Пролог

Взгляд никак не желал отрываться. Я не была под гипнозом, но это продолжалось уже довольно долго. Я опустила голову и, согнувшись так, что начала ныть шея, смотрела на «это». Однако ничего не менялось. «Это» не тушевалось под моим пристальным взглядом, оставаясь аппетитно-упругим и, как ни в чем не бывало, прикреплённым к моему телу.

Я нерешительно подняла руку и положила ладонь на «это». Стоило слегка сжать пальцы, как сквозь грубую ткань ощутилась сводящая с ума мягкость плоти. Судя по тактильным ощущениям — всё настоящее. Я сжала сильнее, почти с жадностью, и грудь, полностью заполнившая ладонь и даже выпирающая наружу, определённо не была моей.

— …

Как минимум, на два размера больше. Сжав зубы, я снова помяла эту плоть, которая была по меньшей мере на два размера больше, чем грудь «настоящей меня» — мой единственный комплекс. Проснувшись, я обнаружила, что изменилась не только грудь. Я по привычке поскребла крошечную родинку под ногтем указательного пальца. Пятнышко, отдалённо напоминающее сердечко, тоже было чем-то, чего у меня никогда не было. Не только ногти, но и форма рук и ног, и даже волосы с секущимися кончиками — всё это было не моим. Это не моё тело.

Кто ты, чёрт возьми? Чья это туша?

С глухим звуком «пак!» затылок обожгло огнём. Перед глазами заплясали искры. Грубый, хриплый женский голос, полный мокроты, вульгарно ударил по ушам.

— Поглядите-ка на эту суку, с бела дня свои сиськи наминает, хернёй страдает.

— …

— Ненавижу таких блядей, что на мужские руки падки.

Женщина с растрёпанными волосами после химической завивки выплюнула слова с презрением. Когда она цокнула языком, в её рту мелькнули жёлтые зубы, и к горлу подступила тошнота от отвращения. Видимо, прочитав презрение в моих глазах, лицо женщины ожесточилось.

— Глянь, эта дрянь, когда ей люди говорят, ещё и зенки свои—

Пак, пак. Полетели тяжёлые оплеухи, ставшие за последние дни уже привычными, и я рефлексивно вжала голову в плечи. Закрыв голову руками, я свернулась калачиком, пряча лицо между коленями, и терпела удары, сыпавшиеся на спину и затылок.

Это наверняка сон. Проснусь и подумаю: «Надо же, какая херня приснилась». Танцоры и менеджер — все поржут над таким нелепым кошмаром.

Я бормотала слова, которые твердила себе сотни раз за прошедшую неделю. Однако— Холод в помещении, где почти не работало отопление, слабый запах мочи, пинки, прилетающие в спину и бока. Все пять чувств кричали об одном. Это реальность.

Сцепив зубы и терпя удары ногой по пояснице, я уставилась на грудь, которую только что ощупывала. На дешевой, грубой синей ткани, прямо на груди, были пришиты несколько цифр. Я снова впилась в них взглядом.

Номер заключенного 89-7059. Это было моим именем в этом месте.

Глава 1

«Я свободна, потому что это я!»

В 1988 году эта фраза из рекламы стала настоящим хитом и ушла в народ. Спустя всего год после съёмок в этом ролике я взлетела в ранг суперзвезд. Мой образ — в наушниках, с кассетным плеером в руке, танцующая под музыку, — был воплощением свободы. Рекордсмен по числу первых мест в музыкальных чартах, 14 недель подряд на вершине хит-парада, женщина, на которую больше всего хотели быть похожими, самая сексуальная певица. Был ли в Корее хоть кто-то, кто не знал танцующую певицу Гым Ми? Люди любили меня, и я тоже любила себя. До недавнего времени — точно.

Последний момент, который я помнила в своём теле, был таким. Тот день ничем не отличался от других: подготовка нового альбома, репетиция хореографии, дорога домой. Машина «Daewoo LeMans», за рулем которой сидел мой менеджер, остановилась перед моим домом, апартаментами на Ёыйдо, где я жила с самого дебюта, около полуночи. Он сказал, что поищет место для парковки, и велел мне подниматься первой. Я вышла из машины, прошло минуты две-три, так что примерно в 12:05 я шла по двору комплекса. Как и всегда в это время, вокруг было тихо и безлюдно. Кажется, мне даже стало немного жутковато. В тот момент, когда я ускорила шаг, направляясь к видневшемуся впереди подъезду, раздался глухой удар, и голову пронзила острая боль. Прежде чем я успела понять, что происходит, что-то горячее и густое потекло по лбу и затылку. Пахнуло металлической вонью крови, и мне показалось, что я слышу чье-то тяжёлое дыхание, но тут же потеряла сознание. А когда очнулась — оказалась в этом дерьме. В теле совершенно незнакомой женщины, в месте, куда я никогда не должна была попасть, открыла глаза — просто абсурд.

— 7059-я! У тебя жвачка к подошве прилипла, что ли?! А ну шевели ногами!

— …

Крик надзирателя вернул меня в реальность. Нигде в его фразе не прозвучало моё имя «Гым Ми», но я пошла. Очередь, застывшая было на месте, наконец двинулась.

— Это та сучка, да? Которая билась в истерике, утверждая, что она певица Гым Ми.

— Ох, и не говори, в последнее время сюда каких только психопаток не привозят.

Сзади донёсся тихий шёпот, полный брани. Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять — это обо мне. Время, когда я отрицала реальность, уже прошло. Не обращая внимания, я медленно волочила ноги. Холод бетонного пола просачивался сквозь тонкие подошвы белых резиновых тапок — «комусинов».

Сегодня была среда — день, когда раз в неделю разрешалось пользоваться баней. По пятнадцать человек за раз, заключённые из трёх общих камер выстроились перед кранами, идущими вдоль стены. О зеркалах и речи не шло; от плитки, покрытой налётом, и плесени, расползшейся по углам потолка, несло сыростью и затхлостью.

— На помывку пять минут!

Начальник Пак, зачем-то зайдя внутрь, проорал то, что все и так знали. Он не спешил поворачиваться и уходить, его глаза шарили по нам, маслянисто поблескивая, словно смазанные жиром. «Извращенец грёбаный, вечно он эту херню творит», — пробормотал кто-то со злостью, но на этом всё и закончилось. Скрип — я повернула вентиль, и оттуда хлынула чуть теплая, почти ледяная вода.

— Угх.

Сжав зубы, я начала мыться. Как только вода коснулась тела, губы и голову защипало. Видимо, задела места, куда вчера била староста камеры.

Хотелось бы проверить, насколько всё плохо.

В этой проклятой тюрьме зеркала не найти, хоть глаз выколи. Однажды я осторожно попросила у Йе Рай одолжить зеркальце, но в ответ получила лишь насмешки. Мол, зачем тебе в камере такая вещь? Чтобы разбить и перерезать себе глотку? Вот стерва. Откуда мне знать, я же в тюрьме никогда не была.

— …

Я где-то читала, кажется, на странице какого-то дешёвого еженедельника, что одержимость духами существует, но чтобы такое случилось на самом деле... и именно со мной? Даже в страшном сне не могло присниться. Да ещё и оказаться запертой в теле женщины, гниющей в углу тюремной камеры. Судя по гладкой коже рук без единой морщинки и упругости лица на ощупь, она примерно моего возраста. Ощущение было такое, словно меня заперли в тёмной комнате без единого луча света. Может, если увижу своими глазами, станет легче? Я хотела увидеть лицо той, в ком заперта.

— Три минуты!

Надзиратель яростно забарабанил по железной двери душевой, напоминая об оставшемся времени. Я выключила воду и вытерлась полотенцем, похожим на грязную тряпку. Чистой сухой одежды не было, так что пришлось натянуть влажную тюремную робу, небрежно брошенную в корзину.

— Эй, ты для кого свои сиськи в воде отмачивала?

Когда я собиралась выходить, уха коснулось горячее дыхание. Слова казались такими влажными, что в ухе стало липко. Нахмурившись, я обернулась: староста камеры, Ван Нё, оглядывала меня с ног до головы с таким выражением лица, будто я ей до смерти противна.

— Может, мне тоже тебе их помять?

Ван Нё была так же отвратительна на язык и руку, как и на вид. Здоровая, как мужик, она, говорят, села за то, что забила человека до смерти. Я на своей шкуре испытала тяжесть её ручищ, похожих на крышки от котлов, всего пару дней назад. Но мой характер был таков: кто бы ни нарывался на драку, я должна ответить, иначе не успокоюсь. Я злобно уставилась в мерзкие глаза Ван Нё, сканирующие моё тело.

— Только попробуй.

— И что ты сделаешь, сучка?

В ответ на ухмыляющуюся жирную рожу я показала средний палец.

— Голову лучше помой, от тебя свининой несёт.

— …Ах ты, ёбаная блядь!

Ван Нё, как разъярённый бык, выпустила пар из ноздрей и замахнулась, чтобы ударить меня по голове. Насколько тяжела её рука, я уже знала и проверять снова не собиралась. Я пулей вылетела из душевой. Затылок ломило, словно меня вот-вот схватят за шкирку. Я тут же вцепилась в надзирателя, стоявшего у железной двери бани.

— Офицер!

Дыхание сбилось. Я пробежала всего ничего, но воздух в груди заканчивался.

— Ха-а… ха… я…

Я схватилась за грудь, пытаясь отдышаться. Внезапно телу стало плохо. В глазах на мгновение темнело и снова прояснялось. Восстанавливая дыхание, я инстинктивно шарила рукой в поисках опоры. Кончики пальцев коснулись ткани, и я, сама того не осознавая, вцепилась в неё. Дыхание перехватывало. Кажется, я умираю, спасите.

— 7059-я, уберите руки и отойдите назад.

Очень низкий, глубокий мужской голос раздался над головой. Услышав этот звук, я наконец смогла сделать долгий выдох, и бешено колотящееся сердце начало постепенно возвращаться к нормальному ритму. Ощутив, как втянутый воздух наполнил лёгкие, я только тогда подняла глаза. Мужчина был высоким, как скала. Пришлось задирать голову так высоко, будто смотришь на горную вершину. Взгляд скользнул по аккуратно застёгнутым пуговицам форменной рубашки до самой шеи и остановился на выступающем кадыке. В этот момент, совершенно неуместно, он показался мне чертовски сексуальным, и я смутилась. Подняв подбородок и запрокинув голову ещё чуть назад, я увидела чёткую, мужественную линию челюсти. Пухлые губы красивого цвета с четким контуром и гладкую переносицу, словно вылепленную мастером. Надзиратель носил форменную фуражку, надвинутую глубоко на лоб, и её короткий козырёк отбрасывал тень, скрывая верхнюю часть лица. Пока мой взгляд пытался проникнуть в тёмную бездну его тенистых глаз, к моим ногам глухо упала фраза, лишённая всяких интонаций.

— 7059-я, руки убрала и отошла назад.

Теперь голос звучал куда решительнее, и я наконец разжала пальцы, сжимавшие серую рубашку. Я мельком глянула в сторону двери душевой. Ван Нё высунула багровое от злости лицо наружу и скрипела зубами. В голове промелькнула быстрая мысль, и я, недолго думая, подалась лицом к надзирателю.

— Посмотрите на мои губы, пожалуйста?

— …

— Всё разбито, да? Очень больно.

Я состроила плаксивую гримасу. Я почувствовала, как скрытый тенью взгляд надзирателя задержался на уголках моих губ, разбитых позавчера Ван Нё. Демонстративно выпятив губу, я скосила глаза, оценивая обстановку. Коротко прозвенел звонок, оповещающий об окончании времени помывки. Ван Нё, перекинув полотенце через плечо, вышла, раскачиваясь и глядя в мою сторону, а в дальнем конце коридора показался начальник Пак, который ненадолго отходил. Начальник Пак славился своей жестокостью к заключённым. Мне стало страшно. Если сейчас ошибусь, то все мои ухищрения пойдут прахом, и я окажусь в ещё большей беде. Заключённые, закончившие мыться, начали выходить и строиться по одной или по двое. Вопреки моему растущему беспокойству и нетерпению, тот, кого я просила осмотреть губы, хранил молчание. Терять уже нечего. Пан или пропал. Я задрала край старой тюремной робы.

— Болят не только г-губы, здесь тоже больно.

Я не притворялась и не врала: беспорядочные удары кулаками и ногами Ван Нё оставили синие отметины на моей спине, животе, солнечном сплетении и под грудью. При каждом движении суставы скрипели, а плоть ныла. Боясь, что он не увидит, я выставила вперед бок. Я почувствовала, как тяжёлая грудь без лифчика сместилась в сторону. В этой чертовой тюрьме всё решали деньги. У этой большегрудой девчонки не было денег даже на лифчик, поэтому под робой она ходила с голой грудью.

— …

Я надеялась, что глаза надзирателя, стоящего передо мной нерушимой стеной, смотрят не на выглядывающий низ груди, а на россыпь синяков на рёбрах. Я захныкала:

— Кажется, кости сломаны. Так больно-о…

— Офицер Ги, что там происходит?!

Вечно краснорожий, как пьяница, начальник Пак шёл к нам, размахивая дубинкой. Офицер Ги. Я повторила про себя звание надзирателя, стоящего передо мной. От мужчины не веяло ни каплей тепла. Впрочем, откуда у надзирателя возьмётся сочувствие к заключённой? Даже увидев моё покрытое синяками тело, офицер Ги никак не отреагировал. Всё пропало. Сейчас меня снова швырнут в камеру, где Ван Нё уже точит на меня зуб. Я крепко зажмурила глаза.

— 7059-я, оправься и следуй за мной.

— …

— Идём в медпункт. Сейчас же.

Как только я выпрямилась, офицер Ги концом дубинки слегка подтолкнул меня в плечо. Я переставила ноги, словно подгоняемая этим толчком. Пройдя несколько шагов, я, ковыляя, украдкой оглянулась и увидела женщин, выстроившихся в шеренгу, чтобы вернуться в камеры. Я ускорила шаг. Словно так я могла навсегда уйти подальше от того места.

Глава 2

Мы шли по длинному серому коридору, миновав несколько дверей, которые нужно было отпирать ключом. Всё это время офицер Ги не проронил ни слова. Я осторожно косилась на мужчину, идущего позади примерно в шаге от меня. Даже просто находясь рядом, он подавлял своим присутствием. «От одного его вида дышать становится тяжелее. Видимо, рождён быть надзирателем», — подумала я, семеня ногами.

Спустя еще минут пять мы наконец остановились перед дверью с табличкой «Медпункт». Офицер Ги коротко постучал и открыл дверь.

— Офицер Ги!

Женщина в белом халате расцвела в улыбке, приветствуя нас — точнее, офицера Ги. На её щеках, совершенно неуместный в этом мрачном месте, проступил румянец.

— Офицер, вы хорошо провели отпуск?

— Да. Здесь 7059-я. У неё ссадины в области солнечного сплетения и живота, нужно осмотреть.

В отличие от приветливой женщины, офицер Ги говорил только по делу. Взгляд женщины переместился на меня. Круглые очки, круглые глаза, круглое лицо. В ней не было ни одного острого угла — сплошная округлость. Я тут же нахмурилась, изображая боль.

— Кажется, это не просто ссадины. Кости ломит… А ночью я так стонала от боли, что даже спать не могла…

Я старалась говорить как можно жалобнее, и женщина с серьёзным видом указала на кушетку у стены.

— Возможно, повреждены ребра. Попробуйте прилечь вон туда.

Как прилежная ученица, я, держась за бок, забралась на кушетку. Когда я легла ровно, в глаза бросился белый потолок с облупившейся краской. Комната была крошечной, едва ли больше пары квадратных метров. Один шкаф с лекарствами под замком, железный стол и кушетка — вот и всё убранство. Называть это «медпунктом» было даже как-то неловко. Если не считать керосиновой горелки, это место мало чем отличалось от камеры. Ах да, ещё слабый запах косметики — вот и вся разница. Подойдя ко мне, женщина осторожно расстегнула пуговицы на моей тюремной робе. Вдруг она что-то вспомнила и посмотрела на офицера Ги, стоявшего у двери.

— Эм, офицер Ги. Ей нужно раздеться для осмотра…

Разве такие слова на него подействуют? Здешние надзиратели, будь то мужчины или женщины, не считали заключённых за людей. Чувствовать на себе липкие взгляды сквозь решётку, когда переодеваешься или справляешь нужду в ведро ночью, здесь было обычным делом.

— Я буду в коридоре.

Офицер Ги послушно открыл дверь и вышел. Женщина улыбнулась, словно ожидала этого, но всё равно выглядела весьма тронутой. Она не сводила глаз с двери, пока та не закрылась и его силуэт не исчез.

— …

— Ох…

Только тогда вспомнив обо мне, женщина поспешно привела лицо в порядок и расстегнула оставшиеся пуговицы. При виде жёлтых и синих синяков, рассыпанных по всему животу, её выражение стало серьёзным.

— Я буду нажимать, скажите, если боль будет сильной.

Женщина некоторое время надавливала на мои ребра в разных местах. Я специально кряхтела громче, притворяясь, что мне больнее, чем есть на самом деле. Мой расчёт был прост: если заподозрят перелом, отвезут в больницу, а там я смогу разузнать, что происходит снаружи. В идеале — лечь на пару недель на обследование и переждать.

— Хм… Судя по боли в области рёбер, можно заподозрить трещину.

Успех. Я надеялась, что мне хотя бы разрешат сделать рентген.

— Я дам вам несколько таблеток обезболивающего. Принимайте по одной, когда будет больно, но не больше трех в день.

— …Обезболивающее? А если с костями что-то не так? Разве не нужно в больницу?

— В больницу? Хм, вам сейчас трудно дышать? Боль настолько невыносимая, что говорить не можете? Лёгкое не пробито ребром, и вы не кричите от адской боли, так что обезболивающего будет достаточно.

— …

Другими словами, пока лёгкое не пробито и я не при смерти, никакой больницы мне не видать. Жри обезбол и терпи. Внезапно стало очень тревожно. Что, если в этом теле я действительно заболею чем-то смертельным? Если я умру здесь по-настоящему, что тогда будет со мной? Половина моих жалоб была симуляцией, так что сейчас это было неважно, но я вдруг остро ощутила реальность тюрьмы. Даже если заболеешь, нормального лечения здесь не дождёшься. Видя, что я молчу, женщина, видимо, истолковала это по-своему и тихо вздохнула.

— Понаблюдаем за состоянием, и если боль не утихнет, я подам запрос на внешний осмотр. Не волнуйтесь, Ё Хи.

Одно имя в конце её фразы резануло слух. Ё Хи.

— Доктор, то, как вы меня сейчас назвали… это моё имя?

В её круглых глазах мелькнуло удивление. Наклонив голову, женщина вскоре, кажется, всё поняла. В её взгляде появилась нескрываемая жалость, и она разомкнула тонкие губы.

— Да, 7059-ю зовут Ё Хи. Хам Ё Хи. Красивое имя, правда?

Хам Ё Хи. Казалось, в тёмную комнату проник тонкий лучик света. Словно появился канал связи с неизвестным существом, чью личность я не могла постичь. Хам Ё Хи, Ё Хи. Значит, я Хам Ё Хи. Нет, это тело. Женщина ласково взяла меня за руки.

— Я знаю, как тебе тяжело. Говорят, все, кто попадает сюда — грешники, но я знаю, что Ё Хи — добрый человек. Тот, кто может навзрыд плакать перед Господом и каяться, уже готов к спасению. Ты ведь знаешь это, Ё Хи?

Пухлые пальцы женщины тепло обхватили мою худую, длинную ладонь. На белой стене за её спиной я увидела крест. В этот момент сердце болезненно сжалось. Дыхание перехватило от эмоций, подступивших к горлу из самой глубины души. Слезы покатились по щекам, капая вниз.

— Вот так, Ё Хи. Всё хорошо, всё хорошо…

— Хы… хнык…

Я не знала, почему плачу. Скорбь нахлынула внезапно, словно меня накрыло невыносимыми чувствами, неподвластными контролю.

— Всё хорошо… Помнишь день, когда мы встретились впервые? В тот день ты тоже смотрела на крест и горько плакала… Тогда я поняла. Наша Ё Хи готова получить прощение… Она — агнец, за которым присмотрит Господь…

Я не могла помнить ничего подобного. Это были не мои воспоминания. И всё же моё тело, словно выдрессированное этими воспоминаниями, содрогалось в рыданиях, извергая горестные всхлипы. Женщина, будто всё понимая, медленно гладила меня по спине.

— Бедная наша Ё Хи, такая слабохарактерная, невинная овечка… Как же ты страдала, совершив такой грех… Потеряла дар речи, рассудок помутился.

Слушая её своеобразное утешение, я некоторое время продолжала всхлипывать. Странно, но после того, как я выплакалась, на душе стало немного легче.

— Ё Хи, пусть другие тычут пальцем и называют грешницей, я так не думаю. Потому что я знаю, как мучительно ты каялась, когда пришла сюда.

— …Я… так делала?

Я подняла опухшие от слез глаза, и женщина с жалостью кивнула.

— Ты была сама не своя. Молчала, смотрела в одну точку, а потом вдруг начинала кричать, буянить, нести какой-то бред… А потом пришла сюда, увидела Господа, долго плакала, и тебе стало лучше. Вот как сейчас, даже заговорила. Тебе будет становиться всё лучше и лучше, Ё Хи.

— …

— Я буду помогать тебе до конца. Так что давай, м? Попробуем справиться. Если что-то нужно, приходи в любое время. Я предупрежу офицера Ги, хорошо?

Я поспешно привела мысли в порядок. Кажется, в медпункте можно получить гораздо больше, чем я думала. Возможно, даже ответ на вопрос, который интересовал меня больше всего.

— И-извините…

— Зови меня доктор Ан, как и раньше, Ё Хи.

— …Доктор Ан.

— Мм?

— …Можете… показать мне зеркало?

Я чувствовала себя так, словно сражаюсь с невидимым врагом. Конечно, хозяйка этого тела мне не враг, но всё же мне было безумно интересно узнать, в чьей плоти я заперта. Доктор Ан снова округлила глаза. Поморгав несколько раз, она коротко вздохнула и встала. Открыв запертый на замок железный шкафчик, она достала что-то из своей кожаной сумки.

— Это будет наш секрет.

Щелк. Доктор Ан открыла квадратную пудреницу и протянула её мне. Я медленно подняла зеркало. Сердце забилось так бешено, словно катилось кубарем с горы.

— …

Увидев лицо в зеркале, местами запачканном косметикой, я на мгновение лишилась дара речи. Я разглядывала глаза, нос, губы, отражённые в маленьком зеркальце, затем отстранила руку, чтобы увидеть небольшое лицо целиком. И снова по деталям: цвет глаз, изгиб бровей, линию губ, ровные зубы.

— Ё Хи, тебе так хотелось увидеть своё красивое личико?

Доктор Ан сказала это шутливо-укоризненным тоном, но я не смогла улыбнуться. Лицо в маленьком зеркале было слишком… чонсын-матго — жалким, унылым, раздражающим, несущим печать несчастья и, в то же время, чертовски красивым, чтобы принять эти слова за шутку. И это было лицо совершенно незнакомого человека, которого я видела впервые в жизни.

Глава 3

От женщины в медпункте удалось узнать довольно много. Имя моего тела — Хам Ё Хи, возраст — двадцать три года. Приговорена к семи годам заключения, отсидела около двух, переведена из другой тюрьмы совсем недавно. Но более важное дело было после этого.

— Доктор, вы, случайно, не слышали никаких новостей в Сеуле о Гым Ми?

— Гым Ми? Это кто? Подруга?

Это было нелепо. Она что, телевизор не смотрит? Не знать меня. Раз уж я примерно поняла ситуацию с нынешним телом, нужно было узнать, где находится и что делает моё настоящее тело. Не вселилась ли в него эта Хам Ё Хи? В порядке ли «я» после той аварии? Я сгорала от нетерпения и беспокойства. Мысли вернулись к той ночи перед жилым комплексом. Боль того момента ощущалась так живо, словно это происходило сейчас, и я невольно потрогала затылок. Кто же это был? Кто мог затаить на меня такую злобу? Менеджер? Или тот фанат-психопат, что слал странные письма? Судьба топ-звёзды такова, что ненависти получаешь столько же, сколько и любви, так что враги у меня были. Но не верилось, что есть кто-то, готовый пойти на убийство.

От тревоги и беспокойства я грызла ногти. Тем временем я уже оказалась перед ставшей привычной железной решеткой. Лязг. Замок открылся, заржавевшая дверь отворилась, и обитатели тесного пространства уставились на меня. Повинуясь толчку в спину, я нехотя, шаркая ногами, вошла внутрь. За спиной с безжалостным грохотом захлопнулась железная дверь. Стоило вдохнуть, как в ноздри ударила смесь затхлости и специфического запаха женских тел.

Чхончжинская женская тюрьма. Так называлось место, где я была заперта. Я никогда внимательно не смотрела новости, так что знать об этом месте не могла. Да и в обычной жизни я бы никогда сюда не попала. Оставаясь стоять, я оглядела лица присутствующих в камере.

Ван Нё, возлежащая у стены словно королева, была здесь главной — старостой камеры, или «паханом». Я подумала, что лидером камеры, вероятно, становится тот, кто тупо сильнее всех, совершил самое жестокое преступление или получил самый долгий срок. Ван Нё подходила под все критерии. Ван Нё, которая вечно искала повод придраться ко мне, оскалила зубы в ухмылке.

— Чего встала, не заходишь, дорогая? Я заждалась.

Сидевшая рядом с Ван Нё Йе Рай вытаращила глаза и свирепо рявкнула:

— Че встала и зенки вылупила, сука? Йе Рай, её «шестерка», и раньше меня недолюбливала, но сегодня в её взгляде читалась особая убийственная злоба.

Я сняла белые резиновые тапки и ступила на желтый линолеум. Прошла к своему месту, которое, разумеется, пустовало, села и прислонилась спиной к стене. От того, что место было у параши, доносился слабый запах мочи. Словно пытаясь защититься, я обхватила колени руками. Ван Нё захихикала и бросила:

— Не ссы, сучка. Хотела бы я засунуть тебе обратно тот фак, что ты мне показала, да лень сегодня, спать охота. Считай, повезло тебе, дорогая. Ван Нё застонала «ы-гы-гы», изображая, что у неё ломит поясницу, и Йе Рай тут же проворно достала подушку и положила на пол. Укладывая своё огромное тело, Ван Нё открыла рот:

— Эй, Нун Каль. А ну раскинь картишки, что там по судьбе на завтра.

Услышав прозвище, девушка примерно моего возраста, которую звали Нун Каль, на коленях подползла ближе к Ван Нё. Она достала что-то из маленького тканевого мешочка на поясе штанов и слегка рассыпала содержимое по полу. С шелестящим звуком несколько зерен ячменя покатились по линолеуму.

— Так-с, посмотрим… Нун Каль закрыла глаза и, слегка раскачиваясь вперед-назад, начала что-то бормотать. Выглядело это довольно правдоподобно, так что я невольно засмотрелась.

— …Небо и земля, духи и бодхисатвы… Наш генерал говорит… Завтра удача великая будет, большая удача прет!

— Психопатка. Ван Нё и Йе Рай загоготали. Даже мне она показалась сумасшедшей. Какая может быть «большая удача» в тюрьме? Говорили, что она попала сюда за мошенничество, изображая фальшивую шаманку, но, надо признать, изображала она талантливо.

Пока я об этом думала, голова Нун Каль вдруг резко дернулась в мою сторону. Угол наклона и само движение были настолько неестественными, словно кто-то свернул ей шею. Когда наши взгляды встретились, мое тело мгновенно окаменело. Её зрачки, расширенные до черноты, смотрели в разные стороны: один на меня, а другой — куда-то мимо, в пустоту. Говорили, что она брешет, будто своим косым глазом видит призраков. Но в этот миг белок её глаза странно заблестел, словно она и вправду увидела привидение.

— Ты. Нун Каль указала на меня пальцем, словно выпуская невидимую стрелу. Склонив голову под жутким углом, она улыбнулась и прошептала:

— Другая сучка вселилась?

— …

— Думаешь, сможешь обмануть?

Сердце ухнуло вниз. Стоило мне осознать смысл её слов, как сердце забилось с бешеной скоростью. Я облизнула пересохшие губы и только собралась открыть рот, как… Ш-ш-ш-ш-шарк. Нун Каль стремительно подползла ко мне на коленях и схватила за лицо. Это выглядело не по-человечески жутко. Я ахнула, не успев даже выдохнуть, когда Нун Каль прильнула своим косым глазом к моему.

— Тебя ждет великая беда.

— …

— Ты здесь сдохнешь.

— …

— Как только сделаешь хоть шаг отсюда — ты умрешь.

Её слова звучали настолько серьезно, что я даже не могла возразить, назвав это бредом. От этого почти утверждения мои едва смоченные губы снова пересохли. Этот мрачный шепот был таким зловещим, словно меня облепили липкой грязью, от которой хотелось отплеваться.

Когда во рту, пересохшем от страха, снова начала скапливаться слюна, расширенные зрачки Нун Каль вернулись к нормальному размеру. Она равнодушно посмотрела на свою руку, сжимавшую мои грудки, словно ничего не произошло, и тут же на коленях уползла обратно. То, как она принялась собирать рассыпанные зерна ячменя, ничем не отличалось от того, что я видела в прошлые недели. Я была из тех, кто не верит ни в шаманов, ни в духов, ни в суеверия. У меня даже не было сценических примет, которые обычно есть у других. Но сейчас, когда случилось невероятное и необъяснимое, мне нужно было хоть за что-то зацепиться. Я поспешно схватила Нун Каль за запястье, пока она собирала зерна.

— Послушай, Нун Каль, что это значит?

— А? Что?

— Ты же только что сказала мне… что я умру.

— Я?

Нун Каль сделала вид, что понятия не имеет, о чем речь. От разочарования мне захотелось заорать.

— Сказала, что если выйду, то умру…

— Эй, тупая пизда. Естественно, если заключенная сбежит из тюрьмы, её пристрелят, думаешь, в живых оставят? Ван Нё проворчала это с презрением.

— Жила как немая, рот на замке держала, а как открыла — так одна чушь лезет.

Йе Рай, массирующая руку Ван Нё, мерзко поддакнула. Ван Нё, жуя пластиковую соломинку от конфет «Аполло», выплюнула:

— Сдохнешь — это точно. Я тебя когда-нибудь так отлуплю, что только пыль полетит. Хи-хи. Ван Нё почесала голову и, понюхав пальцы, загоготала.

Нун Каль чопорно поджала губы:

— Я иногда несу чепуху, Генерал время от времени спускается в меня.

Она безответственно пожала плечами, мол, ничего не поделаешь, собрала мешочек и вернулась на свое место. Я почувствовала опустошение. Пока я сидела, потерянная, как человек, из которого выкачали все силы, Йе Рай тихонько подошла, больно сжала мое предплечье и прошипела:

— Слышь, ты. Если будешь хвостом крутить перед офицером Ги, я тебя сама прикончу.

— …

— Еще раз сиськи вывалишь и устроишь этот цирк — увидишь, что будет.

— …Да не интересно мне это дерьмо.

— Короче, я слежу за тобой.

Почему все судят по себе? Каждый день здесь — это выживание и сплошные вопросы, у меня не было сил обращать внимание на слова Йе Рай. Я решительно вырвала руку. Развернувшись, чтобы пойти на свое место, я чуть не вскрикнула. Мой взгляд упал на кого-то, кто сидел неподвижно, как каменный истукан, не издавая ни звука.

— …Напугала.

Испугалась я или нет, женщина с аккуратно собранными в пучок волосами продолжала сидеть, прислонившись к стене, с неизменно отсутствующим выражением лица. Перебирая четки в одной руке, эта женщина носила в камере прозвище Баль Ба Да. Её загорелое коричневое лицо было испещрено пигментными пятнами и морщинами, так что возраст угадать было невозможно. Может, около шестидесяти? Несмотря на то, что она была самой старшей в камере, её присутствие было незаметным. За прошедшую неделю я ни разу не слышала её голоса.

— …Ха.

Только сейчас реальность снова накрыла меня. В комнате размером с туалет в моей квартире жили пять человек, включая меня. И все они были преступницами, которым нельзя доверять ни на йоту. У меня была надежда, что, раз это случилось внезапно, однажды всё так же внезапно вернется на свои места. Но в этот момент меня посетило дурное предчувствие: всё будет совсем не так просто.

Глава 4

Тюремная жизнь была бесконечным повторением вчерашнего и репетицией завтрашнего. Дни катились по наезженной колее. Подъем в 6:30 утра, перекличка, затем завтрак порциями, распределенными по камерам. Как само собой разумеющееся, мытье посуды полностью легло на мои плечи.

После еды заключенные из общих камер расходились по назначенным мастерским на принудительные работы. Утром я занималась простым трудом — упаковывала одноразовые палочки в целлофан, а после обеда шила. Тюремный труд должен был помочь найти работу после освобождения, поэтому все стремились попасть на деревообработку или парикмахерское дело, но ко мне это не относилось. Я все равно не собиралась задерживаться в этом теле до конца срока.

Будучи довольно сообразительной, я за несколько дней освоила тюремные порядки. И расставила приоритеты. Определила, что мне нужно больше всего и что поможет мне продержаться.

— Доктор, вы не могли бы узнать хоть какие-то новости о певице Гым Ми? Я её фанатка…

— Ё Хи, не интересуйся такими греховными вещами. Это время дано тебе Господом для очищения твоей души.

Вот так доктор Ан из медпункта ответила на мою просьбу. Проклятье, я — «греховная вещь»? Разумеется, в камере не то что телевизора, не было ничего, откуда можно было бы узнать новости из внешнего мира. Я хотела позвонить в агентство, но звонки разрешались только в случае смерти или тяжелых травм. И то лишь с разрешения начальника тюрьмы. Физическое заточение было удушающим, но невозможность связаться с кем-либо за стенами этой тюрьмы мучила еще сильнее. Я надеялась, что если к Хам Ё Хи придет семья или друзья, я смогу как-то расспросить их, но прошло уже больше месяца, а вызова на свидание для номера 7059 так и не последовало. Я становилась все более нервной.

***

После раздачи обеда и перед началом дневной смены было время, когда можно ненадолго выйти на спортивную площадку и погреться на солнце. «Спортивной площадкой» этот пустырь с земляным полом можно было назвать с натяжкой, но, так или иначе, это был единственный шанс вдохнуть свежего воздуха, поэтому все, включая меня, ждали этого часа. Солнце светило тускло, ветер, касавшийся кожи, был холодным, но здесь воздух двигался, а не стоял затхлым болотом. Я вдыхала его изо всех сил, словно человек, желающий почувствовать, что он все еще жив. Мутное небо было открытым, но со всех сторон нас окружали стены. Взгляд упирался в острую колючую проволоку на вершине высокого ограждения. Вряд ли кто-то собирался перелезать через эту стену, но сторожевая башня возвышалась так, словно надзиратели поклялись не упустить ни одной души. Если у тебя нет крыльев, выбраться отсюда невозможно. Говорят, человек ко всему привыкает, но меня тошнило от того, что я уже начала привыкать к этому месту. Я присела, прислонившись к стене. Тусклый луч солнца упал на лоб.

Тук. Что-то упало к моим ногам. Опустив взгляд, я увидела пакетик конфет «Аполло» с забавным персонажем на упаковке, шуршащий на зимнем ветру. Подняв глаза, я увидела Нун Каль, чьи короткие волосы были собраны в два куцых хвостика.

— …Что это?

— Ешь.

— …

— Там нет яда, ешь давай.

Когда я продолжила молча смотреть, Нун Каль присела рядом на корточки и, дурачась, положила пакетик «Аполло» мне на ногу. Я лишь опустила глаза, разглядывая его. Когда я в последний раз ела сладкое? Такие лакомства здесь были большой редкостью. Разумеется, всё стоило денег. Я никогда не оказывала Нун Каль никаких услуг, чтобы заслужить такое угощение. «Не принимай ничьих одолжений без причины» — это была одна из истин, усвоенных мной за время карьеры певицы. Тем более в таком месте, кишащем преступниками.

— Не надо, забирай. Я не буду.

— Я вообще-то часто несу чушь. Иногда, когда Он приходит, у меня вот так… крыша едет.

Разве она не села за мошенничество, притворяясь шаманкой? Врала она и правда беззастенчиво. Словно прочитав мои мысли, Нун Каль неловко продолжила:

— Не-е, ну, что бы я там ни болтала, ты не бери в голову. …И еще, ну, когда ты показала фак Ван Нё, у меня на душе прям полегчало.

Значит, это извинение за те слова и благодарность за дерзость в адрес Ван Нё. Хотя за этот фак мне порвали рот. В голове сами собой всплыли слова, которые Нун Каль бормотала в тот день.

«Другая сучка вселилась?»

Предсказания про удачу или неудачу можно было игнорировать, но это я никак не могла пропустить мимо ушей. Я поколебалась, но все же открыла рот.

— …Послушай, Нун Каль, насчет того, что ты сказала тогда…

— О, офицер Ги идет.

Нун Каль прошептала это, отводя взгляд. Я проследила за направлением её косящего глаза и тоже повернула голову. Видимо, была пересменка: из железных ворот административного корпуса вышла высокая фигура. Топ-топ. Длинные ноги шагали через площадку, и под тусклым зимним солнцем фигура офицера Ги предстала во всей красе. Я и в тот раз подумала, что он очень крупный мужчина, но при дневном свете это впечатляло еще больше. Когда я выступала в ночных клубах или на мероприятиях, одного менеджера для охраны не хватало, и компания часто нанимала вышибал. Офицер Ги был на голову выше тех громил, с длинными ногами и широкими плечами, на которых можно было легко взвалить пару мешков риса. Звучит странно, но его телосложение было таким, что любой, взглянув на него, подумал бы: «Вот это мужик». На нем были черные форменные брюки, матовые туфли и темно-синяя зимняя куртка поверх рубашки, но благодаря его фигуре даже эта казенная одежда сидела на нем безупречно, как сшитая на заказ. Фуражка была надвинута низко, а на поясе висела та самая дубинка, которой он толкал меня в плечо.

— Этот «пенчхун-и» хорош собой, скажи?

— …Пенчхун-и?

— Офицер Ги, говорю.

Нун Каль с заговорщицким видом кивнула в его сторону.

— Полный тормоз. Все бабы тут с ума сходят, а он как дерево. Хоть в руки давай — не возьмет. Хотя, как по мне, не то чтобы не может, скорее не хочет.

— …

— Все хотят на него запрыгнуть. Посмотри.

Как и сказала Нун Каль, атмосфера на площадке, до этого вялая, как увядшая трава, разительно переменилась. С того момента, как офицер Ги вышел из ворот, липкие, жадные взгляды начали блуждать вокруг него. Некоторые заключенные откровенно раздевали его глазами. Была там и молоденькая девчонка, которая накручивала косу на палец и не мигая смотрела на него, надеясь поймать ответный взгляд. Но офицеру Ги было плевать на окружение. Он пересекал площадку ровным шагом, ни разу не повернув головы без нужды.

— Думаешь, мало таких, кто специально его зовет, чтобы постоять за дверью и сиськи показать? А он даже не смотрит, не трогает, только уши краснеют. Вот они и зовут его тормозом или святошей. Дуры.

— …

— Некоторые аж из штанов выпрыгивают, потому что он даже на таких сушеных вобл, как мы, не кидается. Но такой, как офицер Ги... Нет, они бы и на воле такого мужчину так близко не увидели.

Я молча согласилась. Даже мне, привыкшей жить среди разряженных людей под яркими софитами, было очевидно, что офицер Ги притягивает взгляд.

— Забей, он стена, просто стена.

Нун Каль помахала рукой перед моим лицом.

— Офицер Ги не сквернословит и единственный из надзирателей держит нас за людей, вот бабы и треплют языками, надеясь как-то подкатить. Но, по-моему, бесполезно. Офицер Ги…

Я ждала продолжения, но Нун Каль замолчала. Она лишь провожала странно расфокусированным взглядом офицера, идущего через центр площадки.

— В общем, так. Об офицере Ги даже не мечтай. Знаешь Йе Рай из нашей камеры? Она по нему сохнет до безумия. Будь осторожна. Кажется, что она просто подпевала Ван Нё, но на самом деле она самая страшная. Ты же, онни, знаешь, какое тут одинокое место? Ревность может свести человека с ума.

Я вспомнила женщину с длинными волосами до груди. «Красивая психопатка» — так её называли, или она сама придумала это прозвище? Ей было за тридцать. Слышала, что она села за мошенничество или растрату. Ни здесь, ни на воле я бы не хотела связываться с таким типом людей.

— Я о таком не мечтаю. Мне плевать и на офицера Ги, и на кого бы то ни было.

Это было правдой. Для меня имели значение только мои приоритеты. Узнать новости снаружи, сообщить о себе и найти того, кто поможет.

— Вот и правильно, так тебе спокойнее будет. Видишь ту женщину с высокой прической?

Там, куда незаметно указывала Нун Каль, стояла женщина лет сорока с модной химической завивкой. Для тюрьмы прическа выглядела слишком шикарно. К тому же на ногтях у неё был красный лак.

— Она пахан из третьей камеры. Вроде за брачную аферу сидит. Короче, когда она только попала в третью, была точь-в-точь как ты.

— В смысле, как я?

— Ну, вечно битая, всех матов наслушалась, спала у параши, нюхая мочу.

— …

— А знаешь, как она стала паханом третьей камеры?

Нун Каль выдержала паузу и прошептала еще тише, хотя и так говорила едва слышно.

— Она делает начальнику Паку «это».

«Это». Нун Каль оттопырила мизинец, словно выдавая великую тайну.

— Пару раз отсосала начальнику Паку, и всех, кто её травил, раскидали по другим камерам. Теперь она собрала вокруг себя удобных ей девок и строит из себя королеву.

— Разве такое возможно?

Нун Каль цокнула языком, глядя на меня как на несмышленую.

— Онни, а ты, оказывается, наивная? Поэтому тебя и лупят постоянно. Если бы притворилась покорной и легла под Ван Нё, жила бы спокойно.

Я уже твердо решила: пусть мне переломают кости или вырвут все волосы, но перед Ван Нё я не прогнусь.

— Раз ты, онни, еще не поняла, я тебе объясню. По крайней мере, в этой женской тюрьме Чхончжин, если не «это»…

— Нун Каль изобразила непристойный жест, просунув палец в кольцо из пальцев другой руки. Затем соединила большой и указательный пальцы в кружок, а остальные три растопырила, изображая деньги.

— …то вот это — единственный способ выжить.

Секс или деньги. Либо торгуешь телом, либо платишь.

— Тебе, онни, особенно надо быть осторожной, ты красивая.

Я и сама это знала. Везде красивые женщины без покровителей становились самой легкой мишенью, а Хам Ё Хи была идеальным примером: красивая и совершенно беззащитная. Удивительно, как она вообще продержалась до сих пор без серьезных происшествий.

— Ты проверяла, сколько у тебя на счету денег?

— …Нет.

— По мне, так ты голь перекатная.

Нун Каль окинула меня жалостливым взглядом.

— Но все равно проверь. Родственники должны были хоть что-то закинуть. Купишь хотя бы «Чокопай», сунешь Ван Нё — может, она станет меньше на тебя вызвериваться.

Слушая Нун Каль, я подумала, что мир здесь ничем не отличается от того, что снаружи. Секс или деньги — в конечном итоге, миром движут только эти две вещи. И тут мне пришла в голову мысль.

— А на эти деньги можно купить журнал или газету?

— Журнал или газету? Такое сюда не пропускают. Надзиратели под предлогом цензуры сами всё читают и выбрасывают.

— …

— Но не то чтобы совсем нет способов.

— Способов? Каких?

Нун Каль, казалось, колебалась, говорить или нет.

— Я куплю тебе «Чокопай», Нун Каль.

— …Да нет, не то чтобы я что-то выпрашивала. Ладно, думаю, ничего страшного. Найди в прачечной «Чок Сэ».

— Чок Сэ?

— Ага. Она таскает любые вещи и новости с воли.

— А…

Чок Сэ. Сорока-болтушка. Я кивнула. Видя, как усердно я киваю, Нун Каль с видом благодетельницы добавила:

— Ну что, мне спросить за тебя?

— Ты можешь?!

— Пф, делов-то. Несложно.

— Тогда прошу, пожалуйста. Узнай, есть ли какие-нибудь новые новости о певице Гым Ми…

Нун Каль посмотрела на меня с непониманием.

— Онни, ты реально не в себе? Чок Сэ берет дорого, а ты хочешь потратить это на сплетни о какой-то певице?

— …Для меня это важно.

Со смесью презрения и жалости на лице Нун Каль неохотно кивнула.

— Эх, ну и жизнь у тебя, онни… Ладно, узнаю

— Хык!

Нун Каль, отвечавшая с ленцой, вдруг в ужасе вскочила с места. Я удивленно подняла глаза, но мою тень перекрыла другая, более густая. Подняв голову, я увидела, как под тусклым зимним солнцем блеснула эмблема на фуражке, заставив меня на миг зажмуриться. Нун Каль дернула меня за руку, и я тоже неловко поднялась.

Мужчина — офицер Ги — молча наклонился и поднял то, что упало у моих ног. Его аккуратная, большая рука повертела пакетик. Упаковка с забавным персонажем зашуршала. Низкий голос, твердый, как и характер этого мужчины, разрезал сухой зимний воздух и достиг моих ушей.

— Вы же знаете, что проносить личные вещи на спортплощадку запрещено.

— Да, да! Простите, офицер Ги. Как оно вообще сюда попало?

Нун Каль заговорила преувеличенно заискивающим тоном, пытаясь подчеркнуть, что это вышло случайно. Судя по моим наблюдениям за время пребывания здесь, правила в этой тюрьме были строгими, но гибкими. За одно и то же нарушение можно было попасть в карцер, если не повезет, или отделаться выговором, если повезет. Всё зависело исключительно от того, на какого надзирателя нарвешься и в каком он будет настроении. Повезет ли мне сегодня?

— За нарушение правил — запрет на посещение спортплощадки на три дня.

Всего-то 15 минут после обеда. Но лишиться даже этого значило провести весь день запертой в душной камере и мастерской.

— Эм, офицер Ги.

Лицо мужчины повернулось ко мне. Стоя спиной к солнцу, офицер Ги казался темным силуэтом. Чувствуя необъяснимое волнение, я уставилась на третью пуговицу его рубашки и осторожно произнесла:

— Может… простите на первый раз?

Исключения бывают всегда. Я состроила самое жалобное и трогательное выражение лица, на которое была способна. Я надеялась, что в этот момент моя репутация сыграет мне на руку. Мол, это ошибка жалкой 7059-й, которую вечно избивают в камере и которая иногда ведет себя как сумасшедшая, так почему бы не простить? Но ответ прозвучал гладко и бесстрастно, словно отшлифованный наждачкой.

— Исключений не бывает. Номер 7059, запрет на выход на площадку на три дня.

Ах… Не слушая моего тихого вздоха, офицер Ги развернулся и зашагал обратно на свое место. «Тормоз», «святоша» — всё это бред. Офицер Ги, сухо бросивший казенную фразу и ушедший прочь, был просто бесчувственным чурбаном. Я с раздражением смотрела в удаляющуюся спину мужчины, уносившего в руке конфискованный пакетик «Аполло». Вот же не везет. …Но, стоп, откуда он узнал, что «Аполло» мой? Нун Каль положила его у моих ног, я его даже в руки не брала.

Пи-и-ик. Раздался противный звонок. Всего 15 минут. Погревшись в тусклых зимних лучах, я с тяжелым сердцем, чувствуя себя как недосушенное белье, поплелась за железную дверь.

Глава 5

После трех дней, когда солнце я видела лишь сквозь решетку, я поклялась себе, что больше не буду в открытую нарушать правила. А заодно решила не рассчитывать на удачу. Уже то, что со мной случилось нечто из рубрики «мистические истории» в третьесортном журнале, да еще и угораздило оказаться в теле заключенной из всех возможных вариантов, говорило о том, что удачи у меня осталось немного.

Ровно через три дня после того, как я попросила Нун Каль, пришел ответ от Чок Сэ.

— «Новости шоу-бизнеса, ноябрьский номер», спецвыпуск о Гым Ми. Три пачки сигарет.

Услышав шепот Нун Каль перед выходом в мастерскую, я решительно кивнула. Узнав, что нужно оставить три пачки сигарет в условленном месте в обмен на журнал, я впервые за долгое время почувствовала, как мне стало легче дышать. Уже два месяца я отбывала срок в теле незнакомой женщины. Как бы я ни убеждала себя в том, что мой рассудок в порядке, иногда всё же закрадывались сомнения: а не сошла ли я с ума? Ведь всё это полный бред. А что, если я действительно чокнулась? Если, как говорят Ван Нё и Йе Рай, у меня просто поехала крыша? Но я четко помнила свою жизнь как Гым Ми. Свой день рождения, место рождения, нищее детство, все взлеты и падения до дебюта, восторг на сцене, вкус любимой еды, духи, даже мужчин, с которыми спала — я помнила всё. Это не могло не быть моей жизнью.

До сих пор я чувствовала себя так, словно дрейфую в утлой лодчке посреди океана, не умея ею управлять. Но теперь я наконец получила зацепку. Словно нашла единственную ниточку, способную связать два разрозненных мира.

«Да, ты же Гым Ми. Ким Гым Ми по прозвищу "Упрямица" из района Ёнчхон, квартала Ссанми. Не забывай, как ты добралась до вершины. Значит, и в этой дерьмовой ситуации найдешь выход».

Я укрепляла свою волю, словно занималась самовнушением. Я уже поставила ногу на гору, осталось только перевалить через неё. Конечно, впереди будет другая гора, но я верила, что с тремя пачками сигарет я без проблем преодолею первую вершину. Однако проблема, как само собой разумеющееся, уже поджидала меня.

— Денег на счете нет? Что вы имеете в виду?

Я переспросила начальника Пака, который раздавал заказанные товары через решетку, вцепившись в прутья. Сверяясь с журналом, он ответил с раздражением:

— Нет, значит нет, что за вопросы… Вот, смотри, номер 7059, баланс 0 вон.

В рукописном журнале напротив моего номера действительно в графе «сумма» было пусто. Я не могла поверить.

— Почему ноль? Я сижу уже два года, как может быть, что нет ни копейки…

— Откуда мне знать.

Поскольку это не касалось его лично, начальник Пак ответил безразлично. Но для меня это была не та проблема, от которой можно отмахнуться словами «А, ну ладно».

— Может, при переводе забыли записать? Не может быть, чтобы семья или друзья, или кто-то еще не прислали ни гроша за всё это время.

— Не знаю я. Номер 5983, выходи, забирай заказ.

Йе Рай оттолкнула меня от двери и забрала свои вещи через окошко для раздачи. Я тут же снова вцепилась в решетку.

— А как же работа в мастерской? Я же работала, неужели и за это ничего нет?!

За работу по 8 часов в день, утром и днем, платили небольшие деньги, сумма зависела от мастерской. Заключенные, у которых не было поддержки с воли, покупали на эти деньги предметы первой необходимости. Осознав реальность своего положения, я прилежно ходила на работу. И поверить, что у меня нет ни гроша, было невозможно. Руки сжали прутья до побеления.

— Вы же врете? Я два месяца работала, как может быть 0 вон, это ошибка, правда?! Что-то здесь не так…!

Конечно, я предполагала, что денег будет немного. Заключенным без гроша приходилось довольствоваться минимумом казенных вещей. Имущество Хам Ё Хи, бедное и убогое, было тому подтверждением. Пока другие покупали на свои деньги белые кеды без шнурков, Хам Ё Хи всё еще ходила в резиновых тапках, и даже лифчик, который нужно было покупать, она не могла себе позволить, так и ходя с болтающейся грудью. Но чтобы совсем ноль — я даже представить не могла.

— Это же вручную пишут, может, мои деньги куда-то утекли? Вы же можете проверить! Ну пожалуйста?

По словам Нун Каль, такое случалось сплошь и рядом. Присвоить копейки заключенных и не записать в книгу — проще простого. Что может сказать преступница в тюрьме, где надзиратель — царь и бог? Но мне было жизненно необходимо. В этой книге должна была быть сумма, достаточная хотя бы на три пачки, нет, хоть на одну. Для меня это было синонимом надежды. Я была в отчаянии. Моя мольба, перешедшая почти в плач, видимо, задела начальника Пака, и его лицо мгновенно ожесточилось. Глаза, смотревшие в журнал, злобно уставились на меня.

— Тц… Слышь. Эй, 7059, ты берега попутала? Сука… Ты думаешь, ты тут на курорте?! Думаешь, надзиратель у тебя на побегушках?!

— …

— Эти твари совсем страх потеряли, за собак нас держат. Ах вы, бляди…!

Ярость начальника Пака вспыхнула мгновенно. Лицо налилось кровью, он швырнул журнал. Связка ключей на поясе с лязгом ударилась о решетку. С противным скрежетом дверь открылась, и я попятилась назад. Прозвище начальника Пака было «Кабан». Не только из-за тучного телосложения, но и потому, что, разозлившись, он бросался на всё без разбора, круша вещи и людей. Сейчас он был явно в бешенстве. Шея и лицо побагровели от гнева.

— Эй, 7059.

Палец начальника Пака ткнул меня в плечо. От толчка я отступила еще на шаг.

— Тебе смешно? Раз с вами разговаривают, возомнили себя людьми?

С каждым тычком в плечо я пятилась всё ближе к стене.

— Собрали тут мусор, который и людьми-то назвать нельзя, пытаемся исправить, а они нас за дураков держат!

Сильный толчок, и моя спина с глухим звуком ударилась о стену. Лопатку пронзила боль. Начальник Пак своей толстой ладонью похлопал меня по щеке.

— Блядь, у кого что болит, тот о том и говорит, думаешь, деньги твои украли?

Глаза начальника Пака маслянисто блеснули.

— Эй, запомни хорошенько.

Его кулак, тяжелый как молот, вдавил мое тощее плечо в стену.

— Ы-х…

Когда он давил на ключицу, боль была такой, что слезы сами наворачивались на глаза. Я стиснула зубы.

— Вы, твари.

Тычок.

— Ваши копейки.

Тычок, тычок.

— Мне и даром не нужны, брезгую.

Схватив меня за грудки, он швырнул меня в сторону, и я упала на пол.

— 7059, я слежу за тобой.

Бросив многозначительную фразу, словно предупреждая, что ждет лишь повода, начальник Пак посмотрел на меня сверху вниз, как на кучу дерьма. Тьфу. Плевок с белой пеной упал на пол. Стук его каблуков удалялся, оставляя грязные следы на желтом линолеуме. Лязгнула и закрылась железная дверь.

— Вечно эта психопатка устраивает концерты. Ни дня спокойно не проходит.

Йе Рай выплюнула слова с раздражением. Ван Нё, разрывая упаковку с булочкой «Порымдаль», купленной на свои деньги, и запихивая её в рот, захихикала.

— Сама всё потратила, а теперь орет «верните деньги». Мне нравится эта наглость.

— Эй, хорош пялиться, быстро вытирай!

Тряпка прилетела мне в голову. Воняющий сыростью серый лоскут скользнул по лицу и упал на бедро. Рука, вытиравшая плевок начальника Пака, мелко дрожала. Не потому, что я боялась его. И не от унижения. В этот момент больше всего меня пугало осознание: у меня нет денег на три пачки сигарет. Всего три пачки сигарет внушали мне ужас. Всего лишь сигареты.

— Нун Каль, ты не могла бы купить мне сигарет?

Перед выходом в мастерскую я схватила Нун Каль и спросила с отчаянием.

— Онни, я тоже на мели. Какие три пачки, у меня даже на одну нет, я прокладки экономлю.

— Тогда, может, сначала возьмем журнал, а деньги я обязательно отдам Чок Сэ…

— Ни в коем случае. Чок Сэ очень придирчивая. Если так вести дела, она в следующий раз даже слушать не станет, онни.

Нун Каль решительно замотала головой.

— У тебя нет друзей или семьи, кому позвонить? Как так, за два месяца никто не пришел на свидание? У вас плохие отношения?

Даже если она спрашивала, я не могла ответить.

— Онни, Чок Сэ сказала, что подержит вещь только три дня. Ей нужно закупать новый товар, так что долго хранить не будет. Поняла? Достань деньги за три дня, ладно?

Глава 6

Три дня, три пачки сигарет. Снаружи это было плёвым делом. Пачка новых «88 Lights» стоила 450 вон, три пачки — от силы 1350. Для бедняков и это были деньги, но, как я уже говорила, я была «Гым Ми». Если бы я была заядлой курильщицей, для меня не составило бы труда купить хоть сотню блоков, не то что пачек. Но внутри этих стен всё было иначе. Сигареты, самый желанный предмет роскоши, ценились среди заключённых на вес золота. Смогу ли я достать три пачки за три дня? Я тут же помотала головой, отгоняя мысли о «если». Я была реалисткой. Не предавалась пустым мечтам. Вместо того чтобы надеяться на «авось», лучше было найти то, что я могу сделать прямо сейчас. Успокоив сбившееся дыхание, я начала перебирать способы раздобыть деньги в этой тюрьме.

Первый: написать письмо семье Хам Ё Хи с просьбой прислать денег на счёт. За два месяца ни одного письма, не говоря уже о свиданиях. К тому же я не знала адреса. Даже если отбросить эти причины, письмо будет идти больше недели. Значит, этот вариант отпадает.

Второй: одолжить сигареты у других заключённых. Не у таких нищих, как Нун Каль, а у тех, у кого, похоже, водились деньги. Например…

— Кхм, простите, что отвлекаю вас от отдыха, но мне нужно кое-что сказать.

После ужина, закончив мыть посуду, которая, как всегда, досталась мне, я встала посреди камеры. Вода была такой ледяной, что руки онемели. Потирая замёрзшие ладони друг о друга, словно муха, я обратилась к сокамерницам, наслаждавшимся свободным временем перед перекличкой. Ван Нё, лежавшая в углу, Йе Рай, выдёргивавшая у неё седые волосы, и Нун Каль, рисовавшая какие-то нелепые талисманы, повернули головы в мою сторону. Только Баль Ба Да, как всегда, сидела с каменным лицом, уставившись в пол. Под их взглядами, полными скепсиса и ожидания очередной глупости, я выпрямилась, стараясь выглядеть как можно увереннее.

— Вы видели вчера, что у меня на счету ноль, хотя я работала. Но мне очень нужно. Поэтому, если у кого-то есть возможность, одолжите мне, пожалуйста, три пачки сигарет.

Едва я закончила, в тесной камере повисла тишина. А затем её разорвал грубый, скрежещущий хохот, похожий на звук наждачки по дереву. Ван Нё каталась по полу от смеха, держась за живот. Я увидела ухмылку Йе Рай и жалостливый взгляд Нун Каль.

— Ой, не могу… Поглядите на эту дуру, какая милашка!

Ван Нё ржала так, что мне стало неловко. Деньги нужны были мне, но такое отношение задевало. Я ведь вежливо попросила.

— Я не шучу. Я серьёзно.

— «Я силёзна гавалю». Вот умора.

Йе Рай передразнила меня, противно скривив губы. Вот же сучка. Я начала закипать, но сдержалась.

— …Я не просто прошу, я верну. С процентами.

— И что ты нам сделаешь, если одолжим?

— …Буду выносить ночной горшок, мыть посуду.

— Ты и так это делаешь, наглая ты морда.

Делаю? Да, делаю, но это не было моей «обязанностью» изначально.

— Тогда мне перестать это делать?

— Гляньте на неё. Эй, ты угрожаешь?

Ван Нё фыркнула с презрением. Йе Рай поддакнула, как вредная золовка:

— Не хочешь — не делай. Мы просто скажем надзирателям, что ты отлыниваешь. Думаешь, тут кто-то за тебя вступится?

Общая камера — это единый организм. Теоретически у каждого свои обязанности, и если кто-то не выполняет свою часть, страдает весь быт. И наказание тоже может быть коллективным. А я всего день назад попала под горячую руку начальника Пака.

— …Тогда, кроме этого, я буду убираться. И буду брать меньше еды.

Жидкий суп, в котором нечего выловить, рис пополам с ячменём и пара пресных закусок — вот и весь рацион три раза в день. Порция была на пятерых, но прожорливая Ван Нё съедала больше половины, так что оставалось немного. И даже от этого я готова была отказаться, пока не верну долг.

— Офигеть, какое великое одолжение, ха.

Йе Рай, рассматривая ногти, бросила это с пренебрежением. Сама-то готова глотку перегрызть за лишний кусок, а тут строит из себя.

— …Тогда я вообще откажусь от ужина.

Отказаться от ужина совсем — это было серьёзным решением даже для меня. Ночь в тюрьме наступает рано. Проработать весь день и дотянуть до утра без крошки во рту — страшно даже представить. Но у меня не было других карт на руках. Внезапно стало так жалко себя и так обидно. Почему я должна через это проходить? Что я такого сделала?

— Эй, мне аж смотреть на тебя больно, так жалко.

Ван Нё, запихивая в рот кремовую булочку, загоготала. Йе Рай пронзила меня взглядом, острым как игла, с головы до ног.

— Выглядит так, будто на всё готова, только прикажи.

Крем, размазанный по губам ухмыляющейся Ван Нё, выглядел тошнотворно. Внезапно к горлу подступила тошнота. Перед глазами всё поплыло, звуки и образы смешались в хаос. Насмешливые лица, презрительные взгляды, унизительные слова. Чувство отчуждения, беспомощности окутали меня, как знакомый воздух родины. Странно, в моей жизни такого не было. Волоски на затылке встали дыбом, пальцы задрожали.

Шеп-шеп.

Неясные голоса медленно расползались в голове. Звуки превращались в предложения, отпечатываясь в мозгу, как фотографии.

Посмотрите на эту идиотку. Тупая, ничего не знает.

Чего я не знаю?

Я выхватила одну раздражающую фразу и спросила, но ответа не последовало. Чей-то голос в голове непрерывно шептал мне в уши другие слова.

Вся мировая глупость, похоже, собралась в башке этой суки. Ведёт себя как полная дура.

Меня мутило.

Ты хоть что-то умеешь делать нормально? Она опять ревет. Ох, как достала. Блядь, даже пощупать сиськи — такую цену ломает. Зачем ты вообще живёшь? В чем смысл твоего существования?

Ззззз. Фразы то становились громче, то тише, кружась в голове одновременно. Душно, сейчас вырвет. Тошнота невыносимая. Словно десятки людей говорят разом, и только я слышу этот гвалт. В глазах все кружилось. В мутном водовороте слов и предложений чей-то голос, полный злобы, ударил прямо в ухо:

Ты даже не знаешь, с кем трахается твой муженёк, да?

В этот момент что-то хлынуло из глубины желудка. Чёрная ночь, перила террасы — нет, это тюремная стена? Что-то острое, колющее изнутри, рвётся наружу, поднимаясь по пищеводу.

Уэ-э-эк.

С хриплым звуком, царапающим горло, я выблевала всё то немногое, что съела.

***

Я знала, что есть люди, которые меня ненавидят. Знала, что те, кто улыбается мне в лицо, за спиной поливают меня грязью и насмехаются. Знала про слухи: мол, нет ни одного танцора, с кем бы Гым Ми не спала; мол, нет мужчины, которого она не соблазнила бы своими движениями бёдер; мол, она переспала со всеми продюсерами и директорами телеканалов, чтобы подняться так высоко. На рынке, где царили невинные и хрупкие певицы вроде Ха Су Мин или Ли Чжи Юн, я была вызовом, провокацией, шоком. Большинство людей восхищались моей прямотой на ТВ и в журналах, но я прекрасно знала, что есть и те, кто смотрит на меня с завистью и злобой. Но что с того? Мне было плевать, кто меня ненавидит, кто презирает, кто сплетничает за спиной. Их слова были ножами, но долетая до меня, они тупились и не могли оставить даже царапины. Такой уж у меня характер. Я — Гым Ми. Пусть дерзкая, но уверенная в себе, ни перед кем не склоняющая голову, живущая жизнью, о которой все мечтают. Да, это я. Если я чего-то хочу, я не сижу и не жду удачи, я иду и беру, даже если придётся отнять у другого. Ким Гым Ми — именно такой человек. Я такой человек, но я определённо…

— Доктор, наверное, я совершила какой-то страшный грех…

Говорят, бывают грехи, совершенные по неведению. Может быть, когда я жила как Гым Ми, я сделала что-то не так. Честно говоря, я не могла с уверенностью сказать, что не дала никому повода для ненависти. Может, я сделала что-то, за что заслужила удар по затылку в тёмном переулке, или совершила грех, достойный такого наказания. Не знаю, как доктор Ан истолковала мои слова, но она тихо вздохнула и сжала мою руку.

— Ё Хи, мы все грешники. Никто не безгрешен.

— …Даже вы, доктор?

— Конечно.

Странная женщина. Говорить такое перед человеком, который сидит в тюрьме за реальное преступление. Религия делает людей такими смиренными? Я мельком глянула на крест на стене медпункта. Странно, но при виде него сердце болезненно сжималось. Я поспешно отвела взгляд.

Попытка достать три пачки сигарет провалилась. Оглядываясь назад, я понимала, что повела себя глупо, но ситуация была настолько отчаянной, что я потеряла способность рассуждать здраво. Глядя на Ван Нё и Йе Рай, было очевидно, что они не одолжат мне денег. Лучше бы я просто приставала к прохожим с просьбой купить сигарет.

— … — Что случилось? Ё Хи?

— Доктор.

Когда я позвала её изменившимся голосом, глаза за круглыми очками медленно моргнули, как у коровы. Я с мольбой вцепилась в пухлые пальцы доктора Ан.

— Доктор, я… мне очень жаль просить, но не могли бы вы положить мне немного денег на счёт? Я верну.

Доктор Ан молча смотрела на меня, ожидая продолжения.

— Мне… мне очень нужно кое-что… Я хотела купить, но оказалось, что на счету ноль, а с семьей… связи нет.

Доктор Ан глубоко вздохнула, словно всё поняла. «Спасена, получилось», — пронеслось в голове с облегчением.

— Ё Хи, прости, но сотрудники тюрьмы не могут класть деньги на счета заключённых.

— Почему? Почему?

— Ну… скажем так, по административным причинам.

Доктор Ан неловко улыбнулась. Если подумать, это логично. Здесь полно преступников, и нельзя гарантировать, что они не начнут шантажировать сговорчивых сотрудников, вымогая деньги. Я услышала звук, с которым разбилась очередная надежда.

— А что именно тебе так нужно, Ё Хи? Хочешь чего-то вкусного?

Надежда снова робко подняла голову.

— Я… мне не еда нужна. Не могли бы вы достать мне три пачки сигарет?

— …

— Любые подойдут, «88», «Sol» или «Jangmi» — без разницы. Если достанете всего три пачки…

Добродушное круглое лицо пошло трещинами. Выражение, лишённое острых углов, вдруг стало острым, как осколки разбитой чаши. В уголках глаз проступило слабое презрение.

Глава 7

Доктор Ан холодно отняла свою руку. Её голос, сухой и жёсткий, как оправа её очков, резанул слух.

— Ё Хи, ты совершила такое страшное преступление и всё еще цепляешься за мирские, греховные вещи?

— …Что?

— Разве ты не хотела стать новым человеком, исправиться? Я думала, ты раскаялась и решила стать слугой Божьим, начать новую жизнь.

Лицо доктора Ан выражало не просто разочарование — это было отвращение. Женщины с мягким, как пух одуванчика, лицом, которая была для меня единственным теплом в этой серой и чёрствой тюрьме, больше не существовало. Знакомая скука и презрение проступили на её пухлых щеках. Столкнувшись с реакцией, совершенно противоположной моим ожиданиям, я на мгновение лишилась дара речи.

— А, нет, я просто…

— Ё Хи, неужели тебе так хочется курить? Тем более человеку, который устроил пьяный дебош снаружи…

— …

— Ты не помнишь, как спьяну избила человека? Зачем ты снова тянешься к этой низкопробной отраве, м?

Она, видимо, говорила о моем преступлении. Кажется, нанесение телесных повреждений? Я не знала, что это случилось по пьяни. С виду такая тихая, эта Хам Ё Хи, похоже, была той еще штучкой. В любом случае, мне отчаянно нужна была помощь доктора Ан, поэтому я сбивчиво начала оправдываться.

— Нет, доктор. Всё не так, на самом деле я…

Со скрипом отодвинув стул, доктор Ан встала.

— Кажется, вы в порядке, можете идти, номер 7059.

Это был приказ убираться, не терпящий возражений. Она повернулась ко мне спиной, и её белый халат взметнулся так резко, словно от ветра. Этот холодный жест заставил меня проглотить все оправдания и встать. Пока она вызывала конвоира по телефону, я стояла в углу медпункта, как «настоящая преступница». Доктор Ан нарочито шумно перебирала лекарства в металлическом шкафчике, стараясь не смотреть в мою сторону.

— 7059-я, на выход.

Как обычно, мужчина в низко надвинутой фуражке отдал приказ, стоя за дверью. Доктор Ан, видимо, была очень зла, потому что даже офицеру Ги, которого она так рада была видеть, лишь коротко кивнула, не поворачивая головы. Я нерешительно сделала несколько шагов, оглянулась на доктора Ан и поплелась к выходу. Стоило выйти в коридор, как лицо обдало холодом и сыростью — ни следа того тепла, что было в медпункте. Мои белые резиновые тапки шлепали по серому цементу под безмолвным конвоем.

Прошёл день. Если я сегодня-завтра не достану три пачки сигарет, мой шанс испарится. Надежда таяла, как соляной столб посреди реки. Внутри всё горело от тревоги, я чувствовала себя человеком, стоящим на берегу и беспомощно наблюдающим, как уплывает что-то важное. Дыхание перехватывало, словно мне в глотку затолкали носок.

Что я такого сделала? Чем я провинилась, чтобы быть запертой в теле этой чужой женщины и чувствовать всё это?

Больше всего меня ранило отношение доктора Ан. Холодность женщины, которая когда-то дарила мне крупицы тепла, вновь напомнила о полной изоляции от мира, которому я принадлежала. Доброта, поддержка, утешение — всё то, что было моим по праву за стенами этой тюрьмы, здесь было недоступно. Я чувствовала себя отверженной. Осознание того, что я больше не могу рассчитывать на такие простые вещи, застряло комом в груди. В горле застрял не носок, а страх. Липкий ужас от мысли, что я, возможно, никогда не смогу вернуться к прежней жизни. Слезы, которых не было даже когда меня били и унижали, вдруг хлынули ручьём. Что мне теперь делать? Что я вообще могу? Я даже три пачки сигарет достать не способна, на что я гожусь? Неужели мне остаётся только ждать в теле этой незнакомки, пока не истечёт срок? Глаза обожгло, и горячие капли покатились по холодным щекам.

— …Хы.

Я пыталась проглотить рыдания, но звук всё равно вырвался наружу. В этот момент я забыла, что нахожусь в тюремном коридоре, что рядом идёт надзиратель. Да какая разница. Мне было обидно, горько и невыносимо грустно. Рыдания рвались наружу, словно всё это время копились где-то на дне и теперь переполнили чашу.

— Хы… хнык, хы… уа-а…

Волоча ноги в белых тапках, я продолжала реветь. В конце концов я перестала сдерживаться и разрыдалась в голос. Я больше не могла терпеть. Я села на корточки прямо там, в коридоре, и заплакала навзрыд, как ребёнок. Сверху, словно иней, опустился холодный, ровный голос.

— Номер 7059, встать и идти.

— Хы-ык… Что я вообще сделала…

— Номер 7059, немедленно встать и идти вперёд.

— …Уа-а…

— 7059!

Опять это проклятое «7059». Злость вспыхнула во мне.

— Иду я, иду!

Я рявкнула в ответ. Любой другой надзиратель ударил бы меня, отправил в карцер или обложил матом, но офицер Ги был стеной. Стеной, о которую можно биться, в которую можно плевать, на которую можно орать — она останется непоколебимой.

— Хы… ук.

Я снова встала. Вытирая лицо, мокрое от слез и соплей, я сделала шаг. То ли силы меня покинули, то ли стёртая подошва подвела, но нога скользнула по серому полу, и я повалилась вперёд.

Ах, сейчас ударюсь. Неужели неудачи ещё не закончились?

Как сильно будет больно? Я зажмурилась, видя приближающийся серый цемент. Но боли от удара носом или перелома ключицы не последовало. Вместо этого что-то мягкое, но упругое надёжно подхватило моё падающее тело. Открыв глаза, я увидела длинную руку офицера Ги, преградившую мне путь. Тёмно-синяя ткань его куртки, в отличие от шершавой тюремной робы, была гладкой на ощупь. Офицер Ги без лишних движений поставил меня на ноги. В этот миг в нос ударил незнакомый, но странно приятный запах. Не затхлый запах женских тел, не едкий запах дешёвого порошка из прачечной, не пыль — а свежий, прохладный аромат. Офицер Ги пах зимним лесом. Я на миг задумалась, была ли я когда-нибудь в зимнем лесу, чтобы знать этот запах, но, так или иначе, пахло хорошо. Ароматом, которого не встретишь нигде в этой тюрьме. Это выбило меня из колеи. Я скучала. По кому-то, кто мог бы дать мне чувство надёжности и защищенности, кто принял бы меня такой, какая я есть. Я отчаянно нуждалась в добром, теплом человеческом лице. Возможно, именно поэтому я так привязалась к пушистой доброте доктора Ан. Мне хотелось, чтобы меня крепко обняли. Не эта тонкая, изношенная роба, не грязное одеяло, похожее на тряпку, а что-то плотное, тёплое и живое. Я хотела, чтобы меня обняли. Этот импульс захлестнул меня. Убедившись, что я твердо стою на ногах, офицер Ги убрал руку с моего плеча. Как обычно, он собирался отступить на шаг назад. Нет. Не хочу. Не хочу отпускать это. Хотя бы сейчас. Я жадно потянулась за теплом, которое вот-вот ускользнёт. Протянула руки и прижалась к груди, обтянутой тёмно-синей курткой. Сквозь зимнюю куртку чувствовалась твердая грудь офицера Ги. Я попыталась обхватить его за талию, но из-за его широкой грудной клетки и плотной одежды мои руки не сомкнулись. Я вцепилась в края его куртки, боясь, что он отстранится.

— …Номер 7059, не прикасаться к офицеру.

— …Чуть-чуть.

Я потерлась лицом о чужую грудь, не получив разрешения. Вместе с мужским запахом я почувствовала запах «снаружи». Запах мира без стен. Мужчина, разумеется, был теплым. В его дыхании был жар жизни, которого, казалось, у меня уже не осталось. Я чувствовала себя мертвой, а он был живым. Я завидовала этому теплу и отчаянно в нем нуждалась. Мои замерзшие плечи и голая шея ныли от холода, и это было так грустно. В тот момент я, наверное, была в отчаянии.

— …Может, обнимете меня крепко, всего один раз?

Под козырьком фуражки губы мужчины были плотно сжаты. Не обращая внимания, я снова уткнулась лицом в куртку офицера Ги.

— Мне так холодно…

Разумеется, ответа не последовало. Честно говоря, даже в этот момент я сама удивилась своей изворотливости. Где-то в глубине души мелькнула шальная мысль: раз женщина с химической завивкой стала паханом третьей камеры благодаря начальнику Паку, может, и я смогу облегчить себе жизнь, прилипнув к офицеру Ги? Не буду отрицать, что на долю секунды такая надежда появилась. Но эта слабая надежда лопнула, как передутый шарик, столкнувшись с реальностью: передо мной был офицер Ги. Может, с начальником Паком это и сработало бы. Но с офицером Ги — без шансов.

— Руки убрать, встать на место. 7059.

Я медленно разжала руки и шмыгнула носом. Было немного неловко. Грубым рукавом робы я вытерла глаза и, не дожидаясь приказа, сама пошла вперёд. Пройдя шага три-четыре, я услышала за спиной размеренный стук каблуков офицера Ги. Было стыдно, но я утешала себя тем, что здесь нет свидетелей, и что офицер Ги, несмотря на неприятные для него объятия, не отправил меня в карцер. Волоча ноги, я дошла до мастерской. Я низко поклонилась офицеру Ги, который передавал меня надзирателю цеха. Он развернулся и ушёл, даже не взглянув на меня.

Глава 8

Весь день прошел без толку. После жидкого супа и риса с бобами на обед я уселась, прислонившись к стене, надеясь поймать хоть немного тусклых солнечных лучей. Даже от такого солнца резало глаза, но я терпела. Нужно было изо всех сил придумать, как быть дальше.

Вдалеке, в сторожевой будке у спортплощадки, я заметила офицера Ги. Слишком далеко, чтобы разобрать, чем он занят, но он точно был там. Не желая нарваться на неприятности и получить нагоняй, если вдруг он заметит мой взгляд, я быстро отвернулась. В это время, видимо, была пересменка, потому что начальник Пак, таща своё грузное тело, пересекал площадку со стороны административного корпуса. Один и тот же вид — человек идёт через двор, — но какая огромная разница. Это было совсем не похоже на то, как шёл здесь офицер Ги пару дней назад. Атмосфера на площадке тоже изменилась: женщины делали вид, что заняты своими делами, словно мимо пробегала бешеная собака, которую лучше не трогать. Только пахан из третьей камеры, та самая с модной укладкой, посмотрела на начальника Пака с кокетливой усмешкой. Подмиг. Заметив её взгляд, она подмигнула, и даже с такого расстояния было видно, как выдающиеся скулы начальника Пака слегка приподнялись в улыбке.

— …Ну и вкус у неё.

Я прищурилась, оценивающе разглядывая начальника Пака. Коренастый, невысокий, с выпирающим животом, который натягивал молнию куртки до предела. Лицо… само по себе напоминало крысиное из-за скошенного подбородка, что придавало ему какой-то подлый вид. А из-за лишнего веса и жирного второго подбородка он походил на откормленную крысу, живущую в амбаре богача. Глядя, как он идёт, то и дело поправляя тесные брюки в паху, я задумалась. Если бы мне предложили стать паханом в обмен на то, чтобы отсосать ему… смогла бы я? От одной мысли стало противно. Лучше сдохнуть. Видимо, я ещё не достигла дна отчаяния, раз так рассуждаю, усмехнулась я про себя. Погруженная в эти мысли, я не сводила глаз с начальника Пака, пока он не пересек всю площадку. Не потому, что всерьёз раздумывала над его предложением, а скорее от желания наброситься на него прямо сейчас и получить хорошую взбучку. Накинуться, выплеснуть злость, повыдирать ему волосы, а потом быть избитой до полусмерти. Тогда меня точно отвезут в больницу, и оттуда я смогу позвонить в агентство. Или найти сильного шамана. Или напасть на него сзади. Пригрозить убить, если не принесёт три пачки сигарет. Я преследовала его мрачным взглядом, перебирая в голове эти тёмные мысли. И совершенно не замечала, что за мной тоже кто-то наблюдает.

— Что, сегодня не побираешься на сигареты?

Когда после переклички мы готовились ко сну, Йе Рай язвительно поддела меня. Её лицо лоснилось от какого-то жира, и это бесило. Раньше я бы промолчала, но сейчас я была истощена. Бессилие и пустота поглотили меня, хотелось бросаться на всё, что движется.

— Отвали. У такой нищебродки, у которой и одной сигареты не найдётся, я не прошу.

— Ах ты, сучка…

Бах-бах. Надзиратель ударил дубинкой по решётке снаружи.

— Опять сретесь? А ну заткнулись и легли спать, ясно?

Йе Рай, бормоча проклятия, расстелила свою постель. К счастью, моё место у параши было далеко от неё. Если бы мы спали рядом, она бы меня ночью, наверное, придушила. Я расстелила тонкий стёганый матрас и накрылась грубым тёмно-синим одеялом. Подушка была маленькой и жалкой, едва хватало на голову. Пытаясь хоть как-то её взбить, я нащупала что-то внутри.

— …

Внутри подушки ощущалось что-то чужеродное. Угловатое, твёрдое, но поддающееся сжатию. По форме и жесткости напоминающее… Я судорожно вздохнула и зажала рот рукой. Увидев на ладони квадратную пачку, я едва не закричала от радости, как человек, нашедший остров сокровищ. Пачка «88 Lights», о которой я так мечтала, смирно лежала на моей руке. Кто? Кто положил её в мою подушку? Я быстро сунула сигареты обратно под подушку и, не поворачивая тела, оглядела лежащих позади меня. Может, Нун Каль? Но она бы сказала. Баль Ба Да? Женщина средних лет ни с кем не разговаривала, включая меня. Даже если в камере взорвётся бомба, ей будет всё равно. Йе Рай? Ван Нё? Если только они обе сошли с ума на мгновение.

Так или иначе, у меня появилась пачка сигарет. В душе, похожей на выдохшуюся газировку, начала подниматься пена надежды. С этим можно хотя бы попытаться заговорить. Выражение «выход есть всегда», кажется, придумали для таких моментов. В сердце, весь день скованном холодом, начало разливаться тепло. Замёрзшее тело словно коснулось горячего пола в натопленной комнате. Дышать стало легче. Всего одна пачка сигарет сделала это со мной. Всего одна пачка стала моей надеждой. Вместо того чтобы положить голову на подушку, я осторожно прижала её к груди и легла. Кто бы это ни был, я обязательно найду его и отблагодарю. Когда верну своё тело, приглашу на концерт, дам диск с автографом, позову в гримёрку — клянусь, я отплачу за это. Впервые с тех пор, как я очнулась в теле Хам Ё Хи, я смогла выдохнуть сладко и спокойно.

Поясницу защекотало. Чья-то рука скользнула под верх одежды и начала настойчиво гладить. Я дёрнулась во сне. Но рука не отступала. Я знала эту большую руку.

Уже утро…

Я прошептала привычные слова с ноткой кокетства, и в ответ раздался низкий, глубокий смех. Этот смех, всегда приятный слуху, мягко коснулся уха. Рука продолжила дразнить и щекотать.

Хватит, хватит уже. Тебе на работу пора, дорогой.

Я, как обычно, попыталась успокоить шалуна. Но я знала, что так просто он не отступит. От его бесцеремонных прикосновений внизу живота начало разливаться приятное тепло.

Ну хватит… щекотно…

Я захныкала, и ответ не заставил себя ждать.

Мне мало. Мне тебя не хватает.

Лицо невольно залилось румянцем. Мужчина был ненасытен. Если пропустить хоть одну ночь, он вёл себя так, словно мир рухнет. Горячее дыхание обожгло ухо. И хриплый, словно с мокротой, стон.

— …

Я открыла глаза, и зрение прояснилось мгновенно. Здесь не было такой роскоши, как сон в темноте. Это привилегия тех, кто не совершал преступлений. Повернув голову вслед за светом лампочки, я увидела прямо перед собой лицо Ван Нё с мутными, расфокусированными глазами. Когда она успела перелечь? Ван Нё плотно прижалась ко мне сзади, обнимая, и проговорила с видом благодетельницы:

— Дам тебе пачку сигарет.

Сказав это, она, словно только этого и ждала, грубо схватила меня за грудь. Крик, похожий на визг, вырвался из моего горла.

— А-а-а-а!

Я орала, надеясь, что надзиратель, делающий обход раз в час, окажется рядом, но толстая ладонь Ван Нё тут же заткнула мне рот. Мыча и сопротивляясь, я с трудом разжала губы и со всей силы укусила подвернувшийся палец. Хруст. Раздался звук рвущейся плоти.

— А-а-а-к!

С воплем боли Ван Нё отдёрнула руку. Во рту остался металлический вкус крови. Я билась в конвульсиях, пытаясь вырваться.

— Заткнись, сука!

Рявкнув это, Ван Нё ударила меня своей тяжёлой ладонью по лицу. Удар был таким мощным, словно меня хлестнули мокрой тяжёлой тряпкой. Голова загудела, в глазах потемнело, и крик застрял в горле.

— Подумаешь, потрогала разок, чего орешь…!

Противно, мерзко, ненавижу. Я изо всех сил вырвала руку. Схватив горсть её жёстких волос, я потянула так, словно хотела оторвать скальп.

— …Кх-а-а-а-к!

Ван Нё взвыла и только тогда ослабила хватку. В моей руке остался клок её кудрявых волос.

— Ах ты ж тварь бешеная!

Ван Нё схватила подушку, которой только что душила меня, и начала беспорядочно лупить ею куда попало. От удара пачка сигарет, спрятанная внутри, вылетела и упала на пол. При виде этого моё сердце оборвалось. Пыхтящая от ярости Ван Нё заметила маленькую коробочку у своих ног и подняла её.

— Это чё такое?

— Отдай! Это моё!

— У нищей оборванки без копейки за душой — откуда это? Украла? Свистнула у кого-то?

— Это моё, отдай!

Шум разбудил всех, притворяться спящими было уже невозможно. Одна за другой женщины поднимались. Мне было плевать, проснулись они или нет. Мои глаза были прикованы только к пачке «88 Lights» в руке Ван Нё.

— Отдай! Отдай мне!

— Говори, откуда взяла, воровка!

Не знаю, чей это был подарок, но это была моя с трудом обретённая удача. Потерять её значило потерять не просто пачку сигарет, а единственную спасительную соломинку в этом душном аду. По крайней мере, мне так казалось. Я была не в себе.

— Отдай, говорю!

С воплем я бросилась на неё. Я знала, что против Ван Нё, которая ростом и весом не уступала мужчине, у меня нет шансов, но всё равно кинулась в атаку. Ван Нё легко отшвырнула меня одной рукой, словно надоедливую муху. Всё ещё тяжело дыша, с красным от неудовлетворённого желания и ярости лицом, она подошла ко мне. Её рука-клешня вцепилась мне в волосы.

— Воровка! На чужое позарилась, бесстыжая дрянь!

Тяжелая ладонь с размаху ударила меня по щеке. Инстинктивно я стиснула зубы, но они всё равно заныли от удара.

— Ты хоть знаешь, что я человека до смерти забила? Ты сегодня сдохнешь.

Ван Нё трясла меня за волосы, как пыльную тряпку. Кожа на голове натянулась так, что казалось, вот-вот лопнет, но от ударов по голове я уже плохо соображала, боль притупилась. «Сука», «тварь», «убить мало» — с каждым ругательством Ван Нё прилетала оплеуха, тяжелая, как удар кулаком. Из носа хлынуло что-то горячее.

— Хватит уже…! Вы её так и правда…

Нун Каль попыталась вмешаться, но под свирепым взглядом Ван Нё тут же сжалась и замолчала. Ван Нё, яростно раздувая ноздри, посмотрела на моё лицо, залитое кровью, и, словно швырнув мусор, отпустила мои волосы.

— Считай, тебе сегодня крупно повезло, поняла? Я тебя, воровку грязную, живой оставила, хотя могла бы прикончить.

Сквозь узкие щели заплывших глаз я видела синюю пачку в руке Ван Нё.

Я не воровка. Я не крала. Это моё. Изначально моё. Это моё.

— …М-моё… к…

Кха-ха, я закашлялась. Если у меня отберут это, я не выживу. Тело, может, и выживет, но я, та, кто внутри, сломаюсь, потеряю надежду и угасну. Дрожащими руками я уперлась в пол и поднялась. И тут же бросилась на спину Ван Нё.

Отдай, это моё, отдай!

Пока Ван Нё на секунду опешила от моего безумного напора, я вцепилась зубами. Когда она попыталась стряхнуть меня своими ручищами, я изо всех сил укусила её за ухо.

— А-а-а-а-к!

Издав вопль, полный боли, какой я от неё еще не слышала, Ван Нё начала молотить меня по спине и голове своими каменными кулаками. Но я не разжала челюсти. Я не прежняя «Хам Ё Хи». Я не та женщина, которая позволит отобрать у себя единственное сокровище. Я — Ким Гым Ми, «Упрямица» из Ссанми. Ван Нё, собрав все силы, оторвала меня от себя и швырнула на пол, зажимая ухо рукой и воя от боли. Глядя, как кровь течет по её жирному лицу, я сплюнула. Тьфу. Кусочек плоти, несомненно принадлежавший уху Ван Нё, шлепнулся на пол.

— Ы-а-а, а-а-а-а-а!

Ван Нё взбесилась. Как раненый зверь, которого нужно было добить сразу, а не просто разозлить, она двинулась на меня, полная убийственной злобы.

— Угх!

Удар ногой в спину, потом в живот — боль была такой, что я даже не смогла вскрикнуть. Ван Нё, окончательно потеряв рассудок, била меня руками и ногами без разбора, не собираясь щадить. Как червяк на земле, я лишь корчилась и стонала, не в силах сопротивляться. Бах! Мощный пинок пришёлся прямо в солнечное сплетение. Дыхание перехватило. Я не могла выдохнуть. Интуиция подсказала: вот и всё. Теперь точно конец. Вопли беснующейся Ван Нё, крики Нун Каль, бьющей в решётку, звон ключей и противный скрежет металла — всё это смешалось в угасающем сознании. Последним, что я увидела, были чёрные форменные туфли, шагнувшие в поле моего зрения, прежде чем тьма поглотила все чувства.

Глава 9

— Знаешь художника по имени Эдуард Мане?

Не знаю, кто это.

— Когда я впервые увидел тебя, я вспомнил одну его картину.

Мне плевать на картины, я ничего в этом не понимаю.

Лицо горит от стыда за собственное невежество. Но холодная, сухая рука гладит мою щеку, словно находя очаровательным даже это.

— Ты была точь-в-точь как женщина на той картине.

— …

— Прекрасна.

Я нерешительно перебираю пальцами сложенных рук, но вскоре набираюсь смелости и спрашиваю. Мне стало безумно интересно узнать о той женщине на картине, на которую я похожа. Я хочу стать ближе к этому мужчине хотя бы так. Хочу принадлежать его миру.

— …Как называется эта картина?

Уголки его губ плавно приподнимаются, рисуя изящную кривую. Словно лаская, мужчина выдыхает шёпот, похожий на ветер, мне в ухо. Шеп-шеп. Ответ мужчины рассыпается, как вздох. Вместе с этим я медленно открыла глаза. Белый потолок с облупившейся краской встретил меня, как знакомое лицо. Морг-морг. Веки были тяжёлыми и шершавыми. Я попыталась поднять руку, чтобы потрогать их, но тело не слушалось. Едва повернув глаза, я увидела желтую бутылку с лекарством, висящую на штативе.

— Ё Хи, вы пришли в себя?!

Со звуком отодвигаемого стула в поле зрения появилась женщина в очках-стрекозах. «Доктор Ан. Часто мы видимся», — хотела сказать я вслух, но губы лишь беззвучно шевельнулись. Во взгляде доктора Ан, устремлённом на меня, снова читалось то прежнее сострадание.

— Ничего не говорите. Вы сейчас сильно пострадали.

Судя по капельнице, которую просто так не ставят, это было похоже на правду. Я лишь моргнула, и доктор Ан глубоко вздохнула.

— Говорят, издевательства продолжались уже давно?

— …

— …Мне правда жаль. Честно говоря, видя синяки на Ё Хи, я думала, что вы просто подрались. Здесь такое случается часто. …Ха-а, видимо, я тоже стала частью этого места.

Доктор Ан винила себя, хотя это была не её вина. Не только она, любой поступил бы так же. Это место, куда попадают люди, заслуживающие наказания, и никого не волнует, что здесь происходит. Я с трудом разомкнула пересохшие, потрескавшиеся губы и выдавила звук.

— …Я… ухо… отгрызла… ей…

— Не волнуйтесь, там только немного кожи порвалось. Ё Хи, ваше состояние куда серьёзнее.

Жаль. Надо было перегрызть глотку.

Пока я утешала себя этой мыслью, полная сожаления, доктор Ан взяла меня за руку.

— Ё Хи, в тот раз я была слишком строга. Я думала, что Ё Хи — человек, близкий к моему идеалу. Работая здесь столько дней, я видела многих, кто хотел искупить вину, но в конце концов большинство из них либо менялись, либо притворялись. Поэтому я подумала, что Ё Хи стала такой же. Забавно, правда? Ё Хи всего лишь хотела сигарет, подумаешь. Какой это грех.

Голос доктора Ан задрожал в конце фразы вместе со вздохом. Я, конечно, не знала, что она так обо мне думает. Видимо, первоначальная хозяйка этого тела казалась доктору Ан весьма достойным человеком. Доктор Ан встала и открыла ящик железного стола. Достав что-то, она вернулась к кровати и вложила это мне в руку. Я почувствовала гладкий материал, обернутый в целлофан.

— Если это поможет Ё Хи немного продвинуться по пути покаяния, думаю, я могу это сделать.

Опустив взгляд, я увидела три пачки «88 Lights», смирно лежащие в моей руке.

— Не могли бы вы убираться в медпункте перед перекличкой? Я договорюсь в дежурной части.

Уборку во всех зданиях тюрьмы, кроме административного корпуса, выполняли заключенные. Особенно в медпункте или комнате воспитательной работы, где было легче и иногда перепадали крохи с барского стола, уборку доверяли только примерным заключенным. Доктор Ан предлагала мне такую работу. На мгновение мне стало интересно, как я выгляжу. Насколько жалко я должна была выглядеть, чтобы получить такое предложение? Доктор Ан похлопала меня по руке и продолжила:

— Раз в месяц, видите тот ящик? Я буду класть туда по пачке сигарет. Это всё, что я могу сделать.

Доктор Ан подбодрила меня, сверкая своими характерными теплыми глазами. Получить такую трепку и в итоге заработать уборку в медпункте перед отбоем и пачку сигарет. Я подумала, что не зря меня избили. Хотя разбитые губы горели огнём.

***

Ван Нё в качестве наказания посадили в карцер. Хотя это я откусила ей ухо, но, судя по всему, моё состояние было куда тяжелее. Я получила сравнительно легкое наказание — запрет на прогулки во дворе на неделю. Всё равно тело так ломило, что я бы и не смогла выйти на холодный ветер. Одно только отсутствие Ван Нё сделало тесную камеру довольно приятным местом. «Шестерка» Йе Рай злобно зыркала на меня, но, видимо, напуганная моим ночным безумством с откусыванием уха, открыто меня не трогала. К тому же, сам факт, что Ван Нё отправили в карцер, похоже, поверг всех в немалый шок. Все заключённые до дрожи боялись карцера — «одиночки». Не имея такого опыта, я понимала это лишь как тоску от невозможности буянить в тесном пространстве. Так или иначе, впервые с тех пор, как я открыла глаза в теле Хам Ё Хи, в тесной камере воцарился мир.

Три раза в неделю, после ужина и перед перекличкой, я ходила убираться в медпункт. По дороге меня всегда сопровождал офицер Ги. Возможно, доктор Ан специально назначала уборку на его ночные смены, чтобы увидеться с ним. В любом случае, мне это было выгодно со всех сторон.

Через Нун Каль я снова попросила узнать новости снаружи. Сложив то, что дала доктор Ан, и то, что я отстояла у Ван Нё, у меня было четыре пачки сигарет. Но Чок Сэ, из-за того что я нарушила слово в прошлый раз, потребовала пять пачек. Говорят, беда не приходит одна, но когда я была готова рассмеяться от безысходности, всё решилось на удивление легко.

— …В тот день я поздно вмешалась.

С этими словами Нун Каль неловко протянула мне пачку «Jangmi». Я молча смотрела на пачку сигарет, а потом спросила:

— Это ты тогда положила сигареты мне в подушку?

— Какие сигареты? Это не я.

Хм… Видя, что я не беру пачку и просто смотрю, Нун Каль вложила её мне в руку.

— Эй, ну прости. Ты же знаешь, онни, здесь тоже нужно уметь выбирать сторону. Как бы я ни ненавидела Ван Нё, у меня нет такой смелости, как у тебя, чтобы кидаться на неё. И посмотри, видишь? Если бы я была на твоем месте, у меня бы кости наружу торчали, я бы умерла. …Но всё равно, прости. Кхм, так что просто бери это. Быстрее.

Если подумать, и тогда на площадке, и с Чок Сэ, Нун Каль была ко мне добра без всякой причины.

— Нун Каль, почему ты так добра ко мне?

— …Потому что ты, онни, кажется, нездешняя.

Бросив эти слова, Нун Каль резко развернулась и пошла своей дорогой.

— … Кажется, нездешняя.

Эти слова странным эхом отозвались в груди. Я крепко сжала пачку сигарет в руке.

К тому времени, когда синяки на лице почти сошли, а раны на губах полностью зажили, пришёл ответ от Чок Сэ.

Спрятать сигареты в кладовой для белья в мастерской.

Пять пачек сигарет были собраны, всё было готово. Я чувствовала себя так, словно собрала сто жемчужин, чтобы призвать дракона. Все перенесённые страдания пронеслись перед глазами. Но я не расслаблялась. Я ещё не перевалила через гору, а это место такое, где в любой момент может появиться кто-то, кто всё испортит.

Мастерская находилась далеко от моего места работы, поэтому я решила использовать время уборки в медпункте перед перекличкой. Охранял меня только офицер Ги, так что, думаю, всё должно пройти гладко. Честно говоря, я немного недооценивала офицера Ги. Его отсутствие эмоций казалось мне признаком мягкотелости. Мужчин я повидала до тошноты много. Мои любовные похождения иногда обсуждали как сплетни, но большинство из них были правдой. Суть в том, что я не была наивной в оценке мужчин. Офицер Ги, за которым я наблюдала всё это время, был, как бы сказать… нелюдимым и похожим на стену, но, по-моему, пр осто застенчивым. Тот факт, что он не наказал меня, когда я внезапно обняла его в коридоре, подтверждал это. Знаете, есть такой тип мужчин-«святош», которые поджимают хвост, если женщина начинает действовать активно. Так что, если что-то случится, я была уверена, что с одним офицером Ги я справлюсь одной левой. Я спокойно прорабатывала план.

Наконец настал решающий день. Спрятав пять пачек сигарет на животе, я вышла из камеры. Как всегда, мы с офицером Ги шли по слабо освещенному серому коридору. План в моей голове был уже готов. Словно небо помогало мне, доктор Ан под предлогом работы задержала офицера Ги, пытаясь перекинуться с ним парой слов. Косясь на них и делая вид, что усердно убираюсь, я схватилась за живот.

— Офицер Ги… Ох, у меня живот скрутило, можно мне в туалет сбегать?

— …Идите вперёд.

— Живот болит? Дать обезболивающее?

На предложение доктора Ан я замахала руками.

— Нет, это другой живот, в туалет надо… Очень срочно, я быстро сбегаю. Ладно?

Я добавила взглядом: «Доканчивайте свой разговор», передавая своё намерение. Скажу прямо, это было совсем не просто. Принцип тюрьмы таков, что заключенным запрещено передвигаться без надзора. Но везде есть исключения и лазейки, и примерных заключенных иногда посылали с поручениями в другие мастерские или административный корпус. Я, не будучи даже примерной заключенной, надеялась на такую привилегию. Я нервничала, в горле пересохло. Взгляд офицера Ги устремился на меня.

— Иди скорее, 7059-я.

Моим спасителем, как и ожидалось, стала ангел доктор Ан. После того как меня жестоко избили, она стала заметно снисходительнее ко мне. Я кивнула и пулей вылетела за дверь. Если свернуть направо по коридору от медпункта, там был туалет, а в конце коридора — дверь, ведущая в мастерские. Из жилого блока в мастерские обычно ходили под конвоем, но так как движение там было частым, отдельной охраны не было, и, насколько я знала, перед перекличкой двери не запирали. Благодаря небеса за удачу, я быстро побежала к мастерской. В темной, выключенной мастерской слышался лишь гул работающих машин. Облизнув пересохшие губы, я деловито искала прачечную. Рядом с железной дверью, откуда пахло водой и хлоркой, было то самое место. Открыв дверь и войдя, я увидела аккуратно сложенные стопки стираных полотенец, тюремных роб и одеял в комнате размером около трех квадратных метров. Ориентируясь при свете луны, падающем из окна, я на ощупь пробралась между стопками белья. Задрав край одежды и зажав его подбородком, я вытащила пять пачек сигарет, туго замотанных в растянутую майку. Снова завернула их в майку и засунула между стопками полотенец в корзину, о которой говорила Чок Сэ. Товар обещали передать так, чтобы его было легко забрать, так что теперь я была спокойна. Я еще даже не получила то, что хотела, но слезы уже подступали к глазам. Слишком много сил ушло на то, чтобы добраться до этого момента.

Всё, теперь начало. Всё будет хорошо.

Бормоча это, я с облегчением выдохнула. Щелк. Со звуком выключателя вспыхнул свет, и всё вокруг внезапно озарилось. На мгновение я застыла, словно меня облили воском. Я медленно повернулась. Высокий мужчина стоял в дверях, словно демон-страж.

— Это явно не туалет.

— …

— Что вы здесь делаете?

Глава 10

Как всегда, офицер Ги, в низко надвинутой фуражке и аккуратно застёгнутой рубашке, выглядел странно холодным. Решив, что это из-за незнакомого места и неловкой ситуации, я поспешно разлепила пересохшие губы.

— А… Дело в том, что я, когда работала днем, кое-что забыла…

— Разве номер 7059 работает не в швейном цехе?

Взгляд офицера Ги блуждал возле корзины с полотенцами, куда я только что сунула сигареты. Я быстро попыталась отвлечь его внимание.

— Ой, сейчас подумала, кажется, я по ошибке положила шитье в кладовую!

Отговорка была нелепой, но я надеялась, что офицер Ги не станет придираться. В конце концов, в кладовой для белья не хранилось ничего ценного, так что всё должно было быть в порядке. Однако офицер Ги, не говоря ни слова, слегка порылся в корзине. Свёрток, тщательно обмотанный белой майкой, сразу же бросился ему в глаза.

— …Офицер Ги, это на самом деле…

— Проносить вещи, не разрешённые надзирателем, запрещено.

Знаю. Но разве надзиратели не закрывают на такое глаза, даже если знают? Ван Нё и другие паханы, я знала, подносили надзирателям разные вещи, купленные на свои деньги, чтобы наладить с ними отношения. Как мог существовать такой человек, как Чок Сэ, который проносил вещи с воли? Только благодаря надзирателям, вроде начальника Пака, которые брали взятки и делали вид, что ничего не замечают. Но, похоже, офицер Ги был не из таких. Он взял сверток с сигаретами в руку.

— Конфискуется.

— Что? Нет, нельзя, нет!

Каких трудов мне стоило это добыть! Лучше сразу убейте. Доктор Ан обещала давать мне по пачке в месяц, но на эти сигареты у меня уже были другие планы. К тому же, если начинать копить заново, чтобы попросить об услуге Чок Сэ, пройдут месяцы. А мне нужно было срочно. Может, этот журнал с новостями обо мне ничего и не изменит. Но я должна была знать. Казалось, это даст мне возможность дышать. Позволит продержаться в этой беспросветной тьме. Я схватила офицера Ги за запястье, когда он забирал сигареты. Его взгляд сверху вниз вонзился мне в лоб. Я не осмелилась поднять глаза и промямлила, умоляя:

— Послушайте, прошу вас… Можете закрыть глаза на это всего один раз?

— …

— Для меня это очень, очень важно, пожалуйста…

Я быстро вытащила одну пачку из свёртка и протянула ему.

— Я дам вам это, так что только один раз…

Лучше пожертвовать одной пачкой и достать её снова, чем лишиться всех пяти.

— Подкуп надзирателя карается карцером.

— …

Словно не желая больше слушать, он, держа свёрток в белой ткани, повернулся, чтобы уйти. Все мои страдания пронеслись в голове, как киноплёнка. Нет, не хочу. Я больше так не выдержу. В отчаянии, чувствуя, что это последний шанс, я схватила его.

— Постойте, тогда что-нибудь другое, я могу дать другое…

Его огромная фигура замерла, и он обернулся ко мне. Я ляпнула это, но в голову не приходило ничего, что я могла бы предложить прямо сейчас. Что у меня есть? Что я могу дать, чего бы захотел офицер Ги?

«А знаешь, как она стала паханом третьей камеры? Она делает начальнику Паку "это"».

То, что мне вспомнился тот шёпот на площадке — это помощь небес или их издёвка? Мысли перенеслись в тот день, когда я, рыдая в коридоре, обняла офицера Ги. Он не обнял меня в ответ, но и не оттолкнул. Может быть, да, может быть.

— Как насчет того, чтобы я сделала для вас… кое-что другое?

Голос слегка дрожал, но не от стыда. Я была готова использовать это тело, если оно станет моим спасением. Ван Нё и начальник Пак меня не привлекали, но офицер Ги — другое дело. Офицер Ги был ничего. Я не видела его лица без фуражки, но фигура у него была отличная, и, что самое главное, от него хорошо пахло. Спросите, можно ли так использовать чужое тело? Когда просыпаешься в тюрьме в чужом теле против своей воли, вряд ли будешь рассуждать о морали.

— Я же сказал, что подкуп надзирателя карается карцером.

Сухой голос офицера Ги ударил по ушам. Если так пойдёт дальше, я не только лишусь сигарет, но и загремлю в одиночку. Я выпалила первое, что пришло в голову, от безысходности.

— Нет, не поэтому… Я просто, мне, вы мне нравитесь!

— …

— Я, то есть, офицер Ги… вы мне нравитесь…

Сама себе роешь могилу, Ким Гым Ми. Может, лучше сразу откусить себе язык? Офицер Ги молчал, то ли поражённый, то ли желая меня ударить. Украдкой взглянув на него, я заметила кое-что. Цвет, который, возможно, станет моим спасением. Сбивчиво, неуклюже, но оттого странно искренне, признание вырвалось наружу.

— …Нра-нравитесь. Офицер Ги.

Под тусклой лампочкой его уши, и без того красные, стали пунцовыми. Офицер Ги краснел от моего признания, как подросток.

— По-поэтому… У меня такое положение… Э, всё равно меня накажут. Но я решила воспользоваться моментом и признаться…

Даже мне это признание казалось верхом нелепости. Ни ситуация, ни атмосфера не подходили. Мужчина, который поверит в такое, должен быть не в своем уме. Кто клюнет на такое очевидное вранье ради спасения шкуры?

— …Вот как?

Его всегда ровный тон в конце фразы чуть дрогнул и пошёл вверх. Я подняла голову: мужчина, чьи уши всё ещё пылали, потирал подбородок. Я кивнула, словно готова была вывернуть душу наизнанку. Нравишься, нравишься. Так что давай замнём это дело. О том, что будет дальше, я особо не думала. Ну что может сделать офицер Ги? До того самого момента я действительно недооценивала его. Я думала, этот скромник растеряется от признания женщины, оставит сигареты на месте и, немного ошарашенный, выйдет из комнаты.

«Что может сделать этот тормоз, офицер Ги?» — думала я.

— И что ты собираешься сделать?

— …А?

— Ты сказала, что сделаешь что-то другое.

— А…

Я немного растерялась от неожиданного требования, но, может, оно и к лучшему. Как говорила Нун Каль, мне тоже нужен был «канал» в этой тюрьме. Было бы неплохо иметь страховку, чтобы не дрожать от страха, не быть избитой и не мучиться из-за пяти пачек сигарет. Я, Ким Гым Ми, всегда так жила, так что ничего сложного.

— Что бы вы хотели, чтобы я… сделала…?

— Не я.

— …Что?

Низкий голос офицера Ги прозвучал неожиданно.

— Не я, а что номер 7059 хотел сделать.

— А, я…

Изначально я собиралась предложить минет, но, подумав, решила, что для офицера Ги это будет слишком резко для начала. Если сразу начать с тяжёлой артиллерии, можно испортить его, да и после такого «застенчивого» признания сразу лезть в штаны — будет выглядеть подозрительно. Я опустила взгляд, изображая смущение.

— Я… это… поцеловать хотела… бы.

Пф-ф. Мне показалось, я услышала тихий смешок. Звук, будто сдувается шарик. Подумав, что ослышалась, я подняла глаза: офицер Ги всё так же с каменным лицом и красными ушами. Наверное, ветер в окно подул. Когда я, запрокинув голову, посмотрела на него, офицер Ги прикрыл рот кулаком и тихо кашлянул. Видимо, очень стеснялся.

— Тогда давай попробуем.

— А?

— Попробуем, говорю. Поцеловаться.

Атмосфера странно изменилась, но я была не в том состоянии, чтобы анализировать. Я понимала, что это шанс, но сердце почему-то тревожно забилось. Вкрадчивый голос мужчины продолжил:

— Не будешь?

— Нет, да-да. Буду… Давай, мы.

«Мы». Видимо, это слово ему понравилось, потому что уголки его красивых губ слегка приподнялись. Но как начать? Он такой высокий. Надо притянуть его лицо… Пока я в растерянности то протягивала руки, то сжимала их, офицер Ги помедлил, а затем присел на стопку стираных одеял. Я, как провинившийся ребенок, перебирала пальцами, но, поняв намек, подошла к нему. Встала между его разведённых ног и присела на его правое бедро. Я почувствовала, как офицер Ги коротко вдохнул.

Глава 11

Я заметила это еще в прошлый раз, но сейчас, прижавшись к нему, поняла окончательно: офицер Ги — очень крупный мужчина. Его широкие плечи, распирающие рубашку, и твердая грудь мне уже были знакомы, но и бедро, на котором я сидела, было каменным, без намека на мягкость. Даже не видя его обнаженным, я могла представить тело, сплетенное из тугих мышц.

— …

Это был далеко не первый мой поцелуй с мужчиной, но я нервничала до дрожи. Раз уж я сама предложила, нужно было быстро поцеловать его и покончить с этим, но тело почему-то не слушалось. Сидя так близко, я еще сильнее ощущала его запах. Глядя на его безупречно выглаженную рубашку на груди, я почувствовала, как пересохло во рту. Не знаю, как он истолковал мое молчание, но с коротким вздохом «А…» он снял фуражку. Подняв большую руку с рельефными венами, он откинул назад растрепавшиеся волосы.

— Вау…

Неуместный возглас сам вырвался у меня. С тех пор как я вошла в эту кладовую, я вела себя как полная дура, но ничего не могла с собой поделать. Лицо офицера Ги без фуражки произвело на меня такое впечатление. Лоб, скрытый до этого козырьком, и глаза, вечно прятавшиеся в тени, теперь открылись моему взору, приковывая внимание каждой деталью. Удлиненные глаза без двойного века, прямой нос, четко очерченные губы — всё было красивым по отдельности и гармоничным вместе. Чистая кожа без единого следа щетины и алые губы выглядели на удивление чувственно. Даже при таком тусклом освещении лицо мужчины сияло. Вот почему он так глубоко надвигал фуражку? Жаль прятать такое лицо. И встретить его в таком месте — какая расточительность. Я завороженно скользила взглядом по лбу, глазам, носу, губам, потом отстранялась, чтобы охватить всё лицо целиком.

— …У меня что-то на лице?

— А, нет. Просто вы… очень красивый, офицер Ги.

Услышав комплимент, мужчина снова покраснел до кончиков ушей. Застенчивый красавчик. В этот момент я отлично понимала Йе Рай и женщин из других камер, которые из кожи вон лезли, чтобы показать ему грудь. Слова вырвались сами собой:

— Вы кому-нибудь показывали это лицо?

— …Что?

Это было чувство, непонятное даже мне самой. В отличие от меня, он был свободен, мог носить фуражку или снять её, когда захочет, и наверняка ходил снаружи, демонстрируя всем свою красоту. Эта очевидная мысль вдруг вызвала раздражение. Странное чувство собственничества.

«Только я должна видеть это лицо, он должен смотреть так только на меня» — такие нелепые мысли крутились в голове. Кто мы друг другу? Я всего лишь сижу у него на коленях.

— …Офицер Ги, вы так в моем вкусе. Вы знаете?

Уши и шея мужчины залились густым румянцем. Мне чертовски понравился этот цвет. В офицере Ги была какая-то незрелость, которую хотелось сорвать и попробовать. В отличие от его зрелого тела, в нем чувствовалась неопытность. Сколько ему? Двадцать пять? Встречался ли он вообще с женщинами? Судя по внешности, опыта должно быть хоть отбавляй, но судя по поведению — девственник. Если бы я предложила такому отсосать, он бы, наверное, в обморок упал.

— Не… будешь?

От его осторожного вопроса сердце екнуло. Это было совсем не то волнение, что раньше. Я впервые видела лицо офицера Ги так близко. В его темно-карих глазах отражалась Хам Ё Хи.

«Ты должна понять, Хам Ё Хи. Мы обе попали в переплет, но я-то в большем проигрыше, верно? Радуйся, что это не начальник Пак».

Я медленно протянула руки и обхватила лицо офицера Ги. Его щеки под моими ладонями были холодными и твердыми, как зима. Сухие губы соприкоснулись. В отличие от моих, шершавых и потрескавшихся, губы офицера Ги были мягкими и нежными. Тонкий аромат лосьона коснулся носа. Мы замерли так на мгновение, просто прижавшись друг к другу, а потом я отстранилась. Затуманенный взгляд офицера Ги, словно приклеенный, следовал за моими губами.

«Этот парень, несмотря на внешность, похоже, даже не целовался толком? Потерять голову от такого…»

— Это… всё?

— …А?

— Это всё, что ты можешь сделать?

Странная манера офицера Ги обрывать фразы была непривычной, но у меня не было права указывать на это. В данной ситуации кто здесь хозяин положения, было очевидно. Чтобы выкрутиться и обеспечить себе будущее, мне нужно было ему угодить. К тому же, внутри вспыхнуло упрямство. Его слова прозвучали как насмешка: «И это всё, на что ты способна?»

— Нет, конечно нет.

Я снова притянула лицо офицера Ги к себе. Едва коснувшись его губ, я нежно засосала нижнюю губу. Почувствовала, как вздрогнуло его тело. Я ласкала его губы, посасывая и облизывая, и они слегка приоткрылись. Воспользовавшись моментом, я скользнула языком внутрь. Мой язык сплелся с его мягким, податливым языком. Даже в такой ситуации человек остается рабом инстинктов — низ живота сладко потянуло. Ощущение соприкосновения языков было теплым и приятным.

— М-м, ух…

Услышав мой тихий стон, дыхание мужчины вдруг стало прерывистым. Офицер Ги, до этого медливший, начал отвечать на поцелуй с напором. Его тело наклонилось ко мне. Влажные звуки поцелуев эхом разнеслись по комнате. Всего лишь соприкосновение слизистых. Я думала, это будет обычный поцелуй, ничего особенного, ведь я целовалась с мужчинами не раз. Но от того, как его язык всасывал, оглаживал, терся и толкался, по затылку побежали мурашки. Мужчина, офицер Ги, действовал неуклюже, но жадно.

— Ах… ыт.

Стон сам вырвался из горла. Чувства вспыхнули мгновенно, словно меня бросили в огонь. Ах, ы… Каждый мой невольный стон офицер Ги проглатывал своим ртом.

— Хыт!

Словно отреагировав на мой стон, офицер Ги повернул голову. Он широко открыл рот и протолкнул свой язык глубоко, словно хотел вылизать меня до самого корня языка. Казалось, он меня сейчас сожрет. Это было настойчиво и одержимо. Я, которая держала его лицо и, казалось, управляла поцелуем, теперь цеплялась за его предплечья, принимая на себя шквал его поцелуев, обрушившихся как бомбардировка. Если бы не его рука, твердо поддерживающая меня за талию, я бы опрокинулась назад.

— Ух, подож…

Губы, разомкнувшиеся на секунду, чтобы глотнуть воздуха, тут же снова слились воедино. Это был яростный, хищный поцелуй, словно он хотел выпить даже мой выдох. Я теряла рассудок. Его большая рука, смирно лежавшая на бедре, вдруг с силой сжала мою грудь. Он мял её, как тесто, заполнив ладонь и сильно сжимая.

— Ха, ыт!

Сильно пососав мой язык, офицер Ги медленно отстранился. Звук его тяжелого, влажного дыхания тихо разносился по комнате, заполненной тканью. Губы офицера Ги, распухшие и истерзанные, были пунцовыми. Сердце гулко колотилось. Сексуальное возбуждение, восторг от стимуляции пронзали меня от низа живота. Такого ощущения я не испытывала никогда в жизни. Опустив взгляд, я увидела, как ткань его брюк на левом бедре натянулась. Что-то длинное и твердое, похожее на ветку, отчетливо выпирало. Я сглотнула. Переведя дыхание и опустив взгляд еще ниже, я увидела, что его большая рука всё еще лежит на груди тюремной робы с номером 7059. Он сжимал её, словно заявляя права. Так как лифчика не было, твердый сосок ощутимо упирался в его ладонь. Офицер Ги поспешно убрал руку и, смутившись, отвернулся. Его уши были красными, как спелые яблоки. При виде этого меня посетило предчувствие. Я протянула руку и коснулась этого алого цвета. Когда я нежно потерла мочку его уха, широкие плечи мужчины напряглись. Я повернула к себе лицо мужчины, на которое можно было смотреть бесконечно. И прошептала таинственно и чувственно:

— Вы мне так нравитесь, офицер Ги.

Офицер Ги снова посмотрел на меня как завороженный.

— Нравитесь, очень.

Что ты можешь дать мне? Что я могу получить от тебя? Красивое лицо, приятный запах. Просто смотреть и вдыхать — этого недостаточно.

— Ах, полегче…

Рука, сжимавшая грудь, стала слишком грубой, и я тихонько пискнула. Хватка тут же ослабла. У этого мужчины даже манеры были правильными. «Тормоз» офицер Ги, скромник, который теряет голову от одного поцелуя. Чувствуя, как дыхание снова сбивается, я еще раз убедилась в своем предчувствии. В этой скучной и душной тюрьме офицер Ги станет отличной альтернативой. Он станет прекрасной «закуской», которой можно насладиться, попользоваться и выбросить, когда надоест. Всё-таки выход есть всегда.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав! boosty.to/fableweaver

Страница книги Холм Овец в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

О книге