[Способ призыва ■■]

[■, стоящая на ■

Оскверни ■ кровью ■■■

Своей окровавленной ■ начерти ■■■

В молении взывай о ■

Пусть на терновнике нальются виноградные гроздья,

Пусть на чертополохе завяжутся плоды инжира,

С ■■ и ■■

Обойди кругом и встреть нисходящего на землю ■■ ■]

Мяу.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Единственная дочь графа Рохансона, Эванджелин Рохансон, умерла.

Для внешнего мира было объявлено, что она скончалась от болезни, но слуги, работавшие в доме Рохансонов, не могли забыть бледную ногу, раскачивающуюся на ветру, повисшую на пышно цветущей ветви вишневого дерева.

Цветы вишни в тот день были такими алыми и прекрасными, что казалось, их пьянящий аромат до сих пор витает в воздухе.

Впрочем, возможно, дело было не в воспоминаниях, а в том, что вместо белых лилий гроб заполнили доверху вишневым цветом.

Поскольку разглашать истинную причину смерти не сулило дому ничего хорошего, похороны решили устроить прямо в графском особняке.

После церемонии в одном из флигелей планировалось установить надгробие в дальнем уголке сада, вместо того чтобы поместить усопшую в усыпальницу при храме. Храм не принимал самоубийц, и иного выхода не оставалось. Те, кто не знал обстоятельств, лишь восхваляли графскую любовь к ребёнку и выражали соболезнования.

Похороны были скромными.

Хотя погребение знатного человека должно быть пышным и величественным даже в последний путь, траурная церемония Эванджелин казалась неприлично скромной для леди аристократического рода.

Возможно, причина была в том, что под предлогом риска заражения другим дворянам отказали в участии в церемонии, и пространство заполнили лишь несколько слуг и рыцарей дома.

Будь то из-за малого числа скорбящих или потому, что, несмотря на похороны, не нашлось никого, кто бы искренне оплакивал усопшую, в зале витало зловещее ощущение.

Молитвы, которые читал священник, лишь усиливали мрачную атмосферу.

Церемонию вел мало кому известный священник. Белоснежное  парадное облачение и благоговейная манера читать молитву делали его по-своему благочестивым, но если бы он и впрямь знал, что такое честь, то не согласился бы присутствовать здесь всего лишь за мешочек золотых.

Когда молитва священника будет закончена, церемония почти завершится. Останется только закрыть крышку гроба и опустить тело в заранее вырытую яму. Пара слуг, заранее получивших знак готовиться к перенесению гроба, уже заметно нервничали.

В зале, где царила гробовая тишина, вдруг особенно громко раздался шорох.

Священник, ужасно ревниво относившийся к своему авторитету, попытался сделать предупреждающее покашливание, чтобы призвать к порядку, и продолжить молитву, но шум лишь нарастал.

Шелест травы, похожий на сухое трение; глухие щелчки, будто костяные суставы без смазки трутся друг о друга; протяжный скрип дерева. Эти мелкие, казалось бы, незначительные звуки слипались в ком, нарастали, и к тому моменту, когда люди начали тревожно переглядываться, священник, не выдержав, замолчал и широко раскрыл глаза.

И тогда он увидел то, из-за чего все присутствующие пришли в такое смятение.

Белоснежные волосы ниспадали водопадом. Их мягкие на вид пряди походили скорее не на шёлковые нити, а на паутину, собранную воедино и вытянутую в длину.

Ресницы дрогнули, и из-под приподнявшихся век показались алые глаза. Цвет их напоминал не рубины, а живое сердце, только что вырванное из груди.

Кроме этих сгустившихся, словно свернувшаяся кровь, красных глаз, всё остальное было абсолютно белым. На фоне чёрных траурных одежд одна только фигура в белом платье казалась существом с изнанки мира, случайно занесенным в эту реальность.

Безмолвная, холодная, мертвенно-бледная особа, которая при всех молитвах не должна была издавать ни звука.

Священник понял, почему тихий звук показался ему оглушительным громом. Он находился ближе всех к гробу, откуда же ещё мог доноситься шум. Внутренне он начал взывать к Богу, беззвучно повторяя молитвы.

Увы, это не возымело никакого эффекта.

Воскресшее тело начало двигаться. Сначала согнулись пальцы, затем оно попыталось сжать руку в кулак, поморгало и осторожно повернуло голову. Все эти движения напоминали не живого человека, а скорее кого-то, кто впервые пробует управлять незнакомой оболочкой.

Существо подняло взгляд на канделябр, дрожащий под потолком, а затем медленно обвело глазами людей в зале. Встретившись с его взглядом, люди вздрагивали, судорожно прижимали ладони ко рту и, затаив дыхание, старались даже не шевельнуться.

Когда взгляд существа наконец остановился на священнике, он полностью осознал причину всеобщей паники. Ему казалось, будто он смотрит на художественный шедевр, в который безжалостно вживили человеческие глаза. И эти чужие глаза не просто смотрели — они изучали его с пристальным вниманием.

Когда это нечто, не имевшее права ни существовать, ни подниматься, обращает на тебя внимание, хочется до крови прикусить язык или сдавить горло руками — лишь бы исчезнуть из его поля зрения.

Лучше бы знаменитая картина сошла с холста или изваяние, в которое вдохнули душу, притворилось человеком — это казалось бы куда естественнее. Даже марионетка в руках кукловода выглядела бы живее этого существа.

— …Как меня зовут?

Наконец, это существо исторгло из своих уст человеческую речь.

То, что захватило тело Эванджелин Рохансон, закончило приспосабливаться к новому телу и улыбнулось, словно будучи крайне довольным.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Кажется, я вселилась в чужое тело.

Первое, что я увидела, открыв глаза, была ослепительная люстра. Скажу сразу, выглядела она очень дорого. Прикидывая стоимость люстры, я попыталась припомнить, как же я умерла.

Здоровье у меня от природы было отменное, так что от болезни я точно не скончалась. Работу я ещё не нашла, до смерти от переутомления дело тоже не дошло, под машину вместо ребенка или котенка я не бросалась. Я не встречала богов и не консультировалась с подозрительными гадалками. Сколько ни думала, выходило, что я просто уснула и вселилась.

Хотя нынче вселение и стало обычным делом, но можно ли так бездумно выбирать, в кого вселяться? Ладно. Что было, то было, это не главное.

Понимаю, в последнее время романы про переселение множатся как грибы после дождя, но выбирать человека для переселения с такой очевидной небрежностью… Что ж, теперь уже всё случилось, заострять на этом внимание поздно.

Видимо, небрежность коснулась не только самого факта переселения: воспоминания прежней владелицы тела ко мне не перешли вовсе. По рукам видно, что тело не принадлежит ребёнку… но разве трудно было переселить меня в кого-нибудь помладше? Раз уж я ничего не знаю о том, кем была прежняя хозяйка этого тела, придётся по всем законам романа сделать ставку на амнезию.

Судя по белым волосам и ухоженным рукам, прежняя я была дворянкой, но конкретный персонаж в памяти не всплывал. Вообще, по идее, в таких историях положено попадать либо в книгу, которую как раз читаешь, либо в любимый роман всей жизни.

Любимого произведения, в которое я мечтала бы переселиться, у меня не имелось, а в последнее время я с интересом читала фэнтезийный боевик о возвращении некоего небесного демона. Самым свежим в памяти был именно он, но одна только люстра говорила, что это явно не тот роман. Если бы меня занесло в мир боевых искусств, я, скорее всего, погибла бы где-нибудь на первых главах, так что, пожалуй, мне ещё повезло…

«Нет, так я ничего не пойму.»

Собственными силами, кажется, я далеко не уеду. В такие моменты нужно, по всем правилам романа, воспользоваться помощью окружающих. Вот, например, спросить хоть что-нибудь у растерянного дядечки рядом со мной. По одежде и толстому молитвеннику в руках он больше всего походил на священника. Если предположить, что я вселилась в болезненную героиню, то присутствие священника у постели выглядело бы вполне закономерным. И развивать линию с потерей памяти с такой отправной точки даже удобнее.

«Кстати, где я вообще нахожусь?» Я краем глаза оглядела помещение.

И тут меня осенило. Почему здесь так много людей? Я почувствовала чьё-то присутствие, а оказалось, все люди в зале смотрят на меня. Все до одного одеты в чёрное и затаили дыхание. Замечательно. Узнать, что на тебя пялятся целый зал, только спустя столько времени — это надо же было так потерять связь с реальностью.

Я так увлеклась размышлениями о незнакомом потолке, что даже не догадалась, где лежу. Я-то решила, что подо мной кровать, потому что было мягко. Присмотревшись, поняла, что лежу на россыпях цветов. Вишня? Или слива? Не удивительно, что в воздухе витал сладкий аромат.

«…Погодите-ка. А место, на котором я лежу, какой-то знакомой формы.»

Неужели это гроб? Значит, я лежала в гробу? Тогда, получается, сейчас идут мои похороны? И все в черном как раз из-за этого?

У меня закружилась голова.

Переселение в тело умершего — тоже не такая уж редкая задумка для романа. Когда героиню заселяют в тело, которому и так было суждено скоро умереть, или уже умершего персонажа, читателям хотя бы не приходится жалеть прежнюю хозяйку тела, вот авторы и пользуются этим ходом. Но, пусть и так, к чему было вселяться прямо во время похорон?

Неудивительно, что все смотрят на меня так, словно увидели привидение!

По крайней мере, по законам приличия меня могли бы вселить сразу после смерти тела! Небрежность авторских сил, устроивших эту историю, с пугающей последовательностью тянулась от начала до конца.

Священник рядом со мной, казалось, был уже на грани обморока.

Если взглянуть на ситуацию с его точки зрения, то всё происходящее выглядело как чудовищное чудо: покойница восстала из гроба.

Надо как-то исправлять ситуацию. Но что сказать? «Сюрприз! Думали, я мертва? Это был скрытая камера!»? Нет так нельзя. Ладно, по идее, надо просто сказать первое, что приходит в голову. Ах да, есть одна фраза, без которой в таких ситуациях не обходится ни один роман.

— … Как меня зовут?

Раз уж я точно переселилась в тело дворянки, можно было не утруждаться почтительной формой.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Тело, в которое я попала, зовут Эванджелин Рохансон.

Угу. Всё равно совсем ни о чём не говорит.

Уже прошло два дня с момента вселения. В первый день меня изводили священник и врач, а на второй я сосредоточилась на сборе информации об Эванджелин и этом мире.

Если всё обобщить, перед нами классический роман о переселении в злодейку.

Слуги при моём появлении мгновенно опускают головы, при обращении ко мне дрожат, а однажды во время прогулки я даже видела, как человек просто рухнул в обморок, стоило ему встретиться со мной взглядом. Совсем юная горничная, завидев меня, начала умолять пощадить её жизнь, но язык у неё заплетался так, что её пришлось увести. Если ребёнок до такой степени запуган, значит, прежняя хозяйка тела была ещё той злодейкой. Жила б ты, дорогая, хоть немного помягче!

К тому же, у Эванджелин красные глаза.

В романах, где действует светский фэнтезийный мир, такие глаза обычно достаются людям с «нечистой» судьбой. Цвет считается дурным знамением: обладателя травят, сторонятся, до тех пор, пока где-нибудь в середине романа главный герой, не придавая словам особого значения, не бросит нечто вроде: «А по-моему, они прекрасны». После чего героиня с такой внешностью по всем привычным законам романа обязана моментально в него влюбиться.

Кроме того, Эванджелин — единственная дочь графа Рохансона. Мать умерла, когда та была ещё ребёнком, и теперь в семье остались только отец и дочь. Отношения, судя по всему, теплыми не назовешь: за все два дня после моего пробуждения я ни разу не видела графа. В обычном романе отец, чья дочь умерла и вдруг воскресла, хотя бы раз взглянул бы на неё. Отцы злодеек, как правило, или законченные негодяи, или безнадежные любящие отцы, и мне, кажется, достался первый вариант.

Больше я ничего не знаю.

Никакого жениха у Эванджелин не было. В большинстве романов роль главного героя отдают наследному принцу, так что я для начала осторожно попыталась выяснить, не он ли местный «главный герой». Оказалось, что наследный принц уже в возрасте, да ещё и с двумя детьми. Никакого северного герцога, никакой святой девы, никакого святого юноши — ничего из привычного набора.

Строго говоря, все эти сведения я наскребла исключительно из случайных разговоров с горничной.

Я даже попыталась обыскать комнату в надежде найти дневник, но ничего похожего не обнаружила. Впрочем, даже если бы и обнаружила, прочитать всё равно не смогла бы.

Я оказалась в этом мире неграмотной.

Можно ли считать нормой такое ленивое переселение, при котором я прекрасно говорю, но не узнаю ни одной буквы? Не умея читать, невозможно устроить себе даже обычный поход в библиотеку ради сюжетно необходимого сбора информации.

Когда я призналась горничной, что не умею читать, её зрачки буквально расширились от ужаса. Никогда не думала, что стану свидетелем настоящего «непроизвольного движения глаз». К счастью, амнезия оказалась удобным оправданием, и служанка осмелилась предложить купить мне азбуку.

Книгу обещали доставить завтра, поэтому сегодняшний день я, следуя канонам хорошего романа, решила посвятить изучению дома.

«Раз уж так, обыщем все до основания!»

Возможно, где-то здесь всё же есть дневник, который мне не удалось найти вчера. Поскольку я уже обыскала спальню Эванджелин, стоит проверить и другие комнаты.

Так, здесь у нас уборная, тут ванная, здесь гостиная, а… о! Вот это уже поинтереснее.

Дверь открывалась с трудом, петли скрипнули так, будто им тысяча лет, но за ней обнаружилась комната, похожая на кладовую. Какие-то предметы были накрыты тканью, на полках стояли не бумажные коробки, а деревянные ящики, набитые всякой всячиной. Любопытно, как они вообще собираются вывозить всё это добро, если когда-нибудь решат переехать?

Под тканью скрывались картины. При дальнейших поисках нашлись и краски, так что, по всей видимости, у прежней Эванджелин была привычка рисовать. На стене виднелся ещё и стеллаж с книгами, значит, это была одновременно и мастерская, и читальня. Не зря же здесь такие плотные шторы, свет почти не пробивался.

Я отложила картины на потом и переключилась на книги. Хотя читать я не умела, дневник с рукописными записями должен был выделяться хотя бы внешне. И мне действительно удалось найти кое-что стоящее — том в мрачном чёрном переплёте, явно не типографского производства: следы засохших чернил, неровный нажим пера, а на обложке ещё и проставлены цифры. В этой находке я была уверена на все сто.

Я быстро пролистала страницы, и вдруг что-то странное выпало. Какая-то записка? Я наклонилась, чтобы поднять выпавший листок.

«Магический круг призыва?»

На листе был изображен круг с геометрическими узорами. Это стопроцентно магический круг призыва! Чёрт возьми, из дневника выпал круг призыва!

Видимо, мир, в который я вселилась, взят из довольно старенького романа. В наши дни с нелюдями договоры заключать не в моде.

Я не стала тратить время на раздумья. Главное — сначала нарисовать магический круг. Появится ли дух или дракон — пока не важно. Злодейке нужны хоть какие-то способности для самозащиты!

К счастью, краски были под рукой. Чистого холста не нашлось, подходящей бумаги тоже, так что я решила, что по всем канонам жанра самое место рисунку — на полу. Все такие штуки, насколько я читала, вообще чертят исключительно на земле.

Чтобы посреди дела не закончились краски, я взяла самый полный пузырек — с красной пигментом. Кисти за ненадобностью засохли и не гнулись, поэтому я просто обмакнула палец в густую жидкость.

Сначала нужно было нарисовать большой круг, затем треугольник, звезду… и ещё повсюду какие-то буквы. Я старательно выводила линии, пока в какой-то момент не царапнула руку о деревянный пол. К счастью, занозу не загнала, но кровь выступила. Ничто так не портит настроение, как неожиданная боль от не самой умной затеи. Оставшуюся часть рисунка я дорисовывала уже жёсткой, закостеневшей кистью. Было неудобно, но вполне терпимо. Надо было с самого начала взять её. Когда голова не работает, начинает страдать тело.

«Готово!»

Круг вышел немного кривоватым, линии — неровными, но в целом рисунок был закончен. По логике романа, прямо сейчас должно было что-нибудь разразиться: вспышка света, буря ветра или хотя бы зловещее дрожание пола. Однако ничего не происходило. Значит, просто рисованием дело не ограничивается, нужно ещё и заклинание прочесть. Под роскошным узором на листке с оригиналом действительно были какие-то слова, записанные мелким почерком… но какая мне от этого польза, если я не могу их прочитать?

Было жалко проделанной работы, так что я решила хотя бы для приличия что-нибудь пробормотать.

— Повелитель духов? Духи? Дракон? Эй… кто-нибудь?..

Ничего.

— Я… вообще-то хотела бы заключить какой-нибудь контракт, неважно с кем. Может, найдётся желающий откликнуться?

Ныть, вцепившись в воздух, толку не имело. Похоже, без настоящего заклинания призыв не сработает. Значит, сначала азбука, потом вторая попытка.

В этом мире неграмотный человек не может не только сходить в библиотеку, но даже устроить самый обычный призыв. Что за чудесный, надо сказать, порядок.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Граф Рохансон смотрел сверху вниз на стоявшую перед ним горничную.

Дейзи, хоть и не преступница, дрожала, закрыв глаза, и почти кланялась. Учитывая, что граф Рохансон перед ней был не таким уж суровым хозяином, она явно перебарщивала со страхом.

И на то были причины. Последние два дня Дейзи ухаживала за той самой леди Эванджелин, находясь с ней в непосредственной близости. Что бы ни скрывалось внутри, внешне она была очень похожа, и, вероятно, Дейзи уловила в графе Рохансоне нечто от его дочери.

Прекрасно это понимая, граф не стал её ругать. Дейзи была той самой девушкой, что, невзирая на разницу в положении, дружила с его покойной дочерью ближе всех и потому добровольно вызвалась прислуживать «этому». Граф Рохансон неторопливо заговорил:

— Итак. Что она делала?

— Она спрашивала о леди Эванджелин. Сколько ей лет, какая у неё семья. Какая у неё любимая еда или что она часто делала. И ведёт себя так, словно она и есть настоящая Госпожа. Когда я сказала, что госпожа выходила на прогулку в восемь, она сказала, что будет делать то же самое. И надев платье вышла прогуляться…

Милое лицо с россыпью веснушек странно исказилось. Сжатые веки мелко дрожали, ресницы дребезжали, как листья на ветру. Дейзи говорила, почти захлебываясь, словно на исповеди перед священником.

— Это выглядело так, будто она хочет стать леди Эванджелин.

Её голос, полный ненависти, постепенно стих и стал невнятным. Она не договорила, вовремя осознав, что позволяет себе слишком много. Ведь кого ещё, как не отца Эванджелин, графа Рохансонов, могла сильнее всего отталкивать сама мысль о таком.

— Она совершенно не обращала внимания на то, что горничные при виде нее падают в обморок, — выдохнула Дейзи.

И это ещё не всё. Дейзи вспомнила, как леди Эванджелин наблюдала за той горничной, которую заткнули и уволокли. Та умоляла о пощаде так отчаянно, но в тех красных глазах, что смотрели на это, читалось явное отвращение. В них была презрительная усмешка, словно при виде извивающегося на дороге червя.

Та леди Эванджелин, которую знала Дейзи, не была такой. Та хрупкая девушка скорее сама бы заболела, но не сказала бы грубого слова другому. Если бы она хотела стать барышней, она бы не смотрела на людей с таким пренебрежением.

«Не смотри на меня так». Дейзи боялась встретиться с тем взглядом и опустила голову. Кстати… эти глаза, они всё ещё смотрят на меня?

— А потом… она вдруг захотела учиться грамоте, — выдохнула она, почти с облегчением цепляясь за новую тему.

— Грамоте?

Дейзи кивнула и продолжила.

— Она сказала, что из-за потери памяти не помнит буквы, и попросила купить ей книгу.

Она поклялась прислуживать этому существу, а потому не могла сама уйти за покупкой и лишь, на время покинув комнату, попросила передать просьбу другим.

За то короткое мгновение, пока её не было, комната опустела. Первой мыслью было: неужели оно сбежало, унеся с собой тело леди? Дейзи обыскала весь четвертый этаж, и только тогда увидела: в самом конце коридора дверь в одну из комнат открыта. Это была та самая, куда прежняя Эванджелин никого не пускала. Ключа от неё так и не нашли, и комнату просто оставили в покое. Как она смогла открыть замок?

Дверь была приоткрыта всего на ладонь, образуя узкую щель. Любая попытка открыть её шире неминуемо вызвала бы предательский скрип, привлекший внимание того, чей презрительный взгляд она так боялась встретить. Потому Дейзи, затаив дыхание, лишь украдкой заглянула в комнату одним глазом — и увидела, как существо сосредоточенно листает книгу.

— Она же умеет читать. Если попросила купить азбуку — значит, просто хотела от меня избавиться. Когда я вернулась, она уже читала, — голос Дейзи понизился ещё сильнее. — А потом… потом…

Последующие события всплыли в памяти с пугающей ясностью. Хотелось забыть, но чем больше она старалась, тем отчетливее они становились.

— У неё из пальца шла кровь. Должно быть, она рисовала узор на полу этой кровью. Это было зрелище, от которого становилось не по себе, даже просто глядя на него.

Она водила пальцем по полу, выводя узор, но вместо лёгкого скольжения раздавался грубый скрежещущий звук. Словно кто-то с силой царапал камень ногтями.

— А закончив, она что-то пробормотала. Я точно расслышала только одно слово… «Контракт».

Слышимость была плохой. Дейзи прижала ухо к дверному косяку, стараясь уловить хоть что-то. В этот момент она нечаянно сильнее надавила на дверь, и та слегка приоткрылась. Она успела лишь в мыслях взмолиться, чтобы её не заметили, но их взгляды столкнулись. В панике Дейзи зажмурилась. На этом воспоминание обрывалось.

— Контракт…

Граф Рохансон погладил подбородок. Узор, нарисованный кровью, и контракт. Как ни крути, ситуация не казалась хорошей. Какое-то колдовство? И без того сердце разрывалось от того, что в тело дочери вселилось это нечто, а теперь ещё, возможно, появится другой монстр, призванный кровью.

Граф тяжело вздохнул. Во всём этом можно было винить лишь один факт: его дочь покончила с собой. Храм отказался проводить обряд и принимать её тело в усыпальницу, а значит, в нём мог укорениться злой дух. Беда была в том, что даже святая вода не могла изгнать его.

Поскольку выхода не было, оставалось лишь продолжать наблюдение. Он хотел ободрить Дейзи, сказать, чтобы потерпела ещё несколько дней, но его вдруг удивил вид горничной, которая всё ещё сидела с крепко зажмуренными глазами.

— Но почему ты всё это время стоишь с закрытыми глазами?

— Как это «почему», милорд? Мне страшно. Оно же всё это время на меня смотрит..

Голос Дейзи прозвучал удивлённо, будто она не понимала, чему именно он удивляется. Смотрит? На неё? На них? Граф неожиданно ощутил, как по спине пробежал холодок, и медленно обернулся.

И встретился взглядом с плотной россыпью глаз, уставившихся на него с тёмной рамы.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Меня удостоил чести своим вниманием трехглазый котик в леопардовом окрасе, похожий на апельсиновый пудинг. Качество местного мира, конечно, впечатляет: даже коты здесь не могут быть просто котами.

Не знаю, откуда он взялся, но проснулась я оттого, что кто-то тёплый сопит рядом. Оказалось, мы вместе лежим на моей постели. Неужели графский дом держит собственных кошек? Надо будет спросить у горничной, которая приходит убирать.

Сегодня, впрочем, пришла другая девушка, не та, что обычно. Вполне логично, у них наверняка есть график дежурств.

— В графском доме много котов?

— Котов? Их всех давно перебили.

Перебили!?

Горничная добавила, что это из-за эпидемии, вызванной котами. Похоже, здесь тоже бушевала чума, вроде Чёрной смерти.

Мяу.

— …Вам не кажется, что где-то рядом мяукает кошка?

— Я ничего не слышу.

— Странно… звук совсем близко.

Я изо всех сил делала вид, что не понимаю, о чём он говорит. Ещё бы звуку быть далёким, когда его источник буквально прижимается ко мне! «Только не мурлыкай, малыш, умоляю! Если тебя услышат — тебя найдут. А если найдут...»

К счастью, горничная ушла, не обыскав комнату.

Боже, у меня чуть сердце не остановилось. Раньше я была против того, чтобы заводить питомцев без разрешения семьи… Терпеть не могла истории вроде: «Папа всю жизнь был против кошек, а теперь…» — и дальше идет радостный рассказ о том, как непримиримый противник животных внезапно их полюбил. И что же в итоге? Я сама стала тем человеком, который притащил в дом кота без всякого разрешения.

Но ведь его иначе просто убьют. Из-за болезни они уже перебили всех кошек, значит, и его семья, скорее всего, не уцелела. Может, если позвать священника и лекаря, пусть осмотрят, убедятся, что всё в порядке, тогда мне разрешат оставить его? Вряд ли кто-то посмеет убить кота, принадлежащего дочери графа.

Для начала, впрочем, по всем правилам приличия нужно получить разрешение у самого графа.

Кажется, говорили, он в кабинете? Хорошо, что я хоть помню, где примерно находится эта комната. Спустившись по лестнице, я направилась в его крыло. Постучав в дверь, я увидела вышедшего дворецкого.

— Я хотела бы увидеться с графом, — спокойно сообщила я.

— Сейчас уточню, миледи, — дворецкий склонил голову и исчез в кабинете.

Дворецкий вскоре вернулся.

— Прошу прощения, миледи. Граф сказал, что сейчас он занят и не может принять вас.

— Вот как?

Отец главной злодейки полностью оправдывает свою репутацию. С момента моего пробуждения в гробу он ни разу не навестил меня, не разделил со мной ни одной трапезы — уже тогда было ясно, что он образцовый пример отцовской несостоятельности. Но чтобы даже сейчас, после «воскрешения» дочери, отказать во встрече под предлогом занятости... Неудивительно, что из прежней Эванджелин выросла злодейка. Даже отмазка была подобрана на удивление небрежно.

— Если у вас есть послание его сиятельству, вы можете передать его мне, — осторожно добавил дворецкий, низко кланяясь.

Интересно, кем же была прежняя Эванджелин, если пожилой слуга при её появлении склонился так низко, будто собирался пробить головой пол? Я машинально протянула руку, чтобы помочь ему подняться, но дворецкий дернулся, словно я занесла над ним кулак. Нет, я не собираюсь тебя бить, честное слово!

— Я хочу завести кота.

— Кота…?

— Это невозможно?

— Н-нет, миледи…

Есть! Разрешение получено.

Я, насвистывая про себя, почти вприпрыжку вернулась к себе.

— Твоё имя — Пудинг!

— Мяу?

Пудинг тихо, по-кошачьи прелестно мяукнул. Так и тянет его укусить! Ну и что, что глаз у него целых три? Он всё равно невыносимо милый. В прошлой жизни у меня не было ни шанса завести кота, и я даже не думала, что смогу обзавестись им уже в этом мире.

Я собиралась отвести его на отдельный осмотр к лекарю, но дворецкий сказал, что достаточно святой воды: стоит напоить — и всё будет в порядке. Это что же за мир такой, где любая зараза лечится одной только святой водой? Тогда зачем вообще было истреблять всех кошек? Что у этого мира с этикой в отношении животных?

Налив святую воду в миску, я увидела, как Пудинг с удовольствием принялся лакать её. Но почему он всё время держит один глаз закрытым? Из-за густой шерсти казалось, будто у него всего два глаза.

Если вспомнить, полностью глаза он открывал только при мне. Значит, в обычном состоянии у него по умолчанию два, а третий он приоткрывает лишь иногда.

Дворецкий убедился, что Пудинг выпил всю святую воду, и удалился. Что, теперь всё в порядке? Ура!

— Умничка! Ты так хорошо пьешь водичку! Ну прелесть!

Я усадила Пудинга себе на колени и принялась с нежностью хлопать его по мягким бокам.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Похоже, Пудинг воспринимал меня не как хозяйку, а как владельца постоялого двора. С опцией бесплатного проживания и питания.

Пудинг был воплощением свободного духа, я же придерживалась образа образцового затворника и почти не выходила из комнаты. А он, напротив, оказался редкостным общительным типом: всё время пропадал где-то снаружи. Зато перед сном обязательно возвращался и укладывался рядом. С каких это пор коты так любят прогулки? Наверное, он когда-то был уличным.

Я решила, что неплохо было бы повесить ему на шею ошейник, чтобы все знали: кот не бездомный. Одна из горничных принесла шейный ремешок: мягкая ткань с вышитым гербом графского дома Рохансонов и между делом предложила самой вышить на нём имя Пудинга — мол, леди Эванджелин раньше прекрасно вышивала.

«Но я ведь неграмотна и не умею вышивать!»

Не дав мне и оправдаться, горничная вручила его мне и тут же сбежала.

Горничная, пообещавшая принести азбуку, бесследно исчезла на несколько дней. Её «завтра» оказалось пустым звуком, синонимом «никогда». Видимо, книгу мне приносить не собираются.

Я думала, слуги просто дрожат от страха перед злодейкой, но, видимо, к этому добавился сценарий, где её тайно притесняют! Что ж, в современных романах злодейку чуть ли не всегда кто-нибудь гонит в хвост и в гриву. Поэтому переселившаяся героиня по всем канонам жанра первым делом прописывает окружающим пощечины и «наводит порядки». Я, впрочем, никого не ударила.

— Прости своего бестолкового слугу, который даже твоё имя вышить не в состоянии… — вздохнула я, глядя на кота.

Мне так хочется поскорее выучить буквы. Бездумное вселение в другой мир — это просто ужасно…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Проснувшись утром, я вдруг обнаружила, что умею читать.

Что это? Сервисное обслуживание? Если это бонус вселенца, то почему его предоставили только сейчас? Я, конечно, разозлилась, но решила думать позитивно — лучше поздно, чем никогда.

Видимо, моё вчерашнее рыдание о том, что я даже имени собственного кота прочесть не могу, всё-таки дошло до высших сил. Слёзы потекли снова — на этот раз от счастья. Теперь я могла писать и читать имя Пудинга!

Я взяла в руки иглу. Если буквы сами всплыли в памяти, быть может, и навык вышивания, которым владела прошлая Эванджелин, тоже откроется во мне!

Нет…

Результат был плачевным. Я написала «Пудинг», но это невозможно разобрать.

На миг захотелось выбросить неудачный ошейник и начать заново, но Пудинг, громко мяукая, стал тереться о мои ноги и, словно ангел в кошачьем обличье, торопил: ну же, скорее, повесь.

Я застегнула ошейник на его шее. Говорят, если кот спокойно переносит ошейник, его хозяину несказанно повезло. Пудинг был от природы спокойным, поэтому никакого протеста не проявил. Ошейник как будто и вправду был сделан по нему: не жмёт, не болтается. На всякий случай я ослабила застёжку так, чтобы, если Пудинг дёрнется изо всех сил, она разошлась.

— Тебе нравится?

Пудинг подошёл к зеркалу, внимательно посмотрел на своё отражение, будто проверяя общий вид, затем выразительно мяукнул.

Только через некоторое время меня осенило: Пудинг умеет смотреться в зеркало.

Здешние коты, оказывается, необычайно сообразительны… или дело не в «здесь», а в том, что мой кот просто самый лучший в мире!

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Граф Рохансон уехал в свои земли.

Вернее, это больше походило на бегство. Он уезжал так поспешно, что захватил с собой всего несколько комплектов одежды и исчез, словно стащил собственную жизнь в ночи. Пока он оставался в доме, ему постоянно чудились глаза, следящие за каждым его шагом. То же самое испытывала и горничная по имени Дейзи. Та даже не пыталась открыть глаза.

Я спросил, не хочет ли она, чтобы я написал для неё рекомендательное письмо в другой дом, но горничная покачала головой и сказала, что хочет уйти в монастырь. Она сидела с закрытыми глазами и сложенными руками — прямо как во время молитвы. Видимо, за пределами особняка она не видит этих глаз, так что, возможно, психологически ей будет лучше в доме Господа.

Граф уехал, и обязанности по управлению особняком легли на дворецкого. С делами, связанными с семьёй, граф разберётся и из своих земель, так что на плечах дворецкого осталась лишь одна задача. Леди Эванджелин.

Пожилой дворецкий смотрел на плакучую вишню за окном. Белая, как снег, Госпожа прогуливалась по саду, а за ней следовал кот. Должно быть, это тот самый кот, которого она захотела оставить. На первый взгляд, картина казалась мирной.

На плече дворецкого отпечатался яркий красный след от руки.

«Было ли то существо, которого растила Госпожа, действительно обычным животным?»

Взгляд его стал размытым. Дом, в котором он прожил всю жизнь, вдруг стал похож на нутро чудовища, которое только и ждёт, чтобы сомкнуться и поглотить всех, кто тут находится.

Дворецкий дернул шнур и задвинул тяжелые шторы, затем вернулся к столу. Напротив сидела горничная и пила чай. Руки, державшие чашку, мелко дрожали, но всё же она была в лучшем состоянии, чем Дейзи незадолго до ухода.

— Я слышу мяуканье, — сказала она.

Хэна была следующей, кому выпало прислуживать леди Эванджелин после Дейзи. После того, как с Дейзи это случилось, желающих не нашлось, и пришлось повысить жалованье. Хэна, которой срочно нужны были деньги, взялась за эту должность. Но и она, похоже, не выдержит долго. Дворецкий смотрел на сидящую перед ним девушку с жалостью.

Ещё вчера она была совершенно обычной, а сегодня вернулась так, будто рассудок её уже трещит по швам. Найти новую горничную станет еще сложнее.

Дворецкий открыл рот, чтобы что-то сказать, но Хэна слышала лишь кошачье мяуканье вместо человеческого голоса. Она не расслышала ни слова, но всё же попыталась ответить так, как, по её мнению, хотел бы услышать дворецкий.

— Она спросила, есть ли в доме коты. Я ответила, что всех убили, но… их же действительно всех убили, почему же мне слышатся эти звуки?

Хэна помнила, как тогда избавлялись от кошек. Она помогала убирать их тела. Ей было страшно, но ей обещали доплату, и она согласилась. На приманку приходили все новые кошки, и мешки с трупами лишь множились. Все они лежали безмолвные, неподвижные. И вот теперь, спустя столько времени, эти мертвые создания наконец начали мяукать в ее памяти.

Дворецкий не слышал никаких кошачьих голосов. Он продолжал писать отчёт для графа и между делом предложил Хэне рекомендательное письмо. Девочка с благодарностью кивнула, но в её ушах продолжали звучать только кошачьи крики. Дворецкий закончил писать, протянул ей лист, но Хэна отрицательно мотнула головой.

В этом месте, где и так творятся непонятные вещи, ещё можно утверждать, что слышишь котов. Но если перевестись в другое место, её наверняка сочтут сумасшедшей и уволят.

— Я продолжу работать. Я не слышу, но, если читать по губам, всё будет в порядке.

У Хэны была младшая сестра. Чтобы оплатить лечение сестры, ей нужно было продолжать работать.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Граф прислал ответ. В своем послании он с раздражением приказал напоить кота святой водой, чтобы проверить, не является ли он чудовищем. Слова «чудовище» напрямую не прозвучали, но смысл был очевиден. Учитывая, что на саму леди Эванджелин святая вода не подействовала, дворецкий сомневался, будет ли она эффективна против кота, однако всё же исполнил распоряжение. Святая вода стоила невероятно дорого, и позволить себе тратить её без раздумий могли лишь аристократы.

Хэна, зная это, побледнела. Если бы у неё была возможность позволить ее себе, то младшая сестра могла бы поправиться. И такая драгоценность тратится на какого-то кота?

— Хочешь её?

Сколько же времени прошло с тех пор, как она слышала человеческий голос? Хэна повернула голову, оглядываясь, но вокруг никого не было. Лишь кот, вылизывающий свою шерсть. Подождите… кот?

Неужели это тот кот, которого приютила леди Эванджелин?

— Я спросил, не хочешь ли ты эту воду, — прозвучал голос снова. — Если хочешь, скажи. Я расскажу, как забрать.

Что?

Кот медленно открыл глаза. Три зрачка устремили пристальный взгляд на Хэну.

Чудовище, это же настоящее чудовище! Хэна пустилась бежать. Нужно немедленно сообщить дворецкому. Кот леди Эванджелин оказался монстром! Возможно, за это она даже получит от дворецкого награду?

Но Хэна резко замерла на месте.

Жалкие гроши не могли купить даже глотка святой воды. Какой был смысл в словах кота? И как бы он мог вообще что-то рассказать? В её памяти всплыл образ сестры — здоровой, сияющей улыбкой, беззаботно играющей. И она развернулась, чтобы вернуться.

Кот, будто предвидев её решение, всё ещё терпеливо ждал на прежнем месте.

Хэна заменила святую воду, как ей велел кот. Она не понимала, как он этого добился, но даже замысловатый узор на флаконе оказался точной копией.

Дворецкий, наблюдая, как кот пьёт поддельную святую воду, не заметил никакой реакции. В отличие от леди Эванджелин, лишь одна Хэна осознала, что на кота «настоящая» святая вода подействовала бы.

После этого кот иногда приходил к служанке с различными просьбами.

В прошлый раз он велел передать леди набор для вышивки и ошейник и уговорить её самой вышить на нём имя кота. Хэна так боялась гнева госпожи, что просто сунула ей всё это в руки и убежала. Похоже, леди действительно взяла в руки иглу ради кота: вскоре кот явился к Хэне, гордо выпятив пушистую грудь с уродливой вышивкой на ошейнике.

Леди написала на ошейнике какими-то корявыми буквами что-то, отдаленно напоминавшее надпись, а кота при этом продолжала называть Пудингом.

После того как Хэна весь день провозилась с чудовищным котом и леди, на которую было страшно даже смотреть, ее рабочий день подходил к концу.

Служба у леди была оплачиваемой сверх всякой меры. Этого жалованья хватало на содержание двоих, и ещё оставалось. Благодаря этому по пути домой Хэна могла позволить себе заглянуть на рынок и купить младшей сестре любимых сладостей, даже позволяя себе небольшую расточительность.

Наверняка она обрадуется, думала Хэна, чувствуя, как сердце у неё мягко тает. Сестра, выпив святой воды, с каждым днём шла на поправку. Всего несколько дней назад она с трудом могла есть суп, а теперь шумела, что голодна.

Когда Хэна вернулась домой, сестра уже ждала её на пороге.

— Сестра!

— Ты что, сидела на улице в такую стужу?

— Я соскучилась. Ты, наверное, устала. Пойдем скорее домой!

— Ладно, ладно, Канна, не торопи так.

Девочка прижалась к ней, и в этом теплом объятии дневные ужасы, такие как кошмарный кот и леденящая душу леди, растворились, будто их и не было.

Хэна почувствовала, что поступила верно, доверившись коту.  Может, потому, что она хорошо ему угодила? Теперь она больше не слышала кошачьего мяуканья.

Я спросила Канну, главную пострадавшую, как наказать этого психа. В обычном мире я бы просто вызвала полицию и позволила бы закону свершить правосудие, но мы в ином мире. К тому же, Эванджелин — аристократка, так что, возможно, она сама может решить, как поступить с преступником?

— Может, запереть его в каком-нибудь подземелье?

Канна и Хэна уставились на меня. Если захочешь, заставлю его до конца жизни сидеть на хлебе и воде.

Но Канна покачала головой. Неужели она считает это наказание слишком жестоким? Она что, ангел во плоти? Не зря Хэна так привязана к сестре. Глупышка, тебе бы о себе подумать!

— А что с шеей?

Только сейчас я заметила, что рана на шее Канны глубже, чем я думала. Тонкая красная линия протянулась через всю шею.

В доме ещё осталась святая вода? Если обработать ей, шрам может исчезнуть? Боевые шрамы — это одно, их даже можно носить с гордостью. Но отметины от похищения — совсем другое.

— Всё хорошо!

Канна отреагировала с неподдельным восторгом. Чувства её, пожалуй, выглядят чрезмерными, не находите? Я на мгновение удивилась, но тут же всё поняла.

Если тебя похитили, а «госпожа злодейка» не только спасает, но и проявляет заботу — тут невольно растрогаешься. На фоне тех, кто при одном моём виде падает в обморок, её реакцию ещё можно счесть сдержанной.

Всхлип

Внезапно Хэна побледнела, словно из неё вытянули кровь, и зажала рот ладонью. Она смотрела мимо меня, куда-то за спину. Что там… Чёрт, Донау!

Я… кажется, забрала у него нож? Да, кажется, так и было. Но когда я обернулась, передо мной предстала совсем не та картина, которую я ожидала увидеть.

Донау не собирался на меня нападать.

Он уже неподвижно лежал на полу.

— Ты видела? — спросила я.

— Да… Он сам себе в горло вонзил нож, — ответила Канна.

Канна добила констатацией факта. Жуть!

Донау покончил с собой. Похоже, он воспользовался тем, что в руке у него был только нож, и ударил себя в шею. Не в запястье, а прямо в горло? Неужели так не хотел отвечать за свои преступления!?

Преступники, похоже, в любом мире одинаковы: лишь бы не отвечать за содеянное, готовы сами себе приговор вынести.

— Сочувствую. Похоже, он… умер, — пробормотала я.

А ведь я хотела, чтобы он вкусил праведного возмездия…

— Всё в порядке. Для меня и этого достаточно.

Глаза Канны сияли. Её лучистая улыбка была поразительно безмятежной, словно она уже всё оставила позади. Какое же у нее широкое сердце…

— Спасибо, что спасли меня.

И голос её звучал необычайно живо.

А? Кажется, дело не только в голосе.

«Или это вокруг стало слишком светло?»

О, нет, нет же! Это же пожар!

Оказалось, позади Донау вспыхнул огонь, и его свет озарил всё вокруг. Вот почему, несмотря на заколоченные окна и отсутствие ламп, в помещении было так светло!

Благодаря этому я смогла разглядеть интерьер. В центре комнаты был нарисован магический круг призыва. Неужели это… тот самый? Тот, что он у меня украл?

Тогда этот огонь… Донау, должно быть, призвал духа огня. Так это действительно был круг призыва духа! Эй… Как он это сделал? Надо было вернуть бумагу или хотя бы рассказать мне перед смертью! Бессовестный преступник!

Я схватила Хэну и Канну и поспешила наружу. Хорошо, что я выбила дверь. Благодаря этому дым выходил наружу, и дышать было немного легче.

Этот парень успел совершить еще одно преступление перед смертью! Если бы были субтитры, там бы написали «(+ поджог)». Кража, похищение и поджог! Настоящий трижды коронованный чемпион!

К счастью, соседние дома, похоже, были построены из какого-то огнестойкого материала, и огонь не перекинулся на них. Вот это качество другого мира! Надо бы перенять эту технологию.

Дом Донау, пылающий в одиночестве, был поистине зрелищным.

У меня чуть не навернулись слёзы. Мой магический круг… Наверное, сгорел вместе с ним…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Ржавые стены, комната, пропахшая плесенью, холодный суп, узкая жёсткая кровать, крошечное окошко.

Таков был мир Канны.

У нее всегда было слабое здоровье. Роды дались её матери невероятно тяжело, та умерла, едва успев произвести её на свет. Если бы Канна появилась, поглотив мать при рождении, она, вероятно, была бы крепкой, но и этого не произошло. Девочка постоянно хворала, словно жизнь едва теплилась в ее хрупком теле.

Отец, пытаясь заработать на лечение дочери, умер от переработки, и теперь его место заняла старшая сестра, Хэна.

Казалось бы, раз уж ребёнок унес жизни двоих, он хотя бы выздоровеет. Но нет. Канна почти не вставала.

Она не могла даже шевельнуть рукой, и каждый вдох давался с трудом. Чтобы оплатить сиделку, Хэне пришлось брать дополнительные смены. Канна же втайне страшилась, что однажды поглотит и свою единственную сестру.

Но девочка была бессильна. Лучше бы сказать сестре, что надежды нет и пора остановиться, но сама она отчаянно хотела жить, цепляясь за эту жалкую нить существования.

А сестра называла это надеждой.

— Канна, видишь людей на улице? Я верю, что однажды и ты сможешь ходить, как они. Я сделаю так, чтобы это случилось. Так что давай не будем терять надежду.

С того момента крошечное окошко стало особенным и для Канны.

В монотонной повседневности менялся только вид за окном. Восходило солнце, летали птицы, дети бегали, садилось солнце, все возвращались домой ужинать, наступала ночь.

Канна мысленно вписывала себя в обыденные сцены за тем окном. Бежала вместе с другими, возвращалась домой в толпе.

И однажды в этом привычном пейзаже появилась новая деталь.

«Ты снова пришёл?»

Кот начал заглядывать к окошку Канны во время прогулок. Золотистый кот всегда садился на подоконник, наблюдал за ней, а затем невозмутимо исчезал.

«Когда я смогу ходить, я покормлю этого кота». Раз на нём ошейник, значит, у него есть хозяин, но, может, угостить лакомством?

Кот постепенно занял своё место в маленьком мире Канны.

— Канна! Канна!

И случилось чудо.

— Ты в порядке? Теперь не болит?

— Я… Я в порядке.

Голос ее был хриплым, слова с трудом вырывались наружу, но Хэна разрыдалась, обнимая сестру так крепко, словно та могла исчезнуть в любой миг. Чтобы оплатить лечение, сестра бралась за самую тяжелую работу и в итоге попала в дом графа Рохансона. Там, по её словам, леди Эванджелин, узнав об их горе, подарила им святую воду.

Святая вода стоила так дорого, что простолюдину пришлось бы копить полжизни, чтобы купить всего один флакон. Канна поняла, что именно эта святая вода была той надеждой, о которой говорила Хэна. Ради того, что кто-то мог легко отдать столь бесценное всего лишь из жалости, мать, отец и сестра пожертвовали своими жизнями. И всё из-за одного сосуда воды!

— Какое счастье. Это настоящее чудо.

Однако, слушая слова сестры, гнев Канны растаял. Если тот, кто отдал за это жизнь, так счастлив, какой смысл в её злости?

Самочувствие Канны постепенно налаживалось. Когда она смогла двигаться, вернулся аппетит, а с регулярным питанием пришла и долгожданная полнота. Та самая надежда, о которой говорила сестра, сперва казалась чуждой и смущала, но Канна понемногу привыкала к ней. И тогда она решила воплотить давнюю мечту.

Она вышла из дома и бесцельно бродила по округе, изредка присаживаясь отдохнуть у чужого порога.

Девушка была необщительной, поэтому не здоровалась и не заговаривала с другими детьми. Но, чувствуя теплое солнце и слушая оживлённые голоса, она остро осознавала, что теперь принадлежит к миру «за окном».

«Кстати, а куда делся тот кот?»

Канна уговорила Хэну купить лакомство и теперь носила его в кармане, но кот не появлялся. Может, сменил маршрут? Или с ним что‑то случилось?

Пока она раздумывала, холод усиливался. Хэна сегодня задерживалась, и Канна собралась уже уходить, как вдруг краем глаза заметила мелькнувший золотистый хвост.

«Кот?»

Канна вспомнила наказ сестры не гулять ночью. Но сейчас еще день. Она просто проверит и сразу же вернётся, чтобы сестра не волновалась. В тот миг, когда она свернула в переулок, появился мужчина.

А когда она очнулась, то оказалась в незнакомой комнате.

Рот был зажат, руки и ноги связаны. Как долго она пробыла без сознания? Вокруг царила непроглядная тьма. Постепенно глаза привыкли к мраку, и она смогла разглядеть очертания помещения.

Канна думала, что она одна, но в углу сидел кто‑то ещё. Мужчина, увлеченно изучавший какую‑то бумагу при тусклом свете. Именно он, без сомнения, и был тем негодяем, что напал на неё. Охваченная яростью, Канна забилась в отчаянии, но её тело, лишь начавшее восстанавливаться, не слушалось, оставаясь слабым и непослушным.

— А, проснулась? Я читаю, не мешай, ладно?

Когда мужчина подошел ближе, в нос Канны ударил резкий, едкий запах. Она сразу поняла, чем пахло — неудивительно, за свою жизнь она видела немало крови. Но, помимо веревок, стягивающих её тело, на ней не было ни одной раны, значит, этот железный запах исходил от самого мужчины.

— Сиди тихо. До ночи недолго.

Мужчина что‑то бормотал, не отрывая взгляда от стены. Канна, превозмогая слабость, повернула голову и проследила за взглядом похитителя. Это была не просто стена, окно было наглухо заколочено деревянными досками. Сознание Канны затуманилось и мысли спутались.

Вид наглухо забитого окна поразил её глубже, чем даже факт похищения. Для Канны пространство за стеклом всегда олицетворяло надежду. А здесь, в этой глухой темноте, не проглядывало ни единого её луча.

И потому, вопреки требованиям мужчины вести себя смирно, Канна начала отчаянно сопротивляться.

Она звала сестру, выкрикивая её имя в отчаянной мольбе о спасении. Мужчина оставался равнодушен к ее воплям. Канна искала опору, умоляя показать ей хоть проблеск света за этим забитым окном, но ночь ещё не наступила. Когда же Хэна вернётся домой? Сестра непременно забеспокоится, не обнаружив её на привычном месте.

Канна ничего не могла поделать. Казалось, она снова стала той беспомощной больной, что только и могла, что лежать в постели и ждать сестру, пока не выпила святую воду.

Порыв найти надежду быстро сменился другим чувством. Теперь из уст Канны лились лишь проклятия.

Наконец, солнце полностью скрылось за горизонтом, и наступила та самая ночь, которой так ждал мужчина. Он зажёг свечу и взял в руки нож. «Умри, умри, умри», — невнятно бормотала Канна, не понимая собственных слов. Мужчина же, будто под аккомпанемент её проклятий, начал странный, почти ритуальный танец. Канна неотрывно следила за этим действом, охваченная леденящим ужасом.

Закончив танец, мужчина присел перед ней. Теперь она наконец понимала, что он задумал — благодаря тому, что он десятки раз вслух зачитывал ту самую бумагу. «Ангел света»?

«Он приносит меня… в жертву?»

— Долго ждала?

Донау присел на корточки прямо перед жертвой. Глаза девчонки, вопреки всему до сих пор живой, оставались яркими и злыми, и Донау подумал, что в её взгляде чуть больше дерзости, чем следовало бы.

Он поднес нож к горлу. Раз уж он готовит жертвоприношение, то хотелось бы сделать это так, чтобы угодить вкусу демона. Демонам, как ни крути, по душе зрелище, где льётся кровь. Под тонко надрезанной кожей выступили капли, и кровь медленно потекла вниз. Донау от своей утонченной, почти художественной работы приходил в явный восторг.

Он уже занёс лезвие во второй раз, когда дом вздрогнул от оглушительного грохота, и по комнате вихрем пошла пыль.

Дверь выбили? Чёрт. Неужели кто-то успел донести в стражу? Скверно. С девчонкой он бы справился, но взрослому мужчине, пожалуй, не противостоял бы.

Кашляя и отмахиваясь от пыли, он увидел сквозь мутный воздух силуэт, шагающий к нему. Первым делом взгляд зацепился за белоснежное платье, очень похожее на ночную рубашку. Затем за столь же лишённые всякой краски белые волосы.

— Эванджелин Рохансон?

Облегчение от того, что вместо крепкого мужчины пришла хрупкая Госпожа, которую он и одной рукой смог бы удержать, длилось недолго. В тот миг, когда их взгляды встретились и он увидел эти алые глаза, Донау перехватило дыхание.

«С благоговением и поклонением

Обойди кругом и встреть нисходящего на землю ангела света.».

И в этот самый момент откуда-то донёсся протяжный звук горна.*

*Звук горна (трубы) (나팔) — В библейских и псевдорелигиозных текстах это древний символический сигнал, который возвещает нисхождение божественного или сверхъестественного существа, как громогласный зов небес, разрывающий мир и объявляющий приход того, кто стоит выше людей.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

С ума сойти! Это ещё что такое?

Стоило слегка пнуть дверь, сделанную явно на скорую руку, — и она разлетелась в щепки. Я вошла внутрь и увидела Донау, прижимавшего нож к горлу связанной девчонки. Совершенно поехавший тип!

Я всего лишь пришла поймать вора, который украл мой крутейший магический круг всесилия в другом мире, а он эволюционировал из вора в похитителя! Не лезь один впереди всех!

— Канна!

Хэна, следовавшая за мной, увидела связанную девочку и ахнула. Канна? Раз она знает имя, значит, это её знакомая? Неужели та работает в особняке? Хэна остолбенела, закрыла рот рукой, и слёзы градом покатились по её лицу. Что делать? Видимо, они близки!

С каждой секундой мне всё труднее было находить в себе хоть малейшее оправдание для Донау. В этом мире у меня есть только один человек, с которым я хоть как-то разговариваю, — и он умудрился похитить именно её родного человека? Нет, этого я так не оставлю. Пора, как говорится, показать истинную жестокость злодейки из романтического фэнтези!

Я только успела мысленно это торжественно пообещать, как он, похоже, тоже узнал меня.

— Эванджелин Рохансон?

При виде меня Донау задрожал как осиновый лист. То есть, похитив чужую вещь, да ещё и ребёнка связав, он не дрогнул, а сейчас вдруг испугался? Видимо, потому, что его застали на месте преступления.

Неужели имя Эванджелин Рохансон в этом мире носит какая-нибудь финальная злодейка, при одном упоминании которой у людей подкашиваются ноги? Нет… правда? Не может же быть, что я не просто злодейка, а еще и главный закулисный монстр всего сюжета. Мне такой набор совершенно ни к чему.

Ладно… Голова немного кружилась, но сейчас было не время разбираться в масштабах собственной роли злодейки. В первую очередь надо спасать человека.

— Ты звал меня?

Не думала, что репутация злодейки окажется полезной именно в такой момент. Было слегка неловко, но я заставила себя приподнять уголки губ и улыбнуться. Главное — чтобы глаза при этом оставались холодными. Улыбка злодея оказывается удивительно проста в исполнении.

Нож в руке Донау раздражал глаз. Лезвие уже скользнуло по коже, оставив тонкую полоску на шее девочки. Что в таких сценах обычно делают?

Кажется, сыщики в романах всегда твердят: «Положите нож, давайте поговорим». Но о чём мне, простите, разговаривать с этим субъектом? Какое у нас может быть поле для взаимопонимания? Хотя… одно всё-таки есть.

— Мой магический круг призыва ты взял себе?

Я смягчила слова, чтобы не провоцировать преступника. Взял? Ты его украл! Кстати, зачем он украл мой магический круг, но даже не попытался призвать кого-то, а вместо этого похитил человека? Если подумать, это бесит.

— Так значит… вы… вы хозяин того круга призыва?

— Разумеется. Поэтому я и пришла за тобой.

Посмотрите на этого притворщика! Украл из моей комнаты, а теперь ведёт себя невинно. Наглости не занимать. Что ж, раз уж он такой наглый, то и воровать, и похищать людей — ему под стать.

Мне хотелось осыпать его всяческими оскорблениями, но из-за юной заложницы я отчаянно сдерживалась. Магический круг важен, но человеческая жизнь важнее.

— Если у тебя есть желание, скажи. Если отпустишь её, я исполню.

Конечно, я имела в виду, что просто послушаю.

В одно ухо влетит, в другое вылетит, но сейчас нужно сделать вид, что я согласна. Надо удовлетворить требования преступника, обменяться заложниками, а уж потом надеть на него наручники. Стоп, раз это мир романа, значит наручников тут нет? Тогда обрушу на него молот правосудия!

— Сделайте… сделайте меня несметно богатым!

Верно. Для чего ещё красть и брать заложников, если не ради денег?

Проблема была в том, что денег у меня сейчас не было. Я вышла из дома ловить вора, а не заключать сделки, так что кошелька при себе просто не имела. Если уж похищение было частью тщательно продуманного плана, он мог бы хотя бы оставить записку с условиями выкупа. Проклятый невежда, не знающий основ похищения!

— Богатым? Хорошо. Как насчет титула графа Рохансона? Я сделаю тебя графом.

Просто договоримся на словах. Сейчас у меня есть только тело и положение Эванджелин. И этим нужно воспользоваться. Эванджелин Рохансон — единственная дочь, а значит, если взять зятя в дом, он станет наследником титула, верно?

Отложим пока вопрос о том, устроен ли этот мир так, что женщина может возглавить семью, или это патриархальная система, где мужчина должен продолжить род, даже если его принимают в семью в качестве зятя.

— Граф Рохансон? Да… Мне нравится. Думаю, будет здорово отобрать место у того проклятого графа.

Похоже, условия сделки его вполне устроили. Ещё бы: графский титул — это и деньги, и власть в одном флаконе. Кто откажется от такого?

— Тогда заключим сделку?

Быстрее отдай подругу Хэны мне!

Я ждала, когда мне передадут заложницу, но вдруг Донау, нервно хихикая, начал размахивать ножом и двинулся к девочке. Постой, что ты делаешь!

— Стой. Что ты творишь?

— Завершаю сделку…

То есть он собирался… что? Сам освободить заложнице связанные руки и ноги? Я, конечно, предпочла бы, чтобы он просто отошел, но, на миг подумав, выдохнула. Может, всё не так плохо.

И всё равно, каждое его движение выглядело таким, что рука так и тянулась перехватить нож. Я не доверяла ему ни на йоту. Что, если в последний момент он ударит?

Нет, так дело не пойдёт. Лучше я сама всё сделаю.

— Я сама. Отдай мне нож.

Донау недовольно нахмурился, но нож протянул. Я уже готовилась к спокойному обмену, как вдруг заметила, что он направляется ко мне с оружием в руке.

Неужели я чем-то задевала его? Это из-за того, что говорю с ним без тени почтительности? Или потому, что отдаю приказы? Ну прости, что я тут, между прочим, честно играю роль Эванджелин Рохансон!

Не знаю, что именно, но, кажется, вместо того чтобы успокоить, я его спровоцировала.

Ситуация явно катится под откос. Но нужно сохранять ясность мысли. Это шанс: главное, что сейчас всё его внимание сосредоточено на мне, а не на девочке.

— Хэна. Спасай девочку.

Я говорила так тихо, как только могла, боясь, что Донау услышит, но Хэна, похоже, отличалась отменным слухом. Она едва заметно кивнула.

Я отвлеку его на себя. В конце концов, злодейка по законам романа всегда притягивает к себе весь огонь.

— Знаешь, я соврала. Я не собираюсь делать тебя графом.

— Что?

— Ты что, поверил? Глупец.

Нет ничего обиднее, чем обещание, которое тут же забирают назад. Я старательно улыбнулась ему той самой злодейской улыбкой и даже позволила себе короткий смешок. Даже живот свело от усердия.

Впрочем, резко перестать улыбаться после этого было бы странно, но я всё равно выпрямила спину и заговорила жёстче:

— С какой стати я должна исполнять твое желание?

— Разве не для этого тебя призвали?

Да ничего подобного! С чего мне вообще было знать, что Канна окажется в его руках? Я пришла, потому что у меня украли призывной круг, и всё!

— Я пришла только из-за моего магического круга призыва.

У Донау, казалось, не нашлось слов, и он опустил голову. Я подумала, что он в ступоре, но, прислушавшись, поняла, что он безостановочно что-то бормочет.

— …Так нельзя, нельзя. Что-то не так. Я всё сделал так же. Всё, как велено, чего же не хватает? Эванджелин Рохансон. Я сделал всё, как ты сказала. Почему у меня не выходит? Я тоже могу. Я тоже мог стать проклятым графом. Пожалуйста, не смотри на меня так. И ты… и ты считаешь меня жалким? Не смей смотреть на меня, чёртов демон…

Звучало это как бессвязный бред. Впрочем, что говорить — любой, кто решился бы похитить подругу собственного коллеги, уже не мог быть вменяемым.

Пробормотав так некоторое время, Донау резко поднял голову. Его глаза были совершенно безумны.

— Всё было подготовлено идеально, почему…

Донау, пялившийся в пустоту, как одержимый, резко повернул голову. Хэна изо всех сил пыталась развязать узлы на верёвках, связывавших руки и ноги Канны.

— Не развязывается. Что делать? Почему не получается?

Лицо Хэны было залито слезами. Её руки дрожали, как листья на ветру, поэтому изящные узлы никак не поддавались.

— Нет, нет! Моя жертва!

Донау закричал, и Хэна, услышав это, обняла Канну, защищая её.

Донау засуетился и потянулся к ним. В своей спешке он, казалось, не смотрел под ноги, и свеча, задетая его ступнёй, покатилась по полу.

Они же пострадают! Меня охватила досадливая спешка. В тот миг Донау полностью развернулся ко мне спиной. Никогда не подставляй затылок противнику! Я не стала медлить и нанесла удар по его голове.

Ой! Промах! Целиться нужно было в шею, а не в затылок! Но этот округлый выступ так и манил к удару! Тем не менее, эффект был достигнут. Я ударила голой рукой, и Донау пошатнулся, рухнув на пол. Я шагнула через него к Хэне.

— Отойди, Хэна.

Глядя на её дрожащие руки, я подумала, что справлюсь быстрее неё. Хэна, крепко зажмурившаяся, осторожно открыла глаза и отступила в сторону.

Видимо, она слишком нервничала и путалась, но стоило мне несколько раз дёрнуть за верёвку, как они легко развязались.

— Теперь всё в порядке.

Одна задача была выполнена. Для первого по-настоящему зрелищного происшествия после переселения в этот мир у меня сегодня было испытаний выше крыши.

— Канна.

Хэна, стоявшая в стороне, обняла девочку.

— Сестра…

— Ты в порядке? Как ты попала в плен! Я же говорила не выходить на улицу! Ты же ещё не совсем оправилась!

— Прости, сестра… Я не думала, что попаду в руки такому человеку. Я ждала тебя…

— Мне тоже жаль, Канна. Слава богу, ты в безопасности. Слава богу, я не опоздала.

Так это семья, а не подруга. От вида их нежной сцены у меня защемило сердце. Мне тоже хотелось обнять их, но я только что была грозной злодейкой, и если я присоединюсь к этой трогательной сцене, это будет полным разрушением образа? Я смотрела вдаль, сдерживая слёзы.

Хотя я не могла плакать вместе с ними, я хотела помочь.

— Твоё имя Канна, верно? Что нам делать с Донау?

Я спросила Канну, главную пострадавшую, как наказать этого психа. В обычном мире я бы просто вызвала полицию и позволила бы закону свершить правосудие, но мы в ином мире. К тому же, Эванджелин — аристократка, так что, возможно, она сама может решить, как поступить с преступником?

— Может, запереть его в каком-нибудь подземелье?

Канна и Хэна уставились на меня. Если захочешь, заставлю его до конца жизни сидеть на хлебе и воде.

Но Канна покачала головой. Неужели она считает это наказание слишком жестоким? Она что, ангел во плоти? Не зря Хэна так привязана к сестре. Глупышка, тебе бы о себе подумать!

— А что с шеей?

Только сейчас я заметила, что рана на шее Канны глубже, чем я думала. Тонкая красная линия протянулась через всю шею.

В доме ещё осталась святая вода? Если обработать ей, шрам может исчезнуть? Боевые шрамы — это одно, их даже можно носить с гордостью. Но отметины от похищения — совсем другое.

— Всё хорошо!

Канна отреагировала с неподдельным восторгом. Чувства её, пожалуй, выглядят чрезмерными, не находите? Я на мгновение удивилась, но тут же всё поняла.

Если тебя похитили, а «госпожа злодейка» не только спасает, но и проявляет заботу — тут невольно растрогаешься. На фоне тех, кто при одном моём виде падает в обморок, её реакцию ещё можно счесть сдержанной.

Всхлип

Внезапно Хэна побледнела, словно из неё вытянули кровь, и зажала рот ладонью. Она смотрела мимо меня, куда-то за спину. Что там… Чёрт, Донау!

Я… кажется, забрала у него нож? Да, кажется, так и было. Но когда я обернулась, передо мной предстала совсем не та картина, которую я ожидала увидеть.

Донау не собирался на меня нападать.

Он уже неподвижно лежал на полу.

— Ты видела? — спросила я.

— Да… Он сам себе в горло вонзил нож, — ответила Канна.

Канна добила констатацией факта. Жуть!

Донау покончил с собой. Похоже, он воспользовался тем, что в руке у него был только нож, и ударил себя в шею. Не в запястье, а прямо в горло? Неужели так не хотел отвечать за свои преступления!?

Преступники, похоже, в любом мире одинаковы: лишь бы не отвечать за содеянное, готовы сами себе приговор вынести.

— Сочувствую. Похоже, он… умер, — пробормотала я.

А ведь я хотела, чтобы он вкусил праведного возмездия…

— Всё в порядке. Для меня и этого достаточно.

Глаза Канны сияли. Её лучистая улыбка была поразительно безмятежной, словно она уже всё оставила позади. Какое же у нее широкое сердце…

— Спасибо, что спасли меня.

И голос её звучал необычайно живо.

А? Кажется, дело не только в голосе.

«Или это вокруг стало слишком светло?»

О, нет, нет же! Это же пожар!

Оказалось, позади Донау вспыхнул огонь, и его свет озарил всё вокруг. Вот почему, несмотря на заколоченные окна и отсутствие ламп, в помещении было так светло!

Благодаря этому я смогла разглядеть интерьер. В центре комнаты был нарисован магический круг призыва. Неужели это… тот самый? Тот, что он у меня украл?

Тогда этот огонь… Донау, должно быть, призвал духа огня. Так это действительно был круг призыва духа! Эй… Как он это сделал? Надо было вернуть бумагу или хотя бы рассказать мне перед смертью! Бессовестный преступник!

Я схватила Хэну и Канну и поспешила наружу. Хорошо, что я выбила дверь. Благодаря этому дым выходил наружу, и дышать было немного легче.

Этот парень успел совершить еще одно преступление перед смертью! Если бы были субтитры, там бы написали «(+ поджог)». Кража, похищение и поджог! Настоящий трижды коронованный чемпион!

К счастью, соседние дома, похоже, были построены из какого-то огнестойкого материала, и огонь не перекинулся на них. Вот это качество другого мира! Надо бы перенять эту технологию.

Дом Донау, пылающий в одиночестве, был поистине зрелищным.

У меня чуть не навернулись слёзы. Мой магический круг… Наверное, сгорел вместе с ним…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Ржавые стены, комната, пропахшая плесенью, холодный суп, узкая жёсткая кровать, крошечное окошко.

Таков был мир Канны.

У нее всегда было слабое здоровье. Роды дались её матери невероятно тяжело, та умерла, едва успев произвести её на свет. Если бы Канна появилась, поглотив мать при рождении, она, вероятно, была бы крепкой, но и этого не произошло. Девочка постоянно хворала, словно жизнь едва теплилась в ее хрупком теле.

Отец, пытаясь заработать на лечение дочери, умер от переработки, и теперь его место заняла старшая сестра, Хэна.

Казалось бы, раз уж ребёнок унес жизни двоих, он хотя бы выздоровеет. Но нет. Канна почти не вставала.

Она не могла даже шевельнуть рукой, и каждый вдох давался с трудом. Чтобы оплатить сиделку, Хэне пришлось брать дополнительные смены. Канна же втайне страшилась, что однажды поглотит и свою единственную сестру.

Но девочка была бессильна. Лучше бы сказать сестре, что надежды нет и пора остановиться, но сама она отчаянно хотела жить, цепляясь за эту жалкую нить существования.

А сестра называла это надеждой.

— Канна, видишь людей на улице? Я верю, что однажды и ты сможешь ходить, как они. Я сделаю так, чтобы это случилось. Так что давай не будем терять надежду.

С того момента крошечное окошко стало особенным и для Канны.

В монотонной повседневности менялся только вид за окном. Восходило солнце, летали птицы, дети бегали, садилось солнце, все возвращались домой ужинать, наступала ночь.

Канна мысленно вписывала себя в обыденные сцены за тем окном. Бежала вместе с другими, возвращалась домой в толпе.

И однажды в этом привычном пейзаже появилась новая деталь.

«Ты снова пришёл?»

Кот начал заглядывать к окошку Канны во время прогулок. Золотистый кот всегда садился на подоконник, наблюдал за ней, а затем невозмутимо исчезал.

«Когда я смогу ходить, я покормлю этого кота». Раз на нём ошейник, значит, у него есть хозяин, но, может, угостить лакомством?

Кот постепенно занял своё место в маленьком мире Канны.

— Канна! Канна!

И случилось чудо.

— Ты в порядке? Теперь не болит?

— Я… Я в порядке.

Голос ее был хриплым, слова с трудом вырывались наружу, но Хэна разрыдалась, обнимая сестру так крепко, словно та могла исчезнуть в любой миг. Чтобы оплатить лечение, сестра бралась за самую тяжелую работу и в итоге попала в дом графа Рохансона. Там, по её словам, леди Эванджелин, узнав об их горе, подарила им святую воду.

Святая вода стоила так дорого, что простолюдину пришлось бы копить полжизни, чтобы купить всего один флакон. Канна поняла, что именно эта святая вода была той надеждой, о которой говорила Хэна. Ради того, что кто-то мог легко отдать столь бесценное всего лишь из жалости, мать, отец и сестра пожертвовали своими жизнями. И всё из-за одного сосуда воды!

— Какое счастье. Это настоящее чудо.

Однако, слушая слова сестры, гнев Канны растаял. Если тот, кто отдал за это жизнь, так счастлив, какой смысл в её злости?

Самочувствие Канны постепенно налаживалось. Когда она смогла двигаться, вернулся аппетит, а с регулярным питанием пришла и долгожданная полнота. Та самая надежда, о которой говорила сестра, сперва казалась чуждой и смущала, но Канна понемногу привыкала к ней. И тогда она решила воплотить давнюю мечту.

Она вышла из дома и бесцельно бродила по округе, изредка присаживаясь отдохнуть у чужого порога.

Девушка была необщительной, поэтому не здоровалась и не заговаривала с другими детьми. Но, чувствуя теплое солнце и слушая оживлённые голоса, она остро осознавала, что теперь принадлежит к миру «за окном».

«Кстати, а куда делся тот кот?»

Канна уговорила Хэну купить лакомство и теперь носила его в кармане, но кот не появлялся. Может, сменил маршрут? Или с ним что‑то случилось?

Пока она раздумывала, холод усиливался. Хэна сегодня задерживалась, и Канна собралась уже уходить, как вдруг краем глаза заметила мелькнувший золотистый хвост.

«Кот?»

Канна вспомнила наказ сестры не гулять ночью. Но сейчас еще день. Она просто проверит и сразу же вернётся, чтобы сестра не волновалась. В тот миг, когда она свернула в переулок, появился мужчина.

А когда она очнулась, то оказалась в незнакомой комнате.

Рот был зажат, руки и ноги связаны. Как долго она пробыла без сознания? Вокруг царила непроглядная тьма. Постепенно глаза привыкли к мраку, и она смогла разглядеть очертания помещения.

Канна думала, что она одна, но в углу сидел кто‑то ещё. Мужчина, увлеченно изучавший какую‑то бумагу при тусклом свете. Именно он, без сомнения, и был тем негодяем, что напал на неё. Охваченная яростью, Канна забилась в отчаянии, но её тело, лишь начавшее восстанавливаться, не слушалось, оставаясь слабым и непослушным.

— А, проснулась? Я читаю, не мешай, ладно?

Когда мужчина подошел ближе, в нос Канны ударил резкий, едкий запах. Она сразу поняла, чем пахло — неудивительно, за свою жизнь она видела немало крови. Но, помимо веревок, стягивающих её тело, на ней не было ни одной раны, значит, этот железный запах исходил от самого мужчины.

— Сиди тихо. До ночи недолго.

Мужчина что‑то бормотал, не отрывая взгляда от стены. Канна, превозмогая слабость, повернула голову и проследила за взглядом похитителя. Это была не просто стена, окно было наглухо заколочено деревянными досками. Сознание Канны затуманилось и мысли спутались.

Вид наглухо забитого окна поразил её глубже, чем даже факт похищения. Для Канны пространство за стеклом всегда олицетворяло надежду. А здесь, в этой глухой темноте, не проглядывало ни единого её луча.

И потому, вопреки требованиям мужчины вести себя смирно, Канна начала отчаянно сопротивляться.

Она звала сестру, выкрикивая её имя в отчаянной мольбе о спасении. Мужчина оставался равнодушен к ее воплям. Канна искала опору, умоляя показать ей хоть проблеск света за этим забитым окном, но ночь ещё не наступила. Когда же Хэна вернётся домой? Сестра непременно забеспокоится, не обнаружив её на привычном месте.

Канна ничего не могла поделать. Казалось, она снова стала той беспомощной больной, что только и могла, что лежать в постели и ждать сестру, пока не выпила святую воду.

Порыв найти надежду быстро сменился другим чувством. Теперь из уст Канны лились лишь проклятия.

Наконец, солнце полностью скрылось за горизонтом, и наступила та самая ночь, которой так ждал мужчина. Он зажёг свечу и взял в руки нож. «Умри, умри, умри», — невнятно бормотала Канна, не понимая собственных слов. Мужчина же, будто под аккомпанемент её проклятий, начал странный, почти ритуальный танец. Канна неотрывно следила за этим действом, охваченная леденящим ужасом.

Закончив танец, мужчина присел перед ней. Теперь она наконец понимала, что он задумал — благодаря тому, что он десятки раз вслух зачитывал ту самую бумагу. «Ангел света»?

«Он приносит меня… в жертву?»

Если всё обстояло именно так, то он с самого начала выбрал неверную жертву. Приносить в жертву полагалось невиновного. А за спиной Канны тянулся такой тяжелый шлейф вины, что глупо было и думать об «невинности». Даже если он убьёт её, его желание всё равно не исполнится.

Мужчина полоснул Канне по шее. В такт едва слышному насвистываемому мотиву она в мыслях вплетала собственные слова в его мелодию, в которых желала ему самой жалкой, самой мучительной смерти.

Если это слишком, то пусть хотя бы её смерть не принесет ему никакой пользы. Пусть то, что он призовет, не исполнит ни единого желания.

И именно в этот момент к Канне во второй раз пришло спасение.

С оглушительным грохотом дверь распахнулась настежь. Холодный лунный свет устремился в открывшийся проем, заливая порог серебристым сиянием. Пусть это была не та заветная рама, о которой говорила сестра, но для Канны этот разверзшийся проем стал живым воплощением надежды.

Белая женщина, появившаяся в лунном свете, окутывающим все ее тело, была неотличима от ангела, которого описывал мужчина.

А когда за женщиной показалась сестра, сердце Канны замерло. От одной лишь её вида на душе стало спокойнее, и всё тело обмякло.

Сестра.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Эта женщина оказалась той самой Эванджелин Рохансон, что дала сестре святую воду.

Осознав это, Канна похолодела. Значит, она… завидовала этой женщине? Или вернее будет сказать: этому существу? В конце концов, тот мужчина, Донау, верил без тени сомнения, что сам призвал Эванджелин Рохансон. И, глядя на происходящее, сама Канна была готова поверить в то же.

— Канна, верно? Как бы ты хотела, чтобы мы поступили с Донау? — спросила Эванджелин.

В тот миг, когда Эванджелин посмотрела на Канну, другие глаза тоже устремились на неё. Десятки глаз распустились вокруг. Сгусток, собравшийся в скопление, моргнул.

Зрелище, как все эти зрачки одновременно скрываются под мясистыми складками и вновь появляются, создаёт впечатление единого живого существа. Это были не веки — сфера не просто закрывала глаза, она пульсировала, словно сплетённая из мяса и живых тканей.

И, казалось, видеть это могли только двое: Канна и мужчина.

За спиной у Эванджелин мужчина висел в воздухе, словно его невидимыми руками приподняли за шею и сжимали горло. Стоило глазному клубку приблизиться и моргнуть прямо у него перед лицом, дыхание перехватывало, и он захлебнулся собственным хрипом. Хэна видела лишь мужчину, повисшего в воздухе: будь перед ней ещё и клубок из десятков глаз, она не смогла бы оставаться такой спокойной.

— Запереть его навечно? — задумчиво произнесла Эванджелин.

Эванджелин, которую призвал мужчина, спрашивала мнение Канны. Та покачала головой.

— А что с шеей?

— Все хорошо!

Глаза повернулись к шее мужчины. Получив от Канны подтверждение, Эванджелин легко кивнула. Глаза, словно обрадовавшись, изогнулись дугой, как будто улыбнулись.

Тело мужчины начало двигаться, издавая скрип. Он пытался сопротивляться невидимому давлению, что стремилось контролировать его движения.

Когда он целился в чужую шею, то казался таким весёлым, но стоило острию его же ножа повернуться против него, как он чуть не обмочился.

Рука, которой он пытался оттолкнуть нож, сгибалась внутрь, а тело из последних сил пыталось выпрямить её в противоположную сторону; кости не выдерживали этого противоречия и хрустели. Когда боль сломила сопротивление, рука легко, без помех, пошла вперёд.

Мужчина пронзил себе горло. Пусть и не по своей воле, но со стороны казалось именно так. За этим зрелищем наблюдали многочисленные зрители, кроме одной лишь Эванджелин.

Ещё. Ещё.

Подгоняемая Канной, последовательность действий повторилась, словно на бис.

— Видела?

— Да. Он пырнул себя в горло.

Это продолжалось, пока мужчина не выдержал.

— Похоже, он… умер

Эванджелин упрекнула мужчину за то, что тот не смог удовлетворить Канну. Она решила сделать вид, что проявляет скромность:

— Всё в порядке. Для меня и этого достаточно.

Более чем достаточно.

Она прекрасно понимала, зачем Эванджелин заставила мужчину пырнуть себя. Самоубийство — тяжкий грех. Человек, который добровольно отвергает данную богом жизнь, не может рассчитывать на милость.

Мужчина, отвергнутый Эванджелин, будет отвергнут и Богом. Для его душа останется лишь одно пристанище.

Вдруг позади неё бушующий огонь вспыхнул как солнце, и адское пламя охватило окровавленное тело. Раскалённый жар опалил лицо Канны, но это тепло показалось ей таким же успокаивающим и живительным, как тёплые объятия сестры и ласковые лучи полуденного солнца.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Донау стоял в сверкающем свете.

«Мой дом никогда не был таким ярким», — удивился он.

В его руках была лишь одинокая свеча, чье мерцание не могло создать столь ослепительного сияния. Придя к этому выводу, Донау вспомнил о роскошной люстре в особняке Рохансонов, чьи сияющие ветви были усыпаны множеством пламенеющих свечей.

Именно. Этот свет исходил от той самой люстры. Эванджелин Рохансон. Демон, призванный Донау, исполнил его желание! Желание сбылось, и теперь он стоял под сверкающим светильником аристократической усадьбы. Неплохая сделка — обрести богатство и титул ценой одной незначительной жизни.

Донау задумался о том, что он сделает дальше. Став аристократом, он мог бы осуществить бесчисленные желания. Но первым в голову пришло лишь одно.

Он должен найти графа Рохансона, чье положение узурпировал, и затем, подобно тому, как когда‑то унижали его самого, нанести удар и взирать на поверженного с презрением. Напевая под нос, Донау двинулся навстречу сиянию люстры.

Парящая в воздухе сфера моргнула, её взгляд устремился на удаляющуюся спину Донау. Обернись он в этот миг, то увидел бы пристальные глаза, следующие за каждым его шагом, но он так и не сделал этого.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Я смотрела на тщетно пылающий дом Донау, как вокруг поднялась суматоха. Соседи, кажется, заметили дым и эвакуировались. Или нет? Судя по тому, что все просто смотрят на огонь, может быть они просто вышли поглазеть на пожар?

Но, к счастью, какой‑то сознательный горожанин вызвал стражу, а может, патруль сам заметил дым, — так или иначе, рыцари быстро прибыли и принялись наводить порядок.

Поскольку мир вокруг был типично «романный», тяжелую броню рыцари сменили на эффектные белые мундиры и плащи. Один, самый яркий, направился прямо ко мне. Хэна шагнула вперёд, пытаясь закрыть меня собой, но я коснулась её плеча.

— Всё в порядке, — шепнула я.

— Прошу прощения, — рыцарь почтительно склонил голову, и чёрные волосы мягко упали вперёд. Когда он поднял взгляд, я увидела голубые глаза и безупречно правильные черты.

Ничего себе… почему он настолько красив? Голос строгий, лицо холодное, но красота — такая, что мозг готов тут же выдумать воспоминания, лишь бы объяснить это впечатление.

Погоди… Мне как-то не по себе.

Холодный черноволосый рыцарь? Если в этом мире наследный принц уже в возрасте и никакого северного герцога не предусмотрено, то на роль «главного героя» по законам романа просится командир рыцарского ордена. Хотя… я же не уверена, что он командир. Не стоит делать поспешных выводов.

— Командир рыцарского ордена Фарароса, Габриэль, — представился он.

Чёрт, он сказал, что командир. Кажется, он и есть главный герой!

— Леди, могу ли я спросить, что привело вас в это место? Для прогулок оно, признаюсь, мало подходит, — сказал он.

«Леди». Неужели мы были знакомы уже при жизни Эванджелин? Я внутренне вздрогнула, но, вспомнив, что он только что представился, немного успокоилась. Фух… значит, формально мы впервые встречаемся. Он просто видит перед собой девушку в сопровождении горничной и догадывается по виду, что я из знати.

Если бы Габриэль был знаком с прежней Эванджелин, он бы вряд ли разговаривал со мной настолько учтиво. Обычно главные герои в романах на дух не переносят злодеек. Злодейка в их истории — персонаж, которому регулярно грозит казнь или хотя бы изгнание.

Герои влюбляются только в «раскаявшуюся злодейку», то есть в такую, как я сейчас…

Стоп. Получается, я теоретически подпадаю под этот шаблон.

Переселившаяся душа уже здесь. Замысел изменить судьбу злодейки тоже в действии. Теперь остаётся лишь терпеливо ждать того момента, когда, срываясь от отчаяния, я произнесу слова, давно вертящиеся на языке: «Почему ты продолжаешь выбирать меня, если рядом с тобой — та, что создана быть настоящей героиней?».

Похоже, с этой минуты моя жизнь в качестве персонажа романа официально началась. Стоило признать в нём потенциального главного героя, как его суровое лицо сразу стало казаться мне отражением скрытых ран и нераскрытых тайн. Однако, несмотря на всю его привлекательность, сердце моё оставалось спокойным. Видимо, существовать на страницах книги — совсем не то же самое, что встретить такого человека в реальности. Возможно, я просто не создана для мира романтического фэнтези.

Габриэль слегка нахмурился. Ах да, я ведь так и не ответила. Что он спрашивал? Почему я здесь?

Это первое впечатление, так что нужно ответить как можно искреннее. Сейчас решается, останется ли моя голова на плечах. Вперёд, к побегу из роли злодейки!

— Я пришла не на прогулку, а искать человека.

— Человека?

— Хозяин того горящего дома был моим слугой.

— И вы нашли этого слугу?

— Да. Он… там внутри, — произнесла я.

От непривычки говорить вежливо у меня по коже побежали мурашки. Делая вид, что так и надо, я указала на пылающий дом.

Здание вот-вот рухнет, он же не полезет туда из-за чувства долга? Беспокоясь, я поспешила добавить.

— Он уже мёртв, так что не беспокойтесь.

От этих слов лицо Габриэля стало еще суровее. Слишком равнодушно прозвучала фраза о смерти? Но этот придурок заслужил!

— Прошу вас объяснить, откуда вам это известно.

Объяснить? Да, вероятно, для отчёта начальству нужно знать, кто погиб и как начался пожар. Но с чего начать? Сказать, что Донау покончил с собой, а перед смертью призвал духа огня, из‑за чего дом загорелся? Поверит ли он?

Он же не взвалит на меня вину из‑за дурной репутации Эванджелин, решив, что это я убила его и подожгла дом, чтобы скрыть улики? Слишком вероятно. Значит, побег из роли злодейки не удался?

Я раздумывала, что сказать, как Канна вышла вперёд.

— Господин рыцарь, позвольте, я объясню.

Маленькая девочка прикрыла меня собой, как щитом, и от этого вида мне захотелось пустить слезу. Это в благодарность за спасение? Всё-таки мир иногда возвращает то, что ты в него вкладываешь!

Главный герой кивнул, предлагая ей говорить.

— Слуга леди, Донау, похитил меня, — сказала Канна.

— Похищение? Вы не ранены?

— Всё в порядке. Леди спасли меня. Сестра попросила Госпожу о помощи, и она пришла вместе с ней. Когда он услышал, что за ним пошлют рыцарей, Донау испугался, попытался сбежать и поджёг дом.

— А насчёт того, что он мёртв?

— При таком пожаре он не мог выжить. Леди и моя сестра только и успели, что вытащить меня. Вернуться за ним они не могли.

Звучало куда правдоподобнее, чем рассказ о том, что призванный Донау дух устроил пожар.

Главный герой легко поверил словам Канны. Он даже поинтересовался, не ранена ли она, услышав о похищении. Он выглядел куда более непринужденно, чем со мной. Погоди, неужели?

В голове промелькнули обложки прочитанных романов. Главная героиня с волнистыми рыжими волосами и главный герой с чёрными?

«Чёрт. Так Канна и есть главная героиня!»

Теперь всё сошлось: её безупречное поведение, её решительность — всё приобрело смысл. Достаточно было увидеть её в этом свете, и картина сложилась сама собой. Мой читательский опыт подсказывал, что исходный сюжет развивался именно так.

Вероятно, исходный сюжет развивался следующим образом: злодейка Эванджелин, её фанатично преданный слуга Донау и Канна — младшая сестра горничной, которая по ходу истории оказывается главной героиней.

Эванджелин, должно быть, обычно издевалась над слугами дома Рохансонов, и особенно притесняла Хэну. Когда издевательства перешли все границы, она подговорила Донау похитить Канну, единственную сестру Хэны. А затем, спасая Канну из беды, происходит первая встреча с главным героем!

Пусть я и вселилась в тело Эванджелин, разве не сила исходного сюжета устроило всю эту заварушку?

Тогда я также поняла, почему психованный нес такую околесицу. Он же бормотал, что просто сделал так, как я велела. Вау… Сила оригинала пугает.

Получается, я украла сцену появления главной героини? Надо было просто оставить всё как есть? Но разве я могла просто стоять и наблюдать, даже если это всего лишь персонажи из книги?

— Теперь вопросов больше нет? Госпожа устала, так что мы пойдём.

Окончив объяснение, Канна оборвала разговор. Её тон был неожиданно холоден для общения с потенциальным главным героем.

Это тоже последствие того, что я, а не главный герой, спасла Канну? Главная героиня привязывается к злодейке? Это же типичный сюжет с вселением! Как и положено в мире романов!

— Если возникнут проблемы, обращайтесь в дом Рохансонов.

Вежливо попрощавшись с главным героем, я развернулась. Похититель, жертва и спаситель — все так или иначе связаны с домом Рохансонов, так что, если при составлении рапорта у святого рыцаря возникнут вопросы, он знает, куда идти. В мою карму отправилась маленькая галочка «полезной любезности».

Хэна направилась вперёд, показывая дорогу к тому месту, где стояла карета. Я уже собиралась идти следом, когда почувствовала, как будто в затылок впился острый взгляд. Оглянувшись, я увидела, что главный герой пристально смотрит на меня.

Я же не делала ничего злодейского, почему он так смотрит? Может, ревнует, потому что Канна встала на мою сторону? Беда! Кажется, вместо пути злодейки я вступила на путь соперницы…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Командир, пожар потушен.

— Хорошая работа, Рафаэль.

Габриэль, не отрывающий взгляда от переулка, где исчезла белоснежная кукла, наконец очнулся от зова подчинённого. Насколько же он был поглощен мыслями, что не заметил, как пожар потушили. Здание, опустошенное огнем, было теперь развалиной, которую и домом-то назвать было трудно.

В отличие от белоснежной женщины, которая, якобы сбежав из огня, не имела на себе ни пятнышка копоти, все остальные, усердно разбирая завалы, испачкали свои мундиры.

— Прости. Я не помог, потому что занимался допросом.

— Всё в порядке, командир. Пожар потух сам, — ответил Рафаэль.

— Что?

На вопрос Габриэля Рафаэль почесал затылок и объяснил:

— Честно. Он пылал, а потом вдруг погас. Уже то, что он горел только этот дом, не перекидываясь на соседние, было странно…

Габриэль с неприятным чувством посмотрел на руины.

При первом взгляде он тоже подумал, не одержим ли дом демоном. Обычно в таких тесных трущобах при пожаре огонь перекидывается на всю округу. Именно поэтому он так спешил с рыцарями, чтобы эвакуировать людей.

Он ожидал увидеть жуткую картину, но по прибытии обнаружил, что люди, вместо эвакуации, просто смотрят на дом, который горел в одиночестве, словно окруженный невидимой огнестойкой стеной.

Но то, что привлекло взгляд Габриэля, была не эта аномалия, а женщина, стоявшая перед огнём.

Сначала Габриэль подумал, что среди толпы стоит статуя. Хотя в таких трущобах не могло быть чего-то столь изысканно высеченного из мрамора.

Он не признал в ней человека, потому что в ней не было и намека на то, что можно назвать жизненной силой. Сломанная ветка была бы больше похожа на человека.

И когда эти алые, казалось бы, безжизненные глаза повернулись в его сторону, а слишком красные губы заговорили на человеческом языке, он на мгновение онемел. Он заставил себя вести себя как обычно: спокойно, сдержанно, задавать вопросы. И чем дольше слушал, тем яснее понимал, что ошибиться не мог: перед ним не человек.

Даже когда она говорила о смерти слуги, даже когда смотрела на самого Габриэля, в ней не было и крупицы тепла. Как человек не обращает внимания на пробегающего муравья, так и для неё Габриэль был всего лишь насекомым.

Лишь к служанке по имени Канна она, казалось, проявляла интерес. Хотя, возможно, и служанка выглядела не вполне нормальной из-за того, что её объектом стало нечто нечеловеческое. Её слепое, пылкое обожание напоминало фанатизм.

— Командир! Мы нашли тело!

Подчинённый вскрикнул. Габриэль медленно приблизился, чтобы осмотреть останки. Неужели это тот самый Донау? Тело, обугленное после смерти, с конечностями, отпавшими при прикосновении, напоминало жутковатую, исковерканную скульптуру.

— Это…

— Странно. Должно быть, совпадение?

За спиной тела, с которого отвалились конечности, сажа на полу растеклась крылообразными узорами, а за головой мерцал круг, подобный нимбу на религиозной картине. Прямо как ореол, подобающий ангелам или божествам на полотнах.

— Выглядит прямо как ангел.

Эту мысль разделял не только Габриэль. Он погрузился в размышления. Ангел… Крылья из пепла рассыплются, не успев взлететь, низвергнув его в бездну. С нимбом происходит то же самое. Ему чудилось, будто сияющий круг вот-вот погаснет.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Хочешь, я выделю тебе комнату в особняке?

Когда карета тронулась в обратный путь, леди Эванджелин нарушила тягостное молчание. Хэна на мгновение усомнилась в своём слухе, но не посмела переспросить.

— Тебе, наверное, страшно возвращаться домой. Я о тебе позабочусь.

Значит, она не ослышалась. Хэна хотела отказаться, сказав, что всё в порядке, но, заметив, что взгляд леди обращен не к ней, а к сестре, замолчала. Вопрос был адресован Канне, а не ей. Хэна незаметно сжала руку сестры, мысленно моля ее отказаться. Но что, если отказ рассердит госпожу?

Смерть Донау, который осмелился рассердить барышню, всё ещё стояла перед глазами. И что ещё непонятнее — Канна была довольна этой отвратительной, тошнотворной смертью.

Госпожа не торопила с ответом.

От этой неуместной заботы у Хэны похолодела спина. Притворяясь милосердной, надев маску доброты, она лишь вызывала страх.

Леди Эванджелин была довольно снисходительна и к самой Хэне, но для Канны она казалась особенно опасной. Хотя это походило больше на то, как спасают животное из ловушки, чтобы затем приручить.

— А сестра может остаться со мной?

— Конечно.

— И я могу сама выбрать комнату?

— Конечно.

И Канна была такой же. Она болтала с барышней так оживленно, что у Хэны перехватило дыхание. Она и в детстве была бесстрашной, но она не знала, что та будет вести себя так развязно даже перед леди.

Та радостная улыбка, с которой сейчас Канна смотрела на Эванджелин, напомнила Хэне то, как сестра в детстве проверяла отцовскую любовь. Тогда, когда он был жив, маленькая Канна время от времени устраивала сцены и опрокидывала тарелку с ужином, лишь бы убедиться, что её всё равно обнимут. После его смерти она оставила эту привычку, словно в одночасье повзрослев и став серьёзнее.

Может, она открыла душу, потому что госпожа спасла её?

Хэна вспомнила о святой воде и о сделке, заключённой через кота. Она говорила Канне, что эликсир дала леди Эванджелин — а значит, по её логике, сестра уже дважды обязана госпоже жизнью. И в этих словах была доля истины: не будь кота леди, Канна, возможно, до сих пор оставалась бы слабой и беспомощной; не окажись леди рядом сегодня, на её шее могла бы зиять не царапина, а смертельная рана.

— Тогда… можно комнату прямо перед Вашей?

Эванджелин предложила выбирать любые комнаты, кроме четвертого этажа, где жила сама. Канна, никогда не работавшая в графском доме, просто ткнула наугад и попросила комнату прямо под комнатой леди, но Хэна знала, что третий этаж принадлежал когда-то покойной графине Рохансон. И комната прямо под покоями леди была ее спальней.

Разумеется, леди Эванджелин вряд ли испытывает интерес к безжизненной плоти и крови матери того тела, которое она забрала. Но…

— Госпожа. Это комната покойной графини.

— Она уже умерла, и сейчас у комнаты нет хозяйки, так что неважно. Мебель вся на месте, так что будет удобно сразу поселиться.

Хэна осторожно объяснила, но Госпожа лишь закрепила своё решение, сказав, что раз этаж пустует и без хозяина, то неважно. Она даже сказала, что передаст графу и дворецкому.

Хэна не посмела возразить против передачи покоев графини служанке и машинально кивнула, а затем запнулась, осознав сказанное.

Дворецкий был в курсе, что сестра Хэны серьёзно больна. Увидев её внезапно исцелившейся и полной сил, он непременно заподозрит неладное. Возможно, он догадается о святой воде, и тогда кража раскроется.

«Так нельзя…»

— Госпожа. Я сама скажу дворецкому.

— Хорошо. Тогда я передам только графу.

Нужно просто не попадаться дворецкому на глаза. Он живёт на втором этаже и почти не поднимается выше, особенно в сторону покоев леди. Если Канна будет держаться поближе к Эванджелин, их пути просто не пересекутся.

Нужно лишь продержаться немного. Граф Рохансон никогда не разрешит, чтобы комнату его покойной жены заняла сестра служанки, так что скоро их выгонят. Нужно просто тихо прожить до тех пор.

После того как все вопросы были улажены, карета направилась к скромному жилищу, где обитали Хэна и Канна. Сёстры собрали свои немногочисленные пожитки — несколько предметов одежды, немного личных вещей. Всё, что они считали ценным, легко уместилось в небольшой свёрток.

Обычно первой из экипажа выходила горничная, но леди Эванджелин, не задумываясь, первой ступила на землю.

— Пудинг, ты вышел меня встречать? — сказала она.

На решетке ворот лениво растянулся кот. При виде него холодное лицо леди смягчилось.

Леди Эванджелин явно любила это странное существо. В её объятиях чудовище превращалось в обычного домашнего питомца, и от этого зрелище становилось ещё более тревожным.

Кот уставился на Хэну и Канну своими тремя сияющими глазами, затем медленно прикрыл их. Канна прошептала в полном изумлении:

— Глаза… исчезли?

«Неужели Канна тоже видела эти кошачьи глаза?» — встревоженно подумала Хэна и обернулась к сестре, ожидая испуга. Но та смотрела не на кота, а куда‑то в пустоту.

— Канна?

— Всё в порядке, сестра. А? Этот кот…

Казалось, Канна лишь сейчас заметила животное. Наклонившись, она внимательно рассмотрела ошейник, а затем с сияющим лицом подбежала к госпоже.

— Это ваш кот? Так вот где ты был.

И когда Канна почесала его под подбородком, чудовище замурлыкало, словно и впрямь было котом.

Хэне захотелось тут же оттащить руку Канны и спрятать ее за спину, но атмосфера между ними была настолько идиллически мирной, что она не могла подойти.

Кот вёл себя так притворно, потому что Канна не знала его истинной сущности. Мысль о том, что случится, если кот внезапно преобразится, сковала ее ноги.

Не замечая беспокойства Хэны, Канна последовала за леди Эванджелин внутрь.

— Сестра? Что ты стоишь?

Канна поторопила Хэну, застывшую на месте. Любимая сестра показалась ей немного чужой, но в конце концов она тоже вошла.

Леди Эванджелин, сказав, что, должно быть, устала, и ей не нужно готовить постель, поднялась наверх. Хэна опасалась, что Канна потянется за ней, поэтому крепко держала её за руку, пока они поднимались, и, вспоминая план дома, открыла дверь в комнату прямо под покоями леди на четвёртом этаже.

Она не ошиблась: это была комната покойной графини. Хэна, нанятая уже после смерти хозяйки, видела её лишь издалека.

Граф когда-то строго запретил слугам даже приближаться к этому этажу, но, видимо, кто-то всё же тайком проводил уборку: комната оказалась удивительно ухоженной. Вещи стояли так, словно хозяйка вышла всего на пару минут.

Пока Хэна осматривалась, Канна уже успела переодеться и с разбегу плюхнулась на кровать. Дома она предпочитала сидеть, даже если устала, потому что ненавидела ощущать себя лежачей больной. Значит, сегодня усталость была по-настоящему сильной.

Едва оправившись от болезни и снова начав ходить, она снова получила травмы… Когда она надела пижаму, рана на шее и следы от веревок стали ещё заметнее.

— Сестра. Я слышу, как госпожа ходит наверху.

Канна лежала с закрытыми глазами, будто погруженная в сон, но внезапно нарушила тишину голосом.

«Звуки?» — Хэна замерла, стараясь уловить малейший шорох, но вокруг царила полная тишина. Особняк Рохансонов с наступлением ночи погружался в глубокую тишину, усиленное густым ковром, заглушавшим любые шаги. Как можно было что‑то услышать в такой обстановке?

Её взгляд скользнул к потолку, где люстра едва заметно раскачивалась, будто от лёгкого дуновения. Должно быть, Канна спутала этот тихий звон с чем‑то другим.

— Может, это звук качающейся люстры?

— Да? Наверное. В любом случае, я рада, что выбрала эту комнату. Она мне нравится.

Канна ничего не ответила на слова Хэны, лишь кивнула и сменила тему.

— И кровать достаточно большая, чтобы лечь с сестрой.

Леди Эванджелин предлагала и Хэне отдельную комнату, но та, боясь оставить сестру одну, отчаянно отказалась. Комната графини была больше их дома, так что для двоих было неплохо, и, как сказала Канна, кровать вмещала обеих.

Хэна закончила готовиться ко сну и легла рядом с сестрой. Они давно не лежали так вместе. В темноте они смотрели друг на друга и тихо баловались. День был долгим, и сон скоро накрыл их. Когда Хэна уже почти уснула, Канна тихо заговорила.

— Знаешь, сестра. Спасибо, что пришла сегодня меня спасти. Мне было очень страшно.

Хэна сжала руку сестры. Её охватила вина за то, что она на мгновение почувствовала отчуждение к сестре, которая, все еще напуганная, притворялась, что всё в порядке. Как бы Канна ни вела себя, для Хэны она была лишь любимой сестрой.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Итак, у меня появился новый жизненный путь: подружиться с Канной!

К командиру ордена Фарароса, как к возможному «главному герою», мне лезть незачем. В лучшем случае это превратится в гротескную линию «одержимой злодейки». Да и вообще, роман с персонажем книги никогда не входил в мои планы.

Ставлю свою жизнь на главную героиню!

Судя по тому, что её похитили при первой же встрече с главным героем, это, кажется, довольно мрачный мир для романа, так что Канна, определённо, будет много страдать в будущем. Подружившись с ней, я смогу быть рядом и спасать её каждый раз, когда что-то случится, поэтому я предложила ей остаться в особняке. Благодаря тому, что я хорошо подняла её расположение, Канна охотно согласилась. И в плюс Хэна тоже!

Когда я отправилась к графу, чтобы «официально» спросить разрешения занять несколько комнат на третьем этаже, выяснилось, что его нет в столице. Впрочем, ещё прошлой ночью в его кабинете горел свет. Неужели он, по привычке, просто прогулял ночь за бумагами и теперь отсыпается?

Я молча уставилась на дворецкого, и он извиняюще склонил голову. Боже. Не буду же я срываться на дворецком? Во всём виноват граф.

— Если есть что передать, я сделаю это.

Хэна сказала, что сама поговорит с дворецким, но я не могу позволить ей опередить меня. Если я скажу первой и потеряю всё наработанное расположение, только я проиграю.

Дворецкий посоветовал написать графу, и мне пришлось составить письмо с просьбой разрешить пользоваться свободными комнатами на третьем этаже. Как же кстати оказалось мое языковое обновление!

Опасаясь, что он может резко отказать, я вложила в конверт вырванную страницу из дневника покойной графини. Лист был испещрен проклятиями в адрес мужа, женившегося на ней лишь ради приданого. Подлец!

Если у него ещё осталась хоть капля совести, он согласится. Закончив письмо, я передала его дворецкому.

— Ни в коем случае не вскрывай и просто передай. Я буду следить.

Я использовала приём «у учителя есть глаза на затылке». Если дворецкий увидит дневник с проклятиями покойной графини, он может изъять его. Этого нельзя допустить.

Ответ пришёл не на следующий день, а только через три. Граф в ответной записке наскребал, чтобы я делала что хочу, и добавил, чтобы в будущем, в его отсутствие, я обсуждала всё с дворецким и больше не писала ему писем.

Тогда, может, хоть раз поговоришь со мной лично, когда я в следующий раз приду!?

На следующий день свет в комнате графа снова зажегся. Должно быть, он вернулся. Все равно меня прогонят, так что я не пошла приветствовать его.

Когда я сообщила Канне и Хэне, что разрешение получено, Канна искренне обрадовалась. Хэна всё ещё чувствовала себя не в своей тарелке, но Канна, как и положено главной героине, адаптировалась к новой обстановке с удивительной скоростью.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Дорогой, прошу тебя, хоть немного поешь. Что ты там делаешь, запершись уже третий день?

За дверью раздавался стук и умоляющие голоса, но для меня это сливалось в пустой шум. Кто там? Жена? Мать? У меня вообще есть жена? Это не имеет значения.

Сейчас для меня существует только одно: дописать картину.

Я обмакнул кисть и провёл очередную линию. На холсте вспыхнуло пламя, будто я размазывал по белому полотну пепельные облака. В центре этого пожара я снова и снова пытался запечатлеть святого ангела, от которого после огня осталось лишь тело.

Я был художником, жившим на свои картины. В начале меня носили на руках как гениального новичка, но мой стиль слишком быстро перестал угождать вкусам аристократов. Слава осыпалась, как старая краска, и я превратился в нахлебника собственной жены. Поэтому я должен был закончить шедевр. Должен.

В поисках вдохновения я бесцельно слонялся по улицам, пока не увидел странный огонь. Солнце уже клонилось к закату, люди расходились, остались лишь несколько рыцарей. Когда толпа уже начала терять интерес, кто-то заглянул внутрь и закричал: «Там ангел!»

Немногие рыцари не могли сдержать любопытных, и протиснуться внутрь оказалось проще простого. В тот миг, когда я увидел в охваченном пламенем здании ангела, как и говорили, в голове у меня осталась только одна мысль: «Надо написать это. Немедленно».

Я бросился домой и схватил кисть.

Я даже не делал набросков. Я боялся только одного — что видение выцветет, если я не успею перенести его на полотно. Есть не хотелось. Сон не имел значения. Мне было всё равно, сгорю ли я сам от истощения. Важно было одно: дописать.

Я не знаю, сколько прошло времени. Неделя? Месяц? Пара часов? Время растворилось в мазках.

Казалось, картина близка к завершению, но стоило отступить на шаг, как меня пронзало ощущение незавершённости. Чего-то не хватало. Неужели я всё-таки не способен передать ту сцену? Нет. Нет, это недопустимо.

От нервного усилия я содрал заусенец и увидел кровь. Поднёс палец ко рту, и металлический вкус разлился по языку. В ту же секунду меня накрыло.

Руки должны писать. Руки не имеют права останавливаться.

Я взял мастихин и вогнал его себе в бедро. Острая боль вспыхнула, ткань штанов быстро напиталась кровью. Я обмакнул кисть в тёплую, сочащуюся из раны краску и снова повернулся к холсту.

Нимб ангела наконец обрёл совершенство.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Готово!

Я с гордостью смотрел на плотно заполненный лист, как сзади внезапно появилась Канна.

— Госпожа. Что вы пишете? Я не могу это прочитать.

— Ничего.

Чуть сердце не выскочило. Я так увлеклась, что даже не заметила, как она подошла. Хорошо ещё, что писала на корейском, а не на местном языке, иначе меня бы уже поймали за руку. По крайней мере перед главной героиней раскрывать все карты совсем не хотелось.

Я сделала вид, что ничего не произошло, и накрыла лист бумаги. Под ним лежал тщательно продуманный план, как избежать судьбы злодейки. Я изо всех сил пыталась восстановить исходный сюжет, чтобы понять, как вести себя для выживания, и, наконец, завершила его. На это ушло целых два дня!

— Канна. Не веди себя так неуважительно с госпожой.

— Всё в порядке, сестра. Госпожа меня любит!

Хэна, вернувшаяся с едой на двоих, отчитала Канну, прилипшую ко мне. Мне не хотелось спускаться в столовую и неловко есть в одиночестве, так что с тех пор, как Канна стала жить со мной, мы едим вместе в комнате, чтобы сблизиться.

— Сестре тоже лучше бы есть с нами.

— Мне удобнее в столовой.

Я предлагала Хэне есть вместе, но, видимо, ей было неловко, и она отказалась, сославшись на недомогание, так что мы договорились, что будем есть вдвоём с Канной.

— Спасибо за еду.

Мы медленно допивали чай.

Рядом с Канной аппетит просыпался сам собой. Стоило взглянуть на то, с каким удовольствием она ест, — и приём пищи переставал казаться рутинной обязанностью.

Она даже вернула мне аппетит… Такова сила главной героини в романе? Думаю, в реальности она бы преуспела как блогер, снимающая видео о еде.

Погоди, значит, люди, ставшие популярными благодаря таким видео, — это главные герои романов? Я строила абсурдные логические цепочки, когда Хэна позвала меня.

— Госпожа, для вас письмо.

Страница книги Моё переселение обернулось историей о призраках. в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

О книге