Пролог

— Ты обманул меня!

Дрожащее дуло пистолета нацелилось на мужчину. Тот приподнялся на кровати.

Смятая белая простыня соскользнула вниз, обнажая его тело — на нем не было ровным счётом ничего. Только тогда я вспомнила, что и сама нага, как и он.

Ещё совсем недавно я делила ложе с этим гнусным лжецом, сплетаясь с ним телами.

Меня пробила дрожь. От кончиков пальцев до самой груди все ещё живо ощущалось то послевкусие, что оставил этот мужчина.

Прикосновения его языка, который, казалось, благоговейно вылизывал мою кожу, теперь воспринимались лишь как алчные движения змеи, обвивающей жертву перед тем, как сожрать.

Семя, которое он излил в моё чрево этой ночью, вдруг толчком вышло из меня, медленно потекло по внутренней стороне бёдер и начало капать на пол.

Словно яд с клыков гадюки.

В тот момент, когда я осознала, что яд этого коварного, как змея, мужчины уже распространился по моему телу, меня накрыла новая волна потрясения.

— Не подходи!

Мужчина попытался приблизиться ко мне, покачнувшейся, словно в обмороке. Но в это мгновение ко мне вернулась ясность рассудка.

Щелк.

Я вскинула опущенный ствол и взвела курок.

— Подойдёшь — выстрелю.

Пусть знает, что я не бросаю слов на ветер.

— Говори. Кто ты такой?!

С кем же я до сих пор делила любовь?

Любовь? Нет. Это обман.

То, что я считала любовью, было лишь ложью.

Глава 1

Звон церковных колоколов разносился по долине. Этот звук возвещал о скором начале праздничной мессы, поэтому жители деревни, отложив свои дела и облачившись в лучшие одежды, потянулись к часовне.

— ...Молим Тебя, присмотри за всеми отцами, мужьями, сыновьями и братьями, что противостоят злу, защищая Родину и свои семьи...

Сегодня молитва священника снова была посвящена благополучию мужчин, сражающихся на фронте. Спокойный голос святого отца начал тонуть в тихих всхлипываниях прихожан.

Войне с соседней страной не было видно конца.

Пока преимущество переходило из рук в руки, а линия фронта то отступала, словно отлив, то накатывала приливом, земля, истерзанная армейскими сапогами и гусеницами танков, превращалась в руины.

Эта горная деревушка, расположенная далеко от границы, избежала участи быть поглощённой пламенем войны, но уйти от её последствий не смогла.

В часовне, где когда-то не хватало мест и опоздавшим приходилось стоять позади, теперь зияли пустоты. И это при том, что часть скамей занимали чужаки вроде меня.

Большинство собравшихся в церкви составляли женщины. Немногочисленные мужчины были либо слишком стары, чтобы держать оружие, либо слишком юны, либо увечны. Почти все молодые и крепкие парни ушли на фронт.

Из-за этого в деревне отчаянно не хватало мужских рук.

— Лизе.

Когда месса закончилась и на площади перед церковью началась подготовка к празднику, ко мне подошла Бригитта. Она жила на ферме под холмом в чисто женской компании — мужа она тоже проводила на войну.

— А где Йохан?

Похоже, у нее было дело к моему супругу.

— Святой отец позвал Йохана к себе.

— Опять?

Бригитта сузила глаза, превратив их в игольные ушки, уставилась на церковь и недовольно прошептала:

— Неужели святой отец наметил Йохана тем, кто поднимется на его колокольню?

Колокольня?

Я перестала расстилать потёртую скатерть на старый стол, взглянула на башню, а затем снова посмотрела на Бригитту.

Колокольня выглядела совершенно целой. Ей не требовался ремонт.

— Ему нужен человек, чтобы перенести мебель из ризницы в подвал.

— Хм-м... Ну, допустим.

Я не стала продолжать разговор. Бригитта часто говорила странные, непонятные вещи, и от долгих бесед с ней у меня начинала болеть голова.

Йохан не вернулся даже когда я закончила расставлять столы. В отличие от моего мужа, которого то и дело искали и тут и там, мои рабочие руки не были особо востребованы.

«Чем же мне теперь заняться?»

Я оглядела площадь. Все были заняты делом.

Коренные жители участвовали в этом празднике с детства, поэтому без лишних вопросов находили себе занятия. Я же, как чужачка, понятия не имела, что нужно делать.

Все выглядели такими занятыми, что бегать за ними с расспросами казалось лишь помехой. Я направилась к группе людей, которые выглядели наименее загруженными.

— О-о-о!

— Ах вы, сорванцы! А ну убрали руки!

Старики, исполнявшие роль оркестра во время деревенских праздников, были окружены детьми и издавали жуткую какафонию.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Дедушка, настраивавший старую скрипку, посмотрел на меня так, будто я явилась как нельзя кстати.

— Я, старый дурак, забыл загнать кур в курятник перед уходом.

— Тогда я могу...

Я подумала, что он просит меня сходить и закрыть кур, но ошиблась.

— Я быстро сбегаю туда и обратно, а ты присмотри, чтобы эти проказники не трогали мою скрипку.

Глядя в спину спешно удаляющемуся старику, я опустила взгляд на старую скрипку, которую он мне вручил.

«Странно».

Почему-то скрипка и смычок казались привычными на ощупь.

Четыре месяца назад, очнувшись в больнице, я иногда ловила себя на ощущении узнавания в совершенно незнакомых вещах. И это чувство ни разу меня не подводило.

«Неужели я умею играть на скрипке?»

Поколебавшись, я перебрала пальцами гриф и коснулась струн. В этот момент мои пальцы начали двигаться сами по себе, словно обладали собственным разумом.

Боже мой... Я и правда умею играть.

Я смотрела на то, что делаю, и не могла поверить собственным глазам. От испуга я остановилась, но затем снова приложила пальцы.

И вновь левая рука сама зажимала струны, а правая вела смычок. Я не знала, что это за мелодия, но знакомый мотив полился легко и естественно.

Голова не помнит, но помнит тело.

Я не знаю саму себя.

Пораженная своим новооткрытым талантом, я забыла обо всем вокруг и даже не заметила, что на меня смотрят другие люди. Очнулась я только тогда, когда вернулся хозяин скрипки и спросил:

— Лизе, ты умеешь играть?

— Ох, простите.

Я ожидала нагоняя за то, что трогала его драгоценный инструмент, но старик не принял протянутую скрипку, а оттолкнул ее обратно ко мне.

— Нет-нет. У тебя отлично получается, продолжай.

Я растерянно продолжила играть, и старики, слушавшие с закрытыми глазами, восхищённо зацокали языками.

— И правда, замечательно!

— Говорю же, Лизе наверняка была барышней из богатой семьи.

— Только мелодия незнакомая. Что это за песня?

— Я и сама не знаю, — ответила я и продолжила играть.

Ки-и-ик.

Внезапно появившаяся из-за спины рука схватила скрипку, резко оборвав музыку. Я подняла глаза на владельца руки.

— Йохан?

Йохан выхватил скрипку из моих рук и вернул её старику. Лицо у него было недобрым. Я не понимала, в чем дело, пока он не сказал:

— Тебе нельзя переутомляться.

Мой муж всегда такой. Если бы мог, он уменьшил бы меня до размеров большого пальца, завернул в самый мягкий лепесток и носил у себя за пазухой.

Я понимаю его беспокойство. Не так давно я была на волосок от смерти.

«Но ведь игра на скрипке не вредит здоровью... Зачем же бежать со всех ног, чтобы остановить меня?»

Йохан, видимо, бежал от самой церкви — он тяжело дышал. Увлекая меня за собой, я возбужденно затараторила:

— Йохан, я, оказывается, умею играть на скрипке.

Он не удивился, словно уже знал это. Тогда, может, он знает и это?

— Ты знаешь, что за мелодию я сейчас играла?

Йохан покачал головой.

Знает.

Его лицо на мгновение помрачнело, когда я задала вопрос. Значит, слова о том, что он не знает, — ложь. Муж солгал мне. Но я не стала допытываться.

— Лизе, больше никогда не играй на скрипке.

Я не стала спрашивать почему.

«Прошу тебя. Не спрашивай и делай, как я говорю. Когда придет время, я сам все объясню».

Так он просил.

Говорят, четыре месяца назад вражеская авиация разбомбила место, где мы жили. Тогда я получила тяжёлую травму головы и многое забыла.

Так я стала взрослой лишь телом, но разумом не отличалась от ребёнка. Йохан, с которым мы поженились незадолго до этого, должно быть, тяготился такой женой, но не бросил меня, а окружил невероятной заботой.

Когда я открыла глаза, потеряв все воспоминания, присутствие рядом незнакомца, называющего себя моим мужем, лишь пугало и сбивало с толку. Как же я его сторонилась, как боялась...

И все же он терпеливо оставался рядом. Видимо, у прежней «меня» был отличный вкус на мужчин.

— Хорошо. Я больше не буду играть.

Не знаю причины, но раз такой хороший муж запрещает — значит, для меня это вредно.

Йохан — лучший муж в деревне.

И это не хвастовство влюблённой дурочки, а мнение местных женщин. Они говорят, что деревенские мужики Йохану и в подмётки не годятся.

Он не тратит деньги на алкоголь и табак, ставшие из-за войны на вес золота. Каждое утро он ходит на мессу, да ещё и молится в одиночестве в свободное время — настолько он набожен, а к любой работе относится добросовестно.

В военной время, когда не хватает еды и одежды, а человеческая доброта становится дефицитом, к нам, чужакам, относятся тепло только потому, что Йохан — хороший человек.

К тому же, говорят, здешние мужчины часто грубы, бьют жён и сквернословят, но Йохан ни разу не позволил себе ничего подобного.

Напротив, он всегда так почтителен и ласков, словно я какая-то знатная леди, что мне даже становится неловко.

Разве что он слишком застенчив.

— Как мы поженились?

Даже от такого простого вопроса Йохан отвел взгляд и покраснел.

Глава 2

— ...По любви.

Надо же, мы шепчем друг другу такие обычные для супругов признания, но при этом оба смущаемся.

— Конечно, мы поженились по любви. Я имею в виду другое: как мы встретились, как влюбились, когда и какие слова ты сказал, делая мне предложение? Мне интересна наша маленькая история любви.

Неужели это настолько неловкая тема? Стоит мне заговорить об этом, как Йохан краснеет до корней волос и либо переводит тему, либо вовсе сбегает.

Но мне нравится даже его застенчивость. Преодолевая смущение, он выражает свои чувства — это значит, что его любовь настолько велика, что он просто не может её скрывать.

Каждый день, возвращаясь с работы, Йохан приносит букет полевых цветов, чтобы украсить наш обеденный стол, и вручает его мне с лицом, пылающим, как закат.

Он ничего не говорит, но в этом букете, где каждый лепесток диких цветов цел и невредим, я чувствую, как сильно он меня любит.

Я молча посмотрела на Йохана снизу вверх. Он убрал с лица чёрные пряди, упавшие на глаза от быстрого бега, и улыбнулся мне. И я, словно нимфа, очарованная богом солнца, невольно улыбнулась в ответ.

К тому же, если верить женщине, бежавшей, как и я, из города, далеко не все городские мужчины так хороши собой и утончённы, как Йохан.

Как же мне удалось выйти замуж за столь безупречного мужчину?

— Все ещё прохладно.

Йохан усадил меня за стол и, сняв с себя пиджак, накинул мне на плечи. Поправляя воротник, он кончиками пальцев коснулся моей ключицы.

Вздрагиваю.

Его рука тут же отдёрнулась. Как обидно.

Прикосновение длилось лишь мгновение, но ощущение, будто меня обожгло огнём, не проходило ещё долго.

Наверняка Йохан даже не догадывается, как бешено колотится моё сердце каждый раз, когда я смотрю на его крепкие плечи и руки, или когда он изредка прикасается ко мне.

— Я сам все сделаю, посиди.

Судя по тому, что он опекает меня, как ребёнка...

Но я хочу, чтобы он любил меня иначе. Как взрослую. Как женщину.

У моего идеального мужа был лишь один недостаток.

Отсутствие тактильности.

Он не прикасается ко мне.

С наступлением вечера жители деревни, опьянённые вином и музыкой, пустились в пляс — и стар и млад, разбившись на пары. А мы лишь сидели рядом за столом и наблюдали за ними.

— Даже Петер на своей деревянной ноге танцует! Чего же вы сидите, господин Леннер? Идемте скорее!

Какая-то тётушка настойчиво махала нам рукой.

«Йохан, я тоже хочу танцевать».

Набравшись смелости от чужого подстрекательства, я послала мужу красноречивый взгляд. Только тогда Йохан смущённо протянул мне руку.

Его большая ладонь накрыла мою. Очень осторожно, словно боясь сломать, если сожмёт чуть сильнее.

«Теплая. Мягкая. Заботливая».

Мне нравилось держаться с Йоханом за руки, но он делал это только в случае крайней необходимости.

Мне приятно, когда наши тела соприкасаются. Хотя на самом деле это случается редко: мы почти не касаемся друг друга, разве что случайно заденем при движении, если повезёт.

«Каково это — уткнуться в эту твёрдую, широкую грудь?»

Наверняка это приятнее, чем просто держаться за руки, но я не помню, чтобы мы обнимались. Даже случайных прикосновений, как сейчас, почти не бывает. И это при том, что каждую ночь мы спим в одной постели.

Его губы, вечно плотно сжатые в линию, словно от напряжения, никогда не тянулись к моим.

Я поняла это только недавно. С тех пор как я очнулась, мы ни разу не целовались. Даже обычного поцелуя в щеку при встрече или прощании между нами не было.

Пока мы чинно танцевали, пары одна за другой покидали площадь, забыв о танцах и увлечённо целуясь, чтобы скрыться в темноте.

Вскоре и Йохан увлёк меня прочь, в темноту. Освещая путь маленьким фонарём, мы шли к ферме, где снимали жилье, и то и дело слышали смущающие звуки.

Шуршание мокрой травы и сена становилось все быстрее и громче. Откровенные стоны и тяжёлое дыхание, вырывающиеся из уст, которые не успели зажать рукой.

Йохан, оказавшись посреди тех, кто не дотерпел до дома и предавался утехам в сараях или лесу, ускорил шаг, словно его терпение было на исходе. Моё сердце забилось так же быстро, как и его шаги.

«Может быть, сегодня ночью мы, наконец, займёмся любовью?»

Насколько я помню, у нас не было супружеской близости.

Когда меня выписали из больницы и мы начали жить вместе, я волновалась: вдруг он, несмотря на мою неловкость и скованность, потребует исполнения супружеского долга?

Но сейчас мои страхи были диаметрально противоположными, и прежняя «я» показалась бы мне смешной.

«Почему мой муж не занимается со мной любовью?»

Опьянённая праздничной атмосферой, я надеялась, что сегодня все будет иначе, но мои ожидания оказались напрасными. Йохан, едва мы поднялись в нашу съёмную комнату на чердаке, помылись и легли в постель, снова лишь пожелал мне спокойной ночи и закрыл глаза.

— Йохан.

Я долго смотрела на него в темноте и, не выдержав, спросила:

— У нас была брачная ночь?

Видимо, он ещё не спал — его глаза широко распахнулись. Но стоило нашим взглядам встретиться, как он тут же отвернулся.

«Что? Неужели...»

Я от удивления приподнялась на локте.

— Неужели мы...

— Если мы супруги...

— Если мы супруги?

— Раз мы супруги, то, разумеется, у нас была брачная ночь.

А, он просто стеснялся? Мне и самой было неловко спрашивать подробности.

«Если попробовать один раз... может, и спрашивать не придётся, сама все пойму?»

Я повернулась к нему, свернулась калачиком и прошептала:

— Йохан, мне холодно.

Тогда он обнимет меня. А там, глядишь, и дойдёт до того, что должен делать мужчина.

Однако моё тело накрыло не тело Йохана, а толстое пальто, которое он достал из шкафа.

— Потерпи сегодня под этим. Завтра я попрошу господина Кёллера достать нам ватное одеяло.

— ......

— Приятных снов.

Мы супруги. Но мой муж не прикасается ко мне.

Из-за потери памяти я мало что знаю. Я не знаю, что умею играть на скрипке, не знаю, как такой идеальный мужчина женился на мне, и не помню, была ли у нас брачная ночь.

Но одно я знаю точно.

Наша пара — не совсем обычная.

***

Сегодня на рассвете корова хозяйки отелилась. Поэтому с самого утра соседские женщины собрались у хлева, и их разговоры цвели пышным цветом.

— Крепкий какой.

Соседка, жившая выше по склону, погладила через изгородь телёнка, сосущего материнское вымя, и восхищённо цокнула языком.

— Говорят, в деревне у реки Арген телята рождаются мертвыми один за другим.

Река Арген служит границей между нашим Хайландом и вражеским Фолклендом.

Говорят, ещё несколько месяцев назад весь северо-запад за рекой Арген был оккупирован войсками Фолкленда. Город, где мы с Йоханом жили, тоже находился там.

Однако сейчас, когда большая часть территорию была отвоёвана до прежних границ, река Арген снова стала передовой.

— Госпожа Берндт из нижней деревни родом оттуда. Говорит, в её родном селе и скот, и люди мучились в агонии и умирали, а листья репы чернели и засыхали на корню.

— Видать, фолклендские дьяволы распылили яд на нашей земле, прежде чем уйти.

— Похоже на то, но нет.

Соседка сверху замахала руками и с ужасом продолжила:

— Оказалось, что чужак, пришедший в деревню наёмным работником, был шпионом Фолкленда и отравил колодцы и реку!

Разве репа засохнет, если отравить реку?

Я усердно взбивала масло в маслобойке, думая, что слухи явно преувеличены, как вдруг почувствовала на себе взгляд.

«Что это с ней?»

Хозяйка дома глазами указывала на меня соседке сверху, делая ей какие-то знаки.

«А, я ведь тоже чужачка».

Соседка, спохватившись, заметила мое присутствие и замолчала. Повисла неловкая тишина.

Вот незадача. Я ведь даже не обиделась. Но если покажу, что мне неприятно, вдруг они и вправду заподозрят во мне шпионку?

Мне тоже стало не по себе. Я постаралась улыбнуться как можно лучезарнее и пошутила:

— Если бы я была шпионом Фолкленда, то вошла бы в историю как самый глупый шпион. Отравить воду, которую пьём мы с мужем?

— Ой, да что ты! Где это видано, чтобы шпионки были такими милыми и прелестными.

— Верно, верно. Дьяволы Фолкленда не бывают такими красивыми и милыми, как Лизе.

Когда напряжение спало, я вернула разговор в прежнее русло.

— Так что же стало с тем дьяволом?

— Схватили и повесили на деревенской площади.

— Тьфу, туда ему и дорога. Пусть горит в аду.

— Появись такой в нашей деревне, я бы лично насадила его на кол и сожгла.

У этих женщин были родные, погибшие от рук фолклендских солдат или рискующие погибнуть. Неудивительно, что они ненавидели Фолкленд.

Я тоже лишилась из-за их бомбёжек и дома, и памяти, так что у меня не было причин не ненавидеть их.

— Я лишь молюсь, чтобы эти дьяволы никогда не появились в нашей деревне.

Глава 3

Я не хотела лишиться даже того единственного пристанища, которое с таким трудом обрела, спасаясь от войны.

— Эй, ну-ка отойди.

Когда сытый телёнок отпустил сосок матери, тема разговора сменилась. Хозяйка дома поставила низкий табурет рядом с коровой и принялась за дойку.

Молоко с весёлым журчанием хлынуло в большое ведро. Я, продолжая сбивать масло и наблюдая за процессом, недоуменно спросила:

— Почему молоко такое жёлтое, как заварной крем?

— Это потому что молозиво.

— Молозиво?

— Молоко, которое идёт в первые дни после отёла.

— А-а...

— Молозиво гораздо гуще и питательнее. В нем полно всего, что нужно новорожденному.

— Но если забрать всё это ценное молоко...

Хозяйка нацедила уже почти два полных ведра, но не останавливалась. Она взялась за другой сосок и подставила третье ведро.

— Разве телёнку не останется еды?

Что смешного в моем вопросе? Собравшиеся женщины захихикали.

— Чего вы?

— У Лизе ещё нет детей, вот она и не знает.

— Нужно сдаивать, чтобы молока приходило больше.

— К тому же, если раздоить соски руками, телёнку потом легче сосать.

— Вот оно что.

— Ну, разве я не права? Лизе точно была благородной барышней, которая только и делала, что раздавала приказы служанкам, вскинув подбородок.

— Вовсе нет. Какая из меня барышня.

Местные жители сегодня снова пытались разгадать моё прошлое, о котором я, ничего не понимающая в сельском хозяйстве, и сама не помнила. Может быть, вместе с памятью исчезли и знания о фермерском деле?

— Нет-нет, ты наверняка росла в роскоши. Посмотри, какое у тебя нежное лицо, какие руки. Если бы ты полола сорняки под палящим солнцем, кожа не была бы такой белой, как молоко.

— Она же городская. Откуда там взяться сорнякам.

В голосе Бригитты звучали колючие нотки. Она недолюбливала не только меня, но и всех городских женщин.

Хозяйка рассказывала, что уехать в город было мечтой всей жизни Бригитты, но её выдали замуж за местного старого холостяка, словно продали, и мечта так и осталась мечтой. Но почему она срывает злость не на семье, сломавшей ей жизнь, а на чужаках, которым повезло больше?

— Не думаю, что она из богачей.

Бригитта без спроса схватила мою руку и подняла её.

— Кожа не такая уж и гладкая. Это руки человека, знающего тяжёлый труд. У Йохана руки куда нежнее.

Бригитта отшвырнула мою руку и упомянула моего мужа. В этот момент её тон смягчился. К моему мужу эта женщина была не так уж и враждебна.

— Говорят, Йохан был учителем.

Мне не очень-то хотелось, чтобы эта женщина знала что-то о моем муже. Но хозяйка не догадывалась о моих чувствах.

— А, ну конечно! Я так и думала, что он похож на учителя.

Не знаю, издевалась Бригитта или нет, но она была права: он действительно походил на учителя.

Йохан был крепким и высоким, но в нем не чувствовалось грубости или жёсткости. Ему больше шла книга в руках, нежели топор.

— Кстати, а кем работала Лизе?

— Я...

«Ты была медсестрой».

Я вспомнила слова, которые недавно сказал мне Йохан. Бригитта оказалась пугающе проницательной — мои руки и правда знали грязную работу.

«Если узнают, что ты медсестра, тебя могут забрать на фронт. Так что, если спросят, отвечай, что ты...»

— Я была домохозяйкой.

Услышав, что моё положение ничем не отличалось от её собственного, Бригитта не скрывала радости.

— Ты вспомнила, что случилось с твоими родителями? — обеспокоенно спросила хозяйка.

Мои слова о том, что я была домохозяйкой, прозвучали так, будто память вернулась.

Когда меня спрашивали, я отвечала, что связь с родителями прервалась после бомбёжки, но на самом деле они живы.

«Сейчас встретиться с ними невозможно. Мне очень жаль, но я даже не могу ничего рассказать тебе о них».

Судя по словам Йохана, дела обстояли именно так.

— Фрау Бауэр, вам письмо с фронта.

Как раз вовремя появился почтальон, приходивший раз в два дня, и прервал неудобный разговор. Однако лицо хозяйки в тот момент застыло в тревоге.

С начала войны почтальон для людей стал сродни вестнику смерти. Почтальон, которому, должно быть, до тошноты надоело видеть такие лица, нарочито бодро помахал конвертом и крикнул:

— Почерк господина Бауэра!

Услышав, что это письмо от мужа, а не похоронка, хозяйка просияла и бросилась к нему со всех ног.

— Спасибо, господин Хубер! Да пребудет с вами милость Божья!

Хозяйка не ограничилась щедрым благословением и вручила почтальону кружку парного молока. Как только он ушёл, она дрожащими руками осторожно вскрыла драгоценное письмо, которое всё это время прижимала к груди, и тут же протянула его мне.

— Лизе, читай скорее.

У меня не было никаких воспоминаний о себе.

Но я помнила законы этого мира: огонь горячий, снег холодный. Помнила и общественные правила: когда воет сирена, нужно бежать в бомбоубежище. Видимо, это работало так же, как и с моими руками, помнящими скрипку.

И грамота была одним из тех навыков, которые я не забыла.

— Моей любимой жене Хайке. Я пишу это письмо, сидя в окопе и вспоминая тебя и детей.

В деревне, где многие были неграмотны, умение читать и писать считалось редким талантом. Тем, кто не знал грамоты, приходилось просить об одолжении соседей или таких, как мы, приезжих из города.

Йохан зарабатывал не только работой на ферме, но и написанием писем, пусть и немного. Я тоже хотела внести свой скромный вклад в наши сбережения этим способом, но Йохан почему-то мне не разрешил.

— Я так скучаю по тебе, что всё тело зудит. С того дня, как я вернусь, забудь о том, чтобы ходить на двух ногах. Ты будешь ползать на четвереньках, как сучка, и выть, и даже не сможешь встать с кровати...

Я осеклась на полуслове.

«Неужели он собирается бить жену?»

Читать дальше или нет? Я в растерянности подняла глаза, пытаясь понять реакцию хозяйки, которая слушала со слезами на глазах, но теперь её лицо залила краска.

«Пожалуй, лучше не продолжать?»

Что же за человек этот господин Бауэр, раз пишет такие ужасы своей жене, которая из последних сил в одиночку тянет хозяйство и детей? Обещает мучить её, как животное, когда вернётся. Бедная женщина.

«Но почему она пытается сдержать смех?»

Оглядевшись, я заметила, что и остальные женщины, до этого слушавшие с благоговейными лицами, теперь давились смехом. И вдруг одна из них прыснула, и все дружно расхохотались.

— Боже мой, господин Бауэр всё ещё полон сил!

— Вот это настрой! Надо попросить сына укрепить кровать до возвращения мужа.

— Ой, да зачем? Если кровать сломается, можно и на полу.

А... Так речь шла не о побоях.

Мне стало стыдно за то, что я плохо подумала о незнакомом мне господине Бауэре, и одновременно лицо вспыхнуло от смущения за него, благо я его не знала.

— Дорогой, я тоже так соскучилась, что у меня промеж ног всё горит, — ответила хозяйка письму, словно перед ней стоял муж, и тяжело вздохнула.

— Ох, в последнее время меня выворачивает наизнанку, даже когда я вижу, как бык взбирается на корову.

— Так почему ты вчера не попросила господина Кёллера почесать, где чешется?

Хозяйка зыркнула на соседку сверху, давая понять, чтобы та больше не смела заикаться об этом.

Не все пары, что вчера пьяными исчезли в темноте, были законными супругами. Это была измена, но мужчин не хватало, война была тяжелой для всех, поэтому люди закрывали на такое глаза.

«Неужели постель так важна для мужчины и женщины?»

Если долго этого не делать, становишься голодным, как зверь, кажется, что умрёшь с голоду, а сделав — насыщаешься. Неужели сексуальное желание — это такая же потребность, как аппетит, которую обязательно нужно удовлетворять?

Судя по тому, что я видела и слышала, так оно и было. Если думать в таком ключе, то мы с Йоханом, у которых вообще нет близости, кажемся ещё более странными.

«Тогда как Йохан удовлетворяет свои потребности?»

Меня начали одолевать тревожные мысли, как вдруг соседка сверху, как назло, позавидовала мне.

— Лизе, тебе так повезло, ты каждую ночь спишь в одной постели с мужем. Йохан такой усердный работник, наверняка и в ночных делах старается.

В этот момент лицо хозяйки стало таким же озадаченным, как и моё. Я догадывалась почему.

Мы живем прямо над спальней хозяйки. Так что она ни разу не слышала шума нашей «любви» по ночам.

Раз уж меня раскусили, может, попросить совета?

— Дело в том, что...

Пока Бригитта была занята тем, что, перегнувшись через забор, орала на свою свекровь из дома под холмом, я решила быстренько проконсультироваться с женщинами.

— Что мне сделать, чтобы Йохан со мной...

Но когда я попыталась произнести это вслух, голос пропал.

— М-м?

— Ну... Что мне сделать, чтобы Йохан увидел во мне не ребёнка, а взрослую женщину?

— О чем ты?

Я ходила вокруг да около, пытаясь выразиться помягче, но они не понимали. Боясь, что Бригитта вернётся, я в отчаянии выпалила:

— Мы ни разу этого не делали.

Глава 4

— Значит, у вас и первой брачной ночи не было?

Хозяйка дома спросила с таким изумлением, что я, запоздало поняв, как двусмысленно прозвучали мои слова, поспешно замахала руками.

— Нет-нет, была! Йохан говорит, что была. Просто я этого не помню. Но с тех пор, как я очнулась, мы ни разу этим не занимались.

— Может, он бережёт тебя, беспокоясь о здоровье?

— Я тоже так думала...

Я тяжело вздохнула и сделала ещё одно смущающее признание.

— Он даже не целует меня.

— Разве ответ не очевиден?

Бригитта, невесть когда и как умудрившаяся подслушать весь разговор, высунула голову из-за моей спины и уставилась мне в лицо.

— Потому что ему не хочется целовать это лицо.

— ......

— Бригитта, что за чушь ты несешь. Если бы он не хотел её целовать, разве женился бы на ней? Это же не брак по расчёту, они поженились по любви.

Пока я растерянно хлопала глазами, не находя слов, хозяйка отчитала Бригитту за злой язык.

— Можно подумать, мало мужиков меняются после свадьбы?

С этим фактом было трудно поспорить, поэтому даже хозяйка не нашлась что возразить.

— Может, Йохан больше не видит в Лизе женщину.

— Откуда тебе знать, Бригитта?

— Лизе, представь, — прошептала Бригитта мне на ухо. — Как выглядела жена в глазах Йохана после бомбёжки? Переломанные, вывернутые руки и ноги, изодранная плоть, вся в крови... Наверняка как труп.

— ......

— Не думаешь, что при виде тебя Йохан до сих пор вспоминает тот труп? У него, может, и встаёт, но стоит взглянуть на тебя — и тут же падает, как огурец, побитый морозом.

От грубых слов Бригитты я поморщилась, но голова закружилась от внезапной догадки. Об этом я как-то не подумала.

— Посмотри. Одна кожа да кости.

Бригитта схватила меня за руку и потрясла. Рукав, который и так висел на мне мешком, сполз до самого плеча, обнажив тонкую руку.

— Бледная, точно покойница. Какой мужик захочет спать с трупом?

— Бригитта! Следи за языком.

На этот раз она говорила громко, и остальные женщины, услышав всё, принялись её стыдить, а меня — утешать.

— Лизе, Бригитта просто хочет тебя подразнить. Не принимай близко к сердцу.

Но утешения хозяек пролетали мимо ушей. Все моё внимание было приковано к Бригитте, сжимающей мою руку.

Её слова о том, что я тощая и бледная, как мертвец, были грубыми, но правдивыми. Сама же Бригитта была красавицей: румяная, как спелый персик, и крепкая, как дикая кобылица.

Возможно, до бомбёжки и борьбы за жизнь в больнице я тоже была такой же привлекательной, как она. Может быть, Йохан изменился, потому что изменилась я?

— Лизе, где это видано, чтобы трупы были такими красивыми?

— Верно. Лизе — настоящая красавица. И хоть сама худенькая, грудь-то какая пышная!

— Ах...

Соседка сверху ни с того ни с сего схватила меня за грудь прямо через блузку и встряхнула. Я подпрыгнула на месте от неожиданности, а женщины захихикали.

— Знаешь, сколько парней сохнут по тебе и жалеют, что у тебя есть муж? Иначе давно бы уже приударили.

И правда, некоторые мужчины смотрели на меня странным взглядом и даже преследовали, из-за чего Йохан запретил мне выходить за пределы фермы одной. Значит, я всё-таки привлекательна?

— Тогда, может, проблема не в Лизе, а в Йохане?

— Что?

— Вдруг у него слабое желание?

— Кстати, я ни разу не видела, чтобы он заглядывался на других женщин.

— Правда?

— Ну, он и не выглядит как бабник.

— Настоящий добропорядочный учитель.

— Хм, скорее не учитель, а как бы сказать...

Хозяйка дома на мгновение задумалась, а затем хлопнула в ладоши.

— Священник!

— А...

— У него аскетичный вид, прямо как у святого отца, не так ли?

Все, даже я, вынуждены были согласиться.

— Лизе...

Хозяйка внимательно посмотрела на меня и осторожно спросила:

— А у него вообще... стоит?

От столь откровенного вопроса моё лицо вспыхнуло, но тут же похолодело.

— Я... я не помню, чтобы видела такое...

— Боже мой, так может, он просто не может, потому и не делает?

— Это никуда не годится. Как же вы детей заведёте?

Женщины, решив, что дело серьёзное, засучили рукава, готовые давать советы, словно речь шла об их собственной проблеме.

— Сегодня ночью обязательно проверь, стоит ли у него.

— К-как?

— Ох... И что же нам делать с такой наивной Лизе?

Женщины, вздыхая, рассмеялись. Хозяйка, покачав головой, снова подсела под корову с ведром. Она взяла в руку один из сосков. Неужели она уже поставила на мне крест?

— Я тебя научу, смотри внимательно.

Она обещала научить, как возбудить мужа, но почему показывает, как доить корову?

— Обхвати его вот так рукой и — шших-шших!

Только тогда я сообразила, что длинный вытянутый сосок напоминает мужское достоинство, и чуть не вскрикнула от испуга.

— Не тяни слишком сильно, ласкай нежно.

Кто бы мог подумать, что дойка коровы может выглядеть так непристойно.

— Будешь так делать — он набухнет и станет твёрдым.

Значит... я должна мять рукой эту... штуку Йохана вот так?

— У мужиков всегда встаёт, если потрогать.

— Точно, точно.

— А если все равно не встанет, делай то же, что телёнок с мамкиной сиськой.

— Что?

— Возьми его штуку в рот и соси.

Я так удивилась, что не смогла закрыть рот, и в этот момент струя молока угодила прямо в него. Вздрогнув, я увидела, что хозяйка, хихикая, специально направила сосок в мою сторону.

Только теперь до меня дошло.

— Вы что, смеётесь надо мной?

— Нет. Чистая правда.

— Жаль, показать наглядно не могу...

— Мужики с ума сходят, когда им сосут, аж задыхаются от удовольствия.

Теперь подключилась даже Бригитта. Судя по её взгляду, полному презрения к моему невежеству, это была правда.

— Ой!

Очередная струя молока попала мне в рот, который я снова разинула, как дурочка.

— Если будешь сосать слишком сильно, мужчина тоже может брызнуть «молоком», так что аккуратнее.

Женщины снова захихикали. Даже я, при всем своём незнании, поняла, о чем речь.

Проглоченное молоко показалось мне противным на вкус. Я зажала рот рукой и замотала головой.

— Я не смогу.

— Не переживай. Может, до этого и не дойдёт.

— Да, стоит разок лизнуть, и у него глаза на лоб полезут, набросится как жеребец! А дальше пусть Йохан сам всё делает.

— Но если Йохан даже после этого будет сдерживаться, покажи ему, что ты взрослая женщина, способная выдержать бурную ночь.

— Как?

— Разденься.

— ......

Лица женщин, пристально смотревших на меня, начали странно меняться.

— Неужели ты, Лизе...

— Ты ни разу не показывала мужу своё тело?

— ...Ну, случая не было.

Я ведь вижу себя голой только в ванной. Мне казалось это естественным, но, видимо, для других женщин это не так.

— Ты что, спишь в белье?

Я кивнула и добавила то, что повергло их в ещё больший шок:

— А так как холодно, я поверх пижамы ещё и кардиган надеваю...

— Так нельзя!

— Если ты залезаешь в постель, укутанная как капуста, любой подумает, что ты не хочешь близости!

— П-правда?

Значит, я, сама того не ведая, отталкивала Йохана, а думала, что это он отвергает меня?

Боже. Какая же я дура.

***

— Я не смогу. Но... Нет, не смогу.

Я металась по чердаку, когда в дверь постучали.

— Лизе.

Это Йохан. Только он стучится, даже входя в собственный дом.

— Я вернулся.

— С возвращением.

Он открыл дверь и поднялся по лестнице, нагруженный вещами. Я указала на самый большой свёрток.

— Что это?

— Ватное одеяло.

— А...

— Нам повезло. Господин Кёллер сказал, что их как раз сегодня завезли в лавку.

— Я же просила не покупать.

Нам нужно экономить. Наш дом разбомбили, всё имущество превратилось в пепел, а сбережения ушли на моё лечение, так что денег у нас не было.

— Жалко денег...

— Если ты будешь спать в тепле, мне не жалко отдать и в десять раз больше.

— Йохан...

Как можно не любить такого мужчину?

— И не волнуйся. Когда будем уезжать, продадим одеяло.

Вряд ли мы продадим его за ту же цену, что купили.

Я вчера соврала, и мы лишь зря потратили деньги.

Мне стало стыдно, но я не смогла признаться этому мужчине, который с такой довольной улыбкой расстилал одеяло на моей половине кровати, что дело было вовсе не в холоде.

Пока я мялась, не зная, что делать, Йохан распаковал остальные вещи на столе и протянул мне что-то пёстрое.

— Это тебе.

— О, гиацинты. Какие красивые!

Даже нагруженный вещами, он не забыл нарвать цветов для стола. Я взяла разноцветные гиацинты и уткнулась носом в их лепестки.

— Словно на пикник в цветущий сад попала.

— Я подумал, тебе понравится.

Значит ли это, что он думает обо мне каждый раз, видя цветы?

— Спасибо, Йохан.

Глядя на его губы, тронутые мягкой улыбкой, я набралась смелости.

«Уж это я смогу сделать».

Раз Йохан не делает первый шаг, я сделаю его сама. Я приподнялась на цыпочки и потянулась губами к нему.

Глава 5

«Это же самое обычное приветствие».

Но словно это обыденное действие было под строжайшим запретом, стоило моим губам коснуться его щеки, как Йохан вздрогнул и отпрянул назад.

— Что с тобой?

— А, это...

— Я тебе противна?

Неужели Бригитта была права, и ему не хочется меня целовать? Настолько, что даже невинный поцелуй в щеку вызывает отторжение?

— Ты не можешь быть мне противна...

Произнеся это, Йохан зажал рот рукой, будто сболтнул лишнее.

— Если не противна, почему избегаешь меня?

Он смотрел мне в глаза и беззвучно шевелил губами, словно подбирая слова. Но что бы он ни придумал, это будет ложью.

— Йохан, если я тебе не нравлюсь, скажи честно. Я все пойму.

Я лгунья. Говорю, что все пойму, а у самой на глаза наворачиваются слезы. Я чувствую себя жалкой, цепляясь за мужчину, которому явно не нравлюсь. Опустив голову, я отвернулась от него.

— Буду считать, что ответ получен.

— Лизе.

Йохан схватил меня за запястье, останавливая. Развернул к себе и приподнял мою опущенную голову.

Чмок.

Его губы коснулись моей щеки. И не один раз, а дважды — по разу в каждую щеку. И довольно долго.

— Что сегодня на ужин?

Стоило ему отстраниться, как он покраснел, словно варёный рак, и перевёл тему. Видимо, дело было всего лишь в смущении.

Мы сели друг напротив друга за стол, разделённые вазой с гиацинтами. Перед едой полагалось вознести благодарственную молитву за хлеб насущный.

«...Благослови нас, чтобы мы, подкрепившись дарованным Тобой хлебом, в своих телах, также дарованных Тобой, смогли исполнить супружеский долг этой ночью. Если Йохан и вправду не может иметь детей, как говорят соседки, это будет ужасно».

Господь благоволит многодетным семьям, так что моя молитва вряд ли была кощунственной.

Закончив мысленную молитву, я открыла глаза, но Йохан все ещё сидел с закрытыми глазами и сложенными руками.

«Сегодня он молится особенно долго».

Пока ждала окончания молитвы, я невольно залюбовалась им.

В молитве он выглядел не просто благочестивым, а почти святым. Даже вздувшиеся вены на его больших руках, которые обычно заставляли моё сердце трепетать, сейчас казались не признаком дикой силы, а воплощением праведности.

«Слова о том, что он похож на священника, верны».

С его искренней верой и кротким нравом из Йохана вышел бы отличный священник.

Как же хорошо, что он им не стал. Было бы грешно, если бы такой заботливый и красивый мужчина прожил жизнь в безбрачии.

С этими мыслями я подпёрла подбородок рукой и уставилась на него. Йохан закончил молитву и открыл глаза. Увидев его вопросительный взгляд, я улыбнулась, сощурив глаза. Йохан смутился, отвёл взгляд и потянулся за хлебом.

— Прости, молитва затянулась. Давай есть.

Хороший муж. Хоть и слишком застенчивый.

Сегодняшний ужин был настоящим пиром по сравнению с обычным. Обычно мы ели грубый хлеб из смеси ячменя и овса, размачивая его в супе из квашеной капусты. Но сегодня у нас было масло, которое я взбивала весь день, и мёд, который Йохан получил в благодарность за помощь на другой ферме.

— Йохан, попробуй это.

Я смешала жёлтое масло с густым мёдом, намазала толстым слоем на ещё тёплый ломоть хлеба и протянула ему.

— Ну как?

Спросила я с гордостью, глядя, как он откусывает кусок.

— Это масло я сделала сама.

Глаза Йохана расширились.

— Отличается от другого масла, правда?

Йохан кивнул и поспешно проглотил хлеб.

— Гораздо вкуснее.

— Потому что я вложила в него свою любовь.

— А...

Его реакция на признание в любви была прохладной, но моё разочарование длилось лишь мгновение.

— Ты, наверное, устала взбивать молоко весь день, руки болят. В следующий раз предоставь это мне.

— Я не настолько слабая, Йохан.

Йохан, поедая хлеб, читал мне нотации о том, что нельзя перенапрягаться, но при этом не сводил глаз с масла. А стоило мне отлучиться за солью, как он отрезал огромный кусок масла и отправил его в рот. Просто так, без хлеба.

Словно он изголодался по моей любви.

Йохан был нелюдим и не умел говорить красивых слов, как я, но его поступки говорили сами за себя. Он любил меня.

Сегодня у меня было предчувствие, что все получится.

Эта уверенность переполняла меня, когда я мылась внизу после ужина. Но стоило подняться на чердак и увидеть Йохана, сидящего за столом, как моя смелость испарилась, словно вода в колодце засушливым летом.

Вняв наставлениям соседок, под пижаму я не надела белья. Но снять кардиган так и не решилась.

Так что для Йохана я выглядела так же, как и всегда. Он бросил на меня короткий взгляд и снова вернулся к письму, которое писал. В его глазах не было ни искорки интереса.

— Кому на этот раз письмо?

Я подошла и села рядом с ним. Решила начать с разговора, как обычно, надеясь, что подвёрнется момент применить полученные знания.

— Это по просьбе святого отца.

Теперь даже священник просит Йохана писать письма? Очередь желающих и так огромная, а из-за работы на ферме он успевает писать только одно письмо в день.

Я тоже могла бы это делать. Если бы я помогала, мы бы быстрее накопили денег.

«Мы должны быть готовы вернуться домой в любой момент».

«Значит, дома теперь безопасно?»

«...Мы просто должны вернуться».

Поэтому нам приходится экономить каждую монету. Возможно, Йохан думает о деньгах круглые сутки, и у него просто нет времени на другие мысли.

А я тут думаю о всякой ерунде. Может, я слишком легкомысленна?

Сгорая от стыда, я опустила взгляд на левую руку Йохана, прижимающую бумагу. Место, где должно быть обручальное кольцо, пустовало.

— Йохан, почему у тебя нет кольца?

— А... это...

— Неужели ты продал его, чтобы оплатить моё лечение?

— ...Прости.

— Не извиняйся за то, что продал его ради меня.

Я бы тоже продала своё кольцо ради него.

— Йохан.

Я сняла со своего безымянного пальца кольцо, которое так беспечно носила до сих пор, и протянула ему.

— Продай и это.

При виде кольца лицо Йохана окаменело. Не дав ему возразить, я быстро положила кольцо поверх письма и начала убеждать:

— Обручальные кольца имеют смысл только в паре. Теперь, когда одного нет, это кольцо бессмысленно, так что давай продадим его, а когда станем богаче, закажем новые.

Но он был непреклонен.

— Оставь его себе. Нет, никогда не теряй его. Если я вдруг погибну...

Тогда мы больше никогда не сможем заказать парные кольца?

— Это кольцо — единственное доказательство нашего брака.

Причина, которую назвал Йохан, отличалась от моей. Его слова о смерти на миг опечалили меня, но затем сменились недоумением.

«Единственное доказательство брака? О чем он? В наших удостоверениях личности, выданных мэрией, чёрным по белому написано, что мы супруги».

Впрочем, сомнения тут же улетучились. Сердце забилось чаще. Поскольку я не забирала кольцо, он сам надел его мне на палец.

«Наверное, на нашей свадьбе он так же надевал мне кольцо?»

Йохан бережно взял мою руку и медленно, с невероятной осторожностью надел кольцо на безымянный палец. Его руки дрожали от напряжения.

«Неужели и это его смущает?»

Как только кольцо оказалось на моем пальце, он тут же отпустил мою руку и отвернулся к письму. Но за ручку больше не взялся.

Кажется, дело было не в смущении. Йохан молча смотрел на недописанное письмо с мрачным выражением лица. Словно его охватила глубокая печаль.

«Почему он так расстроен?»

Глядя на его тоскливый взгляд, я и сама начала грустить. Мне так хотелось утешить его, но как?

И тут, как назло, в голову пришёл совет, который сегодня дали деревенские женщины: как «утешить» мужчину.

«О Боже. Господи...»

Подумав о непристойном, я тут же ещё более кощунственно обратилась к Богу.

В меня точно вселился бес блуда. Иначе с чего бы мне в голову лезли такие грязные мысли?

«Что делать? Может, завтра с утра побежать в церковь на исповедь?»

Но представив, как говорю священнику: «Святой отец, я постоянно испытываю похоть к собственному мужу», я тут же отбросила эту идею.

— Лизе?

— Д-да?

Йохан внезапно окликнул меня. Вздрогнув, я подняла голову и встретилась с его взглядом — теперь в нем вместо тоски читалась тревога. Я не смогла выдержать его взгляд и отвела глаза.

— Что с тобой?

— А? В-в смысле, что?

Глава 6

— У тебя красное лицо.

— А...

— Все-таки ты переутомилась сегодня.

— А, это...

Сказать правду о том, почему я покраснела, было совершенно невозможно. Может, лучше согласиться, что я устала? Но тогда завтра он не выпустит меня с чердака ни на шаг.

— Кажется, у тебя жар...

Йохан протянул руку, чтобы проверить температуру.

«Нет. Я не хочу сидеть взаперти весь день».

Я откинула голову, уклоняясь от его руки, но Йохан не дал мне ускользнуть. Он удержал меня, приложив силу, что было на него не похоже — обычно он обращался со мной как с хрупким цветком. Видимо, помнил, как я уже притворялась здоровой, когда мне было плохо.

— Йохан.

— Не шевелись.

Моё лицо оказалось в плену его больших ладоней, способных полностью скрыть его. Я замотала головой.

— У меня нет жара.

— Ты горячая.

— Это просто у тебя руки холодные.

Йохан улыбнулся, словно находя мои отчаянные оправдания милыми, но отступать не собирался.

— А...

Он прижался своим лбом к моему. В тот момент, когда Йохан наклонился ко мне, притягивая ближе, я подумала, что он наконец поцелует меня, и не смогла скрыть разочарования, когда поняла, что ошиблась.

— И какое оправдание ты придумаешь теперь? Ты все ещё горячая.

Его губы двигались совсем рядом. Близко. Еще чуть ближе.

Недавно я чувствовала его щекой, теперь хочу почувствовать губами.

Заворожённая, я смотрела на него и невольно издала горячий вздох. В то мгновение, когда моё дыхание коснулось его губ, он резко замолчал на полуслове.

Он попытался отстраниться. Но я обвила руками шею Йохана и притянула его к себе.

— Ли... мм...

Наклонив голову, чтобы не столкнуться носами, я прижалась к его губам. Сначала с силой, словно запечатывая, а затем слегка приоткрыла рот — и его губы приоткрылись вслед за моими.

И в этот раз, как и со скрипкой, моё тело помнило и действовало само. Я определённо когда-то целовалась.

Чмок.

— Ха-а...

Значит, это не первый наш поцелуй, так почему же он отталкивает меня?

Когда он отстранил меня, я увидела лицо Йохана — оно было бледнее моего, которое сравнивали с трупом. Рука, прикрывающая то место, где я его коснулась, мелко дрожала. Его взгляд метался, не зная, на чем остановиться, и в нем читалось смятение.

— Лизе, это...

Как ни посмотри, он был шокирован моим поцелуем. Словно я силой украла его поцелуй. Я тоже была в шоке.

— ...Мы ведь супруги.

Это была прописная истина, но Йохан долго молчал, глядя на меня растерянными глазами, словно услышал что-то неуместное. Я не понимала, что с ним происходит, и от этого сама впала в замешательство.

— Все супруги делают это, почему же мы...

Обида накатила, как грозовая туча, и пролилась дождём из моих глаз.

— Люди говорят... хнык... что ты не целуешь меня, потому что я тебе противна. Это правда?

Только когда я жалко разрыдалась, как ребёнок, Йохан наконец заговорил...

— Лизе, не обсуждай нас с другими людьми.

Это был не тот ответ, которого я ждала.

— Йохан, скажи мне. Я тебе не нравлюсь?

Боясь, что не смогу вынести его молчания так же стойко, как когда он уклонился от поцелуя в щеку, я зажмурила глаза и спросила.

— Разве я могу тебя не любить?

Йохан стер слезы, текущие по моим щекам.

— Моя фея незабудок.

Он прошептал это тихо, словно доверяя мне тайну. Почему-то его голос тоже дрожал от влаги.

Я впервые слышала это прозвище. Но Йохан произнёс его так естественно, будто часто называл меня так раньше. Неужели это моё ласковое прозвище?

«Почему же я совершенно этого не помню?»

С сожалением запечатлевая в новой памяти прикосновение его руки к моей щеке, я вдруг почувствовала, как ощущение изменилось. Нет, это не рука. Это губы. Йохан поцеловал меня в щеку.

— Ах...

Видимо, я очень упрямая женщина. Я повернула голову и снова накрыла губы Йохана своими.

На этот раз Йохан не оттолкнул меня. После пары вдохов он перестал просто позволять себя целовать и начал отвечать.

Тёплая, мягкая плоть сначала лишь слегка коснулась меня, отстранилась, а затем прижалась снова. На этот раз дольше и настойчивее.

«Йохан поцеловал меня».

Осмелев, я сделала то, что подсказало мне тело. В тот момент, когда Йохан приоткрыл рот, чтобы выдохнуть, я просунула кончик языка в щель и провела по нежной коже внутри.

Йохан вздрогнул, но не оттолкнул меня, как раньше. Наоборот, поколебавшись, он принял мою ласку, а когда я отступила, сам потянулся ко мне.

«Йохан тоже меня хочет».

Чувство унижения от мысли, что я желаю его одна, исчезло без следа, уступив место радости, от которой сердце готово было разорваться.

«...А? Йохан чувствует то же самое?»

У Йохана готово было разорваться не сердце, а ширинка брюк. Целуясь и обнимаясь, я и не заметила, как оказалась у него на коленях.

Когда я только села, подо мной было твёрдое и большое. Я едва не закричала от восторга, не отрываясь от его губ.

«Бригитта ошибалась».

Он видит во мне женщину. Он тоже хочет этого со мной.

И подозрения соседок насчёт импотенции Йохана тоже оказались ложными. Мне даже не пришлось делать ничего постыдного руками или ртом, чтобы возбудить его — он справился сам. С Йоханом всё в порядке.

«Наверное, он сдерживался из-за моей болезни».

Но, похоже, он сдерживался и сейчас: спрятав своё возбуждение, которое стало настолько большим, что причиняло неудобство, он не заходил дальше поцелуев.

«Но если Йохан даже после этого будет сдерживаться, покажи ему, что ты взрослая женщина, способная выдержать бурную ночь».

«Как?»

«Разденься».

Набравшись смелости до краёв, я решилась на то, что, казалось, никогда не смогу сделать. Я сняла кардиган.

Йохан, увлечённый поцелуем, опустил взгляд и оторвался от моих губ. Моя пижама была белой и тонкой. Сквозь неё просвечивало тело, и лицо Йохана, глядящего на это, начало багроветь.

«Если сунешь ему под нос грудь, ни один мужик не откажется! Набросится с радостью, будет сосать как младенец, а потом глаза на лоб полезут, и он превратится в пса, виляющего задом».

Значит, теперь, как говорила соседка сверху, этими самыми губами, что только что ласкали мой язык, Йохан будет кусать и сосать мои соски? От одной мысли об этом мне стало стыдно и странно, но в то же время между ног разлился жар.

— Лизе, оденься. Ты простудишься.

Однако Йохан не набросился на меня, а попытался оттолкнуть. Я изо всех сил обняла его, удерживаясь на его бёдрах.

— Йохан, я в порядке. Не сдерживайся.

— Лизе, прошу, отпусти. Мы... я...

Бормоча себе под нос, что так нельзя, он пытался отцепить меня от себя.

— Почему нельзя? Мы же муж и жена. Я выздоровела. Я выдержу. Я готова!

Словами убедить его в готовности моего тела не получалось. Придётся дать ему почувствовать это самому.

Я не собиралась так просто отступать. Я крепко схватила его руку, пытающуюся оттолкнуть меня, и сунула её себе под юбку.

— Ах!

— Лизе!

Когда кончики его пальцев коснулись влажной плоти между моих ног, вздрогнула не только я, но и Йохан. Но вместо того, чтобы потерять рассудок и овладеть мной, как предсказывали соседки, он с грубой силой, которой никогда раньше ко мне не применял, оторвал меня от себя.

Бам.

— Ай!

Он оттолкнул меня так сильно, что я слетела с его колен и больно ударилась попой об пол.

— Больно.

Но Йохан не помог мне подняться, не извинился. Он вскочил и выбежал с чердака, словно боялся, что я снова схвачу его.

И не возвращался до самого рассвета.

***

«Лизе, не обсуждай нас с другими людьми».

Даже без просьбы Йохана я не собиралась рассказывать кому-либо о том, что произошло прошлой ночью.

— Вчера ночью ничего не вышло? Вы что, даже поругались?

Но хозяйка уже всё знала.

— Мы не ругались.

— Тогда почему ты выгнала Йохана?

— Что? Я выгнала Йохана?

Оказалось, хозяйка, встав рано утром вынести ночной горшок, наткнулась на Йохана в коридоре и перепугалась. Он спал, прислонившись к стене в углу коридора прямо под дверью на чердак, сжимая в руке чётки.

Вот она и решила, что мы поссорились и я в гневе выставила его за дверь.

Я его не выгоняла. Йохан сам ушёл туда, где ему было спокойнее — в продуваемый сквозняками угол коридора, где нет меня, чем в тёплую постель рядом со мной.

Глава 7

Йохан вернулся на чердак, когда запел первый петух. Я не сомкнула глаз ни на минуту, но притворилась спящей.

Впрочем, особой нужды в притворстве не было. Он лишь накинул пальто и сразу же ушёл. Я гадала, куда он мог пойти, даже не позавтракав, но, похоже, он провёл все утро в церкви.

Когда месса закончилась и все разошлись по рабочим местам, Йохан тоже вернулся на ферму и принялся за работу. Я же, словно ничего не случилось, занялась стиркой, но то и дело ощущала на себе назойливый взгляд.

«Что это с ним?»

Работая, Йохан постоянно крутился поблизости, украдкой поглядывая на меня. Он и раньше присматривал за мной при любой возможности, но сегодня это происходило слишком часто.

«Сначала сам меня отверг, а теперь ходит кругами, словно это его отвергли».

Я делала вид, что ничего не замечаю, с остервенением натирая белье о стиральную доску.

— Ой...

Ушибленное при падении место иногда давало о себе знать тупой болью. Я остановилась, потирая больное место. Йохан, до этого наблюдавший издалека, только теперь подошёл и впервые после вчерашнего заговорил со мной.

— Если тебе больно, иди отдохни. Я доделаю за тебя.

— ......

Я не ответила и даже не взглянула на него, снова взявшись за стирку. Тогда Йохан выхватил белье у меня из рук. А когда я все равно не сдвинулась с места, он даже коснулся меня, пытаясь заставить уйти.

«Толкнул меня, потому что не хотел касаться, а теперь сам лезет руками. Зачем?»

Внезапная обида захлестнула меня, и я резко сбросила его руку с плеча.

— Я в порядке, иди занимайся своим делом.

— Лизе...

Вместо отобранной вещи я швырнула в таз другую и принялась ожесточённо тереть. Йохан не уходил, молча наблюдая за мной.

— Прости меня за вчерашнее.

— Разве не я должна извиняться? Это ведь я принуждала того, кто не хотел. Прости. Больше я не доставлю тебе неудобств, так что с сегодняшнего дня не спи в коридоре, возвращайся в постель.

Почему я должна так унижаться? Моя гордость была уязвлена.

Казалось, у меня, нищей дурочки, у которой из всего имущества — только муж, гордости осталось не меньше, чем у богатой наследницы.

— Если тебе со мной неудобно, я могу найти другую комнату...

— Лизе.

Теперь я поняла, что и я способна на жестокие слова.

— А если ты хочешь найти другую жену, то пожалуйста, делай как знаешь.

— Умоляю, не говори так. Господь всё слышит.

Я говорю, что уйду к другому, а он не ревнует, а лишь останавливает меня, потому что это безнравственно. Кто я для тебя вообще? Гордость заныла ещё сильнее.

— Раз ты так любишь Бога, почему стал женихом, а не священником?

На мою колкость Йохан зажмурился и потёр лоб, словно у него раскалывалась голова. Неловкое молчание затянулось надолго, прежде чем он снова заговорил.

— Ты прекрасна и достойна любви, но...

Как только прозвучало это «но», все похвалы померкли.

— И тот факт, что ты желаешь меня, дарит мне чувство, будто я владею всем миром, пусть и на миг, но...

И здесь это проклятое «но».

— Это неправильно. Ради твоего же блага мы должны воздерживаться.

Кто передо мной — мой муж или священник?

— Сейчас ты не готова, поэтому я не могу сказать, но когда придёт время, ты пожалеешь.

Надоело.

Йохан всегда так говорит. «Ты ещё не готова». «Сейчас не могу сказать». «Не спрашивай почему, просто делай, как я говорю». «Это всё ради тебя».

Ложь.

Я не утёнок, который слепо следует за первым, кого увидел, считая его матерью. Я человек. И моя слепая вера в Йохана начала давать трещину.

— Мне не нужны оправдания, уходи.

Но Йохан не уходил, пытаясь поднять мне настроение.

Он снова и снова извинялся, говоря, что виноват, но я чувствовала, что на самом деле он так не думает. Его предложение съездить в город на выходные было лишь попыткой сменить тему и ничем не отличалось от обращения с ребёнком, что ещё больше задевало мою гордость.

Чем больше он старался, тем больше портилось моё настроение, вместо того чтобы улучшаться.

— Йохан!

Я продолжала его игнорировать, когда Бригитта, вышедшая из кухни вместе с хозяйкой, во все горло позвала Йохана. Но он смотрел только на меня, словно не слышал.

— Тебя зовут. Иди.

Я велела ему уйти, пока Бригитта не подошла и не заметила, что между нами что-то не так, и не начала бы весь день донимать расспросами о ссоре. Только тогда Йохан отступил.

Похоже, у Бригитты была к нему просьба. Они перекинулись парой слов и вместе исчезли с территории фермы.

Как только они скрылись из виду, я бросила стирку. Разве могла работа идти на ум?

«Почему именно Бригитта...»

Я ведь ещё со вчерашнего вечера начала подозревать их.

С телом Йохана всё в порядке. Целуя меня, он возбудился, значит, я привлекаю его как женщина.

Тогда почему он меня отвергает?

Ответ, к которому я пришла после бессонной ночи, заключался в том, что у него может быть другая женщина. Я надеялась, что ошибаюсь, но, к сожалению, версия о том, что он держит дистанцию со мной, храня верность новой возлюбленной, казалась самой логичной.

«Другая женщина?»

Перебирая в уме деревенских женщин, я вспомнила, что Йохан на удивление часто ходил помогать по хозяйству именно к Бригитте.

В доме Бригитты не было мужчин. После того как мужа забрали в армию, она жила втроём со свекровью и дочерью, которая только начала ходить.

Но ведь на другой стороне долины жили её отец и брат, да и родственники мужа жили в этой же деревне. Почему она постоянно зовёт именно Йохана?

Я смутно догадывалась, что Бригитта имеет виды на Йохана, но мысль о том, что это может быть взаимно, пришла мне в голову только сейчас.

Стоило зародиться сомнению, как каждое слово, которое я раньше пропускала мимо ушей, стало казаться подозрительным.

«У Йохана руки куда нежнее».

Она говорила так, словно держала его за руки.

Этого мало, чтобы быть уверенной. Но если, паче чаяния, Йохан изменяет мне с Бригиттой и отвергает меня потому, что его чувства к ней серьёзны...

«Что мне тогда делать?»

Промучившись всю ночь, я приняла решение. Если он разлюбил меня, но остаётся рядом лишь из жалости, не в силах бросить жену, потерявшую всё, — я уйду сама.

Без гроша в кармане и без памяти я не смогу уйти прямо сейчас, но нужно начать готовиться к самостоятельной жизни.

Но прежде чем делать это, нужно было выяснить: мои подозрения — это бред или реальность.

Я спряталась за забором внизу холма и стала наблюдать за домом Бригитты.

Тук. Тук.

Йохан колол дрова перед сараем. Бригитта постоянно что-то говорила ему, вертясь рядом. Даже отсюда было видно, что вырез её блузки спущен так низко, что открывает грудь.

То, что Бригитта соблазняет моего мужа, было очевидным фактом, но о чем думает Йохан, я понять не могла.

Он даже не смотрел в её сторону, молча продолжая колоть дрова, словно Бригитта его вовсе не интересовала.

Однако, когда работа была закончена, атмосфера изменилась.

Бригитта с кокетливой улыбкой протянула ему стакан воды и что-то сказала. Йохан охотно кивнул. А затем — пошёл вслед за ней в сарай.

Было очевидно, что они собираются делать.

Я бросилась вниз с холма. Ноги дрожали так, что я чуть не упала несколько раз. К счастью, мне удалось не скатиться кубарем и не выдать себя. Пробравшись во двор Бригитты, я встала у задней стены сарая.

Сначала я приложила ухо к щели между досками, но слышала лишь приглушённые голоса и шорох. Понять, что происходит, было невозможно.

«Нужно увидеть своими глазами. Но я не хочу смотреть».

Какая женщина захочет видеть своего мужа полуголым и запыхавшимся с другой?

Я прижала руки к груди, пытаясь унять сердце, колотившееся так, словно готово было разбиться. Если я посмотрю в щель, оно и вправду может разорваться. Но если ему суждено разбиться, то лучше сейчас.

«Ах...»

Набравшись смелости, я прильнула глазом к щели, и сердце моё рухнуло. В сарае действительно происходило то, что я себе представляла.

Бригитта, сидя на стоге сена, стянула блузку, полностью обнажив грудь, и раздвинула ноги перед стоящим перед ней моим мужем.

Бригитта вела себя точно так, как я и думала, но поведение Йохана отличалось от моих ожиданий. Он не набросился на полуголую красавицу, а лишь протянул руку.

— Заплатите мне то, что задолжали.

Его голос звучал ледяным холодом. Это был не тот нежный и мягкий Йохан, которого я знала; он казался совсем другим человеком.

— Ну так иди и возьми!

Бригитта соблазнительно улыбнулась и указала на мешочек с деньгами, зажатый в ложбинке между грудей. Видимо, она заманила Йохана обещанием расплатиться.

Глава 8

— Я наёмный работник, а не мальчик по вызову.

— Боже, Йохан, не пойми превратно. Я не покупаю тебя, а просто предлагаю почесать друг другу там, где чешется. Ты ведь не трогаешь Лизе, верно?

Зачем я только ляпнула это тогда? Хотелось зашить себе рот.

— У молодого здорового мужчины не может не быть желания... Значит, проблема в Лизе?

Я затаила дыхание, надеясь услышать истинную причину, почему Йохан отвергает меня.

— Наивность хороша в меру. Женщина, которая из-за брезгливости не может даже отсосать, вряд ли удовлетворит твои особые потребности.

Какие ещё особые потребности? Неужели у Йохана есть какие-то необычные сексуальные предпочтения?

— Йохан, я не такая невинная овечка, как Лизе. Я с радостью выполню любую твою прихоть. На самом деле, чем развратнее, тем больше меня это заводит.

Однако, видя, что слова не действуют на Йохана, Бригитта перешла к действиям. Она легла животом на стог сена и, задрав юбку, выставила напоказ свой зад.

— Ах-х...

Издав томный стон, Бригитта провела рукой между ягодиц, а затем поманила Йохана мокрым пальцем. Только тогда Йохан, стоявший неподвижно, сделал шаг вперёд.

— Госпожа Циммерман, я буду считать, что пожертвовал свою плату несчастной женщине. И прошу вас больше никогда меня не искать.

Йохан развернулся и направился к выходу. Бригитта, с перекошенным от ярости лицом, бросилась за ним и вцепилась в него, но Йохан без колебаний, резко оттолкнул её.

— Ха...

Это было куда грубее, чем когда он оттолкнул меня. И если на меня он смотрел тогда с растерянностью, то на неё — как на отвратительное насекомое.

Йохан мгновенно вернул себе привычное спокойствие, но теперь от него исходила какая-то пугающая торжественность. Возможно, из-за слов, которые он произнёс следом:

— Похоть — это дар Божий человечеству, и сама по себе она не греховна, но прелюбодеяние — это грех. Немедленно покайтесь в своих грехах перед Господом и молите о прощении. Я тоже буду молиться за вас, госпожа Циммерман.

— Ха, не смеши меня. Ты что, посланник Божий? Не строй из себя святого, ты такой же грязный грешник, как и я!

Бригитта злобно сверлила его взглядом и выплёвывала проклятия. Йохан, который был совершенно не похож на эту женщину, не должен был бы реагировать на её слова, но он на мгновение крепко зажмурился, словно пытаясь сохранить самообладание.

— Госпожа Циммерман, прошу вас, изгоните дьявола из своего сердца. Идёт война, дьявол мутит рассудок людей и превращает их в зверей, но мы не должны забывать, что мы люди, а не животные, и должны сохранять человеческое достоинство.

Закончив проповедь тоном и словами, совершенно не свойственными обычному Йохану, он вышел из сарая. Бригитта, ошарашенная, просто смотрела ему вслед, не пытаясь больше остановить.

В любом случае, это не Бригитта. И не другая женщина.

Были и другие, кто пытался соблазнить моего мужа. Пять дней я тайком следила за ним и видела, как он решительно отвергал каждую, кто пыталась его соблазнить, и отчитывал их, призывая молить о прощении у Бога. А потом неизменно шёл в церковь.

«Хорошо, что он мне не изменяет, но всё же...»

Мой муж был странным.

***

Я тоже оставила попытки соблазнить Йохана.

Мне было стыдно за себя: в последнее время, словно одержимая дьяволом, я предавалась таким тяжким грехам, как похоть и ревность. Я не так набожна, как Йохан, и не боюсь гнева Божьего, но боюсь, что Йохан начнёт смотреть на меня как на мерзкое насекомое.

С другой стороны, я начинала догадываться о тайне моего мужа, который был так не похож на обычных мужчин, и правда пугала меня ещё больше. Я не хотела его терять.

Поэтому я решила похоронить всё в себе и жить мирно, как раньше, делая вид, что ничего не произошло. Но через неделю этот мир рухнул.

— Это он.

Бригитта ворвалась к нам в сопровождении полиции.

— Йохан, беги скорее!

Но Йохан лишь быстро сказал мне, где спрятаны наши сбережения, и настойчиво попросил:

— Если меня арестуют, возьми эти деньги и беги далеко отсюда. А если тебя схватит полиция, говори, что потеряла память и ничего не знаешь.

Сказав это, он сам вышел навстречу полицейским.

— Йохан Леннер?

— Да, я Йохан Леннер. В чем дело?

— На вас поступил донос, что вы гомосексуалист.

В конце концов тайна моего мужа раскрылась перед всем миром. У меня потемнело в глазах.

Гомосексуализм незаконен. Согласно закону о борьбе с гомосексуализмом, таких людей отправляют в психиатрические лечебницы. Но это ещё лёгкий исход — в случае признания тяжкого преступления их сажают в тюрьму.

Когда у меня зародились подозрения насчёт Йохана, во время поездки в город я тайком пролистала свод законов в книжном магазине.

Но сейчас война. Преступников, которых должны были отправить в психушку или тюрьму, забирают на передовую в качестве пушечного мяса.

Скрывал ли Йохан свою ориентацию, женившись на мне, или нет — я не хотела его терять. Я была на грани обморока от ужаса, но Йохан почему-то выглядел гораздо спокойнее, чем до объявления обвинения.

— Это просто смешно. На каком основании госпожа Циммерман обвиняет меня в гомосексуализме?

Полицейский перевёл взгляд на Бригитту, прятавшуюся за его спиной, перекладывая обязанность отвечать на неё. Бригитта возмущенно округлила глаза, мол, почему спрашивают её, но, не имея выбора, заговорила сама.

— Эта женщина.

Первым делом она указала на меня.

— Жена Йохана Леннера жаловалась жителям деревни, что муж не спит с ней и даже не целует. Верно, фрау Бауэр?

Наша хозяйка, невольно ставшая свидетельницей, растерялась и замялась.

— Это правда?

— Да... это так, но...

— И фрау Бауэр тоже говорила, что странно, ведь она ни разу не слышала звуков супружеской близости от пары Леннер, живущей на чердаке.

— Бригитта! Ах ты, дрянь! Как ты можешь говорить такое здесь!

Хозяйка, бросая на нас виноватые взгляды, попыталась заткнуть Бригитту. Значит, и она распускала слухи о нас по всей деревне.

— К тому же он сторонится женщин и целыми днями пропадает в церкви, любезничая со священником. И не я одна нахожу это странным.

— И что, вы видели, как я валяюсь со священником?

— Нет, это...

— Видели или нет?

Когда Йохан надавил, полицейский тоже потребовал ответа от Бригитты. В конце концов, не выдержав давления, она призналась:

— Такого я н-не видела.

— Разумеется, не видели. Потому что такого не было, и я не гомосексуалист.

Теперь уже Бригитта оказалась в положении обвиняемой.

— Офицер, это месть госпожи Циммерман.

— Месть?

— Я хотел сохранить это в тайне ради чести госпожи Циммерман, но раз уж моя безопасность оказалась под угрозой, у меня нет выбора.

— Ложь! Все, что говорит этот мужчина, — ложь!

— Офицер, госпожа Циммерман пыталась меня соблазнить, но я отверг её, вот она и оклеветала меня, назвав гомосексуалистом.

— Неправда! Не было такого! Я же говорю, он врёт!

Она начала вопить, что это ложь, ещё до того, как Йохан рассказал, что именно произошло, тем самым выдав себя с головой. Но, похоже, ни Бригитта, ни полицейский не заметили этого противоречия.

— Мой муж говорит правду.

В конце концов, я тоже вмешалась.

— Я свидетель.

Йохан обернулся ко мне с изумлением. Я опустила голову и прошептала:

— Прости. Я подглядывала.

— Я же говорил тебе не выходить одной за пределы фермы, это опасно.

— Офицер, посмотрите. Мой муж обращается со мной как с ребёнком. Я попала под бомбёжку, была на грани смерти в больнице и очнулась меньше полугода назад. У нас нет близости только потому, что он бережёт меня и сдерживается.

— Верно. Йохан души не чает в своей жене.

Хозяйка начала нас защищать. К ней присоединилась и соседка с верхнего дома, спустившаяся на шум.

— Йохан любит мужчин? Это самая смешная шутка, которую я слышала в этом году.

То, что они заступились за нас, чужаков, говорило о том, что Йохан заслужил большое доверие в деревне. Хотя, возможно, дело было и в том, что молодых работников не хватало, и они не хотели терять Йохана.

— Йохан — набожный и порядочный человек, каких нынче мало, офицер. Разве не естественно для женатого мужчины держать дистанцию с чужими женщинами?

— Вот именно. А то, что он часто ходит в церковь, должно ставиться в пример, а не в укор. Впервые слышу, чтобы кого-то в этом обвиняли.

— Тётушки, вы что творите?

Бригитта выглядела так, словно получила удар в спину. Она, видимо, полагала, что односельчане, с которыми она прожила бок о бок всю жизнь, безоговорочно встанут на её сторону, и поэтому затеяла всё это без доказательств.

Она планировала с помощью жителей загнать Йохана в угол и приручить его, раз уж он не поддавался ей по доброй воле.

«Наивность хороша в меру».

Я тоже больше не буду молча сносить оскорбления.

Глава 9

— Послушайте, госпожа Циммерман. Почему вы обвиняете моего мужа в том, что он отверг вас, когда вы приставали к нему как похотливая свинья? Вините в этом только себя!

— Что ты сказала? Ты, мелкая шваль, выглядишь как кость, которую выплюнула наша собака!

Бригитта попыталась наброситься на меня, но мне даже не пришлось защищаться — деревенские женщины тут же встали стеной. Тем временем я обратилась к полицейскому, который всё ещё не уходил, явно продолжая сомневаться в Йохане.

— Если вы всё ещё не верите мне, может, мне прямо здесь возбудить мужа, чтобы вы убедились?

— Лизе...

— О, нет, что вы. Раз уж вы говорите об этом с такой уверенностью...

Полицейский, смутившись не меньше Йохана, поспешил ретироваться.

***

Лунный свет заливал чердак через маленькое окно. Сквозь щели в расшатанной раме просачивалось уханье филина.

Но сегодня я не могла уснуть не из-за яркой луны и не из-за тоскливых криков птицы.

— Фух...

Я отвернулась от окна и уставилась в затылок мужчины, лежащего рядом со мной, но на почтительном расстоянии. То ли он услышал мой вздох, то ли почувствовал взгляд, но вскоре Йохан обернулся.

— Тебе нездоровится?

Я покачала головой. Я не болела.

— Не спится.

— Чай с валерианой поможет тебе уснуть.

Вряд ли даже снотворный чай мне поможет. Йохан приподнялся, собираясь заварить мне чай, но я схватила его за край рубашки и потянула на себя.

— Йохан.

— Да?

— Скажи мне правду.

— О чем?

— Тебе нравятся мужчины, да?

Йохан лишь посмотрел на меня растерянным взглядом, но не стал отрицать.

— Значит, правда.

Только тогда он выдохнул и наконец заговорил:

— Нет. Я просто на мгновение потерял дар речи, услышав такую чушь даже от тебя.

— Но... это не чушь. Днём я отрицала это, потому что боялась, что тебя заберут на фронт, но ты действительно странный.

— Что во мне странного?

— Ты ведёшь себя не как обычный мужчина, не как нормальный муж.

Йохан не смог возразить. Я села в кровати, повернулась к нему лицом и пообещала:

— Йохан, я буду хранить твой секрет до конца. Так что скажи мне честно. Я ведь твоя жена.

Йохан снова посмотрел на меня с невыразимой тоской. Его губы дрогнули — он колебался, признаваться или нет.

Неужели это правда?

Я спрятала свою боль и попыталась придать голосу бодрость.

— Это так, да?

Но Йохан вдруг усмехнулся, словно я снова сказала глупость.

— Лизе, мне не нравятся мужчины.

— Правда?

— Конечно. Клянусь Богом.

Я с облегчением выдохнула, даже не став переспрашивать. Этот набожный человек никогда бы не поклялся Богом во лжи.

— И если уж признаваться честно, даже рискуя быть наказанным Богом... единственная, кого я любил всю свою жизнь, — это ты.

Я не поняла, почему за такое признание его должен покарать Бог, но просто обрадовалась. Впервые я узнала, что была единственной женщиной в жизни Йохана.

Но это не решало всех загадок, которые и заставили меня сомневаться в нем.

— Тогда почему ты не занимаешься со мной любовью?

И речь шла не только о постели. Он не брал меня за руку, если в этом не было крайней нужды, не обнимал, когда мне было холодно, не целовал даже в щеку, как это делают другие при встрече. Йохан никогда не выражал свою любовь физически.

Услышав мои слова, Йохан снова посмотрел на меня долгим, полным отчаяния взглядом, затем глубоко вдохнул, словно решаясь на прыжок, и выдохнул:

— На самом деле...

Но решимости хватило ненадолго. Едва начав, он тут же замолчал и снова уставился на меня, будто что-то взвешивая. Какой он видит меня сейчас? Внезапно я вспомнила выражение его лица, когда другие женщины домогались его, и спросила:

— Я тоже показалась тебе отвратительной, как те женщины, когда пыталась затащить тебя в постель?

— Вовсе нет.

Йохан сказал, что когда я желаю его, он чувствует, что недостоин этого, и просто не знает, как себя вести. Я не понимала его чувств и не знала, что на это ответить.

— Почему ты хочешь заниматься со мной любовью? — спросил он. В его глазах смешались волнение и страх.

— Зачем спрашивать о таких очевидных вещах?

— Потому что раньше ты была не такой. Почему вдруг... и именно со мной...

Я все ещё не понимала его сомнений, но мой ответ был неизменным, понимала я его или нет.

— Потому что я люблю тебя.

Глядя прямо в его дрожащие глаза, я накрыла своей ладонью руку Йохана, сжимающую чётки. Его рука была холодной.

— Поэтому я хочу держать тебя за руку, хочу, чтобы ты меня обнимал...

Я прижалась щекой к его груди, которая замерла, словно каменная. Тук-тук. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь у меня в ушах.

— Хочу целовать тебя...

Я потянулась губами вверх по его груди. Когда мои губы коснулись его шеи, его кадык дёрнулся. Но он не оттолкнул меня.

Я тут же накрыла его губы своими. Его руки были холодными, но дыхание — горячим. Йохан сначала лишь позволял себя целовать, но когда я попыталась отстраниться, он словно с сожалением потянулся за мной, пытаясь вернуть поцелуй.

Но замер в миллиметре от моих губ и плотно сжал рот. Почему он все еще сдерживается?

— Я хочу делать все, что делают любящие люди.

Моя рука, до этого лежавшая на его щеке, скользнула на его вспотевшую шею, на грудь, что тяжело вздымалась и опускалась, а затем ниже... ещё ниже. Но моя смелость иссякла, и рука остановилась чуть ниже пупка.

— Но почему со мной...

Йохан по-прежнему не касался меня, продолжая задавать тот же очевидный вопрос, а его взгляд метался всё сильнее.

— Почему именно со мной...

— Потому что я люблю только тебя.

Трак!

Четки, которые Йохан всё это время сжимал в руке, упали на деревянный пол и покатились.

— Я тоже люблю тебя. Я люблю только тебя, одну-единственную.

Йохан изменился в одно мгновение. Он сжал меня в объятиях так, что хрустнули кости, и начал осыпать страстными признаниями прямо мне в ухо. Теперь в нем не чувствовалось ни капли сомнения, но и тело, и голос его дрожали.

— Люблю тебя. Настолько, что ради тебя готов даже отречься от Бога.

Сейчас Йохан был в отчаянии. Почему он любит меня так, словно он — проигравший, приготовившийся к смерти?

— М-м...

Едва я подумала, что этот мужчина все ещё странный, как тут же забыла об этом. Поцелуй, в который он вложил всё своё сдерживаемое желание, заставил меня потерять голову.

«Ох...»

Прижимаясь к нему, моя рука скользнула ещё ниже, и я наткнулась на что-то твёрдое. Я была ошеломлена силой его желания, но в то же время безумно рада.

Чмок.

— Ха-а...

Я погладила его через брюки, чувствуя, как его возбуждение растёт без предела. Он простонал мне в рот и поспешно разорвал поцелуй. Но мою руку убирать не стал.

— Я сделаю для тебя всё, что делают любящие люди.

Прошептал Йохан мне на ухо, просовывая руку под подол моей сорочки.

— И любовью займемся.

— Ах...

Горячая рука скользнула вверх по бедру и ухватилась за резинку панталон. В то же мгновение меня опрокинули на спину. Едва уложив меня, Йохан одним движением стянул с меня панталоны и отбросил их в сторону. И посмотрел на меня взглядом, в котором горел чистый, ничем не сдерживаемый огонь страсти.

Оказывается, Йохан может быть и таким.

Мужчина, который, казалось, не имел ни малейшего интереса к плотским утехам, в конце концов оказался просто мужчиной. Моё сердце забилось как сумасшедшее.

Он широко развёл мои сомкнутые ноги и вклинился между ними. Представив, что сейчас произойдёт, я почувствовала, что сердце вот-вот разорвётся.

— Ах-х...

Первым, что коснулось моего сокровенного места, были пальцы Йохана. Два грубых пальца осторожно раздвинули влажные складки.

Йохан трогает меня.

Я чувствовала мужскую руку там, где сама почти никогда не касалась — в самом укромном и нежном месте. Уже от одного этого мне было стыдно, но, как назло, Йохан, лаская меня, пристально смотрел мне в лицо. Я готова была умереть со стыда.

Я с трудом подавила желание сжать дрожащие бедра и закрыться. Если я это сделаю, он подумает, что я отвергаю его.

— Йохан, поцелуй меня.

Вместо того чтобы закрыться, я спряталась в поцелуе. Влага текла и из уголков моих губ, и снизу. Во рту было тесно от его языка, но внизу живота все ещё зияла пустота.

Только когда желание пересилило стыд, я поняла, почему Йохан всё ещё возится рукой у меня между ног. Он не мог найти вход.

— Не там...

— А... Слишком темно...

Его голос звучал растерянно и смущённо. Если он сейчас уберёт руку, я, кажется, упущу этот с трудом добытый шанс. В отчаянии я забыла о стыде и сделала то, чего никогда раньше не делала. Я сама потянулась рукой между ног и раздвинула плоть.

— Вот здесь...

Его пальцы, ведомые моей рукой, дрожали, когда скользили вниз.

Глава 10

Но затем пальцы Йохана проскользнули сквозь мои, влажные от смазки, и погрузились в плоть.

— Ах-х!

В тот момент, когда что-то толстое раздвинуло меня и вошло внутрь, скопившаяся внутри влага хлынула наружу.

Почему я так промокла?

Место, куда входили его пальцы, горело и покалывало, словно от раскалённого железа.

Сама того не осознавая, я сжала мышцы и вцепилась в пальцы Йохана. В этот момент его кончики пальцев внутри меня сильно задрожали.

— Ох!

Едва он коснулся чего-то глубоко внутри, меня пронзила странная дрожь, и я выгнулась.

— Больно?

— А, м-м...

— Прости.

Йохан, решив, что я стону от боли, попытался вытащить пальцы. Ощущение того, как они скользят по стенкам, сжимающимся сами по себе, даже без моих усилий, было настолько сильным, что я вздрогнула.

— Ах! Н-не вынимай. Мне так... странно.

Йохан замер, оставив пальцы внутри, и ждал, пока я переведу дух.

— Ты уверена, что всё в порядке?

Я уже проходила через это. Просто не помню.

Раз пережила и осталась цела, значит, всё будет хорошо.

Я энергично закивала и попросила:

— Теперь двигай... медленно и нежно.

Хоть я и не помню, но инстинктивно чувствую: прежде чем в меня войдёт та штука, что прячется в его брюках и кажется устрашающе огромной, нужно подготовить тело.

Хлюп, хлюп.

В тишине чердака раздались непристойные звуки. Йохан сначала просто вводил и выводил палец, но заметив, что я привыкла, сменил движения.

Он начал водить пальцем по кругу, массируя изнутри. Каждый раз, когда его суставы задевали какую-то точку, внутри меня словно вспыхивали искры.

— Ах-х...

— Ха-а...

Не только моё дыхание становилось тяжёлым — Йохан тоже дышал всё громче и чаще. Лунный свет был тусклым, но я отчётливо видела пылающий в его глазах огонь. Он то и дело сглатывал, кадык на его шее дёргался, словно у него пересохло в горле.

Он получал удовольствие просто от того, что касался меня. Что же он чувствует? Не сдержав любопытства, я спросила. Йохан прикрыл глаза, словно смакуя ощущения, и ответил:

— Ты горячая.

— И?

— И влажная...

Йохан осторожно протолкнул палец до упора, долго исследовал меня изнутри и продолжил:

— Никогда не чувствовал ничего такого мягкого...

Но почему он вдруг замолчал? И перестал двигать пальцем. Я вопросительно посмотрела на него снизу вверх, и в этот миг Йохан начал быстро входить в меня, ударяя по стенкам.

Хлюп-хлюп-хлюп.

— А, а, ах-х...

От внезапной дрожи, пронзившей меня, как молния, я не могла нормально дышать и вся затряслась. Он скреб меня изнутри без передышки, но щекочущее чувство нарастало, сводя с ума.

— Йохан, я... хнык... мне так странно. Н-н... так и должно быть?

Но Йохан не отвечал, продолжая ласкать меня. Пока я боролась со странными ощущениями, он ввёл ещё один палец.

Два пальца тёрли и раскачивали меня изнутри. Казалось, я теряю рассудок.

— Ах!

И тут настал момент, когда перед закрытыми глазами вспыхнул свет, а дыхание перехватило, но затем вырвалось свободным потоком. В этом ощущении, похожем на смерть, я почувствовала себя живой как никогда.

Это и есть оргазм? Невыразимо страшно и в то же время божественно прекрасно. Наверное, встреча с Богом вызывает похожие чувства.

— Ха-а...

Я сжала пальцы Йохана, всем телом содрогнулась в последний раз и обмякла.

— Что с тобой?

— Я видела рай.

Судя по его лицу, он и не подозревал, какой невероятный подарок мне сделал.

Это было потрясающе, но слишком коротко. Желая продлить и усилить это чувство, я вытолкнула пальцы Йохана, обвила его талию ногами и притянула к себе. Этого было достаточно, чтобы он понял, чего я хочу.

Йохан поспешно расстегнул брюки, освободил свою плоть и прошептал мне на ухо:

— Теперь ты занимаешься любовью со мной.

— Я ждала этого.

Едва я прошептала это в ответ, как Йохан со стоном крепко прижал меня к себе.

— Ты точно дьявол.

— Разве дьявол... ха... может быть таким милым?

— Именно поэтому ты и дьявол.

Говорят, дьявол приходит с лицом ангела, смущает сладкими речами человеческие сердца и превращает людей в животных.

— С тобой я готов забыть, что я человек, и стать зверем.

— Тогда это ты дьявол.

Потому что перед ним я тоже превращаюсь в похотливое животное.

— М-м...

Горячая, толстая плоть тяжело надавила на вход, раскрывая его. Головка Йохана начала протискиваться внутрь.

— Ха-а...

Слишком толстый. Не сравнить с пальцами. От напряжения я судорожно вдохнула.

Заметил ли он мой страх? Йохан замер на полпути. Я открыла глаза и посмотрела на него.

«Почему он так смотрит на меня?»

В глазах Йохана, устремлённых на меня, читались одновременно печаль и скорбь. Но это было ещё не всё.

Рваное дыхание, вырывающееся сквозь приоткрытые в улыбке губы, казалось полным восторга, но челюсти были сжаты так сильно, что желваки ходили ходуном. Я не понимала, что это значит.

— Йохан...

Стоило мне позвать его, как губы Йохана дрогнули, словно он хотел что-то сказать.

Но он молчал и медлил, и от этого я начала нервничать. Я крепче обхватила его руками и ногами, притягивая к себе.

Не знаю, о чем ты думаешь, но я хотела показать всем телом, что готова принять тебя целиком.

Наши губы встретились, языки сплелись. Член Йохана, лишь едва вошедший в меня, снова двинулся вперед.

Страх вернулся, но ничего. Я слышала, что больно только в первый раз.

Не знаю откуда, но я знала, что у Йохана всё гораздо больше обычного, и это пугало. Но раз я уже принимала это в себя и осталась жива, значит, всё будет...

— Ай!

Ничего не было в порядке. В какой-то момент, когда он вошёл чуть глубже, я почувствовала острую боль, будто меня разрывают. Боль была такой сильной, что на глаза навернулись слезы.

Неужели я когда-то терпела боль сильнее этой?

Движение плоти внутри меня прекратилось, как только я вскрикнула. Йохан задрал подол моей сорочки, пытаясь рассмотреть, что там происходит.

— М-м... не смотри.

От стыда мне хотелось сжать ноги, но он был между ними, и я не могла. Йохан даже приподнял мои ноги выше, не только разглядывая место нашего соединения, но и ощупывая его пальцами.

— М-м-м...

Ощущения были странными. Но когда я, извиваясь, взглянула на Йохана, его выражение лица показалось мне ещё более странным.

Сейчас он был бледнее лунного света. Словно увидел призрака.

— Что случилось?

Только тогда Йохан оторвал взгляд от своих пальцев и покачал головой.

«Ох...»

Йохан внезапно снял рубашку. Этот мужчина даже дома, даже обливаясь потом за тяжелой работой, всегда был застегнут на все пуговицы.

Поэтому даже я, его жена, не помню, чтобы видела его обнажённым. Заворожённая его телом — с рельефными мышцами, как у породистого жеребца с соседней фермы, — я смотрела на него, забыв про стыд.

Тем временем Йохан свернул снятую рубашку, вытер то, что текло у меня между ног, и подложил её мне под бедра.

За время этой паузы острая боль утихла. Йохан обнял меня так, словно хотел спрятать в себе, и начал медленно вводить свой член.

— Ах-х...

Чем глубже он входил, тем труднее мне было поверить, что я уже выдерживала это раньше. Ощущение инородного тела, словно толстый кол вбили между ног, было странным и неприятным. А жар от плоти внутри меня пугал.

Я задыхалась, пытаясь вытерпеть бесконечное проникновение, а Йохан тяжело дышал мне в ухо, то и дело останавливаясь.

— Ох!

Вдруг он сильно вздрогнул и замер.

— Б-больно?

— Не больно, просто слишком...

Йохан прошептал остаток фразы мне на ухо, словно кто-то мог подслушать.

— Не сжимай так сильно. Я сейчас кончу, ах...

Я не сжимала.

Я пыталась расслабиться, но не знала как. Видимо, до потери памяти у меня было не так уж много опыта. Тело ничего не помнило.

Глава 11

— Ах, н-н...

Каждый раз, когда я пыталась расслабиться, Йохан останавливался, страдая ещё больше. От моих судорожных движений мышцы сжимались, охватывая его плоть ещё сильнее.

— Не сжимай... расслабься... чуть-чуть... ох...

— М-м... я н-не могу.

Разве я вообще могу растянуться ещё шире? У Йохана слишком большой. Я ничего не могу с этим поделать.

После долгих усилий, когда наши тела уже взмокли от пота, мучительное и трудное проникновение наконец завершилось. Йохан вошел до самого конца — его бедра плотно прижались к моим.

Живот, вместивший этот огромный и длинный орган, ныл от напряжения. Неужели он достал до пупка? Ощущение было такое, словно меня пронзили насквозь, до самого верха.

Кажется, меня вот-вот порвёт.

Мне было страшно, но в то же время я была безумно счастлива. Наши животы соприкасались без малейшего зазора. Наконец-то...

— Мы стали одним целым.

Йохан, который до этого лишь пристально смотрел на меня сверху вниз, вдруг крепко, до хруста в костях, обнял меня и осыпал страстными поцелуями.

— М-м, ха-а...

— Ох...

Скрип-скрип.

— А, а, ах-х...

Он начал двигаться. Снаружи его движения казались едва заметными и медленными, но внутри меня словно орудовали огромной дубиной, ворочая и толкаясь во все стороны.

Когда он выходил, казалось, что моя плоть тянется за ним, а когда входил — будто твёрдый кол пронзает меня насквозь. С этого момента радость начала угасать.

Страшно.

Это было несравнимо страшнее и страннее, чем с пальцами. С пальцами удовольствие нарастало, а с членом приятные ощущения никак не хотели появляться.

Почему все так сходят с ума по этому пугающему занятию? Я думала, что пойму, когда попробую, но чем дальше, тем меньше понимала.

— Н-н, ах...

Но сказать, что мне расхотелось, я не решалась. Я лежала под Йоханом, постанывая и ожидая, когда же закончится это страшное действо.

— Люблю тебя. Я люблю тебя.

Йохан начал снова и снова шептать мне на ухо слова любви, целуя. От этих сладких, как мёд, слов страх растаял.

Мужчина, который меня любит, не сделает мне ничего плохого. Отбросив страх, что я могу сломаться, я решила полностью довериться ему.

— Ха...

Стоило моему напряжённому телу расслабиться, как произошло чудо. Знакомое щекочущее чувство, которое я испытывала от пальцев, начало подниматься где-то ниже пупка. Но теперь, благодаря толщине, с которой не могли сравниться пальцы, оно давило на все стенки внутри, делая ощущения гораздо более интенсивными.

От предвкушения того, что я снова увижу рай, сердце забилось быстрее.

— Ах, как хорошо...

Я невольно пробормотала это, погружаясь в экстаз, и в этот момент горячее, возбуждённое дыхание, похожее на бычье, обрушилось на мою шею вместе с поцелуем.

— Тебе тоже, ах, хорошо?

Спросила я. Йохан поднял голову от моей шеи. Прижавшись своим горячим лбом к моему и ни на секунду не прекращая движений бёдрами, он посмотрел на меня взглядом, пьяным от наслаждения.

Ответ читался в его глазах, но я хотела услышать его голос. Я снова поторопила его с ответом, и Йохан прошептал сладким голосом, прерывисто дыша:

— Ты говорила, что видела рай. Теперь и я его вижу.

Я могу подарить ему рай. Переполненная радостью, я крепко обняла Йохана.

Скрип-скрип-скрип-скрип.

— А, х-х, Йохан, а, а, ах-х!

Йохан начал двигаться ещё энергичнее. Хлюпающие звуки соприкосновения наших тел смешивались с моими бесстыдными стонами, эхом разносясь по чердаку.

«Так нас и на улице услышат».

Я хотела закрыть рот, но не получалось. Его толчки становились всё размашистее, он входил и выходил всё грубее. Каждый раз, когда он с скрежетом проходился по стенкам влагалища, выходил почти полностью, а затем, не давая передышки, вонзался до упора, я теряла рассудок и билась в конвульсиях.

— Ох!

И снова приходила в себя, чтобы тут же потерять рассудок. Каждый раз, когда он хватал меня и вбивал себя в меня, моя грудь сильно тряслась, и напряжённые соски безжалостно тёрлись о грубую ткань пижамы.

— М-м...

Было больно от трения, но я не могла даже пожаловаться.

Шлеп!

— Ха!

В моменты, когда Йохан вбивал свой член в меня до самого основания, у меня перехватывало дыхание, и я снова теряла связь с реальностью.

Что же там, на этом лобке?

Каждый раз, когда низ живота Йохана с глухим звуком ударялся о мою промежность, меня пронзала острая боль и головокружительное удовольствие одновременно. Я цеплялась за мужчину, который толкал меня к вершине, то рыдая, то смеясь в экстазе.

— А, ах, Й-Йохан, а-а-ах!

И, наконец, настал тот момент, которого я так ждала. Перед глазами потемнело, тело словно рухнуло в бездну, а затем мир вспыхнул ослепительно белым светом, и я взмыла вверх. Это был оргазм.

— А-а...

Удовольствие, добытое через боль. Это было похоже на рай в самом сердце ада.

Теперь я поняла, почему Бог, даровав похоть как подарок, назвал её грехом и запретил предаваться ей бездумно. Видимо, Он имел в виду, что не стоит слишком часто открывать врата в рай.

— Ещё, ещё, ещё.

Ведь найдутся такие глупые люди, как я, которые будут цепляться за этот рай и не захотят его покидать.

Задыхаясь, я умоляла Йохана продолжать. И он не останавливался.

— Дэйна, люблю тебя. Люблю. Люблю тебя.

Глядя на меня, пребывающую в раю, он изливал на меня слова любви вместе со слезами.

— Запомни, что мужчина, подаривший тебе любовь, — это я.

Было странно, что Йохан плачет и умоляет не забывать его, но в пучине удовольствия, заставившего меня забыть даже собственное имя, я не придала этому значения.

— Нет. Не запоминай.

Даже когда он внезапно грубо выдернул из меня член и отказался от своих слов, я лишь с сожалением смотрела на медленно закрывающиеся врата рая.

Пусто.

Место, где он был, опустело. Ощущение того, как густая жидкость вытекает из меня по ставшему пустым проходу, было пугающе отчётливым.

— О... Боже...

Йохан взывал к Богу, глядя на то, что творилось у меня между ног — зрелище, которое Богу точно не стоило бы показывать.

— Что я наделал...

Видимо, в момент оргазма он не сдержался и кончил в меня. Судя по его раскаянию, он считал, что нам ещё рано заводить детей.

Но я думаю, сейчас самое время. Дети рождаются и во время войны. А эта глухая деревня, далёкая от фронта, — самое безопасное место, чтобы растить ребёнка.

«Наш ребенок, похожий на нас с Йоханом, будет таким милым. Я хочу поскорее взять его на руки».

Пока я переводила дыхание и не могла озвучить свои мысли, Йохан самовольно вытер меня своей рубашкой. То, что вытекло наружу, всё равно уже бесполезно, так что я позволила ему.

— М-м...

Но когда он попытался засунуть пальцы внутрь, чтобы вычистить семя, я не могла этого позволить. Я впервые свела ноги, которые были готовы раздвинуться перед ним в любой момент. Свернулась калачиком и задрожала.

— Мне холодно, Йохан.

Вдруг он снова накроет меня ватным одеялом?

К счастью, мои опасения были напрасны. Помолчав немного и глядя на меня сверху вниз, он лёг рядом и обнял меня. Я зарылась в его объятия, удовлетворенно вздохнула и спросила:

— Наша первая брачная ночь была такой же приятной?

Он все ещё держал это в руках? Я услышала звук падающей на пол скомканной рубашки, которой он вытирал меня. Только после этого он осыпал меня поцелуями и прошептал на ухо низким голосом, словно доверяя тайну:

— Это было время, которое я не забуду до конца жизни. Воспоминание, способное превратить даже ад в рай.

Раз уж этот сдержанный мужчина говорит такое, значит, это было действительно волшебно? Лучше, чем сегодня? Я хотела расспросить подробнее, но в объятиях Йохана было так тепло. Сон сморил меня.

— Приятных снов.

— И тебе, любимый.

— Любимая...

Засыпая под все ещё гулкий стук его сердца, звучавший как колыбельная, я почувствовала облегчение.

Теперь и мы — обычная пара.

***

В пылающий очаг была брошена ткань, испачканная кровью и семенем. Доказательство того, что, ослепленный похотью, он нарушил обет воздержания и осквернил невинную деву, мгновенно обратилось в чёрный пепел.

Но даже если улики сгорят, грех не исчезнет. Руки мужчины, стоящего на коленях на холодном полу, дрожали, сжимая чётки с отломанным краем креста.

— Не лги. Не прелюбодействуй.

Сквозь стиснутые зубы вырвался голос, полный муки:

— ...Не возжелай жены.

Глава 12

— Лизе, у тебя что-то хорошее случилось? Вся цветёшь и пахнешь, как спелый персик.

Это я слышу в последнее время от всех женщин в деревне вместо приветствия.

— А вот Йохан сохнет на глазах, как старое дерево.

И это тоже добавляют.

— Смотри, загоняешь мужа до смерти, вдовой останешься. Если не хочешь потом ночами выть от тоски и ласкать себя сама, сбавь обороты.

Соседка сверху, знающая нашу ситуацию, советует «сбавить обороты» с Йоханом, но это не так-то просто. Да и не кажется мне, что он сохнет из-за меня.

В последнее время, просыпаясь посреди ночи или на рассвете, я часто видела Йохана бодрствующим. Он стоял на коленях, сжимая в руках чётки, и молился.

Он и так был набожным, но теперь его молитвы стали чаще и длиннее. Я спрашивала, не случилось ли чего, но он отвечал, что ему просто не спится.

В любом случае, он действительно мало спал и заметно осунулся.

«Надо кормить его получше».

Я стала чаще ходить в лес за съедобными травами и кореньями, доила корову и взбивала масло при любой возможности.

«Не знал, что ты такая худенькая под одеждой...»

Это сказал Йохан на следующее утро после той ночи, когда я в порыве страсти сбросила с себя кардиган и пижаму. С тех пор на нашем столе не переводились мясо и жирная пища.

Наш стол стал богатым как никогда, но сегодня вместо того, чтобы насытить желудок, мы первым делом занялись насыщением моего «нижнего рта» прямо на этом столе.

— Ах, н-н, Йохан, ах, там!

Всё началось с пустяка. Йохан, как обычно, принёс охапку полевых цветов, чтобы украсить наш скромный ужин, а я в благодарность поцеловала его.

Всегда всё начиналось с такой мелочи. Достаточно было встретиться взглядами или случайно коснуться друг друга, как вспыхивал огонь.

— Ах, ха-а, м-м... Боже... как хорошо...

Теперь я прекрасно понимала, почему жители деревни вели себя как похотливые звери. Познав это удовольствие, я и сама превращалась в такого зверя.

Хотя правильнее будет сказать, что огонь вспыхивал во мне. Йохан-то оставался прежним.

Хотя нет. Не совсем прежним. Теперь он не отталкивал меня, когда я просила.

Если я умоляю, он соглашается. Но сам никогда не предлагает. И когда я начинаю приставать, он поначалу всегда выглядит так, словно ему это не по душе.

Но стоит начать, и он, как и я, теряет голову от удовольствия.

Однажды я спросила его: «Ты же тоже любишь заниматься со мной любовью, почему тогда не хочешь?» А он ответил вопросом на вопрос:

«Разве я не кажусь тебе жалким или отвратительным, когда забываю, что я человек, и становлюсь зверем, движимым одной лишь похотью?»

Я не могла понять его тревог. Это же так волнующе, когда такой благопристойный, почти святой мужчина теряет рассудок и превращается в похотливого зверя только ради меня.

«Почему ты так думаешь?»

«Ты самая чистая и невинная в мире, а я, как животное, вожделею тебя и трусь о твоё тело...»

Йохан вспоминал себя в такие моменты с тем же выражением отвращения, с каким смотрел на женщин, домогавшихся его.

«Йохан, это я должна так говорить».

Ведь это я вешаюсь на него, когда он сопротивляется или не хочет, и чувствую себя при этом похотливой сучкой, что мне самой противно.

«Значит, я тоже кажусь тебе жалкой и отвратительной, когда пристаю к такому благородному мужчине, как ты?»

«Вовсе нет. Ты всегда прекрасна».

«И ты тоже. Ты так любишь меня, что я не могу сдержать ответных чувств».

Тогда Йохан крепко обнял меня, словно тоже не мог сдержать чувств от моей «прекрасности», но, почувствовав, как моё тело разгорячилось, снова замер и сказал:

«Но любовь ли это... Кажется, будто мы просто удовлетворяем животные инстинкты...»

«Йохан, ты хочешь делать это с другими женщинами?»

«Нет. Никогда».

Йохан поморщился, словно услышал самую ужасную вещь на свете.

«Тогда при чем тут животные инстинкты? Если хочешь только любимую женщину — это проявление любви».

Йохан кивнул, соглашаясь. Но даже признав, что секс — это любовь, он никогда не набрасывался на меня первым.

Конечно, если не считать моментов, когда я сама задирала юбку — тогда он менялся в лице.

А иногда, очень редко, он действительно превращался в зверя, ведомого одними инстинктами. В такие моменты, даже если я плакала и говорила, что мне страшно, он не отпускал меня, кусал, сосал и вбивался в меня всю ночь напролёт, словно хотел сожрать.

«Йохан, ах! Отпусти, отпусти меня!»

«Не отпущу. Теперь, ха-а, ты пойдёшь со мной в ад».

В те моменты я боялась Йохана, но мне не было неприятно. На следующее утро я просыпалась на удивление бодрой и счастливой, а Йохан стоял передо мной на коленях, как грешник, и молил о прощении.

«Вчера я сделал то, чего не должен был. Больше этого не повторится. В наказание я не притронусь к тебе некоторое время».

Какое же это наказание для тебя? Это наказание для меня!

Но стоило мне вечером лечь в постель голой, не укрываясь одеялом, как Йохан, не в силах смотреть на это, обнимал меня, и ему поневоле приходилось нарушать свой обет.

«Ах, Йохан, а, люб-блю, тебя, ах!»

«Ох, ха-а... Завтра принесу святой воды и окроплю тебя».

Может, я и правда дьявол, искушающий человека?

Даже этот набожный мужчина поддавался моим соблазнам за пределами спальни. Раньше я не понимала людей, совокупляющихся где попало, как звери, но теперь понимаю.

Первый раз, когда я взяла член Йохана в рот, был в конюшне. Я подкралась к нему, когда он складывал свежее сено, и набросилась. Йохан в панике пытался меня остановить, но в итоге уложил на стог сена и сам занялся мной орально.

В соседнем стойле на нас пялилась лошадь, а снаружи доносился голос хозяйки, зовущей меня. Этот секс, совершенный в спешке, словно мы были преступниками, стал самым возбуждающим в моей жизни.

Йохан клялся, что больше никогда не совершит такого аморального поступка, но стоило мне задрать юбку, как он становился лжецом.

Однажды хозяйка застукала нас в сарае, когда голова Йохана была у меня под юбкой. С того дня слухи о гомосексуальности Йохана в деревне исчезли без следа.

«Хорошо, что мой муж не любит мужчин, но кто такая Дэйна?»

Иногда, на пике наслаждения, Йохан шептал имя «Дэйна» грустным голосом.

«Кто такая Дэйна?»

В деревне не было женщин с таким именем.

«Может, первая любовь Йохана?»

Но имя «Дэйна» не хайландское. Может, это женщина другой национальности, которую он любил, но с которой ему пришлось расстаться, и теперь он представляет её на моем месте?

Я мучилась догадками, пока однажды не набралась смелости спросить:

— Кто такая Дэйна?

Йохан спросил, где я услышала это имя, и заявил, что никогда его не произносил. Сказал, что мне почудилось в порыве страсти.

Но, судя по тому, как он побледнел, услышав это имя, он лгал.

Было неприятно, но я не стала допытываться. После этого я больше не слышала имя «Дэйна» во время секса, да и женщины с таким именем поблизости не наблюдалось.

«И вряд ли он с ней спал».

Я решила не копаться в его прошлом ещё и потому, что Йохан явно плохо знал женское тело.

Я тоже плохо знала своё тело. Поэтому, когда мы с Йоханом, блуждая впотьмах, случайно находили что-то, от чего искры сыпались из глаз, мы радовались, как дети, нашедшие клад в лесу.

Однажды, исследуя свои «джунгли», я действительно нашла сокровище. Во время оргазма я замечала, что где-то в промежности что-то пульсирует, как сердце. Я случайно коснулась этого места, и меня пронзило такое острое наслаждение, что я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Сначала было страшно, но потом мне всё время хотелось повторить. Постепенно я научилась получать удовольствие: если смочить это место или поглаживать через тонкую плёнку слизистой, было очень приятно. А лучше всего — тереть там, когда Йохан входит в меня и двигается. Оргазм накрывал гораздо быстрее и мощнее. Несколько раз я чуть не теряла сознание от удовольствия.

Чмок, чмок.

— М-м... быстрее...

На самом деле, ласкать языком этот бугорок ещё приятнее, чем пальцем. Это мы выяснили в тот день, когда я ублажала Йохана ртом, а он сделал то же самое для меня.

— Ха-а! Ах, Йохан!

Вот и сейчас Йохан, усадив меня на стол, занимался именно этим.

Глава 13

— Ах, н-н-н!

Я снова кончила, сжимая голову Йохана бёдрами и задыхаясь от наслаждения. Это никогда не надоедает. Но мой клитор, уставший от долгих ласк, немного потерял чувствительность, и ощущения были уже не такими острыми, как в начале.

«Теперь я хочу, чтобы он приласкал и здесь...»

У меня есть ещё два чувствительных места, которые Йохан может поласкать ртом. Я опустила взгляд на грудь, все ещё целомудренно скрытую под белой блузкой.

Когда мы только начали возобновлять близость, я всегда оставалась одетой. Каждый раз, когда он двигался надо мной, моя грудь тряслась, и соски болезненно тёрлись о грубую ткань.

В конце концов, не в силах больше терпеть боль, я сама стягивала одежду, обнажая грудь. Я массировала покрасневшие, натёртые соски пальцами, и только тогда могла расслабиться.

Открыв глаза, я увидела, что Йохан замер и смотрит на меня сверху вниз. Его лицо было таким же красным, как и мои соски. В его дрожащих глазах читался шок, но он не мог отвести взгляда от моей груди, которую я сжимала руками.

Я знала, о чем он думает, глядя на меня такими глазами. Ему хотелось потрогать, попробовать на вкус. Но почему он этого не делает?

Я твоя жена, моё тело принадлежит тебе. Делай с ним что хочешь.

Но он всегда подавлял свои желания и терпел. Пока я сама не начинала его соблазнять.

«Мне больно от трения ткани».

«А... мазь...»

«Ты не мог бы полизать?»

Внешне Йохан колебался, но та его часть, что была внутри меня, тут же согласно кивнула. Я почувствовала, как его член стал ещё тверже и больше, выдавая его возбуждение.

Йохан, сгорая от смущения, медленно наклонился и осторожно лизнул кончик моей груди. Ощущение мягкого языка и горячего дыхания на соске было головокружительным. Даже сейчас, вспоминая тот момент, у меня сердце готово выпрыгнуть из груди, а внизу живота становится влажно.

Поэтому мои руки сами тянутся расстегнуть одежду. Блузка натянута так туго, что готова лопнуть, и пуговицы вылетают с громким стуком: тук, тук.

Йохан, который целовал внутреннюю сторону моих бёдер, все ещё дрожащих от непрекращающегося оргазма, поднял голову, оценивая, готова ли я принять его снова.

Его взгляд упал на ложбинку груди, открывшуюся в расстёгнутой блузке, и его дыхание, касающееся моих ног, стало тяжелее. А когда я стянула блузку с плеч...

— М-м...

— Ах...

Не успели соски показаться наружу, как тут же исчезли в его рту. Он захватил их глубоко, вместе с ореолами, и начал жадно сосать, словно пил молоко. Это было ничуть не больно, а тянущее, покалывающее ощущение приносило лишь восторг.

«Стало еще лучше».

Мой муж до потери моей памяти явно не имел опыта с женской грудью. В первый раз он лизал и посасывал очень осторожно, но так долго мучил одно и то же место, что на следующий день на сосках появились корочки.

Мне было так хорошо, что я не говорила, что мне больно. Честно говоря, я и боли-то не чувствовала.

После того неловкого инцидента Йохан наловчился и больше не ранил мои соски. А способов доставить мне удовольствие у него становилось всё больше.

Он обвивает языком твёрдый, набухший сосок и перекатывает его во рту. Надавливает на него, погружая в мягкую плоть, а затем кончиком языка щекочет расплющенную вершинку.

— Ах! М-м...

Делая это, Йохан внимательно следит за тем, как меняется моё лицо, чувствует, как сжимаются мои мышцы вокруг его пальцев. Он быстро учился, запоминая, какие движения языка доставляют мне наибольшее наслаждение.

— Н-н-н... ах...

Чмок, чмок, чмок.

Вскоре Йохан, заразившись моим возбуждением, тоже теряет контроль. Началом служит момент, когда он оставляет следы зубов на ореоле.

— Ах, ха-а...

Мой муж сосёт мою грудь, и это наполняет меня странным чувством удовлетворения. А когда он начинает мять и сжимать её руками, я просто не знаю, куда деться от счастья. Ведь это те редкие моменты, когда Йохан теряет самообладание из-за меня.

Присосавшись к одной груди так, что слышно причмокивание, другую молочно-белую грудь он жадно сжимает своей загорелой от работы рукой. От одного этого зрелища у меня внутри всё вспыхивает.

— М-м...

Два пальца Йохана без устали двигаются внутри меня, но этого уже недостаточно.

— Йохан...

Я коснулась стопами его паха. Потёрла затвердевший бугор через ткань брюк ногой в носке...

— Ха-а, ах...

Йохан, тяжело дыша, оторвался от моего распухшего соска.

— Суп остынет.

Он убрал мои ноги со своего паха и выпрямился.

Это было так в стиле Йохана. Он может быть зверем, ведомым инстинктами, но стоит мне захотеть продолжения, как к нему тут же возвращается рассудок.

Йохан склонен к ласкам, но избегает самого акта. Однажды, устав от того, что он каждый раз доводит меня до оргазма, но не идёт дальше, я спросила:

«Йохан, почему ты не занимаешься со мной любовью по-настоящему?»

«Если это не любовь, то что же мы тогда делаем?»

«Я имею в виду, почему ты не делаешь того, что принесло бы удовольствие и тебе?»

«Мне сейчас так хорошо, что я едва держусь, ха-а...»

Меня раздражало, что он прекрасно понимает, о чем я, но притворяется непонимающим и уходит от ответа.

«Я спрашиваю, почему ты не вставляешь это в меня и не двигаешься?»

Я сказала это, сжав его каменный от возбуждения член рукой. Йохан тогда страшно смутился и покраснел.

«Мне было хорошо, а тебе разве нет? Я что-то делаю не так?»

«Не говори так. Ты не продажная женщина. Тебе не нужно стараться удовлетворить меня. На самом деле, каждый раз с тобой мне настолько хорошо, что это даже становится проблемой».

«Проблемой? Почему?»

«Я боюсь... что ты забеременеешь».

Я испытала облегчение, узнав, что дело не в отсутствии удовольствия. Но что плохого в беременности?

«Йохан, если Господь пошлёт нам ребёнка, я с радостью приму его в любой момент».

Наоборот, я очень расстроилась, когда через несколько дней после той ночи, когда он кончил в меня, у меня начались месячные.

Я хочу ребенка.

Пусть нам немного не хватает, но мы не голодаем; пусть одежда не самая лучшая, но мы не ходим в лохмотьях; у нас нет своего дома, но есть крыша над головой. И самое главное — здесь мирно.

Но Йохан никак не поддавался. Твердил, что подумаем об этом, когда вернёмся домой.

Но наш родной город, скорее всего, разрушен ещё сильнее, чем здесь. И если наши семьи, о судьбе которых мы ничего не знаем, не богачи, то и там мы будем нищими. Возможно, в разорённом городе будет даже тяжелее, чем здесь.

Я не могла понять Йохана.

— Давай сначала поедим.

Йохан и сегодня отказался от продолжения, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы и застегнул мою блузку. Мгновенно превратился обратно в благопристойного джентльмена.

Но до полного успокоения ниже пояса ему было ещё далеко. Я провела рукой по внушительному бугру на его брюках и взмолилась:

— Если ты дашь мне сначала «поесть» это, я съем за ужином всё, что ты скажешь, до последней крошки.

Для меня, с моим плохим аппетитом и маленьким желудком, это была смелая сделка. И очень заманчивая для мужа, который больше всего переживал из-за того, что я мало ем и не набираю вес.

— Правда?

— Конечно. Разве я когда-нибудь нарушала обещание, данное тебе?

— Тарелка супа, два куска хлеба, шесть ломтиков салями и сыра размером со сливу.

От одного перечисления мне стало дурно и показалось, что я уже наелась, но я тут же кивнула.

— Съем всё, что дашь.

— Хорошо. Тогда...

Йохан расстегнул брюки и достал свой член. Он был таким длинным, что не поместился бы даже в моих ладонях, способных закрыть лицо, и таким тяжёлым на вид, что действительно напоминал огромную палку тёмной салями.

Мысль о том, что сейчас я это «съем», вызывала чувство сытости до отвала, но в то же время — невыносимый голод. Аппетит пропадал при мысли о шести кусках салями, но при виде этого огромного куска плоти у меня потекли слюнки, и я сглотнула, предвкушая, как заглотну его целиком.

Йохан, наблюдавший за мной сверху вниз, тоже сглотнул, его кадык дёрнулся. Он притянул меня к себе и поцеловал.

После короткого поцелуя он вложил свой член мне в руку. Оторвавшись от моих губ, он одной рукой обнял меня, а другой сдвинул все, что стояло на столе, в сторону.

Тем временем я с жаром ласкала ствол, горячий, как свежеиспечённый хлеб. У хорошо поднявшегося хлеба корочка трескается. На его переполненном кровью члене тоже отчётливо проступали вздувшиеся вены и напряжённые мышцы, готовые вот-вот лопнуть.

Глава 14

«Как он может быть таким спокойным, когда я так возбуждена?»

Выдержка Йохана поистине удивительна. Видимо, украв мое сердце, он прихватил заодно и мою выдержку.

Даже когда я сжимала и ласкала его самое чувствительное место, Йохан не спешил. Он спокойно убрал всё со стола, хотя покрасневшая от возбуждения головка его члена уже источала прозрачную смазку в мою руку.

Я так распалилась от этого зрелища, что прижалась соском к этой влажной плоти, и только тогда Йохан вздрогнул.

— М-м, Йохан...

— Почему ты такая нетерпеливая?

Его тон был строгим, но губы улыбались. А глаза говорили, что он без ума от меня. Как же тут не быть нетерпеливой?

Йохан осыпал моё лицо поцелуями и только после этого уложил меня на стол. Поднял мои ноги и положил их себе на плечи.

Юбка задралась до пупка, и прохладный воздух коснулся кожи между ног. Но как только я вздрогнула, горячая головка нежно ткнулась в мою промежность. Теперь причина моей дрожи изменилась.

«Сейчас этот столб плоти войдёт в меня, начнёт трясти и ворошить все внутри...»

В моем воображении Йохан уже вбивался в меня, как зверь, но настоящий Йохан лишь неподвижно стоял между моих ног.

Он смотрел на меня сверху вниз, и выражение его лица сильно отличалось от того, что было мгновение назад. Он выглядел испуганным. Словно хотел отступить в последний момент.

— Если будешь морить голодом здесь, то и тут останешься голодным.

Я коротко пригрозила, указав сначала на свой низ, а потом на его рот.

— Ох... Боже...

Этот набожный мужчина призвал Господа и начал входить в меня.

— Ах! М-м...

— В тебя точно вселился дьявол...

— Глубже, ах! Да, там, ха, хорошо. Так хорошо...

— Я, тот, кто с радостью поддаётся дьяволу, вместо того чтобы изгнать его, — вот кто одержим, ах...

Стоило мне пару раз сжать мышцы и качнуть бёдрами, как Йохан забыл о дьяволах и богах и начал двигаться в ответ.

Хлюп-хлюп-хлюп.

Скрип-скрип-скрип.

Стол скрипел в такт шлепкам наших тел, словно готовый сломаться. А когда Йохан толкался особенно сильно, ножки стола скрежетали по деревянному полу, сдвигаясь с места.

— А, а-а, ах-х...

Мои стоны становились такими же быстрыми и грубыми, как и звуки нашего соития. Всё из-за того, что движения Йохана стали яростными.

Дзинь.

Даже чётки, всегда аккуратно лежавшие в кармане его брюк, не выдержали этой бешеной скачки и упали на пол.

— Ах, а, ха-а!

Не в силах вынести внезапно нахлынувшее удовольствие, я сжала свою трясущуюся грудь и выгнулась. Каждый раз, когда головка члена ударялась о шейку матки, заставляя меня кричать в экстазе, Йохан притягивал меня к себе и вбивался ещё глубже.

Мой муж всё-таки странный.

Ниже пояса он был зверем, спаривающимся с самкой, но выше пояса всё еще напоминал монаха. Он смотрел на меня, превратившуюся в самку из-за его члена, грустными глазами и бормотал сквозь сбивчивое дыхание:

— Ха-а, так нельзя...

И сегодня, занимаясь любовью с женой, он говорил непонятные вещи.

— Ты делаешь из меня мужчину.

Тогда докажи, что ты мужчина. Сделай мне ребенка.

— Йохан, а-а-ах!

В момент оргазма я широко раздвинула ноги, обхватила его талию и притянула к себе. Член, который наполовину вышел, вонзился в меня до самого основания. Я сжала его как можно ближе к матке, словно пытаясь выжать до капли. Теперь даже этот монах не сможет сдержаться.

— Ах... постой!

— М-м, нет. Не вынимай.

Но каким бы монахом он ни был, он всё же мужчина, и он сильнее меня. Йохан легко разжал мои ноги, которыми я изо всех сил удерживала его, и выдернул член.

Семя брызнуло, попадая на бусины четок, лежащих на полу. Туда же упали и мои слезы.

— Почему... почему ты это делаешь?

В моменты оргазма я становлюсь уязвимой, словно обнажила не только тело, но и душу. Не в силах сдержать обиду, я заплакала. Йохан обнял меня, утешая, и прошептал на ухо:

— Люблю тебя. Я делаю это, потому что люблю.

Не могу понять, как можно любить и не хотеть ребёнка от любимой. Еще меньше я понимала, почему он тоже плачет. Но, несмотря ни на что...

— Я тоже тебя люблю.

Мы крепко обнялись и поцеловались, отчего стол сильно качнулся. Цветы незабудок, которые Йохан нарвал для меня, посыпались к нашим ногам.

Пока мы смотрели только друг на друга, забыв обо всем, время шло, и наступил конец весны — пора цветения незабудок.

***

Похоже, Йохану нравятся незабудки.

Он сказал, что нашёл холм, сплошь усеянный незабудками, и очень хочет мне его показать. В один тёплый солнечный день мы взяли выходной и отправились на пикник.

Холм был окрашен в синий цвет. Мы устроились под большим каштаном на вершине, откуда открывался вид на деревню.

Цветы, рассыпанные по траве, как голубые снежинки, были милыми и нежными. Я плела из них венки и кольца, украшала ими свою соломенную шляпку.

А Йохан, который позвал меня любоваться цветами, смотрел только на меня. Казалось бы, он видит моё лицо каждый день, мог бы и заскучать.

— Хочу, чтобы время здесь остановилось.

Судя по этим словам, Йохану тоже было хорошо.

Когда мне надоело возиться с цветами, мы досыта наелись пирогом с малиной, который испекли дома. Меня разморило, и я легла на траву, считая облака, похожие на овечек, но сон не шёл, стало скучно.

Я перевела взгляд на Йохана, сидевшего, прислонившись к дереву. Он читал книгу с потертыми краями.

Это был сборник стихов. Насколько я помню, эта книга была у него с самого начала. Раньше я не видела, чтобы он её читал, но в последнее время он часто открывал её.

Я села напротив него. Смотрела на него в упор, но Йохан был так погружен в чтение, что не обращал на меня внимания.

Смотри на меня, а не в книгу.

Я стала ревновать его внимание ко всему, что отвлекало его от меня. Положив подбородок на страницы книги, я умоляюще посмотрела на него.

Только тогда Йохан взглянул на меня. В его глазах читался вопрос: «Что-то случилось?» Я не решилась признаться, что ревную к книге, и глупо улыбнулась.

Он молча смотрел на меня, а затем протянул палец, которым перелистывал страницы, к моему лицу. Сухой кончик указательного пальца медленно скользнул от уголка губ вниз по нижней губе и нежно надавил на самую пухлую её часть. Я с готовностью вытянула губы и поцеловала его палец.

Йохан тут же убрал руку и отвёл взгляд, а затем перелистнул страницу пальцем, смоченным моей слюной. И снова уткнулся в книгу. Оказывается, он просто смочил палец, чтобы перевернуть страницу.

Жестоко.

Чем больше он меня игнорировал, тем больше мне хотелось его внимания. На этот раз я просунула голову между книгой и его коленями. Йохан от неожиданности поднял книгу, и я оказалась лицом к лицу с ним, совсем близко.

— Любимый, хватит читать, посмотри на меня.

Он тихо усмехнулся, словно моя ревность к книге была нелепой, но в глубине души, казалось, был доволен. Он крепко поцеловал меня, сжал в объятиях и снова и снова шептал мне на ухо «любимая».

— Тогда придётся заняться делом, где нужно смотреть только на тебя.

Я подумала, что он имеет в виду любовь, но ошиблась. Йохан достал из сумки карандаш и блокнот, сказав, что нарисует меня.

— Ты умеешь рисовать?

— Учился в детстве, но давно не рисовал. Не знаю, получится ли хорошо после такого перерыва. Так что не жди многого.

Он усадил меня так, чтобы фоном служили деревня и река, и начал водить карандашом, переводя взгляд с меня на бумагу. Мне стало любопытно, как у него получается, и я вытянула шею, пытаясь подсмотреть, но Йохан наклонил блокнот так, чтобы я не видела.

— Пока не смотри. И не шевелись.

Я-то хотела обниматься и целоваться. Чувствую себя обманутой. Но мне было так интересно увидеть себя глазами Йохана, что я послушно сидела и ждала.

Насколько я помню, я впервые позирую для портрета. Не знаю, как себя вести. Я поводила глазами и спросила:

— Мне улыбаться?

Если буду сидеть с напряжённым лицом, как сейчас, на рисунке это будет выглядеть смешно.

— Чтобы получилось красиво...

Спросила и поняла, что вопрос глупый. Конечно, надо улыбаться.

Но Йохан, продолжая быстро штриховать, покачал головой.

— Нет, ты красива, даже когда не улыбаешься.

— А...

Йохан бросил на меня быстрый взгляд и снова покачал головой.

— Не надо улыбаться специально.

— Я не специально.

Улыбка появлялась сама собой.

Крак.

Йохан замер, глядя на меня, и вдруг грифель карандаша сломался. Он достал перочинный нож, чтобы заточить карандаш, но вдруг остановился.

Глава 15

— Ах...

На кончике пальца, которым он держал карандаш, выступила капелька крови. В то же мгновение, забыв о его просьбе не шевелиться, я подалась вперёд. И взяла окровавленный палец в рот.

Если бы моей целью было только остановить кровь, я бы уже отпустила его руку.

Но даже когда вкус крови исчез, я продолжала сосать его палец, облизывать его языком и ласкать губами. Точно так же, как ласкала головку его члена.

— Ха...

Йохан, ошарашенно глядя на меня, выдохнул и покачал головой.

— Если бы прежняя ты увидела тебя сейчас, она бы, наверное, упала в обморок.

Прежняя я?

Йохан усадил меня обратно на место, оставив меня в недоумении. Я снова послушно застыла в позе модели, наблюдая за тем, как он рисует, но любопытство распирало меня.

— Говорить-то можно?

— Конечно.

— Какой я была раньше?

Йохан поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах появилась тёплая, ностальгическая улыбка — он явно смотрел не на меня, а в прошлое.

— Леди.

Ответ Йохана ошеломил меня.

— Ты сейчас лжёшь, чтобы мне было приятно?

— Клянусь Богом, это чистая правда.

— Серьёзно? Я?

— Ты была очень скромной и строгой.

— Да быть не может.

— Поэтому, когда ты поцеловала меня первой...

Йохан оборвал фразу на полуслове, покраснел и прочистил горло. Его взгляд скользнул по моей груди и тут же отпрянул. Я поняла. Он имел в виду тот случай, когда я пыталась наброситься на него в полупрозрачной сорочке.

— ...Представляешь, как я удивился.

Кажется, я начинаю понимать, почему Йохан тогда так растерялся и оттолкнул меня, почему говорил, что я пожалею.

Прежняя я была совсем другой.

«Боже мой. Леди вела себя как деревенская простушка...»

Но я не знаю, как ведут себя леди. Я думала, что потеряла только память, а оказалось, что потеряла саму себя.

«Вернуться к прежней себе... уже не получится».

Врач говорил, что память может вернуться со временем, но прошло уже полгода, а я ничего не вспомнила. Видимо, травма головы была слишком серьёзной.

Значит, я больше никогда не стану той леди. Та леди — это не я. Это другой человек.

Потеряв себя, я загрустила, но в то же время позавидовала той, прежней себе. Нет, я ревновала. Ведь именно ту, прежнюю, Йохан полюбил по-настоящему.

«Йохан любил леди. И любит меня, потому что я была ею».

От этой мысли... обручальное кольцо на безымянном пальце вдруг стало неудобным, словно я украла его у другой. Я неловко покрутила его.

— Что же делать? Йохан женился на мне, потому что любил прежнюю меня, а теперь я стала совсем другой...

Может быть, он хотел расторгнуть брак, но был слишком добрым, чтобы бросить меня. Может, поэтому он не хотел близости — ведь я уже не та женщина, которую он любил.

— Ты не стала другим человеком.

— Правда?

— Твоя способность лишать людей дара речи и твоя решительность остались прежними.

— Я такая?

Йохан сказал, что когда я шокировала полицейского заявлением о том, что возбужу мужа прямо здесь, он, конечно, смутился, но в то же время узнал во мне прежнюю Лизе.

— Неужели я и раньше вытворяла такое?

— Ну, конечно, вульгарных вещей ты не говорила...

Он рассказал, что когда я работала медсестрой, один солдат начал приставать к медсёстрам, обращаясь с ними как с девками из таверны, и я дала ему отпор. Я даже влепила пощечину этому детине, который был на голову выше меня.

— Ого... Значит, раньше я была храброй.

Сначала я восхитилась собой, но потом снова поникла. Йохан, заметив это, сказал:

— Но мне нравится и нынешняя ты.

Может, Йохан по доброте душевной снова лжёт мне во спасение? Я, не поднимая головы, скосила на него глаза и спросила:

— Можешь поклясться Богом и в этом?

Зря я спросила. Йохан посмотрел на меня растерянно и тихо вздохнул. Наверное, я слишком назойлива. Так можно и разлюбить.

— П-прости...

— Любимая.

— А?

— Я люблю тебя настолько, что даже если бы ты убила меня, я бы умер с радостью. Даже зная, что Бог уготовил мне ад за эту любовь, считая её грехом.

Любит, даже если убью? Но зачем мне его убивать? Видимо, он хотел сказать, что любит меня, что бы я ни сделала и какой бы я ни была.

— Йохан...

— Сядь смирно.

Я хотела броситься к нему с поцелуями, но Йохан поднял карандаш, жестом останавливая меня. Я снова замерла, и он продолжил рисовать. Шевелиться нельзя, но говорить-то можно.

— Тогда что именно тебе во мне нравится сейчас? Почему?

— Хм...

Йохан на мгновение задумался.

— Ты искренняя, но при этом очень стеснительная, у тебя богатое воображение, которое иногда заводит тебя в самые неожиданные дебри...

— Это точно комплименты?

Йохан тихо рассмеялся в ответ на мое возмущение.

— Мне нравится, что ты напоминаешь себя в детстве. Я ведь влюбился в тебя именно тогда и до сих пор не могу разлюбить.

Значит, Йохан влюбился не в идеальную леди, а в такую же незрелую и несовершенную меня, как сейчас? Причина для ревности к прошлому исчезла.

— Так мы знакомы очень давно?

После долгих уговоров я наконец услышала историю нашей первой встречи.

Оказывается, он впервые увидел меня в лесу, где так же цвели незабудки.

— Ты увидела меня, испугалась и убежала. Исчезла в лучах света.

И в тот момент Йохан подумал, что я фея незабудок.

— Так вот почему ты назвал меня феей незабудок?

Йохан заметно смутился и кивнул.

— В темном лесу, именно в тот момент, когда наши взгляды встретились, на тебя упал луч света. И твои глаза были такого же цвета, как незабудки.

У меня глаза цвета весеннего неба, но в темноте, если на них падает свет, они могут казаться голубыми с легким фиолетовым оттенком.

Йохан был первым, кто сравнил их с лепестками незабудки.

— Но потом я снова встретил тебя, когда вернулся домой. И понял, что ты не фея, а человек. Я был так рад.

— Значит, ты уже тогда в меня влюбился?

Он снова смущенно кивнул. Удивительно.

— Я думала, это я влюбилась в тебя первой и бегала за тобой хвостиком.

Ведь именно так я веду себя сейчас.

— Вовсе нет. Наоборот. Ты просто стояла, а все мальчишки в светском обществе... то есть, в округе, влюблялись в тебя и бегали за тобой. Парня вроде меня ты бы даже не заметила.

— Но в итоге я тебя заметила, раз приняла твое предложение.

Йохан не рассказал, как именно он привлек мое внимание и почему я отвергла толпу поклонников ради него.

«Так интересно...»

Мы говорили о том, как полюбили друг друга, но почему-то в его глазах была такая грусть, что я не решилась расспрашивать дальше.

В любом случае, я — первая любовь Йохана. И единственная женщина, которую он любил.

«Значит, мне действительно показалось, что я слышала имя Дэйна».

Честно говоря, это имя не давало мне покоя. Но после слов Йохана причин для беспокойства не осталось.

— Ну вот, готово.

Йохан аккуратно вырвал страницу из блокнота и протянул мне. Увидев готовый портрет, я не могла сдержать восхищения.

— Ого... Ты действительно умеешь всё.

Рисунок был настолько хорош, что если бы Йохан сказал, что он художник, а не учитель, любой бы поверил.

Хотя он рисовал недолго, Йохан передал всё с невероятной точностью и нежностью: от моего характерного мягкого изгиба глаз до мелких складочек на губах.

Женщина на рисунке была определенно мной, но в то же время не совсем. В нарисованной мне чувствовалось благородство и изящество богатой леди.

— Ты нарисовал меня слишком красивой.

— Рисунок красив, потому что красива ты.

— Йохан...

— На самом деле, ты красивее моего рисунка. Я рад, что тебе понравилось, но сам я недоволен. Потренируюсь еще и в следующий раз нарисую так же красиво, как ты есть на самом деле.

— Йохан... Ты лжец.

Мои слова застали его врасплох.

Глава 16

— Что-то я соврал...

— Что я не бегала за тобой хвостиком?

— А... это чистая правда.

— Но как можно не влюбиться в такого мужчину, как ты?

Он говорит такие вещи, от которых сердце замирает, с самым невинным видом. У Йохана есть эта ужасная привычка — нечаянно попадать прямо в женское сердце.

— Даже если прежняя я была самой благовоспитанной леди, уверен, она сходила по тебе с ума так же, как и я сейчас.

Почему-то я снова потянулась к Йохану, на чьём лице появилась грустная улыбка, обхватила его щеки ладонями и поцеловала. Он замер на мгновение, но вскоре начал отвечать на поцелуй.

В итоге мы занялись любовью прямо на поле незабудок. В память о том времени года, когда мы полюбили друг друга.

После этого я заснула, положив голову на колени Йохану и укрывшись прохладным весенним ветерком. И мне приснился очень яркий сон.

Во сне я была в том возрасте, когда уже не ребёнок, но ещё не взрослая. Не знаю, что я там делала, но я неловко стояла на склоне в глубине леса, сжимая в руке букетик незабудок.

Шурх. Топ-топ.

Послышались шаги сверху. Я невольно подняла голову и встретилась взглядом...

С красивым мальчиком моего возраста, у которого были чёрные волосы и зелёные глаза.

— Ах!

От испуга я дёрнулась, и нога соскользнула.

Плюх!

Я в мгновение ока скатилась по склону и плюхнулась в мелкий ручей. Мальчик бросился вниз, чтобы помочь мне. Но мне было так стыдно за свой мокрый, совсем не подобающий леди вид, и так страшно перед незнакомцем, что я вскочила и убежала.

Сон, который был лишь пугающим и неловким, в момент пробуждения стал таким радостным, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ведь это могло быть не просто сном, а воспоминанием! Вдруг я вспомнила тот самый момент нашей первой встречи, о котором рассказывал Йохан?

Хотя, может, это просто плод моего воображения, подсознание нарисовало картинку, услышав рассказ Йохана.

Ведь в моем сне был персонаж, которого не было в истории Йохана.

Мальчик.

Тот мальчик, что пытался меня поймать, и ещё один, тоже черноволосый, стоявший в шаге позади него и смотревший на меня точно такими же глазами.

Они были очень похожи, различалось только выражение лиц.

Кто из них Йохан?

Я даже подумала, не близнецы ли они, но это было невозможно. Йохан говорил, что у него есть только старший брат, который намного старше его.

Значит, это всё-таки игры разума.

Но даже если это лишь фантазия, сон был чудесным.

Было бы ещё чудеснее, если бы я действительно могла вспомнить нашу первую встречу.

***

Наступило лето.

Даже в палящий зной война и не думала заканчиваться. Наоборот, ситуация на фронте изменилась не в нашу пользу, и Хайланд, вернувший было свои границы, снова потерял северо-западные территории.

Даже наша горная деревушка, далёкая от фронта и безопасная, стонала от ужасов войны. Всё чаще вместо писем с поцелуями приходили извещения о гибели с армейскими жетонами внутри.

Некоторым повезло вернуться живыми. Раненых, которые больше не могли держать оружие, отправляли домой. Хотя с какого-то момента число дезертиров, вернувшихся самовольно, превысило число раненых.

Церковь стала домом слез и стенаний, где каждый день проходили похороны без тел. Но сегодня, впервые за долгое время, церковь наполнилась слезами радости и смехом.

— Дорогие братья и сестры, мы собрались здесь сегодня, чтобы отпраздновать священный союз Пауля и Анны.

Сегодня местный парень, вернувшийся с ранением, женился на своей подруге детства, с которой они были обручены. Вся деревня собралась в церкви, чтобы искренне поздравить жениха и невесту и послушать слова священника.

— Любовь — это свет, который освещает нам путь во тьме...

Я глубоко прониклась этими словами и тихо прошептала «Аминь». Для меня, потерявшей себя и блуждающей во тьме, любовь Йохана была единственным путеводным светом.

Я повернулась к своему «свету», сидящему рядом. Йохан почему-то не смотрел на священника, а сидел, опустив голову.

Я протянула руку и накрыла его ладони, сложенные на коленях.

— Любовь не терпит лжи...

Но стоило мне попытаться переплести пальцы, как Йохан отдёрнул руку.

— Господь смотрит.

Но ведь я взяла его за руку не с грязными мыслями. Впрочем, Йохан, который в церкви превращался в настоящего монаха и избегал даже встречаться со мной взглядом, вполне мог испугаться.

— Йохан, что с тобой?

Мой вопрос касался не того, почему он отверг мою руку. А того, почему у него лицо такое печальное, словно он пришел на похороны.

— У тебя плохой вид.

— Ничего страшного.

Ложь.

— О чем ты думал?

Йохан не ответил. Не знаю, о чем он думал, но я решила отвлечь его и специально заговорила бодрым шёпотом:

— Они такая красивая пара, почти как мы, правда?

— ......

— Анна сегодня просто цветок. Йохан, я тоже была такой же красивой, как Анна, на нашей свадьбе?

Сколько бы я ни щебетала, Йохан молчал, глядя на сжатые в руке чётки. И только потом наконец заговорил.

— Ты была прекрасна. Так, что у меня сердце болело.

Теперь даже его голос звучал так, будто он оплакивал покойника.

— Наша свадьба была грустной?

Только тогда Йохан поднял голову и посмотрел на меня.

— Нет, конечно нет.

Это было похоже на ложь. Хоть он и улыбнулся, приподняв уголки губ, его глаза все ещё были печальными.

— Родители были против нашего брака? Или на свадьбе случилось что-то плохое? Неужели во время церемонии началась бомбёжка, и я стала такой? Поэтому ты грустишь?

— Нет, не в этом дело...

Йохан, упорно молчавший на мои расспросы, заговорил только тогда, когда моё воображение начало рисовать совсем уж дикие картины.

— Это была спешная свадьба, мы были готовы к смерти в любой момент.

— А... Но мы ведь живы. И очень, очень счастливы.

Йохан наконец улыбнулся мне в ответ.

— Расскажи про нашу свадьбу, Йохан.

— Позже...

— Какое у меня было платье?

Он снова замолчал, и я решила, что он не хочет рассказывать здесь. Но его плотно сжатые губы начали медленно растягиваться в мягкой улыбке — видимо, он вспоминал меня в тот день. Его лицо стало таким нежным и тоскливым, что даже у меня, ничего не помнящей, затрепетало сердце.

— Старое свадебное платье.

— Старое платье?

— Была война, новое сшить было невозможно, пришлось купить подержанное. Платье было старше десяти лет, его носило больше десяти невест. Подол был истрёпан, кружева выцвели, так что белым его назвать было нельзя.

Видимо, оно было ещё старее того, что сейчас на Анне.

— Мне было так больно, что тебе приходится надевать такое...

Вот почему у него болело сердце при виде меня.

— И всё же ты была прекраснее, чем я когда-либо мог себе представить...

Йохан не закончил фразу. Улыбка снова исчезла. Я прошептала на ухо Йохану, который снова опустил голову:

— И каково это было — взять в жены свою первую любовь, которая оказалась ещё прекраснее, чем в мечтах?

Я ожидала, что он тут же с улыбкой ответит, но Йохан продолжал молчать с мрачным лицом.

Что происходит?

Чем дольше длилось его молчание, тем тревожнее мне становилось. Я теребила пальцы, отдирала заусенец, пока Йохан не взял меня за руку. Я думала, он просит прекратить, но нет.

Он просто держал мою левую руку и смотрел на неё. А потом, накрыв её своей ладонью, начал вертеть моё обручальное кольцо.

Это было так не похоже на того мужчину, который отдёргивал руку во время мессы, говоря, что Бог смотрит. Йохан долго крутил кольцо, не отрывая от него взгляда, а затем...

— «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви».

Пока священник продолжал проповедь, Йохан вдруг встал, держа меня за руку.

— Что случилось?

Он молча поднял меня и потянул к выходу. Мы сидели в последнем ряду, поэтому не сильно помешали церемонии, но сидевшие рядом жители проводили нас удивлёнными взглядами. Даже священник на мгновение прервал речь и посмотрел в нашу сторону.

Но Йохан, словно не замечая чужих взглядов, вывел меня из церкви.

— Йохан.

Даже на улице он не объяснил, что происходит. Я, все ещё ничего не понимая, шла за ним и звала его.

— Ты уронил чётки!

Перед тем как встать, он выронил чётки, которые все время сжимал в руке, но даже не попытался поднять их. Я думала, он просто не заметил, ведь он ими очень дорожил. Но Йохан не вернулся в церковь, даже когда я сказала ему об этом.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав! boosty.to/fableweaver

Глава 17

— Йохан, что с тобой? Куда мы идем? Йохан... прошу, скажи, почему ты так себя ведёшь?

С этого момента мне стало по-настоящему страшно. Мой муж вёл себя совсем не так, как тот человек, которого я знала. Только когда я начала всхлипывать, он остановился. Но так и не объяснил, в чем дело.

Йохан, все ещё крепко сжимая мою руку, замер посреди площади и уставился на шпиль церкви.

О чем он думает, глядя на крест?

Раньше он смотрел на него с благоговением и страхом, а теперь — с решимостью, словно бросал вызов. Я могла лишь догадываться, что его мысли сейчас далеки от обычных.

Йохан глубоко вздохнул, не отрывая взгляда от креста, и позвал меня.

— Лизе.

— Д-да?

— Я люблю тебя.

Йохан наконец нарушил тягостное молчание. И сделал это, произнеся вслух слова любви, которые раньше шептал как тайну, теперь — чтобы слышали все. Тревога исчезла, как снег под весенним солнцем, уступив место цветущей радости.

— Я тоже люблю тебя.

Одни и те же слова, но когда их произносил Йохан, они казались драгоценными, а из моих уст звучали так обыденно и жалко.

Простого «люблю» было недостаточно, чтобы выразить всю глубину моих чувств. Теперь я понимала, почему Йохан тогда говорил о готовности умереть.

Я тоже хотела поклясться ему в любви, поставив на кон самое дорогое.

— Если бы Бог велел мне выбрать между возвращением памяти и тобой, я бы без колебаний выбрала тебя. Вот как сильно я тебя люблю, Йохан.

Только тогда Йохан наконец повернулся ко мне и сжал в объятиях так, что у меня перехватило дыхание.

— Прошу, сдержи эту клятву.

— Конечно. Клянусь своей жизнью.

Вдруг Йохан отпустил меня и опустился на одно колено.

— Лизе, ты выйдешь за меня?

Я едва сдержала слезы радости и ответила:

— Да, с радостью.

Даже если он спросит сотни, тысячи раз, мой ответ будет неизменным.

Йохан, наверное, пожалел меня, видя, как я пытаюсь восстановить воспоминания о нашей свадьбе на чужом торжестве, и решил сделать мне предложение заново. Но на предложении дело не закончилось.

Он отвёл меня на наш чердак. И начал раздевать.

Это был первый раз, когда Йохан сам инициировал близость. Я видела, как он срывает с меня юбку, словно в нетерпении, но не могла поверить своим глазам. Сердце бешено колотилось, а ноги дрожали. Я нервничала, как невеста в первую брачную ночь.

Раздевая меня с пылом обезумевшего самца, Йохан вдруг замер. Его взгляд упал на мою левую руку. Он снял обручальное кольцо с моего пальца. Я подумала, что он хочет надеть его заново, раз уж сделал предложение, но ошиблась.

— Это больше не нужно.

Йохан отшвырнул кольцо в сторону.

— Ах...

Я хотела продать его, чтобы заказать новые. Нельзя его выбрасывать.

В испуге я потянулась за кольцом, катящимся в угол чердака, но Йохан схватил меня за запястье и развернул к себе с неожиданной силой.

— Йохан?

— Я, Йохан Леннер, беру тебя, Лизе Айнеман, в законные жены...

Йохан смотрел на меня, стоящую в одной белой сорочке, как на невесту в подвенечном платье, и начал произносить слова, которые должны были звучать в церкви. Он хотел сыграть нашу свадьбу заново.

— И клянусь любить и оберегать тебя, какие бы испытания ни послала нам судьба, пока смерть не разлучит нас.

Переполненная эмоциями, я роняла слезы на наши сплетенные руки, слушая его клятву. Когда он закончил, я повторила ту же клятву.

— Я, Лизе Айнеман, беру тебя, Йохана Леннера, в законные мужья... хнык...

Это воспоминание останется со мной на всю жизнь, поэтому я должна сделать всё правильно. Но слезы не останавливались, а голос дрожал, я забывала слова и начинала заново, поэтому у меня ушло в три раза больше времени, чем у Йохана.

— И клянусь любить и оберегать тебя, какие бы испытания ни послала нам судьба, пока смерть не разлучит нас.

Йохан терпеливо выслушал мою сбивчивую клятву и крепко обнял меня.

— Ты моя жена. Только моя жена.

Он осыпал меня поцелуями, повторяя эту очевидную истину, а затем сказал еще одну очевидную вещь:

— С этого момента мы будем жить как обычная пара.

— Хорошо.

— Не будем возвращаться домой, останемся здесь и будем жить как семья Леннер в этой деревне.

— И это хорошо.

Я ответила, не раздумывая ни секунды. У меня не было воспоминаний о родном доме, поэтому и тоски по нему не было. Мой дом там, где мой любимый муж.

После жаркого поцелуя Йохан продолжил раздевать меня. Лишь полностью обнажив меня, он сбросил одежду сам.

— Ах!

В тот момент, когда за окном раздался звон колоколов, возвещающий о чьем-то бракосочетании, он вошёл в меня. Я, блаженно закрывшая глаза, наслаждаясь ласками, резко распахнула их от неожиданности.

Что происходит?

Я чувствовала размер, вес и жар Йохана, заполняющего меня, но не могла поверить в происходящее.

Йохан вошёл в меня прежде, чем я начала его умолять.

— Ха-а, Лизе, давай ещё раз, ещё только раз.

Более того, мужчина, который обычно останавливался после одного раза, сделал это трижды подряд и просил ещё.

— Столько, сколько захочешь.

Ты впервые возжелал меня сам. До вчерашнего дня Йохан вёл себя так, словно оказывал мне услугу, удовлетворяя мои потребности.

— М-м... Йохан... я устала.

— Тебе не нужно ничего делать, Лизе. Я всё сделаю сам.

— Ты не даёшь мне покоя, даже лежать смирно уже сил нет.

— Тогда позволь мне просто остаться внутри. Только внутри, прошу.

Но сегодня он ублажал и уговаривал меня, обессиленную и уже неспособную чувствовать возбуждение, лишь бы удовлетворить своё желание.

Наконец-то Йохан сошёл с ума по мне.

Моё тело обмякло, как тряпичная кукла в его руках, я даже голову поднять не могла, но в душе ликовала.

Всё, о чем я мечтала, сбывалось одно за другим. Я даже усомнилась, не задремала ли я во время мессы и не снится ли мне это.

— Лизе, роди мне ребёнка.

А когда Йохан, поглаживая мой живот, в котором всё ещё находился его член, сам заговорил о ребёнке, против которого всегда возражал, я окончательно решила, что это сон, и разочаровалась. Но, провалившись в сон и проснувшись, я поняла, что это была реальность.

Я сидела не в церкви, а лежала в постели. И ягодицы болели не от жёсткой скамьи, а из-за мужчины, который будил меня, щекоча нос полевыми цветами.

— ...Йохан?

— Хорошо спала?

Открыв глаза, я увидела Йохана, сидящего на краю кровати. Он протягивал мне букет красно-белых маков.

Уже вечер?

В полудрёме я приняла цветы и уставилась на него. Йохан поправил мои растрёпанные волосы. Я подняла на него глаза и удивилась.

Раньше, даже когда он улыбался, в его взгляде была грусть. Но теперь та тень, что преследовала его повсюду, исчезла без следа. Он улыбался мне чистой, лучезарной улыбкой.

— В доме Анны в самом разгаре пир.

— А, свадьба...

Мы сбежали с чужой свадьбы и занимались любовью средь бела дня.

Как неловко. Что, если спросят, куда мы пропали?

Йохан ответил так, словно прочитал мои мысли:

— Я сказал Анне и Паулю, что тебе нездоровилось.

— А... спасибо.

— Лизе, не нужно благодарить мужа за каждую мелочь.

Йохан обнял меня и помог сесть.

— Одевайся скорее. Нужно успеть к Анне, поесть и потанцевать.

Он впервые сам предложил потанцевать.

Мой муж изменился.

Что же с ним случилось сегодня?

***

«С этого момента мы будем жить как обычная пара».

Сначала я не поняла, зачем Йохан даёт клятву в очевидном, но со временем смысл его слов дошёл до меня.

Йохан изменился. Настолько, что я перестала думать о нем как о «странном муже».

Он больше не говорил загадками, не грустил в моменты радости, не колебался и не избегал близости.

Это была удивительная перемена.

Более того, с того дня Йохан стал выражать свою любовь гораздо пылче и активнее. Он переписывал стихи о любви из своего сборника, рисовал меня, посвящая мне свои творения, и даже...

— Любимая.

— Ох...

Он мог внезапно появиться, как сейчас, когда я собирала виноград, обнять меня, страстно поцеловать, прерывая мою работу, и исчезнуть.

— Давай немного отдохнём.

— Йохан, надеюсь, под отдыхом в той хижине ты не имеешь в виду физический труд, который будет тяжелее нынешнего?

— А разве нельзя?

С того дня он постоянно проявлял инициативу в постели. Этот благочестивый и сдержанный мужчина — первым, да ещё и на природе!

— Господь смотрит.

— Лизе, любовь — это дар Божий. Поэтому Господь будет только рад, видя, как мы, Его дети, наслаждаемся этим даром.

— Боже мой, Йохан... Впервые слышу такую благочестивую и одновременно распутную проповедь.

Глава 18

Судя по всему, фанатичная, почти безумная вера Йохана претерпела изменения.

Человек, который раньше не пропускал ни одной утренней мессы и молился в любое время дня, теперь ходил в церковь только по выходным и праздникам. И его личные молитвы сократились до обязательных перед едой и сном.

Освободившееся от молитв время он тратил на меня. Раньше я чувствовала себя на втором плане, уступая Богу главное место в сердце Йохана, но теперь мне казалось, что я заняла это место.

Так что теперь отговорка «Бог смотрит» на него больше не действовала.

— Йохан, если мы продолжим, ты выбьешься из сил и мы не успеем собрать виноград до заката.

С тех пор как Йохан стал одержим моим телом, я, наоборот, перестала зацикливаться на сексе. Не потому, что моё желание к нему остыло. Вовсе нет.

Рыба, живущая в воде, не чувствует жажды. Я была сыта любовью, которую Йохан щедро изливал на меня.

Но мой «настоящий» голод все ещё не был утолён. Йохан, видимо, беспокоясь, что я могу умереть при родах, поставил мне условие, которое я должна выполнить, прежде чем он разрешит мне забеременеть.

«Когда сможешь расколоть десять поленьев подряд без передышки».

Колоть дрова? Это жестоко.

Я никогда в жизни не держала топор в руках. И даже до потери памяти, видимо, тоже, потому что чуда не произошло, и дрова не разлетались от моих ударов.

В итоге я попросила Йохана научить меня, но мой рекорд был жалок — два полена. Целую неделю я лишь едва поднимала топор, дрожащими руками, и беспомощно роняла его на полено, прежде чем мне удалось расколоть хотя бы два.

«Йохан, неужели я и раньше была такой слабачкой?»

«Нет, ты была медсестрой, которая могла в одиночку перевернуть грузного пациента».

Но с моей нынешней силой мне впору не ухаживать за больными, а самой ложиться в больницу. Видимо, долгая болезнь и кома лишили меня былой силы.

Узнав, что раньше я была сильнее, я загорелась надеждой и упрямством. Я стала усердно есть и работать, чтобы восстановить силы.

Прошло два месяца, и результаты стали заметны. На моих руках, где были только кожа да кости, появились хоть и тонкие, но мышцы, и теперь я могла расколоть шесть поленьев подряд.

Так что теперь я могла собирать виноград, как сейчас, но виноградник был бескрайним, и работать без отдыха было невозможно. Не выдержав осеннего зноя, мы решили передохнуть в тени дерева.

Йохан сидел и читал книгу, а я обняла его сзади, прислонившись к широкой спине.

— Передумала? — спросил он.

— Нет, не передумала. Читай.

Я услышала его тихий смешок и шуршание страниц. Теперь я не ревновала его к книге.

Я закрыла глаза, слушая его дыхание, шелест страниц и шум ветра в листве над головой. Вдыхая запах Йохана, я чувствовала умиротворение.

— Ха-а...

Я сладко вздохнула и потерлась щекой о его рубашку, пропитанную его запахом. Он вздрогнул.

«Ой, неужели я задела шрам?»

У моего мужа на спине был шрам. Я, его жена, узнала об этом только месяц назад. Когда Йохан, после нашей дневной любви, отвернулся, чтобы одеться.

Увидев длинный, бугристый шрам на его спине, я испугалась. И хоть я ничего не помнила, во мне, видимо, проснулась медсестра: я сразу поняла, что это след от ожога.

«Йохан, ты ранен? Когда это случилось? Почему ты мне не сказал?»

Оказалось, это старый шрам, полученный в детстве.

«Может, он все еще болит?»

Я хотела спросить, вздрогнул ли он из-за того, что я коснулась шрама, но промолчала. Йохан не любил говорить об этом.

«Даже старые шрамы можно убрать».

Когда я предложила спросить у деревенских бабушек про целебные травы или зайти в аптеку в городе, Йохан покачал головой.

«Лизе, этот шрам для меня как медаль. Я не хочу его убирать».

Но и показывать его он не хотел. Называл медалью, а прятал как позорное клеймо.

Йохан изменился, но в одном остался прежним. Он по-прежнему молчал о прошлом. Даже больше, чем раньше.

«Давай забудем прошлое и будем жить настоящим».

Поэтому я решила не поднимать тему шрама и отодвинуться. Но Йохан перехватил мою руку и снова прижал её к своей талии.

— Лизе, ты точно дьявол.

А, значит, он вздрогнул не из-за шрама, а потому что с трудом сдерживался, когда я терлась об него.

Йохан называл меня дьяволом каждый раз, когда я подливала масла в огонь его сдерживаемой страсти.

— Разве бывают дьяволы, которые показывают рай? Значит, я ангел.

Я снова прислонилась головой к его спине и закрыла глаза. Когда моя грудь прижалась к его лопаткам, Йохан издал протяжный стон, смешанный со вздохом.

Раз я не даю согласия, ему приходится терпеть, но, видимо, это давалось ему нелегко — он то и дело мял мою левую руку, лежащую у него на животе.

На наших левых руках всё ещё не было колец.

Я хотела продать своё одинокое кольцо и купить новые, но Йохан был против. Он сказал, что война не кончается, цена на золото растёт, так что лучше подождать и продать его в случае крайней нужды. Но это была не единственная причина.

«Наши обручальные кольца я куплю на деньги, которые заработаю сам».

Значит, наши первые кольца покупал не он? Мы молодожёны, но моё кольцо было потёртым и поцарапанным, словно семейная реликвия.

В любом случае, в последнее время Йохан работал еще усерднее. Был сезон сбора урожая, работы хватало, и наши сбережения росли, как тыквы на грядке.

Но это временно. Зимой работы станет меньше.

«Нужно найти стабильную работу на круглый год».

Все советовали ему вернуться к преподаванию, раз уж он был учителем, но это было непросто. Диплом и сертификат Йохана сгорели вместе с домом, а школы, где он работал, закрылись, так что подтвердить его квалификацию было некому.

Когда мы уже почти отчаялись, пришла помощь. Деревенский священник, оценивший набожность и усердие Йохана, получил для него рекомендацию от епископа. Благодаря этому Йохан смог устроиться учителем литературы в школу у подножия горы.

Книга, которую он сейчас читал, была учебником для класса, который ему предстояло вести. Уроки начнутся только после новогодних праздников, но этот прилежный мужчина уже готовился.

— Фрау Леннер, за то, что вы так мучаете меня, сегодня ночью вам придётся расплачиваться подо мной.

— Боже мой, герр Леннер. Разве учителю пристало говорить такие непристойности?

Когда Йохан станет учителем, мы перестанем быть чужаками и станем полноправными жителями деревни.

«Но учитель не может вечно ютиться на чужом чердаке».

Деньги, отложенные этой осенью на кольца, придётся потратить в следующем году. Нужно найти дом поближе к школе. На этот раз настоящий дом, а не чью-то мансарду.

От одной мысли о нашем новом гнёздышке я становлюсь счастливой. Окрылённая мечтами, я закончила сбор винограда раньше, чем планировала.

Поскольку время еще оставалось, Йохан пошел помогать другим фермерам переносить урожай, а я вместе с другими женщинами забралась в повозку, груженную корзинами с виноградом, и мы отправились на винодельню.

— Лизе, ты, наверное, впервые будешь делать вино? — спросила Анна, сидевшая рядом и таскавшая виноградины из корзины.

— Наверное. Честно говоря, сама не знаю. Может, когда залезу в чан и начну давить виноград, ноги сами вспомнят движения, и я всех удивлю.

— Да уж... удивительно и печально одновременно...

Хозяин винодельни, правивший повозкой, поцокал языком, жалея меня, и спросил:

— А в больнице это не лечат?

— Не знаю.

— Пусть Йохан узнает.

— Я в порядке. Я и так счастлива.

На самом деле, я уже просила Йохана об этом. На следующий день после того сна, где я видела нашу первую встречу — или то, что я считала ею.

«Йохан, я хочу вернуть память».

Я думала, что он найдёт мне хорошего врача. Но Йохан с грустными глазами покачал головой.

«Я бы хотел, чтобы ты ничего не вспоминала».

«Почему?»

«Потому что незнание — это лекарство».

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав! boosty.to/fableweaver

Страница книги Я молюсь, чтобы ты меня забыл в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

О книге