Увидев, как он, выпалив начало, внезапно крепко сжал губы, Нам Сону вгляделся в его искаженное лицо. Там была не только боль, но и что-то ещё, выпирающее, словно нечто, что невозможно было проглотить, — детское чувство. После нескольких секунд колебаний Чжихан заговорил:

— …С кем ты это делал?

Но вскоре после этого он покачал головой с самоуничижительным выражением. Хотя Нам Сону молчал, словно это была просьба забыть только что сказанное, Кан Чжихан вскоре спросил, словно ища уверенности:

— Но вы же не встречались, правда?

— …

Казалось, боль, что всего мгновение назад пронзала все его тело, внезапно исчезла. Не зная, то ли стоит назвать это нелепым, то ли счесть милым, а может, жалким… Нам Сону смотрел на искаженное внутренней борьбой лицо Чжихана, не в силах ни рассмеяться, ни разозлиться.

Выходит, сейчас Чжихан ревнует к несуществующему призраку.

Этот парень что, думает, я правда трахался с кем попало?..

Даже если сто раз идти на уступки и признать, что виноват тот, кто первый солгал, почему, черт возьми, он спрашивает об этом именно сейчас, в такой момент? Нам Сону пробормотал, словно сокрушаясь:

— Не ноль, а минус тебе.

Переоценив баллы романтичности этого парня, который уже давно похерил всю атмосферу, Чжихан с досадой провел рукой по волосам:

— Я знаю, что это жалко. Но это раздражает. Если ты говоришь «тебе еще не надоело», то с этим ублюдком… этому ублюдку тоже…

Внезапно скрипнув зубами, Чжихан запнулся и, словно сдерживая что-то, сжал кулак. Но при этом его другая рука, ласкающая щеку и шею Нам Сону, была предельно осторожной.

Но Нам Сону было обидно. Он не помнил, чтобы говорил, что тот ему «не надоел». Даже если он и пробормотал что-то лишнее во сне, и в тех снах всегда был Чжихан. А не какой-то другой ублюдок.

Приняв его молчание за нечто иное, Чжихан проговорил, скрипя зубами:

— Этот ублюдок разве не надевал презерватив, когда был с тобой?..

— Ох, да ну тебя!

Не имея воротника, за который можно ухватиться, Нам Сону схватил Чжихана за обе щеки и притянул к себе.

— Нет никакого ублюдка, нет, я сказал!

Будь у него действительно секс с кем-то другим, ему было бы хотя бы обидно, но и в прошлой жизни, и в этой был только Чжихан. Хотя он, конечно, не мог сказать: «Этот ублюдок — ты». Задыхаясь от непонятной обиды и досады, Нам Сону четко выкрикнул:

— Это ты был первым, тупица!

Конечно, если считать опыт секса с Чжиханом из прошлой жизни, то ему нечего сказать, но что это за идиот, который ревнует к самому себе?

Кан Чжихан оставался в ступоре даже после того, как ему отхлестали по щекам. Спустя мгновение он один раз моргнул и пошевелил губами:

— Но тогда…

— Тогда что? Ты же сам это сделал, разве не знал, что я девственник? А, ну да, потому ты и пытался запихнуть в меня всю эту свою чудовищную штуку. Блядь, я думал, умру от боли, понимаешь?

Ему вспомнилось, как при первом сексе Чжихан дразнил его, говоря «прямо как целка». Возможно, даже Чжихан тогда подсознательно понял, что это впервые. Просто он сам тоже был «неопытным» и не мог быть уверен.

Ответ последовал лишь спустя долгое время.

— …Прости.

Нам Сону уставился на Чжихана. Потому что тот, говоря «прости», ухмылялся. Уголки его губ, еще недавно напряженные и серьезные, теперь расплывались в радостной улыбке. С этим глупым выражением лица Чжихан переспросил:

— Правда я был первым?

Хотя Нам Сону старался смотреть как можно суровее, улыбка Чжихана лишь становилась шире.

— Я не сомневаюсь, просто ты слишком хорошо чувствуешь.

Конечно, с учетом прошлой жизни, у них был секс на протяжении более десяти лет, так что это было естественно. Он мог с закрытыми глазами найти точки, которые доставляют удовольствие. Если это выглядело как умение, то ему нечего было сказать, и Нам Сону решил не отвечать. Во всяком случае, если говорить только об этом «теле», то тогда это действительно был первый раз.

Поглаживая его белый живот, Чжихан спросил:

— Тогда это просто природный талант?

— Ты и дальше собираешься говорить такие непристойности?

— Или, может, это у меня талант?

— Я же сказал, что ты, блядь, ужасен… ах!

Возможно, из-за того, что напряжение спало, расслабилось и все тело. Воспользовавшись тем, что плотно обхватывавшие член внутренние стенки стали мягче, Чжихан внезапно вошел внутрь. С опозданием сжавшиеся внутренности изо всех сил вытолкнули нарушителя, но жидкость, которую тот обильно выделял, сделала это сопротивление бессмысленным. Нам Сону застонал от предсеменной жидкости, что бесконечно сочилась, заливая его ягодицы и все ниже.

— Не волнуйся. Я не кончил.

— Да я знаю, черт, хыыг…!

В тот миг, когда продолжавший входить член уперся в какую-то точку, у него навернулись слезы. Чувство было таким, словно он умрет от этой наполненности внутри. Он судорожно дышал, пытаясь привыкнуть к инородному телу внутри себя, как вдруг Чжихан потянул его руку вниз.

— Смотри.

Тогда, когда Нам Сону осознал, что это за выпуклость на его животе, Чжихан слегка надавил на него. Даже крик не вырвался. В то время как его зрение затуманилось от давления, ощущаемого изнутри и снаружи, до его ушей донесся голос Чжихана. Казалось, он сказал: «Ты можешь чувствовать мою точную форму».

Пробормотав «сумасшедший ублюдок», его дрожащие пальцы, повинуясь движениям Чжихана, ощупывали кожу его живота. Он, казалось, понимал, что имел в виду Чжихан. Под этой тонкой кожей он отчетливо чувствовал, как движется нечто инородное. Словно оно было живым.

— Кажется, я могу войти досюда… — пальцы Чжихана ласкали немного выше руки Нам Сону.

От жеста, когда он слегка водил пальцами ниже солнечного сплетения, Нам Сону вздрогнул, и по его щеке скользнул тихий смешок. Казалось бы, шутка, но когда ее произносит студент-медик, так не кажется.

Чжихан переплел их пальцы. Поднеся сцепленные руки к лицу Нам Сону, он позвал его по имени. Нам Сону поднял взгляд, ища его, и встретился глазами с Чжиханом. Никаких слов не прозвучало, но вскоре Нам Сону кивнул, и в такт этому Чжихан начал двигаться.

Чжихан двигался так же невыносимо медленно, выходя, как и входя. Благодаря этому он мог контролировать дыхание, но ощущение того, как внутренние стенки, прилипшие к члену, вытягиваются наружу, было еще ярче. К тому же он был слишком длинным. Когда длинная вещь двигалась медленно, его вдруг охватил страх, что все содержимое его живота вот-вот выйдет наружу. Когда он сильно сжал их переплетенные руки, сигнализируя двигаться быстрее, Кан Чжихан одним движением рванул вперед.

— …!

— Ыгх… — Чжихан запрокинул подбородок и издал сдавленный стон.

Не в силах оторвать взгляд от его лица, сжимающего зубы от усилия, Нам Сону непроизвольно напрягся внизу. Чжихан опустил голову и из горла вырвался стон. Глядя на его снова затуманенные глаза, Нам Сону вспомнил о черном тумане ночного неба. Но в момент, когда он почувствовал, что их взгляды явно встретились сквозь эту пелену, его поле зрения дернулось вверх.

— Хы, аыг, ах…!

Член стремительно проникал внутрь. То, что до сих осторожно прокладывало путь, теперь грубо вдалбливалось в его внутренности, и его тело, не успевшее привыкнуть, мгновенно напряглось, но плоть, грубо проникающая внутрь, беспомощно растягивала его.

— По-погоди… медлен-нее…!

Казалось, его голос не долетал. Несмотря на то, что их взгляды явно встретились, Кан Чжихан двигал бедрами как одержимый.

Затем, словно что-то вспомнив, Чжихан внезапно одним движением вытащил член. Нам Сону ахнул и замер, но не успев почувствовать пустоты, член снова вошел в него до самого живота. Кан Чжихан повторил это действие несколько раз — выходил полностью и затем снова входил с самой головки.

После нескольких раз, когда пустота после полного выхода сменялась немедленно нахлынувшим удовольствием, его пальцы на ногах начали непроизвольно сжиматься в ожидании каждый раз, когда Чжихан выходил. Распухшее от непрерывных входов и выходов отверстие даже тогда, когда в нем не было члена, естественно приоткрывалось, словно умоляя войти, и с каждым движением, когда их плоть смешивалась, оно с хлюпающим звуком поглощало член.

— Сону-я.

— Ах, хыг… нгх…!

— Ты чувствуешь это только своей дырочкой? — откровенное слово заставило Нам Сону сжаться внутри, и Чжихан издал стон.

Смешавшийся с этим отчетливый смешок заставил его покраснеть от стыда, и Нам Сону вцепился ногтями в тыльную сторону их сцепленных рук, почти царапая.

— Ебан… ый ублюдок…

— Ты всегда был таким?

От настойчивых поддразниваний Нам Сону широко раскрыл глаза. Было очевидно, куда смотрит Чжихан. Нам Сону и сам знал, что его член снова возбудился. Из гордости он не ответил, и Чжихан вогнал в него член, словно шлепая.

Он и сам чувствовал, как его жаждущие внутренности приветствовали член, и шея Нам Сону покраснела. Казалось, если он не ответит, тот снова без сожаления выйдет, и Нам Сону выкрикнул:

— Откуда я знаю-у… Я же сказал, ты… первый!

Похоже, это был желаемый ответ, потому что Чжихан усмехнулся. Но когда член начал медленно выходить, Нам Сону быстро разжал губы.

— Перестань уже… Ха-ах!

Когда член с набухшими венами медленно прошелся по определенному месту, вырвался крик. Но не было времени чувствовать стыд. Нам Сону обвил ногами талию Чжихана. Его руки были схвачены Чжиханом, так что это было все, что он мог сделать. Скрестив лодыжки у него за спиной и плотно сцепив их, он пробормотал почти отчаянно:

— Не выходи…

— …

— …Сукин сын, ублюдок.

Из-за ругательства, последовавшего за хныканьем, на щеках Чжихана снова проступили ямочки. В ответ Чжихан рухнул на Нам Сону, накрыв его своим телом. От тяжести, давившей на его грудь, Нам Сону забился, но Чжихан, наоборот, крепко обнял тело под собой и продолжил двигать бедрами.

Он продолжал трахать его в этой позе и сопротивление нам Сону прекратилось. От давления, заполнившего его изнутри и снаружи, сквозь его стиснутые зубы вырвался довольный стон, и в ответ движения бедер ускорились. От грубых толчков тело Нам Сону приподнималось вверх, но рука, обхватившая его тонкую шею и затылок, нежно сжала его макушку. Слышался звук костяшек Чжихана, ударяющихся о изголовье кровати, смешанный с скрипом.

— Ты сказал… что хочешь кончить вместе.

— Ах… ха-аг, нгх…!

— В этот раз… нельзя… ыгх… кончать первым.

Кан Чжихан поцеловал покрасневшие глаза Нам Сону, щеки и кончик носа. В отличие от этих нежных прикосновений, между его широко раздвинутых ног грубо входил член. Когда вся длина ствола, а не только головка, прошлась по чувствительной зоне, Нам Сону сильно дернулся. Тем не менее, толчки не прекращались, и вскоре стоны сменились тяжелым дыханием.

Их губы встретились. Из-за страстно сотрясаемого тела губы постоянно сбивались, но Чжихан без конца находил их и забирал его дыхание. Словно выплескивая все слова, что он не мог сказать до сих пор.

— Хмпф… зад-ыха-юсь…

Нам Сону отчаянно отвернулся. Это был поцелуй, которого он так жаждал и желал, но из-за члена, продолжавшего наступать с прежней скоростью, ему сейчас действительно казалось, что он задохнется. Но Чжихан был настойчив. Даже когда он отворачивался, он без конца следовал за ним и целовал его, и не помогало даже то, что он бил и царапал его по спине. Только укусив его за язык, он оторвался, и Чжихан скривился, ямочки на щеках проступили четче.

— Сону-я.

Чжихан прижался лбом к его лбу и позвал по имени. Его взгляд, смотрящий сверху, был таким глубоким, что Нам Сону, едва отдышавшись, встретился с ним глазами. Их дыхание лилось на лица друг друга и смешивалось. Ни слов, ни намека. Но в тот момент Нам Сону впервые кое-что осознал.

Даже без поцелуев вот так…

Можно чувствовать, что тебя любят.

Даже без того, чтобы цепляться за поцелуи, просто этим взглядом, прикосновением рук, бережно поддерживающих его голову — он мог чувствовать это.

— Сону-я…

И просто от того, что зовут по имени.

Эмоции, которые изливал Чжихан, заполнили все пространство вокруг. В теле, плотно прижатом к нему, в биении сердца, что он слышал сквозь него, в ладони, нежно лежащей на его голове, в подушке, подложенной под его поясницу, и в воздухе, тяжелом от исходящего от него жара. Куда бы он ни протянул руку, казалось, он сможет ясно ощутить это. Поэтому его глаза глупо наполнились слезами.

Наслаждение и наполненность были похожи, но все же различались. Если первое было ощущением падения с отвесной скалы, то второе было чувством, что можно с радостью упасть. Поэтому Нам Сону изо всех сил обнял широкую спину, накрывшую его. Когда он обнял мужчину, говорящего о любви всем телом, своими руками и ногами, Чжихан крепче прижал его к себе.

Глубоко вошедший член с силой двинулся внутри. Одновременно с тем, как черные глаза затуманились и исказились, что-то горячее хлынуло в его живот. Чувствуя, как Чжихан наполняет его тесное пространство, Нам Сону тоже кончил в его объятиях.

Даже достигнув оргазма вместе, их руки, обвившие друг друга, ни на секунду не разомкнулись. Из-за Чжихана, который, наоборот, обнимал его еще крепче, Нам Сону, прижатый к его быстро вздымающейся груди, пытался отдышаться.

Чжихан все еще был внутри него. Возможно, потому что пространство между его внутренними стенками и членом было заполнено его липкой спермой, ему показалось, будто они стали одним целым.

…Тепло.

В прошлой жизни он всегда уходил с кровати сразу после секса. Не то чтобы так было с самого начала. Но чем больше времени проходило, тем быстрее остывала кровать, словно говоря, что все, что они делили на ней, было иллюзией, и он не мог лежать дольше.

Сейчас все было иначе. Теплое ощущение, обнимавшее его спину, оставалось теплым даже спустя несколько минут, и казалось, что оно будет теплым и спустя дни.

Нам Сону расслабленно растянулся на кровати. Когда его тело полностью расслабилось, он почувствовал, как густая жидкость, заполнявшая его живот, медленно вытекает обратно. Почему-то ему стало жаль, и он сжался внутри, и Чжихан, издав долгий стон, начал мелко двигать бедрами. Вибрация была похожа на мурлыканье кошки, и он рассмеялся. И в то же время что-то горячее потекло по его вискам.

Кан Чжихан поймал его губы и нежно отпустил, а затем тихо спросил:

— Почему ты плачешь?

Нам Сону не ответил. Слишком сложно было выразить словами каждую частичку переполнявших его чувств. Поэтому, лаская покрасневшие глаза Чжихана, он спросил в ответ:

— А ты почему плачешь?

— Не знаю, — пробормотал Чжихан, прижавшись губами к его губам. — Может, от счастья?

Поскольку прижатые губы улыбались, он улыбнулся в ответ, и Чжихан легко поцеловал его и лег рядом. Рука, лежавшая на его голове, теперь стала его подушкой.

Кан Чжихан согнул руку, позволив Нам Сону положить затылок в сгиб его локтя. Когда Нам Сону закрыл глаза в идеально удобной позиции, пальцы сзади нежно погладили его волосы.

— Тогда… — Нам Сону открыл глаза на звук его голоса, и Чжихан осторожно спросил: — Почему ты предложил расстаться?

Даже жест, которым он убирал со лба пропитанные потом волосы, был осторожным. Нам Сону какое-то время смотрел на него.

Кан Чжихан искал причину их расставания в самом себе. Желая сказать тому, кто винил себя, чтобы он не делал этого, Сону сказал, что «просто чувства остыли», но это была ложь. Ему нужно было сказать ему, что он не устал от него.

Но говорить было нелегко. Как это объяснить? То, что он думал, будто прошлое повторится? То, что он сбежал, потому что боялся, что Кан Чжихан останется один? Он снова почувствовал разрыв во времени и зашевелил губами:

— Ты…

Все же он не хотел уклоняться от ответа в этот момент. И это было то, на что он мог ответить, не объясняя всего. Ведь в конечном счете все было из-за того, что его чувства к Кан Чжихану стали слишком сильными — и поэтому он беспокоился о Кан Чжихане, и, наоборот, боялся, что Кан Чжихан изменится.

— …Я сделал это потому, что ты был мне слишком дорог.

Кан Чжихан выглядел слегка удивленным. Это и правда был не самый ожидаемый ответ на вопрос о причине расставания. Поэтому Нам Сону, словно добавляя, произнес:

— Мне стало страшно, потому что я слишком сильно тебя полюбил.

Но и этого объяснения, казалось, было недостаточно. Неужели Чжихан сможет это понять? В то время как он раздумывал, что бы еще добавить…

— Ага, — раздался тихий ответ. — Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду.

Увидев его погруженные во тьму глаза, Нам Сону сомкнул губы, которые уже готовы были зашевелиться. Чувства, затаившиеся в глазах Кан Чжихана, были тяжелы. И, к удивлению, эти чувства были ему знакомы. Ведь они были похожи на его собственную форму тревоги.

Какая ирония. В тот миг, когда он распознал чужую тревогу, он смог обрести покой.

Почувствовав некоторую неловкость, он откинул волосы Кан Чжихана со лба прядка за прядкой, и вслед за этим жестом черные глаза то закрывались, то открывались. Хотя это было просто моргание, Нам Сону продолжал смотреть, бесконечно перебирая его волосы.

Кан Чжихан нарушил молчание:

— Так поэтому ты солгал?

Он солгал так много раз, что было непонятно, о чем именно он. Когда Нам Сону вопросительно посмотрел на него, Кан Чжихан усмехнулся одним уголком губ.

— Ты же строил из себя опытного.

— …

— И еще как.

От смущения он закрыл рот, но Кан Чжихан ткнул пальцем в его плотно сжатые губы и спросил:

— Так ты думал, что я отцеплюсь?

— …Ага.

— Глупыш.

Нам Сону тоже хорошо это понимал. Что это была поистине дурацкая тактика. Когда он сейчас вспоминал, как пытался отвязаться, разыгрывая из себя того, кем не был, ему казалось, что лицо горит.

— Тогда бы я еще сильнее к тебе прицепился. Чтобы хоть телом заработать очки.

— Вот именно. Ты и правда был похож на пиявку.

Когда он резко убрал руку с его головы, Кан Чжихан, смеясь, поймал ее. Проведя пальцами по выступающим костяшкам и пальцам, он остановил кончики пальцев возле безымянного пальца.

— Может, подберем кольца?

Подарок на первый день, обеды, а теперь и парные кольца. Нам Сону не мог сдержать смех от этой неизменной юношеской сентиментальности. Но выражение лица Кан Чжихана было слишком серьезным, поэтому он тут же прочистил горло и сказал:

— Разве это необходимо? В любом случае, когда ты пойдешь на клиническую ординатуру, практика будет частой, оно будет только мешать.

Он знал по опыту, что если потеряешь его зря, это только ранит чувства обоих. И на этот раз ему не так уж нужны были какие-то доказательства, поэтому даже без кольца было нормально.

— Я не потеряю.

— Нет, проблема не в этом, мне тоже неудобно, когда на руке что-то надето…

Нам Сону замолчал и на мгновение задумался.

……Я разве говорил о том, чтобы потерять?

Прозвучало немного странно. Конечно, если понять его слова о неудобстве во время практики как то, что он может потерять кольцо, пока будет снимать и надевать его, то слова Чжихана не были такими уж странными. Да, если думать так, то проблем не было.

Но от не проходящего чувства неловкости Нам Сону какое-то время пристально смотрел на Кан Чжихана, а затем заговорил:

— Я тоже хочу кое о чем спросить.

— Ага.

— Что бы ты сделал, если бы внезапно вернулся в прошлое?

Он не мог прямо спросить: «Ты тоже что-то помнишь?». Поэтому он спросил, чтобы прощупать реакцию, но выражение лица Кан Чжихана стало странным. Таким, словно он услышал какую-то нелепую чушь.

— Ну, можно же попробовать представить. Например, если ты о чем-то очень сильно сожалеешь, подумать, что если бы в прошлом ты этого не сделал.

— Я не создаю таких ситуаций.

Его решительный вид, словно такое даже не стоит воображать, был обычным Кан Чжиханом. Кан Чжихан, не верящий в бесполезные суеверия и до хладнокровия прагматичным. Похоже, та неловкость и правда была лишь его собственным заблуждением.

— Ладно… Как скажешь.

— Зачем вообще делать то, о чем будешь жалеть?

Хотя это был всего лишь пример, Кан Чжихан усмехнулся, словно человек в примере был невыносимо жалок. Подумав, что он на мгновение смягчился, но внутри остался таким же твердым, Нам Сону покачал головой. Похоже, он выбрал неправильную тему для разговора.

— Тебе нужно пройти курс гуманитарных наук. Почему у тебя совсем нет гуманитарного воображения?

— Что мне взять?

— Теперь ты хочешь, чтобы я и твое университетское расписание составил?

Кан Чжихан, у которого во время только что состоявшегося диалога был нахмурен лоб, внезапно рассмеялся. Нам Сону, смотря на него с мыслью «и что это он опять?», замер от движения, которое почувствовал в животе.

— Эй… Зачем ты это…

— Ты опять начал.

Что? — Когда он бросил взгляд, смешанный с удивлением и недоумением, Кан Чжихан снова наклонился над ним и сказал:

— Ня.

Коротко и не к месту. Пока Нам Сону думал, не вообразил ли он себя настоящим котом, он вдруг понял, что тот имел в виду. Ведь, вспомнив о коте, он тут же вспомнил о записках, которыми они обменивались на полях учебника. Тот парень, который обводил кружком каждое его «ня», под одним из них точно написал:

[Прямо как кот]

Конечно, он все еще не понимал, почему тот тогда так внезапно возбудился.

— Погоди. Может… может сегодня хватит одного раза*? Мне правда тяжело, нях…

Еще один толчок увеличенного члена, и Нам Сону осознал, что он снова закончил фразу на «ня*». Кан Чжихан ухмыльнулся. Видя, как тот медленно трется о его размягченные внутренние стенки, было ясно, что он не собирается его слушать.

П.п.: Поясню за «Ня»: 오늘은 한 번만 하면 안 되냐? (может сегодня хватит одного раза) -냐? — это разговорное окончание вопроса в корейском. В зависимости от ситуации оно может звучать игриво или капризно, с намеком на флирт — как будто человек жалуется или просит с оттенком «ну пожалуйста~».

— Тогда давай сзади. Чувствую, спина сломается.

— Не хочу.

Сила, с которой его удерживали, когда он попытался перевернуться, была грубой. Уже на этом этапе он подумал, не избегает ли Чжихан позы сзади, но тот упрямо повторил:

— Хочу видеть твое лицо.

— Мы только что все время так делали. У меня правда спина болит, хы, ахнг… Эй!

Кан Чжихан одним движением поднял Нам Сону и усадил на свои бедра. От члена, вошедшего вертикально, Нам Сону крепко прикусил нижнюю губу. Под другим углом, глубже, чем раньше, конец стимулировал незнакомую точку.

Когда он опустил взгляд, то увидел, как кожа на животе выпирала странным образом. Когда Кан Чжихан приподнял бедра, живот вытянулся, повторяя изгиб загнутого вверх члена.

— Ыгх, су-сумасшедший, подожди, ах…!

Взгляд Кан Чжихана тоже был прикован к этому месту. Глядя на его безумные глаза, казалось, что на этот раз слова тоже не дойдут. Но если он и дальше будет видеть эту картину, он, кажется, сойдет с ума, поэтому Нам Сону крепко зажмурился. Однако на этот раз другое ощущение заставило его содрогнуться. Из-за того, что его тело было поднято, скопившаяся внутри сперма потекла вниз к месту соединения, а навстречу ей продолжал входить член — все это с невероятной силой возбуждало Нам Сону. Размякшие внутренние стенки больше не могли выталкивать нарушителя и, наоборот, затягивали его глубже, бесконечно поглощая.

— Ты… Ты же сказал, будешь делать медленнее!

— С завтрашнего дня.

«Но сегодня еще сегодня».

От этого голоса и проникающего внутрь члена поясница Нам Сону выгнулась.

Перед тем как снова потерять рассудок, мелькнуло беспокойство, не перегружены ли ноги Чжихана, но тот с легкостью держал его тело и тряс его вверх-вниз. Он не знал, голова кружится от безумной тряски или от жара, быстро распространяющегося по всему телу, но сознание, казалось, уплывало.

Сону-я.

Голос, доносящийся сквозь мутное сознание, был очень низким, поэтому Нам Сону не расслышал, что его зовут, и издал лишь возбужденный стон. Затем он почувствовал, как его ягодицы были крепко схвачены, и его тело было насажено на него. Пронзенный насквозь членом Нам Сону затрясся в конвульсиях и рухнул вперед, но движения бедер, вгонявшие плоть внутрь, не прекращались.

Не оставляй меня. Никогда.

Нам Сону тяжело дышал. В его затуманенных ушах его собственное тяжелое дыхание и дыхание Кан Чжихана, казалось, постепенно отдалялись. Поэтому понадобилось немало времени, чтобы уловить смысл сказанных слов. В удовольствии, от которого, казалось, можно было сойти с ума, Нам Сону раздраженно подумал:

Куда это я смогу уйти…

***

Луч света, упавший на щеку, был теплым, и Нам Сону медленно открыл глаза.

— Ым…

Его веки были тяжелыми, а под глазами саднило. Даже не глядя в зеркало, он мог сказать, что глаза опухшие. Уже было чудом, что, открыв глаза, он вообще что-то видел.

Следующее, что он почувствовал, — тупая боль внизу. От знакомой, но в то же время чужой боли его беззвучно распахнувшийся рот сомкнулся лишь спустя несколько секунд. Он знал, что так и будет, поэтому не очень удивился. Но кое-что оказалось неожиданным.

Он думал, что будет болеть живот, ведь вчера в него было вылито так много и так глубоко. Но внутри было абсолютно нормально. Не было ни малейшего ощущения липкости от остатков, и уж тем более не болел живот, скорее наоборот, он был… голоден.

От нелепого заключения Нам Сону усмехнулся. Похоже, та сцена, что он смутно видел во сне, наверное, была не сном.

Он не смог точно сосчитать, сколько раз отключился, но после, кажется, просыпался еще два или три раза. Первый раз — в ванне. Ванна, наполненная паром, даже в его затуманенном сознании казалась расслабляющей, и под пальцами, тщательно ласкавшими его тело, он вскоре снова отрубился. Наверное, тогда его и отмыли.

После этого он просыпался еще несколько раз, но уже всегда оказывался в кровати. И в темное время ночи, и в синеватый предрассветный час рука, что гладила его по спине, неизменно продолжала свое дело.

Кажется, под утро он спросил Кан Чжихана, почему тот не спит.

«Боюсь, что ты проснешься».

Судя по тому, как отчетливо он помнил этот тихий голос, услышанный им, это определенно не было сном. Тогда что же это было, из-за чего «может проснуться»?

…Боится, что я проснусь?

Тогда вместо того, чтобы похлопывать по спине, надо было лежать смирно. Ведь на самом деле он проснулся именно от прикосновений этих ласкающих рук, так что выходило, что это Кан Чжихан его и разбудил.

Так или иначе, рука, не знавшая отдыха всю долгую ночь, сейчас замерла. Нам Сону, ощупывая один за другим источники тепла, прилипшие к нему под одеялом, мысленно рисовал позу пиявки. Ладонь, охватившую грудь и низ живота, спокойный стук сердца, отдававшийся в спине, и ровное дыхание на его плече. Похоже, тот наконец уснул.

Было тихое утро. Тишина царила не только снаружи, но и звуки двух единственных людей были синхронны, словно исходили от одного. Когда грудь Кан Чжихана поднималась, Нам Сону тоже делал вдох, а когда опускалась — выдыхал. Два сердца, дышавшие в унисон, бились в одинаковом ритме.

Внезапно его посетила мысль, что такое утро с Кан Чжиханом у них впервые. Не приходилось просыпаться в пустой кровати, как в прошлой жизни, и не было нужды сбегать с постели, как несколько раз случалось в этой жизни. Они просто лежали рядышком с закрытыми глазами под утренним солнцем, и казалось, что боль, пронзавшая все его тело, понемногу отступала.

Как раз в тот миг, когда он готов был отдаться нахлынувшей дремоте…

Бззз.

Назойливая вибрация раздалась с прикроватной тумбочки. И она не прекращалась.

Но он не мог подняться. Эта гигантская пиявка была неподвижна, как панцирь черепахи, так что Нам Сону наконец заговорил:

— Эй, Кан Чжи….

Однако из его горла вырвался скорее металлический скрежет, чем голос. Хотя из-за работы учителем сорванный голос был для него делом привычным, он с новым удивлением осознал, что голос может раскалываться на «несколько» частей.

Кан Чжихан не подавал признаков пробуждения, а вибрация, казалось, и не думала прекращаться. Вытянув руку, словно просовывая ее в щель, к телефону, который ненадолго умолк и снова зазвонил, он кончиками пальцев едва дотянулся до аппарата. Но по одному этому было не понять, чей это телефон. После аварии на мотоцикле телефон Кан Чжихана разлетелся на осколки, и тот намеренно перешел на модель двухлетней давности, а значит, у них до сих пор были одинаковые модели.

Поэтому владельца можно было определить только по имени на экране.

[Пак Гюхён]

— …?

Судя по тому, что номер был сохранен под настоящим именем, а не «Паккгю», это был точно телефон Кан Чжихана. Но почему Пак Гюхён в такой ранний час звонил, а не писал, да еще и именно Кан Чжихану — сразу понять не удавалось.

Звонок прекратился. Видимо, Пак Гюхён тоже подумал, что три звонка подряд — это перебор, и телефон наконец затих. А Кан Чжихан по-прежнему оставался безмолвным.

Пялясь на телефон, Нам Сону, словно завороженный, пошевелил пальцами. Пак Гюхён был «Пак Гюхён». А как тогда был сохранен он, Нам Сону? Под старым, двухлетней давности, именем «Нам Сону» или же оно немного изменилось? Им овладело любопытство.

Обои по-прежнему были с фото с церемонии выпуска. И на этом фоне Нам Сону, набрав свой номер, тут же нахмурился, увидев всплывшее имя.

[Ловелас*]

П.п.: 바람둥 — букв. ветреный, гуляка, бабник или ловелас. 바람 буквально значит «ветер», а в переносном смысле — «измена» или «роман на стороне».

— Что, почему «Ловелас»…?

— А что?

От внезапно прозвучавшего у самого уха голоса Нам Сону уронил телефон.

— Все же лучше, чем «Хёнса. Кан Чжихан».

Он не был уверен, когда именно Кан Чжихан проснулся, но голос его тоже был довольно хриплым.

Но… — Нам Сону закатил глаза. — Неужели я не сменил имя контакта?

Смутные воспоминания не сразу давали ответ. И немудрено, ведь он заботился об именах в записной книжке лишь в детстве и то недолго, а с какого-то момента чаще всего так и оставлял их как есть, какими сохранил в первый раз.

— Уж лучше бы был «ЧжиханКан».

Выслушивая жалобы, Нам Сону смутился, но на слове «ЧжиханКан» запнулся. Виной тому промелькнувшее внезапно воспоминание о переписке на первой лекции по Хёнса. В тот миг, когда он вспомнил почерк «Хангана», спросившего «Похоже, вам нравятся персики?», Нам Сону резко повернул голову.

— Неужели тот самый Ханган и есть…

Его дальнейшие слова были прерваны мягким звуком «чмок». Словно говоря «ты только сейчас догадался?», губы, чмокнувшие его между щекой и ртом, были больше похожи на упрек, чем на поцелуй, отчего губы Нам Сону безвольно изогнулись.

Тем временем протянувшаяся сзади рука забрала телефон Нам Сону. Кан Чжихан, положив подбородок ему на плечо, произнес:

— Поменяй.

Похоже, нужно было прямо сейчас, да еще и на такое имя, которое удовлетворило бы Кан Чжихана. С чувством неловкости Нам Сону взял телефон. Его технический склад ума не мог придумать ничего креативного, да и менять при пристально наблюдающем за ним человеке было зазорно. В итоге палец, закончив долгие раздумья, простучал по клавиатуре.

[Кан Чжихан]

Как и следовало ожидать, сзади послышался недовольный голос:

— Почему Кан Чжихан?

— …А как еще сохранить Кан Чжихана, если не как Кан Чжихана?

— А Пак Гюхён у тебя сохранен не как Пак Гюхён.

Две руки, протянувшиеся сзади, отняли телефон у Нам Сону. Обняв его, Кан Чжихан стал самовольно тыкать в клавиатуру. Нам Сону с легким напряжением уставился на экран. С тревогой думая: «Неужели он добавит какие-нибудь сердечки?».

[Кан Чжи*]

П.п.: 지 — чи — может быть сокращением от имени 지한 (Чжихан), но также означает «щенок».

…Это еще можно было пережить. К тому же, вспомнился голос его матери, смеявшейся: «Ты что, зовешь Чжихан-и щенком?», и Нам Сону тихо рассмеялся. Тогда они обменялись такими шокированными взглядами, а теперь он сам в ситуации, когда превратился в щенка, что было как-то забавно.

— Теперь ты меняй. Я что, гулял что ли, что ты мне такое имя поставил?

— Ага, гулял. Ходил в другие группы и дружил с другими парнями.

— Это называется не гулять, а социальное взаимодействие, придурок.

— Может, переведусь на ваш факультет?

— Эй, даже в шутку не говори такого. Как мы будем жить в эти дорогие времена на две учительские зарплаты? Ты должен нести ответственность за мою нищенскую зарплату.

На этот раз сзади раздался смех. Прижавшись губами к его плечу, Кан Чжихан, крепко обняв его за низ живота, ответил:

— Ага. Я должен нести ответственность.

Будь то из-за того, что тот все время шептал ему на ухо, или из-за того, что трогал его живот, место, где он соприкасался с Кан Чжиханом, стало зудеть. Невыносимо зудеть. Нам Сону просто так взял телефон Кан Чжихана. Увидев в окне уведомлений пропущенный звонок, он с опозданием вспомнил о существовании Пак Гюхёна и вдруг открыл окно сообщений, но со стороны владельца телефона не последовало никаких возражений.

В окне сообщений, не защищенном никаким паролем, полностью сохранилась переписка с Пак Гюхёном. Полоса прокрутки была довольно длинной.

Он знал, что они связывались в прошлый раз на первое апреля, но не подозревал, что они продолжали общаться так активно. Бесконечно тянущийся вверх диалог был ближе к монологу, где одна сторона безостановочно болтала, но, тем не менее, Кан Чжихан периодически отвечал.

— Ты почему с Паккгю общаешься?

— Потому что мы друзья.

— …Друзья?

Было странно, с каких это пор Кан Чжихан, который всего два года назад относился к Пак Гюхёну как к пустому месту, вдруг стал считать его другом. Более того, судя по тому, что после сообщения Пак Гюхёна «А нельзя ли мне разок прокатиться на машине?» сразу же шло «Спасибо, Чжихан, благодаря тебе мое свидание вслепую прошло успешно», похоже, он без проблем одалживал тому ключи от машины. Если бы кто-то, не знающий их, увидел эту переписку, то мог бы подумать, что Кан Чжихан изо всех сил пытается понравиться Пак Гюхёну.

В этот момент с вибрацией пришло новое сообщение.

[Пак Гюхён: Чжихан, ты спишь? Извини за срочность… ㅠ Не мог бы ты одолжить мне свою машину на этих выходных..? ㅠ]

Хм… С каких это пор они стали так близки?

Если вспомнить, что после своего исчезновения в день выпуска Кан Чжихан пошел к Пак Гюхёну, то, видимо, они поддерживали связь с тех пор. Было слегка странно, что они завели дружбу без его ведома, но не было причин расстраиваться из-за того, что его возлюбленный и близкий друг хорошо ладят.

Отложив телефон, Нам Сону поворочался. От долгого лежания на боку он немного занемел. Но благодаря этому он осознал, что то, что упиралось ему в ягодицы, было не ногой, а кое-чем другим. И что эта штука стояла торчком с самого момента его пробуждения.

— …Предупреждаю сразу, я больше не могу.

Уткнувшийся носом в его шею Кан Чжихан покорно кивнул. Но ситуация ниже пояса все еще была угрожающей, так что Нам Сону оставался напряженным, лежа в его объятиях, словно сложенные стопкой тарелки. Казалось, стоит лишь пошевелиться, и та штука внизу станет еще свирепее.

Глубоко вдохнув, Кан Чжихан пробормотал: «Хорошо пахнет». Каждый раз, когда прижавшиеся к затылку губы шептали, они щекотали кожу, и Нам Сону нарочно проворчал: «Мы же, должно быть, пользовались одним гелем для душа, что там еще». Однако в ответ на эти слова та штука, что давила на его ягодицы, сильно дернулась, и Нам Сону решил просто заткнуться.

Кан Чжихан долго покусывал его кожу. Не только губами, грызущими его затылок, словно кусая, но и руками, которые путешествовали от живота к талии и выше, к груди. Грудь, распухшая по его вине, вздулась, так же как губы, и малейшее прикосновение вызывало зудящую боль.

Но, похоже, у Кан Чжихана и в мыслях не было делать что-то серьезное. Когда плечи Нам Сону дергались, Кан Чжихан зарывался лицом глубже, словно смакуя эту дрожь, в то время как его другая рука продолжала мять его низ живота.

И в тот момент, когда ладонь теплым движением надавила на живот, будто вспоминая ту выпуклость, что выпирала прошлой ночью, изнутри раздался звук, похожий на раскат грома.

— …

Смутившись, Нам Сону крепко сжал рот. Кан Чжихан ничего не сказал, но, судя по тому, как прижатое к нему тело мелко тряслось, было ясно, что он смеется.

Вскоре на его щеку опустился легкий поцелуй.

— Теперь немного проголодался?

— Хватит смеяться…

Губы, сдерживающие смех, вновь осыпали поцелуями его лицо. Кан Чжихан нежно ущипнул живот, который только что издал громкий звук, и поднялся.

— Я быстро что-нибудь приготовлю. Оставайся в постели.

Нам Сону неодобрительно посмотрел на надоедливую спину. Было как-то обидно видеть, как тот двигается так легко, в то время как у него самого не было сил пошевелиться.

— Есть что-то, что ты хочешь съесть?

Но в тот миг, когда он увидел его обернувшееся лицо, не мог не смягчить взгляд. И не только потому, что Кан Чжихан улыбался, прищурив глаза. Было непривычно вот так смотреть друг на друга утром, на еще хранящей тепло кровати. Показалось немного неловким, что Кан Чжихан оборачивается к нему, а не показывает свою сухую спину, и Нам Сону, отводя взгляд, сказал:

— Приготовь то, что собирался вчера.

— Мясо с утра — это как-то не очень.

Его лицо, погрузившееся в серьезные раздумья, выглядело вполне нормальным для человека, который не сомкнул глаз всю ночь. Похоже, после того он все же немного поспал. По неизвестной причине на душе у Нам Сону стало спокойнее, и он решил проявить великодушие.

— А ты разве не голоден? Готовь то, что сам хочешь.

— Я? Я вчера наелся досыта.

— …

Повернувшись, Кан Чжихан открыл дверь, не теряя улыбки, даже когда подушка прилетела ему в затылок.

— Тосты сойдут?

Нам Сону, уже собравшийся кивнуть, замер. В голову пришли французские тосты, которые Кан Чжихан уже готовил ему однажды, и закравшееся в уголке сердца маленькое сомнение вдруг выпрыгнуло наружу.

— Кан Чжихан.

— А?

— Случайно, я не говорил тебе раньше… что ем на завтрак?

От неожиданного вопроса Кан Чжихан обернулся с лицом, вопрошавшим, что это значит. Нам Сону опустил взгляд на пододеяльник. Простыни, которые поменяли за ночь, были, в отличие от вчерашних, тонкими-претонкими, летними.

— К слову пришлось, вот и спрашиваю. Я вчера опять говорил во сне? Мол, поменяй на летние простыни.

Тактильные ощущения от простыни были такими же жесткими и прохладными, как те, что Кан Чжихан менял у него в офистеле. Тогда он пропустил это мимо ушей, решив, что тот, доставая постельное белье в чужом доме, просто взял первое попавшееся сверху, но сейчас так просто пройти мимо этого не получалось.

— Конечно, лето, но вчера они не были такими тонкими.

— Это потому что тебе нравится…

Кан Чжихан остановился на полуслове. Его слова лились естественно, но теперь он выглядел озадаченным, словно с опозданием понимая, что что-то не так.

— …?

Выражение его лица было в точности таким же, как в больничной палате. Сразу после того, как он очнулся от наркоза, Кан Чжихан с таким же лицом без остановки бормотал, что ему жаль. Словно путаясь на грани долгого сна и реальности.

Нам Сону осторожно приоткрыл рот:

— Нравится. Поэтому и спрашиваю. Я не помню, чтобы говорил тебе, что мне нравится что-то такое.

— …

Кан Чжихан теперь и вовсе молчал.

Реакция была неоднозначной. Он спросил, чтобы проверить, не вернулись ли вдруг у того воспоминания, но если бы это было так, то у того вряд ли было бы такое потерянное выражение лица. Но и списать все на то, что Кан Чжихан просто чутко уловил его вкусы, тоже не выходило. Но такие вещи, как предпочтения в постельном белье, нельзя узнать, если не жить вместе долгое время.

Тогда все же…

Разговор с Пэк Хийон многое прояснил, но это не значило, что он полностью во всем разобрался. Особенно оставались вопросы насчет памяти Кан Чжихана. Могут ли человеческие воспоминания исчезнуть «полностью»? Это был вопрос, который Нам Сону задавал себе все время реабилитации.

То, что Кан Чжихан тоже вернулся в прошлое, в конечном счете означало, что он является тем же человеком, что и Кан Чжихан из прошлой жизни. Сколько бы памяти он ни потерял, в конце концов, это был тот же человек. Но память — это один из стержней, определяющих существование, и неужели действительно возможно, чтобы эти воспоминания исчезли бесследно, словно по нажатию кнопки?

Временный вывод, к которому пришел Нам Сону, был «нет». И не потому, что он питал какую-то надежду на то, что Кан Чжихан вернет воспоминания. Скорее, он надеялся, что Кан Чжихан не будет помнить.

Ведь если та белоснежная больничная палата, увиденная тогда во сне, и вправду была реальной сценой после несчастного случая… Если та сила, с которой он сжимал его руку, и тот отчаянный крик были реальными, то лучше бы не помнить.

Ведь этот дурак последовал за ним и умер. Он считал, что такому типу лучше вообще никогда не вспоминать все воспоминания о прошлой жизни, и до сих пор так думал. Но его постоянно преследовала непонятная пустота.

Это чувство было очень похоже на одиночество.

Он знал, что это парадокс. Какое же это одиночество, если он хочет, чтобы тот не помнил? Сплошное противоречие. Но это чувство вдруг внезапно оборвалось. Когда он шел по дороге, пройденной с Кан Чжиханом, и вспоминал в одиночестве то время, что Кан Чжихан не помнил, во рту появлялась горечь.

Только сейчас он осознал, что в те пятнадцать лет тоже были сияющие моменты, но не было Кан Чжихана, с которым можно было бы ими поделиться. От таких мыслей казалось, будто те времена исчезают, и настроение становилось странным. Наверное, все же было немного одиноко нести память тех пятнадцати лет в одиночестве.

Возможно, поэтому эта близкая к противоречию привязанность заставляла продолжать задаваться вопросами. Возможно ли вообще, чтобы память просто исчезла?

Последние несколько недель он пропадал в Центральной библиотеке как у себя дома. Стоило в оглавлении встретиться слову «память», он читал все подряд, будь то психология или наука о мозге, и в один из дней ему на глаза попалась концепция «имплицитной памяти».

[…в отличие от эксплицитных воспоминаний, которые помнятся сознательно, имплицитные воспоминания похоронены в бессознательном, поэтому субъект не осознает, что он «помнит».]

Это был ответ, который искал Нам Сону. Ответ, что память Кан Чжихана не испарилась, а была погребена в его подсознании.

И сейчас то, что Кан Чжихан не мог ответить, казалось, подтверждало, что его гипотеза была верна.

…Что ж, это облегчение.

Чувство комфорта на мгновение охватило его. Если Кан Чжихан помнил те пятнадцать лет даже в своем бессознательном, это казалось менее одиноким.

— Ты никогда… не говорил мне?

В то же время лицо Кан Чжиана окаменело. Увидев его ледяное выражение, Нам Сону наконец опомнился.

Он с опозданием сообразил, как прозвучал для Кан Чжихана его вопрос: «Как ты узнал то, о чем я никогда не говорил?». Сам он этим вопросом разрешил свои сомнения, но с позиции Кан Чжихана он, наоборот, только породил вопросы. Нам Сону быстро стал исправлять ситуацию:

— А что тут такого серьезного? Это же значит, что ты проницательный.

— …

— Это комплимент. Что ты? Давай быстрее готовь завтрак.

Но даже эти сказанные с улыбкой слова не сдвинули с места прикованного Кан Чжихана. Однако, услышав нытье: «Я голоден, просто умираю с голоду», — он опомнился и неуверенной походкой вышел из комнаты. Нам Сону тихо цокнул, глядя на его все еще отсутствующую спину.

Зря я спросил.

Его все более мрачнеющее выражение лица никак не уходило из головы. И почему-то оно напомнило лицо Кан Чжихана, не спавшего всю ночь.

Конечно, Кан Чжихан из прошлой жизни тоже мало спал, но это не было бессонницей как таковой. Мысли о том, что «В последнее время он немного недосыпает?» относились лишь к нескольким неделям перед расставанием. Судя по тому, что он несколько дней не появлялся дома, похоже, даже тогда он был занят работой, засиживаясь допоздна.

И больше всего, в нынешнем Кан Чжихане не было той хронической нервозности, что чувствовалась в прежнем. Легкое наморщивание лба, подобное трещинам на холодной ледяной поверхности, теперь лишь прозрачно выдавало горячие чувства. Точно так же, и усталость под глазами, прежде делающая его похожим на истощенного человека в белом халате, теперь совершенно не ощущалась…

…Разве нет?

Нам Сону склонил голову набок. Если так подумать, в последнее время он, кажется, сильно уставал. Он стал напряженно вспоминать, с какого момента это началось, и вскоре ахнул, открыв рот.

Если память не изменяет, это было с самого момента аварии на мотоцикле.

***

Кан Чжихан был лжецом.

Вопреки его заявлению, что дома никого не будет «сегодня», дом был пуст в течение нескольких дней. На вопрос, когда вернется его мать, Кан Чжихан наконец признался, что она уехала в командировку более чем на две недели.

Была и другая ложь. Вопреки словам, что они будут заниматься этим «медленно», Кан Чжихан делал это без разбора, словно сорвавшийся с привязи жеребец. Без преувеличения, правда, из-за того сумасшедшего придурка, у которого вставал от одного лишь дыхания, он был вынужден проводить больше половины дня в постели.

Когда он говорил, что это слишком изматывает, чтобы продолжать, Кан Чжихан слушал. Конечно, он просто воздерживался от того, чтобы засовывать внутрь ту отвратительную штуку. Нам Сону посмотрел на свои бедра. Внутренние стороны обоих бедер были красными и опухшими. Он знал, что у него чувствительная кожа, но он не хотел подтверждать это таким образом.

Прошло уже больше десяти дней, как он был дома. Это потому, что Кан Чжихан не отпускал его обратно в свой офистель. Если он говорил, что что-то забыл дома, Кан Чжихан покупал ему новое; если ему нужны были его конспекты, Кан Чжихан шел в офистель, пока он спал, и приносил их.

Так с утра до вечера, нет, с вечера до самого рассвета Кан Чжихан не отходил от него ни на шаг. Дни, когда ему приходилось идти на пары, были исключением, но Кан Чжихан, ждущий его у входа в учебный корпус до конца лекций, теперь стал знаменит среди однокурсников.

Нам Сону сглотнул вздох. Мыться гелем для душа, которым пользовался Кан Чжихан, носить пижаму, в которой ходил Кан Чжихан, валяться без сил на кровати Кан Чжихана и есть еду, которую тот ему подносил, — вот и все, что он делал. Чувствовал он себя, почему-то, словно питомец, но благодаря такой тесной близости он смог узнать один факт.

То, что бессонница Кан Чжихана была серьезнее, чем он думал.

Кан Чжихан часто не мог заснуть до самого рассвета. Нам Сону, который всегда отключался словно по команде, догадался об этом по руке, что то и дело ласкала его спину, шею и лицо. Бесконечные прикосновения, будто подтверждающие присутствие перед ним, не имели намерения усыпить; скорее, казалось, они были предназначены для того, чтобы разбудить.

Поэтому, когда Нам Сону просыпался, Кан Чжихан с облегченным лицом говорил «Прости» и крепко обнимал его. Он похлопывал Нам Сону по затылку, словно приглашая снова заснуть, и как только Нам Сону снова погружался в сон, наступало утро, а Кан Чжихан уже находился на кухне.

Несколько дней подряд наблюдая за этим со стороны, Нам Сону понял, что состояние Кан Чжихана ненормально. Точно было ясно, что он страдает от бессонницы.

Усталость, что изредка читалась на нем после аварии, можно было списать на боль в месте операции, но явные признаки бессонницы, проявившиеся последние несколько дней, никак не поддавались объяснению.

Почему он не может спать?

Даже когда он серьезно пытался допытываться, в ответ звучало лишь: «Уже намного лучше». И правда, сегодня он спал чуть больше, чем вчера, а вчера — чуть больше, чем позавчера, но проблема абсолютного недостатка сна оставалась неизменной.

То, что человек за неделю с лишним не набирал и двадцати часов сна, — как ни посмотри, ненормально. Поэтому Нам Сону предпринял свои собственные меры. Он и подогревал молоко, чтобы напоить его, и вешал двойные блэкаут, блокируя весь свет, и даже как-то зачитывал вслух учебник объемом более трехсот страниц.

Но все эти народные методы не сработали. Кан Чжихан, казалось, наслаждался временем, когда Нам Сону что-то для него делал, и вместо того, чтобы спать, лишь держал глаза широко открытыми. На следующий день после того, как он сам свалился без сил раньше Чжихана, читая специализированную литературу, Нам Сону попробовал и другой, решительный метод. Это был план, идеально подходивший этому обнаглевшему жеребцу.

У Кан Чжихана был вид человека, изможденного усталостью, но в постели он вел себя так, словно понятия не имел, что такое усталость. Именно это и натолкнуло на идею. Если проблема в избытке энергии, то нужно просто истощить ее до предела. Поэтому в ту ночь Нам Сону принял три банки энергетика.

Вопреки решимости принимать Чжихана, пока тот не свалится без сил, в тот день первым выбывшим снова оказался Нам Сону. Поскольку Нам Сону, обычно падавший после двух-трех раз, на этот раз держался до конца и принимал его, Кан Чжихан действовал еще более неторопливо и настойчиво. Даже после того, как он сделал это сверху пять раз подряд, с безразличным лицом надевая презерватив, Нам Сону в конце концов разрыдался, и это было больше похоже на мольбу. Хотя в итоге это лишь сильнее распалило Кан Чжихана.

В тот день Нам Сону на собственном опыте познал, насколько токсично кофеин может воздействовать на тело двадцати с лишним лет. На следующий день он мучился аж до самого обеда, и после этого Нам Сону выбросил все энергетики, заполнявшие холодильник. И решил выбрать самый стандартный метод — прибегнуть к помощи лекарств.

Пусть и в малой дозе, но снотворное — это все же психоактивное вещество. В отличие от Нам Сону, который тщательно изучил лекарство на предмет возможных побочных эффектов, Кан Чжихан, казалось, не волновался о таблетках. Когда ему протянули стакан с водой и таблетку, его вопрос был лишь один:

— Ты не уйдешь?

— Куда уйти? Ты про мой дом?

— Куда угодно.

Прием снотворного — это же не на весь день, всего на одну ночь. Не было никаких шансов, что он куда-то денется за это время. Он кивнул с выражением лица, говорившим «о чем вообще речь», и Кан Чжихан сразу же проглотил таблетку.

Действие лекарства было мощным. Когда Кан Чжихан начал клевать носом во время разговора после приема таблетки, Нам Сону воочию ощутил, насколько велика современная медицина. Уснувший вскоре Кан Чжихан даже проспал. Утром, открыв глаза и увидев, как крепко он спит, Нам Сону почувствовал невыразимую переполненность чувств.

Так наступил второй день с начала приема лекарств.

— Кан Чжихан.

Он позвал его с тревогой в сердце — вдруг вчерашний эффект был разовым? — но ответа не последовало. По ровному дыханию было видно, что и сегодня он благополучно уснул.

— Ты правда спишь?

— …

— Тогда можно мне пойти домой?

Он нарочно сказал то, что Кан Чжихан ненавидел больше всего, но в ответ по-прежнему была тишина. Только тогда Нам Сону выдохнул с облегчением.

Принесенного снотворного хватало только на неделю. Но Нам Сону и не планировал давать ему больше. Возможно, проблемой было то, что последние несколько дней он безвылазно сидел в четырех стенах. Он как раз думал, что с завтрашнего дня им стоит начать вместе заниматься спортом, как вдруг Кан Чжихан поворочался.

…Замерз?

Подбородок у него слегка, едва заметно, дрожал. Осмотрев комнату, Нам Сону осторожно приподнялся. Он решил достать плед, которым Кан Чжихан обычно укрывал его под утро. В тот миг, когда он мягко ступил на пол, стараясь не производить шума…

— Ты куда.

Услышав голос позади себя, Нам Сону застыл. Он ничего плохого не сделал, но сердце колотилось так, словно его поймали на месте преступления.

— Ты проснулся? Прости.

Он украдкой обернулся — Кан Чжихан лежал с закрытыми глазами. Значит, он не до конца проснулся? С неловкой улыбкой Нам Сону принес плед и накрыл им одеяло сверху.

— Показалось, что тебе холодно. Может, подогреть молока?

Ответ пришел спустя несколько секунд.

— Я уже ел.

— …?

Что значит «ел»? На мгновение опешив, Нам Сону тут же прикусил свой непослушный рот. Похоже, это был разговор во сне. Кажется, вот-вот прорвется смех, и он еще какое-то время яростно кусал губы, прежде чем тихо лечь обратно.

Кан Чжихан говорит во сне.

Он всегда думал, что это несправедливо — будто только он один говорит во сне, — и вот теперь представился прекрасный шанс. О чем же все-таки бормочет Кан Чжихан? С ожиданием в глазах Нам Сону ждал, когда тот заговорит.

Прошло несколько минут, и шевелящиеся губы наконец извергли два слога. Очень тихо, но это было точно «прости». Губы Нам Сону снова искривились в улыбке от того, что Кан Чжихан вдруг извиняется.

— За что ты извиняешься?

— …

— А? Говори, за что ты извиняешься?

Среди его хихиканья послышалось бормотание Кан Чжихана:

— …Проснется… если заговорить…

Нам Сону резко перестал смеяться. Он не понимал, что это значит, но почему-то показалось, что прежде спокойное лицо Кан Чжихана исказилось. Затаив дыхание, он сосредоточился на его словах, но разобрать смог лишь «отец» и «простите».

…Отец?

Выражение лица Нам Сону быстро стало серьезным. Неужели ему снится сон о родном отце? Но это было странно. Два года назад, когда Кан Чжихан рассказывал о родном отце, не было ничего особенного. То, что получил Кан Чжихан, было безразличием, а не чем-то таким, из-за чего нужно было бы умолять о прощении вот так. Кроме того, Кан Чжихан не называл родного отца уважительно «отец».

И в этот момент. Подбородок, что, казалось, слегка дрожал, начал трястись так сильно, что это было видно глазу. Кан Чжихан крепко сжал зубы и снова начал бормотать:

— …Про-стите, я… ви-новат…

— Эй… что с тобой?

Растерянный Нам Сону протянул руку к его напряженной челюсти. Дрожь с лица передалась на его ладонь. Сколько бы он ни гладил его, пытаясь успокоить, дрожь под рукой не прекращалась.

Может, ему снится кошмар? Он только что смог заснуть — может, правильно будет разбудить его? Пока он раздумывал, что-то горячее упало на большой палец, который гладил его щеку.

— …Пожалуйста, дайте мне… еще хоть раз увидеть…

— …

Кан Чжихан плакал. Он плакал. В тот миг, когда он увидел его невыразимо мучительное лицо, он понял, что нужно будить.

— Чжихан.

Он потряс его за плечо, но Кан Чжихан лишь морщился, не в силах открыть глаза. Сколько бы он ни тряс его сильнее вперед-назад, дрожь лишь спускалась на плечи.

Кан Чжихан начал часто и прерывисто дышать. Его тело, прежде расслабленно лежавшее, задеревенело, словно у человека в сильном напряжении, и он сжал оба кулака так сильно, что выступили вены, будто не в силах терпеть, не сжимая чего-то.

— Чжихан, Кан Чжихан. Проснись.

— Глаза, пожалуйста, ох… хоть что-нибудь… скажите…

Из него полился поток непонятных слов. Более того, он дышал слишком прерывисто. Словно у него паническая атака.

— Эй…

Разум Нам Сону опустел. Напуганный, он обхватил ладонями обе щеки Кан Чжихана. Он не мог понять, чья это дрожь в его руках — его собственная или Кан Чжихана.

И вдруг его запястье с силой схватили. Хватка была такой мощной, что не верилось, что это спящий человек. Уткнувшись лицом в его ладонь, Кан Чжихан задыхался.

— Скажите… на этот раз я… очень, я буду… лучше…

— Что вообще происходит…?

Его вид, бормочущий без конца лишь слова извинений, был словно он видел того Кан Чжихана, что резко поднялся в палате и искал его первым делом. И тогда ему стало ясно, кому адресованы все эти извинения. Глаза почему-то налились жаром. Стиснув зубы, Нам Сону шлепнул по его жалко дрожащим щекам.

— Кан Чжихан!

Примерно на третий раз плотно сомкнутые глаза наконец открылись. Но зрачки в них по-прежнему были мутными. Глядя прямо в его испуганные глаза, Нам Сону твердо прошептал:

— Это сон.

Он не знал, что тому снилось. Но каким бы ни было содержание кошмара, это был всего лишь сон. Произошло это или нет — это не реальность, а сон.

— Это сон.

Кан Чжихан выдохнул прерывисто, словно человек, только что вытащенный из глубокой воды. Наблюдая, как в затуманенных зрачках постепенно проступает его собственное отражение, Нам Сону нежно погладил его распухшие щеки. В такт этому жесту дыхание Кан Чжихана тоже постепенно выравнивалось.

Внезапно ему вспомнился один из их разговоров под утро.

«Почему не спишь?»

«Боюсь, что ты проснешься».

Теперь он смутно понимал, что означал тогда ответ Кан Чжихана. Это была мысль, которая и ему самому приходила в голову.

Холодная палата, где не хотелось оставаться ни на мгновение. Он вспомнил тот ужас, когда просыпался там. Всякий раз, когда ему снился тот сон, он боялся. Боялся, что возвращение в прошлое и его болтовня с Кан Чжиханом — все это на самом деле сон, а реальность — это он, лежащий в палате. Боялся, что он вот-вот проснется от сладкого сна.

То, что будило его в те моменты, — это шорох карандаша и тепло, ласкающее тыльную сторону его руки. Кан Чжихан вытаскивал его из сна, словно говоря, что здесь — реальность, а там — всего лишь сон. Желая, чтобы и он почувствовал то же облегчение, что испытал тогда он сам, Нам Сону крепко обнял Кан Чжихана:

— Все хорошо. Это же сон.

Без конца шепча это, он гладил его по спине, затылку, ушам — точно так же, как Кан Чжихан делал это для него. Пока дрожь в его объятиях не утихла.

Вскоре на его грудь вырвалось горячее дыхание. В конце долгого выдоха чувствовалась легкая дрожь, но Кан Чжихан больше не трясся. Немного спустя Кан Чжихан обнял его за спину в ответ.

— Нам Сону.

— Да.

Даже получив ответ, Кан Чжихан молчал, и лишь спустя какое-то время снова позвал его по имени: «Сону. Сону-я». И даже на эти бесконечно повторяющиеся бессмысленные зовы ответ следовал неукоснительно. Вскоре после этого Кан Чжихан затих.

Нам Сону осторожно оторвался.

— Спишь?

Кан Чжихан покачал головой у него на груди. Тогда Нам Сону, не отпуская объятий, спросил:

— Так было и раньше?

— …

Молчание было утвердительным. Если причина бессонницы Кан Чжихана крылась в повторяющихся кошмарах, то его бессонница становилась понятна. Кошмары Кан Чжихана нельзя было назвать просто «плохими снами».

— С каких пор?

— Не знаю.

— Кан Чжихан.

Он понизил голос, словно говоря «не уходи от ответа», но Кан Чжихан не отвечал. Тогда Нам Сону высказал вслух то, о чем лишь смутно догадывался:

— После аварии, ведь так?

Он больше не хотел строить догадки в одиночку. Так хотел Кан Чжихан — чтобы он спрашивал, если ему что-то интересно. Если тот не решается говорить, нужно не делать вид, что ничего не замечаешь, а поговорить о том, почему он не решается. Потому что они возлюбленные.

Поскольку и на этот раз тот молчал, похоже, кошмары действительно начались сразу после аварии. Кан Чжихан был не из тех, кто молчит, если это не так.

Тогда неужели… у него осталась травма после той аварии? Такая возможность была. Шок от травмы обычно оставляет шрамы в подсознании.

Но было странно. Если это началось после аварии, то он должен был бы заметить признаки еще два-три месяца назад, с момента происшествия. Хотя он и замечал, что тот выглядел немного уставшим во время реабилитации, до такого уровня не доходило. Состояние Кан Чжихана заметно ухудшилось в последние несколько дней, с тех пор как он начал жить в его доме.

— …Но ведь ты не мог не спать все эти два с лишним месяца.

— Да.

— Тогда кошмары участились в последнее время?

— Нет. Сны были такими же с того дня…

Губы у его груди несколько секунд шевелились, прежде чем снова сомкнуться. Казалось, он подбирал слова. После терпеливого ожидания последовало продолжение фразы:

— Одни и те же. Каждый день.

— …Что?

Каждый день? Этот кошмар, без пропусков, каждый день?

В тот миг, когда ему вспомнилось, как всего несколько минут назад Кан Чжихан бился в припадке, Нам Сону резко оттолкнул от себя тело в своих объятиях. Он видел, что Кан Чжихан растерян, но не мог сдержать хлынувшую ярость.

— Но почему ты до сих пор ничего не сказал?!

— Я привык.

— Привык? Разве тот, кто «привык», так дрожит? Ты вообще представляешь, как ты только что выглядел?

Кан Чжихан молчал. По его виду казалось, что для него это тоже впервые — проснуться с таким припадком. Поняв, что тот прощупывает почву, Кан Чжихан сразу же извинился.

— Прости.

— Если извиняешься, то объясни. Почему тот, кто «привык» к кошмарам, в последнее время так мало спит?

В последние несколько дней не было заметных изменений. Поскольку они и во время реабилитации были неразлучны, единственное, что изменилось — теперь они были вместе с раннего утра до поздней ночи. Со своей стороны, Нам Сону ничего не могло прийти в голову.

На этот резкий вопрос, смесь обиды и беспокойства, Кан Чжихан отвел взгляд. С напряженным лицом, крепко сжав губы, он, казалось, вдруг осознал, что так нельзя, и попытался заговорить, но так и не смог издать ни звука.

Казалось, дело было не в нежелании говорить. Может, он не может говорить? Или ему трудно сказать…? Поскольку никак не удавалось понять сути, он понемногу начал раздражаться. Не в силах больше терпеть, Нам Сону уже собирался что-то сказать, как из сжатых губ вырвался приглушенный голос:

— В последнее время он… — Голос был хриплым. Кан Чжихан, с трудом выдавивший из себя звук, словно кто-то сжимал ему горло, спустя какое-то время продолжил: — …не кажется сном.

Дойдя до этого, Кан Чжихан внезапно начал часто и тяжело дышать. Дыхание, становившееся все более прерывистым, было похоже на те симптомы, что он проявлял ранее, и Нам Сону в панике схватил его.

— Все в порядке. Тебе не обязательно говорить сейчас.

Казалось, сейчас не стоит давить на него сильнее. Поэтому он прервал его, и Кан Чжихан сделал встревоженное лицо. С самого начала он вел себя так, словно должен был что-то сказать. Словно у него был навязчивый страх нарушить молчание.

Чтобы не быть неправильно понятым, Нам Сону быстро добавил:

— Но потом ты должен будешь мне рассказать.

Тогда Кан Чжихан какое-то время пристально смотрел на Нам Сону. Его дыхание снова успокаивалось. Спустя мгновение Кан Чжихан кивнул и сказал: «Ага».

Воцарилась тишина, нарушаемая только звуком их дыхания. В спальне было так темно, что трудно было сказать, который час, но, возможно, потому, что он продолжал вглядываться в лицо перед собой, контуры Кан Чжихана были четче любой тьмы. В отличие от прошлого раза, он не избегал его взгляда, что наводило на мысль, что он отчасти вернулся в свое нормальное состояние.

Послышался шорох, и руки Кан Чжихана обхватили его талию. Кан Чжихан, уткнувшись лицом в его грудь, как и раньше, оставался неподвижным некоторое время, а затем закрыл глаза, когда ладонь нежно похлопывала его по спине. Не переставая гладить, Нам Сону прошептал:

— Хочешь спать?

— Немного.

В отличие от его опасений, что возбуждение от недавнего происшествия еще не прошло и действие лекарства не закончилось, Кан Чжихан, казалось, действительно скоро уснет. Тихо успокоившись, Нам Сону немного помедлил и заговорил:

— Слушай.

Кан Чжихан мычанием дал понять, что нужно говорить.

— Можно спросить, что тебе снилось?

Ему хотелось знать, что это был за кошмар, в котором он звал его отца и умолял того о прощении. И чего он так испугался, что плакал. Конечно, если ему еще тяжело говорить, он был готов подождать. Но, вопреки ожиданиям, последовал очень тихий ответ.

— Ты говоришь, что мы расстаемся… — Сделав вдох, словно проглатывая множество слов, Кан Чжихан коротко добавил: — …Сон, где ты исчезаешь.

На этот раз Нам Сону замолчал.

Сон, в котором он говорит о расставании и исчезает. То, что это не казалось сном, было потому, что это действительно происходило?

Конечно, Кан Чжихан не мог знать о своих прошлых жизнях, поэтому под «расставанием» он, должно быть, подразумевал то, что было два года назад. В тот миг, когда он это осознал, его сердце забилось сильнее, а ноги словно онемели.

Он все еще не понимал, почему во сне появился отец, но, во всяком случае, то, что сказал Кан Чжихан, было именно этим. Он боялся снова расстаться.

Если подумать, после воссоединения Кан Чжихан всегда просил одного и того же. Чтобы он поговорил с ним, чтобы тот просто взглянул на него, чтобы он не уходил. То же самое было и вчера. Теперь он наконец понял вопрос Кан Чжихана перед приемом снотворного: «Ты не уйдешь?»

— Мы не расстанемся. — Нам Сону шлепнул его по спине, с напускным упреком. — Разве ты не говорил, что уверен, мы не расстанемся? Куда же подевалась эта уверенность?

Куда делся тот Кан Чжихан, что улыбался, говоря, что заставит его полюбить себя? Все из-за этих чертовых кошмаров. …А эти кошмары — из-за того глупого Нам Сону двухлетней давности.

Осознав это, Нам Сону с трудом сглотнул горькую усмешку. Он не думал, что причинит такую боль. Правда.

Словно прочитав его мысли, Кан Чжихан пробормотал:

— Ты же раньше так говорил. Что не сможешь долго встречаться с одним человеком.

Голос был медленным из-за сонливости, но содержание, казалось, исходило не от сонного человека, а было законченной фразой.

Нам Сону не помнил, чтобы говорил такое. Но он так думал. Потому что наблюдать за Кан Чжиханом, чья первоначальная романтика исчезла, долгое время было подобно самоповреждению. Поэтому он верил, что у романтики в конечном итоге есть конец, а долгие отношения — это медленное расставание.

— Когда? Два года назад?

Но сейчас все было иначе. Если бы он так думал, у него не было бы причин быть сейчас с Кан Чжиханом, с которым он встречался пятнадцать лет.

— Тогда я был незрел в мыслях. Сейчас я так не думаю.

— Почему? — сонным голосом спросил Кан Чжихан. — Ты пробовал?

— Собираюсь попробовать.

После этого прерывистый разговор продолжился. Это был бессвязный и невнятный разговор, но когда говорил Кан Чжихан, Нам Сону отвечал, а когда говорил Нам Сону, отвечал Кан Чжихан. В основном это были фразы «не уходи» и «куда я денусь».

Казавшийся бесконечным поток слов внезапно прекратился. Кан Чжихан затих, возможно, уснув. Его ровное дыхание было безмятежным, словно все происшедшее до сих пор было миражом. Но, не зная, когда у него снова проявятся симптомы припадка, Нам Сону, широко раскрыв глаза, погрузился в размышления.

Ему не хватает уверенности? Разве память о том дне, когда он объявил о расставании, продолжает являться ему во снах?

Взгляд Нам Сону упал на календарь на столе. Приближался день возвращения Пэк Хийон. Это означало, что дни, которые они могут провести вместе, скоро закончатся. На то, что бессонница достигла пика в последнее время, несомненно, повлияла и эта причина. В некотором смысле, жизнь вместе с последующей разлукой — это тоже форма расставания. Сейчас Нам Сону не видел другого объяснения тревоге Кан Чжихана.

Уверенность…

Как он может доказать это, чтобы тот поверил? Казалось, сколько ни говори, что он не уйдет, что он никуда не денется, — этого недостаточно. Чем больше он повторял это, тем более бессмысленными и пустыми казались эти слова.

Может, нужен какой-то физический символ? Тогда, конечно, кольцо? Но они же вместе каждый день — не могли же они напоказ носить парные кольца. Они были всего лишь студентами, которые еще ходят по одному кампусу, а не работающими взрослыми с разным местом работы. Кроме того, их легко потерять.

Что-то, что позволяло бы каждый день ощущать факт того, что они вместе…

…Вместе?

При внезапной мысли Нам Сону тихо сдержал восклицание.

Пак Гюхён устало пробормотал с недовольным лицом:

— Похоже, и в этом районе ничего нет. Ха… Сколько дней мы уже этим занимаемся?

— Извини. Хочешь что-нибудь поесть перед уходом?

— Нет, спасибо. Мне скоро все равно уходить, так какой смысл?

Нам Сону посмотрел на часы. Скоро должно было закончиться время экзамена у Кан Чжихана. Как и сказал Пак Гюхён, похоже, на сегодня поиски стоит прекратить.

— Даже не отрицаешь, паршивец ты этакий… В общем, Нам Сону. По-твоему, это совестно — вызывать человека, у которого уже сессия закончилась, и заставлять его так страдать?

А ты сам то ноешь, чтобы одолжить машину у парня, у которого как раз сессия. — С трудом сдержав подступающие слова, Нам Сону неловко улыбнулся. Ведь он знал, что Гюхён уже несколько дней помогает ему.

Возможность чувствовать это «вместе» каждый день. Способ заставить Кан Чжихана почувствовать уверенность. Заключение Нам Сону на этот счет было простым.

Буквально нужно проводить каждый день вместе. Вместе начинать день, после завершения своих дел возвращаться друг к другу, и поэтому вместе проводить конец дня. Не было способа надежнее этого. Поэтому он собирался сказать Чжихану: давай жить вместе.

Конечно, в прошлой жизни он тоже предлагал сожительство. Но тогда и сейчас разные вещи. Если тогда это было из простого желания «быть вместе», то сейчас эти слова исходили из намерения «будем вместе». Поскольку значение и вес были иными, он хотел показать, что это не просто слова.

— Погоди. Как друг говорю, подумай еще раз. Что это за дом такой? Кто обрадуется, если парень, даже не отслуживший в армии, вдруг предложит жить вместе? Решит, что ты просто псих.

Нам Сону молча уставился на друга. Он не знал, когда следует сказать тому, что этот «кто-то» — тоже мужчина, но сейчас точно не время. Решение проблемы бессонницы Чжихана было более срочным.

Но нынешний Нам Сону был всего лишь студентом, которому нелегко было бы получить кредит, и единственный способ, к которому он мог прибегнуть немедленно, были воспоминания из прошлой жизни.

В год, когда ему исполнилось тридцать, родители передали ему одну банковскую карту. На счет на его имя все эти годы родители ежемесячно без пропусков переводили деньги. Они сказали, что хотели отдать их на свадьбу, но, видимо, не увидят свадьбы сына, так что пусть лучше он с Чжиханом купит что-нибудь хорошее, но сумма была довольно приличной.

Поэтому, когда он заговорил об этом счете первым, родители отреагировали с удивлением. Но, как всегда, охотно разрешили. Мол, все равно это твои деньги, так что сними сколько нужно и потрать. Они, конечно, и представить не могли, что «сколько нужно» — это вся сумма.

…В любом случае, это те деньги, которые вы сказали потратить на Чжихана.

Возможно, из-за возвращения в двадцать один год его мысли тоже стали незрелыми, но ничего не поделать. Сколько сейчас он чувствовал угрызений совести, потом он просто вернет им вдвойне.

— Опять пропускаешь мимо ушей, Нам Сону, паршивец.

Теперь на лице Пак Гюхёна читалась глубокая озабоченность.

— Послушай меня, хён. Что, если тому человеку не понравится место, которое мы нашли?

— Думаю, ему понравится.

— …Ладно, ну что тут говорить. Ты только не забудь, что обещал. Если тот человек откажет, я правда могу переехать в этот дом?

В его голосе слышалась скрытая надежда, и Нам Сону сглотнул усмешку. К сожалению, ему не придется жить вместе с Пак Гюхёном. И сейчас ему нужно было не размышлять, откажет Чжихан или нет, а сначала найти объект недвижимости.

Возможно, потому что это было рядом с университетским районом, все хорошие таунхаусы* уже были разобраны. Было пару мест, которые ему нравились, но пришлось решительно исключить их, поскольку заселение было возможно только через несколько месяцев. Для Нам Сону самым важным условием был срок заселения.

П.п.: Таунхаус (타운하우스) — малоэтажный жилой дом на несколько многоуровневых квартир с отдельными входами, часто с небольшой террасой или патио.

Через два дня мама Чжихана вернется из командировки, и тогда он не сможет оставаться в доме Чжихана, как сейчас. Он уже мог представить реакцию Кан Чжихана. Уже сегодня тот не хотел даже ненадолго расставаться и собирался пропустить выпускной экзамен, так что заселение — чем скорее, тем лучше.

Но он не думал, что не будет совсем никаких вариантов. Нам Сону тяжело вздохнул. Он думал, не предложить ли ему в срочном порядке переехать в его собственный офистель, но то было место, откуда он сбежал от Чжихана. Он не хотел предлагать жить вместе в месте с таким значением. К тому же, оно было тесновато для жизни с Чжиханом.

В этот момент его телефон завибрировал.

[Кан Чжи]

Похоже, экзамен уже закончился. Он взглянул на Пак Гюхёна, и тот кивнул, словно говоря «понятно». Похоже, он помнил обещание хранить это в тайне от Чжихана. Нам Сону ответил на звонок максимально безразличным голосом:

— О, уже все?

[Ты где?]

Звонок, который сразу начинался с вопроса о местоположении, уже стал привычным. Поэтому он заранее оставил сообщение с местом. Хотя не сказал, чем они занимаются.

— Я все еще с Гюхёном. Приедешь сюда?

Когда он сказал это уверенно, в ответ послышался смягчившийся голос.

[Приеду.]

Пак Гюхён, который подслушивал рядом, начал ворчать, как только прозвучал сигнал окончания звонка.

— И что Чжихан нашел в таком ублюдке, что постоянно катает его на такой дорогой машине?

— Кстати, о машине, хватит одалживать ее постоянно. Думаешь, я не заметил царапину сбоку, что ты оставил в прошлый раз?

— Ч-Чжихан ничего не говорит, а ты чего лезешь? Офигеть. Эй, ты сам-то будь со мной поласковей. Честно, это же благодаря мне вы с Чжиханом помирились, разве нет?

— Ну, ты и так неплохо справляешься. Это же Чжихан-и.

— Чжихан-иии? Хм, как же то время, когда ты его напрочь игнорил? Ладно, давай уже, угости обедом. В чертовски дорогом месте.

— Мне теперь нужно экономить.

— Вот же сукин сын.

Пока они препирались, телефон снова завибрировал. Подумав, что это Чжихан, Нам Сону сразу проверил и удивился, увидев имя звонящего на экране. Пак Гюхён, который тоже украдкой взглянул на экран, хихикнул.

— Кажется, мама просекла, что ты собираешься сделать что-то безумное. Мама! Сону собирается спустить все свои деньги!

— Только попробуй сказать так.

Пак Гюхён пожал плечами. Смысл был в том, чтобы быстрее отвечать на звонок. Как только Нам Сону нажал на прием вызова, из телефона раздался бодрый голос:

— Сынок! Мы наконец-то определились с датой возвращения!

— Когда? — спросил Нам Сону, насмехаясь над разочарованным выражением лица Пак Гюхёна.

— В следующем месяце! Ты даже не представляешь, какой скандал устраивает твой отец, желая поесть кимчи! Закажи нам кимчи к нашему приезду.

— Хорошо. Позже скажешь дату, я заберу тебя.

— О? Вот это да. А на чем ты поедешь, без прав?

Нам Сону с опозданием спохватился. Выскочила память из прошлой жизни, где он возил родителей в аэропорт. К сожалению, похоже, не только он один почувствовал неладное.

— Но ты… подозрительный? Слова «заберу тебя» прозвучали так естественно!? О, погоди! Ты, случаем, не встречаешься с кем-то?!

— …

— О, похоже, так и есть. О боже! Дорогой! У Сону появилась девушка! Кажется, мы наконец-то увидим внуков!

Рядом послышался звук «кхм». Пак Гюхён, хихикавший, видимо, подавился слюной и закашлялся. На его лице было недоумение. …Ну да. Если даже другу было нелепо слышать о внезапном решении сожительствовать с возлюбленным, то его родители пошли еще дальше, думая о внуках, так что реакция Пак Гюхёна была понятной.

— Мы сможем увидеть твою девушку, когда приедем в Корею? А, может, нынешняя молодежь стесняется такого?

В его взволнованном голосе явно сквозило желание познакомиться. Может, из-за голоса, вызывающего дежавю. Внезапно ему вспомнился звонок на парковке во время похорон. Нам Сону, собиравшийся по привычке все отрицать, закрыл рот. И сказал:

— Нет, тебе понравится.

Когда же представить его?

Он не мог не улыбнуться, вспомнив кого-то, кто сказал это на следующий же день после того, как они начали встречаться два года назад. Хотя он и не сможет показать им желанного внука, он был уверен, что его родителям понравится Кан Чжихан. В конце концов, это они называли Кан Чжихана «сыном», когда узнали, что у него нет семьи, с которой можно связаться.

— На этот раз я приведу ее с собой.

На этот раз мне тоже здорово влетит. — Нам Сону внутренне вздохнул. — Ну что ж, если нам вдвоем с Чжиханом влетит, то удар распределится, так что, наверное, нормально. Если уж будет совсем невмоготу, можно спрятаться за спину Чжихана.

— Бо-оже мой. Что я только что услышала? До-орогой! Куда ты делся? Нам Чхольмин!

Громкий голос постепенно удалялся, и вскоре звонок оборвался. После короткой тишины Пак Гюхён пробормотал:

— …И почему твоя мама такая милая.

— Спасибо за комплимент. Передам.

— Но когда ты познакомишь меня?

Услышав в его голосе легкую обиду, Нам Сону фыркнул.

— Тебе любопытно?

— Еще как. Хочу посмотреть, что это за невероятная красавица, ради которой Нам Сону идет на такое безумие.

— Ты ее знаешь.

— Что? Ого, она твоя одноклассница из средней школы? Кто? Вы встретились в Корейском университете?

— …С Корейским университетом ты угадал.

— Но как я могу знать кого-то из Корейского университета… Эй, погоди.

На лице Пак Гюхёна появилось изумление.

— Ты… Не та ли это девушка, о которой ты говорил в прошлый раз…

— …

В некотором смысле, это был правильный ответ. Ответив беззвучным смехом, он увидел, как рот Пак Гюхёна распахнулся. Можно было догадаться, о чем он думал. Как и в прошлый раз, когда он ворчал о презервативах, судя по тому, как он смотрел на него как на мусор, он, видимо, думает, что она залетела из-за отсутствия контрацепции. Похоже, потребуются дополнительные пояснения, но вдали показался знакомый кузов машины.

— Мне пора. Спасибо за сегодня. Если отец свяжется, напиши.

Сегодняшние поиски тоже провалились, но все же хорошо, что отец Пак Гюхёна работал в сфере недвижимости. Пак Гюхён, какое-то время бросавший на него пронзительные взгляды, наконец тяжело вздохнул и пробормотал:

— Но раз уж ты, кажется, собираешься взять на себя ответственность, я помогу.

— Паккгю. — Нам Сону пристально посмотрел на него и проговорил: — Приходи в гости, когда мы найдем место.

— А что? Будешь угощать домашней едой?

— Ну, да. Мой возлюбленный хорошо готовит.

На него обрушился взгляд, полный жалости, мол, «и это ты заставишь свою возлюбленную делать?», и в конце концов Нам Сону рассмеялся.

Он не волновался за Пак Гюхёна. В прошлой жизни, когда он совершил каминг-аут, Пак Гюхён был в шоке час, и еще час — когда узнал, что его возлюбленный — Чжихан, итого два часа, но спустя эти два часа он вдруг сказал: «Пойдем поедим».

— Тогда я тебя и представлю. Этой невероятной красавице.

Все же ему было интересно, сколько часов на этот раз это займет.

Фильм, который они включили после ужина, уже подходил к концу. В полумраке гостиной, глядя на большой экран, было довольно легко погрузиться в происходящее, поэтому Нам Сону с опозданием осознал, что тяжесть, ощущаемая на его плече, стала ощутимее.

Он украдкой повернул голову, и волосы Кан Чжихана защекотали его щеку. Увидев лицо так близко перед собой, Нам Сону сам не заметил, как затаил дыхание.

Кан Чжихан, который опирался на его плечо, сладко клевал носом. Эти движения головой, покачивающейся вперед и возвращающейся на место, он, кажется, не видел со времен старшей школы.

Нам Сону бросил взгляд на часы, висевшие на стене. Было еще только семь вечера.

И ведь он даже не принял лекарство…

Фильм, который еще недавно казался таким интересным, больше не привлекал Нам Сону. Одного лишь взгляда на дремлющего Кан Чжихана было достаточно, чтобы уголки его губ изогнулись плавной дугой. Ему не хотелось будить его, но все же, пожалуй, было бы лучше уложить его спать в кровати, а не на диване. Нам Сону выключил телевизор и осторожно похлопал по спине обнявшее его сзади тело.

— Ты хочешь спать? Может, уже спать?

— Угу…

Голос был полон сонливости. Когда Нам Сону медленно приподнялся, Кан Чжихан поднялся вместе с ним, не отпуская объятий. Все еще находясь во власти сна, Кан Чжихан крепко прижался к спине Нам Сону и вяло побрел в спальню.

Нам Сону привычным движением снял с себя эту «ракушку» и уложил в кровать. Он накрыл его одеялом и, подождав немного, вскоре увидел, как грудь Кан Чжихана начала медленно подниматься и опускаться. Нам Сону смотрел на эту картину с умиленным взглядом.

Все-таки экзамены есть экзамены.

Он казался таким, кто готовится к экзаменам спустя рукава, но, видимо, сдача сессии его изрядно вымотала. Прошло довольно много времени, но не было слышно ни единой реплики во сне, похоже, он погрузился в очень глубокий сон. Нам Сону надеялся, что сон его настолько глубокий, что тот даже не осознает, что видит сны, и осторожно достал телефон. Ему захотелось запечатлеть этот момент.

Он приглушил звук и поймал в объектив Кан Чжихана, как вдруг телефон завибрировал.

…!

Нам Сону поспешно заглушил вибрацию и уставился на виновника, нарушившего эту тихую идиллию.

[Паккгю]

Раз уж он звонит, а не пишет, значит, наверное, дело срочное. Неужели нашелся вариант жилья? Он искоса взглянул на Кан Чжихана — к счастью, тот, похоже, не проснулся. На цыпочках выйдя из спальни, Нам Сону зашел в гостевой санузел и ответил на звонок.

— Да.

[Эй, появился вариант, куда можно заехать сразу. Но, кажется, если хочешь забрать его, нужно прямо сейчас внести задаток.]

— Прямо сейчас? Почему?

[Завтра с утра записаны четыре человека на просмотр. Хозяин тоже хочет сдать побыстрее. Ты можешь приехать сейчас?]

— Приеду. Мне просто в твое агентство?

[Ага, папа сейчас держит хозяина, так что поторопись!]

Закончив разговор, Нам Сону сразу же стал собираться. И то, что Кан Чжихан уснул без лекарства, и то, что звонок пришел именно в этот момент — почему-то все это вызывало у него хорошее предчувствие. Закончив приготовления тихо, чтобы не выпустить наружу свое приподнятое настроение, Нам Сону взглянул на кровать.

Ненадолго, но все же ему было неспокойно оставлять его одного и уходить. Осторожно присев на край кровати, Нам Сону тихо прошептал:

— Кан Чжи.

— …

— Чжихан-а.

Кан Чжихан моргнул. Когда Нам Сону одной рукой прикоснулся к его сонному, растерянному лицу, Кан Чжихан издал какой-то звук похожий на стон. Словно в ответ.

— Я ненадолго к Пак Гюхёну. Ладно?

Не будь он во сне, он, конечно же, сказал бы «нет», но сейчас веки Кан Чжихана казались тяжелыми. «Хм?» — переспросил Нам Сону, и тогда Кан Чжихан уткнулся лицом в его ладонь и слегка кивнул.

Вроде бы ничего.

Но на всякий случай, пожалуй, стоит оставить записку. Взяв стикер, он вышел из комнаты и прямо перед собой увидел холодильник на кухне. Показалось, что если прилепить его туда, она сразу бросится в глаза.

Пока он писал на стикере, приклеенном к холодильнику, ему вдруг показалось, что эта сцена ему знакома.

В своей прошлой жизни, когда они с Кан Чжиханом жили вместе, они часто оставляли друг другу такие записки на холодильнике. Конечно, большинство из них писал Нам Сону, и со временем даже это стало случаться все реже, так что в итоге несколько старых стикеров висели по несколько месяцев.

Та, последняя, что висела…

Та была о том, чтобы не забывать принимать витамины. Похоже, он вспомнил это, потому что та записка пролежала забытой довольно долго. Не было особого повода что-то писать, но ему просто хотелось оставить записку, и он написал столь бессмысленное, назойливое замечание. Нам Сону усмехнулся, закручивая колпачок ручки.

[Я у Паккгю.

Если проснешься, сразу же позвони.]

Стикер был яркого неонового цвета, который был бы заметен даже в темноте. Похоже, можно было уходить со спокойной душой.

Обувая впопыхах кроссовки, Нам Сону замер. А что если Кан Чжихан не увидит записку? Эта мысль снова заставила его замедлиться.

Недолго подумав, Нам Сону переобулся в тапки Кан Чжихана. Они были просторными и удобными, он иногда брал их, если нужно было ненадолго выйти поблизости.

А свои кроссовки он демонстративно развернул носками внутрь. Увидев, что его обувь стоит на месте, Чжихан подумает, что он скоро вернется.

Когда он вернулся после того, как успешно заключил контракт, было уже ближе к полуночи.

Войдя в жилой квартал, Нам Сону снова проверил телефон. Раз до сих пор не было ни одного звонка, похоже, Чжихан все еще крепко спал. Но все равно нужно было торопиться, никогда не знаешь, когда он может проснуться. Он ускорил шаг, почти бежал, шлепая слишком свободными тапками, и вскоре вдали показался дом Кан Чжихана.

Но что-то было не так.

Это что, почему…

Казалось, ворота были открыты.

Он точно помнил, что закрыл их на замок. Да и в такой поздний час не могло быть, чтобы они были распахнуты настежь. Решив, что ему показалось, он в тревоге побежал к дому, но, к несчастью, это не было игрой воображения. Ступив внутрь, он ошеломленно смотрел на широко распахнутые ворота.

Погасшие огни в доме, распахнутая парадная дверь, как и ворота. Увидев это, он резко прибавил шагу.

— Чжихан-а?

В доме не ощущалось никаких признаков жизни. Вбежав в гостиную, не снимая обуви, Нам Сону застыл при виде обстановки. Все двери комнат, которые он точно закрыл, уходя, теперь были открыты. Словно кто-то обыскал весь дом.

Даже комната Пэк Хийон, которая всегда была закрыта, тоже была открыта. Все ящики под туалетным столиком были выдвинуты, и вещи, словно выпавшие из них, были разбросаны по всему полу. Было странно, что именно эта комната оказалась в таком беспорядке, и Нам Сону, сам того не осознавая, затаив дыхание, вошел в комнату Пэк Хийон.

Среди вещей, валявшихся под ногами, его взгляд привлекло ожерелье, которое Пэк Хийон всегда носила. Его взгляд почему-то надолго задержался на том кулоне, который, по словам Кан Чжихана, тоже казался ему выцветшим.

…Не время для этого.

Опомнившись, Нам Сону поспешно набрал номер Кан Чжихана. Примерно ко второму гудку послышался знакомый звонок. Это был рингтон Кан Чжихана.

—…?

Не отнимая телефон от уха, Нам Сону пошел на звук. Звонок доносился из спальни.

Спальня была пуста. Одеяло, которым он укрыл Кан Чжихана, валялось на полу, а единственный источник света — телефон — лежал на том самом месте, куда он его положил. Рука, державшая телефон, бессильно упала, и звонок прекратился.

Он не спал. Отсутствие звонков означало, что у Кан Чжихана не было душевных сил даже проверить телефон. Стоило ему представить, как Кан Чжихан, проснувшись, сразу же начал его искать, как у него перед глазами потемнело.

Почему… Но ведь, записка…

Неужели он не увидел записку? Выбежав на кухню, Нам Сону аж перехватило дыхание от открывшейся картины. Ранее он был слишком взволнован и не заметил, но кухня была в таком же беспорядке, как и комната Пэк Хийон. Приклеенный стикер был смят и валялся на полу, а банки с витаминами и лекарствами из шкафчика были разбросаны по полу, словно кто-то швырнул их.

Кан Чжихана не было. Но в этой тихой темноте мерещился мираж — образ Кан Чжихана, рыдающего во время приступа среди ночи.

«Не уходи».

И его голос, бормотавший это.

Не было времени погружаться в чувство вины. Нам Сону выскочил из дома и помчался прямиком в свой офистель.

Он бежал сломя голову, жалея даже время на то, чтобы поймать такси. Туфли Кан Чжихана все так же стояли в прихожей, как он мельком заметил, когда уходил, и почему-то возненавидел неровную гравийную дорогу в жилом квартале и асфальтированную улицу, хранившую ночной холод.

В отличие от жилого квартала, здание офистеля было ярко освещено, но так же безлюдно. Лифт, как на зло, застрял на самом верхнем этаже. Понаблюдав за тем, как медленно уменьшаются цифры, Нам Сону в конце концов бросился к лестнице. Взбегая через две-три ступеньки за раз, он уже чувствовал во рту металлический привкус.

Пожалуйста, пусть он будет здесь. Он молился, чтобы тот ждал его здесь, но коридор перед его квартирой был зловеще тих. В отчаянии пытаясь отдышаться, Нам Сону замотал головой. Он же сказал Кан Чжихану код от входной двери, чтобы тот мог принести его вещи. Значит, он мог быть внутри.

Пальцы дрожали, и он, кажется, нажал не ту цифру, и дверной замок запищал. Сам того не осознавая, Нам Сону грубо хлопнул дверью, перевел дух и снова ввел код.

— Кан Чжихан!

Но и здесь Кан Чжихана не было. Вернее, не было даже следов того, что он заходил. В давно пустовавшей квартире, несмотря на разгар лета, чувствовался холод. Тем не менее, Нам Сону настойчиво вошел внутрь и позвал Кан Чжихана. Он повысил голос, словно от громкого крика мог прийти ответ, но в ответ ему была лишь тишина.

И в этот момент.

— Блять, опять он! Давайте уже спать, блять, спать!

Звук донесся из-за стены, но это был не тот голос, которого он ждал. Однако под стук в дверь, требовавший выйти, в конце концов пришлось подчиниться и выйти.

В коридоре стоял мужчина из соседней квартиры. Выглядело так, будто он спал — волосы были растрепаны, и он раздраженно сказал…

— Эй, ты. Ты же знаешь, что здесь звукоизоляции вообще нет, что ты делаешь? Ты в курсе, какой сейчас час?

— Про-стите… — Голос, прорвавшийся наружу, был жалким и дрожащим. Нам Сону сглотнул слюну и извинился снова.

Его вид, видимо, показался мужчине странным, и тот пробурчал с неприязнью:

— Ай, блядь, опять какой-то долбанный псих приперся. Спят люди, а вы тут парами чт…

— Опять?

Нам Сону резко поднял голову. Мужчина, похоже, вздрогнул от неожиданной реакции и отшатнулся, но Сону сделал еще два шага вперед и спросил:

— Кто-то… кто-то приходил сюда?

Видя, что тот не отстанет без ответа, мужчина разразился бранью. Однако Сону побледнел не от ругательств, а от последовавшего рассказа очевидца.

— Думаешь, он просто пришел? Он, блядь как, долбился в дверь этой квартиры, я правда подумал, что это псих. Ты что, с каким-то сумасшедшим связался?

— …Что?

— Блядь, очень высокий, здоровый мужик, что-то бормотал себе под нос, жуть как было крипово. И, представь, он был босиком.

В тот миг, когда он это услышал, слова мужчины перестали до него доходить. Это был Кан Чжихан. Кан Чжихан искал его и приходил сюда, а потом исчез неизвестно куда.

Куда же…

Куда же он мог уйти?

…Думай. Думай, Нам Сону.

Он говорил, что видит один и тот же сон каждый день. Вспомнив, как тот метался, словно человек, поглощенный кошмаром, Сону понял, что сейчас Чжихан вряд ли был в здравом уме. Если он настолько поглощен содержанием сна, что даже не взял с собой телефон и обувь…

«Ты сказал, что хочешь расстаться…»

То место, где они объявили о расставании, было перед воротами школы, где висел баннер по случаю выпускного. Может, он ушел в школу? Или может быть ему нужно проверить свой старый дом, где он раньше жил?

Но интуиция, казалось, шептала ему. Что это не то и не другое. Что момент, когда ты сказал о расставании, был не только тогда.

Сон об исчезновении.

Внезапно ему пришли на ум Кан Чжихан в белом халате и каша с морским ушком, стоявшая рядом с его именной табличкой.

Сознание онемело, словно его ударили по голове тупым предметом. Тут же его ум начал быстро перематывать воспоминания, словно пытаясь найти определенную сцену. И затем остановился на моменте, с которого началось воспроизведение — с палаты, где лежал Чжихан.

Чжихан, который смотрел на него растерянно, едва придя в себя. Чжихан, который, словно не веря, протянул руку, чтобы прикоснуться к нему, звал его по имени и без конца твердил, как ему жаль. Если оглянуться, эта реакция была слегка чрезмерной для Чжихана из этой жизни.

И кошмары, которые начались с того момента…

«В последнее время он… не кажется сном».

Единственная комната, которая была перевернута вверх дном — комната Пэк Хийон — и доставшееся оттуда ожерелье словно наложились у него перед глазами.

…Неужели.

Вдруг в голове возникла невероятная гипотеза.

В тот же миг Нам Сону направился к квартире, в которой они жили в прошлой жизни.

***

Нам Сону поднял глаза на здание.

Взгляд, поднимавшийся этаж за этажом, остановился на том месте, где был его кабинет. Было немного странно смотреть на дом, в котором они жили раньше. К тому же, та входная дверь, перед которой он сейчас стоял, была тем местом, где Кан Чжихан часто курил. Ему казалось, что в том окне отражается его собственное лицо, когда он украдкой подсматривал за Чжиханом, который не заходил в дом.

Было намного за полночь, и темный подъезд заполнял лишь стрекот цикад. На всякий случай он поднялся на этаж их старой квартиры, но никаких следов того, что Чжихан приходил сюда, не было. Он так и предполагал. Чжихан вышел без телефона, не говоря уже о кошельке, так что, несомненно, он просто шел куда глаза глядят все это расстояние.

…Он придет?

Он не мог понять, хочет ли он, чтобы Чжихан пришел сюда, или не хочет. В голове беспорядочно роились еще не устоявшиеся мысли.

Когда это началось? С каких пор Кан Чжихан начал вспоминать?

Мысли снова и снова возвращались в ту больничную палату, где очнулся Чжихан. Потому что теперь по-другому звучали те его слова: что в этот раз он все сделает правильно и можно ли снова его полюбить.

Может, на самом деле воспоминания начали возвращаться к нему уже тогда? Но если так, то оставалось еще слишком много непонятного. Хотя бы его реакция, когда его спросили о постельном белье и тосте.

Тогда Чжихан выглядел смущенным. Выражение его лица, словно он был застигнут врасплох, было не таким, какое бывает у человека, который притворяется, что воспоминания к нему «не вернулись». Оно было ближе к выражению «этого не может быть». То есть было очевидно, что еще несколько дней назад Чжихан ничего не помнил.

Что же произошло и как…

Все было расплывчато, словно туман. Развеять все эти сомнения мог только один человек — Кан Чжихан. Он должен был спросить его лично.

В этот момент послышались шаги. Низкий звук, доносившийся из-под стрекота цикад, был настолько знакомым, что можно было примерно представить ширину шага.

Устремив глаза в сторону, откуда доносился звук, он начал различать вдали знакомый силуэт. В тот миг, когда он осознал, что это Чжихан, его захлестнули сложные чувства, но ноги уже сами понесли его к нему.

— Ты…!

Множество вопросов и упреков смешались у него в горле. Не в силах понять, с чего начать, Нам Сону крепко сжал дрожащие губы и посмотрел на лицо Кан Чжихана.

Но выражение лица Чжихана было незнакомым. Хотя было очевидно, что он узнал Нам Сону, Чжихан был бледен и напуган, словно увидел того, кого видеть не должен был. Словно он надеялся, что Нам Сону не будет здесь.

Он был ошеломлен, но должен был убедиться в самом главном. Нам Сону спросил дрожащим голосом:

— Ты что, как ты узнал об этом месте и пришел сюда?

— …

— Ты… все вспомнил?

Если он ответит «да», то что ему сказать? С чего начать? — Нам Сону затаил дыхание, ожидая лишь ответа Чжихана. Он видел, как тяжелый от молчания рот медленно открылся.

— Воспоминания.

Но то, что вышло оттуда, было не ответом, а бормотанием себе под нос.

— Так это действительно был я…

Губы, выдохнувшие бессмысленные для него слова, тут же замерли. Беспомощно окаменевшие, они потеряли свой естественный цвет, став бледными и безжизненно сухими.

Взор Нам Сону, прикованный к ним, медленно пополз вверх. Сквозь растрепанные волосы он увидел парящие в пустоте глаза. В зрачках, чьей глубины невозможно было постичь, царила кромешная тьма отчаяния. Нам Сону торопливо открыл рот:

— Чжихан-а.

— Тогда ты… — Голоса, прозвучавшие одновременно, казалось, заставили вибрировать замерзший воздух. Нам Сону замешкался, но голос Кан Чжихана продолжил: — Почему ты принял меня?

— Что?

Он не мог угнаться за ходом мыслей Чжихана. То ли воспоминания и правда вернулись, то ли нет, и если да, то почему первыми его словами были именно эти, и с какого именно момента он все помнил — он не мог ухватиться ни за одну зацепку. Ощущение было такое, словно что-то странным образом не сходилось.

Тишину, скрипевшую от напряжения, нарушил Кан Чжихан.

— Ты спрашивал, что я буду делать, если вернусь в прошлое.

Это был вопрос, который он задал Чжихану, когда тот подставлял ему руку вместо подушки. Вопрос, заданный для проверки Чжихану, который с уверенностью заявлял, что не потеряет кольцо. Та же неуловимая неловкость, что он почувствовал тогда, снова наполнила собой воздух.

— Это «прошлое» — оно сейчас, да?

В тот миг Нам Сону понял, откуда берется эта неловкость.

Чжихан знал о событиях прошлой жизни. То, что он нашел эту квартиру, было тому доказательством. Но он не был похож на человека, к которому воспоминания «вернулись». С самого начала он говорил о них так, словно наблюдал со стороны, глазами постороннего. И ощущение чего-то несходящегося, какой-то ошибки, исходило именно от этого.

С чувством, будто все мысли в голове спутались в клубок, Нам Сону, придерживая висок, произнес:

— Я вообще не понимаю, о чем ты сейчас говоришь. Ни единого слова.

Чтобы понять, что же вообще произошло, для начала, видимо, нужно было выслушать, что же именно снилось.

— Объясни мне понятно, шаг за шагом. Что ты в итоге видел во сне?

Сон о том, как он говорит о расставании и исчезает. Нужно было для начала убедиться, что это и вправду событие из прошлой жизни.

Услышав спокойный вопрос, смятение Чжихана поутихло. Его глаза, бесцельно блуждавшие в пустоте, теперь ясно и прямо смотрели на Нам Сону.

— …Сначала я думал, что это просто какой-то бредовый сон.

Голос, исходивший из уст Чжихана, по-прежнему был пустым.

— Ты улыбался и говорил, что мы расстаемся, и я просто позволил тебе уйти.

Как и предполагалось, сон Чжихана был о моменте расставания, произошедшем не в девятнадцать, а в тридцать четыре года. Ему вспомнилось, как он, сказав «давай расстанемся», улыбнулся с облегчением. Но последующий рассказ был незнаком Сону.

— Я продолжал ждать. Здесь, в этой квартире, в больнице с моим именем на табличке, неподалеку в гостиницах, и в машине.

— …

— Я боялся заснуть даже на мгновение, думал, что ты можешь прийти и уйти, пока я сплю, но при этом сам так и не поехал искать тебя.

Тот самый Чжихан, что не последовал за ним, когда он уходил, покидая больницу после слов о расставании. Сону было немного сложно представить, что Чжихан, который, как он верил, живет своей жизнью как ни в чем не бывало, на самом деле продолжал ждать его.

— А когда я обнаружил тебя лежащим в больничной палате…

Чжихан, который с трудом подбирал слова, изо всех сил пытался перевести дыхание. Искаженное мукой лицо уже говорило само за себя.

Нам Сону сглотнул. Так как экстренным контактом был указан Пак Гюхён, нетрудно было догадаться, что тот не связался с Чжиханом. И то, каким был Чжихан, получив запоздалое известие… Ему подумалось, что, вероятно, он не сильно отличался от того Чжихана, что сейчас стоял перед ним.

— Можешь не продолжать.

Остальное слушать не было необходимости. Исход был известен и Сону. Он не хотел в подробностях знать, о чем думал и что чувствовал Чжихан в те моменты. Просто наблюдать со стороны за тем, как Чжихан борется в кошмаре, было уже достаточно мучительно.

Возможно, это было последствием травмы от аварии, но ясно было одно: с того момента воспоминания прошлой жизни стали воспроизводиться в виде снов. Но тогда почему Чжихан не говорит об этих воспоминаниях как о своих собственных? Он думал, что воспоминания соединились, словно синхронизируясь, но разве это было не так?

Словно прочитав его мысли, Чжихан открыл рот:

— Ты же тоже был таким. Говорил, что если начинаешь любить слишком сильно, то становишься тревожным.

Нам Сону кивнул. Он вспомнил свой ответ Чжихану, спрашивавшему о причине расставания — что это из-за слишком сильной любви — и вспомнил Чжихана, который, к его удивлению, тогда понял эти слова. И даже ту тревогу, что застыла в его глазах.

— Поэтому я так и подумал. Что ты снова стал встречаться со мной, и мне это так нравится, что я из-за тревоги вижу такие долбанные сны.

Выходит, Чжихан верил, что это было проявлением его смутной тревоги, что они в любой момент могут снова расстаться. Нам Сону, который шаг за шагом следил за его рассказом, остолбенел от следующих слов.

— Но если бы это было всего лишь наваждением, как бы я мог знать о твоих привычках, о которых ты мне не рассказывал?

…Так вот в чем дело.

Выходит, дело было не в том, что его бессонница усилилась из-за страха предстоящей разлуки, вызванного скорым возвращением его матери из командировки. Переломный момент, когда состояние Чжихана ухудшилось, наступил именно тогда. В тот момент, когда он спросил: «Откуда ты знаешь, что я обычно ем на завтрак и какое постельное белье я люблю?». С того самого дня Чжихан больше не мог списывать повторяющиеся сны на пустые фантазии.

Это было полное недопонимание. Тогда он искренне почувствовал облегчение от реакции Чжихана. Теперь Нам Сону остро осознал, насколько эгоистичным было то его чувство — то облегчение, что он испытывал, зная, что Чжихан помнит его хотя бы подсознательно.

В тот момент Кан Чжихан тихо пробормотал:

— Я все еще верил, что это неправда.

Плохо расслышав, Нам Сону наклонился в его сторону, но Чжихан продолжил говорить приглушенным голосом, словно разговаривая сам с собой.

— Проснулся, а тебя нет.

В тот же миг, когда он снова заметил его помутневший взгляд, в горле у Нам Сону будто застрял камень, и он не мог вымолвить ни слова. Хотя он знал, что его в этом не винят, волна сожаления нахлынула на него, как прилив.

Не следовало уходить тогда. Ведь это же Чжихан постоянно, как заведенный, повторял, чтобы он не уходил. Он мог представить, что подумал Кан Чжихан, когда увидел пустую кровать, после того как находил утешение в том, что Нам Сону существует перед ним, в отличие от его снов.

— Совсем как в том долбаном сне, как тогда, когда я ждал очень долго, а ты не приходил… Я испугался, что… ты снова не придешь, я…

С исчезновением Нам Сону — того, кто помогал ему отличать сны от реальности, — сон внезапно пересек границу и вторгся в сферу действительности. Размытая граница заставила Кан Чжихана столкнуться с одной истиной: то, что он считал «сном», возможно, на самом деле было «реальностью», которая уже произошла.

Именно в этот момент бормочущий Чжихан с силой схватился за голову. Он выглядел так, будто ему было больно до такой степени, что еще чуть-чуть — и голова взорвется, если он не сделает и этого. Его рассыпающаяся речь не складывалась в цельные предложения, и между словами бесконтрольно перемешивалось тяжелое дыхание. Его вид, казавшийся крайне нестабильным, был похож на симптомы припадка. Нам Сону быстро схватил его за руку.

— Чжихан-а, почему ты…

— Я хотел его убить.

От леденящего, упавшим голоса Нам Сону вздрогнул. Но он не ослабил хватку на руке Чжихана. Если оставить эту руку как есть, казалось, что он действительно разорвет свою кожу, и, изо всех сил стащив его руку вниз, он обнаружил скрытое под ней лицо.

Их взгляды встретились. Чжихан с совершенно бессильным взглядом горько улыбнулся.

— Но он все время умирал сам, так что я даже не мог убить его.

Не понимая несколько секунд смысл этих слов, Нам Сону вскоре от изумления раскрыл рот.

Наступил момент, когда постоянно странно не сходившиеся кусочки пазла наконец-то встали на свои места. Но собранный пазл был искажен до неузнаваемости, совсем как лицо Чжихана.

Чжихан отделял себя от «Кан Чжихана» из прошлой жизни. Он не мог простить себя прошлого, потому что никак не мог понять «Кан Чжихана», за которым он наблюдал в своих снах, не в силах осознать выбор, который он сам никогда бы не сделал, он не мог простить своего прошлого «я». Столкнувшись с Кан Чжиханом, который расколол себя надвое, отрицая себя таким образом, Нам Сону почувствовал, что у него потемнело в глазах.

Но, словно поняв, что бегством делу не поможешь, Чжихан бессильно пробормотал:

— …Если в итоге тем ублюдком, который довел тебя до такого, оказался я.

Он тоже понял. И то, что его взгляд неотрывно устремлялся на Нам Сону до степени одержимости, и то, что он до степени навязчивой идеи не выносил тишину, — все это было из-за сожаления, что было высечено у него в груди до самого мгновения смерти.

Когда он наконец принял, что все это — это «он сам», Кан Чжихан пришел к одному выводу:

— …Ты не можешь меня любить…

Нам Сону сам не заметил, как изо всех сил закусил нижнюю губу. Он предполагал, что тому будет очень тяжело, если память вернется, но даже представить не мог, что его страдания примут такую форму. Внутри него даже внезапно появилось самобичевание, мол, если бы с самого начала не случилась та авария, ничего бы этого и не было. Но Нам Сону знал, что такая самокритика никак не поможет решить проблему.

Сверчок, подслушавший все звуки, без остановки стрекотал. Звук, заполнивший собой все пространство, не оставлял ни малейшей паузы, словно говоря не бояться тишины. Но для Чжихана этот звук был абсолютно неслышен. Для него существовало лишь молчание Нам Сону. Чем дольше длилось молчание, тем бледнее становился Чжихан, и он торопливо заговорил:

— Я, я бы не сделал такого.

Но, словно тут же осознав ошибку в своих словах, Чжихан скривил лицо. Голос, который изливался из него, был низким и сдавленным, словно задушенный грехом.

— …Я больше так не буду. Никогда.

В отличие от усиленной клятвы, Чжихан даже не мог встретиться с ним взглядом. Его голова, тяжело поникшая, словно у преступника, была торжественна, как будто в ожидании вот-вот произнесенного приговора.

— …

Всего несколько дней назад. Чжихан говорил точно то же, что и сейчас.

«Я не допущу такого. С чего бы мне совершать то, о чем буду жалеть?»

Ему не хватало того уверенного голоса и того выражения лица, что даже казалось немного дерзким. Да, Кан Чжихану лучше было быть дерзким. Это шло ему куда больше, чем вот так умолять, чтобы ему поверили.

— Эй.

Как они стали такими дураками? Его голос прозвучал резко, с примесью досады и обиды. Глядя на все еще опущенную голову, Нам Сону указал на факт, который этот идиот постоянно упускал из виду.

— Думаешь, я не знаю, что за подонок ты был?

Память была не только у Чжихана. Нам Сону лучше знал, каким был тридцатичетырехлетний Кан Чжихан.

Чжихан наконец осторожно поднял голову. Но его черные, как смоль, зрачки, что открылись взгляду, беспокойно метались, пытаясь уловить смысл его слов. Нам Сону вздохнул. Он думал, что этих слов будет достаточно для ответа, но вид того, что он все еще высматривает его реакцию, был не только досаден, но и вызывал злость.

— Ты что, думаешь, я идиот? Я знаю, что делаю. Я знаю все, что ты сделал, и я все еще люблю тебя, вот почему я здесь, снова встречаюсь с тобой!

Вывод Кан Чжихана был полон ошибок. Идея о том, что Нам Сону не может любить Кан Чжихана, была даже не смешна. Несмотря ни на что, он любил Кан Чжихана.

Пока Нам Сону уже давно простил Кан Чжихана, сам Кан Чжихан не мог простить себя.

— …Но все же, — тяжело начал Чжихан. — Когда-нибудь…

— Когда-нибудь мы расстанемся? И что с того? Значит, раз можем расстаться, то не будем встречаться вовсе, что ли?

Теперь он ясно читал, о чем думал Чжихан. Это были те же размышления, что были у него самого два года назад. К тому же совершенно бесполезные размышления. Поэтому Нам Сону вернул ему его же слова, сказанные тогда Чжиханом ему:

— И с чего это ты уже думаешь о расставании?

— …

— А я вот уверен, что мы никогда не расстанемся.

Похоже, даже его память не стала такой же идиотской. Судя по тому, что он узнал слова, некогда вышедшие из его же собственных уст.

Чжихан стоял в ступоре, не говоря ни слова. Он не избегал взгляда, как раньше, но то, что он замер, неподвижно стоя на месте, говорило о том, что его слова до сих пор не дошли до него.

Будет ложью сказать, что это не досадно, но и нельзя сказать, что это совсем уж непостижимо. Нельзя было торопить Кан Чжихана, на которого внезапно свалилось более тридцати лет жизни, и который поэтому несколько дней провел в тревоге в одиночестве, и требовать от него немедленной уверенности. Ненадолго задумавшись над словами, Нам Сону сказал:

— Мои родители скоро возвращаются в Корею.

Опустив взгляд, он запоздало заметил его босые ноги. Казалось, шершавая плитка не причиняла боли, и две ступни безучастно выдерживали вес Чжихана.

— Моя мама обожает детей. Поэтому, когда я вырос, она сказала, что это ужасно, и с тех пор подняла невообразимый шум, требуя, чтобы я принес ей внука.

— …

— Вчера тоже звонила, был полный ажиотаж. Говорит, если у меня есть кто-то, с кем я встречаюсь, побыстрее покажи. Так что я сказал, что понял.

От этих слов он почувствовал, как Чжихан застыл. Как и тогда, на парковке у похорон, ноги Чжихана были вбиты в землю без малейшего движения. Но, в отличие от того времени, его обнаженные ступни ясно показывали, насколько он сейчас съежился. Молча понаблюдав за его смятением, Нам Сону встал на одно колено.

— Что ты… — вздрогнул Чжихан.

Проигнорировав его, Нам Сону протянул руку к его ноге и сказал:

— Но если этот так называемый возлюбленный, тот, кто ночью шляется босиком по центру города, мне будет стыдно, понимаешь?

Подошвы ног, бродившие пол ночи, были в таком же состоянии, как и его лицо. Кожа была порвана и содрана, кое-где засохли запекшиеся капельки крови, отчего его брови сами собой нахмурились.

— И без того я уже плохой парень, который не может и внука подарить, так надо же хоть как-то прилично выглядеть, верно?

Нам Сону снял один свой тапок и надел его на израненную босую ногу. Благодаря Чжихану, неожиданно застывшему на месте, он смог надеть и второй.

Он не для этого надевал тапки Чжихана, когда выходил, но, в любом случае, было удачей, что смог их надеть. Правильно было, чтобы их носил не он, а Чжихан. Потому что тот, кто застрял в прошлом и не может двигаться вперед, — это Чжихан.

Пожалуй, потом стоит попросить, чтобы он понес меня на спине.

Как он вообще умудрился ходить по такой шершавой земле? В общем, невероятный парень. Его колени, на которые он опирался, уже начали побаливать, и он собрался подняться, как сверху раздался голос, до сих пор молчавший.

— Зачем? — Подняв голову на звук, он встретился с ним взглядом. Чжихан спрашивал: зачем показывать его своим родителям?

— Зачем? Потому что это тот человек, с которым я собираюсь прожить всю жизнь.

Нам Сону мысленно вздохнул. Изначально он планировал сказать это, эффектно показав договор на дом, но почему-то все пошло не по плану.

— Я, выходя, оставил записку, но мы были по дороге от Пак Гюхёна. Его семья занимается недвижимостью.

Мало того, что порядок нарушен, так еще и никакой романтики. Вместо того, чтобы подарить что-то особенное, вроде копии ключей от дома или брелока, выбранного вместе, он, всего лишь надев на него пару дешевых шлепанцев, говорит такое.

— Он не такой большой и хороший, как твой дом сейчас, но довольно неплохой. Для нас двоих.

— Что… — Чжихан сделал глупое лицо.

Глядя на этого тупицу, который все еще не может понять намека, Нам Сону произнес то, что приготовил заранее:

— Давай жить вместе, ты и я.

Если бы он даже после этого не понял, он уже всерьез подумывал дать ему затрещину. Уставившись на все еще остолбеневшего Чжихана, Нам Сону проворчал:

— Если и сейчас будешь тявкать, я убью, правда. Подумай хоть немного здраво. Если бы за пятнадцать лет я уже насмотрелся на тебя и теперь мне должно быть тошно, зачем бы я снова стал с тобой встречаться? Я делаю это потому, что даже за пятнадцать лет ты мне не надоел…

В момент, когда он почувствовал, что что-то упало на его щеку, его тело накрыло тяжелой массой. Его тело отклонилось назад, словно подхваченное мощной волной, но благодаря двум рукам, крепко обхватившим его за талию, он не шлепнулся на задницу.

Нам Сону моргнул. Плечо, закрывавшее половину обзора, дрожало. И спустя долгое время до него донесся голос, в котором была вся эта дрожь.

— Мгм.

Это был тихий звук. Но из-за того, что их тела плотно соприкасались, звук прозвучал почти как вибрация, и Нам Сону смог его ясно расслышать. А еще в нем чувствовалась детская, наивная мягкость.

Уже в четвертый раз. Чжихан плакал.

Вспомнился Чжихан на школьном выпускном, где шел снег, с покрасневшими глазами смотрящий на него. Затем, кажется, была больница. Кажется, он слышал тот глупый голос, говоривший, что впервые слышит слова «люблю». И на кровати, где они обнимали друг друга, как единое целое, Чжихан тоже плакал, говоря, что счастлив.

Что ж, выходит, он всегда был плаксой.

Нам Сону фыркнул. Теперь, если посмотреть, Чжихан всегда словно заменял слова о любви слезами. Но от последующего шепота улыбка на его лице исчезла.

— Я люблю тебя.

До боли обычные слова. Но поскольку они впервые были полностью обращены к нему, эти привычные слова звучали очень непривычно. В какой-то момент ему даже показалось, что эти слова существуют только для него.

— Я люблю тебя, Сону-я…

То, что можно было почувствовать и без помощи ушей. Но сейчас, когда это донеслось до его ушей, обретя голос, ощущение было странным. Возможно, поэтому, даже спустя несколько секунд звук не испарился. Он продолжал звучать, словно эхо в объятиях Чжихана.

Но даже так, Чжихан без остановки шептал, словно боясь, что этот звук померкнет. В его голосе, повторяющем слова любви, как молитву, все еще таилась тревога.

— …

Возможно, это была проблема, с которой им предстояло идти всю жизнь — болезненная тревожность Чжихана.

И с Нам Сону было то же самое. Поскольку даже Пэк Хийон не знала причину повреждения головы, оставалось лишь жить, всю жизнь соблюдая осторожность.

И тогда его внезапно посетила мысль. Когда смотришь дорамы, все, кто возвращается в прошлое, живут прекрасной жизнью, так почему же с нами что-то всегда не так? Почему-то это казалось немного несправедливым, и он фыркнул.

Обнимая широкую спину, которая только и делала, что повторяла одно и то же, Нам Сону ответил:

— Да.

Сейчас Чжихан был точь-в-точь как он в прошлом. Как тот Нам Сону, что бесконечно жаждал любви и тревожился из-за малейшей трещины.

— Я тоже.

Потому он понимал его лучше кого бы то ни было. Если подумать, он тоже подумал, что это не несправедливо. В конце концов, именно так они смогли полностью понять друг друга.

Конечно, эта жизнь была полна неизвестных. Никто не мог знать, что произойдет с событиями, случившимися в тридцать четыре года, какие времена наступят после, не было ничего, что можно было бы знать наверняка.

Но в одном он мог быть уверен. Он был уверен, что финал, который им предстояло встретить на этот раз, будет не таким, как предыдущий.

Теперь настала очередь увидеть другую развязку.

— …Так что, может, уже хватит плакать?

Вместе с Чжиханом, который стал плаксой.

В этой жизни — только друзья! Конец.

Экстра 1. Кан Чжихан

Нам Сону.

Если бы потребовалось найти что-то самое белое в этой старшей школе, им, без сомнения, оказался бы Нам Сону. Конечно, школа тоже выкрашена белой краской, но в отличие от стен, покрытых пятнами и потеками времени, Нам Сону был ослепительно белым, словно на нем не скапливалось ни пылинки.

Тот факт, что человек может быть настолько белым, я узнал в первый день учебы, когда открыл дверь в класс. Сону, похоже, как раз собирался открыть ее изнутри, и, широко округлив глаза, кажется выдохнул странное восклицание. Мой взгляд ненадолго задержался на его улыбающемся лице, смущенно произносящем «Извини». Но на этом все и закончилось. Так прошла моя первая встреча с ним.

Стать учеником выпускного класса мало что изменило. Изменился лишь цвет бейджа, указывающего на класс, расположение кабинета и классный руководитель; пейзаж класса, словно скопированный и вставленный, оставался таким же, как и всегда. Единственное отличие, если оно вообще было, заключалось в атмосфере в классе.

Не происходило шумных инцидентов, не было надоедливых парней. Я подумал, не попал ли класс к сборищу посредственностей, но даже в таком случае этим посредственным парням положено было важничать. Я решил, что тихое начало семестра без привычных ежегодных событий было связано с особой природой выпускного класса старшей школы, будто они внезапно опомнились, потому что на носу вступительные экзамены. Но вскоре я понял, что это не так. И я также понял, что атмосфера в классе может формироваться присутствием всего одного человека — старосты.

Староста должен был быть тем парнем, которым проще всего помыкать. Будь то учитель или сверстник, с ним должно было быть достаточно легко, чтобы работа шла гладко. Поэтому, когда того белого парня назначили старостой с первого дня, было легко представить, какой имидж был у Нам Сону внутри школы.

Но Нам Сону, который стал старостой единогласно, вопреки образу «примерного ученика», записывал имена парней, нарушающих атмосферу, на доске и равнодушно реагировал на насмешливые выкрики. С внешностью травоядного, Нам Сону всегда ходил с высоко поднятой головой, совсем не как травоядное.

Так я и узнал. О том, что линия шеи у Нам Сону был особенно длинной.

Рослый он был настолько же, насколько прямой была его шея. Я подумал, может, он просто белый, поэтому кажется еще длиннее и стройнее, но, судя по тому, что линия пояса его брюк начиналась на уровень выше, чем у парней рядом, ноги у него тоже, видимо, были длинные.

Белый, да еще и высокий — конечно, взгляды сами к нему тянулись. Ведь найти среди песка, устилающего школьный двор, ракушку, отличающуюся цветом и формой, — дело легкое, не требующее больших усилий.

В общем, Нам Сону без всякой там обычной для самцов борьбы за иерархию сумел впечатать свое положение в сознание всех, и атмосфера в классе подстроилась под него. Судя по тому, как естественно все это происходило, словно течение воды, казалось, что у него от природы хороший характер. Именно поэтому его любили не только классный руководитель, но и учителя-предметники.

Нам Сону часто улыбался. Он снисходительно смеялся даже над совершенно несмешными шутками и ни разу не отказывал в надоедливых просьбах одолжить конспекты. Как и полагается «старосте» из дорам, он заботился обо всех, чтобы никто не остался в стороне, и со всеми общался без стеснения.

…Но почему ко мне он иной?

Нам Сону заметно стеснялся меня. Когда нужно было собрать телефоны или домашние задания, он стучал не по плечу, а по парте, и, когда я поднимал голову на звук, он говорил «Эм…» и обрывал фразу. Позвав, он все же не смотрел мне прямо в лицо, а останавливал взгляд где-то на плече или шее, колебался несколько секунд, потом с заметным движением кадыка наконец встречался со мной глазами. Будто собирался заговорить с человеком, с которым не хочет общаться, но все же решился.

Я мог догадаться. Причина была в слухах. Слухи, которые преследовали меня с момента поступления в школу, будто я бандит или что-то в этом роде, были абсурдны, но многие в них верили. Позже в слухах даже добавилось, что я незаконнорожденный ребенок, скрываемый компанией S. Реакции в основном делились на два типа. Как Нам Сону, они либо не могли нормально смотреть в глаза, либо бродили вокруг, словно выискивая, на что бы наброситься. Но в конечном счете оба типа были одинаковы. С чего бы вдруг тот факт, что совершенно незнакомый человек — чей-то незаконнорожденный ребенок, становился темой для ажиотажа?

Сталкиваюсь я с такой реакцией не впервые, так что расстраиваться было не из-за чего. Но то, что так ведет себя именно Нам Сону, почему-то вызывало мерзкое чувство. То, что он со всеми остальными мил и разговорчив, а передо мной замирает, словно каменное изваяние, — этот контраст был слишком разительным. Уж лучше бы он открыто меня избегал, но Сону, стоило мне забыть, вновь и вновь заговаривал со мной. Поглядывая в мою сторону.

Сейчас было то же самое. Нам Сону, делая вид, что смотрит на часы на стене, украдкой взглянул на меня. Полагая, что это останется незамеченным, он невозмутимо отвел взгляд и начал доставать из ящика учебник. В его белой руке была книга по физике. Только тут я вспомнил, что не принес учебник по физике, и на мгновение задумался. Продолжить спать или же послушать урок?

В тот момент наши взгляды снова встретились. Когда глаза невольно встретились, его и без того круглые глаза стали еще круглее, а затем он резко отвернулся, словно увидел нечто ужасное. Когда я смотрел на его маленький затылок, вся моя сонливость будто испарилась.

«…»

Так что я просто решил вернуться на свое место.

Когда я подошел и встал у высокой парты, в классе на мгновение воцарилась тишина. Молчание нарушил вошедший в класс учитель физики. Пока он болтал что-то вроде: «Что это вы вдруг все такие прилежные, приготовились к уроку?», послышался звук отодвигаемого стула.

Я посмотрел в ту сторону не из-за звука. Что-то белое и длинное внезапно появилось в поле зрения, заслонив доску, и глаз невольно потянулся за ним. Нам Сону шел назад, держа в руке учебник физики. Его лицо, только что перекидывавшееся шутками и смеявшееся с Пак Гюхёном по пути, вновь стало неподвижным, как только он остановился передо мной.

Похоже, такая высокая парта была всего одна, поэтому Нам Сону встал рядом со мной. Хотя он спокойно смотрел на доску, его руки продолжали теребить учебник. Спустя какое-то время раздался звук, будто он сглотнул слюну, и Сону сделал шаг ближе. Затем он бережно раскрыл учебник на пустой парте.

Я молча смотрел сверху, гадая, что он делает, и заметил, что кончики его пальцев, перелистывающие страницы, слегка дрожали, а затем скрылись под его же рукой. Я покосился, но он, казалось, не особо замерз, ведь он снял свою летнюю рубашку униформы. Тем временем пальцы, вновь появившиеся, перелистнули несколько страниц и остановились на той, которую должны были пройти сегодня.

Под ладонью, прижимавшей центр учебника, уже были прочерчены подчеркивания. В отличие от аккуратных первых страниц, пометки, сделанные только карандашом, казалось, указывали на то, что он заранее готовился. Такие люди, что ли, поступают в хорошие университеты? Слова, кое-где написанные на полях, казались заметками с вопросами, возникшими во время изучения. Даже каракули, похожие на бормотание, были аккуратным почерком.

Тут Нам Сону слегка подвинул учебник в мою сторону. Раскрытый учебник оказался прямо передо мной, так что можно было подумать, будто это мой, а не его.

Надо подвинуться?

Не понимая, что это значит, я уставился на Нам Сону, но его белое лицо было обращено только к учебнику, не глядя на меня. Видя это, я решил, что, наверное, все же надо подвинуться. Если у меня нет книги, то нечего занимать место, и я вернулся на свою парту. Позади послышался какой-то звук, вроде «А?», но он тут же заглох под звуком микрофона учителя.

Прозвенел звонок на перемену, и класс мгновенно зашумел. Я собирался подняться, чтобы размять затекшее тело и сходить на крышу, как кто-то тяжело опустился на парту передо мной и обернулся.

— Эм, привет.

…Снова Нам Сону. Почему он снова заговорил, хотя только что дал понять, чтобы я убирался? — Я молча уставился на него, и Сону закусил губу.

— Насчет того, что было ранее.

Что, собирается покритиковать мое поведение на уроке? Судя по тому, что он на удивление не избегает взгляда, похоже, настроен сказать мне пару слов. Я подождал, чтобы услышать, что же он скажет, но Нам Сону лишь шевелил губами. Поэтому мой взгляд сам переключился на них. Совсем белые, без единого темного пятнышка уголки губ.

Может, потому что солнечный свет падал прямо на него, был виден пушок над губой и на щеках, каждый волосок отдельно. Пока я разглядывал этот белый, почти прозрачный пушок, мне стало как-то не по себе, и я уже собрался отвести взгляд.

— Если обидел, извини.

Его щеки, покрытые пушком, порозовели. Совсем немного, но из-за очень светлой кожи даже это небольшое изменение было отчетливо видно. Интересно, почему они такого цвета? — пока я думал об этом, я не расслышал, что только что сказал Нам Сону.

— Ты всегда такой неразговорчивый?

Его голос снова донесся до меня, и я поднял взгляд, уставленный в его щеки, на этот раз встретившись с глазами янтарного цвета. Увидев этот светлый цвет, меня вдруг осенило: «Вот почему у него такая белая кожа — он что, полукровка?» Его глаза, освещенные солнечным светом, блестели точно так же, как у актеров из зарубежных фильмов.

Кажется, я впервые так внимательно разглядывал чьи-то глаза. Почувствовал ли это Нам Сону, или его задело продолжавшееся молчание, но я увидел, как на мгновение его лицо застыло. Строго говоря, это было не застывшее, а скорее… немного ошеломленное выражение.

Наступила краткая пауза. Нам Сону смотрел прямо в глаза, но, как ни странно, казалось, что он смотрит куда-то в другое место. В тот миг, когда я, почувствовав странное изменение в атмосфере, собрался открыть рот, Нам Сону пробормотал:

— …Скажи что-нибудь.

— Что?

— Я сказал, скажи что-нибудь.

Его голос был непривычно низким, не похожим на обычного Нам Сону. И это было странно, и то, как его голос звучал как-то пусто, тоже было странно. Мгновенно почувствовав неловкость, я резко ответил:

— С какой стати я должен это делать?

Экстра 2. Кан Чжихан

Поскольку я не реагировал, он, что ли, взбесился? Получается у него не хороший характер, а он просто притворялся? В голову лезли самые разные мысли, но Нам Сону все сидел с ошеломленным выражением лица.

— Раз сказать нечего — проваливай.

В этот момент плечи Нам Сону дернулись. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами, и его взгляд снова сфокусировался. Словно до этого мгновения он пребывал во сне.

Он немного странный. Среди коллег моей матери я видел того, чье сознание тоже уплывало подобным образом. Подумав, что он, возможно, из таких, я уже собирался встать, как Нам Сону издал странный возглас:

— …Вау.

Потом он что-то пробормотал и внезапно разразился смехом. Похоже, его состояние было серьезнее, чем я думал. Я размышлял, не посоветовать ли ему серьезно заняться лечением, как мое зрение поплыло от глухого удара.

— …?

Что это было…?

Я поднял голову и увидел, как Нам Сону с довольным видом разглядывает свою ладонь. Только тогда я осознал, что он этой своей белой рукой треснул меня по башке. Не то чтобы было больно, скорее, я был ошарашен.

…Зачем?

Почему Нам Сону, который сидел с таким выражением лица, будто собирался сделать признание, вдруг отвесил мне пощечину, и почему теперь он выглядит таким облегченным? Ничего из этого я не понимал.

— Ты сейчас…

— Что, ублюдок?

Тон его голоса тоже стал совершенно другим. Так что я мог только тупо смотреть на него, как он, нажимая кончиками пальцев на свой лоб, изрекал что-то непонятное. Он говорил всякие гадости: что я невоспитанный, что умру в одиночестве дряхлым стариком, — и смеялся, высказывая всевозможные оскорбления. Его ухмыляющееся лицо выглядело безумным. Когда я спросил, что он вообще делает, он в ответ лишь громко взрывался гневом. Похоже, он и правда был психом. Красивый, но полный псих.

И вот настал момент…

— Короче, живи хорошо. Я пошел.

В отличие от всего предыдущего хихиканья, Нам Сону, произнося эти слова, широко улыбался.

Увидев эту сияющую улыбку, я испытал странное чувство. Я не знал, что это было за чувство, но мне показалось, что нужно остановить Нам Сону. В тот миг, когда я порывисто протянул руку, в класс вошел классный руководитель.

— Перемена кончилась, черти вы этакие. Садитесь по местам.

За ним появился Пак Гюхён и потащил Нам Сону за собой на место. К счастью.

…К счастью?

Промелькнувшая мысль показалась чужой, как будто не моей. Я покачал головой, пришел в себя и увидел, что Нам Сону уже сидит на своем месте, притихший. Я смотрел на его затылок и думал: «Неужели это я сейчас вижу какой-то нелепый сон?» Но, видя, как после уроков Нам Сону украдкой поглядывает на меня, я понял, что это не так.

Ошеломленное чувство не покидало меня даже тогда, когда я после школы сел на свой мотоцикл. Однако со следующего дня Нам Сону снова стал тихим, и вскоре это тягостное чувство, казалось, прошло. Так продолжалось до тех пор, пока через несколько дней Нам Сону не рухнул, сраженный воланчиком.

Была суббота. Пока мы играли в бадминтон в школьном спортзале, Нам Сону вполне резво бегал туда-сюда. Тело, скрытое под футболкой, казалось, никогда в жизни не видело и секунды солнечного света, но, на удивление, он довольно ловко отбивал волан. Я думал, он просто немного худощав, но имеет приличную выносливость, но я никогда не ожидал, что он упадет в обморок от попадания в него волана.

Лежавший на больничной койке Нам Сону был и так белым, а теперь и вовсе походил на труп. Даже после слов медсестры, что все в порядке, я не мог успокоиться и даже поднес палец к его носу, чтобы проверить дыхание. В тот миг, когда я почувствовал слабое, но ритмичное дыхание, мной овладело необъяснимое облегчение, но почему-то я все равно не мог уйти. Так что я ждал. Пока Нам Сону не откроет глаза.

По дороге домой я вытащил из кармана волан и уронил его себе на голову. Волан упал так, что я даже не почувствовал его веса.

Что, черт возьми…

Я не мог даже представить, насколько слабым он должен быть, чтобы упасть в обморок от этого. Мало того, что он ментально нестабилен, так он еще и физически слаб? Пока я размышлял об этом, день уже клонился к вечеру.

Даже после того, как я отработал пару смен на подработке, вернулся домой и принял душ, образ Нам Сону, лежащего в палате, не желал меня покидать.

Сначала я думал, что это из-за того, что я был так ошеломлен его падением. Но «дискомфорт», сопровождавший этот образ, была далек от простого ошеломления. В то время, как я размышлял об этом знакомом, но неприятном чувстве, домой вернулась мама, и, увидев ее изможденное лицо, я, кажется, понял, откуда взялось это знакомое чувство дискомфорта.

Мама часто болела. В детстве, глядя на ее исхудавшее лицо на больничной кровати, я боялся, что она может не проснуться. Это было давно, и я забыл, но, видимо, те неприятные воспоминания всплыли подсознательно.

Я взглянул на часы: было уже за полночь. Так или иначе, я чувствовал ответственность за тот бросок воланом и оставил ему записку, но мой телефон молчал.

Прошла полночь с воскресенья на понедельник, а от Нам Сону так и не поступило никаких вестей.

***

Мое впечатление о Нам Сону менялось с каждым днем. От физически слабого человека до странно говорящего старикашки и, наконец, до противного зубрилы. Конечно, Нам Сону не был классическим зубрилой. С самого начала, будь он таким противным типом, он бы не стал составлять для совершенно чужого человека учебный план на целый год, да еще и с разбивкой по неделям.

Я никак не мог подобрать одно слово, чтобы определить Нам Сону, но было ясно одно: я никогда раньше не встречал такого типа. Иногда в нем чувствовалась опытность человека, прожившего жизнь, а иногда он был похож на незрелого малыша, готового жизнью рискнуть ради одной игровой партии.

Так что я продолжал за ним наблюдать. И когда он разыгрывал глупый спектакль с манито, и когда перекатывал во рту неожиданно хорошо звучащее английское произношение.

Через Нам Сону я узнал, что человек может быть таким разным. И что проводить время с другими не обязательно должно быть неудобно — это я тоже понял благодаря Нам Сону.

Нам Сону умел соблюдать границы. Он мог бы спросить о пышных слухах, мог бы поинтересоваться моими семейными обстоятельствами, спросив, не я ли тогда доставлял курицу, но Нам Сону ни о чем таком не спрашивал.

Мне было комфортно на этой дистанции. Все равно мы были из тех, кто просто делит классный кабинет год, а потом расходится, так что было хорошо, что он не проявлял ненужного вмешательства и интереса. Мне всегда не нравилось это, поэтому я не чувствовал необходимости общаться с другими, но я подумал, что с Нам Сону, наверное, можно будет и пообщаться. И после выпуска иногда встречаться — тоже, наверное, было бы неплохо.

И вот я пригласил его к себе домой. Как и ожидалось, Нам Сону, увидев дом, не стал восклицать в чрезмерном восторге и не стал расспрашивать о составе семьи. Все, о чем он спросил, — это где продают перечный порошок для маминых кимчи. Даже перед странными блюдами он не морщился и быстро уплетал закуски.

— Конечно. Чжихан-а настолько меня обожает, что это уже проблема. До такой степени, что… он за меня доску вытирает, за меня мусор сортирует, и еще…

Было удивительно, что, несмотря на его непрекращающуюся болтовню, он не казался назойливым. И то, как он повторял «Чжихан-а, Чжихан-а», было не раздражающим, а даже приятным на слух. Как и звуки разговора, наполнявшие стол, и непрекращающийся смех между ними.

Даже когда мы зашли в комнату, Нам Сону еще долго болтал. Мало того, что он залез на кровать в уличной одежде, так еще и ворочался на ней, но я его останавливать не стал. Ему, видимо, понравилась текстура простыни, и он стал тереться о нее лицом, прямо как кошка. А когда зевнул, то и вовсе был вылитый кот.

Его болтовня сменилась на бормотание, больше похожее на говор во сне, но слова Нам Сону врезались в мои уши отчетливо, по слогам.

— Запах Кан Чжихана…

Услышав это, я не мог не посмотреть на него. Мне хотелось спросить, зачем он такое говорит с таким выражением лица, но его лицо, тихо посапывающее во сне, выглядело таким безмятежным, что я не мог его разбудить. Я украдкой приподнял воротник своей футболки и понюхал, но не мог понять, о чем он.

Оставшись один в комнате, я, неосознанно, приложился носом к постельному белью, о которое он терся лицом. От него исходил легкий аромат, которого я раньше в комнате не чувствовал. Когда я приблизил лицо, мне показалось, будто лопнул мыльный пузырь.

…

Почему-то стало не по себе, я выключил свет и лег, но странное чувство не желало уходить. Кровать, на которой я спал каждый день, казалась неудобной, словно чужая. Я закрыл глаза, и на этот раз легкий аромат закружился вокруг моего лица.

…Может, он пользуется духами.

Судя по тому, что аромат остался после нескольких часов лежания, это, должно быть, оно и есть. Нам Сону и духи. Показалось неуместным, и я фыркнул. Но, поразмыслив, подумал, что это, как ни странно, ему подходит. Я подумал, кто же в школе для мальчиков будет духами пользоваться, а потом представил себе Нам Сону, который каждое утро брызгается духами под школьную рубашку. Пока мыльный запах не перестал ощущаться.

Но это были не духи.

В тот день, когда все тело промокло под промозглым летним дождем, аромат, поднимавшийся сквозь запах травы, стал еще гуще в тесной душевой кабинке. Только тогда я понял, что это был запах тела Нам Сону. У меня даже не было времени подумать, что это за мужской запах такой. Потому что картина, открывшаяся передо мной, была слишком ослепительно белой.

— На-наверное, залезла тогда, под одежду... С-сними ее, быстрее...

Я думал, что места, видные из-под летней рубашки, и так достаточно белые, но то, что было под ней, превзошло мои ожидания. …Больше, чем я думал.

— Ах, ну что ты делаешь! Прекрати…!

В тот миг, когда я поднял свой прикованный взгляд и протянул руку, мне показалось, что меня укусила гусеница. От пронзившего тело ощущения я быстро отдернул руку, но гусеница просто спокойно сидела у меня на пальце. Тело передо мной металось что-то крича, но я не слышал.

Экстра 3. Кан Чжихан

Отчаянно пытаясь затолкать Нам Сону в ванную, я вышел и увидел заправленную с утра кровать. Вид белого постельного белья напомнил мне о его теле, и я осознал, что нахожусь не в своем уме. Пожалуй, сегодня нельзя позволять Нам Сону спать на кровати — и я тут же притащил из гостиной один стул. Решил, что если стульев будет два, то уж он как-нибудь сядет на стул, а не на кровать.

Возможно, из-за его постоянных жалоб на гусениц, у меня возникла иллюзия, что у меня по груди ползет гусеница. Я грубо потер футболку, но ничего не вышло — лишь несчастная грудь покраснела, а щекочущее ощущение никуда не делось.

Нам Сону ушел домой, но то, что он оставил после себя, снова витало в комнате. На этот раз это был не запах, а голос. Не знаю, почему то, как я просто объяснил решение одной задачи по английскому, так врезалось в память, но тот разговор, когда он говорил со мной как будто ругая, постоянно всплывал в голове. И следующий за ним диалог тоже.

Вопрос о том, был ли его давний возлюбленный мужчиной, вырвался совершенно невольно. Но в тот миг, когда на его всегда безмятежном лице промелькнула растерянность, я интуитивно понял — да, мужчиной.

Меня не тошнило от мысли, что он встречался с мужчиной. Хоть он и смотрелся хорошо с девушкой, но представить его рядом с парнем тоже не составляло труда. Больше мне было любопытно другое.

«Но это действительно не для меня. Быть столько лет с одним человеком».

С кем же он так долго встречался?

С большой вероятностью… похоже, с кем-то старше. Нам Сону, который относился к взрослому ученику третьего класса старшей школы как к ребенку, вряд ли бы стал встречаться с ровесником. Раз он сказал, что его идеал — высокий, значит, тот, наверное, тоже был высоким.

А насколько высоким должен быть человек, чтобы Нам Сону счел его «высоким»? Выше меня? Но если они так долго встречались, то сначала дружили, а потом кто-то признался? Кто сделал первый шаг? Нам Сону? И что он сказал? А когда встречаешься, что обычно делают вдвоем?

В тот момент, когда я осознал, как далеко зашли мои мысли, расползающиеся как акварельная краска, мне стало до смешного нелепо. И еще нелепее был тот образ, что внезапно всплыл следом за этими мыслями. Белый силуэт в душевой кабинке и ощущение кожи, от прикосновения к которой пальцы непроизвольно сжались, хотя я лишь слегка дотронулся. Когда этот образ снова всплыл перед глазами, я резко сел.

Блуждающий в пустоте взгляд переместился на часы на стене. Казалось, я полежал совсем недолго, а уже была глубокая ночь. Чтобы сделать домашнее задание, которое дал мне Нам Сону в школе, нужно было поспать.

Я снова лег и натянул одеяло на лицо, и видения, мерцавшие в поле зрения, словно рассеялись. Я сознательно закрыл глаза и отрезал себя от мыслей. Я пытался силой заставить себя уснуть и принялся считать овец, которых никогда в жизни не считал, и голос Нам Сону, что не собирался исчезать у изголовья кровати, постепенно стал нечетким.

Но вторжение продолжалось даже во сне.

Нам Сону сидел в комнате в том же виде, что и днем. На его нытье: «Почему нельзя лечь на кровать?» — я сказал: «Не ложись в той одежде, в которой был на улице». Тогда он, словно поняв, снял рубашку школьной формы. Потом забрался на кровать и спросил, нужно ли снять и футболку под ней.

Я не ответил, и тогда Нам Сону изобразил загадочную улыбку и начал снимать одежду слой за слоем. Каждый раз, когда одежда падала на пол, его едва уловимый мыльный аромат становился гуще. И потом…

Неловкость, которую я испытал, проснувшись, было невозможно выразить словами. Я тупо уставился на простыню, и тут меня внезапно охватил ослепительно белый образ, витавший всю ночь. Я резко встал, умылся холодной водой и первым делом постирал постельное белье. Я подумал, что хорошо, что дома никого не было.

А потом сразу же вышел и поехал на мотоцикле. Только примерно через два часа, остыв, я смог поехать в школу.

В тот день я не собирался звать Нам Сону к себе. Я не сумасшедший, чтобы впускать его в комнату. Но после уроков Нам Сону как ни в чем не бывало пришел ко мне домой и начал хныкать, чтобы я позволил ему полежать на кровати. Совершенно безбашенный.

Чтобы остановить сцену, самовольно прокручивающуюся в голове, я включил кондиционер на полную мощность, и Нам Сону шмыгнул носом. Тогда мне представилось его лицо, плачущее и шмыгающее носом, и учиться стало совершенно невозможно. Слова Нам Сону о том, что я должен быть благодарен ему за помощь с учебой во время экзаменов, в тот день совсем не находили отклика.

Более того, Нам Сону с видом полного неведения сосал мороженое. Каждый раз, когда его губы шевелились, длинная палочка мороженого исчезала во рту, а его щеки, покрытые пушком, раздувались и сдувались.

И почему именно мороженое, блядь…

Я кое-как поднял взгляд и увидел его опущенные глаза и густые ресницы, покрывавшие их. Я и раньше знал, что для парня у него длинные ресницы, но я не мог отвести взгляд от того, как они трепетали каждый раз, когда он моргал.

— Что? Хочешь откусить?

Я смотрел на его бледное лицо, думая лишь о том, чтобы выгнать его, как вдруг Нам Сону протянул мне то, что только что облизывал. Растаявшее мороженое, которое помещалось в его маленьком рту, было из тех, на которые я обычно и смотреть не стал бы. Хотя, поскольку Нам Сону ел его так охотно, я заказал целую коробку, но, попробовав один раз, сразу же выбросил.

Однако мороженое, которое протянул Нам Сону, было не таким на вкус, как я помнил. В отличие от того времени, когда я не чувствовал никакого вкуса, сейчас сладкий вкус, заполнивший рот, заставил меня непроизвольно сморщиться.

— Вкусно, правда? Цвет, конечно, как у желудя, немного странный, но когда начинаешь есть, понимаешь, что лучше мороженого нет.

Сказав так, Нам Сону облизал тыльную сторону руки. Его ярко-красный язык слегка коснулся нижней губы и исчез, и тогда я увидел, как кадык под ней двинулся. Так я откусил еще раз от мороженого, которое меня совсем не интересовало.

Пока холод проникал в рот, казалось, что бесполезные мысли утихают. Липкая сладость, оставшаяся во рту, уже не ощущалась в тех местах, которых не касался рот Нам Сону, но я механически продолжал откусывать и глотать.

— …Эй. Хватит, ешь.

В тот момент на его белое запястье упала коричневая жидкость. Я молча смотрел, как она стекает, оставляя прозрачный след, и вдруг меня осенила мысль. Разве он не облизал то, что упало на его руку? Значит, и это тоже можно лизнуть.

Конечно, я не стал делать ничего подобного на самом деле. Чтобы прогнать глупые мысли, я включил кондиционер на полную мощность. И уже было все равно, если Нам Сону снова шмыгнет носом. Показалось, что нужно умыться холодной водой или что-то в этом роде, поэтому, передав Нам Сону салфетки, я зашел в ванную. Но когда я вышел из комнаты, Нам Сону уже без слов ушел домой.

Я оставил пропущенный звонок и написал сообщение, но телефон молчал до следующего утра. В этом не было ничего необычного. Вообще, Нам Сону не любит общаться, поэтому часто бывало, что он видел сообщение, но игнорировал его. Однако поведение, которое он продемонстрировал на следующий день в школе, было совершенно определенным.

Он избегал меня. Меня.

Нам Сону покидал свое место сразу после звонка и исчезал куда-то на каждой перемене. И это было не все. Если наши взгляды случайно встречались, он быстро отводил глаза, и после этого почти никогда не смотрел в мою сторону.

Я уставился на его пустое место, которое оставалось таким до самого начала уроков, и размышлял. Он что, пронюхал? Догадался, какие фантазии я о нем строил? Я перебирал в памяти, не выдал ли я себя как-то, но никаких догадок не было. Кроме того, если бы он узнал о таком по своему характеру, он должен был бы не избегать меня, а устроить скандал с руганью.

Тогда почему?

Уже завтра начинались каникулы. Дни, когда мы могли видеться в классе без всякой причины, заканчивались сегодня. С мыслью, что так оставлять нельзя, я схватил Нам Сону, который пытался сбежать сразу после окончания занятий. Как и ожидалось, Нам Сону даже не смотрел в глаза, и его холодный голос заставил меня ощутить возникшую стену — это не просто избегание.

У Нам Сону всегда была эта стена. Я не мог сказать, что не знал о ней. Его умение соблюдать границы было даже тем, чего я хотел, и исходящее от этого равнодушие было комфортным. Но сейчас это было очень неприятно.

— Я ждал тебя. Это ты ничего не сказал.

Меня бесило, что он до конца так и не посмотрел на меня. Его уходящая спина, словно говорящая, что он сказал все, что хотел, его фигура, уходящая не оборачиваясь — в тот момент, когда это отпечаталось на сетчатке глаза, что-то болезненно сдавило горло.

В уме я понимал, что сейчас не лучшее время для разговора. Что лучше сначала дать друг другу время. Но почему-то казалось, что нельзя отпускать Нам Сону вот так. Снаружи лил проливной дождь, все было расплывчатым, как в тумане, и Нам Сону, шедший туда, казалось, вот-вот исчезнет.

У меня не было времени размышлять о причине этой ненормальной тревоги. Я отшвырнул зонт Нам Сону, и только тогда он обернулся.

— Как ты до сих пор прожил с таким характером?

Я на мгновение застыл, увидев незнакомую едкую улыбку, но это было лучше, чем если бы он, как раньше, не смотрел на меня. Нам Сону продолжал злиться. Незнакомое выражение лица и незнакомый голос явно изливали гнев, но почему-то я чувствовал тоску. Даже просто смотреть на то, как он злится, было радостью.

Почему я испытываю такие чувства только к Нам Сону? Чтобы найти ответ, я пристально смотрел на Нам Сону, но его промокший под дождем, растрепанный вид вызывал лишь мысли о том, что он прозрачный, влажный и красивый, как несколькими днями ранее в ванной. Прежде чем я мог определить эти незнакомые чувства, мое тело двигалось само.

— Ты сейчас что, что сделал, зачем...

Побелевший было Нам Сону покраснел. Не розовый цвет, просвечивавший на локтях из-под школьной формы, а его лицо пылало, как ярко-красная спелая хурма, готовое вот-вот лопнуть.

В глазах Нам Сону читалось не презрение. Его влажные глазные яблоки, казалось, скорее просили повторить еще раз. Я знал, что это безумная мысль, но в тот миг, когда я увидел, как его зрачки мелко дрожат, я уверился. Дрожь Нам Сону, смятение, полное растерянности, подожгло меня.

Я знал, что его нежная кожа краснеет от малейшего усилия, но не мог остановить себя от того, чтобы сжать сильнее. Пушок на затылке, что умещался в моей ладони, встал дыбом и щекотал ладонь. Эта частая и влажная текстура была похожа на губы, и я притянул его губы еще ближе.

Экстра 4. Кан Чжихан

Вдруг мне показалось, что я понял, откуда взялся тот сладкий вкус, что я почувствовал в мороженом. Я втянул его в себя мягко, словно растаявшее мороженое, но в тот миг по рту разлился не сладкий, а металлический вкус.

Я выплюнул кровь, собравшуюся в уголке рта, и рассмеялся. Его кулак оказался сильнее, чем я думал. Но мне все равно нравилось.

— Ударь еще раз.

Чем Нам Сону, что вторгался даже в мои сны через кровать, мне больше нравилось видеть его вот таким, изливающим эти сильные, неприкрытые эмоции. Мне чертовски нравился тот факт, что эти взрывные, огромные чувства были направлены полностью на меня.

— Чтобы я смог сделать это еще раз.

Только после того, как я снова поцеловал это до безумия красивое лицо, я осознал, что мое сердце бешено колотится. Почему я испытываю такие непонятные чувства только к Нам Сону — ответ на этот вопрос был предельно ясен.

Я силой прижал его дергающееся тело, и на этот раз Нам Сону укусил меня за губу. В тот миг, когда я поймал Нам Сону, потерявшего равновесие и падающего, жар вспыхнул там, где наши тела соприкоснулись. Тело Нам Сону было горячим, хотя он весь промок под холодным дождем.

Когда я пришел в себя, Нам Сону уже сидел верхом на мне и бил меня кулаками.

Нам Сону только и делал, что злился. Поначалу это радовало, но по мере того, как сила его ударов ослабевала, а его сжатая челюсть начинала дрожать, мое настроение стало странным. Может, потому что капли дождя продолжали стекать по его белым щекам. Почему-то казалось, что Нам Сону не злится, а плачет.

— Ты что, влюблен в меня или что?

Это уже был не вопрос. Нам Сону констатировал факт. Ты не должен меня любить.

— А что, нельзя?

Ты же и сам встречался с парнем. К тому же, ты сказал, что расстался с тем типом. Так почему же мне нельзя тебя любить?

Когда я, взбешенный, задал встречный вопрос, Нам Сону тяжело вздохнул. Словно все выплеснутые эмоции иссякли, и его спокойный голос мне не понравился. И этот взгляд, будто на ребенка тоже.

— Не понимаю, почему я должен терпеть такое, чтобы ты проверил, педик ли я, но ладно. Допустим, ты и это проверил. И что теперь будешь делать?

Но, как всегда, Нам Сону был прав. До чертиков бесило.

— Не знаю.

Я не идиот и понимал, что неправильно вот так внезапно целовать кого-то только потому, что он нравится. Но это был Нам Сону. Если это Нам Сону, то, казалось, можно. Казалось, так и должно быть. Не потому, что тот факт, что он встречался с мужчиной, делал это легким, а просто потому, что это был именно он.

Я понимал, что и это основание шатко. Если бы это была вещь, можно было бы просто зажать ее в руке, но как поступать, когда испытываешь желание «иметь» человека, я не знал. Поэтому я спросил:

— Что мне делать?

Что мне делать с тобой? Когда я спросил, что мне сделать, чтобы ты болтал и смеялся рядом со мной, глядя на меня,Нам Сону снова дал ответ. Любезно.

— Неважно, мужчина или женщина тот, кто тебе нравится, не стоит навязывать свои чувства против воли другого.

Он не сказал «исчезни с моих глаз, ты мне противен». И этого было уже достаточно. Но вместе с этими словами Нам Сону, погруженный в другие мысли, делал то странное выражение лица, которое иногда появлялось. Горькая улыбка вызывала чувство, похожее на то, что я испытывал, глядя на его спину. Мне было тревожно и душно. Когда я спросил, почему он так улыбается, Нам Сону ответил уклончиво.

— Кое-кто вспомнился.

Кажется, я понял, почему мне захотелось стереть это выражение лица немедленно. Было очевидно, о ком он вспомнил в такой ситуации. Наверняка тот бывший парень. Неужели и тот так же внезапно налетел на него? Поэтому Нам Сону говорит тому, кто поцеловал его без спроса, не с презрением, а почти с советом? Мне не нравилась эта странная зрелость, ощущаемая в пустоте, эта дистанция. Пряча подступающую ярость, я спросил:

— Ты все еще любишь того человека?

— Ты спятил?

Нам Сону сделал вид, будто услышал нечто безумное. Неважно, была это ложь или правда. Неважно, с каким типом и какую любовь он имел, все это уже в прошлом, и сейчас рядом с Нам Сону был я. Мы были в таких отношениях, что нам волей-неволей приходилось сталкиваться каждый день в одном классе в одно и то же время. Пока что.

— Увидимся завтра.

Хотя с завтрашнего дня начинались каникулы, у Нам Сону была своя слабая сторона. Только что было видно, как он колеблется, помочь мне подняться или нет. Так что в конце концов он встретится со мной и завтра. Пусть даже возведет стену выше прежней — неважно. Стену можно просто разрушить.

Как и ожидалось, Нам Сону появился на детской площадке. Да еще и с зонтом в одной руке.

Услышав звук торопливых шагов, я был уверен, что это он. Я мог быть уверен, потому что мое сердце громко колотилось в такт этим шагам.

С лицом человека, принявшего твердое решение, Нам Сону сказал, что друг — пожалуйста, но парень — нет. У меня не было времени сдержать поднимающуюся улыбку. Нам Сону был слишком милым, просто беда. Это серьезное решение, принятое с таким серьезным лицом, заключалось в том, чтобы позволить быть «другом». Да еще и тому, кто в него влюблен.

— Значит, даже если я пидор, ты будешь со мной дружить?

Раз тот, с кем он встречался раньше, вероятно тоже начинал с друга, то меня это устраивало. Нужно было просто заставить Нам Сону полюбить меня.

Когда я спросил, что ему нравится, Нам Сону перечислил кучу вещей, которые я слышал впервые, кроме условия «должен быть высоким». Чтобы понимал с полуслова, был обходительным и умел хорошо выражать себя, был милым и обаятельным.

Хотя половина из этого казалась невозможной, но постараться понять с полуслова и хорошо выражать себя я мог. Условие «должен быть общительным» было непонятно, но, думаю, если я буду хорошо относиться к Пак Гюхёну, который рядом, то сойдет.

— А, забыл важное. Я люблю старших. С хёнами как-то проще. Незрелые дети, которые не могут контролировать свои чувства и действуют сгоряча, фу, я это терпеть не могу.

…Значит, нужно просто казаться старше? По крайней мере, я выше Нам Сону.

Поэтому, как только я вернулся домой, я усердно занялся поиском, как не выглядеть как мелкий засранец, как вызвать симпатию. Во-первых, самый распространенный и эффективный способ — это еда. Говорят, если кормить часто и много, то это хорошо, так что я впервые в жизни попробовал готовить.

Но выражение лица Нам Сону, съевшего рисовые шарики, было не очень, и чтобы вернуть его землянистому лицу нормальный цвет, я решил выбрать готовую еду. Я оставил Нам Сону у реки Ханган, чтобы он не сбежал, и пошел в магазин у дома. Персиков не было, но я сгреб в корзину все, на чем был нарисован персик.

Когда я вернулся, Нам Сону спал. Я смотрел на то, как его длинные ресницы отбрасывали тени на глаза, как его безупречно гладкий лоб наморщился. Я увидел, как его пальцы дергаются и дрожат, и взял его за руку — его хмурое лицо тут же смягчилось.

Я перебирал его мягкую руку, и вскоре Нам Сону открыл глаза. На его вопрос, что я делаю, у меня непроизвольно выскочили слова:

— Когда я так делал младшему брату, ему становилось лучше.

Младший брат. Так моя мать называла «настоящего» сына моего биологического отца. Он не был родным братом, и мы виделись нечасто, но слово просто сорвалось. Мне стало интересно, не спросит ли он, часто бывавший у нас дома: «У тебя есть младший брат?» — услышав слова «младший брат».

— …А ты не спрашиваешь, есть ли у меня брат.

Было удобно, что Нам Сону не расспрашивал о семейных делах. Так было всего несколько дней назад, но теперь все было наоборот. Я хотел, чтобы ему было любопытно, чтобы он спрашивал.

— Я не знал, можно ли спрашивать.

Оказалось, Нам Сону намеренно не спрашивал. Я видел, как он колеблется перед чертой, которую не хочет переступать. Мне нравилось, что он выглядел так, будто впервые переступает ее, и что это «впервые» происходит сейчас.

Поэтому мой язык опять пошел вперед ума. Даже говоря это, я мельком подумал: «А стоит ли говорить настолько много?», но, видя, что Нам Сону молча слушает, слова лились сами собой. Словно я ждал, когда же меня спросят.

Я никогда никому не рассказывал о своем отце. Ненависть к отцу, молчание, навязанное по умолчанию, гнев на время, прожитое с затаенным дыханием, как у преступника, были как константа. Я всегда едва проглатывал их, не зная, когда они взорвутся и вырвутся наружу.

Несомненно, так и было, но в тот миг, когда я озвучил это, странным образом почувствовал, как тяжесть стала легче. Эмоции, что медленно сходили на нет, будто из шарика, надутого до предела, проткнули маленькой дырочкой, казались принадлежащими не мне, а кому-то другому, а потому казались не таким уж и важным делом.

— Я понимаю твои чувства, но ты должен принимать то, что тебе положено.

Когда я выложил все, Нам Сону не стал предлагать неуклюжих утешений или сочувствия.

— Хорошо иметь высокооплачиваемую профессию. Но если причина в том, чтобы избавиться от этого типа, то это реально бесит.

Вдруг мне вспомнились слова, которые мама твердила мне с детства. Та фраза — «не позволяй ненависти поглотить тебя» — звучала как что-то, что должен говорить философ с другой стороны планеты, и совсем не находила отклика. Но слова, сказанные голосом Нам Сону, на удивление, врезались не в уши, а, казалось, прямо в сердце.

Слова «будь добр к матери» звучали как призыв жить жизнью, полной любви, а не ненависти, и мне сразу стало обидно. Говорит о любви, а сам велит не любить его. Я смотрел на безответственного Нам Сону и понял, что перебирал ни в чем не повинное персиковое желе. Вместо Нам Сону.

Не существовало способа не любить Нам Сону. Ясно, что ни один поисковик такого не найдет.

Вместо того чтобы разлюбить, мои чувства лишь росли и тяжелели. В тот день, когда мама упала в обморок, день, когда я осознал забытую на время реальность и меня чуть не поглотила смятенная ярость, Нам Сону вселил в меня уверенность. Уверенность в том, что я не смогу без него.

Спина, закрывшая меня, когда медсестра велела позвать родных. Грудь, что обняла меня, говоря, что все будет хорошо. Рука, похлопывающая по спине, и голос, успокаивающий, но слегка дрожащий. Сам факт существования Нам Сону приносил чувство стабильности.

Экстра 5. Кан Чжихан

В тот день мне приснился сон. Я бесконечно падал в кромешной тьме, где не было ни единого лучика света. Это было скорее не падение, а парение. Мое тело очень медленно и плавно струилось вниз. Медленно моргнув, я понял, что это глубокие морские глубины.

Даже погружаясь в мрачный океан, я чувствовал не страх, а тоску. Вода, окутывающая все мое тело, напомнила мне о маленьких объятиях, что держали меня днем.

Вдруг я почувствовал, как что-то задевает мой палец, и, подняв взгляд, увидел тонкую цепочку. Я осторожно разжал кулак, и кулон в виде бабочки сиял даже в темноте. Увидев этот теплый и ясный свет, я почувствовал, что даже в этом безбрежном море не потеряюсь. Так что я закрыл глаза с облегчением.

Проснувшись утром, я невольно раскрыл ладонь. На ней отпечатались следы, будто я всю ночь сжимал кулак. Кажется, я что-то держал, но в руке ничего не осталось. Я не мог вспомнить, что именно, но остаточное ощущение погружения в глубокое море было ярким.

Сжимая и разжимая кулак, я размышлял. Нам Сону и вправду был как море. Мягкое море, кажется, что его можно удержать в руке, но сжав кулак, на самом деле в руке ничего не остается. Море, бездонно глубокое и беспомощно разрушающееся, если его взболтать рукой, было уютным и в то же время подобным миражу.

Я не хотел упускать Нам Сону. Я не хотел налетать на него, как мелкий засранец, но чем больше я наблюдал за Нам Сону, который все каникулы проводил в палате, тем больше тревожился, что он вот-вот исчезнет, как морская пена.

Время летело так же быстро, как и моя нетерпеливость, и вот настал день перед самым началом занятий.

Еще во время церемонии окончания каникул я нервничал от мысли, что с завтрашнего дня не увижу Нам Сону в классе. Завтра уже должны были начаться занятия, и с завтрашнего дня я мог видеть его с утра до позднего вечера в классе. Но мое нетерпение не утихало. Теперь мне было недостаточно просто находиться в одном пространстве. Одного лишь физического расстояния было мало.

К тому же время снова промчится быстро, словно каникул и не бывало. А что будет, когда мы выпустимся? Если мы станем теми, кто не сможет видеться даже в классе? Одна только мысль об этом сводила с ума. В момент, когда я осознал свое желание стать ближе, я больше не мог медлить.

Я сидел на качелях и ждал Нам Сону. Я проговаривал в голове слова, которые тщательно подбирал всю ночь, когда Нам Сону подошел.

— Зачем ты позвал меня?

Услышав его сердитый голос, я беспомощно рассмеялся. Все слова, которые я так много раз проговаривал, уже стерлись из головы. Нам Сону сел на соседние качели и стал водить подошвой по песку. Я смотрел на его ерзающую ногу и спросил, знает ли он, что манито, также может означать возлюбленного.

— И что с того?

Кончики ушей Нам Сону окрасились в красивый цвет. Но на этот раз он снова казался злым.

— Чего ты вообще от меня хочешь?

Я хотел стать человеком, который может прикоснуться к его покрасневшим ушам. Я хотел быть не рядом с Нам Сону, а внутри него. Я хотел встречаться очень-очень долго с тем самым Нам Сону, который говорил, что долго встречаться — это не для него. Я был уверен, что отличаюсь от того типа, что заставил его так думать.

— Так что сделай меня своим манито снова.

Повисла тишина. Ветер заполнил пустоту, оставшуюся после того, как смолк скрип качелей. Нам Сону, опустив голову, долго кусал губы. Алый свет заката лег на его щеки, будто на чистый лист бумаги. Я подумал, что красный цвет ему очень идет, как вдруг Нам Сону поднял голову.

— Почему я тебе нравлюсь?

У него было такое лицо, словно он вот-вот заплачет. В тот миг, когда я услышал эти слова, в ушах промелькнул какой-то голос.

Просто так.

Просто. Просто нравишься. Непонятно, почему эти слова, которых я, казалось бы, никогда не слышал, вызывали дежавю. Но этот голос продолжал звучать в ушах, словно эхо. Словно приказывая ответить именно так. Так что я так и сказал. Просто. Что он мне просто нравится.

— Допустим, сейчас, из-за симпатии, мы начнем встречаться. Даже если так, это отношения, которые закончатся, как только мы расстанемся. Вот о чем ты сейчас говоришь.

Нам Сону не выказал согласие, но и не отказ, а неуверенность. Вид того, как он думает о конце еще до начала, вызвал во мне вспышку чего-то горячего. Это чувство, похожее на досаду, было направлено не на него. В какую же любовь он был вовлечен? Что же это была за любовь? Что сделал тот парень, с которым он встречался раньше, чтобы Нам Сону выглядел таким испуганным? Меня захлестнула ярость.

— Неужели мы обязательно расстанемся?

Я знал Нам Сону всего несколько месяцев, но, прожив во много раз больше, я понимал, что не будет другого такого как Нам Сону, что только он единственный. Я мог поклясться в этом.

— Я уверен, что мы никогда не расстанемся.

— …С чего ты так уверен? Тебе всего девятнадцать.

Я был готов поставить на кон все свои девятнадцать лет.

Пока Нам Сону не бросит меня, мы не расстанемся. Нужно было просто сделать так, чтобы я ему не надоел, и я был в этом уверен.

Нам Сону снова стал кусать губы. Я уставился на его шевелящиеся губы, и вскоре из них выдохнулся ответ, похожий на вздох.

— Ладно.

Нам Сону резко отвернулся, и покраснели не только его уши, но и щеки. Я резко встал и оказался перед ним.

Даже заслонив свет заката, Нам Сону был красным. Безумно красиво было смотреть, как он бросает на меня искоса взгляд своим раскрасневшимся лицом. Мне захотелось обнять его прямо сейчас, но я не мог вести себя как ребенок, поэтому лишь сжал в руке цепь качелей.

— Тогда можно взять тебя за руку?

— Нет.

Судя по тому, как он застеснялся из-за простого предложения подержаться за руки, похоже, он предпочитал медленно двигаться вперед. Мне было интересно, как изменится его алое лицо, если я расскажу, о чем думал, но я не стал говорить. В конце концов, позже я сделаю это сам.

— Увидимся завтра? — Только произнеся это прощание, я понял, что всегда хотел говорить это Нам Сону. Поэтому я прицепился к Нам Сону, который прошел мимо, не ответив, и стал придираться. — Почему не отвечаешь?

— Потому что это очевидно, вот почему. Разве мы не увидимся завтра?

На самом деле, я просто хотел в последний раз увидеть его раскрасневшееся лицо.

В любом случае, даже его резкие слова тоже означали «увидимся завтра». Что бы ни случилось завтра, это означало, что теперь мы можем обмениваться этими словами каждый день.

Мне захотелось смеяться, но я сдержался, боясь, что он снова что-нибудь скажет. Но, увидев, как он убегает быстрыми шагами, размахивая руками и ногами в одну сторону, я не мог не рассмеяться.

Милый.

Похоже, его красные уши не слышали смеха, потому что Нам Сону, тяжело дыша, исчез.

***

Мгновения были длинными, а дни короткими.

Когда наши взгляды встречались, сцена, как его длинные ресницы опускаются на глаза и затем поднимаются, казалось, текла в замедленной съемке, и когда мы держались за руки и шли под погасшими уличными фонарями, казалось, мы застряли в этом моменте, как растянутая видеолента. Но затем день заканчивался. Казалось, мое чувство времени сломалось.

Мне не нравилось, что Пак Гюхён вмешивался в эти короткие мгновения, но были и плюсы.

Наедине Нам Сону больше не смеялся громко. Вместо этого он лишь красиво краснел, но мне все равно иногда хотелось услышать его прежний беззаботный смех. Пак Гюхён был полезен в этом плане. Нам Сону хохотал до слез над какими-то непонятными шутками-каламбурами. Мне нравилось слушать его смех, похожий на распускающийся бутон, и, смеясь вместе с ним, Пак Гюхён с сияющими глазами готовил еще каламбуров. Не знаю, зачем он это делал для меня.

Была у Пак Гюхёна и еще одна польза. Подражая Пак Гюхёну, который фамильярно обращался по имени, Нам Сону иногда тоже называл меня «Чжихан-и». Он добавлял всего одну букву в конце, но в тот день у меня все время было хорошее настроение. Словно я наконец услышал то, что давно хотел.

П. п.: 지한이 (Чжихан-и) — уменьшительно-ласкательная форма имени 지한 (Чжихан), с суффиксом «-и», указывающим на близость.

Я много чего хотел сделать с Нам Сону. Много мест, куда хотел его сводить, много чего, чем хотел его накормить, но я не мог мешать учебе, поэтому мы могли лишь ходить в школьный магазинчик или учиться вместе в библиотеке.

Сначала я учился ради стипендии, но по мере времени мои амбиции росли. Каждый раз, когда Нам Сону смотрел на меня с гордым блеском в глазах, мне хотелось делать еще лучше. Я захотел поступить в медицинский, о котором он говорил как о своей цели. Проводив его домой, я возвращался и учился до рассвета. Странно, но решая задачи из прошлых экзаменов, мне они казались знакомыми, словно уже решал их когда-то. Поэтому я позволил себе помечтать о будущем, где мы учимся в одном университете.

Тогда у меня впервые появилось желание учиться в определенной области. Я хотел сделать так, чтобы Нам Сону больше не падал в обморок. Чтобы в далеком будущем, он мог смеяться, даже если его ударит волан.

Держа спящего Нам Сону на руках, я дал себе слово. Я стану полезным человеком для Нам Сону и буду с ним в его будущем.

— Кан Чжихан.

Но затем.

— Давай расстанемся.

Почему Нам Сону говорит такое?

Я представлял, как Нам Сону морщится при виде букета, но при этом краснеет, но я никогда не представлял Нам Сону, говорящего о расставании.

— Честно говоря, твоя реакция сейчас… немного чрезмерна. Мы ведь встречались не так уж долго, и я, честно говоря, не понимаю, почему ты так себя ведешь.

Не было ни одной причины, которая бы меня убедила. Все причины расставания, названные Нам Сону, были странными. Но я не мог силой удерживать уходящего Нам Сону. Ведь он ненавидит, когда ведут себя как дети. Если я схвачу его сейчас, то, явно не справившись с эмоциями, буду упрямиться. Буду умолять, как одержимый, чтобы мы не расставались, что мы не расстанемся. Как мелкий засранец.

Может, если я найду, в чем ошибся, и попрошу прощения, он передумает. Если я скажу, что мне не хватало вот этого, и пообещаю исправиться, может быть, он подумает еще раз. Ведь Нам Сону добрый.

Экстра 6. Кан Чжихан

Сильно шел снег. Следы, оставленные Нам Сону, быстро заносило снегом, и они исчезали. Подавляя импульс пойти по этим следам, я перебирал в памяти. В чем же я ошибся?

Может, я мешал его учебе? Или потому что я думал только об учебе, и ему было неинтересно? Или из-за Ким Джэу? Он решил, что я безрассуден, потому что устраивал проблемы, не думая о последствиях? Он был разочарован? Или потому что я бездумно заговорил об общежитии после вступительных экзаменов? Он потерял ко мне интерес, видя, как я один радуюсь?

Перебирая в памяти события один за другим, я начал замечать тревожные знаки, которые я прежде старался игнорировать.

С какого-то момента Нам Сону начал слабо улыбаться. Тогда я думал, что это из-за Сунына. Я верил, что после экзаменов все наладится, и что если я сразу же отведу его в хорошее место, он быстро воспрянет духом.

Накануне экзаменов я отвез мрачного Нам Сону к реке Ханган. На мои слова, чтобы он пожил у меня до возвращения его родителей, Нам Сону вместо ответа покраснел. Он сказал, что беспокоится об экзаменах и выглядел очень озадаченным. Поэтому его слова «завтра давай пойдем по отдельности», то, как он избегал взгляда, произнося их, вызывали у меня тревогу, но я изо всех сил улыбнулся и пожелал ему удачи. Чтобы Нам Сону хорошо сдал экзамен.

Если подумать, и на Рождество, и на Новый год Нам Сону отказывался от моих предложений поехать куда-нибудь. Говорил, что из-за подачи документов. Я не хотел ему мешать. Я совершенно не понимал, как работает эта система, и просто ждал того момента, когда Нам Сону сам улыбнется и скажет: «Теперь все кончено».

Неужели все это было намеком? Если бы я тогда распознал трещину между нами, все могло бы сложиться иначе? Может, нужно схватить его прямо сейчас? А что, если его чувства действительно остыли? Я думал об этом бесчисленное количество раз. Даже если он скажет, что не может принять меня обратно — ничего. Мы можем начать сначала. Сначала друзья, не спеша. Даже если он уедет в Финляндию — ничего страшного. Я ведь поступил в Корейский университет вслед за Нам Сону, уж в Финляндию я и подавно смогу за ним поехать.

Я ждал его каждый день на детской площадке в его жилом комплексе. Это было немного в стороне от его подъезда, но мне казалось, что если я буду ждать прямо у дверей, это будет слишком давить на него. Я верил, что Нам Сону выйдет, как в тот день, когда дождь лил целый день и он в итоге выбежал из дома с зонтом. Даже если не для того, чтобы увидеть меня, даже случайная, якобы ненамеренная встреча меня бы устроила.

Но сколько я ни ждал, Нам Сону не появлялся.

Я не помню, какой по счету это был день. Когда я пришел в себя, я уже стучал в двери всех квартир. Жильцы, понявшие, что я не в себе, вызвали полицию, и когда я объяснил ситуацию, стоявший рядом управляющий сказал мимоходом:

— Вы, наверное, про студента из 302-й?

Полиция вынесла мне постановление и отправили домой, но как только стемнело, я снова прилип к двери квартиры 302. Но из-за двери не было слышно никаких признаков жизни.

Он, само собой, не брал трубку. Я всегда ждал, пока не заканчивались гудки, от которых сводило желудок, но голос Нам Сону я так и не услышал, а через несколько дней стал отвечать только автоответчик: «Номер не существует».

Казалось, будто Нам Сону испарился. Я подумал, уж не улетел ли он в Финляндию, и тут же начал искать рейсы в Финляндию. Из Корейского университета начали приходить уведомления для первокурсников, но сейчас все это было неважно. Если бы изначально не было Нам Сону, у меня не было бы никакой причины поступать в Корейский университет.

«Поступай в университет. Не неси чепухи».

В тот миг, когда я уже собирался забронировать билет на самолет, вылетающий завтра, в голове промелькнул голос Нам Сону.

«Парень-студент университета лучше, чем парень, пересдающий экзамены».

Словно он знал, что все так и будет.

Что же мне делать? Я должен слушаться Нам Сону. Только так я смогу смотреть ему в глаза, когда мы встретимся снова. Но разве он вернется, если я пойду в университет? Потеряв направление под названием Нам Сону, я чувствовал себя заблудившимся ребенком.

…

Когда потерялся, не стоит бродить бесцельно. Потому что мы можем разминуться, я должен был ждать именно там. Поэтому вместо поездки в Финляндию я поступил в университет, как сказал Нам Сону. Университетская жизнь и изучение мозга, которым я хотел заниматься, не имели смысла без Нам Сону, но я не мог вечно оставаться ребенком.

«Не веди себя как ребенок».

Приняв эти слова за ориентир, я сделал шаг вперед. Я хотел показать ту сторону, что нравится Нам Сону, когда мы встретимся снова. Без неловкого упоминания прошлых событий, непринужденно обмениваясь шутками, именно так. Я ждал только момента воссоединения, снова и снова обдумывая тип идеального партнера, о котором упоминал Нам Сону.

Конечно, я не просто цеплялся за эту призрачную вероятность, не зная, когда она материализуется. После долгих и настойчивых допросов Пак Гюхёна, который, как попугай, твердил только «не знаю», мне удалось услышать от него многозначительные слова:

«Ну, как тебе сказать…? С его характером, вряд ли он поехал бы учиться за границу, чтобы сбежать. Скорее уж… кхм-кхм… готовиться заново к экзаменам…»

По всему было видно, что Пак Гюхён что-то знал. Тот факт, что о Нам Сону знал Пак Гюхён, а не я, вызывал во мне странную смесь чувств. В тот момент я остро ощутил, что значит «если расстанемся, то будем чужими людьми», как говорил Нам Сону. Но я не мог ревновать к Пак Гюхёну. Если он останется другом, то, по крайней мере, будет связью с Нам Сону.

К тому же, это была ценная информация. Подготовка к повторным экзаменам означала, что он, по крайней мере, будет учиться в университете в Корее, а единственный университет, куда бы поступил Нам Сону, — это Корейский университет. Поэтому я держался. Ждал, когда Нам Сону появится в этом кампусе, где он должен был бродить.

Но год оказался дольше, чем я думал, и в свободное время я ловил себя на том, что обзваниваю все подготовительные академии по всей стране.

И тогда мама потеряла сознание. С детства у нее было слабое здоровье, и она часто лежала в больницах, но на этот раз она не приходила в себя очень долго.

Глядя на ее потемневшее лицо, врач сказал приготовиться к худшему. Это было похоже на то, как будто в груди застрял огромный камень. Тяжелое предчувствие, что на этот раз она действительно может не очнуться.

И тогда я подумал: как же хорошо, что я послушался Нам Сону. Если бы я не последовал его совету чаще выражать свои чувства маме, то сейчас меня, несомненно, поглотило бы беспросветное раскаяние.

Следующая мысль тоже была о Нам Сону. А что бы сделал на моем месте Нам Сону? Что бы он сказал в этой ситуации, когда мама может не очнуться?

«Возьми себя в руки. С твоей мамой все будет хорошо».

Я не мог просто сидеть и тупо смотреть. На летних каникулах я достал дневник ухода за больными, который мы с Нам Сону вели вместе, и начал с того, что можно было сделать прямо сейчас: ухаживать за мамой. Возможно, потому что у меня уже был опыт ухода вместе с Нам Сону. Чистить мамин зонд для кормления, массировать ее тело, чтобы не залеживалась, тщательно обмывать ее с головы до ног — все это почему-то казалось знакомым.

Палата мамы всегда была пуста и безмолвна. Но когда я вспоминал следы, оставленные Нам Сону: записки, воспоминания, моменты времени, — мне становилось тепло и солнечно на душе. И тогда мне вдруг пришла в голову мысль. Нежность — это не яд, а дыхание жизни.

Глядя на чрезмерную нежность мамы, я всегда думал, что нежность — это яд. Мне было непонятно, почему она до сих пор заботится о моем отце, который в этом не нуждался, почему, несмотря ни на что, не винит его. Порой мне казалось, что из-за этого и у самого отца меньше угрызений совести.

Я даже злился на мамину безответственность, на то, что она всегда говорила о смерти: «Если я уйду первой…». Мне ненавистны были ее теплые объятия и слова любви, ведь она все равно собиралась уйти. Я верил, что нежность — это то, что заставляет остро чувствовать пустоту, когда остаешься один. Поэтому она была подобна ране.

Наверное, если бы я пережил смерть мамы в таком состоянии, я бы остался при этом убеждении на всю жизнь. Я бы заранее предполагал, что любой, кто приблизится ко мне, уйдет, и принял бы нежность за обман.

Но теперь все было иначе. Нам Сону показал мне, что нежность оставляет не рану, а след. Он показал мне, что она оставляет после себя не шрам, от которого щемит сердце при одном взгляде, а память, которую можно вспоминать долгие годы и которая помогает жить.

Конечно, что пришло после этого осознания — это не смирение по типу «и этого достаточно», а тоска. Поэтому чем больше я хотел снова встретить Нам Сону, тем сильнее разгоралась моя решимость никогда больше не расставаться с ним.

Пока я метался между больницей и кампусом, пролетел еще один год. Снег, что покрывал следы Нам Сону, растаял, и на дереве, с которого на него когда-то свалилась гусеница, распустились цветы. И мама открыла глаза. Все говорили, что это чудо — видеть, как она медленно, но верно идет на поправку.

Мама спросила, верю ли я на этот раз в Закон Джули. Мне до тошноты надоело это суеверие — аж лицо кривилось от одного слова «закон», — но на этот раз я подумал, что, возможно, не так уж и плохо в него поверить. Как мама чудесным образом очнулась, так и я чудесным образом встречусь снова с Нам Сону. И когда настанет тот момент…

— Ох.

— Ой, извините.

Только бы не упустить Нам Сону во второй раз.

— Вы правда в порядке? Похоже, вы ударились головой, мы можем посмотреть.

— Гляньте на него, опять переигрывает. Со стороны подумаешь, он уже врач.

Я понял с первого взгляда. Как тем летом в расплывчатом классе лишь один человек виделся мне четко, так и теперь мое затуманенное зрение стало ясным в одно мгновение.

Кепка, скрывающая больше половины лица, низко опущенная голова, запястье, на котором, казалось, останутся красные следы от пальцев от одного прикосновения. Хотя из всего лица был виден лишь подбородок, все мое существо кричало мне об этом. Грохочущая музыка, от которой, казалось, содрогается здание, была заглушена стуком моего сердца.

— Давайте я посторонюсь. Извините.

Пронесшийся мимо аромат, словно в те девятнадцать лет, пропитавший постель на всю ночь, и на этот раз закружился в воздухе, долго не рассеиваясь. Аромат, похожий на лопающиеся мыльные пузыри. Я глубоко вдохнул остатки Нам Сону, задержавшиеся в воздухе, и на моем лице сам собой расцвел смех.

Мы наконец встретились.

Экстра 7. Отклонение от орбиты

— Холодно… — пробормотал Нам Сону и вытянул руку.

Он точно помнил, что лег спать под теплым одеялом, но никак не мог его нащупать. Не было сил открыть глаза, и, пока он ворочался на кровати, кончики его пальцев коснулись чего-то теплого. Это была не такая мягкая, как одеяло, но куда более горячая, знакомая форма, в которую он тут же и уткнулся, испуская удовлетворенный вздох.

Тепло. Прильнув к теплому телу и потираясь щекой, он снова почувствовал накатывающую сонливость. Решив использовать грудь в качестве подушки, чтобы устроиться поудобнее, он так и не смог найти положение. Потому что эта «подушка» была слишком жесткой. Подумав, что Кан Чжихан только что проснулся, Нам Сону пробормотал:

— Который час?

— …

Что такое? Я думал, он проснулся.

Взяв руку, лежавшую у него за спиной, он сильнее притянул к себе окаменевшее тело, и оно наконец поддалось, приняв нужное ему положение. Обычно в это время его сразу разворачивали в объятия лицом к лицу, но Кан Чжихан оставался неподвижным, словно каменное изваяние. Спина была немного холодной, но и этим он был вполне доволен. Как раз в тот миг, когда он готов был снова отпустить сознание в сладкой дремоте, раздался голос.

— Тебе что-то снилось? — над головой донесся низкий, глубокий голос.

Низкие вибрации, которые он чувствовал и ушами, и щекой, были приятны, и он тихо рассмеялся, но тут же почувствовал, как грудь под ним снова застыла.

— Нет. Я прекрасно выспался. А что?

Он спросил, имея в виду, не говорил ли он что-нибудь во сне, но Кан Чжихан снова промолчал. Тут он уже начал удивляться. Чжихан не осыпал его, как обычно, назойливыми поцелуями по всему лицу и не пытался незаметно опустить руку, обнимавшую его за талию, ниже, вторгаясь в штаны.

Хотя это и было непохоже на него, но… что ж, даже хорошо, что с утра не придется предаваться страстям. Вчера его и так достаточно помучали, так что сегодня он хотел понежиться в постели. Нам Сону громко зевнул и сказал:

— Сегодня хочу омурайсу*. Из двух яиц.

П.п.:  오므라이스 (омырайсы) — популярное корейское блюдо японского происхождения (омурайсу). Представляет собой жареный рис, завернутый в ролл, часто подается с кетчупом.

Даже если он спал допоздна, Кан Чжихан всегда следил, чтобы он позавтракал, так что у Нам Сону уже вошло в привычку завтракать по утрам. Пока он облизывался в предвкушении, планируя быстро умять одну порцию и снова заснуть, Чжихан снова повел себя странно. Он и не думал подниматься, словно механизм, в котором заклинило.

— Что ты делаешь? Давай быстрее.

Как только он начал хныкать, что голоден, «сломавшийся» Чжихан наконец пошевелился. Пусть ни на что другое, но на слово «голоден» он реагирует мгновенно, похоже, наконец-то пришел в себя. Было немного пусто без огромной печки, но нахлынувшая сразу же после сонливость снова сморила Нам Сону.

Когда он открыл глаза, вокруг было слишком тихо. Нам Сону медленно моргнул. Время на часах, которые он проверил, лишь повращав зрачками, уже показывало полдень.

Странно. Не может быть, чтобы он дал мне проспать так долго.

Ведь это был тот самый Чжихан, который всегда говорил, что даже если он будет еще спать, то сначала должен позавтракать. К тому же, омурайсу — это простое блюдо, которое Чжихан готовит за несколько минут, так что не должно было занимать так много времени.

— Чжихан-а.

Он позвал Чжихана, но из-за двери не донеслось ни звука. Лежа в оцепенении, Нам Сону уставился на белоснежный потолок и вдруг замер.

…Погодите-ка.

Он резко повернул голову и взглянул на часы, которые проверял только что. Квадратные цифровые часы. Эти знакомые часы были тем, что не должно было быть ему знакомо. То же самое касалось и узора на потолке. Нам Сону резко поднялся и медленно оглядел кровать.

— Что это…? — Это было не то толстое одеяло, которым он укрылся вчера.

Простая белая простыня без каких-либо узоров была дизайном, который можно увидеть где угодно, но Нам Сону в мгновение ока понял, где он лежал.

Это была спальня. То есть спальня в квартире, где он жил раньше вместе с Кан Чжиханом.

Он спрыгнул с кровати и распахнул дверь спальни — его встретил знакомый вид квартиры. Это была та самая квартира, где они снимали жилье. Нам Сону в ступоре уставился на до безжизненности чисто прибранную гостиную и прошел на кухню. Проверив календарь на столе, он ошеломленно пробормотал:

— Что это такое…

Год, мелко написанный в углу, указывал на цифры, которые на несколько лет опережали вчерашний день, когда он заснул. Как раз в тот миг, когда ему показалось, что это какая-то нелепица, Нам Сону быстро ударил себя по щеке.

Шлёп-шлёп — звук разнесся по тихой квартире. Больно не было, но на душе не спокойно, поэтому он отхлестал себя и по другой щеке, пока та не стала алой, и лишь убедившись, что не чувствует никакой боли, выдохнул.

Сон. Не знаю, почему мне вдруг приснилось это время, но, в любом случае, слава богу.

Немного успокоившись, Нам Сону осмотрелся. Дом был точно таким, каким остался в его памяти. Безжизненная гостиная, в которой чувствовался вкус Чжихана, любившего идеальную чистоту, и кухня, выглядевшая как новенькая, поскольку там почти никогда не готовили… Стоп.

Кухня была похожа на место падения бомбы — полный разгром. Повсюду валялись продукты, казалось, их только что купили и распаковали, а почерневшая от гари кастрюля лежала перевернутой на мусорном ведре. Глядя на следы копоти, он почти физически ощутил запах гари, все еще витавший на кухне.

Насколько он помнил, кухня в этом доме никогда не была в таком состоянии. Они почти никогда не готовили дома, когда им перевалило за тридцать, питаться в кафе стало привычкой.

Кстати, мне кажется, я во сне слышал какой-то грохочущий шум… Минутку. Но ведь «во сне» — это означает во сне этого сна? Разве можно спать во сне? Кстати, кого же я тогда обнимал? Какого именно Чжихана?

Он начал путаться, но, в любом случае, это был сон. Отбросив мысли, Нам Сону медленно осмотрел дом. Воспоминания об этом времени были не из приятных, но, увидев все снова, он почему-то обрадовался.

В этот момент послышался звук набираемого кода дверного замка. Застыв в коридоре перед входной дверью, Нам Сону, охваченный чувством, которое сложно было определить, наблюдал, как дверь открывается.

— …

— …

Когда он встретился взглядом с 34-летним Кан Чжиханом, он с опозданием осознал, что это чувство было тоской. Ведь я заснул вместе с Чжиханом только вчера, какая же это тоска? Это было абсурдно, но это была именно тоска.

Чжихан, который даже не поздоровался, встретившись с ним глазами. И еще…

— Привет.

Это был Чжихан того года, который умер вскоре, после него.

Чжихан приподнял одну бровь. Видимо, это приветствие показалось ему неожиданным. Поэтому Сону, как обычно, сказал: «Ты пришел?» — и только тогда тот кивнул и вошел внутрь.

На Чжихане был костюм. Проводив взглядом шуршащий звук вниз, он увидел, что в руке у Чжихана что-то было. Это был пакет с логотипом знакомого кафе, где подают завтраки.

— Это мне?

Кан Чжихан молча протянул пакет. Точно, в те времена с Чжихана было очень трудно добиться даже слова. Сону, сглотнув смех, взял пакет.

— Спасибо. Мне очень нравится это место.

Распаковав пакет, он увидел упакованный желтый омурайсу. В тот миг, когда он увидел красиво упакованное блюдо, столь контрастирующее с видом кухни, и записку на контейнере «два яйца», уголки его губ задрожали.

— Ты купил только мне? Раз уж пошел, мог бы и себе захватить.

— Не подумал.

— Да? Как-то одиноко есть одному. Но ничего не поделаешь.

Он нарочно сделал акцент на слове «одиноко», и Чжихан замер. Делая вид, что не заметил этого, Нам Сону повернулся и сел за стол. Заправив в рот ложку дымящегося омлета, он почувствовал, что это «вкусно», хоть это и был сон.

Они жили довольно далеко от того места, поэтому он не мог часто там есть, но еда в том заведении ему очень нравилась. Однажды он даже купил две порции, чтобы поесть с Чжиханом, но нетронутая еда так и простояла на столе до следующего утра.

Вспомнив тот случай, он вдруг задумался. Чжихан же меня не ненавидел, так почему он так поступил?.. Неужели он подумал, что я купил две порции, чтобы съесть самому? Это была нелепая догадка, но в то же время довольно правдоподобная, и он фыркнул.

— Что-то хорошее случилось?

— А?

Чжихан уже стоял перед столом. Он хмурил одну бровь — такое выражение лица у него бывало, когда ему что-то не нравилось. Раньше он бы начал гадать: «Он расстроен? Я что-то сделал не так?» — но сейчас это выглядело просто мило. Потому что ему на ум пришел Чжихан с надутым лицом.

— Ага. Ты же купил мне еду.

Наблюдая, как дергается бровь Чжихана, Нам Сону добавил, явно желая, чтобы тот услышал:

— Было бы еще лучше, если бы мы поели вместе. Но все же, ты запомнил, что мне тут нравится. Конечно, приятно, когда тот, кто тебе нравится, так поступает.

Судя по отсутствию ответа, похоже, он действительно запомнил это кафе. Кажется, он ошибся и запомнил, что я так люблю их еду, что покупаю две порции, но, в конце концов, это и моя вина, что я не сказал «я купил и тебе», так что ладно.

Чжихан все так же безучастно стоял. Украдкой взглянув на его лицо, он увидел явные признаки растерянности. Казалось, он завис, словно у него не было иммунитета к таким выражениям.

— Кстати, ты не на работу?

В календаре была указана суббота. Конечно, это был сон, но все же было удивительно, что Чжихан все еще дома в такое время, когда рабочий день уже давно начался. На его вопрос Чжихан мельком взглянул на наручные часы.

— Сказал, что приду после обеда.

— Почему? Потому что должен меня покормить?

— …

Взглянув на выражение лица Чжихана, он больше не мог сдерживать смех. В конце концов, Нам Сону громко рассмеялся и, размахивая рукой, сказал:

— Шучу. Тогда тебе, наверное, уже пора идти. Иди.

Если Чжихан уйдет, этот сон тоже закончится? Было немного жаль, но на душе стало легко, вероятно потому, что он сказал то, что не мог сказать Чжихану того времени. Если бы я тогда без стеснения говорил о своих чувствах, может, и тот Чжихан тоже так бы зависал? Хотя у него и промелькнула такая мысль, все это уже осталось в прошлом. Он уже было отбросил раздумья и собрался зачерпнуть ложкой, как вдруг…

Экстра 8. Отклонение от орбиты

— А ты?

Черт, черт…

Честно говоря, он не ожидал, что тот все еще будет стоять там. Он даже попрощался, пожелав хорошего дня, но Чжихан не только не ушел, но и задал неожиданный вопрос. Ошеломленный Нам Сону ответил:

— …Спрашиваешь, что я буду делать сегодня? Просто побуду дома, наверное.

Хотя вопрос задал он сам, Чжихан снова замолчал. Нам Сону, продолжая уплетать омлет, уставился на такого Чжихана. Долгое время не видел Чжихана в его тридцать с чем-то, и сейчас думаю, что он был действительно красив. Тишина больше не казалась неловкой, и еда легко проглатывалась.

Чжихан не подавал признаков ухода, даже когда он почти доел. Неужели он ждет, пока я все съем? Потому что я сказал, что есть одному одиноко? Он что, не думает, что от его безучастного стояния тут мне, наоборот, может стать плохо? В тишине, что длилась до того момента, пока он не убрал ложку, Нам Сону вдруг спросил:

— А я могу поехать с тобой в больницу?

Это была импульсивная фраза. Раз уж ему приснился сон о времени, когда тому было тридцать четыре, он захотел увидеть и место, где работал Чжихан. Если точнее, он хотел увидеть Чжихана в халате, а не саму больницу.

— Одному дома скучно.

Чжихан лишь бросил на него взгляд, не отвечая. Вообще-то, он мог предположить, что тот скажет. Наверняка скажет: «Это не место для визитов». И это был бы резонный аргумент, так что возразить будет нечего. Он и раньше чувствовал себя неловко, заходя в больницу, где Чжихан, вечно с переполненным графиком приемов и операций, был всегда очень занят.

— Во второй половине дня у меня операция.

Как и ожидалось. Нам Сону кивнул, как будто так и должно было быть, и отправил в рот последний кусок. Раз это сон, мыть посуду не обязательно, но раз Чжихан вот так вот торчит тут, похоже, стоит хотя бы немного прибраться. С намерением отнести упаковку к раковине, он поднялся с места.

— Ладно. А, спасибо за еду. Было гораздо вкуснее, чем есть в одиночестве.

Нам Сону, собиравшийся по привычке пожелать хорошего дня, замер. В этой ситуации это казалось немного неуместным.

— Счастливо.

Выпустив это, он почувствовал себя странно. Хотя он и знал, что это сон, это было похоже на прощание с настоящим тридцатичетырехлетний Чжиханом. Даже если, очнувшись ото сна, этот самый Чжихан окажется прямо передо мной. — Поэтому он на мгновение задумался. — Раз уж это сон, может, просто обнять его покрепче и сбежать?

— …После операции. — Голос, возобновивший уже закончившийся разговор, заставил глаза Нам Сону округлиться. Чжихан, одетый так, будто готов был хоть сейчас выйти на работу, смотрел не на входную дверь, а на кухню. Уставившись взглядом на пустую упаковку на столе, он произнес: — Может, поужинаем вместе?

***

От сна, который затянулся дольше ожидаемого, Нам Сону сильно прикусил внутреннюю сторону щеки. По-прежнему не чувствовалось никакой боли.

Кан Чжихан и вправду приехал за ним точно к концу рабочего дня. Подумалось, что для сна это немного нереалистично, но салон автомобиля, пугающе тихий, был точь-в-точь как он помнил. На вопрос Кан Чжихана, нормальна ли японская кухня, он ответил «да», и на этом их разговор давно прервался.

Кресло переднего пассажира было теплым с самого момента, как он сел. Сидеть там становилось даже слегка жарко, и, сняв куртку, он увидел, как Кан Чжихан приоткрыл окно. Сцена почему-то показалась похожей на ту, что была в День Дурака, и Нам Сону взглянул на водительское место.

Ну и красавчик, конечно…

Но в то же время, кажется, немного грубоват. Кожа не то чтобы грубая, но все же явно отличается от той, что была в двадцать один.

При других обстоятельствах он бы лишь украдкой бросал взгляды краем глаза, но сейчас он думал лишь о том, чтобы вдоволь насытить взор Кан Чжиханом за тридцать. К тому же, было довольно забавно сравнивать его с двадцатиоднолетним Чжиханом. Поскольку Сону открыто и пристально на него смотрел, Кан Чжихан включил радио.

Вау.

Тот факт, что Кан Чжихан первым включил радио, заставил Нам Сону тихо поразиться. Ведь это всегда он включал что-нибудь, ненавидя неловкую атмосферу в машине. Смотря на пальцы, регулирующие громкость, и на неподвижное лицо, устремившее взгляд прямо перед собой, Нам Сону открыл рот:

— Чжихан-а.

Кан Чжихан ответил взглядом. Нам Сону улыбнулся, ответив тем же, и снова посмотрел на дорогу.

— Ты не поедешь? Зеленый уже загорелся.

Он смотрел вперед, поэтому можно было подумать, что он следит за дорогой, но, видимо, его мысли были где-то еще. Только тогда машина снова тронулась и плавно пересекла дорогу. Он думал, что они поедут в любую японскую забегаловку поблизости, но, похоже, они направлялись в место довольно далекое.

Опустив взгляд на бардачок, он увидел пачку сигарет. Возможно, потому что с тех пор, как он вернулся в прошлое, он ни разу не видел, чтобы Кан Чжихан курил, даже знакомая марка сигарет казалась чужой. Тогда же ему вспомнилось, что в это время Чжихан тоже курил меньше.

— В последнее время ты не часто куришь.

Когда он спросил об этом, Кан Чжихан после небольшой паузы задал встречный вопрос:

— А ты?

— Я?

— Ты вот как раз, кажется, не куришь.

Это было естественно. Ведь изначально он и не был курильщиком. Разве что в самом начале отношений он был курильщиком «только для Кан Чжихана», но к тридцати годам он почти перестал прикасаться к сигаретам. Воспоминания, пронесшиеся как полосатые столбы за окном, и недоразумения, копившиеся в них долгие годы, заставили его внезапно почувствовать смятение.

— Знаешь что? Я на самом деле ненавижу запах сигарет.

Так что слова вырвались сами собой.

— Я выкурил несколько сигарет только чтобы быть с тобой, я до сих пор не понимаю, зачем люди платят за это деньги.

Не было никакого смысла говорить это сейчас Кан Чжихану из сна. Но именно поэтому, казалось, можно было высказаться еще откровеннее.

После короткой паузы Кан Чжихан спросил:

— Тогда почему в последнее время не куришь?

— С тобой стало неинтересно выходить на перекур.

— …

— Ты же просто молча курил, не говоря ни слова. Это не могло быть интересно.

Ах, вот это действительно приятно.

Хотя рот Кан Чжихана был плотно сжат, теперь Нам Сону уже не радовался и не огорчался из-за каждого выражения его лица.

— А, я не к тому, что ты должен бросить, я просто говорю. Теперь это все в прошлом, так что не имеет значения.

— …В прошлом?

— Ага. И еще кое-что. Насчет завтраков. То, что ты по утрам вечно просто перехватывал что-то один и уходил — я ничего не говорил, но, черт возьми, мне было обидно! Даже семья, живущая вместе десятилетиями, так не поступает. Разве нет?

Накопившееся за это время недовольство хлынуло наружу, словно прорвало плотину. И только тогда Нам Сону с опозданием осознал, что машина уже остановилась.

Он подумал, что они приехали, но на обочине, где остановилась машина, не было видно ничего похожего на ресторан. Как раз в тот момент, когда Нам Сону с недоумением посмотрел за окно…

— Так значит, ты предлагаешь расстаться?

— …Что?

— Я думал, к чему это ты с самого утра затеял, — пробормотав это, Кан Чжихан пошевелил на руле кончиками пальцев. — Похоже, ты хочешь красиво все закончить. Раз уж время дорого, может сразу перейдешь к сути?

Говоривший так Кан Чжихан был совершенно бесстрастен. Нам Сону в ступоре перебрал в голове только что состоявшийся разговор. Он никак не мог понять, в какой именно момент они пришли к такому выводу.

— Это с чего вдруг… какого…

Бззз…

Звук внезапной вибрации не прекратился сразу, а продолжился. В конце концов, Кан Чжихан произнес сухим голосом:

— Ответь.

В такой ситуации он не собирался легкомысленно отвечать на звонок. Намереваясь положить конец разговору, Нам Сону достал телефон, но в тот момент, когда он увидел экран, не мог не вздрогнуть.

[Кан Чжи]

Что это такое вообще…?

Кан Чжи. Это было имя, под которым тот был сохранен в контактах. То есть, это звонил не сидящий рядом Кан Чжихан, а двадцатиоднолетний Кан Чжихан. Он знал, что это сон, но мысль о том, что вдруг могут существовать два Чжихана, привела его в замешательство.

В этот момент взгляд Кан Чжихана упал на телефон. Нам Сону поспешно спрятал его, чтобы тот не увидел экран, и сказал:

— Все в порядке. Ничего срочного.

Он быстро нажал кнопку завершения вызова, но вскоре вибрация раздалась снова. Сколько бы раз он ни отказывался, вибрация не прекращалась.

Гребаный псих, прекрати уже!

В машине, заполненной тяжелым молчанием, один только оглушительный звук вибрации не умолкал без остановки. Выступивший холодный пот заставил его просто выключить телефон, и только тогда в машине стало тихо.

Нам Сону вздохнул. Он уже собирался снова попытаться заговорить, но Кан Чжихан открыл рот первым.

— У тебя появился кто-то?

— …Что ты сказал?

— Может, ты перепутал? Утром.

Он подумал, что это опять за чушь, но по последующим словам стало примерно понятно, о чем вообще думал этот парень. Утро, ошибка. Видимо, он имел в виду то, что произошло сегодня утром в постели.

В этот период «Нам Сону» и «Кан Чжихан» спали в одной кровати всего несколько раз, и даже тогда они часто спали поразень. Если «Нам Сону» вдруг обнял его и стал ныть, чтобы тот приготовил завтрак, было вполне закономерно предположить, что он перепутал его с кем-то другим.

Он понимал, каким путем тот пришел к такому выводу, но это не значило, что он его понимал. Нам Сону спросил с ошеломленным лицом:

— Эй. Разве мы с тобой не встречаемся?

Если бы он так думал, то должен был разозлиться. Но Кан Чжихан безразлично спросил, не встречается ли он с кем-то другим. Поэтому он спросил в упрек, но на лице Кан Чжихана нельзя было найти и капли «гнева».

— Теперь ты уже в том возрасте, когда нужно остепениться.

— …Хах.

От изумления у него даже не вырвался горький смех. Да, тридцатичетырехлетний Кан Чжихан был таким. Вот поэтому я и собирался расстаться. В одно мгновение его охватила ярость, но, понимая, что означали «степень» Кан Чжихана и в каком контексте это было сказано, он еле сдержал гнев.

— Спрашиваешь, есть ли у меня парень? Конечно, есть.

Но злость все равно была злостью.

— Как ты и сказал, я уже в возрасте, так что теперь собираюсь остепениться с этим засранцем.

«Этим засранцем являешься ты», — имея это в виду, он посмотрел на Кан Чжихана, намекая, что тому стоит понять намек. Но Кан Чжихан, напротив, скривил лицо.

— Парень?

На его лице, до сих пор остававшемся бесстрастным, наконец появились эмоции.

Экстра 9. Отклонение от орбиты

— Ты встречаешься с кем-то еще?

Кан Чжихан сейчас злился. Это было нелепо. Факт того, что он снова сделал абсурдное предположение, также вызывал недоумение, и было досадно, почему он не может догадаться, что этим «засранцем» был он сам. В общем, и этот Кан Чжихан, и тот — почему они оба не могут с первого раза понять, когда им говорят о любви?

С чувством полной безысходности Нам Сону резко расстегнул ремень безопасности и уже собирался открыть окно. Раздался щелчок, и дверь внезапно заблокировалась. Как будто тот ожидал, что он прямо так и выйдет из машины, послышался ставший еще более ледяным голос:

— Отвечай.

— Да, встречаюсь. А что?

Кан Чжихан, проведя рукой по волосам, тяжело вздохнул.

— И разве сейчас время для такого? Я бы еще понял, если бы ты встречался с кем-то для брака.

— Для брака? Ты что, собираешься просто так отпустить меня, если я скажу, что встречаюсь с кем-то с целью брака?

— Не говори очевидных вещей.

— Но встречаться с мужчиной нельзя?

Кан Чжихан замолчал.

— Ты понимаешь, что твои слова не имеют смысла?

— …

Похоже, он и сам осознал свое противоречие. На этот раз глубоко вздохнул уже Нам Сону. Кажется, теперь, когда этот упрямец наконец осознал логическую ошибку, можно будет нормально поговорить.

Но, словно насмехаясь над ним, телефон, у которого сел аккумулятор, снова начал вибрировать.

Экран был черным. Но неумолкающая вибрация вскоре сменилась звонком, и его громкость постепенно нарастала.

Этот звонок был откуда-то знаком. В тот момент, когда он осознал, что это был звук будильника, установленного на утро, Нам Сону почувствовал это интуитивно: скоро этому сну придет конец.

Нам Сону тут же схватил Кан Чжихана за воротник.

— Эй, Кан Чжихан. Я спрошу только одно.

Кан Чжихан, казалось, был удивлен. Впрочем, двадцатиоднолетнего Чжихана часто хватали за грудки, но для тридцатичетырехлетнего это, наверное, было впервые.

— Я тебе нравлюсь?

Он знал ответ на этот вопрос. Но, казалось, его устроит только то, если он услышит это из уст этого Чжихана. Однако Кан Чжихан, похоже, не собирался разжимать плотно сомкнутые губы. Поэтому Нам Сону нанес упреждающий удар:

— Ты вот мне нравишься. Очень.

Темные зрачки дрогнули. Нам Сону смог прочитать в них недоверие. Громкость звонка нарастала, и Нам Сону повысил голос:

— Поэтому я собираюсь прожить рядом с тобой всю оставшуюся жизнь. Если я встречу ебанутых родителей или менеджеров на работе, я сразу же уволюсь и буду жить на твои деньги. Но я не планирую прожить всю жизнь с тем, кто меня не любит. Поэтому я спрошу в последний раз. Отвечай хорошо.

— …

— Я тебе нравлюсь?

Губы, так легко изрыгавшие резкие слова, сейчас лишь беспомощно шевелились. Он подождал еще немного, но в итоге Кан Чжихан снова сомкнул рот.

Ну конечно. Чего я вообще ожидал от этого Чжихана?

Видимо, он думал, что раз это сон, то последует какая-то другая реакция. С самодовольной усмешкой Нам Сону уже было собрался ослабить хватку на воротнике Кан Чжихана, как его запястье было крепко схвачено.

Подняв взгляд, он увидел, что Кан Чжихан что-то говорит. Но из-за оглушительного звона будильника, от которого сводило брови, не было слышно ни единого слова. Даже несмотря на шум, готовый разорвать барабанные перепонки, Нам Сону не затыкал уши и крикнул:

— Что?!

Кан Чжихан отчаянно что-то говорил, но по-прежнему нельзя было разобрать ни звука. Однако догадаться, что он говорит, было нетрудно.

Лицо, полное беспокойства, дрожащие зрачки, сильная хватка, сжимающая запястье, и исходящая от нее дрожь — все это говорило само за себя.

Поэтому он мог улыбнуться.

***

Когда он открыл глаза, ужасно громкий звон будильника резко прекратился. Послышалось шуршание, и тепло, на мгновение отдалившееся, снова легло на его спину.

— Проснулся?

Услышав голос, прозвучавший прямо у самого уха, Нам Сону тихо рассмеялся. Было забавно, что тогда его совсем не было слышно, а сейчас слышно так отчетливо. Кажется, он выдал свой сдержанный смех, потому что большая ладонь коснулась его щеки и повернула его голову.

— Видимо, тебе приснился хороший сон.

— М-м… Ага.

Он закрыл глаза и пробормотал что-то, а Кан Чжихан принялся по очереди целовать его веки и нос.

— Что за сон?

От губ, щекочущих его тонкую кожу, Нам Сону рассмеялся. Он открыл глаза и встретился взглядом с тем, что был в непосредственной близости.

— Чжихан.

— М?

Кан Чжихан плотно обнимал его сзади. Лежа на боку, со склоненной головой, в не очень удобной позе, Нам Сону пристально посмотрел в черные зрачки и спросил:

— Я тебе нравлюсь?

— Ага. Я тебя люблю.

В отличие от колеблющегося Кан Чжихана из сна, немедленный ответ заставил Нам Сону снова рассмеяться. Губы коснулись изогнутых уголков его глаз.

— Так что за сон тебе снился?

Как бы требуя ответа, две руки крепко обняли его за живот и грудь. Ощущая теплые объятья Нам Сону замурчал, но тут же замер от странного ощущения. Это было чувство наполненности, словно что-то «плотно» заполнило его, но оно исходило не только от тепла, окутавшего его тело.

Взгляд Нам Сону опустился вниз. Нижняя часть тела почти ничего не чувствовала. Как раз в тот момент, когда он пошевелил ногой, чтобы найти источник этого необъяснимого чувства диссонанса, он непроизвольно сжался внутри, и грубое дыхание Кан Чжихана обрушилось на его ухо.

— …Эй, ты сейчас…

— Только сейчас понял?

— Что?

— Мы все это время были в таком положении.

«Все это время» — с каких это пор?.. Он взглянул в окно: солнце стояло в зените. Нам Сону попытался вспомнить последнее, что помнил перед тем, как отключиться.

Было немного за полночь. Из-за того, что презервативы закончились, секс наконец завершился, и ему было приятно ощущение теплой воды, омывающей тело, так что он наполовину прислонился к стенке душевой кабины и дремал. В это время его приподняли за колени, и Кан Чжихан вошел между его раздвинутых ног… Это было последнее воспоминание.

— Неужели ты, со спящим человеком…

— Нет, не делал. — Словно оправдываясь, Кан Чжихан тут же добавил: — Я ждал, пока ты проснешься.

Если он отрубился в душевой кабине около полуночи, то получается, он продержал его внутри несколько часов? Это уже было нелепо, но еще невероятнее было то, что он оставался возбужденным все это время.

— Ты правда конченный извращенец.

— Так что за сон тебе приснился?

От медленных движений его бедер Нам Сону издал стон. Ниже пояса он ничего не чувствовал, но мог ощущать член, тепло двигающийся внутри него. Кончик, ласкавший его чувствительное место, быстро смягчил его внутренние стенки, которые были напряженными. Кан Чжихан двигался неспешно, но настойчиво выспрашивал о сне. Надоедливо повторяющиеся «А? А?» раздражали, и Нам Сону дал уклончивый ответ:

— Сон… Хым. Где я изменяю*…

П.п.: 양다리 걸치는 — идиома дословно: сидеть на двух стульях, означает крутить роман на стороне, т.е. изменять.

— Что?

Кан Чжихан рассмеялся, словно это было нелепо.

— И это хороший сон? Изменять мне?

— Ах…!

Член яростно толкнулся в него, и тело Нам Сону беспомощно подалось вперед. Кан Чжихан притянул его таз к себе, зафиксировал и увеличил темп.

— Я терпел, ждал, хотя очень хотел.

Член, плавно скользивший внутри, внезапно превратился в оружие и принялся входить в него, но его низ, не в силах сомкнуться, продолжал втягивать Чжихана. Его тело вышло из-под контроля, и Нам Сону попытался хотя бы оторвать руку, державшую его за задницу, но она не шелохнулась.

Выступившие капельки пота уже скатились по его пояснице на ягодицы. Между твердыми мышцами пресса и беспомощно поддававшимися им ягодицами стало мокро, и две кожи слипались и отлипали друг от друга. Кан Чжихан наращивал темп, и Нам Сону поспешно заговорил:

— Ты же помнишь… Ах… Утром… только… раз…

— Знаю.

Ответ донесся с его шеи. Нам Сону с трудом повернул голову, уловив сигнал, и губы тут же встретились, словно ждали этого. От толчков, яростно терзавших его снизу, губы смешались, а зубы сталкивались, но Кан Чжихан настойчиво продолжал целовать его. Лишаясь дыхания, Нам Сону подумал:

Если на это посмотреть, то это действительно огромный прогресс.

Кан Чжихан не любил делать это сзади. Вернее, он почти что избегал этого. Потому что не мог видеть его лица. И вот этот упрямец начал с позы сзади. Благодаря этому удалось избавиться от неудобства вечно раздвигать ноги.

Конечно, последовало условие, что он должен продолжать целоваться во время этой позы, но, черт, он и сам любил целоваться, так что большого неудобства это не доставляло. Хотя неудобство от того, что приходилось по полчаса выворачивать шею, все же было, но благодаря члену, попадавшему в самые приятные места, дискомфорт скоро растворился.

Возможно, из-за того, что его безвольно трясло, когда он был не до конца проснувшимся, он постепенно погружался в блаженный туман. Не в силах сглотнуть, скопившаяся слюна с подбородка Нам Сону капнула вниз. Кан Чжихан, опустивший на нее свои губы, тоже имел затуманенные зрачки. Его тело беспомощно поддавалось каждому мощному толчку, и тогда Кан Чжихан поднял одну руку и обнял его за грудь, словно сжимая ее. Его белая талия прогнулась до предела из-за руки, сковывавшей плечо и грудь, и хватки, державшей его зад так, что кожа покраснела. Наблюдая, как его живот выпячивался и втягивался, Кан Чжихан вгонял в него свое тело еще глубже.

— Пре…крати… Ах…

— Можно кончить внутрь?

Нам Сону затрепыхался. Он не хотел, чтобы с утра постель превращалась в поле боя. Тогда Кан Чжихан легко коснулся губами его уха.

— Не хочу.

— М-м… Что?..

— Не хочу слушать изменщика.

Воспользовавшись моментом, когда он отвлекся на легкий поцелуй, Кан Чжихан вошел в него до самого основания. Нам Сону издал предсмертный вопль и забился в конвульсиях, а Кан Чжихан вогнал свой член еще глубже. Кончик, сумевший наконец проникнуть в узкую щель между стенок, заставил что-то вытечь из члена Нам Сону.

— С кем ты изменял?

Кан Чжихан мягко двигал бедрами с глубоко вставленным членом. Ладонь, которая держала его, двинулась вверх и откровенно накрыла выпирающий живот. В то время как он вгонял в него свой член до предела, он еще и давил на него сверху через живот. Тело Нам Сону еще сильнее задеревенело и сжало член.

— Кхагх…

— Ах…Нгх!

Нам Сону дернулся и затрясся. Даже несмотря на то, что его зрение грозилось вот-вот отключится, он отчетливо чувствовал, как внутри него становится тепло. От горячей жидкости, мгновенно заполнившей его тело, Нам Сону крепко зажмурился.

Вот же засранец, опять без презерватива…

Экстра 10. Отклонение от орбиты

Куда же подевался тот парень, что твердил о половом воспитании? Время от времени, когда Кан Чжихан доходил до такого состояния, он кончал внутрь. Он снова осознал, насколько наивной была его уверенность, что раз презервативы закончились, то ничего и не будет.

Кан Чжихан долго кончал, и он не оставался неподвижным, его плоть, продолжавшая властно двигаться, наслаждаясь последними отголосками оргазма, заставляла жидкость продолжать литься из члена Нам Сону против его воли. Поскольку хлюпающий звук и тихие стоны за его спиной кружили голову, постель промокла.

Нам Сону в ступоре смотрел в окно. Яркий утренний солнечный свет безжалостно освещал их похабное занятие. Хотя они уже не раз оказывались в такой ситуации по утрам, делать это средь бела дня по-прежнему было стыдно.

Кан Чжихан спросил игривым голосом:

— Все же я лучше, да?

Нам Сону уперся лбом. Вернее, он просто ткнулся лбом в простыню, потому что у него не было сил даже поднять руку.

— Я же сказал, это был просто сон…

— Даже во сне не смей изменять.

Кан Чжихан чмокнул щеку и ухо уткнувшегося в кровать Сону, и, смеясь, повторял: «Понял?» «М?», пока не дождался ответа. Нам Сону бессильно кивнул. Он снова вспомнил, что его сожитель — настоящий зверюга, и что даже в шутку такое говорить не стоит, как вдруг Кан Чжихан пробормотал:

— Говорил же, не стоит говорить такое в постели.

Заинтересовавшись, что он хочет сказать, Нам Сону поднял голову и увидел, как Кан Чжихан сияюще улыбнулся.

— Но я все равно тебя люблю.

В уголках его губ, задорно поднявшихся, виднелись красивые ямочки. Смотря на это бессовестное лицо, Нам Сону подумал: «И я безнадежен, раз мое настроение улучшается от одной только его улыбки».

***

Лениво потянувшись, Нам Сону взглянул на часы. Он снова, видимо, уснул, и они уже показывали полдень. То, что время совпало с тем, что было во сне, ненадолго смутило его, но, почуяв доносящийся в спальню запах супа твенджанчиге*, он тихо улыбнулся.

П.п.: 된장찌개 (твенджанчиге) — традиционный корейский суп из ферментированной соевой пасты.

Открыв дверь, он увидел ту же самую утреннюю картину, что всегда радовала его глаз: широкую спину, занятую готовкой на кухне, кастрюлю, булькающую перед ним, и…

— Проснулся?

…И Кан Чжихана, обернувшегося к нему с ласковым голосом. Нам Сону зевнул и кивнул.

Кухня была наполнена вкусными запахами. Когда он сел за стол, Кан Чжихан поставил перед ним по очереди суп твенджанчиге, омурайсу* и кимчи из молодой редьки. Французские тосты, которые он предпочитал на завтрак, уже давно уступили свое место омурайсу. Указав на румяный омлет, Нам Сону спросил:

— А это что?

Поверх аккуратно разложенного яйца был щедро разбрызган кетчуп. Было похоже, что он что-то изобразил, но сколько ни смотри, выглядело это просто как бесформенное пятно. Когда он спросил об этом, Кан Чжихан надул губы и принес тюбик кетчупа. Тот, что он выдавил, собрав все нервы, едва сложился в пару букв.

Ня

В конце концов Нам Сону рассмеялся.

П.п.: Вы помните, да? 냐 (ня) — звукоподражание мяуканию, аналог «мяу». Чжихан попытался нарисовать кошку, но получилось не очень.

— Эй, это что, кошка? С какой стороны это похоже на кошку?

— Вот тут уши, а вот усы.

— Да я подумал, что это ноги какого-то жука. Чуть аппетит не пропал. Лучше уж рисуй, как раньше.

Он стал размазывать кетчупную кошку обратной стороной ложки, и Кан Чжихан с видом полного недоумения спросил:

— А что я раньше рисовал? Сердечки?

— Ага. Уж лучше бы они.

Поначалу он морщился от сердечек, украшавших его омлет, но, видя, как Кан Чжихан использует омлет в качестве холста, он теперь даже скучал по ним.

Даже испорченный кетчупом и странно выглядевший, омлет был невероятно вкусен. Он сразу же взял еще одну ложку и набил ею щеки. Кан Чжихан сел напротив.

— Вкусно?

Он кивнул, как само собой разумеющееся, и ямочки на щеках Кан Чжихана стали глубже. Тот подпер рукой щеку и просто смотрел, и Нам Сону взглядом спросил: «А ты не будешь?», но Кан Чжихан просто подвинул ему свою порцию омлета.

— Ешь и это.

Раньше он бы стал беспокоиться, почему тот не ест, но, так как его долгое время мучил Кан Чжихан, Нам Сону понял, что это ему нужно есть больше. Взять хотя бы вчера и сегодня — разве он не отдавал всю свою энергию Кан Чжихану? Он доел свою порцию и принялся выскребать и порцию Чжихана, а с той стороны донесся довольный смех.

— Я теперь хорошо готовлю.

— Угу.

— Ты сейчас сказал «угу»?

— Отстань, я жую.

Из-за еды во рту его произношение было невнятным, но даже это, казалось, нравилось Кан Чжихану, и он только хихикал.

Кан Чжихан, обещавший готовить ему обеды всю жизнь, и вправду готовил ему завтрак каждый день. Поначалу он, не думая о своем расписании, был готов готовить все три приема пищи, и после долгих уговоров они сошлись только на завтраке.

— И как ты так много ешь и не толстеешь.

Бесстыдный паршивец. Нам Сону бросил на него сердитый взгляд и опустил ложку. Кан Чжихан поднял две пустые тарелки и встал. Пока Нам Сону хрустел яблоком на десерт, Кан Чжихан как обычно подошел к раковине и надел резиновые перчатки. Смотря на его спину, моющую посуду в утреннем солнечном свете, он испытал целую гамму чувств.

Беспокойство Кан Чжихана значительно уменьшилось. Взять хотя бы утренний инцидент. То, что он смог воспринять слова об «измене» как шутку, было огромным изменением.

Мало того, теперь, после лекций, они иногда проводили время с однокурсниками по отдельности. Однажды Нам Сону вернулся поздно после прогулки с Пак Гюхёном и застал Кан Чжихана спящим на диване. Не бегал босиком по улицам, а спокойно ждал и уснул. Конечно, он все еще должен был быть рядом, когда он просыпался утром, но даже этого было достаточно для спокойствия.

Нам Сону поводил большим пальцем по безымянному. Эти парные кольца тоже сыграли большую роль в успокоении его тревожности. Когда он стал снова носить нормальную одежду и снял кепку, вокруг него стали собираться люди. Среди них были и те, кто подавал неявные сигналы, и пол не ограничивался только девушками. Однажды Нам Сону получил записку от одного сонбэ, и после этого его чуть ли не заперли дома на некоторое время. Он был на грани получения «F» по посещаемости, и тогда они, наконец, достигли компромисса лишь в последний момент с помощью этих парных колец.

Носить их на безымянном пальце без исключений. Если кто-то подозрительно приближается — почесать щеку рукой с кольцом. После того как он стал соблюдать эти два условия, хлопот поубавилось, и Кан Чжихан стал менее настороженным. Пак Гюхён, знавший об их отношениях, иногда беспокоился, глядя на такого Чжихана. Говорил, не болезнь ли это.

Он был прав, но Нам Сону вставал на сторону Кан Чжихана. Потому что Чжихан и сам знал, что его поведение болезненно. Он заслуживал похвалы за то, что по его же предложению ходил на психотерапию. Пусть ему и не нравились слова консультанта о «необходимости дистанцироваться для здоровых отношений», он все равно продолжал ходить, и, зная это, Нам Сону тем более его поддерживал. Пак Гюхён ворчал что-то вроде «рак и рыба»*, но Нам Сону не обращал на это внимания.

П.п.: 가재니 게니 — досл. «то рак, то краб»; идиома, означающая «то одно, то другое», «ерунда», «чепуха». О их несовместимости.

Он и правда достоин похвалы, при всем при этом.

Иногда, просыпаясь среди ночи, он замечал на себе пристальный взгляд, полный беззвучного ожидания, и его сердце сжималось от боли. Видя тот взгляд, словно пытающийся запечатлеть его существование в памяти, он иногда думал:

А что, если прошлое повторится? Что, если на один шанс из миллиона, я снова умру и оставлю его одного?

Но сейчас он день за днем чувствует, что многое отличается от прошлого. Например, армия. Благодаря справке от лечащего врача в этой жизни ему снова не пришлось идти в ту чертову армию. То, что после выпуска он общался с однокурсниками лишь поверхностно, в отличие от прошлой жизни, и то, что он стал больше участвовать в жизни факультета, сдружившись с младшими, — все это было изменениями. Мелочи изменились, и, собираясь по одной-две, они вели его по совершенно иному пути.

Похоже, он закончил мыть посуду, потому что Кан Чжихан снял фартук. Он собирался протянуть ему дольку яблока, но вдруг заметил его одежду. Под фартуком была не его обычная пижама и не голое тело. Идеально отглаженная, без единой складки, крахмальная рубашка и блестящие брюки от костюма. Оглядев Кан Чжихана с головы до ног, Нам Сону удивился.

А что сегодня намечалось?

По субботам они обычно проводили время дома до позднего вечера. К тому же, даже если и нужно было куда-то выйти, двадцатиоднолетнему студенту не было необходимости так одеваться. Его взгляд задержался, и лицо Кан Чжихана стало выражать беспокойство.

— Что-то не так?

Теперь он заметил, что и волосы были аккуратно зачесаны. Продолжая размышлять, Нам Сону вдруг вспомнил и посмотрел на календарь. На сегодняшней дате был обведен красным круг и подпись Кан Чжихана.

[Знакомство]*

П.п.: 첫인사 — досл. «первое приветствие», здесь в значении «первая встреча/знакомство».

Точно, сегодня тот самый день.

Отведя взгляд от календаря, Нам Сону посмотрел на Кан Чжихана. Его лицо было напряженным, как и его волосы, застывшие от воска. Подавая застывшему возлюбленному еще кусочек яблока, Нам Сону сдержал смех.

Сегодня был день возвращения его родителей.

Изначально они должны были приехать ближе к концу лета, но из-за внезапных рабочих дел их возвращение постоянно откладывалось, и в итоге они смогли приехать в Корею только поздней зимой.

И вот настал день, когда наконец они встретятся: его родители, которые все это время умоляли его не расставаться с возлюбленным, и Кан Чжихан, приготовивший себе костюмы не только на лето, но и на межсезонье, и на зиму. Из-за постоянных переносов у Нам Сону, честно говоря, немного притупилось чувство ожидания. Но, видимо, для Кан Чжихана это было не так.

— Отлично выглядишь. Мне нравится.

Нам Сону снова поразился тому, насколько красив его возлюбленный. Кажется, это называлось «пассом»*? Пока он размышлял над термином, который использовали студенты, Кан Чжихан уточнил вопрос:

— А твоим родителям я понравлюсь?

— Они же мои родители, значит, у них такой же вкус, как и у меня.

П.п.: 패스 상 — сленг, «идеальная внешность», «проходной балл по внешности».

Только тогда Кан Чжихан успокоился и пошел в гардеробную, чтобы приготовиться к выходу. Тем временем Нам Сону валялся на диване в гостиной. Хоть это и была долгожданная встреча, ему не нужно было особенно хорошо выглядеть перед семьей, поэтому он планировал просто накинуть пальто и поехать. Раз уж Кан Чжихан и его самого отмыл, он собирался проверить информацию о задержках рейсов, когда дверь гардеробной, наконец, открылась.

Экстра 11. Отклонение от орбиты

— Все, готов… — Нам Сону не смог продолжить и просто смотрел на Кан Чжихана. Поверх костюма тройки на нем было длинное черное пальто, которое он никогда раньше не видел. Даже под искусственным светом оно блестело и лоснилось, как и галстук, аккуратно завязанный под пиджаком. Нам Сону рассмеялся с видом полного недоумения.

— Эй, я же сказал, что сегодня просто краткий визит.

— Именно поэтому нужно выглядеть хорошо. Для старших первое впечатление важно.

— Ну конечно.

Интересно, откуда он это подцепил. Качая головой, Нам Сону наскоро натянул пуховик. Рядом с этим парнем, одетым с иголочки, он подумал, не надеть ли ему тоже хотя бы пальто, но, поскольку они всего лишь поедут на машине туда и обратно, в этом, вероятно, не было необходимости.

Родители удивились, узнав, что за ними приедут на машине, но, услышав объяснение, что у друга есть машина и они договорились встретиться рядом с аэропортом, сразу же охотно согласились. Конечно, тот факт, что этот друг и был тем самым возлюбленным сына, с которым они так ждали встречи, оставался в секрете. Пока что, до сегодняшнего дня.

Спустившись на парковку, они увидели внедорожник Кан Чжихана без единой пылинки. Похоже, он даже помыл его. То, что такая дорогая машина стояла на парковке обычного комплекса, уже само по себе вызывало напряжение, а теперь, когда она еще и сияла, его решение переехать только укрепилось. Хотя Кан Чжихан, казалось, очень привязался к этому дому из-за того, что это был «дом, который приготовил Нам Сону», все же дом или апартаменты казались лучшим вариантом.

По мере приближения к машине ему показалось, что в багажнике виднеется какая-то высокая тень. Всматриваясь в незнакомый предмет, Нам Сону вдруг фыркнул и рассмеялся.

— Что это вообще такое?

Когда багажник открылся, там оказалась корзина с цветами, заполнявшая все это огромное пространство. Пестрые и пышные цветы были столь же чрезмерными, как и тот букет в день выпуска.

— Ты действительно спятил, Кан Чжихан. Ты что, собираешься делать предложение?

Какому другу сына вообще приходит в голову дарить корзину цветов по случаю возвращения родителей домой? Было так смешно, что он готов был расплакаться.

— Это действительно перебор. Убери. И куда мы денем чемоданы, если это займет все место?

— Ах.

— Давай оставим это у нас дома. Все равно моя мама убивает любое растение за день, так что толку нет.

Корзина с цветами была настолько большой, что ее приходилось обхватывать двумя руками, и она была тяжелой соответственно своему размеру. Он ждал, когда ее примут, но Кан Чжихан вместо того, чтобы взять ее, просто смотрел, а потом вдруг поднял телефон. Объектив, направленный на него, и знакомый звук щелчка. От нахлынувшего чувства державю Нам Сону фыркнул.

— Что ты делаешь?

— Просто ты выглядишь мило.

Последующая реплика была точь-в-точь как тогда.

— Я и раньше замечал, но тебе очень идут цветы.

Похоже, он был не единственным, кто вспомнил о выпускном. Вспомнив тот случай, Нам Сону вдруг почувствовал неловкость и пробормотал:

— Почему ты все время говоришь парням, что они милые? И, если уж на то пошло, разве «красив» не больше подходит для мужчин, чем «милый»?

Кан Чжихан с ярко выраженными ямочками взял цветы.

— Ладно, пусть будет и то, и другое.

Нам Сону молча смотрел на его спину, пока тот одной рукой нес корзину с цветами наверх, а потом поспешно достал телефон.

Щёлк.

Да ему самому они идут больше.

Пока Кан Чжихан относил цветы, Нам Сону включил обогреватель и подогрев сидений. Из-за Кан Чжихана, который яростно противился тому, чтобы он получал права, его место было ограничено пассажирским сиденьем, но теперь не было причин беспокоиться о таких мелочах. Он удобно откинул сиденье назад, а Кан Чжихан сел на водительское. По привычке проверив пассажирский ремень, он протянул правую руку на центральную консоль, и Нам Сону протянул левую, их руки переплелись, и машина тронулась.

Машина, наполненная ароматом цветов, добралась до аэропорта примерно за час. По дороге Кан Чжихан спросил о предпочтениях его родителей в напитках и не забыл поставить две чашки кофе на заднее сиденье. В конце концов Нам Сону не выдержал, откинул свои черные волосы и сказал:

— Не нервничай. Я же говорил? Даже если ты просто будешь молча стоять, ты уже наполовину завоюешь их*.

П.п.: 반은 먹고 들어간다고 — идиома: «уже наполовину добился успеха», «уже почти убедил».

Кан Чжихан кивнул с каменным лицом. Казалось, сейчас он не слышит ни слова. Он хотел подбодрить его еще, но в зале прилета было людно, и вскоре стало не до того. К счастью, самолет приземлился раньше запланированного времени.

Они немного подождали в зале ожидания у выхода, и скоро показались знакомые лица. Они должны были устать от долгого перелета, но его родители выходили с оживленными лицами. Более того, когда Нам Сону помахал им, они оживленно побежали к нему.

— Сыночек! — Пак Чаён сразу же подлетела и обняла Нам Сону. — Боже мой, как давно мы не виделись! Кажется, будто вчера я гладила тебе школьную форму, а ты уже студент университета. Потрясающе.

— Я вообще-то тогда сам гладил свою форму. Пап, давай мне сумки.

Нам Чхольмин, тащивший четыре чемодана, протянул два, и стоявший рядом Кан Чжихан принял их. Естественно, взгляды обоих устремились на опрятного молодого человека.

— О, так это ты тот самый добрый друг! Спасибо, что нашел время в выходные. Как тебя зовут?

— Я же говорил тебе его имя. Сколько раз можно спрашивать?

— Здравствуйте, приятно познакомиться. Меня зовут Кан Чжихан.

— Боже мой, у тебя и голос красивый. Ты выглядишь как знаменитость. Тебе раньше такое не говорили?

— Мам, почему ты оцениваешь внешность при первой же встрече? Разве ты не знаешь, что сейчас это считается невежливым?

— Все в порядке. Вы слишком любезны.

Его роботоподобная речь заставила Нам Сону крепко прикусить губу, чтобы сдержать смех. Несмотря на то, что они старались создать непринужденную атмосферу, Кан Чжихан лишь стоял по струнке, склонившись в поклоне. Его лицо, застывшее от чрезмерного напряжения, вызывало жалость, но было и милым.

Кан Чжихан, хоть и был скованным, проводил родителей к машине. Пак Чаён, пыхтевшая от холода корейской зимы, вздохнула с облегчением, как только села в машину с включенным обогревом. Нам Чхольмин указал на напитки, стоявшие между сиденьями, и спросил:

— Это для нас?

— Ага. Чжихан купил. Папин — со льдом.

Напиток отражал предпочтения Нам Чхольмина, который даже зимой любил холодное, и на его лице появился румянец.

— Спасибо, Чжихан. Мы во многом обязаны тебе.

— Не стоит. Вы, должно быть, устали от долгого перелета, пожалуйста, чувствуйте себя комфортно по дороге.

«Чувствуйте себя комфортно»*… Мы что, в армии?

П.п.: 가시는 길 편하게 계십시오 — очень вежливая/формальная фраза, досл. «Пожалуйста, пребывайте удобно на пути, по которому вы идете». Звучит несколько излишне официально для данной ситуации.

Сдерживая желание подразнить его, Нам Сону снова прикусил губу. Кан Чжихан сел за руль, даже не прислонившись к спинке сиденья. Вопреки чрезмерному напряжению, он вел машину по-прежнему безупречно, и с заднего сиденья естественным образом посыпались восхищенные комментарии.

— Вы же ровесники? Чжихан, с какого времени ты водишь машину, что управляешь ей так хорошо?

— Вот именно. Эта машина от твоих родителей?

— Дорогой. Разве такие вопросы не бестактны?

— Ах, нет. Все в порядке.

На друга их сына, который был не только красивым, но и водил дорогую машину, обладал вкусом и был вежлив, посыпались вопросы, и Кан Чжихан усердно отвечал. Нам Сону, который сначала отвечал на некоторые вопросы, вскоре с удовлетворением отступил, увидев, что разговор течет гладко и без его вмешательства.

Родители, узнав, что они были в одном классе в старшей школе, вместе учились дома друг у друга и, хотя была разница во времени, в итоге встретились в Корейском университете, смеялись: «Вы двое идеально подходите друг другу». Похоже, первое впечатление было успешно произведено.

— Может, нам родить дочку? Чтобы выдать ее за Чжихана.

— Ой, мам!

Нам Сону искоса посмотрел на него. В зависимости от контекста, это могло прозвучать неловко. Но, вопреки ожиданиям, Кан Чжихан, казалось, был в хорошем настроении.

— Так ты и дальше будешь жить в том офистеле?

— Я? А, нет. Я нашел отдельное жилье.

Тема разговора перешла на сына только спустя несколько десятков минут после встречи. Пока трое наверстывали упущенное, машина плавно въехала в комплекс апартаментов. Поскольку разговор продолжался, Кан Чжихан, припарковавшись, не заглушил двигатель и ждал.

— Кстати, вы все еще вместе, ведь так? Когда ты нам ее покажешь?

Взгляды Нам Сону и Кан Чжихана встретились. Нам Сону ответил:

— Завтра нормально? Как раз воскресенье, было бы неплохо поесть вместе.

— Завтра? Да, конечно! Но не будет ли невестке* неловко из-за того, что это так внезапно, уже завтра?

П.п.: 며늘아기 — устаревшее, диалект, «невестка», «дочь мужа».

Взгляды снова встретились. Кан Чжихан улыбнулся глазами. Похоже, у него наконец появилась некоторая возможность расслабиться.

— Он говорит, что не будет неловко. Он хочет поскорее поприветствовать вас.

Пока Кан Чжихан выгружал багаж из багажника, Нам Сону договорился о завтрашней встрече и сообщил родителям свой текущий адрес. Он немного колебался, потому что это был дом, где он жил с Кан Чжиханом, но все же счел, что должен сообщить родителям, где живет их сын. В конце концов, завтра он собирался совершить каминг-аут, и маловероятно, что родители ворвутся в его дом за один день.

Нам Сону открыл дверь машины и сказал:

— Тогда идите отдыхайте.

— Что? Ты хочешь уйти вот так? Он проделал такой долгий путь сегодня, мы должны хотя бы угостить Чжихана ужином!

— Я уже поел перед тем, как выехать, все в порядке.

— Тогда хотя бы выпей чаю. Невежливо просто отпустить его так! Пошли внутрь.

Была небольшая возня с родителями, которые один за другим пытались затащить Чжихана в дом, но он вежливо отказался, сказав: «Я не могу вмешиваться в место, где вы двое должны наконец отдохнуть».

— Ой, просто послушайте, как он говорит. Я просто таю.

— Верно. Тогда в следующий раз мы обязательно поедим вместе, Чжихан.

Только тогда родители сдались и вошли в апартаменты, и Кан Чжихан кланялся, пока они не скрылись из виду. Нам Сону похлопал его по спине, которая, должно быть, устала за сегодняшний день.

— Спасибо за труд. Мои мама и папа очень разговорчивы, да?

— Поэтому они приятные. И… — Кан Чжихан тихо усмехнулся и добавил: — Они же тебя вырастили.

Их руки сами собой нашли друг друга и переплелись. Потирая кончиками пальцев тыльную сторону руки, которая стала настолько знакомой, что он мог с закрытыми глазами нарисовать узор ее вен, Нам Сону заговорил:

— Пойдем и мы тоже.

Экстра 12. Отклонение от орбиты. Конец

Хотя он так и сказал, глядя на подъезд этих апартаментов после долгого перерыва, ему вспомнились воспоминания девятнадцатилетнего. Ярко всплыли в памяти картины: Кан Чжихан, провожавший его сюда после вечерних занятий, и то, как они держались за руки вот прямо здесь, перед тем как он заходил домой.

— Ага, — послушно ответил Кан Чжихан, и, видя, что он смотрит на то же место, Нам Сону понял, что тот, должно быть, вспомнил то же самое.

***

Выйдя из душа, Нам Сону встретил аромат свежеприготовленного риса.

Прямо перед ванной комнатой аккуратно сложенный верх пижамы как у Кан Чжихана и свежее полотенце, ждали его. Наскоро накинув одежду, Нам Сону вышел на кухню, где Кан Чжихан в штанах от такой же пижамы готовил ужин.

— Тебе не холодно?

Он прилип к его голой спине, как цикада, и Кан Чжихан, сказав «не холодно», сунул ему в рот кимпаб*. Он всегда так делал — готовил что-нибудь на один укус, вроде кимпаба или рисовых шариков, даже если Нам Сону говорил, что не голоден.

П.п.: Кимбап (김밥) — корейское блюдо: рис и очень разные ингредиенты, завернутые в лист нори.

Он и не думал есть, но его желудок, привыкший к такой заботе Кан Чжихана, сам потребовал следующего кимпаба. Проглотив его, он открыл рот, и на этот раз в него попал оставшийся кончик. Нам Сону наблюдал за руками, разогревавшими оставшийся с утра суп, и заговорил:

— Завтра тот самый день.

Через несколько часов он уже признается родителям в своих отношениях с Кан Чжиханом. Вспомнились проклятия, которые он тогда выслушал: что его запорют до смерти, вычеркнут из семейного реестра*, отрекутся от него и прочее. Но, возможно, потому что он уже прошел через это, он не боялся. Просто спина уже сейчас болела в предвкушении предстоящей порки.

П.п.: 호적에서 파 버린다 — вычеркнуть из ходжока (семейного реестра); в корейской культуре это символический разрыв семейных уз, очень серьезный шаг.

И Нам Сону хорошо знал своих родителей. Раз уж они приняли того бесцеремонного Кан Чжихана из прошлой жизни, возможно в этот раз они смирятся немного быстрее.

— Волнуешься?

— Немного.

— Врешь. Я видел, ты был прям как бревно.

— Но раз уж они сказали, что хотят выдать дочь замуж, я, наверное, неплохо справился.

— Это да, но дело в том, что это сын, а не дочь.

Он украл и проглотил еще один кимпаб, и Кан Чжихан накормил его супом. Пока Нам Сону снова наслаждался проснувшимся аппетитом, тот достал чистые палочки и ложку и спросил:

— Скатать еще две колбаски?

— Три. Давай есть вместе.

Как раз в тот момент, когда он аккуратно клал на стол палочки и ложку…

Дин-дон!

В неподходящее время прозвучал звонок в дверь. Кан Чжихан и Нам Сону переглянулись. Не было никого, кто мог бы звонить в дверь в выходной вечером.

— Я проверю. Сейчас вернусь.

Нам Сону подошел к входной двери. Поскольку доставка в выходные не работала, он подумал, что это кто-то из комплекса, и беззаботно спросил: «Кто там?», но в ответ с той стороны донесся голос, который никак не должен был сейчас звучать.

— Мы правильно пришли? Сынок! Мы здесь!

Родители. Почему…

Подумав, что ему послышалось, он тут же посмотрел в глазок, но это действительно были они. В тот миг, когда он увидел их, несущих что-то заботливо в обеих руках, у него выступил холодный пот. Конечно, он планировал рассказать о Чжихане завтра, но между разговором в хорошем ресторане и быть пойманным на месте совместного проживания — была огромная разница.

Он уже спросил «кто там?», так что сделать вид, что его нет, было нельзя. Нам Сону понизил голос и сказал:

— Эй, ты пока спрячься.

— Спрятаться?

— Ага. Быстро!

Повторный звонок в дверь подстегнул и Кан Чжихана, и наконец он начал неуклюже двигаться. В гостиной не было места, где могла бы спрятаться такая крупная фигура. Похоже, Кан Чжихан тоже это понял, потому что он быстро юркнул в спальню и закрыл дверь.

— Сынок?

— Д-да, да!

Нам Сону быстро сунул туфли Чжихана в шкаф, окинул взглядом квартиру и открыл дверь.

— О, ты выбрал неплохое местечко? Парковка просторная и хорошая.

— П-погоди. Зачем вы пришли?

— Зачем? Ах ты негодник! Разве нужна причина, чтобы прийти к своему ребенку? Твоя мама обидится.

— Нет, нужно же предупредить!

Он пытался не впускать их, но в тот момент, когда обнаружил, что все, что они несли в руках, были закуски, его уколола совесть. Пока он метался между мыслями, что они, вместо отдыха в день прилета, приготовили еду для своего независимого сына, Пак Чаён передала ему контейнеры с едой, сложенные до уровня глаз, и вошла в дом.

— Погоди, мам!

Нам Сону закричал, поспешно следуя за ней.

— Мы же договорились встретиться завтра. Я тогда и дом покажу. Я же сказал, что собирался спать. А?

— Ого. Вкусно пахнет. Ты еще и готовишь?

Тем временем Нам Чхольмин, который уже успел войти в гостиную, цокнул языком, указывая на потолок.

— Вот эта лампочка перегорела. Принеси-ка стул. Я заменю ее.

— Нет, я сам заменю. Я сказал, сам справлюсь! А, мам! Зачем ты открываешь холодильник?!

— О боже, что это все, закуски? Оу, что это? Ты посмотри, все так расфасовано. И рис тоже… Погоди, что-то странное.

— Ч-что странного?

Нам Сону быстро захлопнул дверцу холодильника, и Пак Чаён бросила на него подозрительный взгляд.

— Парень, который всегда ел просто Чуксокпаб* и жареную ветчину, как он мог так измениться за несколько лет?

П.п.: 즉석밥 — рис быстрого приготовления, который нужно только разогреть.

— Пожалуйста, мам. Я уже взрослый.

— Легче поверить, что тут Уронгакси*! Я же тебя знаю? Если бы ты и готовил, лучшим твоим достижением было бы поджарить яйцо, а ты говоришь, ты так хозяйничаешь?

П.п.: 우렁각시 — Жена-улитка, я писала про нее в начальных главах.

Казалось, легче было бы обмануть призрака. Нам Сону быстро соображал, как ответить.

— Моя… мой возлюбленный любит готовить.

— Вот именно!

Как всегда, эффективно было смешать ложь с правдой. Но нельзя было расслабляться. Кухня была территорией Кан Чжихана, поэтому она была опасна.

— Если поняли, тогда сейчас…

— А? Но почему две пары палочек?

Холодный пот потек по его спине. Стол был явно накрыт на двоих. Что же ему придумать на этот раз? Нам Сону сглотнул и уже собрался шевелить губами, как вдруг…

— Неужели!

Пак Чаён, прикрыв рот рукой, прошептала, максимально понизив голос:

— Неужели невестка должна была прийти?

— …О? Да. Да-да. Она скоро должна прийти. Так что пожалуйста, можете уже идти?

— Ах ты, почему ты не сказал нам заранее! Бедняжка, как она испугается, если мы здесь. Дорогой! Давай поскорее уйдем…

— Агрх!

Услышав громкий крик, Нам Сону почувствовал дурное предчувствие. Его голова не поспевала за безумной ситуацией: почему дверь в спальню, которая была закрыта, теперь открыта, и почему из ванной внутри доносится голос отца?

Нам Сону помчался в ванную. Увидев, что в руках у Нам Чхольмина инструмент, он, видимо, все-таки решил поменять лампочку в гостиной и осмотрел спальню.

— Ой, как ты меня напугал! Это же Чжихан? Почему ты в таком неудобном…

В тот миг, когда Нам Сону увидел, куда был направлен взгляд отца, он крепко зажмурился. Кан Чжихан, съежившийся в ванне, выглядел крайне подозрительно для любого. К тому же, на нем были только штаны, похожие на пижамные, так что в лучшем случае он не выглядел как моющийся человек.

— Т-ты… здесь?

— А? Чжихан? Где?

— …

— …

Взгляд родителей, устремленный на Кан Чжихана, переместился на Нам Сону. Точнее, на его пижамные штаны, которые были в точности такими же, как у Чжихана.

За столом уже были расставлены приборы на четверых. Но никто не притрагивался к палочкам. За столом, где царила тишина, только Нам Сону и Кан Чжихан смотрели в пол.

Нам Сону скрежетал зубами. В прошлой жизни их тоже так поймали, и в этот раз он хотел хоть начать правильно, но никак не ожидал, что все так обернется. Он знал, что его родители по натуре очень добрые люди, но чтобы они обыскали дом так тщательно… Он чувствовал себя виноватым, что заставил его прятаться, но теперь, когда все так вышло, оставалось только прорываться напролом. Он уже подбирал самые красивые слова и собирался наконец заговорить, как вдруг…

— Отец, мать.

Кан Чжихан, который сидел, опустив голову, как преступник, поднял взгляд, и все взгляды устремились на него. Его лицо выглядело более почтительным, чем когда-либо, но из-за того, что он был без верха, это совсем не выглядело убедительно. Однако Кан Чжихан с самым серьезным выражением лица смотрел на Пак Чаён и Нам Чхольмина напротив и сказал:

— Пусть я и не смогу родить вам внука, но я уверен, что смогу хорошо справляться с ролью невестки.

Спустя несколько секунд рты Пак Чаён, Нам Чхольмина и Нам Сону открылись.

— Я буду хорошо заботиться о Сону. Пожалуйста, дайте свое разрешение.

С этими словами Кан Чжихан резко встал и опустился на колени. Затем за столом повисла тишина, словно туда плеснули холодной водой.

Пак Чаён и Нам Чхольмин с ошеломленными лицами смотрели на двух молодых людей в одинаковых пижамах. За тот короткий миг в их глазах промелькнули потрясение, шок, чувство предательства и обида. Тишина, показавшаяся вечностью, была прервана тихим, угасающим голосом Пак Чаён.

— …О боже, о боже, моя голова. О боже…

Она пошатнулась, постучав себя по груди, и Нам Чхольмин подхватил ее, воскликнув: «Дорогая!». Но внезапно резко поднявшаяся Пак Чаён оттолкнула руку мужа и направилась к Нам Сону.

Видя ладонь, занесенную высоко в небо, Нам Сону подумал: «Вот оно, пришло». Он напряг спину для предстоящей порки и закрыл глаза, как раздался сочный шлепок — хлоп! Однако боли он не почувствовал, и, открыв глаза, увидел перед собой Кан Чжихана, прикрывшего его собой.

— Мама, простите…

— Простите? Уйди с дороги! Нам Сону, Нам Сону, паршивец ты этакий, выйдешь ты или нет?!

Кан Чжихан, обнявший его и подставивший свою спину, мама, безжалостно лупившая по этой спине, и папа, наблюдавший за этой ситуацией, держась за виски. Одним словом, был полный бардак, но почему-то все это казалось таким комедийным, что Нам Сону фыркнул и рассмеялся.

— Ты смеешься? Ты! Тебе сейчас смешно?!

— Прости, прости. Не бей так сильно Чжихана.

— Что? Это что за слова? Дорогой! Что ты делаешь? Немедленно тащи этого парня домой!

— Я тоже, угх, пойду с вами. Отец.

— Давайте, давайте сначала немного разойдемся. Дорогая, ты тоже успокойся.

Если подумать, тогда их тоже поймали из-за того, что они были в одинаковых пижамах, и как вышло, что в этот раз на них снова была одинаковая пижама.

От прошлой жизни это отличалось тем, что признание в их отношениях исходило от Кан Чжихана, и тем, что их обоих будут избивать до смерти вместе, а не поодиночке.

— Нам Сону…! Я немедленно вычеркну тебя из семейного реестра…!

Может, поэтому он не мог перестать смеяться.

В отличие от прошлого, когда он один проглатывал слезы, скрываясь от взгляда Кан Чжихана, сейчас, прячась в его объятиях и пытаясь сдержать неуместный смех, это тоже было своего рода испытанием.

В этой жизни — только друзья! Побочная история. Конец.

Страница книги В этой жизни — только друзья! в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

1 - 50

1 - 51

1 - 52

1 - 53

1 - 54

1 - 55

1 - 56

1 - 57

1 - 58

1 - 59

1 - 60

1 - 61

1 - 62

1 - 63

1 - 64

1 - 65

1 - 66

1 - 67

1 - 68

1 - 69

1 - 70

1 - 71

1 - 72

1 - 73

1 - 74

1 - 75

1 - 76

1 - 77

1 - 78

1 - 79

1 - 80

1 - 81

1 - 82

1 - 83

1 - 84

1 - 85

1 - 86

1 - 87

1 - 88

1 - 89

1 - 90

1 - 91

1 - 92

1 - 93

1 - 94

1 - 95

1 - 96

1 - 97

1 - 98

1 - 99

1 - 100

1 - 101

1 - 102

1 - 103

1 - 104

1 - 105

1 - 106

1 - 107

1 - 108

1 - 109

1 - 110

1 - 111

1 - 112

1 - 113

Экстра 1. Кан Чжихан

Экстра 2. Кан Чжихан

Экстра 3. Кан Чжихан

Экстра 4. Кан Чжихан

Экстра 5. Кан Чжихан

Экстра 6. Кан Чжихан

Экстра 7. Отклонение от орбиты

Экстра 8. Отклонение от орбиты

Экстра 9. Отклонение от орбиты

Экстра 10. Отклонение от орбиты

Экстра 11. Отклонение от орбиты

Экстра 12. Отклонение от орбиты. Конец

О книге