Глава 1

Громко и беспорядочно звенели бубенцы.

Вслед за звоном доносился бой барабанов и чангу, а также топот ног шамана-паксу, облачённого в пёстрый ханбок, который неистово скакал и бил ногами о землю. Все жители деревни высыпали на улицу, чтобы посмотреть на ритуал.

Это была деревня Сан Гун, расположенная недалеко от столицы.

В военное время, чтобы защитить столицу, здесь, переходя с горы на гору и растягиваясь до соседних селений, высились крепостные стены и сигнальные вышки для сдерживания врага.

Хозяевами деревни Сан Гун была семья Хон (紅) — один из родов заслуженных сановников, участвовавших в основании государства. Хоть они и уступили в борьбе за власть, семья из поколения в поколение славилась своими военачальниками, а потому обосновалась здесь, в деревне Сан Гун, близ столицы.

Считалось, что Сан Гун издавна оберегает эти земли и помогает им процветать. Поскольку деревня лежала на пути к столице, здесь всегда было шумно от проезжих гостей. Была здесь и одна старинная традиция: раз в год нужно было обязательно приносить Сан Гуну жертву в течение ста дней — только так в деревню приходило процветание.

— Сан Гун? Раз он требует жертву, уж не нечисть ли это?

Хон Ём Ран (紅炎浪) — второй сын семьи Хон, лишь недавно вернувшийся в деревню после учёбы в столице, — стоял в первом ряду и говорил это, криво ухмыляясь.

— Тсс.

Старший брат, Хон Ин Нам, цокнул языком, одёргивая его.

В прошлом, когда жертву действительно не принесли, Сан Гун разгневался: появился тигр, и поток торговцев и путников в деревню иссяк. Даже когда организовали отряд для поимки тигра, зверь не показывался, но стоило появиться чужакам, как он начинал угрожать им. В итоге все, кто зарабатывал на постояльцах, в один голос взмолились о возобновлении жертвоприношений.

Пять знамён шамана, «обанги», яростно развевались на ветру. Шаман-паксу, накрашенный словно женщина, вытянул красный флаг и мельком взглянул на Хон Ём Рана.

Кажется, лицо знакомое.

Заметив, как шаман, встретившись с ним взглядом, тут же в спешке отвёл глаза, словно пытаясь сбежать, Хон Ём Ран подумал:

«Я рос здесь до отъезда в столицу, так что лицо наверняка знакомое».

— И вы до сих пор верите в эти суеверия?

Все жители деревни обязаны были присутствовать на ритуале. Это было естественно, ведь никто не знал, кого выберут жертвой.

На лицах людей читалось любопытство.

— Говорят «жертва», но на деле это просто молитвенное служение. Все считают это само собой разумеющимся и верят, так что, пока живёшь в деревне, придётся подчиняться.

— А у старика-то гонору поубавилось.

Хон Ём Ран говорил о своём отце, Хон Тэ Ёне, который стоял в паре шагов от них, заложив руки за спину, и наблюдал за ритуалом. Тон сына был донельзя непочтительным. Отец, похоже, это услышал — Хон Ин Нам заметил, как на виске родителя вздулась синяя жилка.

Хоть и называли это жертвой, на деле человеку просто нужно было уйти в горную пещеру на сто дней и усердно молиться Сан Гуну.

Если условие соблюдалось, засухи, наводнения и прочие стихийные бедствия обходили эти края стороной, и деревня всегда процветала. Более того, в жертву для стодневной молитвы обычно выбирали кого-то из бедной семьи, но возвращался он с гор с диким женьшенем или драгоценными камнями, после чего его род начинал процветать.

Даже если кто-то подначивал вопросами: «Откуда там женьшень? Откуда камни?», все отвечали, что это благодать Сан Гуна, так что у жителей не было иного выбора, кроме как верить в его существование. К тому же, разве в горах не обитал посланник Сан Гуна? Иногда этого посланника видели под священным деревом или у подножия горы. Проходило десять, двадцать лет, а он ничуть не старел. Поскольку вреда деревне он не причинял, люди со временем решили, что посланник просто докладывает Сан Гуну обо всём, что происходит в селении.

Хон Ин Нам искоса поглядывал на Хон Ём Рана, который со скучающим и равнодушным видом скрестил руки на груди, наблюдая за действом.

Этот младший брат был необычным с самого рождения.

Обычным людям таких имён не дают, но у Хон Ём Рана, начиная с вещего сна перед рождением и заканчивая гороскопом, всё было незаурядным.

Сон, в котором огненный дракон упал с небес прямо в столицу, в королевский дворец, предвещал судьбу человека, чьё имя будет занесено в королевские родовые книги. Хон Тэ Ён, который не сумел правильно распорядиться своим положением и отдалился от королевской семьи, услышав о судьбе второго сына, невероятно обрадовался и закатил пир.

То, что имя мужчины попадёт в королевские списки, означало женитьбу на принцессе.

Хон Тэ Ён верил, что этот сын вернёт его в центр политической жизни. Семья Хон использовала иероглиф «красный» (Хон), и, желая сыну красного и ослепительного будущего, отец дал ему соответствующее имя.

Бума — зять короля.

По принципу первородства, если наследный принц умрёт, трон может занять принцесса.

Женщина на троне — явление редкое, но в истории страны не невозможное. К тому же ходили слухи, что наследный принц слаб здоровьем и вряд ли доживёт до совершеннолетия.

Если Хон Ём Ран женится на принцессе, то рождённый им сын станет королем.

Учитывая всё это, генерал Хон Тэ Ён не мог не обожать своего второго сына.

Может, поэтому?

Хон Ём Ран рос своенравным. Если ему что-то не нравилось, он пускал в ход кулаки даже против старшего брата и дерзил отцу. Он унаследовал телосложение генерала, так что отцовская розга перестала действовать на него уже в пять лет. К тому же слабые его не интересовали. Он выходил из себя только тогда, когда, по его меркам, происходило что-то несправедливое. Более того, он обладал мстительным упорством, возвращая обиду в двойном, тройном, а то и в десятикратном размере.

Пусть семья Хон и утратила былое влияние, в столице никто не смел тронуть сына заслуженного рода. И вот этот самый сын, сдав даже не требовавшийся от него военный экзамен, вернулся домой верхом на пожалованном королём коне, с мечом на поясе и с выражением смертельной скуки на лице.

«Мой сынок, конечно, но верить этому засранцу…»

От осознания, что судьбу рода придётся доверить этому мерзавцу, генерал Хон зажмурился от отчаяния.

На самом деле, не в силах справиться с сыном, на время учёбы он отправил его в дом друга в столице. Едва начав изучать науки и взяв в руки меч, Ём Ран стал рубить правду-матку, и если отец получал от кого-то крупный подарок, сын тут же доносил в управу, что генерал Хон берёт взятки.

Когда начальник управы с неловким лицом явился в третий раз, генерал Хон решил, что лучше отправить сына в столицу, чем прослыть на всю округу взяточником. И поручил его своему другу, который содержал школу боевых искусств и был кристально честным человеком.

Друг иногда писал в письмах хвалебные отзывы о врождённой силе мальчика. Поскольку в деревне не осталось ни одного парня, который в детстве не был бы бит Хон Ём Раном, генерал воспринимал это как должное. Но когда он спустя долгое время снова увидел это крепкое и наглое лицо, способное в одиночку забить тигра в горах, и генерал Хон, и старший брат Хон Ин Нам одновременно зажмурились.

Рост далеко за шесть щёк, мощный костяк, а пожалованная за первое место на экзамене изящная синяя накидка, казалось, вот-вот лопнет по швам от малейшего движения.

Лицом же он походил на рано ушедшую мать.

В детстве деревенские мальчишки получали от Хон Ём Рана тумаков именно за то, что дразнили его похожим на девчонку.

Он и сейчас был красив, как мать, но теперь к этому добавилось слово «мужественно».

Густые брови и длинные глаза с внутренним веком в зависимости от выражения лица иногда выглядели пугающе порочно. А когда он моргал от скуки, дрожащие ресницы придавали взгляду глубину. Хон Ин Нам незаметно отодвинулся от брата, чувствуя разницу в росте на целую голову. Хон Ём Ран, перестав смотреть на ритуал, склонил голову набок и уставился на разглядывающего его брата.

— Чё уставился?

— А, н-ничего.

Чёрт, заикнулся.

Хон Ин Нам поспешно перевёл взгляд вперёд. Не только он, но и все девушки деревни на выданье смотрели на Хон Ём Рана во все глаза. Очевидно, что девицы вышли на улицу не ради ритуала, а чтобы поглазеть на него.

Губы Хон Ём Рана, хоть и не накрашенные, были яркими и пухлыми.

Но из-за того, что они вечно кривились в усмешке, никто не смел с ним заговорить.

— Нынешняя жертва!..

Хон Ём Ран, которого вытащили из дома чуть ли не силой, потому что ему было скучно сидеть взаперти, с безразличным видом посмотрел на наконец-то заговорившего шамана.

Выбрав из связки знамён ярко-красный флаг, паксу резко взмахнул им справа налево.

Под огромным священным деревом, которому, по преданию, была тысяча лет, в такт движениям заколыхались разноцветные ленты.

— Э-эта жертва…!

Красный флаг, обведя толпу, указал в определённую точку. Туда, где стоял генерал Хон.

Генерал Хон, стоявший прямо перед Хон Ём Раном, первым же делом сделал шаг в сторону.

Флаг не последовал за генералом. Он указывал точно на Хон Ём Рана.

— О…

С губ Хон Ём Рана сорвался заинтересованный возглас.

— Т-ты, из рода Хон! Да станешь ты жертвой!

Лицо шамана побелело. Красный флаг в его руках жалко задрожал. И палец шамана, указывающий на Хон Ём Рана, сломался в одно мгновение.

Глава 2

— А-а-а-а!

В мгновение ока Хон Ём Ран вытянул руку, схватил флаг, который на него указывал, и дёрнул так, что палец шамана хрустнул и сломался. Паксу, хрупкий, словно девица, тут же осел на землю, завопил и разрыдался навзрыд.

— Я-то думал, чего ты всё время косишься да мнёшься, а ты, оказывается, болтаешь о том, что тебе не по зубам.

Их взгляды встретились не случайно.

Хон Ём Ран невозмутимо произнёс это, глядя на рыдающего у его ног шамана. Этот паршивец уже давно наметил его в жертвы и всё выжидал, когда бы получше момент выбрать. Звон бубенцов и бой барабанов смолкли. Воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь плачем шамана.

Даже приезжие потеряли дар речи от такой внезапной вспышки насилия.

— …Мы ведь не навлечём на себя проклятие?

Кто-то прошептал это совсем тихо, но в повисшей тишине голос прозвучал особенно громко. Теперь взгляды всех присутствующих были устремлены прямо на Хон Ём Рана, что его изрядно раздражало. Он лишь нахмурился, глядя на шамана, который продолжал реветь как дитя, хотя от сломанного пальца ещё никто не умирал.

Раз в год, перед сбором урожая, на сто дней.

Это была деревенская традиция, сродни празднику урожая. На самом деле никто не умирал и не калечился, а все верили, что если кто-то один сто дней будет усердно молиться, то год пройдёт спокойно. Но Хон Ём Ран открыто плюнул в это всеобщее верование.

— Хватит болтать, иди за мной.

Генерал Хон с каменным лицом обратился к сыну, который вымахал куда крупнее его самого.

Липкие взгляды, суровый отец, да ещё и вой шамана — всё это бесило. Хон Ём Ран молча последовал за отцом.

Притихшая толпа поспешила свернуть ритуал.

Люди перешептывались, опасаясь, не накликали ли они беду, не осквернили ли обряд, и гадали, что будет, если тигр снова явится и на этот раз начнёт вредить самим жителям. Они то и дело бросали косые взгляды на дом генерала Хон с его высокими стенами.

Как только всё убрали и на землю опустились сумерки, люди разошлись, бросив плачущего шамана, который всё причитал, что ритуал осквернён. Палец болел, но ещё больше было обидно, поэтому Паксу продолжал всхлипывать, не в силах остановиться.

Под священным деревом, где не осталось ни души, с приходом темноты зазвучал жуткий свист ветра. Стало страшно. Паксу, вжав и без того узкие плечи, шмыгнул носом.

— Я же, ик, говорил, хнык, что нельзя, ы-ы-ы…

Он продолжил, давясь слезами:

— …У него же… с детства… характер скверный, хнык…

Хон Ём Ран был первой любовью Паксу.

В детстве он был таким красивым, что Паксу признался ему в любви, а в ответ получил от улыбающегося мальчика хорошую трепку деревянным мечом в дождливый день. Паксу правда думал, что это девочка, вот и признался. Если бы у того в руках тогда был настоящий меч, его бы точно на куски порубили.

Хон Ём Ран и сейчас заставлял сердце Паксу трепетать.

Не потому, что был первой любовью, а потому что на левом бедре у него висел меч. Теперь всё не закончилось бы просто побоями. К счастью, повзрослевший Хон Ём Ран, видимо, набрался благоразумия и меч не обнажил.

Сломанный палец — это, можно сказать, большая удача.

— Е-если бы он меч достал, я б точно помер…

— Ты с кем разговариваешь?

— А-а-а!

Паксу вскрикнул, подпрыгнув от неожиданности, когда чей-то голос прошептал ему прямо в ухо.

— Чего пугаешься? Ты же даже призраков видишь.

— Юбка, юбка задралась, юбка!

Потрёпанная, выцветшая жёлтая юбка закрывала лицо женщины. Она висела вниз головой, зацепившись голенями за ветку, ближайшую к Паксу, и, расслабив тело, перевернулась, отчего юбка упала ей на голову. Паксу заорал, увидев это зрелище, которое было пострашнее любого призрака.

Бледная белая рука вынырнула из-под юбки и одёрнула ткань ниже жакета. Длинные волосы уже мели землю. Глаза, блестящие, как отполированная галька, не теряли своего света даже в темноте.

Бледное, бескровное лицо. Такие же бескровные губы медленно растянулись в улыбке.

При виде её улыбающегося лица у Паксу по спине пробежал холодок. Потому что это напомнило ему детство Хон Ём Рана. Люди, которые так улыбаются, никогда не приносили ему ничего хорошего.

— Да ладно тебе. Ты же не умер.

— А если бы умер?!

— Тогда кто бы стал следующим шаманом?

Услышав слова, полные безразличия к его судьбе, Паксу забыл о боли в пальце и выпятил губы в обиженном жесте. Тогда висящая вниз головой женщина, всё ещё придерживая юбку одной рукой, протянула другую, такую же бледную, ухватила Паксу за выпяченные губы и потянула.

— У-у-у!

— Я же говорила: будет опасность для жизни — спущу жёлтую ткань.

Отпустив его губы, женщина продолжила:

— Но он мне палец сломал!

— Характер у него, конечно, огонь.

— Я же говорил. Его нельзя.

— Я думала, ты говоришь «нельзя», потому что он твоя первая любовь.

Невинно ответила женщина по имени Хи Са. Паксу, который ни разу не смог переспорить её, стиснул зубы, но тут же разжал. Он видел её с детства, когда ходил хвостиком за матерью. После смерти матери, унаследовав дело шамана, он познакомился с Хи Са ближе.

Иногда она сама выбирала жертву — того, кто должен подняться в горы. Как сегодня она указала на Хон Ём Рана.

— Никакая он не первая любовь.

— Ты так жалобно плакал и просил.

— Я и сейчас так жалобно плачу!

— Хочешь, дам нашему шаману корешок женьшеня? Съешь — быстрее заживёт.

Повзрослев, Паксу поначалу считал её призраком. Но раз её видели не только его глаза, но иногда и жители деревни, призраком она не была. Злой энергии от неё тоже не исходило. Его мать говорила, что к Хи Са нужно относиться с почтением, как к посланнице Сан Гуна.

Мать слышала это от бабушки, и так передавалось из поколения в поколение. Значит, Хи Са прожила уже как минимум около ста лет.

— Вы что, всё ещё считаете меня ребенком?

Хи Са, продолжая болтаться на ветке, рассмеялась в ответ.

Она так долго висела вниз головой, а лицо ни капли не налилось кровью. Иногда она смотрела с дерева на людей, возносящих молитвы, и исполняла их желания. Большинство просило здоровья родным или достатка, так что исполнить это ей было несложно.

Стодневная молитва.

Она жаждала этого, так что это был простой обмен желаниями.

Так было до тех пор, пока Хи Са ни с того ни с сего не указала на Хон Ём Рана.

— Уж больно много он плакал.

— Если вы так долго живете, могли бы быть и похладнокровнее.

Буркнул Паксу. Проблема была в том, что объектом стал именно Хон Ём Ран.

В безлунную ночь, когда никого не было, к этому мрачному священному дереву пришёл старший брат, Хон Ин Нам, и рыдал, умоляя. Говорят, он случайно попал на ежегодный праздник цветов в столице, увидел там принцессу и влюбился с первого взгляда. И вот он, всегда отстающий от младшего брата, которому судьбой начертано стать зятем короля и который превосходит его во всём, — он, старший сын знатного рода, который всегда фыркал, называя молитвы Сан Гуну суеверием, прибежал к священному дереву.

«Умоляю, умоляю, заберите моего младшего брата. Оставьте в его жизни хоть одно позорное пятно, от которого не отмыться».

Так уж вышло, что его мольба достигла ушей Хи Са, отдыхавшей в тени дерева.

Хон Ин Нам хотел, чтобы Хон Ём Ран получил такой позорный изъян, который не позволил бы ему жениться на принцессе. Рыдая и рассказывая о своей жизни в тени брата, он в конце концов взмолился, чтобы вернувшийся в деревню брат просто исчез с его глаз до того, как его позовут во дворец.

Поскольку младший брат всегда творил что хотел, Хи Са впервые за долгое время услышала столь слезную молитву о том, чтобы кто-то больно обжёгся.

— Проблема в том, что вкус оказался неплох.

Красный язычок мелькнул меж бледных губ Хи Са и облизнул нижнюю губу.

Поняв, что она сейчас очень голодна, Паксу тихонько отвёл взгляд.

— …И когда это вы успели попробовать Хон Ём Рана на вкус?

— Ему стало жарко на перевале, и он решил быстренько облиться водой из ручья. Ну я и попробовала то, что приплыло по воде.

— Фу, вы что, подобрали и съели эту гадость?

— Если я исполню это желание, то хоть кто-то один станет счастливым.

— Слишком уж много личного интереса.

Хи Са перевела тему, видя отвращение Паксу. Но, судя по тому, как расслабились уголки её глаз, вкус ей определённо пришёлся по душе. Она явно смаковала воспоминание. Они оба знали, что именно она съела, даже не произнося этого вслух. Не знать было невозможно.

Те, кто становился жертвой, получали богатство, но взамен отдавали всё…

Паксу тяжело вздохнул.

— Вот поэтому и ходят странные слухи.

— Какие слухи?

— Ну… что жертвами становятся только мужчины, полные, кхм, мужской силы, потому что…

— Потому что я питаюсь их «янской энергией»? А, так вот почему он просил оставить позорное пятно в жизни брата.

Глава 3

Словно осознав что-то заново, Хи Са вновь широко улыбнулась. От нечего делать деревенские жители любили придумывать всякое, завидуя тем жертвам, кто исцелил своих старых матерей и разбогател.

— Госпожа Хи Са!

— Ну, не то чтобы это была неправда.

Хи Са рассмеялась мягко и переливчато. В ночи её бледное лицо с этой улыбкой и впрямь можно было принять за призрак.

Такое возможно лишь в деревне, где верят в Сан Гуна и приносят жертвы. Люди здесь свято верят словам шамана, выбирающего жертву, а потому и молчат, веря, что Хи Са — не чудовище, а посланница Сан Гуна.

— Если так пойдёт, вас и правда начнут называть нечистью.

— Видимо, божеством мне всё-таки не стать.

Хи Са ответила так, словно ей было всё равно. Она не выбирала жертву наобум. Обычно это делал шаман Паксу, и лишь изредка — она сама. В основном Паксу отбирал и отправлял в горы тех, кто был беден и нуждался.

Все возвращались живыми, так что до сих пор проблем не возникало.

Но после того, как Хи Са указала на Хон Ём Рана, Паксу встревожился. Почему именно он? Из всех жителей деревни! Хи Са никогда не одаривала богатых. Она всегда выбирала тех, у кого болели родные и не было денег даже на лекарства.

Иногда выбирали и женщин, но все пересуды и внимание всегда доставались мужчинам.

Люди посмеивались, мол, не навлечь бы беду, но Хон Ём Ран был не тем человеком, который просто посмеётся и пройдёт мимо.

Это точно станет проблемой. Предчувствуя, что проблема будет огромной, Паксу снова разрыдался.

***

— Не спорь и поднимайся в горы.

Огонёк в курительной трубке уныло тлел. Генерал Хон, жадно затягиваясь, набивал трубку уже в третий раз, когда сказал это сыну, сидевшему перед ним. Ходили слухи, что через два месяца королевский двор начнёт принимать «саджуданжа» — брачные гороскопы — для выбора мужа принцессы. Слухи ходили только среди верхов, а значит, это были не просто слухи, а достоверная информация.

Генерал Хон верил во врождённую удачу сына.

Но станет ли тот, кто доносит на собственного отца в управу, стараться ради процветания семьи?

Шло время, и теперь он уже не мог доверять собственному отпрыску. Он отправлял сына к своему кристально честному другу в надежде, что тот хотя бы не настрочит донос, но сын вернулся ещё более принципиальным, и генералу стало с ним неуютно.

— Я вообще-то молчал.

— Вот и молчи, и иди в горы! Считай, что идёшь туда тренироваться в уединении.

В случае чего эта деревня станет последней линией обороны. Никто там не умирает, наоборот, возвращаются с женьшенем и богатствами, так что нет причин не подыграть деревенским. В военное время единство с жителями — самое важное.

На самом деле генерала Хона больше всего беспокоил его собственный день рождения, который должен был наступить через полмесяца.

Отовсюду начнут присылать подарки, и ему снова придётся оглядываться на сына.

— А, так вы хотите, чтобы я шёл не в столицу, а в горы?

Хон Ём Ран слегка кивнул с выражением лица, которое даже отец не мог разгадать. Согласие это или нет — непонятно. В детстве ладно, возраст прощал, но если двадцатилетний сын снова пойдёт в управу доносить на отца за взятки, это будет позор, от которого впору лезть в петлю.

Нужно убрать его с глаз долой, пока не отправят во дворец, и тут как раз подвернулось это «жертвоприношение».

Жертва!

Надо же, прославленный род, давший стране королевского зятя, теперь ещё и жертву поставит.

Так или иначе, сын оказался в центре внимания. Генерал заметил, как старший сын, сидевший рядом, с трудом сдерживает смех, закусив губу.

— Ц-ц, что один сын, что другой…

Головная боль досталась только генералу Хону.

— А примут ли во дворце того, кто был жертвой? Если король узнает, что он «осквернён», то может разгневаться.

— Если брат не проболтается, то слухи из деревни до столицы не дойдут.

Хон Ём Ран с мягкой улыбкой сказал это прямо в лицо Хон Ин Наму, который изо всех сил жаждал стащить брата вниз и был в восторге от ситуации.

— Я иду в горы тренироваться. А в качестве жертвы я отправлю какого-нибудь подходящего парня.

— Что? Но ведь это обман деревни! А если тигр снова появится или в следующем году случится засуха…

— Не знал, что мой сын верит в эти нелепые суеверия. Достаточно просто подыграть им. Нам нужно не потерять уважение жителей и благополучно отправить второго сына во дворец, так что лишние пятна на репутации нам ни к чему.

От строгого тона генерала Хон Ин Нам, внезапно выставленный суеверным дураком, закрыл рот.

«Но ведь это, похоже, правда».

Он сам ходил к священному дереву и рыдал там, умоляя. Он слышал, что парень, ставший жертвой, спас свою больную мать, и в отчаянии ухватился за эту соломинку.

Он сделал это, хоть и считал суеверием. Из дворянских семей жертв никогда не выбирали. Люди говорили, что так Сан Гун заботится о нуждающихся. Поэтому он и не думал, что брат действительно станет жертвой, но это случилось.

Это было по-настоящему.

— Отец!

— Как сказал твой брат: главное, чтобы ты держал язык за зубами, ты!

Впервые в жизни он влюбился, и избранницей оказалась принцесса.

Хон Ин Нам с обидой посмотрел на отца, который даже не думал отправлять его гороскоп во дворец. В глазах генерала старший сын, который, съездив в столицу всего раз, вернулся размякшим, словно дырявый воздушный змей, выглядел просто жалким.

— Говорят, в горах водится нечисть.

— А, да, я тоже видел.

На слова Хон Ём Рана Хон Ин Нам кивнул.

Жители деревни, поднимаясь в горы, порой видели странную женщину. Она не старела, и можно было подумать, что она — йокай, но так как шаман назвал её посланницей Сан Гуна, все делали вид, что не замечают странностей. Вреда она не причиняла, а если кто-то терялся ночью в лесу, она появлялась из ниоткуда и безмолвно шла впереди. Следуя за ней, путники выходили к деревне.

Приезжие тоже иногда упоминали эту женщину, но никто не говорил о вреде.

— Местные называют её посланницей Сан Гуна, так что выбирай выражения.

— То, что не стареет и не умирает, но при этом живое — это и есть нечисть.

— Кхм.

Генерал Хон, хоть сам её не видел и знал только по слухам, тоже считал её нечистью. Просто она появлялась и исчезала внезапно, и никто не знал её истинной сущности.

— Будем считать, что я пошёл ловить нечисть.

Хон Ём Ран подвёл итог.

При мысли, что можно представить всё не как жертвоприношение, а как охоту на чудовище, глаза генерала Хона загорелись.

— Верно. Раз ты сдал военный экзамен, то поймать зловредную нечисть и успокоить народ — это и есть твой долг.

Неизвестно, удастся ли поймать.

Пусть её называют посланницей, но её существование не доказано, так что, если она исчезнет, жители, скорее всего, даже не заметят. Она ведь и так появлялась редко, как призрак. Если представить всё так, то даже если пойдут слухи о том, что кандидат в мужья принцессы был «осквернённой жертвой», можно будет оправдаться.

Разве может тот, кто сдал военный экзамен, просто пройти мимо деревенской нечисти?

Впервые почувствовав, что они со вторым сыном на одной волне, генерал Хон довольно рассмеялся. Но встретившись с холодным, неулыбчивым взглядом Хон Ём Рана, он неловко снова сунул в рот мундштук трубки. Он махнул рукой, веля уходить, и сыновья, коротко поклонившись, встали.

Хон Ин Нам, отсидевший ноги, заковылял, прихрамывая, а Хон Ём Ран шёл по веранде твердо и уверенно.

Даже это выглядело внушительнее, чем у старшего брата, отчего у Хон Ин Нама внутри вскипело раздражение.

— Похоже, даже великому Хон Ём Рану не нравится, когда его имя треплют в связи с браком с принцессой?

— С принцессой?

Хон Ём Ран остановился и обернулся, словно услышал что-то новое. От его резкого разворота хромающий Хон Ин Нам замер. Память о детских побоях подсказывала: подойдёшь ближе — получишь.

— Видимо, ты возгордился из-за того, что отец решил отправить твой гороскоп…

— Ты по-прежнему веришь во всякие суеверия. При чём тут мой гороскоп?

— Что…!

— Шаман и та девка, что сидела на священном дереве, — заодно. Решили сговориться и поиздеваться надо мной, но я так просто не дамся.

— Что?

«Что-то было на дереве?»

Хон Ин Нам ничего такого не видел. Хон Ём Ран с презрением прищурился. Он отчётливо видел девицу, которая пряталась в густой листве, прижимая к себе жёлтую ткань. Её поведение было настолько очевидным, что это вызывало лишь усмешку: как она посмела?

Он с самого начала ни на грош не верил ни в судьбу королевского зятя, ни в прочую чушь.

Он просто решил уничтожить наглую нечисть, потому что не желал иметь никаких пятен на своей жизни. Так совпало, что это устроило и отца, но место мужа принцессы его совершенно не интересовало. Отец, слепо верящий словам гадалки, и брат, верящий в суеверия, казались ему одинаковыми.

Глава 4

— Т-так тебе, значит, не интересно? Стать мужем Её Высочества?

— Ты всё ещё несёшь эту жалкую чушь. Брат, шаманы — это те, кто говорит лишь то, что люди хотят услышать.

— Э…?

— Они говорят то, что приятно слышать тем, кто платит.

Хон Ём Ран небрежно сложил пальцы в кружок, изображая монету.

— Ты правда не заинтересован? А ведь когда я родился, мне тоже говорили, что я совершу великие дела! Ты прав. Ты абсолютно прав.

Какие там великие дела — Хон Ин Нам даже не был уверен, сдаст ли он гражданский экзамен в следующем году. В этот раз он слёг с сильной болью в животе и даже не смог пойти на экзамен, в то время как младший брат блестяще его сдал, отчего Ин Наму было стыдно поднять глаза. Послушав брата, он подумал, что шаманы и впрямь лжецы, подстраивающиеся под кошелёк заказчика.

Видимо, они с отцом слишком долго прожили в этой деревне и сами того не заметили, как пропитались местными верованиями.

— Ха-ха-ха, всё-таки человеку нужно пожить в столице, чтобы набраться ума.

Впервые почувствовав симпатию к брату, Хон Ин Нам по-дружески подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Убери.

— …Ладно…

Он поспешно одёрнул руку. Хон Ём Ран тут же стряхнул невидимую пыль с того места, где лежала рука брата, развернулся и мгновенно исчез в своих покоях.

***

С утра зарядил мелкий дождь.

Глядя на сборы Хон Ём Рана в горы, жители деревни выглядывали из-за своих заборов и перешёптывались: мол, такой плохой погоды никогда не было, уж не дурной ли это знак, не осквернён ли ритуал. Слуги суетились, упаковывая еду и одежду для молитв. Говорили, что каждые три дня такие припасы будут оставлять у входа в горную пещеру.

— Мне это надеть?

Увидев жёлтый турумаги (верхний халат), он спросил с усмешкой.

Слуга, который поступил в дом уже после отъезда Ём Рана в столицу и не знал нрава второго хозяйского сына, принял улыбку за добрый знак и подобострастно ответил:

— Да, молодой господин. Все, кто поднимается в горы, одеваются ярко и красиво. Поэтому я сходил на рынок и позавчера срочно заказал этот халат.

Он выглядел даже гордым собой.

— Блядь, я что, замуж выхожу?

Слуга, не ожидавший услышать грубую брань от всё так же улыбающегося господина, продолжал глупо улыбаться. И в этот момент турумаги вырвали у него из рук.

Трр-р-рык. Трр-р-рык. Тр-р-рык.

Жёлтый шёлк, разорванный в клочья, разлетелся по переднему двору дома генерала Хона под проливным дождём.

— Э… э… м-молодой господин.

Как он посмел подсунуть ему жёлтую тряпку, которую носят разве что девки?

Родной дом, куда он вернулся спустя долгое время, не радовал ни единым углом. Хон Ём Ран был настолько ошарашен, что даже забыл стереть улыбку с лица. Все вокруг словно умом тронулись. Мало того что слепо верят в суеверия, так ещё и вздумали нарядить мужика в такое.

— Раз уж отправляете замуж, несли бы сразу юбку с кофтой.

Вот это был бы наряд, достойный жертвы для похотливого чудовища, не так ли?

Кстати, та тварь, что вчера висела на священном дереве, тоже куталась в какую-то жёлтую тряпку.

— Видно, живущая в горах нечисть любит жёлтый цвет?

Может, пойти и обоссать там всё?

Хон Ём Ран больше всего на свете ненавидел, когда одежда намокала под дождём. В ясные дни у него было плохое настроение просто так, а в дождь оно портилось ещё сильнее из-за сырости. Рождённый в семье заслуженного сановника, он имел всё, что хотел. И всё же он донёс на отца не из-за своей кристальной честности, а потому что видел его алчность.

«Если сын станет зятем короля…» Отец без зазрения совести рассуждал о смерти наследного принца, который, хоть и был слаб здоровьем, всё ещё был жив.

Вид отца, который с торжеством заявлял ещё не знавшему женщин сыну, что его будущий ребёнок станет королём, был до тошноты жалок.

Эти ожидания давили на плечи неподъёмным грузом.

Разве есть что-то скучнее предопределённого будущего?

Отец устроил пир в честь рождения второго сына, пока мать умирала, и рядом с ней в последние минуты был только Хон Ём Ран. Для отца мнение света было важнее всего. А в придачу был ещё брат, который не мог скрыть зависти и фыркал каждый раз при встрече.

Он сдал военный экзамен по одной причине: стать офицером и уехать на войну.

Зять короля? Пусть им становится хоть овдовевший отец, хоть брат — ему плевать.

Возрождение рода? К чёрту.

Они и так знатная семья, чего ещё желать? Если хочется большего — нужно самому становиться королём. Хон Ём Рану больше по душе было бы стать мятежником и захватить трон силой, чем под юбкой принцессы сажать на трон своего сына.

— Люди же смотрят!

Генерал Хон строго одёрнул сына, который, покачиваясь, требовал принести женский наряд, заметив взгляды окружающих.

— Сказано же: иди тихо. Неужели хочешь оставить пятно на своей жизни?

Говорит как достойный и заботливый отец.

Глядя на всё ещё улыбающегося Ём Рана, генерал Хон вздрогнул.

Эта улыбка была точь-в-точь как у покойной жены. Жена, с чьих уст с таким выражением лица срывались самые ядовитые слова, умерла рано, но второй сын унаследовал её характер сполна.

— Красный турумаги будет лучше. На нём хоть крови не видно.

Не глядя на трясущегося слугу, Хон Ём Ран приказал: «Принеси ярко-красный турумаги». Когда он потребовал одежду цвета крови, какую носят разве что невесты, слуга пулей вылетел из комнаты.

— И паланкин захвати, раз уж пошёл.

Бросил ему вслед Хон Ём Ран. Генерал Хон с побагровевшим лицом схватился за лоб.

— Чем ты опять недоволен, что устраиваешь этот балаган?!

— Раз уж выхожу замуж, хочу уйти красиво.

Губы Хон Ём Рана изогнулись в дугу.

Красивые слова о муже принцессы не могли скрыть сути: его отправляли как племенного жеребца, так что, строго говоря, генерал Хон выдавал его замуж.

— Ты и перед Её Высочеством будешь так нагло себя вести?

Подойдя ближе, генерал спросил пониженным голосом.

— Боитесь, что готовая сделка сорвётся?

— Твой характер! Боюсь, что этот твой характер всё испортит! Чему ты только научился в столице?

В столице он до тошноты насмотрелся на алчность таких же властолюбцев, как его отец. Уголок рта Ём Рана хищно дёрнулся вверх.

— Верховный шаман страны предсказал это! Это не суеверие, даже королевская семья следит за тобой по этой причине, как ты, взрослый парень, этого не понимаешь?!

— Вот я и говорю: это репетиция того, как меня продадут, словно девку, так что я постараюсь сыграть роль.

— Ха.

Нужно довести это до конца.

Хон Ём Ран хотел увидеть, кто победит: гороскоп или его упрямство.

— А тот верховный шаман, видимо, не знал, что мне на роду написано стать жертвой?

Чего только в жизни не бывает. Пока генерал собирался что-то ответить на его упорство, вбежал запыхавшийся слуга с действительно ярко-красным турумаги в руках.

— Ха.

Короткий смешок сорвался с губ Ём Рана.

Скажи он разорвать этот и принести другой цвет — слуга, кажется, и это бы выполнил.

Дрожащими руками слуга протянул ему аккуратно сложенную одежду. Оценив его смелость, Хон Ём Ран молча принял её.

— Заплатите ему двойное жалование.

— Ты… ты…!

Отец пыхтел от злости. Не обращая на него внимания, Хон Ём Ран накинул красный халат и взял в руки меч, пожалованный королём.

Отец просил лишь соблюсти приличия, говорил, что сам всё уладит, но от выходок сына у него раскалывалась голова. Люди, украдкой наблюдавшие за домом из-за забора, принялись судачить, увидев Хон Ём Рана с мечом.

Вскоре в ворота въехал паланкин, спешно найденный по приказу, который нельзя было не исполнить. Это был большой паланкин, в котором мог поместиться мужчина, и несли его шестеро носильщиков. Хон Ин Нам, зная характер брата, отошёл подальше, ожидая, что тот разнесёт паланкин пинком. Но, к его удивлению, Ём Ран покорно наклонился и забрался внутрь.

Так, после небольшого переполоха, паланкин с жертвой направился в горы.

Следом потянулась вереница носильщиков с едой для подношений и вещами, необходимыми Хон Ём Рану для жизни в течение ста дней. Поскольку это был сын дворянина, процессия выглядела куда роскошнее обычной: всё было упаковано в шёлковые платки, и если бы не огромный паланкин, любой принял бы это за свадебный кортеж невесты.

***

Чем выше они поднимались, тем тяжелее дышали носильщики.

Тащить в гору паланкин с крепким мужчиной внутри было делом нелёгким. К тому же из-за дождя горная дорога стала ещё опаснее, поэтому путь до пещеры Сан Гуна занял немало времени. Влажность, прохладный воздух, проникающий даже внутрь, и стук дождя.

Всё это долгое время Хон Ём Ран сидел внутри, не меняя позы и не открывая даже маленького окошка.

— …Молодой господин, мы прибыли.

Глава 5

Дверь паланкина открылась, и над ней тут же раскрыли зонт. Вход в пещеру, где могли поместиться от силы пара человек, ничем не выделялся, несмотря на громкое название «Пещера Сан Гуна». Слуги, следовавшие за процессией, вошли внутрь раньше Хон Ём Рана.

— Вы будете жить здесь, а молитвы возносить нужно в пещере побольше, что выше по склону. Но Его Превосходительство велел передать, что вам туда ходить не обязательно.

Отец обещал найти кого-то подходящего для этой роли. Слуга, понизив голос, шепнул, что «тот человек» сам поднимется наверх, так что молодому господину не о чем волноваться. Из-за дождя верхнюю пещеру было не разглядеть. Там ли обитает чудовище? Пока шёл дождь, Ём Ран и сам не собирался никуда двигаться.

Времени у него предостаточно. Можно будет не спеша обойти гору и всё разузнать.

— Мы будем присылать человека раз в три дня. Если вам что-то понадобится, оставьте записку у входа в пещеру, и мы всё подготовим и доставим.

Закончив обустройство внутри, слуги поклонились и вместе с носильщиками начали спускаться по тёмной горной тропе.

Войдя в пещеру, Хон Ём Ран цокнул языком.

Чтобы ему жилось максимально комфортно, здесь расстелили тюфяк с шёлковым одеялом, поставили маленький столик, лампу и даже положили несколько книг. Учитывая погоду, в углу оставили долго не портящуюся еду, от которой шёл аппетитный запах. Было ещё несколько узлов с вещами, но открывать их желания не возникло.

Вопреки ожиданиям, внутри пещеры было не сыро, как снаружи, а вполне уютно. Пещера оказалась неглубокой, с круглым сводом, и здесь явно кто-то уже жил. Вероятно, охотники, лесорубы или сборщики трав использовали её как укрытие.

Раз уж кто-то потрудился перенести сюда целую комнату, Ём Ран не стал чиниться и сел на тюфяк. Скрестив ноги, он упёрся локтем в бедро, подпёр подбородок рукой и уставился на единственный вход.

Огонёк лампы затрепетал от лёгкого сквозняка.

Тень сидящего Хон Ём Рана качнулась вслед за ним. Огромная тень, способная заполнить собой всю пещеру, выглядела зловеще.

Там, куда не доставал свет, царила тьма.

Осознав, что здесь, кроме него, нет ни души, Хон Ём Ран наконец позволил своим вечно кривящимся в усмешке губам расслабиться. Спокойное лицо мужчины стало на редкость благородным. Он отложил меч так, чтобы тот всегда был под рукой, ещё какое-то время смотрел на пустой вход, а затем лёг на тюфяк.

Тише быть не могло.

Ощущение, что все эти бесконечно шумные и раздражающие звуки столицы и деревни разом смолкли, было неплохим. Может, и правда стоит, как говорил отец, посвятить это время тренировкам и медитации.

Даже шум дождя, который обычно действовал на нервы, здесь, просачиваясь снаружи, почему-то не раздражал.

Так Хон Ём Ран закрыл глаза.

Шурх, шурх.

Даже он, со своим острым чутьём, едва уловил это движение.

Сначала пришёл запах. Пахло полевыми цветами, лесным мхом или мёдом из улья — сладкий, тягучий аромат. Почувствовав чьё-то присутствие в месте, где он должен быть один, Хон Ём Ран не открыл глаз и затаился.

Макушку слегка защекотало.

Он уснул, не сняв сетчатую повязку манг он, удерживающую пучок волос. Что-то осторожно коснулось его волос, повторяя их форму. В тот момент, когда он убедился, что «это» находится прямо над его головой, Хон Ём Ран выбросил левую руку и схватил незваного гостя за запястье. Одновременно его правая рука сомкнулась на рукояти меча.

Тэк.

Он сжал рукоять, и ножны, отлетев в сторону, ударились о стену.

Обнажённый клинок сверкнул в полумраке. От его резкого движения пламя лампы сильно качнулось. Ему показалось, что запястье в его левой руке слишком уж тонкое, и в этот миг «оно» закричало:

— И-и-и-и-к!

Существо так перепугалось, что, казалось, дух испустит, и с глухим стуком шлёпнулось на задницу.

Выцветшая, потрепанная одежда, цвет которой при свете лампы разобрать было невозможно. Единственной яркой деталью был гладкий шёлковый мешочек с благовониями, висевший под короткой кофтой и совершенно не вписывавшийся в этот убогий наряд. Упав назад, существо оказалось наполовину скрыто тенью. Попытка вырвать руку была настолько слабой, что Хон Ём Ран, наоборот, дёрнул его на себя, втаскивая в круг света. Существо проволоклось прямо на его тюфяк.

Только теперь он смог разглядеть лицо.

Бледная до белизны кожа, бескровные губы и огромные глаза, полные такого ужаса, что можно было поверить: перед ним пойманный в капкан зверёк.

— Раз тебя можно схватить, значит, не призрак.

До сих пор никто не нарушал его покой.

Хи Са, округлив глаза от страха, смотрела на Хон Ём Рана. Теперь, вблизи, она поняла, почему шаман Паксу так рыдал. Но Паксу отделался сломанным пальцем, а на неё сейчас было направлено белое лезвие меча.

— Значит, ты и есть та самая нечисть.

Сделав вывод, Хон Ём Ран швырнул Хи Са на тюфяк и произнёс это утвердительно.

По привычке она начала грызть кончики пальцев. Она всегда так делала, когда терялась. И даже когда ей было нечего делать, она грызла ногти, отчего все десять пальцев всегда были окрашены в красный цвет. Искусанные кончики саднило. Что сказать? Почему её поймали? Её ведь невозможно поймать.

В голове Хи Са крутились только эти мысли.

— Отвечай. Ты нечисть?

Вжик.

Кончик меча навис прямо над лицом лежащей девушки, готовый в любой момент пронзить её.

Хи Са смотрела на острие и продолжала остервенело жевать пальцы. В глазах Хон Ём Рана эти окровавленные пальцы бледной девицы выглядели особенно жутко. Даже под угрозой меча она, казалось, совсем не робела. Она не пыталась сбежать, а лишь раздражающе грызла свои пальцы.

Она что, немая?

— …Я Хи Са.

— Что?

Всё так же тревожно грызя одну руку, другой рукой, лежащей на тюфяке, девица легонько помахала ему, словно здороваясь.

— Меня зовут Хи Са.

Решив, что он не расслышал, она повторила. Тюфяк, на который её затащили, был нагрет теплом мужского тела, мягким и приятным.

— Ты думаешь, я тут с тобой любезностями обмениваюсь?

Он спрашивал не имя. И уж тем более ему не было дела до имени нечисти. Нечисть, которая невозмутимо лежит, машет ручкой и представляется? Её взгляд, словно говорящий «я назвалась, теперь твоя очередь», выглядел даже наглым.

У священного дерева он не тронул её, потому что не почувствовал жажды убийства.

И сейчас её нет. От неё не исходило никакой зловещей энергии. Но и то, что она нечисть, она не отрицала. Он не думал, что поймает её в первый же день, но она оказалась либо глупее, чем он ожидал, либо настолько хитрой, что умело скрывала свою сущность.

Хон Ём Ран прищурился, оценивая её.

Звук, с которым она жевала пальцы, действовал на нервы. И этот странный запах никуда не делся.

В конце концов из кончика пальца брызнула кровь. Красная. Красная кровь, такая же, как у живого человека, испачкала её губы, резко контрастируя с бледным лицом. Хон Ём Ран, чувствуя, что смотрит на что-то непристойное, на мгновение отвёл взгляд на свод пещеры.

Течёт красная кровь.

Запястье, которое он держал, было тонким, но там бился пульс.

Это не нечисть, а человек. Или, по крайней мере, существо, близкое к человеку. Хотя обычный человек не лежал бы так беспечно перед острием меча. Посланница Сан Гуна, говорите? Хон Ём Ран не ожидал, что вспомнит эти суеверия.

— Говори точно, кто ты.

Имя ему знать не интересно.

Хон Ём Ран процедил вопрос сквозь зубы с угрозой.

— Я и сама не знаю.

Ответ был обезоруживающе невинным. Решив, что она над ним издевается, он посмотрел ей в глаза, но взгляд и впрямь был непонимающим.

«…Может, она просто местная дурочка?»

Такая мысль внезапно мелькнула в голове Хон Ём Рана.

— Что у тебя с шаманом?

— Паксу… он ко мне добр.

Некоторые люди полагаются на шаманов, но большинство боится и сторонится тех, кто одержим духами. Одинокий шаман вполне мог сдружиться с деревенской дурочкой. Так или иначе, Хон Ём Ран почувствовал себя глупо. Но он не был настолько низок, чтобы махать мечом перед слабоумной.

Подозрительно, конечно, но убить её он сможет в любой момент.

Ощущение того, как беспомощно она волочилась за его рукой, всё ещё было свежо в памяти.

Если выкинет что-то странное — тогда и убью.

Молча глядя на Хи Са, Хон Ём Ран медленно убрал меч. Но даже после этого она продолжала лежать на его постели и грызть пальцы. Не предпринимая никаких действий, она устроилась так, словно это было её место, хотя хозяйкой тут явно не была.

— Тут так тепло. Можно я сегодня посплю здесь?

Глава 6

Хон Ём Ран, потянувшийся было за ножнами, замер. Хи Са уже устроилась на его шёлковом одеяле и тёрлась о него бледным лицом. Он увидел её неумело заплетённые длинные волосы и старую юбку, задравшуюся до самых бёдер, когда он её тащил. Не ведая стыда и даже не подумав одёрнуть юбку, она задала этот вопрос с детской непосредственностью.

В её вопросе не было злого умысла, поэтому Хон Ём Ран на мгновение лишился дара речи.

Она спросила просто потому, что там было тепло. Он умел мгновенно распознавать истинные намерения людей. С детства он часто видел сначала их самые уродливые стороны. Это помогало ему выживать в столице вдали от дома. Ведь связываться с такими людьми — себе дороже.

Не дождавшись ответа, Хи Са приняла молчание за согласие и довольно прикрыла глаза.

В свете лампы Ём Ран отчётливо увидел, как уголки её губ поползли вверх от удовольствия на белоснежном лице.

Может, она пытается усыпить его бдительность и сбежать?

Хон Ём Ран не переставал сомневаться. Не сводя глаз с девушки, он вложил меч в ножны, сел, прислонившись спиной к стене пещеры, и стал наблюдать. Он не мог точно определить, кто она такая, поэтому не мог ни выгнать её, ни убить. Оставалось лишь следить за ней, пока она не выкинет что-нибудь подозрительное.

Соп, соп.

Вскоре послышалось её ровное дыхание через слегка приоткрытые губы.

Её грудь мерно вздымалась и опускалась. Хи Са, мгновенно уснувшая прямо перед человеком, который только что угрожал ей мечом, видимо, замёрзла и неосознанно зарылась глубже в одеяло.

Шурх-шурх.

Звук сминаемого шёлка, когда она устраивалась поудобнее, был слишком громким в тишине пещеры.

— Что за чертовщина...

В отличие от него, сидящего в напряжении у стены, Хи Са спала на его постели так безмятежно, словно свила там гнездо. Это выбивало из колеи. Ещё страннее было то, что её дыхание его не раздражало. С тех пор как она вошла, в воздухе витал запах травы, а за ним — сладкий аромат мёда.

Нельзя расслабляться.

Он знал это, но чувствовал себя в проигрыше, сидя с открытыми глазами и охраняя её сон.

Она-то вон как сладко спит.

Веки Хон Ём Рана отяжелели. У него был чуткий и острый нрав, он мгновенно реагировал на малейшую угрозу или движение. Ему хватало совсем немного сна, чтобы восстановить силы.

Он проснется и контратакует в любой момент. Разве он не заметил сразу, когда она коснулась его волос?

Но ведь он не слышал, как она вошла.

Однако сон навалился внезапно, прервав поток мыслей, и он окончательно закрыл глаза.

***

Почувствовав тяжесть на своём теле, Хон Ём Ран вздрогнул и резко распахнул глаза.

Перед ним нависла тень.

«Чёрт!» Когда он схватился за рукоять меча, было уже поздно. Его тело было плотно укутано одеялом.

Сонные чёрные глаза, в которых ещё плескалась дрёма, уставились на него, а затем лицо расплылось в широкой улыбке.

— Надо спать укрытым.

Она прошла три-четыре шага, волоча одеяло, и накрыла его, а он даже не заметил.

Когда Хон Ём Ран нахмурился, Хи Са попятилась, выставив ладони вперёд, словно успокаивая дикого зверя: «Тише, тише». Затем она снова легла на тюфяк и искоса поглядела на него. Сколько он спал? Лампа всё ещё горела, так что время определить было трудно.

— …Как ты подошла ко мне бесшумно?

Спросил он из-под одеяла, крепко сжимая рукоять меча.

Хи Са медленно моргнула. Ответ должен был быть простым, но она словно задумалась, моргнув ещё раза три-четыре. Хон Ём Ран не торопил её, ожидая ответа.

— Ну… не знаю. Может, потому что я босиком?

Медленно произнесла Хи Са. И тут же высунула ногу из-под одеяла, показывая ему.

Она и впрямь была босиком. Хон Ём Ран поморщился, невольно увидев грязную ступню, с которой ещё не осыпалась засохшая грязь. Но просто снять обувь недостаточно, чтобы полностью скрыть своё присутствие.

Она определённо не просто деревенская дурочка, её стоит опасаться.

И всё же рубить её мечом было как-то не по себе. Всё, что она сделала — это потрогала его волосы и укрыла одеялом. Хон Ём Рану нужна была веская причина. Его взгляд стал острым, но Хи Са снова улыбнулась во весь рот.

Увидев эту улыбку, призванную казаться максимально безобидной, лицо Хон Ём Рана стало ещё холоднее.

Занервничав от его реакции, Хи Са снова принялась грызть кончики пальцев.

— Как рассветёт, немедленно приведи Паксу. Иначе я прикончу вас обоих.

— У Паксу сломаны кости, он ушёл к лекарю в соседнюю деревню.

На этот раз она ответила чётко, без колебаний и раздумий. Её голос звучал ровно, почти монотонно. И странным образом, как и её дыхание во сне, этот голос не раздражал слух Хон Ём Рана.

— Из-за сильного дождя мост рухнул, так что он какое-то время не вернётся.

Договорив, Хи Са снова впилась зубами в палец. Кровь, которая только-только остановилась, потекла вновь.

— Не грызи пальцы.

— Угу.

После замечания Хон Ём Рана она послушно опустила руку. Теперь она начала мять и теребить край одеяла. Странно, но всё его внимание было приковано к её рукам, и взгляд сам собой устремился на край одеяла. Заметив, что он смотрит на её руки, Хи Са перестала их теребить.

Она медленно спрятала руки за спину, чтобы он их не видел.

— Что такое?

Он почти никогда не заговаривал первым, но внезапное раздражение заставило его спросить. Хи Са вдруг рассмеялась. Хон Ём Ран не понимал, что её так развеселило, но она смеялась звонко и чисто, как ребёнок.

— Ты смотришь только на мои руки.

В уголках её глаз, изогнутых полумесяцами от смеха, виднелась крошечная родинка.

— Ты меня отвлекаешь.

То грызёт пальцы, то теребит одеяло — естественно, взгляд невольно падает на руки. На резкие слова Хон Ём Рана Хи Са снова светло улыбнулась. А потом вдруг приподнялась.

— Я сейчас подойду, не пугайся. И меч не доставай.

Что она задумала?

Сжимая рукоять меча под одеялом, готовый выхватить его в любой момент, Хон Ём Ран приготовился к её трюкам. Пока он просто кивнул. Втайне он надеялся, что она сделает что-то, подобающее чудовищу. Ведь он ждал повода, чтобы без колебаний зарубить её.

Хи Са медленно подползла к нему на коленях.

И вдруг растопырила перед лицом Хон Ём Рана все десять пальцев. Сплошь покрытые ранками, покрасневшие и искусанные пальцы внезапно возникли перед его глазами.

— Уродливые, да!

…Уродливые.

Таких безобразных пальцев он ещё не видел. Ни одного живого места. Зачем она ему это показывает? Хон Ём Ран совершенно не понимал её мотивов. Эта девица какая-то другая. Ход её мыслей явно отличался от человеческого.

— И что с того?

— Незачем смотреть на уродливое. Если уж хочешь смотреть, смотри сейчас, сколько влезет.

Сказала Хи Са, поворачивая ладони то тыльной, то внутренней стороной. Решив, что он насмотрелся, она так же на коленях отползла назад к тюфяку. И снова улеглась там, как у себя дома, глядя на Хон Ём Рана. Он потерял дар речи. Он не знал, что ответить. Хон Ём Ран, который всю жизнь за словом в карман не лез, впервые встретил такого нелепого оппонента.

Если он сейчас поднимет меч, то проиграет.

От внезапного чувства бессилия Хон Ём Ран закусил щеку изнутри.

— Так что же. Ты тоже смотришь на меня по той же причине?

— Нет. Я смотрю на тебя, потому что ты красивый. Не жалко времени, чтобы любоваться.

Её глаза снова превратились в щёлочки от улыбки.

Это не было насмешкой, это была абсолютно искренняя, довольная улыбка. Осознав, что в её словах нет ни капли злого умысла, Хон Ём Ран почувствовал, как краска бросилась ему в лицо, чуть ли не до корней волос. Глядя в зеркало, он, конечно, знал, что хорош собой. Да и шёпот за спиной обычно касался его внешности.

В детстве мужчины заговаривали с ним, принимая за хорошенькую девочку, а когда он возмужал — женщины. Но большинство, встретившись с ним взглядом, тут же отворачивались или смущались.

Чтобы кто-то так откровенно пялился и заявлял, что смотрит, потому что он красивый — с таким Хон Ём Ран сталкивался впервые.

— Не сердись и спи дальше.

— Кто тут сердится?

Хи Са не стала спорить, лишь светло улыбнулась. И закрыла глаза первой.

Она вела себя так, словно знала: он закроет глаза, только когда она станет беззащитной.

Это странно. Хон Ём Ран впервые столкнулся с существом, чьи действия невозможно предсказать. Судя по речи, она не дура, но ведёт себя странно односторонне. Он то сжимал, то разжимал рукоять меча. Пока он размышлял над природой Хи Са, снова послышалось её мерное сопение.

Глава 7

Хи Са, спавшая без задних ног от усталости, открыла глаза, услышав шорох развязываемого узла. Хон Ём Ран распаковывал какой-то узел, откуда доносился аппетитный запах. Красный турумаги удивительно шёл к его профилю, и она молча наблюдала за ним, не моргая. Тело налилось свинцовой тяжестью. Так всегда бывало, когда она не ела того, что должна. В пасмурные дни, когда солнце не показывалось, всё тело ломило и ныло от слабости. После того как вчера она чуть не погибла, пытаясь перекусить, Хи Са решила просто терпеть.

Терпеть она привыкла.

К голоду она тоже привыкла.

Тэк.

Хон Ём Ран заметил её взгляд, достал одну из корзинок из развязанного узла и поставил на край тюфяка.

— Ешь.

Сам он уже жевал вяленое мясо. Перед ней лежали ароматные мясные оладьи юкчон, рисовые лепешки и сладости, которые нужно было съесть быстро, иначе испортятся.

— Мне не обязательно есть.

Она давно не видела еду так близко. Во время ритуалов она сидела на священном дереве, но это было слишком далеко, а после окончания люди быстро всё убирали. Да и, по правде говоря, обычную пищу Хи Са не ела. Паксу знал это, поэтому никогда не предлагал ей угощение.

Хи Са вежливо отодвинула корзинку кончиком пальца. К тому же это еда Хон Ём Рана, человеческая еда.

— Ты нечисть?

— Не знаю. Мне правда не обязательно есть, но раз ты так настаиваешь, я попробую.

Он вовсе не настаивал, но когда Хи Са, сказав это, снова придвинула корзинку к себе, Хон Ём Ран усмехнулся.

— Спасибо за угощение.

— Валяй.

Получив разрешение хозяина еды, Хи Са первым делом потянулась к жирному мясному оладью.

Человеческая еда не могла утолить её истинный голод. Она знала это, но всё равно поднесла кусок ко рту. Даже остывшим он был вкусным и сытным. Она принялась жадно поглощать содержимое корзинки. К счастью, Ём Ран заранее отложил вяленое мясо и орехи, иначе её иссохшее тело вмиг бы умяло дневной рацион.

Бледные губы заблестели от жира.

С какого-то момента Хон Ём Ран просто наблюдал за тем, как она ест. Пальцы ловко хватали еду, отправляя её в рот. Она положила в рот круглую рисовую лепешку и, не размыкая губ, прожевала и проглотила. Когда она раскусила её, внутри лопнула начинка из меда и кунжута, и глаза Хи Са удивлённо округлились.

Тягуче и сладко.

— Что такое? Паксу тебя даже не кормил нормально? А говорила, он к тебе добр.

— Нет. Если подумать, не так уж он и добр.

Сам, небось, ел такую вкуснятину, а ей ни разу не предложил.

Вот паршивец.

Проглотив медовый пирожок, Хи Са спросила:

— Так вот. Когда ты познакомился с Паксу?

— Не знаю. Давно.

Сладость таяла во рту. Хоть голод и не уходил, вкус она чувствовала, поэтому отвечала Хон Ём Рану коротко, между делом.

— Давно — это когда?

— Когда его мама умерла.

— А это когда было?

— Не знаю.

— Сколько тебе лет?

Она отвечала только прожевав. Во время еды она не открывала рта. Поэтому, даже когда она ела руками, это не выглядело вульгарно. Хон Ём Ран внимательно изучал её. При вопросе о возрасте она замерла.

Впервые оторвав взгляд от еды, она уставилась на него.

— Больше, чем тебе.

Хи Са ответила, слегка прикусив и обсасывая нижнюю губу, на которой остался жир. В этом месте на мгновение проступила слабая краснота. Она вытряхнула пустую корзинку, но там больше ничего не было. Было вкусно, но жаль, что всё кончилось. Оставив сожаления, Хи Са поднялась с места.

— Куда собралась?

Спросил Хон Ём Ран, видя, что она встаёт и направляется к выходу, словно поспала, поела — и дела закончены.

— Тебе жаль, что я ухожу?

— С чего бы. Ты должна сказать мне, кто ты такая, прежде чем уйти.

— Я же сказала: я Хи Са.

У входа всё ещё слышался шум дождя. Куда она собралась в такой ливень?

Хон Ём Ран последовал за ней, ступающей босыми ногами совершенно бесшумно. У выхода из пещеры Хи Са оглянулась. Словно спрашивала: ты так и будешь идти за мной?

— Жди здесь смирно. Я принесу столько же, сколько съела.

— Что?

Что она несёт?

Она наказывала ему ждать, словно зверь-мать, оставляющая детеныша в норе перед охотой. От неожиданности Хон Ём Ран споткнулся. А Хи Са в одно мгновение выскочила под дождь. Её лёгкое тело едва коснулось земли и в мгновение ока исчезло из виду. Перед глазами Хон Ём Рана остался лишь лес, утопающий в дожде.

Почувствовав странное отторжение, он отступил на шаг назад.

Ничего нет. Просто мирный лес. Но было странное чувство, будто лес внезапно стёр само существование Хи Са. Хон Ём Ран, которому стало не по себе от её исчезновения, вернулся вглубь пещеры.

— …Наваждение какое-то.

Иначе объяснить это странное чувство было нельзя.

Он не чувствовал ни жажды убийства, ни злого умысла. Хон Ём Ран уставился на тюфяк, где лежала Хи Са. Там осталась вмятина от её свернувшегося калачиком тела. Пустая корзинка подтверждала, что она съела всю еду.

Он провёл языком по внутренней стороне щеки, которую прикусил ранее.

Если это наваждение, значит, она нечисть, и её нужно зарубить. Сан Гун, его посланница — он не верил в эти бредни.

Но его беспокоила красная кровь. Кровь нечисти отличается от человеческой. Иногда существа, не являющиеся людьми, баламутят деревню.

Шлёп. Шлёп-шлёп. Шлёп-шлёп-шлёп.

Раздался звук шагов по камням.

Прошло совсем немного времени, а это уже была Хи Са, вернувшаяся мокрой как мышь, с задранной до бедер юбкой. Одной рукой прижимая подол, ставший похожим на мешок, она обессиленно, но широко улыбалась.

— Я принесла поесть! Тебе покушать!

Она специально топала. Потому что он спрашивал, почему она ходит бесшумно.

Хи Са подбежала, топая ногами, и вытряхнула содержимое подола в пустую корзинку. Вместе с дождевой водой посыпались дикие персики, недозрелые финики, змеиная земляника и какие-то коренья. Там же лежал молодой картофель, весь в земле, который она вырыла, видимо, как дикий кабан.

— Ты…

— Давай начнём с полезного для здоровья. Вот дикий женьшень. Стовосьмидесятилетний.

Она ни разу не видела человека, который не любил бы женьшень. Она часто видела людей, которые, рыдая от счастья, спускались с горы, прижимая к груди женьшень и благодаря её, невидимую. Она с уверенностью протянула Хон Ём Рану то, что он принял за обычный корень травы.

— Убери.

— Бывают люди, которые не любят женьшень? Тогда будешь дикий персик?

Она положила «женьшень» обратно в корзину и протянула ему персик. Он был ошарашен и потерял дар речи. Он правда не думал, что она вернётся, и уж тем более не ожидал, что она так быстро притащит еду.

Существо, не причиняющее вреда людям.

Нечисть она или кто-то ещё — Хон Ём Рану пришлось признать этот факт.

Дождевая вода стекала по её лицу. Одежда, и без того похожая на тряпье, промокла насквозь и прилипла к телу Хи Са. Казалось, она больше не могла служить одеждой. Но Хи Са, не обращая на это внимания, улыбалась.

— Хватит, переоденься сначала.

— Паксу говорит, что для меня одежда не имеет смысла.

— Что?

— Говорит, что я всё равно всё рву, так что лучше вообще не носить.

Это были слова, которые Паксу по привычке ворчал каждый раз, когда Хи Са через три дня возвращалась в лохмотьях, хотя он давал ей новую одежду. Когда она передала эти слова точь-в-точь, взгляд Хон Ём Рана похолодел.

— Этот ублюдок Паксу совсем рехнулся.

Сказать девице, чтобы ходила голой?

Этот шаманишка, малюющийся как баба, точно спятил. Иначе как можно ляпнуть такое: «ходи без одежды»? Надо было не палец ему ломать, а язык, который мелет что попало, отрезать.

Хи Са растерянно смотрела на него, внезапно разозлившегося на Паксу.

Хон Ём Ран оказался куда более вспыльчивым мужчиной, чем она ожидала.

— Паксу он…

Почувствовав, что, возможно, она что-то не так сказала, Хи Са открыла рот, чтобы заступиться за шамана. Но, наткнувшись на свирепый взгляд Ём Рана, она так ничего и не сказала. Она знала, что её навыки общения хромают, ведь разговаривала она почти всегда только с Паксу.

Капля воды сорвалась с ресниц и упала вниз, Хи Са потёрла глаз тыльной стороной ладони.

— Я не на тебя злюсь, чего ревёшь?

Голос Хон Ём Рана, только что источавший угрозу в адрес Паксу, слегка дрогнул. Он впервые видел женщину, которая плачет, глядя ему прямо в глаза, и не знал, что с этим делать. В спешке он стянул с себя красный турумаги и накинул ей на голову.

— Надень хотя бы это.

Она не плакала.

Но Хи Са была достаточно догадлива, чтобы не говорить этого. Хон Ём Рану сейчас неловко и неудобно. Кажется, он даже чувствует вину. Поэтому Хи Са продолжала тереть глаза рукой. Макушку начало припекать.

Это грела одежда, хранившая тепло мужского тела. Она не ожидала, что он отдаст ей свою одежду, но отказываться не стала. Она быстро надела волочащийся по полу турумаги, и ткань на плечах тут же начала намокать от её мокрого тела.

Глава 8

— Нужно снять одежду и переодеться. Если наденешь поверх мокрого, всё снова промокнет.

Она чувствовала и холод, и жару, хоть от этого и не умирала. Но ей хотелось отплатить за новый наряд тому, кто беспокоился о том, что она промокла. Нужно вести себя как человек. Раз Хон Ём Ран обращается с ней как с человеком, она должна соответствовать.

Хи Са поспешно сняла турумаги и положила его на самый чистый край тюфяка в пещере. Затем она грубо дёрнула завязки своей ветхой кофты, словно разрывая их.

— …Ты что творишь…

Увидев, что Хи Са, ничуть не смущаясь присутствия мужчины, тут же развязывает одежду, Хон Ём Ран лишился дара речи и отвернулся. Все его чувства обострились, особенно слух. Звук падающей на пол кофты, затем более глухой звук упавшей тяжёлой юбки — он не хотел этого слышать, но звуки сами лезли в уши, раздражая его.

Хон Ём Ран сверлил взглядом вход в пещеру.

Он не мог просто сорваться и сделать что вздумается.

Иначе она снова начнёт плакать, глядя на него, и ему придётся сдерживаться.

Он прижал ладонь к разгорячённому лбу.

— Ём Ран, посмотри на меня.

Хи Са, радуясь новой одежде — тому самому красному шёлковому турумаги, который так шёл Ём Рану, — ласково позвала его. Глаза Хон Ём Рана, всё ещё прикрывавшего лоб рукой, мгновенно похолодели.

— Откуда ты знаешь моё имя?

Обернувшись, он спросил ледяным тоном. Но увиденное заставило его застыть. Красный турумаги волочился по полу. Поскольку он был скроен на мужчину, как бы она ни затягивала завязки, половина её белоснежной груди оставалась открытой. Это зрелище было невыразимо беззащитным и странно притягательным — невозможно было отвести взгляд.

Она пытается его соблазнить.

— А кто в деревне не знает твоего имени?

— И кто разрешил тебе так меня называть? Я не позволял.

Красный турумаги скрыл даже её уродливые красные пальцы. Она пожала плечами, и халат сполз с одного плеча ещё ниже. С кончиков её всё ещё мокрых волос капала вода. Контраст между кровью на губах и бледной кожей был мимолетным, но сейчас контраст был разительным.

Ослепительно белая Хи Са в красном одеянии выглядела куда больше похожей на нечисть.

Словно на ней был только длинный свадебный хвалос, который надевают невесты.

— И ты говоришь, что ты не нечисть, выглядя вот так?

Выставив напоказ белую грудь, она смотрела на мужчину. В разрезе халата виднелись её икры, колени и белые бёдра. Не зря сюда призывают только молодых мужчин. Наверняка они все сто дней развлекаются с этой девкой, которую называют посланницей Сан Гуна.

Так думал Хон Ём Ран, когда узнал о том, что станет жертвой.

Как можно говорить, что она не причиняет вреда людям?

Хон Ём Ран потянулся к ножнам. Его рука легла на рукоять меча.

— Это ты требуешь приносить в жертву молодых мужчин?

Похоть не могла не возникнуть. Низ живота налился жаром. Странное, вулканическое желание схватить эту женщину на тюфяке прямо сейчас закипало в нём. Он никогда не терпел неудач в том, что задумывал.

Он может её зарубить. Он пришёл сюда именно за этим.

Даже если она выглядит как хрупкая девица, даже если плачет — это не имеет значения.

— Сто дней в году. Я отправляю их вниз с богатством, и они становятся счастливыми.

— Вот незадача. Мне не нужны богатства.

— Угу. Поэтому я обычно не зову господ из знатных семей.

Хи Са снова пожала плечами, словно ей мешал сползающий халат. Но вместо того чтобы подняться, ткань сползла ещё ниже, почти открыв ареолу груди. Всё её тело было бледным, и только это место темнело. Хи Са заметила, что его взгляд направлен не на её лицо, и опустила голову. Грудь была почти полностью открыта.

— Ах…

Тихий вздох сорвался с её губ.

Она никогда особо не обращала на это внимания, но впервые мужчина смотрел на неё так откровенно. Вообще-то Хи Са редко показывалась жертвам на глаза. Она спокойно поправила сползший халат, натянув его обратно на плечо. Но ложбинка груди всё ещё была видна.

— Разве ты позвала меня не для того, чтобы забрать мою мужскую энергию? Тогда спускай ниже. Если уж собралась соблазнять, делай это как следует.

Он явно что-то сильно неправильно понял.

— Ты знаешь, как я забираю мужскую энергию?

Трудно притворяться человеком, когда ты им не являешься. Просто Хон Ём Ран дал ей еду, дал одежду, и ей захотелось побыть человеком, но ничего не поделаешь. К тому же всё внимание Хи Са было приковано к нему, и она была голодна. Она шагнула к нему.

Если он ударит мечом, плоть, конечно, рассечется, и будет больно.

Быть раненой Хон Ём Раном, который был к ней добр, будет, наверное, ещё больнее. И всё же Хи Са не остановилась.

— Ём Ран.

Хон Ём Ран позволил Хи Са, которая была намного ниже его, подойти вплотную, волоча подол халата, и посмотреть на него снизу вверх. Её бледное мокрое лицо смотрело на него. Ресницы всё ещё были влажными, словно она долго плакала.

Уродливые пальцы Хи Са потянулись к его лицу.

Что бы она ни задумала, у него хватит сил её остановить. Ему даже меч не нужен — достаточно толкнуть, и она отлетит. Теперь, когда она перестала скрывать, что является нечистью, Хон Ём Ран хладнокровно ждал момента, когда она проявит свою йоги — демоническую сущность.

— Я…

Рука скользнула по его виску. И потянулась выше.

Поскольку Хон Ём Ран не склонил голову, Хи Са пришлось встать на цыпочки и вытянуть руку изо всех сил, чтобы ухватить его заколку для волос. Когда она выдернула шпильку тонгот, длинные волосы, собранные в пучок, мгновенно рассыпались по его плечам до самой поясницы. Хи Са сжала в кулаке прядь волнистых волос и широко улыбнулась.

Впервые в её глазах мелькнули голод и желание.

Рефлекторно он наполовину выхватил меч. Но Хи Са опередила его, крепче перехватив прядь волос у его пояса.

— Ай!

Она дёрнула ровно с такой силой, чтобы вырвать их.

Обычно она их срезала, но сейчас времени не было, поэтому она просто выдрала клок с корнем. И тут же проскользнула мимо него, ступая мягко и бесшумно. Движения были настолько лёгкими, что поймать её было невозможно. А главное — это произошло в одно мгновение.

Он думал, она обнимет его за шею, чтобы соблазнить, или сделает что-то подобное. Только Хон Ём Ран думал о чём-то непристойном и готовился к этому. Он никак не ожидал, что у него выдернут волосы.

Так быстро и ловко.

Хон Ём Ран с опозданием бросился в погоню за Хи Са, которая уже бежала к выходу, сжимая в руке длинные волосы.

— Ём Ран, спасибо за угощение!

Она сунула прядь волос в рот.

Перед тем как прыгнуть под дождь, она даже успела попрощаться и стремительно сбежала. Ярко-красный турумаги, который невозможно не заметить, снова мгновенно исчез в тёмном лесу, словно его засосало. Хон Ём Ран застыл в нелепой позе с полувытянутым мечом и заорал в сторону леса:

— Эй!!! А ну выходи! Ах ты, чокнутая тварь… Эй!!!

У него выдрали волосы. А она сунула их в рот и исчезла как ветер. Он кричал в лес, но в ответ слышал только шум дождя.

— Сумасшедшая… вот ведь… блядь… чокнутая… что это за…

Из него вырвались все известные ругательства.

И тут он вспомнил, что проснулся от того, что она трогала его волосы. С самого начала её целью были волосы.

Не тело мужчины, переполненное силой, а волосы.

Хон Ём Ран не знал, что сделает с ней, когда встретит снова.

Она не причиняет вреда людям.

И она ест человеческие волосы.

Вред это или нет?

Выдранный клок на виске адски болел. Но ещё больше его бесило то, что его провели. Впервые в жизни он чувствовал себя так унизительно одураченным.

Более того, блядь, и правда, он ведь думал, что она будет насыщаться его телом.

А Хи Са, словно прочитав эти мысли, просто вырвала волосы и забрала их.

Великий Хон Ём Ран стал посмешищем. Его не просто прочитали, над ним поиздевались.

Бах.

Не в силах сдержать гнев, он со всей силы ударил кулаком по стене пещеры, зная, что больно будет только ему.

— Чокнутая, чокнутая девка. Ха, блядь…

В штанах у него всё ещё было наполовину твёрдо.

Глава 9

Когда Хи Са подошла к нему, он был уже почти на пределе. Горьковато-сладкий аромат и вид её бледного тела, прикрытого лишь его одеждой, пробудили в нём похоть. Сказать, что всё это — козни нечисти, желающей высосать его энергию, было бы нелепо. Ни одна нечисть не станет устраивать такое представление ради одного волоска.

Это было просто его собственное желание.

Её улыбка, когда она надела его одежду, пропитанную его запахом; её белая кожа, выглядывающая из-под полы; её мягкая, тягучая речь — всё это распаляло вожделение Хон Ём Рана. Красный цвет шёл ей пугающе хорошо. На мгновение она показалась ему настолько яркой, словно в её лице заиграла сама жизнь.

— Ём Ран…

Она прочитала всё: и его желание, и его похоть.

Эта бледнолицая Хи Са, в которой, казалось, нет ни капли желания, увидела его насквозь.

Хон Ём Ран встал вполоборота, глядя на лес. Он был уверен: Хи Са прячется где-то там и смотрит на него.

Его губы скривились в усмешке. Рука, которая только что била по стене пещеры, скользнула вниз, к паху. Не развязывая штанов, он демонстративно сжал наполовину вставший член. Желая, чтобы Хи Са, которая прочитала его похоть и насмешливо исчезла, увидела это, он грубо потёр промежность.

***

Как и предполагал Хон Ём Ран, Хи Са не ушла далеко.

Она просто спряталась в лесу, не собираясь покидать это место. Поэтому она видела, как Хон Ём Ран сжимает свой пах и тяжело дышит. Ей хотелось отвернуться, но так вышло, что он смотрел прямо в её сторону.

Её взгляд приковало к мужчине, занимающемуся самоудовлетворением.

Он не мог её видеть. Но его интуиция была пугающе острой. Он отличался от прежних жертв, которые спали и даже не знали, что она подходит, пока она ела их волосы.

— Жертва оскверняет священный лес.

— Жертва оскверняет священный лес.

— Осквернение.

— Осквернение.

Хи Са пришла в себя только тогда, когда с ней заговорили токкэби. Живущие в глубокой чаще токкэби скрывали её от людских глаз и иногда составляли компанию.

Ми Ран, женщина-токкэби, принюхалась. Следом за ней маленький токкэби, которому не было и пятидесяти лет, тоже втянул носом воздух. Он был ещё в том возрасте, когда учатся, подражая взрослым, поэтому Хи Са слышала каждую фразу дважды.

— Тише вы.

Она шикнула на них за слова об осквернении леса.

Хон Ём Ран не мог слышать разговоры токкэби, но от мысли, что несколько нелюдей сейчас наблюдают за его самоудовлетворением, Хи Са почувствовала стыд, хотя сама была ни при чём. И в этот момент он приспустил штаны и сунул руку внутрь. В отличие от его раскалённого низа, лицо Хон Ём Рана оставалось пугающе холодным, в глазах светилось желание кого-нибудь зарубить, смешанное с нестерпимой жаждой.

Вскоре он излился себе в ладонь.

— Нюх-нюх.

— Нюх-нюх.

Ми Ран, громко принюхиваясь, заявила:

— Девственник. Не осквернён.

— Девственник. Не осквернён.

Маленький токкэби снова повторил за Ми Ран. Узнав подробность, которую знать вовсе не хотела, Хи Са резко отвернулась. Вкус волоска, который уже растаял у неё во рту, определённо отличался от того, что она выловила в ручье. Может, потому что он был свежесорванным? Вкус был куда лучше. Голод немного отступил. Казалось, теперь она наконец-то может нормально дышать.

Всё равно рано или поздно её бы поймали за поеданием волос, стоило Ём Рану хоть на миг расслабиться.

— Энергия девственника полезна и для леса.

— Энергия девственника полезна и для леса.

Ми Ран щёлкнула по рогу на макушке маленького токкэби, который всё повторял за ней.

— У тебя самого ещё стручок не облупился, чего ты понимаешь? А ну брысь! А то скажу Ким-сси!

— Да, уходи, пожалуйста.

Пока за ней шли токкэби, дождь обходил её стороной. Ей нужно было время побыть одной и подумать, но они назойливо следовали по пятам. Услышав угрозу пожаловаться Ким-сси, маленький токкэби рассердился и исчез, и теперь только Ми Ран легко шагала рядом с Хи Са.

— Хи Са, Хи Са. Жертва на тебя возбудилась. Ким-сси будет плакать. Ким-сси будет плакать.

С тех пор как Ким-сси, главарь токкэби, впервые увидел Хи Са, он настойчиво ходил за ней, предлагая стать его женой. Она знала, что это наполовину шутка. Хи Са вмешивалась только тогда, когда им становилось слишком скучно и они начинали зло подшучивать над людьми. В такие моменты токкэби требовали, чтобы она играла с ними всю ночь, обещая тогда не трогать людей.

— Это не так.

— Если не так, то что? Почему ты просто смотрела? Тебе интересно? А хер-то у него во какой. Сравнится даже с Ким-сси.

В тот момент, когда он кончил и спустил штаны, Хи Са не успела рассмотреть, но Ми Ран видела всё и теперь показывала размер, сжав кулак и демонстрируя длину по локоть.

— Ми Ран, это просто несчастный случай.

— Несчастный случай? Несчастный случай?

Ми Ран склонила голову набок. При этом она продолжала гладить и щупать красный турумаги Хи Са, который ей явно приглянулся своей яркостью. Хи Са вздохнула, глядя снизу вверх на Ми Ран, которая была выше её на две головы.

— Я сама не понимаю. Но такой сложной жертвы у меня ещё не было. Что, если я умру с голоду?

Его чутьё было поистине звериным. Она не знала, сможет ли снова подобраться к Хон Ём Рану, чтобы поесть волос. Не отрубит ли он ей руку или голову? В прошлый раз ей удалось вырвать волосы и сбежать, потому что он потерял бдительность, но теперь он точно будет настороже.

— Сан Гун не даст тебе умереть. Иди к Сан Гуну. Иди к Сан Гуну.

Чего тут волноваться, говорила Ми Ран. При этом она попыталась стянуть с Хи Са длинный халат, словно говоря «дай мне».

— Это нельзя.

— Дай мне. Дай мне.

— Когда Паксу придёт в следующий раз, я попрошу сшить тебе ещё красивее.

— Он же тебе велик. А мне будет в самый раз.

Ми Ран, которая была крупнее любого мужчины, упрямилась. Но этот турумаги Хи Са отдать не могла, поэтому шлёпнула Ми Ран по руке.

— Нельзя.

— Если нельзя, значит, нельзя. Хи Са сказала нельзя, значит, нельзя.

Ми Ран знала характер Хи Са, поэтому быстро сникла и перестала покушаться на одежду. Вместо этого она потребовала, чтобы Хи Са обязательно сказала Паксу сшить ей новую одежду, большую и роскошную.

— Хорошо. Обязательно сошью.

Беда. Стоит сшить одежду для Ми Ран, как остальные токкэби начнут каждую ночь донимать Паксу просьбами сшить и им. Но сейчас Хи Са была в таком замешательстве, что решила разобраться с обидами Паксу позже.

Хон Ём Ран считает её нечистью, так почему он сделал это?

Чем больше она думала, тем сильнее горело лицо. Он мастурбировал демонстративно, глядя не внутрь пещеры, а наружу, туда, где исчезла Хи Са. Разозлился, что она не забрала его энергию так, как он ожидал? Нет, даже если разозлился, разве нормально при этом заниматься рукоблудием?

Она думала, что в тот момент, когда она вырвала его волосы и убежала, та странная атмосфера между ними развеется.

Если он считает её нечистью и просто поддался минутной похоти при виде женского тела, то его бесстыдное поведение снаружи пещеры всё равно не давало ей покоя.

Надо было послушать Паксу.

Хон Ём Ран. Нельзя было позволять ему возвращаться в деревню.

— Хи Са, Хи Са.

— А?

— От тебя пахнет тем мужчиной. Нюх-нюх…

Ми Ран принюхалась.

— Ну так я в его одежде, конечно.

— Должно пахнуть моим мешочком, а пахнет им ещё сильнее.

И тут она вспомнила: мешочек с благовониями, который сделала Ми Ран, она бросила на тюфяк Ём Рана. Ей так понравился этот красный турумаги, что она и не подумала забрать его. Нужно вернуть его до того, как Ми Ран заметит, иначе она обидится лет на десять.

— Где мой мешочек? Где мой мешочек?

— Он… он у меня, конечно.

Хи Са, которая меняла одежду каждый раз, как та изнашивалась, никогда не забывала про мешочек. Ми Ран подозрительно оглядела маленькую фигурку Хи Са с головы до ног. Подаренного ею мешочка нигде не было видно. Губы Ми Ран надулись так же, как у маленького токкэби.

— Твой мешочек такой красивый, что я не знала, куда его прицепить, и на время отложила.

— В следующий раз надень. Обидно, обидно.

Этот мешочек Ми Ран подарила ей только после того, как десять лет дулась из-за того, что Хи Са уделяла больше внимания маленькому токкэби. Забыть про него… Появилась ещё одна причина вернуться к Хон Ём Рану.

— Угу… прости, прости.

Она ответила в такт повторениям Ми Ран и снова заговорила о новой одежде, быстро переключив внимание токкэби. На душе было неспокойно. Сердце Хи Са, привыкшей к простой и размеренной жизни, тревожно колотилось. А единственный человек, у которого она могла бы спросить совета — Паксу — был в соседней деревне, куда она не могла добраться.

Глава 10

— Жертва в этот раз красавчик. Красавчик. Очень, очень. Видный мужчина. Видный мужчина.

Оказывается, глаза токкэби и её собственные видят одно и то же.

Видимо, статный и выдающийся мужчина даже в глазах духов выглядит привлекательно.

— Ким-сси проиграл. Лицом не вышел. Лицом не вышел. Хи Са смотрит на лицо. Много смотрит.

— Ми Ран, прошу… Не говори Ким-сси.

Если сюда заявится толпа токкэби и начнёт шуметь, лес встанет на уши, и чувствительный Ём Ран может их заметить. К тому же, зная характер Ким-сси, он может под предлогом спора затеять с Ём Раном драку, в которой человеку не победить.

Токкэби ведь не знают меры.

Ми Ран кивнула, но токкэби обожают хвастаться, так что секрет долго не продержится.

Нужно вернуть мешочек с благовониями, не столкнувшись с Ём Раном, и ещё тайком выдернуть волос. Чем больше Хи Са думала об этом, тем мрачнее становилось у неё на душе, и она то и дело вздыхала.

***

После дождя небо прояснилось и стало лазурным.

А вот настроение Хон Ём Рана было далеко не таким безоблачным. Он уже десятки раз обходил одно и то же место в горах. Лес действительно скрывал Хи Са — это было не просто ощущение, а факт. Словно не желая выпускать его, лес каждый раз возвращал его ко входу в пещеру, куда бы он ни шёл. Даже когда он два дня спустя проследил за слугой, принёсшим еду, тот исчез словно дым, а сам Ём Ран снова оказался у пещеры.

На всякий случай он попытался найти ту самую пещеру для молитв наверху, куда отец, по его словам, отправил подставного человека, но никаких следов людей там не обнаружил.

Только настоящая жертва может войти сюда. Знали ли об этом прежние жертвы, которые просто не смели и помыслить о побеге? Хон Ём Ран провёл языком по внутренней стороне щеки, погрузившись в раздумья.

— Значит, вот как мы играем.

Хи Са, сидя на дереве, уже два дня наблюдала, как Хон Ём Ран кружит по лесу, пытаясь выбраться. Истинной причиной, почему он не мог выйти, были токкэби. А точнее Ми Ран, которой Хон Ём Ран так сильно приглянулся, что лес стал водить его за нос.

Но и позволить ему просто уйти было нельзя.

Если Ём Ран спустится в деревню всего через несколько дней, во всех будущих бедах обвинят его.

А жизнь не бывает без бед. Заболеет ли кто в семье, или урожай будет плохим — всё свалят на неправильную жертву. Сомнение вспыхнет как лесной пожар и поселится в сердцах всех жителей.

Уголки глаз Хи Са печально опустились.

Ей нужна была человеческая энергия ян всего сто дней в году. А когда она отпускала людей, то давала им богатство. Она не могла предотвратить ни голод, ни несчастья, ни эпидемии. Люди просто верят в то, во что хотят верить. Они верили, что в деревне спокойно, потому что они принесли жертву. Хи Са жила за счёт этой веры.

Постояв у входа в пещеру в раздумьях, Хон Ём Ран наконец вошёл внутрь.

Сдался? Он долго не выходил. Может, решил отоспаться за два дня блужданий.

— Теперь он сдался?..

Хи Са, просидевшая на дереве ещё довольно долго после того, как он ушёл, сглотнула сухую слюну.

Может, пора заглянуть? Наверное, уснул. После такой беготни по лесу любой человек свалился бы без сил. Но Хон Ём Ран не был обычным человеком. Время еды уже прошло, и Хи Са, страдая от голода, скрючилась, держась за живот.

Неудивительно, что её называют нечистью.

Не поев вовремя, она впала в уныние и шмыгнула носом.

Подождём ещё немного.

— И зачем он это делал?

Прямо там. Мог бы просто покричать и позлиться, зачем было мять промежность и смущать её? Хи Са боялась снова встретиться с ним, не зная, что он выкинет на этот раз. Но и воровать волосы по одному все сто дней, не попадаясь, она была не в силах.

Он зашёл в пещеру днём, но Хи Са решилась двинуться с места только глубокой ночью.

Словно идя на эшафот, она двигалась ещё осторожнее и тише обычного, полностью скрыв своё присутствие, и скользнула в пещеру.

— Наконец-то приползла.

Как и в первый день, пещеру освещала лампа.

Мужчина, который, как она думала, спал без задних ног, сидел перед лампой в позе лотоса и смотрел прямо на вход. При виде Хон Ём Рана рот Хи Са сам собой открылся.

— Раз... разве «тело, волосы и кожу мы получаем от родителей» (Синчхебальбу суджипумо)?

— Ого, нечисть знает даже «Канон сыновней почтительности» (Хёгён)?

Он гадал, когда же она появится, и вот, дождался ночи. Хон Ём Ран с улыбкой поприветствовал терпеливую Хи Са. Но улыбка эта была далеко не доброй. Он смотрел на неё прищуренными глазами, а его волосы были коротко обрезаны под ушами.

Красный турумаги, подол которого она волочила по лесу, потерял свой цвет и обтрепался. Она кое-как запахнула полы, но ложбинка груди всё равно виднелась.

Он не мог выйти из леса и не видел даже тени Хи Са. Времени на раздумья у него было предостаточно.

— Эй, нечисть, что будешь делать теперь, когда еда закончилась?

Хон Ём Ран поднял пучок своих волос и легонько помахал им.

На его губах играла подлая ухмылка охотника, приманивающего зверя едой.

Хи Са пришла в ужас. Паксу говорил о его скверном характере, но она и в страшном сне не могла представить, что он обрежет все свои волосы только потому, что она вырвала у него небольшую прядь.

— Подойди. Если хочешь есть.

Сказал он, покачивая длинным хвостом волос, перевязанным шёлковой лентой.

У Хи Са потекли слюнки. Ей, не живой и не мёртвой, нужна была энергия ян. Если она напитается ею за сто дней, то сможет продержаться оставшийся год. Солнце всегда светит прямо над головой человека. Энергия ян течёт сверху вниз, начиная с головы. И квинтэссенцией этой энергии были волосы.

Хи Са первым делом поискала глазами его меч.

Меч, который всегда был у него под рукой, сегодня лежал поодаль.

— Может, просто сжечь это?

Он поднёс волосы к огню лампы.

— Нет!

Она судорожно сглотнула. Волосы Хон Ём Рана были прекрасны. В них было больше энергии ян, чем у кого-либо другого, и, зная этот вкус, она почувствовала, как под языком скапливается слюна. На этот раз она пошла к нему как заворожённая. Больше не скрываясь, она волочила подол халата по полу.

— Сядь. Если хочешь есть, будь вежливой. Ты же не заставишь меня смотреть снизу вверх?

Бум.

Она с размаху упала на колени прямо на голый камень, даже не дойдя до тюфяка. Брови Хон Ём Рана дрогнули.

Она остановилась ровно на таком расстоянии, чтобы он не мог дотянуться до неё рукой.

Увидев, что она держит дистанцию, готовясь в любой момент сбежать, он усмехнулся.

Словно дразня её, Хон Ём Ран начал накручивать свои отрезанные волосы на палец другой руки. В глазах Хи Са, смотревшей на эти густые, блестящие волосы, читались лишь голод и жажда. Она следила только за движениями его пальцев. Так же, как он когда-то следил за её пальцами.

Почему-то это задело его гордость.

Ему чертовски не понравилось, что она послушно встала на колени, как он велел, но смотрит только на волосы.

Ей что, его лицо нравилось только потому, что к нему прилагались волосы? Сейчас Хи Са была совершенно равнодушна к его внешности.

— Сколько тебе дать?

— Немного. Совсем чуть-чуть.

Поспешно ответила Хи Са. От её слов у него снова заныло место на виске, где она вырвала клок пару дней назад. Вспомнив, как ловко она выдрала волосы и сунула их в рот, он снова почувствовал прилив гнева.

— Подойди ближе. Возьми столько, сколько нужно.

— Просто кинь мне немного, я заберу.

Ах ты ж.

Взгляд Хон Ём Рана стал свирепым.

Но даже под этим взглядом, острым как клинок, Хи Са улыбнулась так сладко, словно собиралась растаять. Это было равносильно объявлению войны: «На твои уловки я не куплюсь». Что такое терпение, нужно ли ему учиться — наставник по боевым искусствам твердил, что это добродетель воина, но Хон Ём Ран так и не освоил этот урок. И вот сейчас он впервые осознал: то, что он делает, и есть терпение.

Терпение — это не схватить её прямо сейчас за шкирку, не швырнуть лицом в пол перед собой и не придушить.

Глава 11

— Похоже, не так уж они тебе и нужны?

Она улыбалась, но боялась открыть рот, чтобы не потекла слюна, поэтому сдержалась.

Такого привередливого жертвоприношения у неё в жизни не было. Ошиблась. Крупно ошиблась с выбором. Надо было послушать Паксу, этот мужчина ей не по зубам. Отрезать волосы! Да ещё с таким злым умыслом — лишь бы ей не достались. Какая подлость.

Вспых.

Терпение Хон Ём Рана лопнуло.

И то он долго терпел. Он разжал пальцы, державшие волосы над лампой. Кончики волос коснулись огня и мгновенно вспыхнули. Пещеру наполнил едкий запах палёного. Уничтожив приманку, чтобы больше не искушать Хи Са, Хон Ём Ран смотрел на это с ледяным спокойствием.

— Нет!

Хи Са, сидевшая на коленях, подпрыгнула и бросилась прямо на горящую лампу.

— Ты сдурела?!

Она хватала уже горящие волосы, не чувствуя жара. Голыми руками сжимала тлеющие концы. Хон Ём Ран схватил её за шиворот и резко дёрнул назад. Но она всё не выпускала горящий пучок, так что ему пришлось силой разжать её пальцы и отшвырнуть остатки волос в сторону.

— Ха-а, ха-а.

Она и так была голодна, а тут ещё от внезапного рывка совсем выбилась из сил. Кончики пальцев пекло огнём. Она видела, как на камень упал жалкий комок, похожий на спутанную солому, размером меньше её ладони. Даже не осознавая, что Хон Ём Ран всё ещё держит её, Хи Са тянула руки к этому угольку.

— Куда ты лезешь в огонь!

Громоподобный крик обрушился на её макушку.

— Зачем ты их сжёг?!

Не желая уступать, Хи Са закричала в ответ. Не сжигал бы, а отдал мне, раз они ему не нужны! Как можно по своей воле отрезать волосы, дарованные родителями, и сжечь их? Хи Са за всю свою долгую жизнь не встречала такого мужчину. Теперь понятно, почему Паксу до сих пор дрожит от страха, вспоминая детство с Хон Ём Раном.

— Ты ещё и орёшь на меня?

— Ты непочтительный сын!

— О, да. Может, сразу назовёшь ублюдком (хореджасик)?

Хон Ём Ран слышал упрёки в непочтительности с детства. Когда он в третий раз донёс на отца в управу и его выгнали из деревни с криками «ублюдок», это было куда жёстче. Так что гнев этой девицы выглядел почти благородно, по-дворянски.

Он кое-как удерживал её, но сил вырваться у неё, похоже, не было — она вяло трепыхалась в его руках. Её взгляд был прикован не к нему, а к догорающим остаткам волос.

Она и правда приползла сюда только ради того, чтобы поесть волос?

Что ж, значит, стригся не зря.

Теперь он точно знал: она не врала, когда сбежала с его волосами во рту. Это была не провокация, а правда. Она — нечисть, питающаяся волосами… На этой мысли взгляд Хон Ём Рана упал на пальцы Хи Са, которые уже начали покрываться волдырями от ожогов.

— Эй.

Хон Ём Ран встряхнул её за шкирку.

Тело болталось, словно в нём не было костей. Когда волосы сгорели дотла, она обмякла, будто потеряла смысл жизни. Внезапно Хон Ём Ран заметил, что её загривок, который он сжимал, был мокрым от холодного пота.

Он поспешно, почти швырком, усадил её на тюфяк. Путь к отступлению он перекрыл заранее. Стоя спиной к единственному выходу, он смотрел на Хи Са, которая свернулась калачиком на тюфяке и дрожала. Она напоминала маленькую красную лужицу. Словно зверёк, который спрятал голову и думает, что спрятался целиком, Хи Са закрыла лицо длинными рукавами турумаги, который дал ей Ём Ран, и сжалась в комок.

Она хотела есть.

Все силы ушли на то, чтобы спасти волосы.

Пальцы саднило и жгло. От этого не умирают, так что терпимо. Проблема была в том, что она упустила энергию ян, которую могла получить лишь сто дней в году. Она привыкла к голоду и думала, что сможет потерпеть несколько дней. Но вид того, как целая копна волос сгорела прямо у неё на глазах, поверг Хи Са в отчаяние.

…Как мне прожить с ним три месяца?

Хотелось просто отправить его вниз. Пусть винят его во всех бедах деревни целый год. Но, подумав об этом, Хи Са вдруг шлёпнула себя ладонью по лбу. Нельзя становиться такой же, как он. Она же знала, что у него скверный характер.

Это её вина, что она его выбрала, так что такие мысли неправильны.

Хон Ём Ран думал, что она плачет. Он был уверен в этом, пока она, закрывавшая лицо, вдруг не ударила себя по лбу. Удар был сильным — лоб покраснел, а Хи Са лишь спокойно моргнула.

— Я могу терпеть. Я смогу вытерпеть.

— Ты, похоже, думаешь, что я стал лысым.

Сказал Хон Ём Ран, глядя на нее сверху вниз. При этих словах она резко вскинула голову. Она увидела волосы, короткие, но всё же закрывающие уши. Хи Са невольно облизнула нижнюю губу. Но это было сложнее, чем вырвать клок длинных волос и сбежать.

— …Не лысый.

— У меня всё ещё есть волосы, и теперь я буду давать их тебе, когда сам захочу.

— Давать будешь?

— Но взамен ты станешь моей слугой.

— Слугой?

— Открой лес. Мне нужно спуститься.

— А-а, так ты хочешь уйти.

Хи Са кивнула. Но это не значило согласия. Она просто поняла: ей нужны волосы, а ему — выход из леса. Хон Ём Ран не хотел оставаться в этом месте, сводящем с ума, ни секундой дольше. Здесь всё было странно. Эта девица по имени Хи Са — непонятная нечисть, которая крадёт не жизни, а волосы. К тому же она ранится как человек и не исцеляется мгновенно. Она казалась какой-то нелепой, и он больше не хотел тратить на это свои эмоции и время.

Нужно просто наплевать на то, во что верят в деревне и что они там делают.

Он не мог понять себя прошлого, который, вернувшись в деревню, вызвался ловить нечисть.

Хи Са медленно приподнялась на тюфяке. Иногда она двигалась молниеносно, а иногда была такой медлительной. Сидя на тюфяке, она склонила голову набок и посмотрела на Хон Ём Рана снизу вверх. В её глазах заплясали искорки. Бледные губы растянулись в озорной, мальчишеской улыбке.

— Я от голода не умру. Просто буду голодать так, что захочется умереть. А вот ты, Ём Ран, похоже, очень хочешь спуститься прямо сейчас?

Сказав это, она начала покусывать кончик указательного пальца, словно не зная или забыв, что там волдыри от ожога. Это действовало Ём Рану на нервы просто невыносимо. Если она прикусит чуть ниже, волдырь точно лопнет.

— Я сказал открыть лес. Открой, пока я прошу словами.

— Лес открываю и закрываю не я. Что же делать…

— Что?

— Это делают токкэби. Если хочешь спуститься, ищи токкэби и проси их.

…В этом лесу, значит, и нечисть, и токкэби.

— Что это вообще за место?

Ошарашенно вырвалось у Хон Ём Рана.

— Жертва не может покинуть лес в течение ста дней. Таково правило.

— Даже если я прикажу открыть немедленно?

— Только я знаю, где найти токкэби. Ну что, Ём Ран. Кто теперь слуга?

Хи Са с трудом выпрямила тело, которое клонило вперёд от голода. И даже лениво, с наслаждением потянулась, спрашивая Хон Ём Рана. Когда эта пигалица, которой, казалось, и щелчком перешибить можно, которая только что сворачивалась в клубок от голода, заявила такое с дерзостью, Хон Ём Ран потерял дар речи.

Он не хотел узнавать это таким образом, но, возможно, именно это чувствовал его отец, глядя на него.

Только что облизывалась от голода и сглатывала слюну, а теперь ведёт себя так?

От этой наглой, даже милой провокации Хон Ём Ран просто опешил.

— Что ж, выходит, нуждающийся здесь я.

— Про слугу ты сам заговорил. Я…

— Да, госпожа (асси). Блядь, как этому холопу выбраться отсюда?

Хон Ём Ран, используя грязную ругань базарного хулигана, расплылся в широкой улыбке. При этом он обращался к ней на «вы» и назвал «госпожой». Он спрашивал вежливо, но от него исходила такая волна злобы, что, подставь под него чашу, она бы переполнилась через край.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав! boosty.to/fableweaver

Страница книги Быть тебе жертвой! в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

О книге