Роберто Драммонд «Хильда Ураган»

Перевод с английского и частично с португальского сделала

Людмила Александровна Яхина.

Иногда имя автора произносят как Роберту Друммонд, Дрюммонд, Дрюммон (на французский лад). Все-таки я считаю, что правильная версия – Роберту Драммонд. Перевод сделан с английского, но использован оригинальный вариант на португальском языке, поскольку английский перевод Питера Водри-Брауна в некоторых моментах отличается: в существительных, именах, названиях. Хотя должна признать, в 97% перевод с португальского на английский выполнен неплохо.

Поскольку я не сильна в португальском, поэтому переводила с английского. Но португальский имеет много общего с итальянским и в особенности с испанским, которым я более-менее владею. Поэтому я для проверки в обязательном порядке использовала оригинал, потому что, как я уже указала выше, в английском варианте имеются незначительные неточности.

Как говорится, одна голова хорошо, а две – еще лучше.

18-летняя Хильда, известная как «девушка в золотом купальнике», плававшая в клубе города Белу Оризонти, в Бразилии, внезапно оставляет сладкую жизнь, чтобы снять комнату под номером 304 «Чудесного Отеля» и стать проституткой. Там она стала Хильдой Ураган, чьей эротической силе не мог сопротивляться ни один мужчина. Исключением стал репортер-рассказчик Роберту Драммонд, стремившийся разгадать тайну девушки в золотом купальнике: ради чего та отказалась от спокойной жизни и занялась древнейшей на свете профессией. Одни в Белу Оризонти рукоплескали раскрепощенному образу жизни Хильды, другие добивались ее выселения за пределы города, а будущий святой, видимо, был не в состоянии завершить свое молитвенное заклинание по изгнанию нечистого, которое начал на улицах «Чудесного Отеля». На фоне социальных и политических беспорядков 1960-х годов перед историей Хильды не смог устоять Драммонд, несмотря на грозные силы, приближавшиеся к Белу Оризонти.

В Бразилии продажа «Хильды Ураган» имела особый успех и составила более 200 тыс. экземпляров. (Телевизионных версий DVD было продано более миллиона экземпляров). Поклонники Курта Воннегута будут наслаждаться яркой сатирой и авторскими отступлениями, главным образом, о политиках левого крыла, где граница между автобиографией и вымыслом размыта. Настоящий талант авторских отступлений никогда не замедлит историю настолько, чтобы упустить из виду таинственную красоту суматохи тех времен.

Роберту Драммонд – был один из самых популярных современных писателей, который умер в 2002 году. Вероятно, это самый значительный писатель Минас Жераис, автор восьми романов и двух рассказов, а перевод этого романа на английский язык делается впервые.

Питер Водри-Браун живет в Джексоне, штат Миссисипи. Писатель и переводчик. Жил в нескольких странах Латинской Америки и переводит на английский язык малоизвестных авторов из Венесуэлы, Колумбии, Боливии, Бразилии.

Хильда

Ураган

Роман

Роберту Драммонд

Перевод с португальского Питер Водри-Браун

Университет Техаса, Остин

Авторская признательность

Альберико Суза Круз, Альфонсо Сельсо Гуимараес Лопес, Антонио Теллес, Аргемиро Феррейра, Брено Милагрес, Сиро Сикейра, Додо Калдейра, Еуро Арантес, Эрайдес Бруски, Эвандро Брандау, Глирия Аморим, Джералдо Матта Мачаду, Элия Зиллер, Жоау Карлос Виегас, Жозе да Роча Виана, Лусия Мария Рабелу, Жозе Флавио Карвалу, Лауро Динис, Мария Лусия Сапонара, Понсе де Леон Антунес и Рубенс де Оливейра Батиста,

В Бразилии.

Эстер Перес и Арсенио Сисеро Санкристобаль,

На Кубе.

Анабеле Драммонд Ли, молодой Ли, и Роберто Лима,

В США.

Парню из Альмейды,

В Италии.

И Хильде Ураган, где бы она ни была.

Благодарность переводчикам

Моим родителям, конечно же.

Рику Бертельму, который всегда меня поддерживал.

Ри Фортенберри, который всегда держал все под контролем.

Риану Ворду, который вдохновлял меня быть хорошим / дурным примером.

И Дэвиду Фостеру, который сделал меня Роберто Драммондом.

Моей собственной Прекрасной Б., которая заставила меня сильно полюбить Б. Х.

И Норме и Айше, которые выглядели одинаково, но отличались завивкой волос…

Я люблю каждого из них одинаково…

Гласные буквы вероятно превзошли благозвучие в этом маленьком, холодном слове.

Но я люблю их так же, как и жену… Люблю.

И, самое главное, Туту, моего приятеля, моего вечного друга. Я бы никогда этого не сделал без тебя, дружище.

«Жить вообще непросто».

И. С. Тургенев.

«Я никогда не выдумывал историй или сюжетов. Я брал то, что предлагала сама жизнь. Жизнь куда богаче всех наших выдумок. Никакое воображение не придумает вам того, что даёт иногда самая обыкновенная, заурядная жизнь; уважайте жизнь!»

Ф. И. Достоевский.

«Несомненно, авторские отступления от темы – это солнечный свет, жизнь и душа чтения! Если вы изымите их из книги, то книга уходит вместе с ними».

Лоуренс Стерн.

«Куда уносят нас мечты?»

Томас Манн.

ЧАСТЬ

ПЕРВАЯ

1.

Человек, умерший в своей комнате

В период означенных событий, связанных с Хильдой Ураган, я работал в городе Белу Оризонти репортером газеты «Фольа дже Минас». Тогда пахло жасмином и слезоточивым газом, который полиция использовала для разгона студентов, и этим ограничивались запахи тех дней. Я был стройным юношей, если дадут – курил, страдал от трех или четырех мнимых болезней, а в секретной полиции Допс на меня было заведено дело. Еще я верил, как Фидель Кастро, в свою Сьерра Маэстра. В то время мне очень нравились строки поэта Жоакима Кардосо:

«Я – отмеченный человек

в оккупированной стране...»

Несколько преувеличенно, но так я чувствовал. Днем и ночью я был под слежкой самого отъявленного, в некотором смысле самого страшного агента полиции Нельсона Сарменто; с короткими волосами в стиле Прекрасного Принца, с кольцом для ключей, которое он вращал на пальце, когда не писал в своем блокноте. Сарменто был вездесущ. Скоро он появится в моем повествовании. Но тогда я себя спрашивал: «Почему он так много рисует меня спереди и в профиль?»

После ареста я никогда больше не чувствовал себя спокойно в присутствии Нельсона Сарменто. Впервые меня арестовали незабываемым сентябрьским утром во время организованной забастовки рабочих промышленного города Контажен, в нескольких километрах от Белу Оризонти. Когда меня садили в патрульную машину вместе с товарищами Маурисиу Жункейра и Карлосом Ромеу Андреази, я выкрикнул:

«Да здравствует рабочий класс!»

В офисе Допс Белу Оризонти, нас сфотографировали в анфас и профиль, сняли отпечатки пальцев, познакомили со «шпиками», как называли хороших и других полицейских. Меня, Маурисиу Жункейра и Карлоса Ромеу Андреази посадили в полумрачную камеру, которая считалась более благородной по сравнению с клетушками Военной Полиции в Санта Эфигении. Это была просторная и удобная камера, если так можно сказать о тюрьме. Там держали товарищей Роберту Коста и Димаса Перрина, обвинения которых были основаны на данных следственной пленки вышеупомянутого Сарменто. Они якобы руководили толпой, которая подожгла американское консульство в Белу Оризонти и флаг США. Мы заняли знаменитую тюрьму, и это было началом революции, нас радостно встретили двое коллег. Прощупав мягкость матраса, я потерял всякое желание спать, открыл для себя, что политические тоже храпят, и та Свобода, чей шум снаружи тюрьмы доносился аж до моей кровати, была проще; в ней было меньше политики и идеологии, чем я представлял. Свобода была счастьем молодых парочек, опиравшихся на эти стены, обменивавшихся поцелуями, крепкими объятиями и вздохами. Кто-то шел мимо, слушая футбол по радио; материнский голос звал: «Карла, а ну-ка в постель!»; ответ Карлы: «Уже иду!»; и наконец, пьянчужка, который кричал в предрассветные часы:

«Марта, почему ты так поступила со мной, Марта?»

Когда пьяный прошел, удалось уснуть. Я проснулся рано, во дворе маршировали солдаты. Спросонок мне показалось, что предстану перед командой расстрела; и решил, когда меня спросят о последнем желании, я скажу:

«Мое последнее желание – жить и любить Прекрасную Б.»

Но меня не расстреляли ни в тот, ни в другой день. После обеда (мясо с рисом, бобами, томатами и стакан молока), поскольку нам не позволялось газет, журналов или книг, товарищ Димас Перрин, у которого появилась первая седина, а после военного переворота 1964 года – серебряная грива (его положили на деревянную дыбу и пытали до тех пор, пока он не признался в том, что знал и не знал), предложил:

«Давайте проведем политические занятия».

Лежа в кровати, каждый из нас должен был запоминать отрывки из книги Ленина «Шаг вперед, два шага назад». Затем то, что запомнилось, мы должны были обсуждать. Знаете, я никогда не читал «Шаг вперед» и другие книги Ленина, поэтому, когда я разлегся на тюремной кровати, то следил за движениями паука – старого и постоянного товарища всех политических заключенных в мире. Далее я начал вспоминать женщин, одну за другой, которых любил, начиная от негритянки Дорес, с волшебной руки которой начал сексуальную жизнь минувших дней в Араксе до той, которая в действительности была первой. Ее звали Алисау, и она зарабатывала на жизнь в районе красных фонарей Сантана Дос Феррос. В тусклом свете комнаты, посмотрев на мое детское личико, первого в очереди к ее двери (она годилась бы мне в бабки), она вдруг стала религиозной и приказала:

«Мальчик, сначала преклони колени и помолись Деве Марии».

Я подчинился. Затем она потащила меня к кровати, скрипевшей странной песней; она целовала мое лицо жесткими губами, которые, казалось, намозолились за долгие упражнения в этой профессии. Лежа в кровати тюрьмы, я забыл Алисау и перевел внимание на комара, который напрасно пытался выбраться из паутины. Затем переметнулся к очень белому телу Марии Терезы, с которой, по правде говоря, не имел любовного опыта, лишь следил сквозь занавески тетушек Саузиньи и Сианы как она переодевается в Сантана Дос Феррос. Когда товарищ Димас Перрин начал обсуждения на тему «Шаг вперед», я вспомнил детскую страсть, Нели, чьи ноги я бывало обрызгивал водой в Араксе.

На третий день заключения я начал думать:

«И когда я выберусь отсюда, не узнаю ли я, что мой отец умер с горя?»

На четвертый день меня освободили.

Мой отец страшился коммунизма и преклонялся перед Америкой. Но он не умер, узнав, что сын в тюрьме из-за того, что он коммунист, он умер позже, не с горя, а от инфаркта. В рассказе «Река – это всемогущий Мрачный Бог», я поведал историю о его мучениях. Даже если это нарушает литературные нормы, я собираюсь опубликовать их здесь:

Мой отец умирает в комнате.

Комната темная и отец умирает там.

Здесь в гостиной мы ждем, что отец умрет.

Доктор сказал, что отец умрет до восьми ночи, но уже больше десяти.

В комнате, где отец умирает на кровати, моя мать похожа на белую фигуру.

Временами отец вскрикивал.

Когда отец вскрикивал в комнате, соседская девочка, которая прошла счастливым уличным воспоминанием, которую посадили на диван в гостиной, смотрела на меня. А я словно пел, но пение – последнее, о чем я должен был думать.

Она брюнетка, по-юношески худая, двадцать с небольшим, ее глаза серого цвета, я хотел смотреть на нее, но смотрел в пол.

Она сидит на диване справа от меня и, если бы мой отец не умирал, я мог бы смотреть на ее ноги.

Мог бы смотреть на ее колени, когда она скрещивала ноги.

Мог бы смотреть исподтишка на ее бедра.

На нее голую и ее загорелые плечи.

И ее рот, из-за которого я чувствовал сильную жажду, на который смотрел, если бы отец не умирал.

И все равно я смотрел на нее, к несчастью, смотрел.

Она зажигает сигарету и мне нравится, как она держит ее, глотает дым, а затем дым выходит из ее рта, но я слышал плач и помнил, что отец умирает.

Тогда она снова посмотрела на меня серыми глазами, и я словно запел.

Я пытался думать об отце, умиравшем в комнате.

2.

О моем отце

Никогда в жизни, даже в детстве, мой отец не обнимал и не целовал меня, не трепал за волосы.

Не помню отца смеющимся. Лишь однажды он отважился слабо улыбнуться, слушая пение по радио Альваренга или Ранчиньо. Но это было много лет назад, когда он еще жил в глубинке, а теперь он умирает в комнате и сейчас ему не до смеха.

Там, на диване, соседская девочка скрестила ноги, она не должна была делать этого, потому что мой отец умирал в комнате.

Я мог сказать ей, что мой отец был грустным человеком. Думаю, она бы не совсем поняла.

Моя мать вышла из комнаты, остановилась напротив меня и сказала, что отец зовет меня.

Все в гостиной уставились на меня, а соседская девочка тоже наблюдала за мной серыми глазами и, да, я хотел петь, а я пошел в комнату, где умирал отец.

Я встал на колени у изголовья кровати и рука отца начала ощупывать мое лицо в темноте. Затем отец сплел пальцы в моих волосах и сказал: «Мой сыночек!»

Отец никогда не звал меня так, а теперь, умирая, он повторил: «Сыночек».

Он взял меня за руку и спросил, помню ли я, как мы охотились на диких уток. Я сказал да, и отец улыбнулся и сказал: «Мы были счастливы тогда, да?» Я сказал, что да, мы были счастливы, и отец снова улыбнулся; он умирал и улыбался.

Я оставил умирающего отца и вернулся в гостиную. А она была там, соседская девочка с серыми глазами, стройный флажок счастья. Но было не до счастья, и я поднялся по лестнице на второй этаж нашего дома, лег на кровать с пылающей головой и остался там, думая об умирающем отце.

Я слышал шаги взбиравшегося по лестнице человека и подумал, что кто-то пришел сообщить мне о смерти отца.

Но когда я выглянул, то увидел входящую в комнату соседку с серыми глазами, и ничего не мог делать.

Она села около меня на кровать, и я поцеловал ее сухими губами.

Она встала, закрыла дверь комнаты и вернулась, а я обнял ее и снова поцеловал.

Я, бывало, сравнивал ее с ангелом, когда смотрел на нее украдкой по утрам, но сейчас, когда отец умирал, а я держал ее руки, то заподозрил, что она дьявол, который пришел искушать меня.

Обнаженные в комнате, мы любили друг друга.

Дул легкий бриз, обдувая наши обнаженные и потные тела. Я чувствовал на губах соленый привкус ее кожи и сказал, что мне это нравится. А она сказала: «Соль – это шипы розы». Спросила: «Ты знаешь Т. С. Эллиот?» Я сказал нет. Она процитировала:

«Я многого не знаю о богах

но думаю, что река – это всемогущий мрачный Бог...»

Она была в моих объятиях; я чувствовал, что она часть меня: мои руки, ноги, рот, ребра. И песня пела внутри меня как торжественный праздник, но я знаю, что были часы не праздника, потому что на исходе дня отец умирал в своей комнате.

3.

Суть правды

Ладно, пора заканчивать, это не относится к истории, о которой я пишу. Вскоре после того, как я покинул комнату отца, я не поднялся по лестнице. Я спустился по ней, надеясь услышать шаги сероглазой малышки из-за соседней двери. Через денек я совершил открытие насчет нее, о чем, возможно, расскажу, если время позволит. Я продолжу выяснять: вполне возможно, что, если бы это было сегодня, а отец бы не умер; сегодня он бы не остался дома, ожидая второй сердечный приступ, как случилось. Но Ренату Пена, кардиолог, что присматривал за ним, был фаталистом, верящим в судьбу, он потерял брата из-за сердечной болезни и сказал мне, великовозрастному сынку:

«Если второй сердечный приступ, то уж точно прощайтесь».

Вся семья приехала в дом на улицу Сеара. Приехали из Сантана Дос Феррос, района Минас Жераис. Тетки, дядьки, кузены – это следовало ожидать – они проходили мимо, а тетки Саузинья и Сиана (которые меня как бы вырастили) разговаривали. Был момент, когда отец позвал меня к себе, чтобы театрально обратиться:

«Сын мой, пообещай у моего смертного одра, что выкинешь идеи коммунизма из головы».

Глубоко внутри я боялся, что он попросит нечто подобное. Однажды вечером я ел суп дома, когда моя мать поднялась ко мне и сказала:

«Твой отец проснулся, чувствуя сильную боль в груди. Он не знает, приснилось ли ему или это была настоящая боль».

Это был не сон, а реальность, и я сходил за доктором Ренату Пена, чей дом находился по соседству. Он объявил, что это уже второй опасный сердечный приступ. Больше мы ничего не сможем поделать. Начался обратный отсчет для моей семьи (тетки, дядьки, кузены, сестры, дальние родственники, друзья), от времени перед смертью отца, призывавшего и просившего меня покончить с коммунизмом. Когда мать вышла из комнаты, где умирал отец, то сказала:

«Сынок, отец хочет увидеть тебя перед смертью». Все смотрели на меня, а тетки Саузинья и Сиана похлопали меня по плечу и прошептали: «Мужайся!». Но тогда я видел лишь серые глаза соседки – и слабыми ногами поплелся в комнату умиравшего отца. Когда я вышел, меня окружила толпа:

«Что сказал твой отец? Что ты сказал ему?»

Я крепко сжимал в объятиях соседку, когда отец взял за руку мать и сказал: «Будь счастлива». И умер.

4.

Мой самый незабываемый персонаж

(Теперь, прежде чем начать рассказ, я должен сказать, что главное в этой истории – для всего важного открыть скобки. Представляю, что сейчас тетушка Сиана, должно быть, уже закрыла книгу и начала справлять девять дней (после смерти отца), прося Пражского Младенца Христа спасти душу заблудшего и грешного племянника. Но надеюсь, тетушка Саузинья и вы, читатели, продолжите хотя бы потому, что после похорон отца на Кладбище Бонфин, было собрание в доме на улице Сеара, без моего присутствия, с родными сестрами и братьями, кузенами, – даже моя мать не знала. Собрание тетушек и дядюшек, организованное дядей Асдрубалом, который заявил: все должны увести мать для разговора и заставить ее лишить наследства сына-коммуниста. Тетушка Сиана упала в обморок (были подозрения, что это не по-настоящему), и собрание приостановилось. Когда об этом заговорили снова, дядя Асдрубал повторил заявление, другой же мой дядя горячо заговорил:

«Можете делать, что хотите. Лишить наследства коммуниста, как вы его называете, но» – и тут он сильно ударил себя в грудь – «вы сделаете это через мой труп!»

Было ли лево-партийным то, что сказал дядя Жозе Виана? Нет. Он был свободным демократом? Нет. Его политическая биография: во время Второй Мировой Войны он поддерживал Гитлера, фото которого носил в бумажнике рядом с фото тогдашней подружки, моей тети Люсии. Он был Зеленорубашечником, то есть был членом Интегральной Партии Плинио Сальгадо, которого поддерживал сам Господь Бог. В своей жизни дядя имел лишь одного врага – коммунизм; и если однажды, как я надеюсь, это случится, «Ридерс Дайджест» придет и попросит меня написать статью о самом незабываемом персонаже, то человека, которого я разделаю под орех в положительном смысле этого слова – будет мой дядя Жозе Виана, потому что, не скрывая того, что он нацист, практически он им был, и лучшим демократом, которого я встречал. Когда был жив мой отец, я поехал на каникулы на ферму, где жили тетя Люсия и дядя Жозе Виана. Когда я спешился с их лучшей лошади Чимаррао, которая принадлежала моему отцу, и зашел в домик после собрания родственников, дядя Жозе привычно передал мне пачку журналов и газет, благоволивших коммунизму:

«Прочти их, чтобы мы могли поспорить», сказал он. «Чтобы ты имел достойные аргументы и мог серьезно со мной это обсудить».

Весь следующий день я жадно читал все статьи. Ночью я боялся уснуть, мы не ложились спать и разговаривали до рассвета и мычания коров. Мы слушали истории Сеньора Квима, великолепного рассказчика небылиц, который курил скрученную сигарету из соломы, которую делал столь же медленно, как и разговаривал, продолжая рассказывать все более увлекательней. Истории шли друг за другом и не следовали какой-либо основной линии – именно так Сеньор Квим мог нас увлечь. Теперь, пытаясь рассказать о тех годах, я прибегну к стратегии Сеньора Квима. Если вы прочтете все до конца и почувствуете, как вас манит и покоряет эта история, если получите удовольствие от чтения, то в таком случае вы должны отдать должное ему. Ему, который ломал все традиционные взгляды времени и всегда окутывал атмосферой таинственности.

Из последних новостей, что я слышал о Сеньоре Квиме: он работал профессиональным попрошайкой в Сан-Пауло, имел местечко на Авеню Паулиста и был настолько успешен, что каждый год брал отпуск и возвращался на ферму к дяде Жозе Виана, привозя подарки для каждого).

5.

Три мушкетера

Сама история начинается здесь, так что читатели вольны делать, что хотят с предыдущими страницами. Можете считать или не считать их частью книги, вырвать их из книги, уничтожить, и так далее. Попросту говоря, скажу, что как-то утром в доме на улице Сеара, я получил срочную телеграмму от тетушки Саузиньи; она гласила:

«Правдивы ли слухи, которые ходят здесь?»

Я ответил ей в том же тоне:

«Слухи, которые ходят там, не ходят здесь».

Прежде чем строить какие-либо догадки по поводу слухов, которые привлекли внимание тетушки Саузиньи, настал черед коротко ее описать; ее и тетушку Сиану, сестер моего отца, единственных, очень похожих и в то же время совершенно разных. Разделяя их, прежде всего надо иметь в виду, что обе исповедовали католицизм, то есть были верующими. Тетушка Саузинья была поклонницей Святого Антония, который не поженил ее с человеком, которого она любила, оставив ее вечной невестой, которой она была уже добрые тридцать лет. Вечная помолвка, к которой начали примешиваться первые боли ревматизма и артрита на левом колене, с кашлем и ангиной в сумерки – и со счастьем, которое было словно дыханием ее юности: перегибаться через окно (у тети Саузинья были мозоли на локтях) и смотреть на далекое море, дорогу со стороны Сантана Дос Феррос, удивительную черную лошадь, как со времен их первого свидания жениха и невесты; племянницы и племянники тети Саузиньи звали его дядя Педро.

Тетя Сиана же, и я не отрицаю ее причин, порвала отношения со Святым Антонио, когда потеряла прекрасного принца ради кузины, которую ненавидела больше всего. Она посвятила молитвы, новены, обеты и пожертвования Пражскому Младенцу Христу. Сейчас я говорю об улице со стороны Сантана Дос Феррос; так вот, их две, и они извиваются как две огромные ленивые кобры посреди берегов Реки Святого Антонио. Река – предупреждаю вас – коварная; черный деревянный мост, который напоминает поезд, пересекает реку и соединяет обе стороны. Сегодня, правда, это каменный мост, хотя он не так поэтичен, как его предшественник, но важен тот факт, что он был построен моим отцом, инженером, посвятившем себя прокладыванию этой дороги. Тетя Саузинья имела привычку в первую пятницу каждого месяца перегибаться через перила моста и кидать цветы Святому Антонио в реку, носившую его имя. А представьте, что делала тетя Сиана: на этом мосту она плевала в светлые зеленые воды, когда они не поднимались слишком высоко – и бормотала сквозь зубы: не реке, а святому:

«Сеньор предатель!»

Я слишком увлекся быстрым живописным наброском – краткой характеристикой моих тетушек, которая получилась больше, чем я хотел; но, если посмотреть, тетушки Саузинья и Сиана, части столь шокирующего семейства, отличались друг от друга не только Святым Антонио и Пражским Младенцем Христом; их голоса разделились о новом приходском священнике отце Жералдо Канталисе, который хотел разрушить старые традиции Матери Церкви и заменить их новыми, современными, смелыми. Сантана Дос Феррос разделился на цветных и небесных. «Цветные» (тетушка Саузинья) – приверженцы современной церкви, «небесные» (тетушка Сианы) – защитники старой церкви. Тетя Саузинья носила красную косынку в нагрудном кармане и праздновала победу: крах старой церкви и возведенной и ожидающей торжественного открытия новой, современной, построенной часовни Оскара Нимейера в Пампулье.

Тетушки жили вечной холодной войной; и лишь однажды вечером у них был мир, когда дядя Педро оставил их вдвоем: страх призраков сплотил их. Они с Джоли, маленькой отважной собачке, принадлежавшей Сиане, нельзя было внушить страх привидений. Упоминание о Джоли должно включать признание: среди моих лучших друзей присутствует Джоли. Когда я жил в домашней мешанине теток и был брошен Прекрасной Б., которая не могла противиться давлению отца (не беспокойтесь, я расскажу эту историю), что было бы со мной, если бы не Джоли? Однажды утром, мне показалось, что я услышал Джоли; она говорила с сильным собачим акцентом:

«Ты должен оказать сопротивление, товарищ».

Конечно, это было похоже на безумие, и я вернулся в Бело Оризонте. Но я потерял нить повествования. Что теперь сказать? Возвращаюсь к телеграмме тетушки Саузиньи, которая начала главу. Когда я прочел ее, то подумал:

«Это, наверное, слух насчет трех мушкетеров».

Три мушкетера повествования – это мы: Малтус, известный Святой, Арамел Красавчик и я. Мы назвались тремя мушкетерами, потому что наша троица заканчивала местную гимназическую среднюю школу Сантанензе. Когда мы продолжили обучение в Бело Оризонте, нас провожал духовой оркестр, слезная прощальная речь профессора Бенедито и благословение отца Нельсона. Вся ответственность легла на наши плечи – может быть потому, что мы осмелились мечтать о недоступном: Малтус хотел стать святым и был горд, что никогда не занимался онанизмом, его миновал страх увидеть появление волос на ладонях, поэтому он причащался не исповедуясь. Арамел Красавчик, самый красивый парень на свете, хотел стать звездой Голливуда и уже в Сантана Дос Феррос учил английский язык. И я, ну, мне хотелось быть писателем, но такую профессию не слишком поощряли в моей семье, и я должен был стать медиком.

С того дня, когда я получил телеграмму тети Саузиньи, годы спустя после приезда в Бело Оризонте, проект праведности Малтуса продвигался очень хорошо; что-то слишком скоро он вырисовывается в этом произведении. Вы можете увидеть его, одетого в белую мантию доминиканского монаха. Это Брат Малтус. Послушайте, не было слухов насчет Брата Малтуса, телеграмма тетушки Саузиньи могла лишь подозревать Арамела Красавчика, или этого писателя. Эти двое, как вы уже поняли, хорошая мишень для слухов. Уже в следующие несколько дней Брат Малтус должен был дать о себе знать на телевизионных станциях или газетах, но я застрял (и не только чтобы разбудить интерес тети Саузиньи к этой повести): клобук Брата Малтуса должен был пройти серьезный риск, пострадать от первого испытания – привлекательного, прекрасного, незабываемого испытания.

Но это случится позднее.

6.

Ритмы Фрэнка Синатры

Возможно, потому, что Брат Малтус тщательно оберегал свою праведность, но среди Трех Мушкетеров постоянным объектом слухов был Арамел Красавчик, из-за странного – хотя и хорошо оплачиваемого – способа зарабатывания денег. Опережая события, скажу вам: отец Арамела, когда тот был еще ребенком, проиграл в «Казино Пампульа» наследство отца. С тех пор он стал «мужем учительницы», содержанцем, одетым в индийский халат – единственная вещь, сохранившаяся у него с былых времен. Он ставил записи Фрэнка Синатры с остатками власти, которую можно сравнить с эмфиземой легких:

«Пока в этом святом и благословенном доме поет Фрэнк Синатра, нас не посетят плохие новости».

Пока Фрэнк Синатра пел дни и ночи напролет – болезни и смерти в семье, катастрофы, войны, и даже самоубийственный выстрел, который отправил себе в грудь Президент Жетулиу Варгас – ничто из этого не посетило их дом. Нетрудно предположить, что Арамел Красавчик ненавидел Синатру так же, как и отца:

«Не понимаю, что нашла Эва Гарднер в этой креветке», – бывало, говорил он, когда был особенно зол. «Бинг Кросби поет куда лучше».

Тетя Саузинья, которая читает в этом момент роман, в этом я уверен, страстно выразится:

«Брось ты все это хичкоковское барахло; пусть говорят, что хотят, но Арамел Красавчик – лучше всех!»

7.

Поэтому я не национализирую Эссо

При чтении телеграммы тетушки Саузиньи мной овладело следующее подозрение:

«А что если она разузнала, что я национализировал свое имя?»

Имя, данное мне при крещении, как говорится в моем файле полиции Допс – Роберт Фрэнсис Драммонд. Оно никогда мне не нравилось. Начну с того, что когда я приехал в Бело Оризонте, в театрах были популярны спектакли о говорящих мулах; и знаете, как его звали? Фрэнсис Говорящий Мул, и это совпадение стоило мне ужасных, бесконечных оскорблений, когда профессора Колледжа Святого Антонио называли мое имя:

«Роберт Фрэнсис Драммонд».

«Присутствует», – отвечал я среди волны всеобщего хохота.

Через год, когда я перебрался из Святого Антонио в Арнальдо, который также был колледжем для священников, не такой либеральный, как францисканский – я опять страдал от той же проблемы: я должен был терпеть смешки, когда учителя называли меня по имени; я думал:

«Мне надо подумать, как избавиться от имени Фрэнсис».

Это было, конечно, имя моего отца, урожденного Франсиско де Альваренга Драммонд – это среднее имя он дал своим трем сыновьям. Когда я уехал учиться в Колледж Арнальдо, покинув Колледж Святого Антонио и свой дом на улице Пернамбуко, я уехал жить на таинственную улицу Байа, восторженно прославляемую в те времена известным карнавальным хитом Ромуло Паэса и Жервасио Орта:

«Е, е, Мария,

пора отправиться на улицу Байа...»

Я жил напротив муниципальной библиотечной ветки, рядом с Гранд Отелем, в дверях которых однажды, трясясь от волнения, ждал писателя Жорже Амаду, чтобы попросить автограф. Опаздывал я постоянно, потому что вечера проводил на улице Байа, читая в Муниципальной Библиотеке Жорже Амаду, Жозе Линс ду Регу и Грасильяно Рамоса, которые сделали меня коммунистом. Позднее я стал активистом растущего национального движения, ставшим позднее победоносной кампанией «нефть нам». Я ходил на собрания и демонстрации, некоторые из которых, по традиции, полиция разгоняла слезоточивым газом. Я помогал национализации Эссо, Шелл, Бонд и Шер, Нестле, Филипс и так далее. И поскольку не преуспел в этом, то решил:

«Я национализирую свое имя».

Я изменил имя Роберт на бразильский манер Роберту, убрал неудобное Фрэнсис, и когда вошел в ряды Молодежного Коммунистического Движения, они заподозрили во мне захотевшего внедриться к ним «реакционного агента», потому что назвался Роберту Драммонд. Я получил членский билет с новым именем – на обложке был серп и молот, инициалы КСМ (Коммунистический Союз Молодежи). Товарищи предупредили меня:

«Храни членский билет дома, хорошо спрячь. Не ходи с ним в кармане, полицейские Сарменто схватят тебя».

Я не последовал совету, и вскоре это плохо обернулось.

8.

Поедание жареных младенцев

Хотите ли знать, что случилось? Следуйте за мной: стройный, быстроногий молодой человек в спортивной майке, гуляющий ночью по Авеню Парана – это я. Тетушке Сиане я бы посоветовал перепрыгнуть с этой главы на пятую. Но тетю Саузинью с ее чистой душой, и вас, читатели, ожидает приятный сюрприз, поэтому не бросайте меня. Я курю одну сигарету за другой – знак того, что я уже собрал кое-какие деньги, чтобы купить любимые «Континенталь». Нет, этой ночью не буду выпрашивать «не могли бы вы мне одолжить», иду быстро, потому что сегодня я ловец женщин – по темным закоулкам Авеню Парана я ищу не простую женщину: этой ночью ищу негритянку, которая напомнит мне Дорес, которая инициировала меня в Араксе; этой ночью мне хотелось аромата Матери Африки, почувствовать афро-бразильский жар темных бедер одной из Дорес. Но пока, как вы, вероятно, заметили, я встречал на Авеню Парана лишь выбеленных блондинок и им подобных. Но на углу улицы Тамойус, ближе к всесильному Банковскому Синдикату, началу всех забастовок, стояла негритянка. Я подошел к ней, и она улыбнулась; у нее были большие глаза, полные губы, гладкая кожа, и я обнял ее, а она сказала, что у нее есть комната на улице Мауа.

Улица Мауа была опасной; газеты всегда рассказывали о «потом добытых конто», которые женщины зарабатывали, нападая на простых фермеров из глубинки Минас, приехавших в город потратить денежки. Как бы позабыв о своем коммунистическом билете в кармане штанов, я спустился по улице Мауа со своей добычей. Мы пришли в дом с красными фонарями, и я занялся с ней любовью, словно она была Дорес, как тогда в Араксе. Когда мы закончили, настало время платить, и ее не обрадовало, что я предложил. Она была уже одета, вытащила опасную бритву и оперлась о дверь, чтоб я не смог выйти и произнесла:

«Отдай мои деньги».

«Это все, что у меня есть». – сказал я.

«Отдай все» – она схватила меня за штаны и нашла членский билет.

Я ждал ее ответа.

«А», – сказала она, когда открыла его. «Будь хорошим мальчиком и отдай все деньги или я сдам тебя полиции».

Мы пришли к соглашению: она сохранит мой билет как задаток, а я схожу домой и принесу ей побольше денег или что-нибудь ценное. Она согласилась. Единственная вещь, которой я владел, – была ручка Паркер 51, которую я получил от отца. Снова эта сцена: я зашел в комнату, она вытащила опасную бритву, оперлась о дверь и посмотрела на ручку, которую я предложил ей.

«Колпачок из чистого золота», – солгал я.

Не отходя от двери и не пряча бритву, она посмотрела на ручку, увидела имя «Фрэнсис», выгравированное на ней, имя моего отца, взяла ее и спрятала меж хорошеньких черных грудей. Затем возвратила билет и, все еще держа бритву, показала мне на дверь и спросила:

«Дружок, а ты и вправду коммунист?»

«Да», – сказал я.

«А ты ешь жареных младенцев?»

«Да, ем», – сказал я.

«А мясо хорошее?»

«Очень хорошее».

«А на что оно похоже?»

«На обычное человеческое мясо».

«А обычное человеческое мясо хорошее?»

«Это самое вкуснейшее мясо на свете», – сказал я.

Через секунду, со своей бритвой, она посмотрела на меня темными глазами: казалось, она подумала в эту нервную субботнюю ночь, что не прочь бы отведать человечины. Но человеческие наклонности взяли верх, чтобы получить следующего клиента – она открыла дверь и выпустила меня.

9.

Зарабатывая на хлеб, и кроме того, на сигареты

Представляю нетерпение тетушки Саузиньи, которая должно быть, говорит:

«Если Брат Малтус святой, его святость будет испытываться «привлекательным и прекрасным испытанием» – вот об этом мне хотелось бы почитать».

Я бы мог посоветовать тетушке и читателям, в равной степени любопытным и торопливым, пропустить эти страницы и узнать об искушениях, из-за которых хороший и святой Брат Малтус будет страдать. Но говоря об уважении: я пока отложу Арамела Красавчика; должен сказать, что студенческая забастовка и фамилия Драммонд дала мне, новичку, работу в «Фольа дже Минас». Я был одним из организаторов забастовки и поскольку в то время газеты в Бело Оризонте были весьма консервативными, по-настоящему реакционными, как мы обычно говорим, и никого не прикрыл забастовки, так что мы должны были приходить в редакторскую коллегию с новостями о том, что там происходит.

«Фольа дже Минас» располагалась на улице Куритиба, напротив кинотеатра Арт Паласио, известным своими фестивалями ретроспективы итальянского неореализма, где я был ослеплен «Чудом в Милане» Витторио де Сика и Чезаре Дзаваттини; спал по десять часов во время показа «Умберто Д.», и саботировал выставку «Рим, Открытый Город», потому что не простил Роберто Росселини Ингрид Бергман.

Чтобы получить место в ред. коллегии «Фольа дже Минас», нужно взобраться на несколько ступенек, где могло поместиться лишь два стройных молодых человека. Скажу вам, с лестничной клеткой не справится толстяк. Когда я впервые поднялся вместе с четырьмя товарищами из комитета забастовок, никто не представлял, сколько раз я взбирался по этим заплесневелым лестницам, проходил мимо дремлющего швейцара, и сколько там работал. Старый негр охранял здание и однажды мы прошли мимо него с новостями по поводу студенческих забастовок. Охранник проснулся и посмотрел на нас, словно не мог поверить: не может столько народу стоять на этих ступеньках. Редакция «Фольа дже Минас» была государственной собственностью и публиковала мало. Штат работников и старый негр-охранник по полгода ждали зарплату.

Сверху, глядя на нас, почти на пустынной территории письменного стола и старой печатной машинки Ремингтон, сидел репортер, которого я сразу же узнал по фото, которое располагалось около имени автора, что было обычным явлением. Он встал из-за стола и поприветствовал нас. Одет он был в клетчатую куртку и темную рубашку с открытым воротником, без галстука, в черных штанах; волосы были черными и короткими, и когда он понял, что привело нас сюда, в пустую тесную комнату, он раскрыл объятия и поприветствовал:

«Ура!» – крикнул он. «У нас забастовка!»

Он выдвинул для нас стулья, схватил блокнот и вынул ручку из кармана:

«Ладно! Как вас зовут?»

Мы ответили и когда я произнес свое имя, он спросил:

«Я Фелипе Анри Драммонд. Ты отсюда?»

«Из Сантана Дос Феррос». – ответил я.

«Драммонд из Итабиры?»

«Да».

«Ну, значит, ты мой кузен. Хочешь работать здесь? В «Фольа»? Нам нужен репортер, защищающий студенческие происшествия».

На следующий день, едва веря, я поднялся по тем же ступенькам, чтобы завернуть в «Студенческую Жизнь», которая постоянно публиковалась в ежедневной колонке газеты и за которую мне не платили. Я бесплатно работал четыре месяца, а затем, имея крестным Фелипе Анри Драммонда, меня наняли репортером в «Фольа дже Минас». Я получил зарплату через полгода и просил в долг денег, которые не вернул, у матери, и впервые в жизни, если я не заработал на хлеб, как Горький, но смог купить две пачки «Континенталь», которые курил, даже если и не смог полностью избавиться от «не одолжите ли сигарету».

10.

Новости о Святом

В качестве закуски для любителей пикантных подробностей, и даже более: появилось немного волнующих фактов о нашем кандидате в святые, в те дни Брате Малтусе, очень занятом в Доминиканском Монастыре. Он руководил Хором Мальчиков – давняя и желанная мечта еще в Сантана Дос Феррос, звезда которой, как мы увидим, пойдет по удивительному пути. Малтус был идеалистом, искателем, дирижером, учителем, и его мечта заключалась в том, чтобы все слушали детское пение (из этого произрастала его утомительная работа) и поверили в Бога.

«Твои дни атеиста сочтены», – сказал он однажды в Доминиканском монастыре, куда пригласил меня, обеспокоенный происходящим с Арамелом. «Когда услышишь Божественный Хор Мальчиков, как блудный сын, ты вернешься в Дом Господа».

«Разве у Брата Малтуса не было кризиса или сомнений?» – спросит тетушка Саузинья.

У него их было немного, но он решал их с помощью желе из жабутикабы, которое делала Донья Нэнэ, его мать, строгая и хорошая хозяйка. Таким образом, когда битва двух Малтусов: святого и грешника, склонялась в сторону грешника и блудника – в отличие от Доминиканцев, которые бичевали себя, – Брат Малтус съедал две или три ложки желе из жабутикабы и Святой побеждал.

Его сильно беспокоило вот что: он был святым, который еще не сотворил чуда – пока он лишь побеждал искушения плоти. Но оставим проблему Брата Малтуса, пойдем дальше и присоединимся к молодому репортеру, каким был тогда я, и вы познакомитесь с Хильдой Ураган.

11.

Город Камелий

В первые дни работы репортером в «Фольа дже Минас», я ходил пешком добывать истории (у газеты не было машины) вместе с кузеном Фелипе Драммондом. Был чем-то вроде репортера-стажера. В то время не было курсов для журналистов, я учился брать интервью, раскручивать факты, защищать важные события о возрастании цен на молоко, опасности плохого качества воды, забастовок, мечтал защищать войну или партизан, как один из моих героев того времени – Эрнест Хемингуэй.

Ладно, войны и партизан не было, но страсти разгорались и было ощущение, что я на фронте из-за идеи возведения Города Камелий в Белу Оризонти. Газеты отводили много места злободневной теме захвата, раздела, кражи нашей мечты: перенести Зону Богемы из сердца Белу Оризонти, где улица Гуайкурус было центром внимания, проституток, отели, меблированные комнаты, бары, мифический «Монтаньес Дансинг» и не менее мифический «Чудесный Отель» (эротический храм, где Хильда Ураган доводила мужчин до сумасшествия), в Город Камелий, который находился на окраине города. «Фольа дже Минас» выделяла две страницы в день для освещения в печати, я поделил их с кузеном Фелипе и пошел домой спать. Поел и пообедал в кафе «Пальярес», недалеко от «Фольа дже Минас» и Зоны Богемы. Возбужденный Фелипе Драммонд, который обычно проводил вечера в «Монтаньес Дансинг», сказал:

«Мы ушли с головой в эту тему и сделали самый лучший репортаж о Городе Камелий».

Мы проводили опросы на улице – первое научное изыскание, проводимое в Бело Оризонте. Опросы показали, что 85% опрошенных были в пользу Города Камелий. Модель Города Камелий, напоминающего городок-лилипут, можно было увидеть перед кафе «Перола» на Площади Семерых, где любой, кто хотел, мог подписать огромный манифест, который будет передан в Городской Совет с просьбой об утверждении проекта. Кое-что было неясно. Например, кто скрывается за созданием Города Камелий? Член совета, коммунист Орландо Бонфим Младший заявил:

«Город Камелий станет жестокой, грубой спекуляцией недвижимости».

И пообещал назвать имя того, кто стоит за всем этим, а лидер Христианской Демократической Партии, Отец Сир Асунсьон, автор законопроекта, сказал:

«Мы пред лицом воли Господа. А касательно Бога вы не эксперт».

«Союз Защиты Морали и Хороших Традиций», возглавляемый Доньей Лоло Вентура, толстой 50-летней вдовы, красящей волосы в светло-голубой цвет, был во главе кампании в пользу Города Камелий. Опрашивали всех, за исключением меньшинства: проституток.

В те дни Зона Богемы прошла стадию роскоши, легендарные времена Мадам Олимпии, женских отелей, богатых и бедных, толп входящих и выходящих мужчин. «Монтаньес Дансинг» был всегда переполнен, а полковники возвращались из глубинки, исчезнувшие после закрытия казино в конце лихорадки быков-зебу. Именно они создали «Монтаньес Дансинг». Из денег, которые там тратили, курили свернутые в тысячу крузейро сигары, танцевали ночи напролет и выпивали десять ящиков шампанского. Народная Зона Богемы была передана по наследству Марии Смерь-Мужикам и трансвеститу Тонкой Талии. Огромная, почти шесть футов и три дюйма, мулатка с толстыми чувственными губами, Мария Смерть-Мужикам становилась мужественной, когда кто-то напевал или насвистывал неудобный напев из хита Эмилинды Борба и Луиса Гонзага:

«Параиба, мужчина,

Я танцую с мальчиками, да, сеньор...»

Чтобы арестовать Марию Смерть-Мужикам при полной луне, или когда она грустила по собаке, нужны были четыре или пять патрульных машин. Ее место было на улице Гуайкурус, рядом с «Монтаньес Дансинг», а днем, когда Зона Богемы превращалась в зону торговли, она разгружала мешки с кофе из грузовиков, прибывших издалека, работая портовым грузчиком, чтобы заработать наверняка и купить еды, потому что несмотря на ее большие карие глаза, мужчины ее боялись. Из-за этого Мария Смерть-Мужикам должна была иметь кого-то, кто мог бы оплачивать ее арендную плату на Аррудас, где она жила (говорят, это была Хильда Ураган). Мария Смерть-Мужикам и Тонкая Талия дрались за место на улице Гуайкурус, между Сао-Пауло и улицей Куритиба, где был «Монтаньес Дансинг» и знаменитый «Чудесный Отель».

Большие черные глаза, несколько шрамов от опасной бритвы и певучий акцент говорили, что она была из Ресифе, это в северной части Бразилии, где другая песня Луиса Гонзага была гимном трансвестита Тонкой Талии:

«Приди сюда тонкая талия,

красивая талия,

девичья талия,

приди, мое сердце...»

Чтобы избежать драк между Марией и Тонкой Талией, патрульная машина всегда была неподалеку от «Монтаньес Дансинг». В одну незабываемую ночь я был там, когда полиция пыталась разнять их и прибегла к слезоточивому газу, обычно используемом на студенческих демонстрациях – обычное явление на Площади Семерых. Тогда Мария Смерть-Мужикам почему-то плакала, а Тонкая Талия провоцировал ее, напевая:

«Параиба, мужчина,

Я танцую с мальчиками, да, сеньор...»

Слезоточивый газ был пущен: Тонкая Талия с прямой бритвой и Мария Смерть-Мужикам с бамбуковой стрелой были в крови, слезах из-за газа. Полицейские просили помощи у других патрульных машин, потому что эти двое собирались убить друг друга. И вот тогда появилась Хильда Ураган; нет, я не буду описывать ее сейчас, сделаю это в другой раз, когда подуют весенние ветра. Скажу, что ее сопровождали несколько полковников из глубинки, которые ждали этого момента, как мечту. Она встала между Марией и трансвеститом Тонкой Талией мишенью для бритвы и бамбуковой стрелы, но ее магическое присутствие остановило драку. Она сказала хриплым голосом, остудившим слушателей:

«Девочки, вот комната для каждого. Мария ду Сакорру (она никогда не называла ее Мария Смерть-Мужам), дай лук и стрелы» (та покорно подчинилась). «Тонкая Талия, а теперь дай свою бритву» (и он тоже покорно послушался). «А теперь идите в комнату со мной, и я дам вам лекарство».

Да, она сказала «вам» очаровательно; она тоже плакала из-за слезоточивого газа или напряжения в хриплом голосе, который унаследовала от матери-итальянки.

12.

Убирайся, Хильда Ураган!

Каждую ночь, кроме понедельников, когда она уходила куда-то, стояла целая очередь от улицы Гуайкурус до лестниц «Чудесного Отеля» к третьему этажу и винтовой лестнице вниз по коридору и заканчивалась у легендарной комнаты 304, смежной с комнатой 303. Там Хильда Ураган сводила мужчин с ума. В коридоре ощущался запах любимых духов Хильды Ураган «Ландыша Счастья». Ночи Полковников были по пятницам, отведенные специально для них, приехавших с сигаретами в тысячу крузейро, и продолжались до субботы.

Женщины Белу Оризонти: матери семейств, жены, невесты, влюбленные, ненавидели Хильду Ураган, но мужчины, о, мужчины любили ее, она заставляла из лезть на стены и видеть рай. Но в обмен на это цена ночей с полковниками возрастала все выше и выше.

Хильда Ураган была в Зоне Богемы главной персоной, как сексуальная легенда Белу Оризонти, и была причиной, из-за чего матери семейств присоединились к Отцу Сиру, Донье Лоло Вентура в пользу Города Камелий.

Во время демонстраций в пользу Города Камелий, Донья Лоло Вентура и другие обделенные любовью, известные активистки «Клуба Фонарь», последователи Карлоса Ласерды (впереди Донья Лусианара Мендес с ее выразительными глазами) несли странные плакаты, гласившие:

«Убирайся, Хильда Ураган!» или «Оставь наших мужей, Хильда Ураган!»

Оставлю это на другой раз; если будет место, опубликую текст «Изгнания Демона, Замаскированным Ангелом, чтобы Искушать Невинных», который читают в церквях и приписывают, согласно большинству, острому языку Эрмеджильдо Чавесу, Монсека, обозревателю «Эстадо дже Минас» и директору «Фольа дже Минас». Предупрежу тетушку Саузинью: Ночь изгнания нечистого пройдет на улице Гуайкурус, где ее греховные храмы будут обрызганы святой водой, это было обетом: Хильду Ураган нужно отчитать, чтобы освободить ангела времен Танцевальных Ночей в Теннисном Клубе Минаса, когда ее знали, как Девушку в Золотом Купальнике, изгнав демона, захватившего ее душу.

13.

Тайна девушки в золотом купальнике

Какова же тайна девушки в золотом купальнике?

Какова причина ее ухода из бассейна Теннисного клуба Минаса, семьи которых принадлежали Традиционным Семейным Рудникам, знаменитого ТСР, чтобы заставлять мужчин лезть на стены в Зоне Богемы Бело Оризонте?

Это была красивая, незабываемая молодая женщина. Она сидела на краю огромного бассейна Теннисного клуба Минас, где будущий автор Фернандо Сабино преодолел рекорды чемпиона по плаванию; где один молодой человек, ставший известным военным хирургом, Иво Питангуй, тоже обычно плавал там. Говорят, поэт Пауло Мендес Кампос написал о ней поэму, и она вдохновила рассказ (хотя он это отрицает) «Отто Лара Ресенде».

Действительно, красавица Хильда Гуалтиери фон Эхвегер, мать-итальянка, отец-немец, была не просто достопримечательностью Теннисного клуба Минаса, одетой в золотой купальник. Она была украшением Танцевальных Вечеров. Спросите живущих тогда, она была украшением везде, где только можно, отчасти потому, что это делало мужчин счастливыми. Такие же красивые были сестры Терезинья и Соня Варгас. Когда она пела на немецком «Аве Мария» Франца Шуберта, будучи солисткой хора Теннисного Клуба, то заставляла мужчин плакать – сплетая тайну за тайной, в ореоле запаха «Ландыша Счастья». Мужчины спрашивали: «Что станет с девушкой в золотом купальнике?»

Тогда было подозрение, что она перестала служить Господу, но... что дальше?

А затем, 1 апреля 1959 пролетела новость, но никто не поверил, посчитав это апрельской шуткой: Девушка в Золотом Купальнике покинула бассейн Теннисного Клуба и Танцевальных Вечеров и сняла комнату под номером 304 «Чудесного Отеля», на улице Гуайкурус, самого сердца Зоны Богемы Белу Оризонти. Вскоре, спустя несколько дней и отсутствия девушки в золотом купальнике в бассейне, новости подтвердились – и у каждого на губах был один только вопрос: «Почему?»

Я задавал тот же вопрос – «Почему?» – жившим рядом с девушкой в золотом купальнике. Некоторые мысли были спорными: кто-то говорил, что ее отец, прямой потомок немецкого барона, проиграл все во время ночных карточных игр в Автомобильном Клубе, другие отрицали:

«Он никогда не ступал ногой в Автомобильный Клуб».

Гипотезу, что ее отец – банкрот, было трудно подтвердить, потому что «после скандала», как это называли, ее отец-немец и мать-итальянка продали дом в районе Лурдес и уехали «в неизвестном направлении». Я провел расследование и выяснил, что дом не был в ипотеке Сельского Банка. Если не было финансовой необходимости, тогда, возможно, несчастная любовь могла объяснить все это?

«О, нет. Бросьте. Она сводила мужчин с ума с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать, когда первый жених покончил с собой из-за нее».

К сожалению, у меня не было доступа к учебникам по психоанализу, где, используя Фрейда, психиатр Элиу Пеллегрину (чей диван в Белу Оризонти часто посещала девушка в золотом купальнике) вывел глубокие причины, которые заставили ее переселиться в Зону Богемы. Позже, как вы увидите, я поговорю об этом с Элиу Пеллегрину.

Все остальные сведения от бывших друзей, женихов и тайных обожателей, к которым вернусь позже. Вот список:

*Ей овладевали приступы грусти: вообще, ее итальянский смех, унаследованный от матери, превращался в грусть – и она рыдала.

*Она имела привычку приходить в первую пятницу каждого месяца в Церковь Святого Антонио.

*Во время Карнавала в Теннисном Клубе Минас, она провела в одиночестве три ночи, танцуя на столе, одетая гавайкой.

*Один случай произошел с тремя женихами (все пловцы Теннисного Клуба), которые пытались завоевать ее, и она сказала им:

«Ладно, очень хорошо. Я буду принадлежать тому, кто возьмет верх, переплыв двадцать тысяч метров в Олимпийском Бассейне».

*Никто из них не переплыл двадцать тысяч метров, она начала встречаться самым уродливым членом Теннисного Клуба.

*На танцевальных вечерах, она выбирала себе в партнеры самого некрасивого молодого человека и говорила:

«Я люблю обделенных этого мира».

14.

Сложная задача для Шерлоков

(Необходимо еще прервать повествование, чтобы предложить зацепку: Хильда Ураган или, если вам больше по душе, Девушка в Золотом Купальнике – не просто сложный человек – она представляет собой сложную структуру; требует Шерлоков, Фрейда, или не-фрейдовских аналитиков, чтобы заглянуть в ее глаза, требует журналистов, и она – сложная проблема. Обещаю, по ходу повествования я попытаюсь ответить на вопрос:

«Почему девушка в золотом купальнике поменяла Теннисный Клуб на Зону Богемы?»

Прежде чем я попытаюсь; что если мы обманываемся, так как в действительности это не совсем подходящий тип романа, скорее, это легкое развлечение, центром которого является Хильда Ураган? Не забудем: больше всего знает о Девушке в Золотом Купальнике, не может ничего нам сказать: старый исповедник, Отец Агинальду из церкви Сан-Антонио. В подходящий момент я найду его; можете быть уверены.)

15.

Игра семи ошибок.

Если преступление случается, даже тайное, в скором времени появляются зацепки и измышления. В случае с Хильдой и ее переселением в Зону Богемы, у меня были даже мысли поиграть с читателями в игру семи ошибок: только слова, никаких рисунков и картинок, игра форм, которой не на шутку увлеклась тетушка Саузинья. Я дам еще семь зацепок; что-то правда, что-то нет в таинственной игре Хильды Ураган. Они расположены в наиболее вероятном порядке, чтобы прояснить тайну ухода в Зону Богемы:

*Хильда Ураган страдала от болезни и неизлечимого садомазохизма, поэтому она, как говорят, «опустилась» и осталась в Зоне Богемы.

*Она обожала быть жертвой и пошла к улице Гуайкурус, чтобы удовлетворить непреодолимое влечение, как объясняет доктор Фрейд.

*В глубине души Хильда Ураган очень религиозна и наложила на себя епитимию быть проституткой.

*Она была травмирована в пятнадцать лет: ее друг покончил с собой из-за нее, и с тех пор она наказала себя, решив в будущем стать проституткой.

*Это не из-за финансовых проблем, но отец Девушки в Золотом Купальнике, вопреки тому, как все выглядит, имел другие серьезные проблемы.

*Хильда Ураган соревновалась с кузинами, и чтобы стать богаче их, она направилась в «Чудесный Отель», когда проигралась в Лотерее Минас.

*Гадалка сказала, что та найдет Прекрасного Принца и будет страдать больше, чем Золушка, потому что ее мачехой будет собственная жизнь.

Есть ли другие догадки и зацепки? Конечно, и поэтому я оставлю место читателям записать свои мысли, а позже, когда книжные события произойдут, они поймут, как ошиблись.

Это место отложено для читательских записей; надеюсь, будет достаточно, даже для тетушки Саузиньи, которая может быть очень многословна.

16.

Заклинание против колдуна

Давайте вернемся к моей работе репортером в «Фольа дже Минас»: работа с Фелипе Драммондом не могла стать лучше. Я и фотограф Деметриу Барбоза (всегда несвоевременно одетый в пиджак и галстук) постоянно дежурили в Зоне Богемы. Так вот, в шесть часов каждого вечера мы приезжали, когда магазины закрывались и первые свеженадушенные женщины начали прибывать к местам перед отелями и пансионами. Одобрению Города Камелий всегда угрожали демонстрации, и они могли возникнуть без предупреждения. Воскрешаю в памяти одну первую посылку улицы Гуайкурус в виде виньетки, и с вашего разрешения, опубликую ее здесь:

«Заклинание вернется к колдуну. Потому что борьба в пользу Города Камелий запущена, Зона Богемы – остров счастья, напоминая последние дни Помпеи. Все здесь околдованы. На главной улице Гуайкурус проходят незабываемые ночи и никогда не видела столько денег. В киоске с барбекю тройные продажи. В ресторане «Багдад», где обслуживают арабской кухней, трудно найти место, чтобы присесть. Женщины из отелей первой, второй, третьей, четвертой категории никогда не были такими востребованными. И в ночь на последний четверг, полицию звали, чтобы держать под контролем личности желавших места в очереди, ведущей в притягательное место: комнату 304, на третьем этаже «Чудесного Отеля», где Хильда – сексуальная фея».

17.

Боливия, столица Лима

«А брат Малтус, наш кандидат в Святые, что делает сейчас?»

Представляю, тетушка Саузинья, с ее чистым сердцем, и читатели (почему нет?) задают себе этот вопрос, но пока я должен оставить тайну – действительно, с одной стороны агитация за Город Камелий и против Зоны Богемы, а с другой Хильда Ураган. После некоторой неопределенности Донья Лоло Вентура из «Союза Защиты Морали и Хороших Традиций» пригласила детей Адама и Евы на большую демонстрацию во вражеской территории, в сердце греха, на улицу Гуайкурус. И движение возглавлялось важным дополнением: епископом Домом Кабралом в инвалидной коляске. Именно он занес в черный список современную часовню тогдашнего губернатора Кубишека, построенную архитектором Нимейером и фресковым живописцем Портинари, которые были коммунистами. Во время нашего с Фелипе интервью, Дом Кабрал поддерживал строительство Города Камелий и главным источником греха винил Зону Богемы. На следующий день, редакция опубликовала в «Эстадо дже Минас» причину шума. «Магдаленам то, что причитается» написали Эрмеджильдо Чавес или Монсека, который защищали права Магдален. Да, но не в сердце важной метрополии...

Исписанные стены города слоганами типа «Нефть нам!» уже немного потускнели, и были замещены новыми граффити за и против Города Камелий. Некоторые шутники рисовали на мостах и улицах Гуайкурус новый порядок: «Хильду Ураган нам!» В лихорадочном возбуждении, Фелипе Драммонд сказал:

«Мы возьмем интервью у Хильды Ураган!»

И я пошел вместе с фотографом Деметриу Барбоза однажды во вторник вечером. Мы поднялись по ступенькам в «Чудесный Отель». Я заранее позвонил Хильде из газетного офиса, и резким потомственным голосом больше итальянки, чем немки, она согласилась, сказав:

«Приходите в три часа дня, в комнату 304... Тогда я решу, дам ли вам интервью или нет».

Сердце заколотилось, когда мы с Деметриу Барбоза вошли в комнату 304. Дверь была полуприкрыта, и я просунул голову и увидел ее, сидящую на диване, Девушку в Золотом Купальнике, чье описание пока перепрыгну. Когда она вновь появится в этом произведении, я опишу при особых обстоятельствах. В руках у нее была книга «Общая География» Моисея Жиковате, я чувствовал сильный и приятный запах «Ландыша Счастья», который окутывал ее. Когда она заметила нас, то захлопнула книгу, отметив место пальцем. Встав с дивана, она направилась к нам; она шла, как выражались полковники из глубинок, деревенские люди:

«Она прохаживается, как необъезженная кобыла по пастбищу».

Она пожала руку мне, затем Деметриу, усадила нас, закрыв за нами дверь. Затем спросила, не желаем ли мы содовой, и, пройдя комнату, наполнила три бокала, не ожидая нашего ответа. Она посмотрела на меня и спросила, как Мисс Минас Жераис:

«Ты родственник Глориньи Драммонд?»

«Да». – ответил я, подумав, что правду не скроешь.

«Мы были одноклассниками. Хорошие были времена.

Она вернулась на диван, скрестила ноги, оставив на обозрение колени, свои незабываемые колени. У нее был своеобразная манера говорить, как в Минас Жераис «Вау», часто не договаривать слова. Ей нравились хитрить; смеясь, она открыла книгу Моисея Жиковате и заговорила:

«Я в во-стор-ге от географии». Она потягивала содовую. «Вам нравится география?»

«Более или менее». – сказал Деметриу Барбоза на английском.

«Вау, ты говоришь на английском?» – она засмеялась, глядя на меня. «А ты, тебе нравится география?»

«Очень нравится».

«Хм, мне нравятся контрольные вопросы по географии. Давайте-ка один?»

«На что играем?» – спросил Деметриу Барбоза.

«На поцелуй», – сказала она. «Любой, кто ответит правильно, получит поцелуй. Простой и глупый вопрос: как называется столица Боливии?»

«Столица Боливии? Богота». – сказал Деметриу.

«Со-вер-шен-но неверно», – ответила она. «Богота – столица Колумбии. Там возникли скверные Боготазо».

Она посмотрела на меня и ждала ответа.

«Столица Боливии – Ла Пас», – сказал я.

«Ла Пас?», – она засмеялась, поднимаясь. «Со-вер-шен-но неправильно: Ла Пас – столица Перу».

«Нет, сеньора», – сказал я. «Можете поцеловать меня, потому что я выиграл. Столица Боливии – Ла Пас».

«Лима», – настаивала она.

«Ла Пас».

«Ладно», – сказала она. «Давайте посмотрим. Вот география, поэтому я не смогу обмануть».

Покачиваясь, она просматривала книгу, мы с Деметрио стояли рядом. Она остановилась, когда она нашла ответ:

«Вау! Матерь Божья! Вы были правы: столица Боливии – Ла Пас». Она повернулась ко мне, говоря: «Кое-то должен заплатить».

Она поцеловала меня губами, которые вмещали в себе все грехи мира.

(Нет, Хильда не дала интервью, говорить было слишком рано, но она пообещала: когда придет время, она уступит всему, что мне бы хотелось узнать, поэтому я спросил:

«Ты расскажешь, почему пришла в Зону Богемы?»

Она не ответила – что-то омрачило ее, серые глаза словно собирались прорваться дождем: она извинилась: в пять вечера, в первые вторники каждого месяца, она ходила на свидания с полковником из Байи, поставщика какао в Ильеусе. Согласно ему, он был вдохновением персонажа романа Жорже Амаду «Габриэла, Гвоздика и Корица». Она проводила нас до двери комнаты 304 и сказала, как Девушка в Золотом Купальнике:

«До встречи, увидимся скоро».

Я превратил эпизод того вечера в рассказ «Боливия, столица Лима», в качестве литературного приложения «Фольа дже Минас», возглавляемую поэтом Жаком ду Праду Брандау. Опубликовал его, отметив дебют писателя; таким образом, я не вернулся в офис с пустыми руками, взял интервью у Марии Смерть-Мужикам, которая заявила в своей манере насчет возможного переселения в Город Камелий. Кое-что из этого я хочу добавить на первую полосу газеты:

«Скорее выкинут Марию Смерть-Мужиками из города, чем отсюда с улицы Гуайкурус, которую я никогда не покидала».

Закрываю скобки, потому что пора поговорить о демонстрации на улице Гуайкурус в поддержку Города Камелий: Ночь Изгнания Злого Духа.)

18.

Нам нужен Святой

Брат Малтус (в конце концов, это не секрет) был в Доминиканском монастыре, наслаждаясь желе из жабутикабы, потому что провел ночь, сомневаясь в существовании Бога. Его келейник объявил, что комиссия по Городу Камелий, возглавляемая Доньей Лоло Вентура, приехала встретиться с ним:

«Брат Малтус?» – сказала она. «Я думала, вы старше. Такой молодой и с аурой святости. Вот святой, который нам нужен. Брат Малтус».

Понимаете, у Святого был кризис, как я сказал, и когда Донья Лоло пригласила его принять командование в пользу Города Камелий, он согласился. Правда в том, что еще в Сантана Дос Феррос он настраивал себя против Зоны Богемы. Как президент Литературной Гильдии Высшей Школы в Сантана Дос Феррос, в запретных спорах он поддерживал Отца Нельсона, бывшего главу прихода. После бешеного Карнавала, где произошла куча вещей, которые можно порицать, Отец Нельсон решил отгородиться от Алисау, Алисы, и Алисиньи – мать, дочь и внучка, три главные проститутки Сантана Дос Феррос – их место еще больше ограничили: оттуда, где жили они могли ходить только на полпути моста через реку Сан-Антонио. Однажды вечером, мы с Арамелом Красавчиком проходили мост, и столкнулись с Алисао, Алисой и Алисиньей:

«Арамел и Роберто», – сказала Алисау. «Я прервала ваш разговор; прошу разрешения попросить вас об одолжении».

«Ты можешь просить об одолжении», – сказал Арамел Красавчик.

«Прошу вас, Арамел и Роберто, что там перед двором церкви и хорошо пахнете, не рассказали бы вы, как там, потому что я уже забыла, что там происходит, и большую часть ночей я не сплю, но хотелось бы. Не забудьте о нас».

Мы возвращаемся к Брату Малтусу и комиссии под руководством Доньи Лоло Вентура, в конференц-зал монастыря доминиканцев – наш кандидат в святые с удовольствием и пригласительной молитвой согласился. Он лично проведет церемонию изгнания злого духа; будет на греховной фабрике, чтобы освободить Гуайкурус и соседние улицы от присутствия дьявола, который, согласно сведениям, прятался за лицом ангела – что еще более дьявольское – за Хильдой Ураган. На следующий день, заголовки газет пестрели:

«Святой обещает изгнать дьявола из Хильды Ураган».

В нашем городе еще не говорили о Ночи Изгнания Злого Духа на улице Гуайкурус.

Бедный Брат Малтус, сказала бы тетушка Саузинья, он не ведает, что влезает в осиное гнездо.

19.

Переодетый дьявол

Машины с громкоговорителями были всюду на улицах до самого захода солнца, приглашая людей присоединиться к Ночи Изгнания Злого Духа, которую мог бы провести только живой святой из плоти и крови, готовый встретиться с ним лицом к лицу, «изгнать любым способом дьявола из Хильды Ураган». Терять было нечего. Около полудня, в Доминиканском Монастыре, Святой поглощал свой обед, пока Сессна жгла памфлеты над всем городом. Памфлет упал прямо монастырский дворик, и келейник поспешно поднял копию для Святого, чтобы тот прочел:

«Святой изгонит демона!!!»

«Сегодня в восемь часов вечера, на улице Гуайкурус, состоится большая демонстрация против присутствия дьявола и его представителя в лице Хильды Ураган, здесь, в Бело Оризонте».

«Святой собирается отчитать Хильду Ураган, вырвать дьявола из ее сердца, и заставить ее снова стать Девушкой в Золотом Купальнике».

«Сегодня!!! Великая Ночь Изгнания Дьявола! Встреча перед забастовкой: 7:30 перед остановкой поезда. Не пропустите поезд Истории!!! Помогите нам построить Город Камелий»

«Богу – да! Дьяволу – нет».

(Святой читал памфлеты, смотря на пенсионеров, которые поддерживали его, открывал банку с желе из жабутикабы и попросил послать срочную телеграмму матери, Донье Нэнэ; ее текст:

«Дорогая мама: пожалуйста пришли мне срочно больше желе из жабутикабы точка приветствие во Христе точка твой сын, Брат Малтус».)

20.

Ночь Изгнания Злого Духа

Перед толпой, несущей светящиеся факелы, которые мерцая, бросали тени на стены отелей и меблированные комнаты улицы Гуайкурус, среди криков: «Богу – да! Дьяволу – нет!» – шел Святой, худой, одетый в белые одежды доминиканцев. Он шел мерно и легкими шагами, словно вот-вот поднимется над землей; черепаховые очки сползли на край носа и щекотали левое ухо; волосы Святого были короткие, разделенные на пробор, что делало его моложе. В руках он нес крест с распятием, задавая себе мучительный вопрос: «Что я здесь делаю, Господи?». Вместе с этим вопросом усиливалось понимание, что он находился меж двух огней: святостью и греховностью. Ах, мы заглянули в сердце Святого: сегодня, когда ночь наступила гораздо раньше, он пошел изгонять Дьявола, вытащить его из сердца и тела женщины, которая пала, и в то же время была забавой мужчин. Этой ночью, когда он ступил на улицы греха, Гуайкурус, он овладеет своими сомнениями. Он покинул Монастырь со святой водой в руках, обрызгивая улицу Гуайкурус, ее постройки, дома, деревья, фонарные столбы, бездомных собак и кошек, нищих, сумасшедших, женщин, хулиганов, сутенеров, трансвеститов, сбежавших от полиции мужчин и женщин. Вручив святую воду келейнику, который должен был сопровождать его, он подумал и сказал:

«Возьми немного желе, келейник».

За Святым, вместе с толпой шел келейник с молодыми семинаристами, которые обрызгивали улицу, где жили грехи. Позади келейника и семинаристов шла Донья Лоло Вентура, неся громадный цветник из роз, а позади нее – кучка верующих с горящими факелами. Их голоса присоединились к молитве, смешались с криками «Богу – да! Дьяволу – нет!» и сиренами патрульных машин и грузовиков, потому что в толпе были фанатики, некоторые из них готовы были поджечь грешников, как Жанну Д’Арк. Они кричали из толпы, потрясая светильниками, ступая за Святым, и входили в проклятую территорию; отели и пансионы держали окна открытыми, а свет выключили, что напоминало город привидений.

Церемония изгнания злого духа произойдет перед двумя главными храмами греха Зоны Богемы: «Монтаньес Дансинг», а затем перед «Чудесным Отелем», где в комнате 304 жило воплощение дьявола. А пока толпа дошла до угла Рио дже Жанейро и улицы Гуайкурус; толпа, руководимая Святым, не сталкивалась с противодействием: лишь собака, которую Фрейд назвал символом виновности (думал Святой, как он будет исповедоваться позже), лаяла на толпу из окна пустого дома. Когда протестующие прошли перекресток Рио дже Жанейро и подошли к Гуайкурус, небо помрачнело, Святой смотрел на темноту, низкие облака, почувствовав в воздухе запах приближающегося дождя, и подумал об урагане с ливнем времен его детства. Он спросил себя: «Интересно, что мама делает сейчас? Слушает радио о Ночи Изгнания Злого Духа?» Он тосковал по матери и, как бывало спрашивал Фрейд, почему в самые сложные минуты мы возвращаемся в раннее детство? Говорят, в бою солдаты зовут матерей. Сверкали молнии, а затем гром заглушил звуки сирен, крики: «Богу – да! Дьяволу – нет!», молящихся вместе с Доньей Лоло Вентура, заглушил биение сердца Святого. Ему казалось, будто в горле стучал барабан, по коже пробегала дрожь, напоминая о болезни юности; теперь радость переборола тоску по матери и Святой попытался представить момент, когда будет изгонять Сатану.

«А если Сатана не покажется?»

Когда Святой прошел границу Гуайкурус с улицей Сан-Паулу и попытался разглядеть местность, которую называют очарованной, где царствовала Хильда Ураган, другая затихшая толпа приближалась к ним, плотная, темная, без факелов; это солдаты из Военной Полиции, вооруженные дубинками, револьверами и слезоточивым газом, быстро продвигались, покидая угол Сан-Паулу, где они разместились. Небо все мрачнело, а солдаты Гражданской Охраны заблокировали площадь перед «Монтаньес Дансинг» и «Чудесным Отелем», сделав небольшую нейтральную территорию, безлюдную землю, где будет битва.

За несколько шагов до солдат и Гражданской Охраны, у безлюдной территории Святой остановился. Он повернулся к толпе с зажженными факелами и крикнул: «Богу – да! Дьяволу – нет!», и сделал жест тишины, которому вняли все. Он сделал еще три шага вперед, следом за ним Донья Лоло Вентура, а келейник остановился в ожидании. Святой поднял распятие перед главным входом в «Монтаньес Дансинг» и «Чудесным Отелем»; он боролся против порыва съесть желе из жабутикабы и кричал во весь голос так, как должен святой, имеющий музыкальный слух (не как певец-исполнитель):

«Сатана! Я изгоняю тебя!»

И тогда Хильда Ураган спустилась по лестницам «Чудесного Отеля» и направилась к Святому.

21.

Она была словно ангелом

По правде, Святой никогда не видел Хильду Ураган, даже на фото – поэтому, как и любой, святой или грешник, который не знаком с ней, мог бы представлять ее с хорошим задом, едва прикрытым короткой юбкой, с дурным вкусом. Ему представлялась большая грудь, больше, чем у Джейн Мэнсфилд, Джейн Рассел и Джины Лоллобриджиды, так он бы лучше понял искушение страдающих мужчин. Ах, Святой (как он признался писателю) имел дело с воплощением Дьявола, надеясь увидеть ее с огромным непристойным ртом, покрытым помадой, взъерошенными волосами, большими серьгами кольцами, с возможно черными глазами, истощенными жизнью, полной оргий и всем сладострастным на свете. И учитывая все это, он понимал, что приближается она, по странной реакции солдат и Гражданской Охраны, которая смотрела на нее и не мешала, снимая благоговейно головные уборы. Некоторые даже упали на колени, и между двумя толпами сохранялась полная тишина. И из-за всего этого он начал сомневался в том, что видит.

«Помоги мне, Святой Антоний», – пробормотал он, «Потому что я не верю тому, что вижу».

Она все шла к нему, словно это была вечеринка; шла – и это было так естественно, она никогда не брала уроки танцев – несла все счастье мира. Она была прекрасна, ее мать-итальянка передала ей свой цвет кожи, а отец – дымчато-серые глаза; белокурые волосы были красиво уложены; а высокомерие, с которым она не опускала голову и смотрела в глаза – откуда было все это? Черное платье без бретелек поразительно обретало формы ее юного тела, остатки воспоминаний времен Теннисного Клуба. А Святой, который повернул распятие на нее, испугался (о, безумие!), заметив, что на ней нет бюстгальтера, а грудь напоминала пару аргентинских яблок, шевелясь, как две райские птицы. Туфли на высоком каблуке, украшенные блестками, также напоминали времена Танцевальных Вечеров Теннисного Клуба, туфли, которые казалось, блестели все сильнее и сильнее, предлагая волшебные вечера.

«Словно я увидел ангела», – подумал Святой. «Ах, Святой Антоний, Дьявол знает, как менять облик, чтобы искушать нас!»

Она остановилась в нескольких шагах от него. Неоновые лампы «Монтаньес Дансинг» проливали на нее золотой туман, золотисто-голубой, золотисто-зеленый, золотисто-красный, охватывая ее фигуру. Затем Святой почувствовал сильный, проникающий, сладкий запах духов «Ландыш Счастья». Он был восприимчив к запахам: одни вызывали бесконтрольное чихание, другие – сильнейшую головную боль. Он умолял Святого Антония, который знал об искушениях Дьявола в облике женщины или ангела:

«Пусть моя голова будет пылать от боли, Святой Антонио, но помоги не чихнуть, Аминь!»

Святой Антоний услышал его; высоко держа распятие, не чихая, с головой, пульсирующей от боли, Святой решил встать перед ней: решил противостоять Дьяволу в облике ангела.

Он крикнул; крест поднялся вверх, указывая на нее:

«Сатана, изгоняю тебя!»

Прозвучал удар грома, словно сообщая о случившемся на Земле, отражаясь в небесах. Падали первые капли дождя, тяжелые и редкие; она посмотрела на него серыми глазами и полуулыбнулась. Он надеялся, что гром заглушит надолго ее хриплый голос, полный чувств, который сказал во всеуслышание:

«Значит ли это, что я дьявол, а вы, сеньор, Брат Малтус, больше, чем Святой: вы Бог?»

«Остановись!» – перебила Донья Лоло Вентура, возникнув из-за спины Брата Малтуса. «Как ты смеешь, Магдалена, грешница, говорить так неуважительно со Святым?»

Крики «Богу – да! Дьяволу – нет!» снова прозвучали в толпе с зажженными факелами, их стало больше: «Сжечь эту еретичку!» Солдаты и Гражданская Охрана снова одели головные уборы; многочисленная притихшая толпа на другой стороне Гуайкурус без факелов, состоявшей из проституток, бандитов и сутенеров, беглецов от полиции, хороших и плохих воров, типов, загружавших и разгружавших грузовики, которые доставляли товары в магазины Зоны Богемы – эта темная, затихшая толпа шагнула. Огромная, выше одного метра девяносто сантиметров, сильная, как портовый грузчик, с красным цветком в волосах, Мария Смерть-Мужикам подошла справа к Хильде. Вскоре трансвестит Тонкая Талия с опасной бритвой, спрятанной в кофточке, устроился около Хильды слева – впервые он встал на сторону Марии. Святой все держал распятие перед Хильдой, и его голова заболела еще больше.

«Попридержи язык, Магдалена!» – кричала Донья Лоло Вентура. «Научись обращаться должным образом к Святому!»

Полуулыбаясь, показывая ямочки на щеках, Хильда сказала:

«Моя дорогая Донья Лоло, надеюсь быть такой же гостеприимной с вами, сеньора (здесь она улыбнулась, будто какая-то мысль пришла в голову и показалась ей смешной), повторяю, с гостеприимством, с каким моя семья отнеслась к вам, когда вы, сеньора, были нашими соседями в Лурдес, овдовели и приходили к нам домой одолжить сахар, кофе и прочее. И я говорю это по прошествии времени, Донья Лоло, а вы так и не вернули свои долги».

Мария Смерть-Мужикам и трансвестит Тонкая Талия зааплодировали, и толпа без лидера вскоре крикнула: «Да здравствует Хильда Ураган!» Определенно добившаяся успеха (Донья Лоло приводила в порядок голубые волосы), Хильда Ураган повернулась к Святому и смотрела на него серыми глазами:

«О сеньор, подождите секунду...» – Она посмотрела на него сверху вниз. «Сеньор, вы так молоды!»

Она говорила так, будто ей не 21 год:

«Вы так молоды, Брат Малтус, поэтому мы можем свободно общаться друг с другом. И я вызываю вас на поединок. Опустите ваш крест и ответьте. Скажите, какой вы Святой: для богатых или для нищих?»

Раскаты грома в небе заглушили ее голос.

«Поединок», – продолжила она, когда гром прекратился.

«Опустите крест и ответьте: к какому типу Святого вы относитесь? По какому праву вы говорите от Его Имени?»

Брат Малтус затих; его голова взрывалась, запах «Ландыша Счастья» казался еще сильнее. Он думал попросить аспирин у келейника, у того была аптечка в сумке; он опустил распятие, и таким образом, приверженцы Хильды захлопали.

«Я тоже аплодирую тебе», – волшебные, грешные руки, захлопали. «Скажите, Брат Малтус: вы, которого зовут Святым, знаете, как живут бразильские рабочие? Потому что я, которую вы называете Дьяволом, знаю, как работают рабочие Бразилии. Знаю, как голодает бразильский народ, рабочие и жители трущоб, безработные, кто ничего не имеет и чувствует голод намного сильнее, чем вы с вашим ежедневным хлебом, Брат Малтус. Им не хватает заботы, надежды, мой дорогой Брат Малтус».

Это «мой дорогой Брат Малтус» взволновало его и всех: Хильда Ураган, келейник, каждый – все это поняли. Донья Лоло Вентура предоставила ему свободу действий, но в ней не меньше жестокости и удара кулаком, это все равно что сказать, «Сделайте что-нибудь!» Темные тучи опускались все ниже. В небе загрохотал гром, словно стая львов, и хлынул неистовый дождь, настоящий тропический ливень, жестокий, свирепый дождь, но никто не двинулся с места от улицы Гуайкурус. Сутана Святого промокла, он видел ее намокшие волосы («Дай мне сил, Святой Антоний», шептал он про себя), видел черное платье без бретелек, облепившее тело («больше сил, Святой Антоний»), он чувствовал помешательство, сумасшедшее желание сказать:

«Переоденьтесь, или подхватите простуду, которая может развиться в воспаление легких!»

Но вот что он сказал, завоевав рукоплескания, не получив ответа от Хильды, потому что гром заглушил ее:

«Этот дождь – благословение, потому что пришел смыть грехи с улицы Гуайкурус!»

Дождь усиливался. Он шел с неба, озарявшегося вспышками света и сотрясаемого ударами грома. Складывалось впечатление, что Белу Оризонти находится под вражескими бомбардировками или Господу Богу не нравится увиденное. Внезапно все погрузилось во тьму; свет погас везде, улица Гуайкурус освещалась лишь молнией. Громоотвод привлек удар молнии к антенне Независимого Радио. Хильду озарил свет и, глядя на нее, как сказал мне Брат Малтус, он почувствовал странный страх: гром может ударить по улице Гуайкурус и убить ее. Новый толчок от Доньи Лоло Вентура и Святой поднял крест в направлении к грешнице, крикнув в темноту:

«Я прогнал из тебя злого духа, грешница! Дьявол оставил тебя, чтобы больше не искушать мужчин на Земле».

Она ответила:

«А если это Господь Бог, Брат Малтус, отправил меня на Землю, чтобы рассказать о том, что происходит в сердцах мужчин?»

Она замолчала, промокла, и ее грудь сильно вздымалась в черном платье без бретелек, в эти мгновения ее озарял свет; и она продолжила:

«Ответьте, Святой для богатых: какое чудо вы совершили, чтобы называться Святым?»

Ему не нужен был пинок Доньи Лоло Вентура; он крикнул:

«Ты станешь моим первым чудом, Хильда! Я изгоню из тебя злого духа и обращу в Божье Царство».

22.

Туфелька Золушки

Это было последнее предложение в эту ночь: на головы святых и грешников обрушился Всемирный Потоп, словно на Белу Оризонти сыпались бомбы вражеских самолетов. Ресторан «Багдад», куда угодила молния, был объят пламенем и вызвал беспорядки, крики и толкотню. В суматохе, подхваченная сильными руками Марией Смерть-Мужикам и Тонкой Талией, Хильда потеряла туфлю. Брат Малтус, освещаемый вспышками Ресторана «Багдад», нашел ее и положил в просторный карман сутаны.

В предрассветные часы, держа в руках свежую копию «Фольа дже Минас» с событиями прошлой ночи, я спустился по улице Гуайкурус и, если бы не было развалин Ресторана «Багдад» и следов поднимавшегося от них дыма, то это заставило бы меня подумать о тишине после бури, потому что где-то, возможно, в сердцах мужчин и женщин, которые спали, играла скрипка со сурдиной.

ЧАСТЬ

ВТОРАЯ

1.

Святой и Грешница

Давайте-ка узнаем, что происходит с нашим кандидатом в Святые, Братом Малтусом, после ночи изгнания злого духа на улице Гуайкурус, когда в самый разгар проливного дождя, как он сказал, нашел потерянную туфлю Хильды Ураган. Он верил, что в тот момент, когда поднял с мокрого тротуара, сдерживая желание поцеловать ее, он положил ее в карман своей доминиканской сутаны, понял, что никто не увидел, что произошло. И он подумал:

«Только Господь был свидетель!»

Оставим Святого продолжать сохранять чистоту – он не подозревал, что рассказчик словил его на слабости: и справедливости ради должен сказать, что он колебался, нужно ли хранить Туфельку Золушки. Даже сейчас, в Доминиканском монастыре, Святой слышал заявления, которые давала Хильда репортерам.

Знаете ли вы, что Мадам Жанет, та самая, которая предсказала Жетулио Варгасу, что тот застрелится рано утром, как только кошки проснутся у Дворца Катете, сказала Хильде Ураган, когда та была Девушкой в Золотом Купальнике и посетительницей Теннисного Клуба:

«Прежде чем встретить своего Прекрасного Принца, ты будешь страдать больше, чем Золушка, потому что твоей мачехой будет собственная жизнь. После того, как ты потеряешь туфлю, одну из любимых, которую надевала на Танцевальных Вечерах Теннисного Клуба, и он, который найдет ее на радость и горе, станет твоим Прекрасным Принцем».

Знаете, что Хильда сказала:

«Обещаю покрыть поцелуями и объятиями того, кто вернет туфлю, которая очень дорога мне, но если хочет, я дам ему тысячу долларов за возвращение туфли».

(Немного погодя радионовости начали транслировать страстный голос Хильды; возбужденные мужчины прибывали в легендарную комнату 304 «Чудесного Отеля», у некоторых пропадал дар речи в ее присутствии: они несли туфлю и говорили, что она принадлежит ей. Нет, никто не хотел денег: они хотели объятий и поцелуев, но всех – около двадцати человек – Хильда Ураган отпустила. Туфли были хороши, слишком велики или малы для ноги Золушки. Это зрелище продолжало питать журналистов радио и газет в течение нескольких дней, пока Муниципальный Совет решал вопрос с превращением Зоны Богемы Бело Оризонте в Город Камелий – сооружение, далекое от лихорадочных ночей нижней части города. Закрываю скобки и приближаюсь к убежищу Святого.)

2.

Очень странный диалог

Подойдем к Доминиканскому монастырю. Это Северный Район Мангабейра, где вечерние бризы (или это лишь восприятие монаха?) несут приятный запах женской кожи. Вы видите идущего и приветствующего вас келейника, смотрите на него. Все в нем неопределенно: неопределенный, не женский и не мужской голос; бледное лицо, как и подобает келейнику; неопределенная походка, взгляд. Но не будем обращать внимания на тягостное впечатление, в которое вверг нас келейник: он заставляет думать, простите, о петухах, одиноко бродивших по старым заброшенным дворам, где были манговые деревья, а вокруг курицы клевали землю.

Неопределенный голос келейника говорит, увидев нас:

«Благослови вас Наш Бог Иисус Христос».

Целесообразно ответить:

«Пусть Он всегда будет славен!»

Мы должны рассыпаться в добродетелях перед келейником, чтобы пообщаться со Святым; будем с ним дружелюбны:

«Добрый день, келейник».

«Добрый день и вам, если это то, что наш Небесный Отец желает».

«Как поживаете, брат?»

«Как Бог пошлет».

«А Брат Малтус, Святой, где он, брат?»

«Он там».

«Простите, брат: где там?»

«Там». – Он показал в глубины монастырского сада.

«Брат Малтус находится позади сада?»

«Нет, не совсем».

«Где же он тогда, брат?»

«Он в Очистительном доме».

Мой совет вам в таких случаях разыгрывать удивление:

«Очистительный дом, брат? А что это такое?»

«Я думал, сеньор знает».

«Нет, не знаю, брат».

«Последние две ночи Брат Малтус спит в Очистительном доме».

«Нет, я не знал об этом, брат».

«Очистительный дом располагается в задней части сада монастыря. Его стены звуконепроницаемые. Оттуда сюда никто не услышит шумов изнутри».

Ценность этого – притвориться недостаточно понимающим:

«Каких шумов, брат?»

«В очистительном доме, монахи и даже мы, келейники, бичуем тело, и никто не может услышать криков или звуков кнута».

«Вы имеете в виду, что две ночи Брат Малтус избивал себя, бичевал тело, так, брат?»

«Да, сеньор».

3.

Новости о туфельке Золушки

Приглашаю вас на цыпочках проследовать в место, где находился кандидат в Святые. Есть потайная дверь и, если повезет, то увидите его, пока он не видит вас. Взгляните, вот он, на коленях перед туфелькой Золушки, но не смотрит на нее, его глаза закрыты, в руках желе из жабутикабы, которым он наслаждался всегда, даже когда грешная сторона угрожала святости.

Что видит наш бедный герой сейчас, закрыв глаза?

Видит вымокшую под дождем Хильду Ураган, просто видит то, что каждый видел на улице Гуайкурус в Ночь Изгнания Дьявола.

Носит ли Хильда туфли?

Нет: она носит одну туфлю – не правую, так как правую потеряла.

Что делает наш кандидат в Святые?

Он берет туфельку Золушки и надевает на ее ногу.

А потом?

Хильда покрывает его поцелуями и объятиями, как обещала по радио.

А что еще видит Святой с закрытыми глазами?

Видит Хильду Ураган, вымокшую под дождем еще сильнее.

Что больше всего привлекло его внимание?

Ее мокрые волосы.

А кроме мокрых волос?

Черное платье с бретельками, которое приняло форму ее тела.

А еще?

Левую грудь, которая угрожала выпасть из платья, ее легкое дыхание, словно дыхание райской птицы.

Что наш Святой сказал Хильде Ураган?

Чтобы она шла босиком, что он сберег ее туфлю, поэтому чувствовал желание идти вместе с ней босиком под дождем.

Она сняла туфлю?

Сняла, а он положил ее в карман своей сутаны.

А что потом делают эти двое?

Они выходят гулять рука об руку, босиком под дождем.

А что еще?

Играют в догонялки под дождем.

Почему она внезапно остановилась?

Чтобы посмотреть ему в глаза своими дымчато-серыми глазами.

Что он чувствовал, когда смотрел в ее глаза?

Он почувствовал желание быть хорошим, любить простых и скромных.

Что он увидел в ее глазах?

Увидел боль всего мира.

Что он сделал тогда?

Попросил у нее прощения.

Что потом?

Скрипка играет болеро «Возможно».

А что она сказала ему?

Сказала: «Давай потанцуем».

А он?

Он ответил: «Я не умею танцевать».

А что она сказала?

«Я научу тебя танцевать, пойдем».

И что он сделал?

Простите, что ввел вас в заблуждение: он открыл глаза, как потом рассказал писателю. Он боялся оказаться под властью Дьявола Хильды. Наш кандидат в Святые положил ложку с желе в рот и пообещал:

«Я спасу тебя, Хильда Ураган. Я должен изгнать дьявола из твоего сердца».

4.

В которой мы говорим о Дьяволе Хильды

Факты и слухи

Оставим Святого наслаждаться желе из жабутикабы и поспешим увидеть события той ночи, когда Муниципальный Совет проводил споры по подготовке голосования в пользу создания Города Камелий и уничтожения Зоны Богемы. Демонстрация Доньи Лоло Вентура, по причинам, которые мы озвучим позже, привлекала все больше и больше женщин (и лишь нескольких мужчин), среди советников вносила разлад. Сначала отправимся в Муниципальную Палату на улице Байа, через дорогу от Гранд Отеля, всегда переполненный полковниками страны, очарованных Хильдой Ураган. Член муниципального совета, который носил светонепроницаемые очки даже ночью – Орланду Бонфим Младший. Он серьезное заявил, что собирается показать «неопровержимые документы», что землю спекулирует «всем известный Антонио Лусиано» стоящий во главе кампании за Город Камелий, внимательно следивший за повышением цен на недвижимость в Зоне Богемы на улице Гуайкурус и по соседству, в сердце Белу Оризонти. Он владел документами и фотокопиями, которые доказывают, что Антонио Лусиано и его партнеры заинтересованы в постройке Города Камелий с помощью денег народа. Как уточняет в проекте член муниципального совета Отец Сир: они финансируют кампанию против Зоны Богемы с помощью печатных листовок, сброшенных самолетами. Все оплачено компанией собственников общеизвестного Антонио Лусиано: например, Файалом; даже дом в Квартале Сотрудников, где находился Союз Защиты Морали и Хороших Традиций Доньи Лоло Вентура, принадлежит Файалу, как и комитет нелюбимых жен и женское крыло Клуба Фонарь. Его доклад громко освистали.

А теперь смотрите: плотный Отец Сир медленными шагами подошел к трибуне; ему исступленно хлопала публика, и он произнес:

«Основываясь на бесспорных доказательствах, предоставленных мне известным детективом Антонио Дутра Ладейра, главой Допс, я могу подтвердить, что к этой очерняющей клевете против защитников Города Камелий приложил руку коммунист. Московские серпы рука об руку с их болячками», вещал он с кафедры, «хотят положить конец христианам, Западной цивилизации и вызвать хаос, намереваясь создать Содом и Гоморру, и таким образом, Большой Плохой Волк, коммунистический волк, проглотит хрупкую бразильскую демократию, которая также слаба и беззащитна, как Маленькая Красная Шапочка».

Он ткнул пальцем.

«Здесь, благородные советники и храбрые женщины Минас, документы и доказательства, что московское золото финансирует кампанию, чтобы коварно заколоть кинжалом наши семейные традиции».

«Предоставьте доказательство», – потребовал член совета Орландо Бонфим. «Покажите след московского золота, которое я, кстати, жажду увидеть в лицо».

«Вот доказательства», – сказал Отец Сир, показывая черную папку. «Предоставляю их господину президенту этого глубокоуважаемого совета, Депутату Муниципального Совета Алвару Сельсу джа Тринидадже».

Он был во всеоружии: на следующий день газеты, включая «Фольа дже Минас» пестрели заголовками о московском золоте. Подсчет голосов обнаружил, что голосование осложнилось – девять членов совета в пользу и девять против проекта Города Камелий. Выходные, которые могли бы уже быть последними в Зоне Богемы, в особенности улицы Гуайкурус, были полны народу, как никогда. Рейтинг Хильды поднялся в квартале и окрестностях. Около нее толпилась куча полковников, задымляя воздух сигарами, которые по их желанию были свернуты из банкноты в тысячу крузейро, и думали они лишь об одном:

«Если Хильда выживет этой ночью, то станет миллионершей».

Но я ушел в сторону от того, что собирался сказать.

Давайте честно: газеты только и говорили о Дьяволе Хильды, дьяволе, который не вышел, неисцелимый постыдный дьявол. Согласно опросу этого рассказчика, опубликованному в «Фольа дже Минас», Дьявол Хильды начал заражать каждого, даже знаменитый поцелуй, за который полковник из глубинки Минас пообещал Хильде быка-зебу (если поцелуй действительно заставит его полезть на стену). Даже очередь каждую ночь на улице Гуайкурус, за исключением понедельников, поднимается по лестницам «Чудесного Отеля» до известнейшей комнаты города – № 304, где все переживают незабываемое ощущение. И всегда одно и то же:

«Тебя трясет, как от лихорадки, словно ты обнимаешь весь мир».

Другие добавляют:

«Словно пробуешь чудесные новые духи».

А вот это я не перестаю находить странным:

«Мы хотим вывернуть мир наизнанку».

Были такие, которые видели «опасную политическую и идеологическую составляющую» влияния Дьявола Хильды. Конечно, тогда банковские рабочие бастовали и просили 100% повышение зарплаты – больше прожиточного минимума (при постоянном повышении цен на хлеб, мясо и молоко). Факты указывали, что цена Хильды удвоится; говорят, лихорадочная забастовка банковских рабочих больше поддерживается Дьяволом Хильды, чем Коммунистической Партией, чьи ячейки управляли банками. Газета «Эстадо дже Минас» была горда не потому, что самая читаемая, а потому, что представляла ценности Традиционного Семейного Рудника, или ТСР, написала на третьей странице:

«Прискорбно, что Золушка с улицы Гуайкурус, муза греха, которая перешла все границы, расширила влияние своей эротической силы в сожительстве с атеистом и антихристианским коммунизмом, открыла огонь по мирным и порядочным собрания и превратила стачку в слово, лишенное величия, так что Маркс и Ленин сильно покраснели бы... только на этот раз от стыда».

Очередь доходила до улицы Гуайкурус, Дьявол Хильды набирал силу. Возможно, потому что, спускаясь из комнаты 304, счастливчики, которые занимались любовью с Хильдой Ураган словно возвращались из Рая:

«Она заставила меня лезть на стены. Никогда не забуду этого».

Некоторые, побогаче, ведь цена поднималась каждую неделю, вставали в очередь снова, ожидая повторения магических трех минут, отсчитываемых швейцаром, который стучал в дверь комнаты 304 сообщить, что время закончилось. Но чем Дьявол Хильды притягивал стоящих в очереди? Отвечу: трепет, поднимавшийся от самых ног, и детское счастье; радость ребенка, получившего долгожданный трехколесный велосипед, или обычный велосипед; что-то близкое к экстазу, повежливей «что-то неопределенное», как бы странно ни звучало. Обращусь к свидетельствам, опубликованным в «Фольа дже Минас»:

«Когда очередь на улице Гуайкурус достигла лестниц «Чудесного Отеля», и я почувствовал, что скоро увижу обнаженную Хильду, то понял, что радость – лучшее подтверждение политики».

(Сезар Луиджи Романо, 23 года, певец, член забастовочной комиссии банковских рабочих)

«Я был счастлив! Я был счастлив!»

(Карлос Матусалем, 30 лет, студент-инженер)

«Что я знаю? Я знаю, что колебался и верил в социализм».

(Маурино Фрейтас, секретарь студенческой организации)

Когда очередь взбиралась по лестнице «Чудесного Отеля», швейцар-мулат, бывший боксер, сидевший за маленьким столом, продавал эротические фото Хильды Ураган. Полиция запретила продажу на улицах, но у подножья лестницы, на прекрасной земле, продажи разрешались, и Хильда представала обнаженной перед восхищенными взорами в девяти различных позах.

«Беру все». – сказал однажды ночью один полковник из Ильеуса, который курил черути. Через некоторое время он вновь появится в повествовании.

«Кабальеро берет одинаковые фото?» – удивился швейцар.

«Да». – ответил полковник.

«Простите, полковник, но у меня приказ продавать только девять фото за раз».

«А если я заплачу в долларах, молодой человек?»

«В долларах? Платите в долларах, полковник, и сеньор увезет Хильду Ураган».

«Однажды я увезу Хильду в Ильеус», – пообещал полковник. «Доживете и увидите».

На самом популярном фото обнаженная Хильда, откинувшись, сидела на кровати, полуулыбка обещала не только безумства, но гораздо больше: счастье. Хотя Дьявол Хильды – это результат полной утраты Девушки в Золотом Купальнике, но на лестнице, глядя на фото, мужчины всех возрастов чувствовали к ней лихорадочную страсть. Вот некоторые фрагменты писем, опубликованных в самой читаемой колонке города Доньей Ивоной Боргес Ботельо, в «Эстадо дже Минас», которая размышляет о случившемся:

«...скажите, дорогая Донья Ивона, что мне делать с ситуацией, в которой я оказалась. Я уже думала о смерти, Донья Ивона. За семь дней до свадьбы, мой жених был атакован Дьяволом Хильды во время холостяцкой вечеринки, и он изменил дату нашей свадьбы».

(Безутешная Невеста, столица).

«...а теперь, Донья Ивона? Я словно корабль без штурвала с того времени, как муж, атакованный Дьяволом Хильды, начал странно себя вести, постоянно избегать меня. Он одиноко бродит по дому и напевает болеро «Возможно». Что мне делать, Донья Ивона?»

(Корабль без штурвала, столица).

Было три особых ожидаемых момента, которые притягивали очередь улицы Гуайкурус: момент входа в комнату 304, когда Хильда принимает всех так, словно собирается на Вечер Танцев в Теннисный Клуб, конечно же, в платьях тех времен. Обычно она говорит:

«Я не могу жульничать».

После того, как закрывалась дверь комнаты 304, следовал знаменитый поцелуй, который «заражал» мужчин Дьяволом Хильды. И наконец, обычай снятия одежды – она снимала ее медленно, одна за другой она покидала ее тело с каждым движением, до тех пор, пока на ней не оставались лишь черные трусики, которые заслуживали стиха Эдисона Морейра. Отсчет времени начинался с загорания красной лампочки над дверью комнаты 304 – самый ожидаемый момент: любить Хильду Ураган и лезть на стенку.

Никто не сбегал; выходившие из комнаты 304 уносили с собой запах «Ландыша Счастья» Девушки в Золотом Купальнике, становились неизлечимо больны Дьяволом Хильды. В те ночи, могущественный плантатор, разводивший быков зебу в округе Минас Жераис, разрушая стереотип жадности, отошел от улицы Гуайкурус после посещения комнаты 304, и начал сворачивать черути из банкнот в тысячу крузейро. Как будет подробно рассказано в нашем повествовании, он был, согласно свидетелям, первым полковником из Ильеуса, который бросил вызов: богатый какао-плантатор, согласно своим подсчетам, был прототипом персонажа Жорже Амаду (о ком я уже упоминал):

«Я предлагаю все, что угодно: я хочу быть цирковой обезьянкой, а не только самым большим поставщиком быков зебу в мире. Я хочу забрать Хильду Ураган с собой в округ Минас».

Но о нем позже; оставляю вас в неведении.

5.

В которой Адам, бесспорно, обнажен

И становится частью повествования

Помедлю с ответами на два таких вопроса:

(1) Что собирается делать Брат Малтус с туфелькой Хильды?

(2) Кто выиграл дуэль в Ночь Изгнания Дьявола: Святой или грешница? На первый вопрос отвечу, что туфелька Золушки живет во всех газетах вместе с Дьяволом Хильды. Как и второй вопрос, если поверите – по подсчету голосов, транслируемых по Радио Итачиайа и другим радио, грешница вышла вперед. Это заставило Донью Лоло Вентура вновь распространять листовки, в которых она обвиняла «уверенные и решительные партии в грязной дьявольской игре и сговоре против Бога и Его промысла построить Город Камелий».

В названии главы я объявил о роли Адама. Итак, подойдем к этим событиям. Это случилось во время открытия современной церкви в моем городке, Сантана Дос Феррос. Взяв в расчет полемику над «опасными шпионами Москвы, среди которых атеисты и анти-христианский коммунизм», автор не пошел, даже когда пригласили священники, которые не входили в круг Брата Малтуса, поскольку наш Святой одержал победу на референдуме в пользу сохранности старых церквей. Но эпизод получил почетное место в журнале «Время» – все началось, когда Отец Жералду Канталисе возложил на художницу Яру Тупинамба ответственность в подготовке фрески, которая занимала одну из стен новой церкви. Это была сцена рая и отец предоставил художнице полную свободу творить.

Новую Мать Церковь открыли верующие: когда на торжественном открытии Донья Нэнэ Станислау потянула за веревку, чтобы упал пластик, скрывавший панно, глазам присутствующих предстал Адам в первозданной наготе. Донья Нэнэ Станислау упала в обморок, затем последовал коллективный ритуальный обморок, самым шумным среди которых был обморок блаженной Фининьи, чье падение предвосхищалось ее любимым заклинанием:

«Наша Дева Вечная Покровительница, смилуйся над нами!»

Шестнадцать блаженных, упавших в обморок, включая тетушку Сиану (чей успех умудрился попасть на страницы «Времени»), сопровождаемой верной собачкой Джоли, сопротивлялась и начала обычай, который повлек за собой дюжину последователей: те входили в церковь и тут же пятились, чтобы не видеть наготы Адама, выкрикивая:

«Сеньор Священник: прикажите прикрыть стыд Адама!»

Во время этой суматохи Отец Жералду Канталисе взобрался на кафедру и провозгласил:

«Мои дорогие братья и сестры, нагота Адама – невинная нагота; это обнаженный Рай!»

Петицию по инициативе тетушки Сианы первой подписала Донья Нэнэ Станислау, требуя от художницы Яры Тупинамба «прикрыть стыд Адама» одним или двумя фиговыми листочками, учитывая, как был одарен Адам. С этих пор тетушка Сиана входила в церковь и тут же пятилась, так как не могла видеть Адама обнаженным и в порядке солидарности, о чем она не рассказала сестре, Джоли научилась входить в церковь и пятиться. Но тетушка Саузинья, очень любопытная, не могла сдерживаться: она хотела видеть всю наготу Адама. Тетушка Сиана посоветовала:

«Они не должны ждать: стыд Адама будет прикрыт фиговым листком или я не Эмеренсиана Драммонд!»

Но давайте вернемся к нашей истории, где о многом нужно рассказать.

6.

Головная боль

Я был в своей комнате в доме на улице Сеара, когда соседка, девушка с серыми глазами, с которой я начал рассказ, зашла сказать, что кто-то упорно хочет поговорить со мной по телефону (тогда у моей матери все еще не было телефона), и я пошел ответить. Когда я зашел в гостиную соседки, она сказала, что я могу оставаться столько, сколько захочу, а она закроет главную дверь, потому что уходит: на улице Санта Рита Дурао был человек, у которого были ужасные боли, и она пойдет поддержать его старшего сына, похоже, хрупкого и беззащитного. Я посмотрел на нее, мне хотелось узнать, каким она была ангелом, затем поднял трубку, и знакомый голос проговорил:

«Это Брат Малтус. Мне нужно поговорить с тобой. Как насчет того, чтобы вместе перекусить?»

«В монастыре?»

«Нет. Ты хорошо отзывался о рряк в кафе «Пальярес, так что я бы хотел это попробовать».

«Отлично. Ты знаешь, где находится кафе «Пальярес»?»

«Нет».

«На улице Тупинамбас, перед Афонсо Пена, через дорогу от бывшего «Отеля Санта Тереза», который сейчас называется «Отель Сан Мигель».

«Я там буду».

Я был уверен, что Брат Малтус собирается сделать меня посыльным туфельки Хильды Ураган, чтобы я вернул ее настоящему владельцу. Мы ели вкуснейшие рряк (р – ром, р – рис, я – яйцо, к – колбаса), вспоминая о последних событиях. Затем мы вышли прогуляться по Авеню Афонсу Пена, одной из главных улиц. Брат Малтус страдал головными болями, которую вызывали духи Хильды «Ландыш Счастья», еще с ночи Изгнания Дьявола. Мы купили аспирин; хотя на Афонсу Пена и была аптека «Сан Феликс», но он предпочел пойти в аптеку «Араужу» на улице Куритиба, справа от Зоны Богемы. Он принял аспирин прямо в аптеке. Он делал усилие, чтобы показать, как его беспокоит деятельность Красавчика Арамела, прежде чем вернуться на Афонсо Пена он бросил последний взгляд в сторону Зоны Богемы, и мы решили найти Арамела. И даже тогда он не рассказал о туфельке Золушки.

Это Бенедито?

Арамел Красавчик жил в номере 702 Финансового Отеля. В фойе, ожидая лифта, мы с Братом Малтусом столкнулись с легендарным персонажем, бывшим Спикером Минас, ныне Сенатору Бенедиту Валадаресу, главарю и старому лису Социально-Демократической Партии. Он был элегантно одет: серый костюм, черные туфли и голубой галстук. Глядя на его профиль, можно было подумать, что его голова выглядела как карта Минас.

«Это Бенедиту?» – шепнул мне Брат Малтус.

«Он самый».

Этот человек был важной шишкой. Когда бывший губернатор Минас Жуселину Кубичек настаивал на своей кандидатуре Президента Республики, несмотря на военный запрет, Бенедиту Валадарес прервал его молчание и сказал репортерам:

«Жуселину хочет забыть героев Независимости».

По своей неопытности и энтузиазму я решил выгодно воспользоваться ситуацией и провести быстрое интервью с сенатором по поводу того, что тот думает о Городе Камелий.

«Город Камелий?» – переспросил он, когда мы поднимались по лифту. «Я читал об этом и мне понравилось. Это лучшая книга Жозе де Аленкара».

Очевидно, я не могу опубликовать декларацию Бенедиту Валадареса в «Фольа дже Минас», похоже, старый пес притворился невежей и смутил Александра Дюма Жозе де Аленкаром (в тот момент глаза сверкнули блестящей иронией и смущение выглядело умышленным), и я сказал Брату Малтусу, когда мы добрались до седьмого этажа:

«Ты слышал? Если Бенедиту до сих пор сидит на вершине стены, значит, это сигнал, что Город Камелий – это не так хорошо».

«Какая глупость», – сказал Брат Малтус, который был членом Национального Демократического Союза и Клуба «Фонарь». «Бенедиту всегда был и будет наверху стены».

Арамела Красавчика в комнате не оказалось; мы нажимали на звонок пять раз, а потом оставили записку в дверях, сообщив, чтобы тот побыстрее нашел меня или Брата Малтуса по срочному делу. Но правда заключалась в том, что Арамел старательно избегал нас, как вы увидите в дальнейшем.

7.

Толстяк и худышка

(с участием ненастоящего отца)

В «Фольа дже Минас» я занимал письменный стол в печатном офисе, принадлежащем Информационному Агентству, и он хранил молчание по причине нехватки зарплаты у меня и соседей Толстяка и Худышки. Худышка сурово поддерживал форму, а Толстяк был таким толстым, что занимал особое, укрепленное сиденье для его 180 кг, которые он набрал, поглощая пива и пирожки с начинкой в известном «Моко джа Лайа».

Худышка, как его называли, был футбольным рефери, и спортивным репортером, его звали Альсебиаджес Магальяис Джиас, и все знали его как Сидиньу Наших Мячей, из-за спорного эпизода, который случился во время игры между «Атлетами» – командой, которую он поддерживал, и «Америка». После того, как мяч ускользнул, левая полузащита «Атлетов», Афонсо Бандежау, спросил:

«Чей был мяч, Сидиньу?»

Сидиньо ответил без промедления, «Это ваш мяч, Афонсо».

Каждый понедельник Сидиньу сидел перед старым Ремингтоном, пропуская буквы A, M и W, анализируя свою последнюю игру, упуская ценные нижеследующие факты, которые моли опубликовать только такие газеты как «Фольа дже Минас», что сейчас принадлежит моим архивам:

«Боль причинил Альсебиаджес Магальяис Джиас, известный Сидиньу, почти идеальный судья в традиционном понимании, в последнее воскресенье между «Атлетами» и «Америкой», перед ошеломленной толпой на Стадионе Независимости, в Огромном Саду».

Ранее, после демонстрации своей хорошей физической подготовки, осудив конкурента рефери Фуада Абрас, который назвал его толстым и упрекнул за чрезмерную любовь к пирожкам с начинкой:

«Учтем, что Альсебиаджес Магальяис Джиас, известный как Сидиньу, сделан из хрупкой глины, как Адам и Ева. Его Превосходительство совершил грех, если мы возьмем в расчет, что центральный из «Атлетов» Мауро Патрус забил гол, решив судьбу команды Белу Оризонти, который был забит на штрафной площади. Но в защиту Его Превосходительства обзор Сидиньу был скрыт центральной половиной «Атлетов», Зе ду Мончи…»

И завершаем все золотыми словами:

«Суммируя за и против, справедливо дать оценку восемь с половиной Альсебиаджесу Магальяис Джиас, известному Сидиньу, за его работу. Он заслужил бы десять и поклон, если бы не упомянутый случай, где игрок встал между мной и блестящим голом Мауру Патрус, поэтому злодей истории – игрок Зе ду Мончи».

Однажды в понедельник, в печатном офисе возник испуганный Сидиньо.

«Что случилось с тобой Сидиньу, дитя небес?» – прогремел голос Толстяка.

«Вчера я увидел приближающуюся Смерть, в Нова Лима», – сказал Сидиньу. «Если бы не помощь Отца Эузебиу, то я бы умер».

По правде, он просто сбежал от линчевателей, после игры между «Атлетами» и «Крузейро», поэтому ему удалось найти прибежище в церкви, рядом со стадионом, а священник одолжил ему сутану. Одетый священником, он залез в автобус до Белу Оризонти, а радио уже объявляло о его смерти.

8.

Толстяк

У меня создалось впечатление, что тетушка Саузиньи (а также и вы, читатели), что вы в нетерпении и даже немного возмущены, а это то же самое, хотя это и пройдет, как летний ливень:

«Если этот недоделанный писака, который, Боже спаси и сохрани, является моим дорогим племянником, не расскажет наконец, вернул или нет Брат Малтус туфельку Золушки Хильде Ураган, я прекращу читать это в знак протеста».

Ну, я могу сказать тетушке Саузинье и нетерпеливым писателям: туфелька Золушки появится снова на некой странице, не далеко от этой главы. Но посоветую тетушке Саузинье: дорогая тетя, продолжай читать страницу за страницей, не то потеряешь главную нить повествования и подробности о Толстяке, который был моим напарником по печатному офису в «Фольа дже Минас». Наконец, Толстяк поможет тому, что Арамел Красавчик естественно войдет в мой рассказ: разоблачения его деятельности, о которой тетушка Саузинья хотела знать, когда отослала рассказчику телеграмму о слухах.

Одним словом, приглашаю тетушку Саузинью и читателей пройти со мной в печатный офис «Фольа дже Минас». Там Толстяк сидит в особом, сконструированном для его 180 кг кресле, которое Худышка называет «бронированным креслом»; а Толстяк называет «печатающим» – сами посмотрите, как он строчит одним пальцем, как потеет его лицо и как он безостановочно курит. Он жалуется на вентилятор и невыносимую жару в комнате. Сейчас Толстяк работает в радио-колонке, которую ведет «Фольа дже Минас» и которую он подписывает псевдонимом, под которым будет известен в этом повествовании: Эмесе (МС). Его колонка всегда начиналась несколькими словами против зла телевидения. Подойдите ближе и прочтите критику, которую он написал против своего заклятого врага:

«Телевидение – не подарок Бога, а орудие Дьявола».

Колонка Эмесе в «Фольа дже Минас» не для широкого чтения, это рассказ, который он пишет ежедневно для «Секретного Радио» и который он продолжает в полдень с понедельника по пятницу, читая сладкозвучным и драматическим голосом Сейкса Коста. Он пленяет слушателей своими паузами, делая это лучше, чем телевизионные шоу того времени; его называют «Голос Сердца» и Эмесе получает дюжины писем, большинство от женщин, надушенные и оттопыривавшие его пиджак песочного цвета.

Всякий раз, когда один из нас сталкивался с Эмесе, взбирающимся или спускающимся по лестнице офиса «Фольа дже Минас», нужно подождать: только один человек, Эмесе, мог вместиться в лестничный пролет, а Толстяк поднимался и спускался более раза в день. Обычно он ел пирожки с начинкой в «Моко джа Лайа», а если действительно был голоден, то шел в кафе «Пальярес» и ел рряк. Так вот, этим вечером, спустя нескольких дней с Ночи Изгнания Дьявола на улице Гуайкурус, и после того, как я оставил Брата Малтуса у Финансового Отеля и собрался в редакторский отдел «Фольа дже Минас», я проходил мимо кафе «Пальярес», откуда его характерный рокочущий голос позвал:

«Пойди-ка сюда, малец!»

«Мальцом» звал меня Толстяк.

«Прежде всего», – он сразу начал речь, как только я появился перед ним в баре «Пальярес», где он стоял, потому что скамейка не выдержит его 180 кг. «Поздравляю тебя насчет туфельки Золушки. Ты приковал их внимание, малец! Ты это сделал. Не хочешь ли поесть рряк со мной?»

«Благодарю. Я уже поел здесь с Братом Малтусом».

«Что? Со Святым? Значит, малец, ты имеешь в друзьях Святого?»

«Мы друзья детства», – сказал я. «Близкие друзья».

«Я бы хотел иметь таких же друзей, малец. Знаешь, кто позвал тебя и очень озабочен, что никто не нашел туфельку Золушки, которая в суматохе затерялась на улице Гуайкурус?» И тогда он посмотрел по сторонам и понизил голос, таинственно заговорил: «Хильда Ураган. Она попросила позвать тебя, малец».

Меня охватило внезапное желание уйти, я уже было пошел прочь, когда Толстяк, Эмесе, прежде чем поковыряться в «рряк», спросил:

«Не хочешь ли заработать немного левых деньжат, малец? Ксилипе?»

Ксилипе – быстрые живые деньги, которые вертелись в «Фольа дже Минас», нечто вроде неофициальной работы. Еще когда я работал в колонке «Жизнь Студента», Толстяк платил мне ксилипе за то, что я писал истории о Карнавальных конкурсах и прекрасных соревнованиях, которые он поддерживал. И когда он заговорил о ксилипе, я мог лишь представить, правда ли это или мое безрассудство, чего именно хотел он: сделать что-нибудь с Карнавалом или с маской Короля, которую поддерживал.

«Так ты хочешь или нет заработать ксилипе, малец?»

«Конечно хочу, Эмесе».

«Тогда, малец, когда завершишь работу, остановись у «Моко джа Лайа», мы выпьем пива, и я объясню тебе, что нужно делать».

9.

В «Моко джа Лайа»

«Моко джа Лайа», где я еще не бывал, находился рядом с редакцией «Фольа дже Минас», сразу же за углом Кариджос и Куритиба, в старом доме, чьи дни, похоже, уже сочтены земельной спекуляцией на центральной площади города. Когда я спустился по лестницам «Фольа дже Минас», счастливый от того резонанса, который произвела моя работа по поводу Города Камелий, которой руководил мой наставник, Фелипе Драммонд, гордясь, я вопрошал себя:

«Какого черта Эмесе нужно от меня?»

Эмесе по-настоящему не был толстым, если вообще существуют такие толстяки в кандидаты на Короля Карнавала. Ему было больше сорока лет, он уже начхал на все диеты и волшебные формулы, чтобы стать худым, но я не уверен, что он хотел сбросить 90 или 100 кг, которые на нем были. Его измученная душа весом в 180 кг имела безумную любовь к пирожкам с начинкой, куриным блюдам (более всего куриная печенка), пиво и «рряк» в кафе «Пальярес» – все это было своего рода амулетом, чтобы повысить статус его бедного сердца с комплексом неполноценности из-за цвета кожи: Эмесе был мулатом и страдал от этого.

Была ли трагедия Эмесе (по сей день спрашиваю себя) трагедией уродливо толстого мужчины или трагедией толстяка-мулата в эпоху, когда Голливуд возвысили именно мулаты? Помимо сожаления, взбирающиеся и спускающиеся по лестнице «Фольа дже Минас» 180 кг, Эмесе мучали стеснительность, недовольство, раздражение и разочарование. «Бронированное кресло» печатной комнаты в «Фольа дже Минас», к примеру, нуждалось в частом ремонте. Сидя в нем, куря сигарету за сигаретой, Эмесе писал свой чрезвычайно успешной хит на «Секретное радио», от которого не получал много денег, но который сделал его имя известным; он никогда не фотографировался, Эмесе боялся давать фото. Более того, он шарахался от камер своего главного врага – телевидения.

До тех пор я не знал Эмесе; с момента нашей первой встречи в кафе «Моко джа Лайа», у меня появилась неплохая идея о том, что на самом деле беспокоило его душу; появилась возможность узнать человеческую драму, которая осудила его быть уродливым. А кроме уродства, он был толстым и мулатом, низкого происхождения, чьи страдания происходят именно в момент занятий любовью с женщиной. Какую позу ей надо принять? А кровать: она ведь могла обрушиться! Какая женщина, неважно, что она чувствует, могла бы управиться с Эмесе, лежащим на ней?

«Ты находишь меня толстым, да?» – однажды сказал Толстяк. «Но в действительности болит душа маленькой птички, сидящей внутри меня».

Тем временем, его истории на «Секретном Радио» сделали его знаменитым и мишенью для женщин, которые посылали ему страстные письма. Он даже получал предложения женитьбы и ужасно страдал: он понимал, что фанаты писали потому, что он был известным на радио, а не на телевидении, но они не знали, что он толстый и мулат – и поэтому мечтали о прекрасном принце.

Но необходимо сходить в кафе «Моко джа Лайа», где ожидал Эмесе.

10.

В которой впервые появляется Габриэла М.

Когда я вошел в накуренную темноту «Моко джа Лайа», первым делом было подождать, пока глаза привыкнут, точно так же, когда ты заходишь в кинотеатр, а фильм уже начался, и все кажется темнее, чем на самом деле. Никогда не думал, что побываю в «Моко джа Лайа», но начиная с той ночи, я уже был там, да, в кругу Эмесе, и стал постоянным клиентом.

Как только глаза привыкли к темноте, я увидел, что Эмесе сидит в задней части «Моко джа Лайа». Я поднялся к нему: перед ним был ряд пустых пивных бутылок, осталось лишь небольшое пространство для пачки «Линкольна» с зажигалкой поверх нее. Эмесе сидел на особой скамье из бетона. Когда я вытащил деревянный стул, Эмесе позвал грохочущим голосом бармена:

«Эй, Сильвейра! Принеси еще пиво и стакан!»

Не дожидаясь пива, он уже начал есть пирожок с говяжьим фаршем, делая знак, что мне тоже нужно есть, затем вытащил из кармана своего серого пиджака, висевшего на спинке бетонного стула, эссе из офиса, зажег зажигалку, чтобы улучшить освещение и протянул мне для чтения. Это было нечто особое для его радио-шоу на следующий день, что вскоре должен прочесть завтра вещатель «Сейкса Коста». В нем нежно и с сочувствием говорилось о потерянной туфле Хильды Ураган, а между строк (как рассказчик историй, Эмесе был мастер говорить между строк), он был против Города Камелий. Даже сегодня, я могу процитировать строчки того текста:

«Ах, улица Гуайкурус, дом греха, тропа моей бедности и юношеской любви, которая весь день источает запах свежего кофе с соседних складов и изнурительный труд падшего мира, у вас есть ночные запахи волшебства, запахи духов не останавливают ваши мечты, которые, я знаю, греховны, но всегда призрачны...»

И далее, завершая колонку:

«Потерянная туфелька Золушки в ночь ужасного шторма, о которой упоминает мой дорогой летописец, у которого душа птицы и осмеливается сказать каждому в форме вопроса: а если вправду, глядя на это сверху, среди изогнутых строчек прозы, что если туфелька Золушки – волшебство, а Золушка – привидение, обитающее в наших снах, тогда Золушка во всех нас не имеет сердца? И это так, мои братья и сестры грехов и грез?»

Когда я закончил читать, очень взволнованный, то сказал толстому Эмесе:

«Это чудесно! Просто чудесно!»

Это подтвердилось на следующий день: телефоны на «Секретном Радио» и в «Фольа дже Минас» не прекращали звонить, куда оператор перенаправлял звонки Эмесе, на которые отвечали я и Сидиньу Наших Мячей, притворяясь им. Правда была в том, что Эмесе – два человека: как обозреватель колонки в газете, он писал без воодушевления, используя клише и избитые фразы, но как рассказчик историй, для радио, он влетал туда всей своей душой птицы и становился другим.

Но что Эмесе хотел от меня?

Он положил зажигалку, согнул бумагу и положил обратно к себе в карман, взял другую банку пива и вынул пачку писем из того же пиджака (сколько у него вообще было пиджаков?) Затем снова зажег зажигалку:

«Прочти это, малец!»

У него были письма от одной поклонницы, которая звалась Габриэла М., и я начал читать. Где это? Почему он дал мне прочесть одно из писем? Когда я закончил, он дал мне в руки фото очень хорошенькой блондинки.

«Это она», – сказал он.

«Кто она?» – спросил я.

«Габриэла М.», – ответил он.

Эмесе положил фото обратно в пиджак и передал мне записку, в которой говорила Габриэла М. тем же круглым и неясным почерком:

«Буду ждать в следующую пятницу в восемь вечера в Марилиа Дирсеу Плаза. Я буду в красном платье, с красной сумочкой, вы узнаете меня по фото. Габриэла М.»

«И ты собираешься встретиться с ней, Эмесе?»

«Вот в этом и вся проблема», – ответил он. «Это ты пойдешь туда».

«Я? Что? Но как?»

Эмесе понизил свой грохочущий голос и сказал:

«Хочу, чтобы ты встретился с ней вместо меня, малец».

Я не сразу понял, и он продолжил:

«Я хочу заключить с тобой сделку. Могу платить хорошие ксилипе. Сколько ты хочешь за первое свидание? После него мы договоримся насчет величины оплаты будущих свиданий».

Я не мог поверить во все это, даже не знал, согласиться или отказаться от захватывающего предложения Эмесе. Но думал лишь об одном: девушке своей мечты, Прекрасной Б. И в этот момент меня осенила мысль, и я сказал:

«Я знаю кое-кого, кто мог бы сделать это лучше меня».

«И кто это?» – спросил он.

«Мой друг».

«А как он выглядит, малец?»

«Красавчик. Очень красив. Считает, что он самый красивый мужчина Бразилии. Известен как Арамел Красавчик».

«И когда я смогу поговорить с этим Арамелом?»

«Завтра», – ответил я.

«Значит так», – сказал он. «В девять часов, в «Моко джа Лайа».

11.

Арамел Красавчик и злодей

Как я уже сказал, Арамел жил в комнате 702 Финансового Отеля; тогда там были свободные комнаты для постоянного или временного житья. Большинство жителей отеля были политики, конгрессмены или сенаторы, как упомянутый Бенедито Валадарес, и, если поверите, Пина Манике, непочтительный корреспондент «Биномио». Не один из них ничего не платил – это было любезное предложение собственника Финансового Отеля, который считается самым богатым человеком Бразилии, богаче Графа Матараццо. Он владел половиной Белу Оризонти, имел отель, фабрику по производству сахара, восемь ферм, тысячи голов скота, все кинотеатры города, за исключением двух, и даже самолет, на котором он ночами, когда его одолевала бессонница, летал над Бело Оризонте, пролетая над домами своих любовниц, которые были у него все 365 дней в году. Ему было мало быть счастливым богачом, он хотел быть еще первым покорителем сердец в Бразилии. Все любовницы были красивы и молоды, бедны, но запах их нищеты был его афродизиаком, который был эффективнее уколов или продукции из Японии. Доктор, который никогда не практиковал, принимал сексуальные стимуляторы, лекарства от двадцати семи воображаемых болезней, начиная от ипохондрии. Своих любовниц он звал:

«Они мои маленькие зайчики!»

Арамел, как постоянный гость, не платил за комнату. Тетушка Сиана сказала бы:

«Боже спаси и сохрани!»

Тетушка Саузинья, очень заинтересованная деятельностью Арамела, напротив, подумала бы:

«Расскажи скорее или я брошу книгу. Хватит уже представлять, вернет Брат Малтус туфельку Золушки или нет!»

Арамел работал на владельца Финансового Отеля; у него была рабочая карточка с напечатанным именем: «Эксперт по Специальным Делам». Его работа заключалась в победах над сердцами молодых, красивых и бедных девушек, а после – отдавать их в руки... Я ведь сказал его имя? У меня сомнения. В любом случае, с этого момента он станет главным злодеем этой истории (есть еще парочка других, о которых я расскажу, потерпите). А пока все главные герои, без исключения, Хильда Ураган, Брат Малтус, Толстяк Эмесе, Арамел Красавчик, и даже рассказчик, появлялись под настоящими именами; другие – по крайней мере я упоминал их начальные буквы, например, Прекрасная Б., или фамилию ограничивал начальной буквой, например, Габриэла М., которая скоро появится. Почему же я не решаюсь упомянуть имя этого злодея? Потому что он так всесилен? Я спросил себя:

«Я могу оставить только инициалы, как с другими персонажами. Например: А. Л. Или точней: Антонио Л.. Или, кто знает, может я придумаю ему псевдоним, наподобие Удачного Удара».

Я подумал и решил, что назову его настоящим именем: Антонио Лусиано, известного как Лусиано ду Банко, бывшего Финансового Банка, самого большого банковского краха Бразилии (он обанкротился за три дня, и тысячи клиентов потеряли все, включая моих тетушек Сиану и Саузинью).

Даже имея любовниц каждый день, он фиксировал в учетных карточках их имена, адреса, телефонные номера, слабости и даже цветы, которые им нравятся, наш злодей был одинок. У него была женщина, на которой он был женат, но он редко бывал дома. Он жил один на верхнем этаже Финансового Отеля, вру, жил в компании с пятнистым ягуаром по имени Тереза, которая жила не в клетке, была ручной, но как поймете, была угрозой для нечастых гостей. В молодости он был беден, будучи студентом медицины, он начал скапливать свое неслыханное состояние: одалживал деньги однокурсникам под высокие проценты и все, что зарабатывал, вкладывал в недвижимость – тогда он приобрел много участков земли в Бело Оризонте.

Наш злодей нанимал молодых красавцев, безнадежно бедных, безработных молодых людей, как Арамел, покорять девственниц, нужных ему, всегда красавиц и бедных. В услужении у него были различные Дон Жуаны и две цели: быть отцом сотням детей, чьи матери боролись с ним в суде за наследство, и достичь числа тысячи любовниц в своих «безжалостных архивах», как он называл их.

Арамел не получал зарплату, он получал некоторую помощь с расходами на работу жиголо. Получил даже машину, красный Кармэн Гиа, работавший на бензине, и носил элегантную одежду. Также у него была комната в Финансовом Отеле с импортными напитками и вином, чтобы сломить сопротивление девушек, получая дополнительные деньги за каждый трофей.

«Но я не могу быть первым у них», – однажды признался мне Арамел. «Это право должно оставаться у него».

Я сказал Арамелу:

«Ты играешь с огнем».

Несколько минут я пытался отговорить Арамела оставить эту работу, но он ответил, что ему нужны деньги, чтобы воплотить мечту завоевать Голливуд. Примерно с этого времени он начал избегать меня и Брата Малтуса, но, когда я пошел к нему с делом Эмесе, я случайно встретил его в ресторане Финансового Отеля, где он обедал. Он очень заинтересовался; это было нужное для него предложение, лишь бы завоевать Голливуд.

«Есть только одно может быть», – сказал Арамел в своей манере вставлять английские слова в разговоре. «Я не могу сделать это просто по просьбе. Я должен буду потратить время на это, а время – деньги».

Я объяснил, что насчет денег он может поговорить этим вечером с Эмесе, который будет платить за услуги, а когда он записал адрес кафе «Моко джа Лайа», Арамел улыбнулся:

«Я читал твои истории в газетах. Очень горжусь тобой, черт побери! Когда я говорю, что это мой друг, никто не верит. А наш дорогой Святой, а? Не знаю, кто сказал, но если он направит Хильду Ураган на праведный путь, то действительно станет Святым».

12.

Кстати о делах

Вечер в «Моко джа Лайа» таил явное беспокойство: появится Арамел или нет? Пока мы ждали, я наблюдал как яростно Толстяк поедал пирожки и развлекался подсчетом: съел сорок пять пирожков за те полчаса, пока опаздывал Арамел. Когда мы начали думать, что он не придет, Эмесе сказал: «Если он не придет, я рассчитываю на тебя», а затем появился Арамел, извиняясь за опоздание. Прежде чем начать разговор о заработке за то, чтобы притвориться Эмесе, он взглянул на фото, посветив зажигалкой Эмесе.

«Она милашка», – сказал Арамел. «Настоящая милашка».

«Конечно», – сказал Эмесе. «Это ты должен мне платить. Я кладу тебе в руки настоящую печеньку».

«Я актер, Эмесе. Или вы за актеров, которые умирают с голоду?»

Улыбаясь, Эмесе протянул тарелку пирожков Арамелу, который повторил:

«Эта Габриэла М. – малышка».

Наконец, после большой дискуссии, эти двое пришли к финансовому соглашению. Теперь осталось дождаться вчера, когда фальшивый Эмесе встретится с Габриэлой М. в Марилиа Дирсеу Плаза.

13.

Ожидание Габриэлы М.

У Эмесе была подержанная Импала. Когда он приобрел ее, то еще не был таким толстым, хотя и привык к переднему сиденью. Однако, когда Габриэла М. начала ему писать, его потребление пирожков и «рряк» в кафе «Пальярес» удвоилось, и он стал еще толще. Таким образом, вечером, когда мы были готовы пойти в «Марилиа Дирсеу Плаза», чтобы удостовериться во встрече фальшивого Эмесе с Габриэлой М., задание Эмесе, сидящего в Импале, было тяжелым и постыдным – наблюдать. На переднем сиденье поместиться мог только Эмесе; я сидел на заднем. Он давил на руль; наклоненная в одну сторону Импала 180 кило веса водителя героически добиралась до «Марилиа Дирсеу Плаза». Эмесе припарковался в тени дерева, где было хорошее место обзора, не возбуждая подозрений. Толстяк беспрестанно курил, а я воспользовался случаем «не одолжите ли сигарету» и тоже много курил. Было восемь вечера. Встреча была назначена на 8:15. В 8:10 Арамел остановил свою Кармэн Гиа, припарковался подальше от Импалы Эмесе, и вышел побродить вокруг площади. Вскоре, поскольку Габриэла М. еще не появилась, Толстяк начал проявлять нетерпение.

«А если она не придет?» – спросил Эмесе. «А?»

Я ничего не ответил, слушая охрипшее дыхание тяжелого тела Эмесе. Вскоре (пять, десять минут?) появилась Габриэла М. в красном платье, как и говорила, и с красной сумочкой. Она была словно нимфа, красивей, чем на фото, которое прислала Эмесе, и со счастливым видом она подала руку Арамелу, которую тот предложил ей. Они пошли гулять по площади, а потом сели на скамейку. На следующий день Арамел полностью отчитался перед Эмесе, о чем они говорили с Габриэлой М., и получил плату в «Моко джа Лайа». Встречи продолжались по вечерам, а Эмесе написал страстную статью, основанную на информации, которую он получил. Когда, наконец, субботним вечером, Арамел и Габриэла М. исчезли в темноте под деревом в «Марилиа Дирсеу Плаза», стало понятным, что происходит, и Эмесе зарыдал, вцепившись в руль. Ритм рыданий тряс всю Импалу, словно она тоже рыдала.

14.

Этой ночью я напьюсь

У Толстяка Эмесе наступил кризис: он заподозрил, что у Арамела появились секреты о Габриэле М., но не прекращал приходить в «Марилиа Дирсеу Плаза», а я всегда сопровождал его. Поддерживать отношения с Габриэлой М. и ее иллюзию, что Арамел – настоящий Эмесе. Он писал страстные статьи, которые прочитывал на «Секретном Радио», приводя в ярость других ревнивых слушателей: письма, которые он получал, пестрели ругательствами. Он продолжал покрывать Арамела, а однажды вечером в «Моко джа Лайа» произошло невероятное: Арамел попросил повышения платы и Эмесе своим грохочущим голосом отказался:

«Ты чокнутый! Я положил тебе на ладонь печеньку, а ты еще хочешь повышения?»

«А моя актерская работа?» – ответил Арамел.

«Твое обучение актерскому мастерству, да?»

«Хорошо, Эмесе. Мне жаль, но ты должен поискать другого».

«Ради любви к Богу, не делай этого», – сказал Эмесе. «Я удвою ксилипе, и больше ни слова».

На другой вечер Габриэла М. села в машину Арамела. Эмесе пил больше обычного в «Моко джа Лайа», где он пропадал, и напевал популярный хит Гарделя:

«Этой ночью я напьюсь...»

На рассвете он решил пойти домой на Санта-Тереза, взяв такси, потому что не мог вести Импалу. Мы с Сильвейра помогли ему выйти на улицу, но Эмесе поскользнулся и упал. Мы пытались поднять его, а так как не могли оставить его одного, Сильвейра позвал бродяг, которые пили в «Моко джа Лайа», чтобы те помогли. Но усилия были бесполезны, и Сильвейра сказал:

«Только подъемным краном!»

Эмесе появится еще несколько раз в повествовании, которое я считаю по-настоящему жалким, и вот как это случится. У Арамела и Габриэлы М. будет еще несколько счастливых встреч. И пока хорошо, что они наслаждаются собой, потому что в конце их не ждет ничего хорошего.

15.

Король, принц, Святой и очень одаренный поэт

С Ночи Изгнания Дьявола новости были благосклонны к Хильде Ураган, газеты собирали новости о туфельке Золушки, а движение Города Камелий потеряло некоторых последователей. Уличное анкетирование, используемое в газетах, началось с недавно открывшегося Бразильского Института Общественного Мнения и Статистики и Марплана. Узнавалось общественное мнение, рассказывалось об изменениях, росло число неуверенных.

Оставалось несколько дней до Муниципалитета Белу Оризонти, которое руководило голосованием по проекту Города Камелий, письменным, как сказал Отец Сир, лидер Христианской Демократической Партии, когда радио журналист Януарио Карнейро опубликовал в Радио Итачиайа, штаб-квартира которого находилась в знаменитом здании «колеблется, но не падает»: если проект признают на следующий день, в отличие от предыдущей Ночи Изгнания Дьявола, когда он будет одобрен с перевесом в два голоса; голоса будут строго разделены: семь членов совета за и семь против, и четыре колеблющихся. Началась битва с колеблющимися.

Донья Лоло Вентура, Отец Сир и Донья Марижана, из «обделенных любовью» (женское крыло Клуба «Фонарь»), решили разыграть козыря. Они собирались запрудить улицы, но в этот раз не улицу Гуайкурус; в этот раз вся масса верующих католиков собралась молиться «Аве Мария» перед Муниципальной Палатой, на улице Баиа, когда проповедник драгоценно завершит манифест. Все были уверены, но Донья Лоло Вентура, Отец Сир и Донья Марижана забыли важную деталь.

Ошибочно думать, что это из-за отсутствия Святого. Не знаю точно, но он вроде бы сбежал с демонстрации. Донья Лоло Вентура пыталась заменить его на Брата Мартиньо Пенидо Бурниер, получив уважаемого корреспондента «Ежедневного Католика»; но Брат Мартиньо, который был более консервативен в политических вопросах, нежели Брат Малтус, извинился:

«Я намерен начать работу с магдаленами и камелиями, чтобы принести Христа в их темные и больные сердца. Таким образом, я должен защитить себя».

На другой день, Донья Лоло Вентура, Отец Сир и другие «обделенные любовью» запланировали манифест на среду вечером, на 15 число, за несколько дней до голосования о Городе Камелий. Машины с громкоговорителями ездили по улицам, приглашая людей: «Помолитесь «Аве Мария» в защиту морали, семьи и хороших традиций. В среду вечером, 15 числа, в восемь часов, перед Муниципальной площадью. В пользу Города Камелий. Не дайте Белу Оризонти стать Содомом и Гоморрой». Стены и фонарные столбы были покрыты плакатами, приглашая на демонстрацию, распространялись памфлеты, и даже Сессна протянула флаг, торжественно облетев Бело Оризонте. Я взял интервью у Доньи Лоло Вентура, и та сказала:

«Посмотри, дорогой, мы вызываем всеобщее увлечение!»

Когда я спросил об откровенном отсутствии Брата Малтуса, Донья Лоло сказала, опечалившись:

«Видишь ли, дорогой, я послала пять срочных телеграмм Святому, который находится в Сантана Дос Феррос, и не получила ответа».

Она предпочла обвинить Национальный Телефон и Телеграфную Компанию, как хороший боец Клуба «Фонарь»:

«Это смех какой-то. Никто не работает в стране, дорогой».

Но «несмотря на все наши усилия», Святой не мог присутствовать, у Доньи Лоло была знаменитость на замену проповедника. Она сказала, что Святого вовлекли в хорошее и моральное задание в Сантана Дос Феррос: убедить священника убрать непристойную наготу Адама.

«Кто эта знаменитость, Донья Лоло?» – спросил я.

«Это секрет, дорогой. Его охраняют. Но как только я смогу говорить, то не дам сделать вам «сенсацию».

В тот же день я получил письмо от тетушки Саузиньи и в P.S., который больше самого письма, было много откровенных событий в Сантана Дос Феррос. Она писала, что не может спать, беспокоясь о тетушке Сиане, которая решила объявить голодовку против обнаженного Адама в церкви, несмотря на деликатные просьбы доктора и брата Джулио Драммонда поберечь свое здоровье. Тетушка Сиана завоевала много последователей, не только потому, что, входя в церковь, сразу же пятилась, так как не могла видеть стыд Адама, но также за ночное дежурство у статуи святого на улице. Образ Сантаны ловили в водах реки Сан-Антонио, сотворенный скульптором Алейджадиньо, чтобы изгнать обнаженного Адама из церкви. Теперь же тетушка Сиана и ее последователи больше не хотели одеть Адама, закрыв его стыд тканью или пластиком, нет. Художница Яра Тупинамба в телевизионном интервью для Итаколоми призналась, что ужаснуло даже Отца Жералдо Канталисе. Она сказала, что, рисуя наготу Адама, споры над которым закончились в журнале «Время» (журнал, куда он давал свое интервью), она заплатила реальному человеку, безработному молодому актеру, чтобы тот позировал ей обнаженным; он и был моделью Адама.

«Я не сделала ничего плохого», – объясняла Яра. «Микеланджело тоже платил римской женщине, чтобы та позировала для его Пьеты».

Когда интервьюер, Карлос Гаспар спросил художницу о фреске, сеющей распри, где Адам обнажен с ног до головы, она вдохновилась молодым безработным актером и усложнила все:

«Не совсем с ног до головы», – сказала она. «Одной маленькой деталью Адама меня вдохновил поэт, за кем я замужем».

Притворившись, что не совсем понял, интервьюер попросил камеру показать фото наготы Адама из журнала «Время», и спросил ее:

«Эта маленькая деталь?»

«Да, эта маленькая деталь». – сказала Яра Тупинамба.

«Думаю все мы можем согласиться», – сказал интервьюер, завершая, «Это не столь маленькая деталь; поэт действительно очень одарен. Он родился в Иту?»

В конце концов, тетушка Саузинья подумала, что тетушка Сиана была права, что нагота Адама была наготой безработного нанятого актера, а маленькая деталь Адама, которую тетушка Сиана предпочитала видеть прикрытой, была поэтическим вдохновением. Таким образом, ночное дежурство пред лицом Сантана возросло и, несмотря на дядю Джулио Драммонда, советовавшего тетушке Сиане, что это рискованно для ее жизни, она поклялась:

«Если я должна, то брошу жизнь на защиту чести Сантана и морали Дома Божьего».

В P.S. тетушка Саузинья говорила об иллюзии «бедной Сианы», которая рассчитывала на помощь Брата Малтуса в своей войне против наготы Адама и, странно, «Святой изменился» и сказал тетушке Сиане, что фреска показывает Адама в его библейском варианте. Он отказался поддерживать движение «входить в церковь и сразу же уходить» и он, Брат Малтус, пошел вперед, убеждая бедную Нэнэ, его мать, сделать так же. Тетушка Саузинья в своем P.S. рассказала о пяти телеграммах, посланных брату Малтусу Доньей Лоло Вентура, приглашая его на большую демонстрацию в Бело Оризонте. К удивлению Доньи Нэнэ, Святой порвал их, как только те пришли, выкинул их в помойку, оставив без ответа. Каждое утро Святой шел удить рыбу, но так ничего и не словил, а блаженная Фининья, старательная посетительница дома Святого, узнала, связав события, что брат Малтус выбрасывает удочку и крючок, но всегда без приманки. Сидя на берегу реки, он очень загорел, приобретя цвет кожи, «несовместимый с бледностью Святого». И, если верить блаженной Фининье, пока он «рыбачит», он разговаривает с речкой Сан-Антонио на латыни или каком-то диалекте, что только святые и реки понимают, который блаженная Фининья считает русским языком.

Отчуждение брата Малтуса послужило для еще одного P.S. тетушки Саузиньи: большое потребление желе из жабутикабы, которое Донья Нэнэ хранила в большом запасе, беспокоило тем, что скоро закончится. Теперь она расспрашивала всех, где можно найти зрелые плоды жабутикабы, чтобы предотвратить непредвиденное. Я сделал вывод, что у брата Малтуса кризис и он, должно быть, очень страдает. Каждый вечер, продолжает тетушка Саузинья, Святой прогуливается по городу и удивляет тетушку Сиану жестом, которому тетушка Саузинья в будущем «будет рукоплескать и поддерживать». Отец Жералдо Канталисе разрешил танцевать на ранее запрещенном Карнавале без знаков протеста; разрешил девушкам показывать ноги на пляже внизу реки, одевать купальники; мальчики и девочки могут целоваться в публичных местах без возражений церковных прихожан или полицейского. Три самые постыдные проститутки Сантана Дос Феррос, Алисау, Алиса и Алисинья еще ограничены в передвижении, могут оставлять маленькую аллею, где живут, до половины пути пересечения моста, чтобы насладиться вечерним бризом.

Итак, что же делал Святой?

Он сорвал три самые красивые розы из цветочного сада, о котором бедная Нэнэ заботилась и хранила для Сантана, не заботясь о преследовавшей его Фининье; дал одну розу Алисау, другую – Алисе, а третью Алисинье. Сделав это, он пообещал всем троим:

«Я сейчас же пойду и попрошу Отца Жералдо Канталисе отменить ограничение, этот бредовый запрет, который ранит доброту, которая была у Христа в сердце».

И он выполнил обещанное: всегда преследуемый блаженной Фининьей, он пошел в приходской дом и Отец Жералдо Канталисе, который решил не просто позаботился о предложении Святого, он попросил Святого, чтобы тот всегда имел «христианскую добродетель» общаться с тремя магдаленами, что те вольны приходить и уходить и даже свободно посещать любую из трех церквей. Затем, к величайшему изумлению Фининьи, брат Малтус пригласил поэта Жералдо Матта Мачадо и гомеопата Доду Калдейра, «опасного еретика», а теперь он зовет его «мой дорогой еретик».

Тетушка Саузинья ничего не знала о туфельке Золушки, но дала ключ к разгадке: блаженная Фининья клялась, что наблюдала за братом Малтусом в замочную скважину, видела его на коленях, преклоняющимся не перед святым изображением, но чем-то другим, блестящим, как амулет, который сразу же «ослепил» блаженную Фининью.

(Чтение длинного P.S. тетушки Саузиньи навело меня на некоторые подозрения, которыми я уже делился с читателями:

1. То, что брат Малтус отменил ограничение для трех проституток, служит признаком, что Святой изменил мнение в пользу защиты Зоны Богемы и сооружения Города Камелий?

2. Жест Брата Малтуса выбрасывания пяти телеграмм Доньи Лоло Вентура, приглашающих на манифест 15 числа, говорит о том, что он уже не поддерживает Город Камелий?

3. Можно ли сделать вывод, что розы, которые брат Малтус дал Алисао, Алисе и Алисинье, символизируют то, что он хотел бы дать розу Хильде Ураган?

За пять дней до их молитв и демонстрации, когда целый город Бело Оризонте наводнили плакаты и оплаченные сообщения в газетах и по радио, Донья Лоло Вентура, Отец Сир и Донья Марижана разыскивали молодых помощников архиепископа Бело Оризонте, Дома Серафима Фернандеса дже Араужу, который будет этим вечером проповедником. Он очень приветливо улыбнулся и сказал:

«Донья Лоло, сеньора, Отец Сир и Донья Марижана, разве вы не можете провести демонстрацию в другой день? Потому что в среду 15 числа, в 9 вечера, «Сантос» с Пеле в футболке под номером 10, будут против «Атлетов» на Стадионе Независимости... и простите меня... я ни за что на свете не пропущу игру «Атлетов».

Весь город заговорил об игре между «Атлетами» и «Сантос». Это вызвало войну между машинами с громкоговорителями и самолетами с транспарантами, приглашающими публично увидеть «Атлетов» против «Сантос» и Королем Пеле. Другие созывали на Аве Мария ночью, чтобы Бело Оризонте не стал Содомом и Гоморрой. Казалось, сильнее страсть была к «Атлетам» – чьи поклонники ухитрились против ветра повесить черно-белые майки на бельевую веревку, как предупреждение шторма. Но стадион был слишком мал, чтобы уместить всех желающих увидеть игру. Толпа была слишком огромной, чтобы заполнить стадион, и осталась снаружи. Тем временем, только некоторые мокрые кошки были на демонстрации о Городе Камелий, к очень большому разочарованию Доньи Лоло Вентура и Доньи Марижаны, но не Отца Сира (который смотрел игру), членов совета, которые были этим вечером в палате.

Пеле забил красивый гол головой, но герой вечера Томасиньо закончил игру, будучи центральным защитником, творец трех голов, благодаря которому «Атлеты» одержали победу с «Сантос» три к одному. Газеты на следующий день будто сговорились писать одинаково, опубликовав заголовок:

«Те, кто пришли увидеть Короля Пеле, увидели Принца Томасиньо».

Говорили, что даже Хильда Ураган была на стадионе, к большому разочарованию тех, кто, несмотря на большую игру вечером, стояли в очереди «Чудесного Отеля», чтобы познать, почему та была искушением всех мужчин.

18.

Разоблачает тайну дынь

В понедельник, когда я пришел в офис «Фольа дже Минас» на работу, то заметил на лестничной площадке запах «Королевского шиповника», лосьона после бритья, и вдыхал его до самого печатного офиса, где гудящий голос Эмесе крикнул:

«Спокойно, малец: для тебя горячие новости».

Я спросил, что за новости, и Толстяк сказал, что адвокат Антонио Лусиано (ответственный за запах лосьона на лестнице) потратил час публикатора Амавела Коста из «Фольа дже Минас». Адвокат дал ему копию моего членского билета из Допс и просил моего увольнения, сказав, что я московский шпион, внедренный, чтобы помешать кампании против Города Камелий.

«Твой брат Фелипе сейчас там с Амавелом Коста», – сказал Эмесе. «Он объявил: если уволят тебя, то должны будут уволить и его. Жаркий час!»

Вскоре, более взволнованный, чем обычно, Фелипе вернулся в офис:

«Ты уже знаешь, что происходит. Я сказал Амавелу, что если уволят тебя за то, что ты коммунист, то должны уволить и меня. Он отступил. Но, к несчастью, ты должен понять, что он снимает тебя с репортажа о Городе Камелий. Но не беспокойся, я тоже отказался от него».

Немного погодя меня вызвали в офис Амавела. Своим гнусавым голосом он сказал, что дыни, которые его жена так любила, внезапно стали нелепо высоки в цене, и он хочет дать мне серьезное задание: последовательно раскрыть тайну цен на дыни. Гарантирует, что удостоит меня награды, потому что у нет причин жаловаться на мой талант. Я покинул Амавела, чувствуя в груди горечь всего мира. Фелипе сочувственно похлопал меня по плечу. Возвращаясь к печатному офису, Эмесе, печально глядя на меня, притянул меня к себе и заключил в неторопливые и толстые объятия. Он сказал:

«Ничего, малец. Однажды ты вспомнишь и посмеешься над этим».

И своим грохочущим голосом, дрожащим от эмоций, продолжал:

«Если ты хочешь поплакать, малец, вперед. Плечо друга выдержит любой шторм!»

Вскоре, в одиночестве я спускался по лестнице «Фольа дже Минас», зажег «Континенталь» и пошел по улице Куритиба к Муниципальному магазину, пытаясь понять две тайны: почему в западной и христианской цивилизации так неожиданно поднялись цены на дыни, и почему такие девушки, как Хильда Ураган неожиданно ушли в Зону Богемы. Через некоторое время меня наняли в еженедельную газету «Биномио», и я покинул «Фольа дже Минас». Проходили важные исторические и бурные голосования по поводу Города Камелий в Муниципалитете Бело Оризонте, а у меня была ужасная зубная боль.

17.

Подъем, жертвы голода

Эпизод с зубной болью превратился в великую революцию моей жалкой карьеры бойца. Он заслуживает рассказа: я был в Муниципальном магазине, брал интервью у фермеров, продавцов и домохозяек, чтобы раскрыть тайну подъема цен на дыни (вскоре фотограф Деметриу приехал сделать фото), когда заболел мой коренной зуб. Я почти закончил, затем назначил встречу с великолепным зубным врачом, который поддерживал Партию, товарищем Аленкастро Карвальо. У него было много общего с детскими сказками и персонажем Достоевского в романе «Преступление и наказание». Он был из моих мест, принадлежал клану Карвальо в Сантана Дос Феррос. Случилось так, что захваченный энтузиазмом прикрыть компанию Города Камелий, и страхом перед креслом зубного врача, я пропустил все встречи с товарищем Аленкастро.

Когда, прибыв в Муниципальный магазин, я почувствовал первые приступы боли, то, поддавшись склонности анализировать, что было, кстати, неосторожным, я рискнул истолковать:

«Эта зубная боль имеет психосоматический характер. Я подавлен тем, что случилось сегодня в «Фольа дже Минас», и боль, которую мне причинили, теперь находится в коренном зубе. Это скоро пройдет».

Но этого не случилось, и, когда я закончил статью на тему повышения цен на дыни (на 68% за менее пяти дней) и отправил статью к секретарю «Фольа дже Минас», Селио Орта. Я позвонил товарищу Аленкастро, чей офис был на улице Рио дже Жанейро и поспешил туда.

Товарищ Аленкастро был маленьким, худым и энергичным человеком, со взлохмаченными седыми волосами профессора, нервным тиком и орудием зубного врача в руках, он правил воображаемым оркестром. Он дал имена известных «героев рабочего класса» своим сыновьям: Маркс, Владимир, Ленин, Горький и Луис Карлос (в честь Луиса Карлоса Престеса, Кабальеро Надежды). Он преклонялся пред собой, дав свое имя старшему сыну от первого брака, Аленкастриньо. Когда он посещал своих пациентов, как в моем случае, если он не управлял воображаемым оркестром, то резко осуждал «буржуазную подлость». В полдень, или точнее, вечером, когда стемнело, он обругал сначала буржуазию, а затем осмотрел мой зуб.

«Мужайся, товарищ», – уговаривал он, зная мой страх. «Я должен вытащить твой зуб, товарищ. Но это не испугает революционера!»

Он дал мне обезболивающее, но оно не помогло. Приготавливаясь, он осуждал «цинизм буржуазии» в деле Города Камелий, говорил в поддержку Хильды Ураган. Он сделал мне двухсекундный укол, что тоже не помогло, но у него было целительное и революционное решение моей проблемы:

«Будет немного больно, товарищ», – сказал он с щипцами в руках. «Но я спою тебе «Интернационал», чтобы приободрить тебя...»

Он начал петь: «Вставай, проклятьем заклейменный», запихивая щипцы в рот. «Весь мир голодных и рабов» – он схватил зуб щипцами – «Это наш последний» – он начал тянуть зуб. Он тянул и пел «И решающий бой», он сделал финальный рывок – и вот с моим кровавым зубом в щипцах, словно он был маленьким красным флагом, сопровождавшим революционное извлечение, он управлял воображаемым оркестром в «Интернационале», победно напевая:

«И решающий бой,

С Интернационалом воспрянет род людской!»

Сидя в кресле зубного врача, чтобы не орать от боли, я подумал: однажды я напишу историю или сценарий романа и включу туда то, что только что произошло.

ЧАСТЬ

ТРЕТЬЯ

1.

Объект чуда

Событиям, которые вот-вот произойдут, наверное, будет трудно найти место в другой главе, надеюсь развлечь читателей, даже если это за счет тетушки Сианы, и поэтому я потороплюсь, обратив внимание читателей, что это не имеет ничего общего с фактами тетушки Сианы, поэтому поспешу записать это, предупреждая, что по ходу событий тетушка Сиана, как бы это сказать, восстановила силы, и перестанем подозревать, что бродячие собаки и кошки, пересекающие дороги Сантана Дос Феррос, в глубине души насмехаются над ней.

«Никогда в жизни Драммонд не был унижен», – жаловалась тетушка Сиана тетушке Саузинье «Но Драммонд никогда так просто не сдается, нет. Я, Эмеренсиана, Сиана для друзей, клянусь Шотландским Драммондом, что буду на вершине снова. Этим грязным собакам и кошкам останется лишь изменить свои взгляды, или мое имя не Драммонд».

Дав такие объяснения, поясню, что произошло. В это время в Бело Оризонте все ждали итогов голосования по проекту Города Камелий, исход которого был непредсказуем, поскольку даже букмекеры, работавшие на углу Страдающих за кафе «Перола», ждали жесткое решение. На один голос больше «ДА» или «НЕТ»; в Сантана Дос Феррос, тетушка Сиана вновь начала обратный отсчет времени, начав голодовку из-за наготы Адама на новой фреске. Ночное дежурство с молитвой и приглашением к лику Сантана в Матерь Церковь приобретало все больше сторонников и их число росло, пробуждая в возбужденных душах воспоминания о железной руке Отца Нельсона, да, но святой руке, которая не спасла его от неизвестной клеветы, дошедшей до местного епископа.

Это правда, что во времена Отца Нельсона, все было под запретом: Карнавал, открытые воротники, танцы, тесная одежда, короткие юбки, открытые колени, свидания после восьми вечера в обычные дни и после девяти вечера в праздничные дни, воскресенья и в каникулы. Даже счастье было под запретом: например, Донья Невита, красивая, молодая женщина с улицы Дорес Ду Индаиа, приехала в Сантана Дос Феррос и вышла замуж за доктора, землевладельца, Доктора Адемара Морейра. У нее был такой громкий смех, что он раздавался эхом по всему Сантана Дос Феррос и пробуждал в любом желание быть счастливым, свободным, искать лучшую судьбу где-то далеко, не принимать опасности жизни, как бык одевает ярмо или, еще хуже, как принимает ее матадор. Итак, Донья Невита теперь принадлежала к важной семье. Отец Нельсон наложил на нее обет жить и не смеяться.

«Но что сделал мой смех, Отец?» – спросила Донья Невита.

«А ты еще спрашиваешь, дочь моя? Он пробуждает в сердцах запретные мечты», – сказал Отец Нельсон.

«Отец, я могу взамен молиться по четкам каждое воскресенье стоя на коленях на семенах кукурузы, но свободно смеяться?»

«Нет, дочь моя, нет: твой смех запрещен даже во сне».

«Даже во сне?»

«Да, дочь моя».

«И когда я смогу снова смеяться, Отец?»

«На день Святого «Никогда» – дочь моя».

Вот так просто Отец Жералду Канталисе приехал и разрешил все, медленно и постепенно, разрешил Карнавальные танцы, костюмы, вечеринки, открытые воротники, плавание, даже самые смелые купальники, а после отмены ограничения для Алисау, Алисы и Алисиньи, как уже рассказывалось, он дал амнистию смеху Доньи Невиты, и даже сделал публичное извинение с трибуны новой церкви, где Нагота Адама слышала все. Донья Невита начала смеяться, а женщины и мужчины подумали:

«Конечно, я могу найти путь, приемлемый для моей жизни, клянусь, я смогу».

Прежде, в добродетельные времена Отца Нельсона, тетушка Сиана думала об очереди к причастию в первую пятницу месяца, которая тянулась почти на километр. Отец Нельсон требовал подробной исповеди и допрашивал каждого, мужчин и женщин, как шерлок Господа Бога, и давал тяжелые покаяния: пост, сексуальное воздержание, бесконечные «Аве Мария», сотни «Наша Дева» и «Наш Отец Всемогущий». Теперь, Отец Жералдо Канталисе быстро слушал исповедь и давал такое покаяние:

«Дочь моя, посвяти несколько молитв бедным мира сего».

Или:

«Моя дорогая сестра, всем своим сердцем, помолись «Аве Мария» за детей, попавшие в бурю и шторм».

О, как же такие покаяния расстраивали людей! Блаженная Фининья обобщила мировоззрение Отца Жералду в предложении, ставшее популярным:

«Господи, прости меня, но из-за любви к Богу теперь его привлекает все веселье греха».

Тетушка Сиана ходила из дома в дом, приглашая людей на ночное дежурство.

«Дорогой Сантана», – молила тетушка Сиана, стоя на коленях на зернышках кукурузы, «дай нам знак, Сантана, что Дева на нашей стороне, против непристойного стыда Адама и против тех, кто хочет обратить наш город в Содом и Гоморру, в долину греха».

Всегда входя в церковь и пятясь назад, избегая смотреть на наготу Адама, тетушка Сиана видела все новые и новые преобразования в ночном дежурстве: пред-карнавальные танцы, где запах духов тяжело висел в воздухе. Там были Адам и Ева с прикрытым стыдом, девушки в обтягивающих платьях, все более открывавшие декольте, и даже хуже: каждую ночь женщины в коротких юбках и сильно надушенные слезали с автобусов из таких мест, как Итабира, Гуаньяис, Пеканья, и даже Бело Оризонте, чтобы жить в городе. И давайте не забывать о коммунистических публикациях (там были послания для племянника тетушки Сианы, автора романа), которые отправились в некоторые семьи. Женщины оставляли мужей, мужья, которым изменили, больше не возвращали честь через кровопролитие. И даже ризничий Зе Дидим, который раньше маскировал свою гомосексуальную ориентацию, теперь использовал женские запахи и жесты. А что сказал Отец Жералду процессии «Дочерей Марии», которые пришли просить увольнения Зе Дидима? Он сказал:

«Каждый таков, каким его создал Господь Бог!»

Тетушка Сиана знала, на какие кнопки надо давить; она поклялась жизнью, если потребуется, лишь бы убрать прочь наготу Адама. Она придумала новый аргумент, чтобы обратить к вере: уважаемые мужчины влезли в низкую интригу и попросили Отца Жералдо ввести в эксплуатацию фреску с наготой Евы.

«Это почти, Сеньор Священник», – сказал один из них, «дискриминация против Евы, и мы хотели бы это исправить».

С другой стороны, сказать по совести, она не могла винить Отца Жералдо и наготу Адама. Жилось все хуже, цена поднималась на все: рис, бобовые, хлеб, а инфляция правительства Жуселино Кубичека оставалась на той же высоте, потому что тетушка Сиана знала (она должна согласиться с политикой центристов в этом), что вина во всем этом лежит на прошлом Бразилии, и пожаловалась:

«В добродетельные времена Отца Нельсона, когда Мать Церковь построили наши деды и отцы, наш ежедневный хлеб не стоил тех слез, которые проливаются сегодня».

И каждый вечер, когда тетушка Сиана стояла на коленях на зернах кукурузы, а ее спина повернулась к наготе Адама, она просила главный лик Сантаны:

«Дай нам знак, Сантана. Простой знак, чтобы мы надеялись!»

Однажды ночью, Сантана дал знак: Сантана заплакал. Первую слезу увидела тетушка Сиана, но предпочла подождать; когда она была подростком, в ее видениях Сантана, одетый в белое, говоривший:

«Эмеренсиана, выброси грех из своего сердца!»

Тогда ее забрали в психушку Белу Оризонти; это не было аргументом за брата, Джулио Драммонда. Кто-то говорил, что она была прорицательницей, медиумом или, еще печальней, полоумной, и они снижали голос до шепота, говоря: «шизофреничка». Доктор Аристиджес, главный авторитет детей Сантана Дос Феррос, откуда был родом, продиагностировал:

«Глупость! В этом возрасте случается. Было бы серьезнее, если бы она назвалась Жанной Д’Арк... или Наполеоном!»

Итак, стоя на коленях перед изображением Сантана, тетушка Сиана ждала, и вторая, а вскоре третья слеза спустилась из глаз. Тетушка Сиана затихла: это галлюцинация? Могло ли...» – она не закончила свою мысль, потому что блаженная Фининья завопила:

«Это чудо! Сантана плачет!»

«Чудо! Чудо! Сантана плачет!» – кричали все, и толкая друг друга, пытались пробраться вперед, чтобы смочить кончики пальцев в благословенных и чудесных слезах Сантаны. Началась давка: колокола церкви звали к вере, поэтому каждый мог видеть это, дети бежали по улицам, Сантана плакал, и среди криков «чудо, чудо», мужчины и женщины пили слезы, мазали морщины, ревматические колени, немощные ноги, лысины, беззубые рты, молодую грудь, в чьих сердцах были дикие мечты, а тетушка Сиана всегда носила с собой полированную каменную чашку, потому что у нее была мания чистоты и гигиены, и она никогда не пила воду из чужих чашек, даже у родственников. Она наполнила чашку слезами Сантаны и пила из нее. Это был небесный вкус, хотя слезы были чуть соленей и теплей. Тетушка Сиана хотела дать их выпить своей неразлучной собачке Джоли, но та понюхала и отказалась. Не найдя ничего лучшего, тетушка Сиана наклонила чашку, чтобы наполнить чашку блаженной Финины, которая тоже наполняла чашку и пила, позднее крича:

«Не толкайтесь! Здесь достаточно слез Сантаны для каждого!»

И вот тогда произошло неожиданное!

Среди крика и плача, звонили колокола, Донья Мария Профета шла через коленопреклоненных и рыдающих людей, проделывая путь вместе со своим 11-летним сыном. Ее толкали вперед к изображению Сантаны, она наполнила чашу слезами и, держа за ухо сына, приказала ему:

«Пей слезы Сантаны, чтобы Дьявол покинул твое сердце, и ты стал сыном Господа».

«Отпусти ухо, мама, я не буду пить», – сказал ребенок к недоумению окружающих. «Это не слезы Сантана, мама: это моча племянника священника, которого заперли в ризнице, и он помочился на нее изнутри».

Тетушка Сиана упала в обморок; бедняжка, ночное дежурство закончилось, и она должна была отложить на неопределенное время забастовку против наготы Адама. Но будьте уверены, слово тетушки Сианы – слово Драммонда и это означало, что она не сдалась. Даже если это будет стоить ей жизни, тетушка Сиана должна будет завершить забастовку: я дам вам знать; а пока подождите: мы возвращаемся в Белу Оризонти.

2.

В течение этих невинных лет

Каждый понедельник этих невинных лет, когда я начал работать в ежедневной «Биномио», то вставал раньше обычного, почти в 6:30 утром, вместе с другими молодыми женщинами и мужчинами, одетыми в униформы школьников с книгами под мышкой, входящих (отдельно, чтобы не вызвать подозрений) в дом, который обслуживался как «аппарат», где жил человек, о котором я говорил, товарищ Аленкастро, в Сан-Антониу, спокойный среднеклассовый район. В семь утра, религиозно, в глубоком подвале, начинался урок коммунизма, его давал директор партии, который жил нелегально: товарищ Зику, который позднее вернулся в обычную жизнь под настоящим именем, а не именем войны, с настоящей профессией: Карлос Олаву да Куньа Перейра был журналистом.

Еще молодой для той роли, которую он занимал (ему не было 30 лет, а он уже был членом Регионального Комитета), с короткими и темными волосами, он носил чистую и отглаженную рубашку и умел очень красиво говорить. Иногда он ограничивался указаниями по коллекционированию книг, вслух, начиная романом «Как закалялась сталь». Он «устраивал» встречу, используя жаргон, объявляя встречу закрытой в 8:15, с религиозным наставлением вроде:

«Не сомневайтесь, товарищи, человек нового мира закалялся в стали. Союз будет сплоченным, основан на любви и взаимном уважении спутника жизни».

Уроки коммунистической морали были не для всех, а для тех, кто через верность цели, заслуживали чести. Кроме того, таинственный директор, который жил нелегально, как и товарищ Зику, привлекал трех красивых активисток «Союза Молодых Коммунистов»: товарищей Зору, Люсилию и Розу. В то время я встречался с товарищем Розой, которая училась в колледже вечером и работала в универмаге днем. Однажды утром, после начала занятий, товарищ Зику сказал:

«Товарищ Лима (это я) и товарищ Роза: когда урок сегодня закончится, я должен буду передать вам двум особое распоряжение Партии».

Товарищ Роза и я были очень озадачены; товарищ Зику начал урок по коммунизму темой «Человек закаляется в стали и сексуальности», когда товарищ Зора, со своими светлыми волосами, которые падали на ее красивое лицо, выдавая итальянское происхождение, дала вещам другой оборот:

«Вопрос порядка, товарищи. Я хотела бы узнать, товарищ Зику, прежде чем вы начнете урок, объясните, что вы делали в прошлую среду днем посреди Зоны Богемы».

Наступила тишина, которая держалась дольше обычного. Это была остолбеневшая и невероятная тишина, и мы взглянули сначала на товарища Зику, а затем на товарища Зору, которая ждала ответа.

«Товарищ Зора», – товарищ Зику улыбнулся. «Должно быть, произошла досадная ошибка. Если бы у меня был брат-близнец, я бы сказал, что это был он, но так как у меня его нет, то это заставляет сказать: меня там не могло быть, товарищ Зора».

«Нет, вы там были», – настаивала товарищ Зора. «Я видела вас собственными глазами. И не только я: товарищ Роза, которая была со мной в автобусе, когда мы возвращались от «командования», чтобы поставить подпись мира, она тоже видела товарища Зику в Зоне Богемы».

«Товарищ Роза подтверждает свое обвинение?» – спросил удрученным тоном товарищ Зику.

«Да, подтверждаю», – ответила товарищ Роза. «Это был сам товарищ Зику, и он был одет в ту же рубашку, что и сегодня».

«Послушайте, товарищи, если это был я, то мог лишь быть там, как на любом другом месте, служа Партии». – защищался товарищ Зику.

«Как служа партии?» – спросила товарищ Зора. «Если товарищ Зику был на известной улице Гуайкурус, разве не он взбирался по лестнице не-менее-известного «Чудесного Отеля», где не-менее-известная Хильда Ураган искушает мужчин? Разве не так, товарищ Роза?»

Дрожащий и бледный, товарищ Зику прервал урок и оставил нас, не сказав нам с товарищем Розой, что партия хотела передать нам, и у нас больше никогда не было урока коммунизма.

(Несколько лет спустя я встретил товарища Зору в Рио дже Жанейро и спросил ее:

«Зора, скажи откровенно: почему тем утром на уроке по коммунизму, ты подняла так подчеркнуто вопрос о товарище Зику, который ходил в Зону Богемы?»

«Ты правда хочешь знать?» – спросила она. «Я расскажу то, что еще никому не рассказывала. Это было не из-за идеологической причины или норм коммунизма. Я сказала это лишь потому, что была помешана на любви к товарищу Зику, который этого не узнал, и я сильно заревновала, когда увидела его на улице Гуайкурус, поднимавшегося по лестнице «Чудесного Отеля».)

В понедельник днем, после бурного утра у меня была «точка» – условленная встреча с товарищем Алвесом, который позже женился на товарище Зоре. Когда я приблизился к части позади здания, где располагалось Министерство Здравоохранения (это было место, не вызывавшее подозрений), то увидел товарища Алвеса, шагающего взад-перед, его руки за спиной держали книгу, а голова была опущена.

Когда товарищ Алвес пришел на «точку» раньше, и мы увидели, что он так вышагивал, а это было плохим знаком. Значит, нашли черные тучи, и буря в стакане воды вместе с порывами и громом сталинистов собиралась свалиться на наши головы. Однажды товарищ Алвес был точно таким же, когда я встретил его на пересечении Моста Санта-Тереза и Муниципального Парка. Несколькими днями ранее я одолжил у него денег купить билет на автобус до Патос дже Минас, где я участвовал в важном задании: товарищ Жоау Ногуэйра, один из самых богатых людей района, собственник кирпично-черепичного завода, который снабжал целый район. Мы решили тогда, что должны дать волю забастовке рабочих на Патос дже Минас и наша стратегическая задача заключалась в том, что товарищ Жоау должен удерживать зарплату рабочим до тех пор, пока это не достигнет кризиса, который бы толкнул их на забастовку.

Случаем товарищ Алвес не собирался ли сказать, что весь этот план – следствие детской влюбленности в коммунизм? По правде говоря, когда я приехал под Мост Санта-Тереза, товарищ Алвес уже знал, что после покупки билета до Патос дже Минас, я уже использовал часть денег для путешествия на то, чтобы отремонтировать дырку в своем ботинке.

«Это мелкобуржуазное и анти-революционное поведение!» – взорвался товарищ Алвес. «Ты беззаботно тратишь деньги рабочего класса. Теперь ты поедешь до Патос дже Минас с остатками».

А поскольку у меня осталось мало шансов, и автобусное путешествие должно было быть очень долгим, товарищ Алвес с его познаниями 31-летнего студента медицины, прервавшего обучение, чтобы войти в тайную жизнь, предложил, когда уже прошел сталинистский шторм:

«Товарищ, купи в баре шоколад «Черный бриллиант» и грызи его до самого прихода на Патос дже Минас. По крайней мере, не ослабеешь от голода весь путь».

Именно это я и сделал, прибыв целым и невредимым на Патос дже Минас.

А теперь? На что собирался обрушиться сталинистский шторм? Товарищ Алвес не поздравил меня; вскоре он заговорил:

«Товарищ Лима, каковы ваши намерения на товарища Розу?»

«Какие намерения?» – с трудом вымолвил я.

«Товарищ, вы собираетесь жениться на товарище Розе?»

«Ну, жениться, но не на ней».

«Вы хотите быть ее верным другом?»

«Нет, не верным, нет».

«Тогда каковы ваши намерения?»

Я стоял там и не знал, что сказать, пока товарищ Алвес не приказал:

«Ну, учитывая это, товарищ, Партия дает тебе 24 часа, чтобы ты завершил отношения с товарищем Розой».

Я опечалился; но с большим стыдом подчинился, но не так честно, как увидите, партийному решению.

Но пора идти в Муниципальный Совет, где будут голосовать на предмет создания Города Камелий.

3.

Между «ДА» и «НЕТ»

Город разделился

Голосование началось в восемь вечера. В шесть автор повествования и Фелипе Драммонд, в роли наблюдателей, потому что как репортеры перестали этим заниматься, прибыли на угол улицы Байа и Авеню Аугусто дже Лима, где заседала Муниципальная Палата. Главная дорога была забита, все ходили туда-сюда, симфония сигнальных сирен оглушала, а сторонники ДА и НЕТ дрались друг с другом посреди выбросов традиционного слезоточивого газа. Сторонники НЕТ почти все были левосторонние студенты, у них было два ценных подкрепления: Мария Смерть-Мужикам и трансвестит Тонкая Талия с опасной бритвой – те прибыли первыми. Студенты знали, как справиться со слезоточивым газом, а девушка дала Марии Смерть-Мужикам носовой платок, чтобы обезопасить себя, и сказала:

«Смочи его водой, содой или пивом и вдыхай вот так, видишь?» – и та положила носовой платок на нос.

Весь город принял участие; даже популярные местные личности в конце концов приняли участие. Ламбрета – сумасшедшая внушаемая женщина, настроение которой менялось от печали до радости, каждый год ждала в начале лета прибытия ласточек, новостей из Рима от Папы Римского – она украсила грудь огромными красными буквами «НЕТ» и провела долгое время на улице. Другой уличный персонаж Корейа стоял с «ДА», но похоже, был не доволен сделанным выбором в обмен на пару ботинок и старый костюм. Активисты Молодых Коммунистов при поддержке студентов Национального Движения, делали быстрые доклады с тележек или уличных машин, которые передвигались туда-сюда по улице Байа. В семь часов движение было остановлено, машины на улице Байа встали. Авеню Аугусто дже Лима было оцеплено солдатами Военной Полиции. После неодобрительных возгласов Муниципальную Палату изолировали от движения транспорта и сделали проход для советников и приглашенных гостей. Прибывший Отец Сир вызвал рукоплескания и освистывание, в то время как Советник Орландо Бонфим Младший, внешний вид которого был не известен, у которого не было даже именной бирки, прошел без аплодисментов, освистаний и пиетета. В 7:30 две радио-патрульные команды с шестью охранниками ввязались в драку с Марией Смерть-Мужикам. Они вызвали подкрепление. Пришло еще двое патрульных. Было много сирен; баллоны со слезоточивым газом выстрелили во входную дверь Юридической Школы. Когда охранники почти управились с Марией Смерть-Мужикам, прибыла Хильда Ураган, и все прекратилось: все взгляды повернулись в сторону музы любви.

4.

Святой, Грешница и полоумная

Она одела платье песочного цвета, известное участникам Теннисного Клуба, и светло-голубые туфли на каблуках времен Луи XV, которые делали ее выше. Слегка накрашена помадой под цвет туфлей; волосы были короткими и естественно уложены; также была нитка фальшивого жемчуга. Когда она шла, радуя мир, по проходу, который сделала Военная Полиция, вечерний бриз распространил сильный и нежный запах «Ландыша Счастья». Это заставило охранников сразу же забыть о Марии Смерть-Мужикам; наступила такая глубокая тишина, что Отец Сир выбежал из желтого Муниципальной Палаты посмотреть, что стряслось и даже пошутил с Орландо Бонфимом Младшим:

«Интересно, как бы Маркс описал Хильду Ураган?»

После тишины, полной очарования, пришла растерянность: Хильда Ураган была красивей, чем о ней говорили. Затем ей зааплодировали, заглушая попытки освистать. Затем прошел шепот и восхищение самцов, которые звучали так необычно, что заставили ее покраснеть. Когда она прошла мимо меня, поднимаясь по лестнице Муниципальной Палаты, все еще красная и смущенная, то тронула меня за руку, распространяя «Ландыш Счастья» и сказала:

«Вы не уйдете, не поговорив со мной, хорошо?»

С прибытием Святого, которого Донья Лоло Вентура, и полагаю, Хильда Ураган (гораздо меньше меня) не ожидала увидеть, случились два необычных события:

Событие первое: когда, одетый в белую сутану и черепаховые очки, он пошел по проходу, сделанному Полицией и его узнали, то будучи поддерживаемый аплодисментами «ДА», «НЕТ» освистали его, и вскоре их прервала робкая Мария Смерть-Мужикам:

«Простите людям их свисты, сеньор», – и она опустилась на колени, поцеловала его руку, оставив на ней след красной помады.

Событие второе: наблюдая за приходящими, Ламбрета, следуя примеру Марии Смерть-Мужикам, свободно и по-дружески, потому что он был ее земляком, растолкала всех на пути к Святому и тоже взяла его за руку, возбуждая смех:

«Святой, где чудо, которое ты обещал мне?»

И не отпуская его руку:

«А Донья Нэнэ, Святой, хорошо поживает?»

«Да, хорошо, Ламбрета», – ответил Святой, кладя руку ей на плечо. «А ты, Ламбрета, как твои дела?»

«Как Господь и Святой Папа Римский велят, но я жду чуда, которое ты обещал мне в Сантана Дос Феррос».

«Продолжай ждать, Ламбрета. Продолжай надеяться, что чудо произойдет».

«Святой Папа прислал мне приглашение в Рим, Святой».

«Правда, Ламбрета?» – сказал Святой.

«Это была ласточка София, которая прилетает из Рима, она привезла мне приглашение».

«Поздравляю, Ламбрета; а теперь мне нужно зайти внутрь». – сказал Святой.

Ведьма или чародейка?

Господь знает, как сплетать нити в ткани.

Когда Святой добрался до Совета, поднявшись по витиеватым лестницам Муниципальной Палаты, вдыхая запах «Ландыша Счастья», был только один незанятый стул, как будто его сохранили специально, рядом с Хильдой. Он посмотрел на стул и даже подошел к нему, и не взгляд неодобрения Доньи Лоло Вентура заставил его встать рядом с балконом справа, где не было стульев, и все стояли – это был страх головной боли от духов Хильды. Хильда казалась невозмутимой, сидящей перед рядами, но кусала губы. Как она позднее рассказала повествователю:

«Я обиделась, промолчала и поклялась, что Святой за это заплатит!»

Святой продолжал стоять там, где активисты Молодых Коммунистов и Национальное Движение собирались создать непорядки. Они ждали советника Алвару Сельсу да Тринидадже. Знаменитый Барбаро открыл заседание; когда Барбаро позвонил в колокольчик и ясным голосом, который все знали по футболу, сказал: «Заседание открыто», студент Афонсу Сельсу Гуимараес Лопес, который никогда не пропускал возможности выступить, и которого несли на плечах его партнеры по Национальному Движению, Ауреклиджес Понсе дже Леон и Эвандру Брандау, заговорил:

«Уважаемый советник, сейчас, когда обеспокоенные и жаждущие справедливости сердца собрались здесь…»

«Тишина», – скомандовал Барбаро, звоня в колокольчик. «Тишина!»

«Сейчас, когда обеспокоенные и жаждущие справедливости сердца собрались этой уважаемой палате…»

«Тишина!» – настаивал Барбаро, еще более настойчиво звоня в колокольчик. «Тишина или я распущу собрание!»

«Господа депутаты», – продолжал Афонсу Сельсу, «Скажите «НЕТ», не позвольте дьяволу победить над добром! Долой Город Камелий!»

«Коммунист!» – крикнула Донья Лоло Вентура. «Барбаро, выгони этого коммуниста!»

Среди суматохи, Барбаро объявил:

«Заседание прерывается. Оно возобновится через пять минут. Еще один беспорядок, и я распущу все собрание».

Посреди этой суматохи только Святой и грешница оставались невозмутимыми. Святой смотрел на грешницу, грешница смотрела на Святого, и автор, с духом тетушки Саузиньи в груди, наблюдал за Святым и грешницей. Когда Барбаро снова открыл заседание и проект Города Камелий был на пороге голосования, заговорил Отец Сир, а следом Орланду Бонфим с опровержением; а грешница начала игру обольщения, что особенно рассердило Святого. В стратегическом положении, даже если можно было увидеть ее до талии, не видя ее скрещенных ног, грешница действовала интенсивно с членами совета, которые колебались или не сказали ни «НЕТ» ни «ДА».

На них смотрели серые глаза, которые автор уже описал. Их появление в определенные часы создавало ощущение причастности миру, они дарили желание петь, смеяться сумасшедшим и счастливым смехом, но также она смотрела на всех так, словно упрекала за что-то ужасное, что случилось с ней, за что она так страдает. С приходом этих глаз пришла боль мира, тихий плач помощи нуждающихся в мире. Члены совета были выбраны грешницей, и не могли освободиться от этих глаз. Глядя на всю эту игру, Святой записал в дневнике:

«Я не знаю, ведьма она или чародейка, что одно и то же. Несомненно, она будет моим первым чудом, чудом Святого».

«Нерешительному Олаву Лейте Бастосу, легендарному Кафунга, бывшему вратарю «Атлетов», который обещал Донье Лоло Вентура проголосовать «ДА», она послала много взглядов», – записал Святой в дневнике – «она послала воздушный поцелуй с длинных и худых пальцев своей грешной руки».

Что она сказала тебе на ухо?

Когда Кафунга вызвали на голосование, была ничья: семь – за, семь – против и уже трое воздержавшихся. В тишине дыхание толстого Барбаро (такого же толстого, как Эмесе) слышали все, и Святой записал в дневнике:

«Толстые, как мурчащие коты».

Сохраняя неопределенность, Кафунга, наконец, объявил в микрофон:

«Я голосую «НЕТ», Сеньор Президент Совета Алвару Сельсу да Тринидадже!»

Наступила страшная суматоха на балконах и на улицах, где каждый слушал радио. Я был далеко от Хильды, но она отыскала меня глазами, которые смотрели на мир глазами ребенка, помахала и крикнула:

«Иди сюда! Сюда!»

Я подошел к ней, и она сказала:

«Ты не хочешь обнять меня?»

Я обнял ее, и она что-то сказала мне на ухо, сообщение для Толстяка Эмесе. На выходе Святой спросил:

«Что она сказала тебе на ухо?»

Я предпочел притвориться таинственным:

«Ничего важного!»

То, что сказала Хильда Ураган мне на ухо, даст волю огромным и неожиданным результатам. Тетушка Саузинья и читатели, будьте терпеливы и ждите.

5.

Новости о туфельке Золушки

На следующее утро, в доме на улице Сеара, я пытался влезть в костюм одноногого пирата, который хотел одеть на несколько часов на Карнавальную Ночь в «Монтаньес Дансинг», когда мне позвонили по телефону соседки. Это был Святой; не мог бы я прийти прямо сейчас в Доминиканский Монастырь, ему было нужно позарез со мной поговорить, на кладбище и конфиденциально. Я поймал такси на Площади АВС и пришел. Келейник ждал у дверей монастыря и провел меня в комнату Святого. Святой открыл и пригласил меня внутрь, быстро закрыл дверь и повернул ключ в замке. Он похлопал меня по плечу и улыбнулся, его улыбка была редкостью. Он полагал, что святые не должны улыбаться.

«У меня замечательные новости».

Он двинулся к комоду напротив стены, где лежал зеленый пакет на том месте, где я обычно видел банки с желе из жабутикабы.

«Ты не поверишь, что в этом пакете», – и засмеялся, но его смех был далеко не радостным. Он никогда не позволял себе улыбаться, несколько я помнил. «Я покажу тебе через некоторое время», и он поправил черепаховые очки, которые спустились к кончику носа. «Не хочешь желе от Доньи Нэнэ?»

«Это испортит мой аппетит», – ответил я. «Я собирался пообедать через некоторое время».

«Ладно, сейчас у тебя будет полное и определенное доказательство моей дружбы», – он прошел в другую комнату. «Подожди секунду».

Он вернулся с полной тарелкой пирожков с начинкой его матери, Доньи Нэнэ, которые я очень любил.

«Понимаешь?» – он говорил и протягивал тарелку с пирожками мне. «Со всеми, кто отправляется в город, Донья Нэнэ передает мне пирожки. Я только должен их подогреть. И если бы я не был твоим другом, более того, не был твоим братом, ты бы ничего не знал об этих пирожках. Они исчезают в твоем рту, как причастие».

На тарелке было шесть пирожков: он дал мне один, а я взял сразу два, что заставило его сказать:

«У тебя право взять только еще один. Давай поделим поровну; а после, ты будешь шокирован тем, что я тебе покажу».

Когда он покончил со вторым пирожком, он показал мне ладони, где были мозоли:

«Ты стоишь перед новым героем рабочего класса. Я работал пять дней механиком на заводе Маннесманн» – и все еще с открытыми ладонями, «и никто теперь не скажет мне, что я не знаю, как работают бразильские рабочие».

Несомненно, его задело сказанное Хильдой Ураган в Ночь Изгнания Дьявола.

«Что случилось с тобой, Святой? Ты пытаешься сказать, что Клуб «Фонарь» потеряет прославленного бойца?»

«Они уже потеряли. Будучи одним из них, он не пошел на соглашение с координатором МКР».

«Координатор МКР?» – сказал я. «Ты говоришь о Молодых Католических Рабочих?»

«Почему это всех удивляет?»

«Потому что ты всегда был консервативным правым, а Молодые Католические Рабочие, по крайней мере мне так сказали, из левых».

«Так говорят, но это не так. МКР – левые, там ты видел Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Хрущева... а теперь Фидель Кастро, МКР видит Христа. Конечно, Христос в сердце МКР».

«Неважно, Святой, ты почти через сутки, вдруг стал левым? Поворот на 180 градусов, не больше не меньше».

«Я еще не закончил», – и он прожевал последний кусок пирожка – «что с того, что по примеру священников-рабочих, я проработал неделю механиком в Маннесманн?»

«Но священники-рабочие во Франции – не просто рабочие на пять дней. И после пяти дней работы ты стал левым?»

Но у Святого был хороший юмор:

«Итак, ты идешь сегодня на Карнавальную Ночь?» – спросил он.

«Вау, откуда ты знаешь о Карнавальной Ночи?»

«Я очень осведомлен... читаю газеты! Но давай-ка не об этом. Ты уже видел великое доказательство моей дружбы, которое я показал, не так ли?»

«Правда, и я должен согласиться».

«Тогда, ты веришь в мою дружбу?»

«Я буду верить сильнее, если ты зайдешь и принесешь нам еще четыре пирожка».

«Это кулинарный шантаж! Но у меня есть Христос в сердце и не имеет значения, что Маркс в твоем... и я получу на шесть пирожков больше, по три на каждого».

Когда мы съели шесть пирожков, настал черед посмотреть, что было в зеленом пакете на столе.

«Давай посмотрим», – сказал он, открывая. «Я поручаю тебе великую тайну жизни, посвященную Христу. Ты остолбенеешь. Приготовься».

Он наконец открыл пакет, и я увидел туфельку Золушки с Ночи Изгнания Дьявола.

«Разве ты не удивлен?»

«Я знал, что туфелька Золушки у тебя».

«Ты знал? Но как?»

«Я видел, как она упала с ее ноги, как ты поднял ее и положил во время суматохи в карман сутаны».

«Ты клянешься?»

«Клянусь».

«Клянешься бородой Фиделя Кастро?»

«Да».

«А она знает, что туфельку была у меня?»

«Нет».

«Ты ничего не сказал ей?»

«Нет».

«И никому больше?»

«Нет».

«Значит... тогда это только наша тайна... и Бога?»

«Да».

«Я могу тебе доверять?»

«Можешь».

«Благодарю тебя».

«Разве ты не собирался вернуть туфельку Золушке?»

«Нет. Пока нет».

«Ты видел награду за возвращенную туфельку?»

«Видел».

«И разве тебя это не искушает?»

«Нет. Но я был в очистительном доме и заперся там».

«А что ты там делал?»

«Я стегал себя кнутом».

«И это помогло?»

«Немного».

«Ты никогда не целовал женщину, не так ли?»

«Никогда».

«А тебе не хотелось узнать, каково это?»

«До смерти хочется. Я чувствую жар от этого».

«А что ты делаешь с этим?»

«Я беру аспирин».

«И жар проходит?»

«Проходит».

«Ты собираешься вечно хранить ее туфлю?»

«Не знаю».

«Что ты с ней делаешь?»

«Мне нравится смотреть на нее».

«А это хорошо?»

«Я думаю о бедных на Земле».

«Думаешь о чем?»

«О всех бедных на Земле».

«Боже Мой!»

«Ты сказал «Боже Мой!»

«Я сказал, это просто манера так выражаться».

«Я смотрю на ее туфлю и думаю об опозоренных и неимущих, о тех, у кого нет надежды на этом свете. Послушай вот что».

«Валяй».

«Ты думаешь, что она, помимо тела, продала душу Дьяволу?»

«Ни тело, ни душу».

«Правда?»

«Правда».

«Я хочу помочь ей найти дорогу к Иисусу».

«А если она не хочет?»

«Я сделаю так, чтобы она захотела. Она будет моим первым чудом».

«Я бы хотел это увидеть».

«Ты сомневаешься?»

«Да».

«Ты будешь первым, кто узнает».

«Ты... кажется, будто ты...»

«Можешь говорить».

«Кажется, ты ее любишь».

«Что ты называешь любовью?»

«То, что мужчина чувствует к женщине и наоборот; и это самое лучшее, что есть, оно превращает нас в самого сумасшедшего человека на Земле».

«Я люблю Христа».

«Только Христа?»

«Но моя любовь к Христу распространяется на все: я люблю птиц, деревья, дождь, солнце, животных, мужчин и женщин».

«Ты знаешь, что сказала ей ясновидящая?»

«Как я могу это знать?» – Святой лгал.

«Ясновидящая сказала: «Хильда, чтобы обрести любовь своей жизни, ты должна будешь много страдать, гораздо больше, чем Золушка, потому что твоей мачехой будет сама жизнь, и однажды ночью ты потеряешь любимую туфлю, а тот, кто найдет ее, станет твоим прекрасным принцем, только он сможет вытащить тебя из той жизни, которую ты будешь проживать».

«И ты поверил!» – крикнул он.

«Да». – ответил я.

«Ты самый странный коммунист. Книга в твоей голове – Библия, а не «Капитал» Маркса. Я, которого считают Святым, ем мясо в Великий Пост, пока ты ешь рыбу или куришь шелуху. Даже сейчас ты постишься по пятницам, пока я ем пирожки с креветками, которые делает Донья Нэнэ. А теперь ты говоришь то, что сказала гадалка? Это потому, что Партия Коммунистов в Бразилии ничего не стоит».

«История о прорицательнице вывела тебя, да?»

«Да, вывела. А ты что ждал?»

«Я сказал не для того, чтобы вывести тебя».

«Знаю». – Он успокоился. «Извини. Хочешь знать правду?»

«Валяй».

«Я больше не сплю по ночам».

«Хм».

«Ночью я сижу там, поклоняюсь ее туфле и чувствую ее запах».

«Запах?»

«Запах».

«А нет опасности, что тебя увидит?»

«Только Господь видит меня».

«А кроме Господа?»

«Я рассказал об этом Брату Эстебану, моему исповеднику».

«А что он сказал?»

«Сказал, что я должен пройти это до конца. Поэтому я не задаюсь вопросом, что может случиться».

«Хорошая мысль».

«Я смотрю на ее туфлю и люблю мир».

«Правда?»

«Правда. Но я не знаю, куда это приведет».

«Успокойся».

«Я боюсь».

«Но не стоит бояться».

«Я думаю о ней днем и ночью».

«Думаю, иногда она тоже думает о тебе».

«Она тебе что-то сказала? Сказала?»

«Нет. Ничего особенного, но однажды она сказала: «А Святой?»

«И ты находишь это особенным?»

«Да, нахожу».

«Что со мной случится?»

«Случится то, что хочет Бог».

«А это не то, что Дьявол хочет?»

«Нет».

«Почему нет?»

«Потому что Дьявол делает только то, что позволяет ему Господь».

«Боже мой, что станет со мной? Я думаю о ней и хочу петь. Кажется, что я у дверей Рая. Ты мне очень нужен».

«Можешь на меня рассчитывать».

«Могу?»

«Можешь».

«Как насчет пирожков?»

«Отличная мысль, тогда я не пойду обедать».

6.

Карнавальная Ночь

Арамел пришел на улицу Сеара, чтобы мы вдвоем пошли на Карнавальную Ночь в «Монтаньес Дансинг». Он был одет как Фидель Кастро, с фальшивой бородой и жуя незажженную сигару. Он поменял «Кармэн Гиа» на красный подержанный Мерседес, признак того, что у Дон Жуана дела шли хорошо. Глядя на меня, одетого пиратом, готовым сесть в Мерседес, он запел:

«Я Одноногий Пират Пау, со стеклянным глазом,

и лицом, которое ты не захочешь увидеть...»

И показав хорошее чувство юмора, обычное для него, он добавил:

«Где фальшивый глаз?»

«А кепка Фиделя?» – кинул я в ответ.

«Фидель Кастро одет в кепку, да, приятель?»

«Конечно, одет. Но пошли, а то опоздаем».

Я сел в Мерседес, одетый как пират с деревянной ногой; Клеопатра сидела спереди.

«Позвольте представить вас двоих: это Клеопатра, а это мой друг детства, Пират С Деревянной Ногой».

«Габриэла М.», – сказала Клеопатра, поворачиваясь ко мне и протягивая руку. «Я чувствовала, что знаю, кто снаружи. Арамел только и говорил о вас и Святом».

«Приятно познакомиться, Габриэла М.», – сказал я и пожал ее руку.

«А Святой? Ты видел Святого?» – спросил Фидель Кастро.

«Я был с ним сегодня в монастыре. Он в порядке».

«Я не знаю», – продолжал Фидель Кастро, оборачиваясь. «Что-то подсказывает мне, что Святой увлечен».

«Тебе кажется».

Он пытался завести Мерседес, но не мог.

«Давай, Мерсединьо, давай... Я скучаю по «Кармэн Гиа», я... Заводись же, заводись», и не оборачиваясь, он спросил, «Где мы можем подобрать эту рабочую?»

«Она не рабочая. Она дочь рабочего».

«Это то же самое, приятель».

«Вперед к району Ренессанс. Я покажу тебе».

«Заметь, Гэби, Пират С Деревянной Ногой – коммунист, я ведь сказал тебе об этом, да? Ну однажды он хотел, чтобы я присоединился к его Молодым Коммунистам. Он дал мне книгу Жорже Амаду... Как она называется?»

«Мир во всем Мире».

«Конечно, он дал почитать «Мир во всем Мире» и хотел призвать меня, парня, который хочет быть буржуем, и планирует быть богаче Лусиано и Матараццо вместе взятых».

«О, если бы Фидель Кастро знал, кто одет Фиделем Кастро». – сказал я.

«Он бы умер от зависти», – посмеялся Фидель у руля. «У него не зеленые глаза, а у меня зеленые. А теперь, Пират, скажи нам правду: тебе нравится эта рабочая?»

«Я же сказал, что она не рабочая».

«Видишь, Клеопатра? Коммунист становится сумасшедшим, когда ты называешь его девушку рабочей».

«Поехали, черт побери!»

«Скажи мне вот что, Пират, ты получил «задание», как вы говорите, встречаться с рабочей?»

«Ты скоро увидишь нужно ли кому-то «задание», чтобы встречаться с этой девушкой. Поэтому давай подождем и прекрати меня этим попрекать!»

Дело в том, что мы с товарищем Розой, о ком я говорил, встречались тайно, чтобы партия не знала. После запрета товарища Алвеса, однажды вечером я проходил мимо универмага, где она работала, и заглянул, чтобы узнать, как она поживает, а товарищ Роза сказала:

«Знаешь, что я думаю? Мы можем встречаться тайно от Партии».

«Отличная идея».

«Ты хочешь?»

«Да».

«Тогда мы должны быть очень осторожны. Начнем сегодня?»

«Давай».

«Где отыщем безопасное место?»

«В Церкви Сау-Жозе». Это недалеко от магазина. «Там никто из Партии не увидит».

Мы начали встречаться в Церкви Сау-Жозе, когда она заканчивала работу. Мы обычно оставались там до конца литургии, до восьми часов, но так как могли лишь держаться за руки, я осмотрел все места, где Партия не могла использовать «точки», и заключил, что самое безопасное место – Площадь Свободы, которая была всегда полна «парней» из Секретной Охраны и Допс, потому что они переехали туда. Мы не только дурачили Партию, но дурачили ее отца-итальянца, который очень прислушивался к решениям Партии; так что ночью, когда Фидель Кастро вел Мерседес по направлению к району Ренессанс, товарищ Роза сказала домашним, что она идет на танцы для рабочих в трудовой клуб, который контролировался Партией (которая на самом деле тоже была на Карнавале). Роза была у дома подруги, в нескольких кварталах от дома, где жила, в рабочем районе Ренессанс. И когда Фидель Кастро остановился перед домом, после того как я проверил адрес, Джейн Мэнсфилд вышла из-под навеса и подошла к нам.

«Видишь, Фидель Кастро», – посмеялся я над ним. «Кому-то нужно «задание», чтобы встречаться с такой девушкой?»

«Матерь Божья», – сказал Фидель Кастро. «Теперь мое мнение о вас улучшилось».

«Прекрати, Арамел», – оборвала его Клеопатра. «Прекрати, ладно?»

Джейн Мэнсфилд села рядом со мной. Мы поехали в Зону Богемы и, поскольку нужно было припарковать Мерседес, Фидель Кастро оставил его на Авеню Сантос Дюмон, и мы прошли остаток пути пешком. Улица Гуайкурус была загружена толпой, наблюдавшей за парадом: Зияющая Пасть Леса и Дев Лурдес, два известных карнавальных блока, по традиции сидящих на вершине грузовиков; императорский суд, возглавляемый Королем Мимом и Принцессами Карнавала, сидящими на старой машине, которой больше не пользовались Пожарники. Шел дождь из конфетти и ленточек, а воздух был наполнен ароматами духов. Фидель Кастро дал нам маскарадные маски, чтобы закрыть глаза.

«О, если бы мама знала, где я была!» – сказала Клеопатра, одевая маску.

«А если мой отец узнает?» – сказала Джейн Мэнсфилд, также одевая маску. «Даже представить не могу, что бы он сделал».

«Спокойнее, дамы», – сказал Фидель Кастро. «Я вот что скажу. Вы должны снять шляпу перед Хильдой Ураган! Это она собрала весь маскарад».

«Сказать по правде», – сказал Пират, «сегодня в Белу Оризонти самые влиятельные люди – губернатор, епископ, конечно, мэр города, не больше ни меньше, много пьем, генерал командующий пехотной дивизией, полковник Военной Полиции, и... Хильда Ураган».

«Это правда? – хотела знать Джейн Мэнсфилд.

«Да», – подтвердил Фидель Кастро. «А пригласив епископа, по понятным причинам, она получила то, что хотела от других».

«Я не знаю, под контролем ли у нее военные типы», – согласился Пират, который был мной, «но всем остальным заправляет она».

«Я хочу встретиться с Хильдой», – сказала Джейн Мэнсфилд. «Ты ведь познакомишь меня с ней?»

«Не знаю, будет ли такая возможность», – сказал Пират. «Не забывай, это танцы в костюмах и трудно узнать друг друга».

«Жаль», – сказала Клеопатра. «Но однажды я встречусь с ней, клянусь, что встречусь!»

Мы встали в очередь одетых в костюмы, ожидающих на улице Гуайкурус, чтобы подняться по лестнице в «Монтаньес Дансинг». В толкотне очереди, которая продвигалась вперед, можно было увидеть все персонажи бразильского карнавала: шутов, арлекинов, Неро, Наполеона Бонапарте, Русского Царя, Марию Антуанетту, Чикиту Банана и, как тогда было модно, разнообразных Фиделей Кастро. Очередь двигалась медленно, несмотря на протесты Наполеона Бонапарте. Мы не коснулись лестниц «Монтаньес Дансинг», когда зазвучали первые ноты, открывающие Карнавал, и вскоре оркестр Деле заиграл музыку Карнавальной Ночи, сопровождаемую певицей Лагоинья:

«О твои волосы не отрицают этого,

Мулатка,

Потому что ты мулатка по цвету,

но ведь цвет не прилипает,

Мулатка,

Мулатка, я хочу твоей любви».

Танцевальный зал «Монтаньес Дансинг», где в эту ночь не будет знаменитых бумажных палок, был полон и хорошо украшен. Было невозможно узнать тех, кто скрывался под костюмом, кроме Хильды Ураган. Единственным человеком, не одетым в костюм, лишь в кепку моряка и ленточками, спускающимися на грудь, был Толстяк Эмесе, который наблюдал за всем из особого «бронированного» кресла, которое он принес из «Фольа дже Минас». Он был удостоен почета Одноногого Пирата и Джейн Мэнсфилд, а его сторонились Фидель Кастро и Клеопатра по понятным причинам.

7.

Как в последний раз

Пахло духами; «Монтаньес Дансинг» оживлялся все сильней; непревзойденный оркестр Деле Карнавального бала смешивал старые и новые хиты, а теперь играл «Босса Нова». Помимо хорошего сочетания марша и самбо, позволяя танцорам немного отдохнуть, он заиграл болеро, приглашая несочетающиеся пары, наподобие Фиделя Кастро и Клеопатры, Русского Царя и Мэрилин Монро, танцевать щекой к щеке. Позднее, болеро позволило нам увидеть, за каким костюмом пряталась Хильда, а также мы узнали, что у нее настоящий возлюбленный, не обычный жиголо. Пока болеро не заиграло, никто никого не узнал. Когда Кармен Миранда с кучей побрякушек упала в обморок на танцевальной площадке, вдохнув сильный запах духов, все закричали:

«Это Хильда Ураган! Это Хильда Ураган!»

Поскольку все знали, что однажды на Карнавальном балу в Теннисном Клубе Девушка в Золотом Купальнике, одетая гавайкой, танцевала одна на столе, как ей нравилось, чтобы искушать мужчин еще сильнее, как говорится. И затем, будучи опрыскана чьими-то духами, она потеряла сознание:

«Это Хильда Ураган!» – закричали в «Монтаньес Дансинг», потому что до этого она уже падала в обморок. «У нее аллергия на некоторые запахи».

«Как здорово», – сказала Джейн Мэнсфилд. «Я встречусь с ней».

«Давай подойдем поближе», – крикнул Фидель Кастро, потянув с собой Клеопатру.

Но это была не Хильда; для всех было неожиданным, что это был Глава Церемониального Дворца Свободы, известный своей половой неоднозначностью. Вскоре Кармен привели в чувство, весь «Монтаньес Дансинг» засмеялся, потому что оркестр заиграл хит Жоэля дже Алмейда, который певица Лагоинья лукаво запела:

«Если кто-то оделся Байаной,

чтобы притвориться женщиной,

ты поймешь, что это она,

ты поймешь, что это она».

Почти до утра крутили самбо; одно из самых исполняемых по ночам:

«Если я умру завтра,

Я не буду печалиться,

Я сделала, что хотела

Когда была молодой...»

Именно тогда Клеопатра, не та, которая пришла с Фиделем Кастро, а другая (их было много) оставила Гамлета, танцующего с черепом и ушла, потянув за собой печально выглядевшего Шейха, кого учила танцевать. Как позже рассказал Толстяк Эмесе, он видел все со своего сиденья. В это время горячился «Монтаньес Дансинг»:

«Я любил и меня любили,

Я целовал того, кого действительно хотел,

Если я умру назавтра,

Я умру счастливым, очень счастливым».

Клеопатра терпеливо и великодушно продолжала учить Шейха, и мало-помалу таинственный Шейх раскрепощался; но рядом танцевал Гамлет с черепом в руках, и заиграл другой хит:

«Я любил, любил слишком сильно,

а после я остался в одиночестве

наша любовь умерла,

но я верю в ее воскрешение».

Из того, что Толстяк Эмесе сказал – он знал, кем была Клеопатра, знал, кем был Гамлет, но не знал, кем был Шейх. Шекспировский персонаж схватил за руку Клеопатру. Клеопатра сопротивлялась, отпихивалась, и череп Гамлета упал на пол, и как раз в тот момент оркестр заиграл болеро, где Лагоинья пела на испанском:

«Целуй меня, крепко целуй меня,

как будто сегодняшняя ночь

будет последней...»

8.

Кулачный бой на танцевальной площадке

Итак, все пары начали целоваться. Например, Джейн Мэнсфилд и Одноногий Пират. Когда Гамлет снова завладел черепом, то увидел Клеопатру, целующую Шейха в губы.

«А первой проявила инициативу Клеопатра», – впоследствии рассказывал Эмесе.

Гамлет придвинулся к Шейху и прежде чем швейцары из «Монтаньес Дансинг», считавшиеся лучшими охранниками ночной жизни города, могли воспрепятствовать ему, Гамлет ударил кулаком Шейха по левой щеке.

«Странно», – вспоминал Эмесе, «что Шейх не ударил в ответ. Наоборот, у меня было впечатление, что он предложил ему другую щеку».

Клеопатра встала в защиту Шейха. Даже когда швейцар схватил Гамлета, она ударила его. Оркестр заиграл «Мама, я хочу», как будто ничего не случилось, но внезапно огни «Монтаньес Дансинг» погасли, не стало света на танцевальной площадке, и оркестр остановился. Гамлет стянул маску с Клеопатры, и все увидели, что это Хильда Ураган. Схваченный швейцаром Гамлет открыл лицо: это был светловолосый молодой человек с ангельским ликом, гитарист одной рок-группы, которая становилась популярной; чуть старше двадцати, он был влюблен в Хильду. По правде, она защищала его, потому что он был лицом чистоты, у него был ореол ангела. И поскольку она обменяла положение Девушки в Золотом Купальнике и легенду Теннисного Клуба на Зону Богемы и «Чудесный Отель», перевернув все с ног на голову в Белу Оризонти, Хильда (никто не отрицал этого факта) гналась за чистотой.

«Где Шейх?» – кричал Гамлет уже не по-ангельски. «Где этот негодяй?»

«Если ты еще раз тронешь его», – закричала Хильда, тоже взбешенная, «ты пожалеешь об этом на всю оставшуюся жизнь!»

9.

Тайна Шейха

Но Шейх исчез бесследно.

«Словно он испарился в воздухе», – сказал Толстяк Эмесе. «Превратился в дым».

Успокоились страсти, Гамлет кинулся в слезы; Хильда снова надела маску и приказала, как Клеопатра:

«Маэстро, музыку!»

Снова загорелся свет, оркестр и певица Лагоинья, заиграли незабываемую самбу, пока Хильда танцевала одна:

«Ты больше не моя любовь,

потому что только жалуешься

на правительство

моя новая любовь заняла твое место».

Карнавальная Ночь продолжалась до пяти утра, когда Фидель Кастро и Клеопатра, Пират и Джейн Мэнсфилд решили покинуть «Монтаньес Дансинг», сели в красный Мерседес и поехали встречать рассвет с берегов Озера Пампульа. Вопросы и тайны сопровождали всех четверых:

«Итак, в конце концов, кем был Шейх?»

«Почему, когда его ударили в левую щеку, он подставил Гамлету правую?»

«Что заставило его ответить так по-библейски?»

«Почему он захотел исчезнуть во время суматохи, словно боялся разоблачения?»

«Почему Шейх не хотел быть узнанным?»

«Кем он был? Важной политической фигурой, мужем, который не желал, чтобы его узнали?»

«В конце концов, кто это был?»

10.

Мои собственные подозрения

Я пытался поговорить со Святым через два дня после Карнавала, когда вернулся мой потерянный слух. Я пришел в монастырь, и келейник сказал, что его там нет; я вернулся во второй раз и он сказал:

«Брат Малтус уехал».

«Куда, брат?»

«В Рио дже Жанейро».

«А что он там делает, брат?»

«Он собирается взять обет бедности».

«Обет бедности, брат?»

«Он будет жить семь дней и ночей в трущобах».

Я почувствовал, что келейник знает больше:

«Брату Малтусу не полегчало, брат?»

«Печально говорить, но нет. Он очень много сидел в очистительном доме, и я могу с горечью сказать, что Брат Малтус делал это слишком неумеренно».

«Неумеренно как, брат?»

«В последнюю ночь он так бил себя хлыстом, что у него появились на лице два синяка».

«Два синяка на лице? Объясните, брат».

«Лучше и не объяснишь: два синяка, по одному на каждой щеке».

Я ничего не рассказал Арамелу из этого, ничего, и только сейчас открываю эту тайну. Когда он возвратился из Рио, через десять дней, у Брата Малтуса уже не было синяков: он загорел на солнце, и мы не говорили о Карнавале. Он говорил с большим энтузиазмом о том, как жил среди жителей трущоб в Рио, о случайной встрече с Домом Элдером Камара, тогдашнего помощника епископа Рио дже Жанейро.

«Моя Церковь сейчас, продолжает быть Церковью Христа, согласно всему тому, что Дом Элдер Камара рассказал мне».

Его энтузиазм возрос, когда он заговорил о Хоре Мальчиков Господа, который он основал и руководил; что они наконец-то совершат первый дебют.

«Мы дадим небольшой концерт-открытие на открытом воздухе на Авеню Ойапоке, которая, ты знаешь, была территорией Зоны Богемы. Это было предложение Брата Мартина: это будет знаком уважения божьих созданий, которые живут без Благодати Божьей».

Хотя народу было мало, Хор Мальчиков под управлением Брата Малтуса был чудесен, они спели только две песни. «Аве Мария» Шуберта на немецком открывала концерт:

«Аве Мария! Пред тобой

Чело с молитвой преклоняю

К тебе, заступнице святой,

С утеса мрачного взываю

Людской гонимые враждой,

Мы здесь приют себе нашли…»

В этот момент на Авеню Ойапоке появилась Хильда. Второй частью концерта была песня «Ангельский хлеб»:

«Ангельский хлеб стал хлебом человеческим

Небесный хлеб не имеет конца…»

Тогда Хильда, одетая в тот же песочный ансамбль, как тем вечером, в день голосования за проект Города Камелий, встала на сцену и запела:

«Что может быть прекрасней, чем Тело Господне

Вкушаемое нищими и кроткими духом…»

Она пела с Хором Мальчиков с дирижирующим Братом Малтусом. Это бы вызвало слезы на ваших глазах, но Брат Малтус оставался бесстрастным, потому что, как он сказал мне после концерта, когда я провожал его обратно в монастырь, что когда был среди жителей трущоб в Рио, он решил:

«Мое место в Церкви Христовой и рядом с Элдером Камара».

Сможет ли Святой сохранить свое решение?

ЧАСТЬ

ЧЕТВЕРТАЯ

1.

Меченый

Настал час вернуть в цепь повествования тайного агента Нельсона Сарменто, который появлялся в начале первой части. Как было сказано, я покинул «Фольа дже Минас» и ушел работать в еженедельную газету «Биномио». Когда ее основали Еуро Арантес и Жозе Мария Рабело, это показалось студенческой шуткой: название взяли из нелепого политического выступления Жуселину Кубичека, тогдашнего губернатора Минас Жераис. Как комичная газета, «Биномио» послужила причиной волнений злыми и скандальными заголовками газет, которые основывались на правде и игре слов.

Другой причиной успеха «Биномио» была в первое время спорная и неприкасаемая фигура бывшего банкира и Дон Жуана, Антонио Лусиано, злодея романа, выставленного на страницах газеты. Обложка демонстрировала очередь девушек, идущих в Финансовый Отель, жилища злодея с пустыми руками, а во второй колонке выходящих с детишками на руках. Позднее, за каждую шутку, каждую историю, когда газета стала серьезной публикацией, Антонио Лусиано подал иск в суд против «Биномио», и репортер Диджимо Пайва собрал семнадцать таких обвинений.

В карнавальном марше композитора Жервасио Орта, исполненном Лео Вилларом, бывшего члена известной группы «Ангелы Ада», сделан явный намек на Антонио Лусиано, и он помог восстановить репутацию репортера «Биномио»:

«Ты сделал свое дело,

ты смотрел в небо

и не видел луны

было темно и никто не видел тебя,

но репортер из «Биномио»

открыл и опубликовал это,

чтобы ты сошел с ума».

И куплет повторялся:

«Открыл и опубликовал это,

чтобы ты сошел с ума».

Когда я начал работать в «Биномио», две мечты волновали мою душу. Найти непонятно как, и неизвестно где, в Бразилии Сьерра-Маэстра, где бы я мог стать партизаном. А также завоевать девушку, которая будет известна как Прекрасная Б., влюбленную в Бога и мир, и которая презирала меня. Две мечты постоянно будили меня, я метался и вертелся на кровати в доме на улице Сеара. Две фантазии питали мою бессонницу: в одной я произносил речь огромной толпе на Площади, на месте демонстраций Белу Оризонти; в другой я, командир партизан, спрашивал Камило Сиенфуэгоса:

«Я молодец, Камило?»

А Камило ответил, словно отвечал Фиделю:

«Ты молодец, Роберто».

В другой фантазии я убеждал Прекрасную Б. оставить дела, чтобы жить вместе с репортером из «Биномио», а не партизаном в бразильской Сьерра-Маэстра. В это время, когда «Босса Нова» становилась популярной, у меня был подобный гимн, который помогал мне питать надежду завоевать Прекрасную Б.: «Нет больше тоски», песню, написанную Томом Жобимом и Винициусом дже Мораэсом, которую Жоау Жилберту пел на свой лад:

«Приходит тоскливая реальность,

где нет ее, нет мира,

нет красоты,

есть только печаль,

меланхолия, которая не покидает меня,

не покидает меня.

Но если она вернется,

как это будет прекрасно, как это будет необыкновенно,

последуют тысячи объятий,

и маленькие поцелуи

и бесконечная нежность,

все почти кончено,

ее жизнь далека от меня».

Я вернул Сарменто; он посещал места, предпочитаемые левыми, такие как Кафе «Перола», располагавшееся на открытом воздухе перед Королевским Книжным Магазином, «Бандежау», кафе, располагавшееся под Кинотеатром. Сарменто отважился шпионить в праздничном кафе «Моко джа Лайа», но бармен выпинал его оттуда:

«Не здесь, Сарменто. Делай это на улице», – крикнул Еуро Арантес, избранный депутат штата. «Кафе «Моко джа Лайа» – свободная зона для американцев».

Никогда больше Сарменто не отваживался зайти в «Моко джа Лайа», но в других храмах левых от побывал, с вращающимся на пальце ключом и голодным сердцем. На студенческие собрания Сарменто приводил неких сомнительных субъектов, которые воняли керосином и пытались, безуспешно каждый раз, повлиять на студенческие демонстрации.

В это время я жил жизнью персонажа Кафки: товарищ Роза и я продолжали встречаться тайно, прячась от Партии и обнаружили, что безопаснее всего встречаться в кинотеатрах. Мы покупали билеты, заходили туда и оставались там, целуясь и обнимаясь, мои жадные руки щупали грудь, похожую на грудь Джейн Мэнсфилд. Нам хватало ума избегать политических фильмов или фильмов об искусстве, тех, что так любили активные члены Партии. Например, Дворец Искусств ни в коем случае не рассматривался, и мы определили, что самый безопасный театр располагался на Площади Семерых, который показывал самые популярные фильмы, о США, которые товарищи из Партии не выносили. Однажды ночью, когда огни погасли и товарищ Роза и я шли из театра, привидение пресекло наш путь: это был Сарменто. Он шепнул, как осведомленный шпион:

«Пусть Партия узнает, как вы целуетесь и обнимаетесь в Бразилии, не повинуясь приказам управляющих!»

2.

Заклиная Кафку снова

(Мы уже забыли об эпизоде, похожем на Кафку, когда несколько дней спустя товарищ Роза и я были приглашены на встречу Партии, настолько тайной, что ночью мы сели в машину, управляемую доктором, которого я назову Доктор, с кем я консультировался в различные времена по поводу ипохондрии; он забрал нас на Авеню Афонсу Пена, перед кабинетами «Народный Журнал» и приказал:

«А теперь, закройте глаза, товарищи».

На переднем сидении сидел товарищ, которого я никогда не видел, он смотрел на нас, чтобы удостовериться, что наши глаза закрыты. Доктор начал бесконечно объезжать весь город, наконец, когда звуки города (машины проезжали, и т.д.) исчезли, Доктор остановил машину и разрешил нам открыть глаза. Мы прибыли в какой-то сельский домик с банановыми деревьями и слышали поезда, которые издавали звуки на неподалеку от нас. Тогда мы поняли причину такой секретности: собрание, в котором товарищ Роза и я собирались принять участие в «содействии», как говорило руководство на партийном жаргоне мифа: товарищ Роча, известный как Красненький, вдохновленный персонажем Руиво из романа Жорже Амаду «Подполье Свободы».

Руиво, или Красненький, который обрел себя в Бело Оризонте, поскольку климат был хорош для его легких, был одет в костюм цвета хаки и черепаховые очки с темными линзами, беспрерывно ломал спички, сидя за столом. Что мы сделали такого, что удостоились чести встретиться с Красненьким?

Мы собирались это выяснить. Встреча была напряженной, Красненький был занят спичками, Доктор очень серьезен, а товарищ, который пришел, что-то строчил на бумаге. Товарищ Зора, о которой я уже говорил, тоже была там. Был приглашен товарищ Пердиз, один из так называемых «рабочих кадров» Партии, чтобы открыть заседание. Меня и товарища Розу обвиняли, как сказал товарищ Пердиз, стукнув по столу, в том, что мы «смертельно ранили дисциплину Партии, проигнорировав решение Партии и встречались тайно».

«Два товарища, подвергнутые пагубному влиянию буржуазной морали, которая настаивает на защите морали рабочего класса, были увидены целующимися и обнимающимися в популярном среди рабочего класса театре».

Он стукнул по столу дважды и продолжил:

«Как будто этого мало, товарищ Лима и товарищ Роза снова причинили боль морали коммуниста, будучи увиденными в костюмах Пирата и Джейн Мэнсфилд в «Монтаньес Дансинг», который есть символ буржуазности, в дружеских отношениях с образцом капитализма, проституткой, которую знают под псевдонимом Хильда Ураган».

Три удара по столу и товарищ Пердиз взорвался:

«Вам есть что сказать в свою защиту, товарищ Лима и товарищ Роза?»

«Подождите», – запротестовала товарищ Роза. «Что вы сделаете с нами?»

Тишина: где-то далеко свистел поезд.

Товарищ Роза продолжала: «Мы встречались тайно, конечно, но как это ранит рабочий класс? Разве это так сильно важно, товарищ Пердиз? Разве это повышает эксплуатацию того или иного человека?»

Я пытался ткнуть товарища Розу под столом, чтобы она сбавила тон.

«Мы приехали в Бразилию, это правда. Мы не сделали ничего постыдного, товарищ Пердиз. Разве товарищ Ленин никогда не целовал товарища Крупскую? Разве нет?»

«Товарищ Роза, вы больше не имеете права говорить». – сказал товарищ Пердиз.

«Нет», – не согласилась товарищ Зора, которая встречалась тогда с товарищем Алвесом. «Товарищ Роза имеет право говорить и защищаться!»

Все посмотрели на товарища Красненького: он продолжал ломать спички, соорудив целый холм. До сих пор он не смотрел на нас, что означало, что он поддерживает вмешательство товарища Зоры.

«Мы пошли на Карнавальную Ночь в «Монтаньес Дансинг», да», – продолжала товарищ Роза. «Ну и что, товарищ Пердиз? Мы предали кого-то? Донесли на кого-то? А, товарищ?» Посмотрев на меня, она сказала: «Товарищ Лима и я преданы Партии и Молодым Коммунистам. Я не принимаю обвинения».

Снова мы посмотрели на товарища Красненького: он продолжал задание по ломке спичек.

«Товарищ Лима», – сказал товарищ Пердиз без стуков по столу, «вам есть что сказать в свою защиту?»

«Все слова сказала товарищ Роза», – ответил я. «Она сказала все, что я мог бы сказать».

Все посмотрели на товарища Красненького; он взял второй коробок спичек и начал ломать и их.

«Вот что я предлагаю, товарищи», – сказал товарищ Пердиз без стуков по столу. «Это следующее: во имя морали коммунистов и Дисциплины Партии товарищ Лима и Роза поженятся здесь, перед высшей Партийной властью в Минасе, поскольку здесь сидят три члена секретариата».

«Пожениться?» – выкрикнула товарищ Роза. «Я бы хотела выйти замуж за товарища Лиму. Но не таким образом, товарищ Пердиз. А так только под страхом смерти, товарищ! Даже если это будет стоить смерти!»

И удивив всех, она продолжила:

«Я даже не знаю, любит ли меня товарищ Лима. По-моему, он даже не любит меня. Поэтому знайте: не будет никакой свадьбы».

«А товарищ Лима, что скажете вы?» – спросил товарищ Пердиз.

«Я согласен с товарищем Розой», – сказал я.

Товарищ Пердиз сказал: «Ну мое предложение будет следующим: либо товарищ Лима и Роза поженятся, чтобы исправить содеянное или будут исключены из Партии и Молодых Коммунистов».

«Позвольте сказать», – сказала товарищ Зора. «Я думаю, что это большое и печальное недоразумение. Это подарок, что товарищ Лима и Роза прятали свои отношения. Но они не предавали Партию, рабочий класс и движение коммунистов».

«Что тогда предлагает товарищ?» – спросил товарищ Пердиз спокойно.

Она посмотрела на нас, на две горы сломанных спичек, и сказала:

«Пусть прошлое останется прошлым, а они останутся в Партии и Молодых Коммунистах, как и было. Пусть товарищ Лима и товарищ Роза живут так, как хотят».

Все посмотрели на товарища Красненького: он почти сравнял по росту две горки сломанных спичек. Справа была поменьше, он сломал еще несколько, чтобы добавить туда. Тогда он посмотрел на всех нас и сказал:

«Хорошо, товарищи, давайте прошлое оставим в прошлом!»

После этого вечера свидания уже не были тайной, мои отношения охладели, и я вернулся к мыслям о Прекрасной Б.)

3.

Моя полицейская папка

Через много лет спустя после случившихся событий я получил доступ к своей полицейской папке, которую Допс состряпало и вело досье, детально разработанное Нельсоном Сарменто. Я понял, почему он был так одержим мной все это время, используя свои художественные таланты. К папке Допс прилагались рисунки; Сарменто пытался открыть причину света в моих глазах и сделал двадцать рисунков. Он писал:

«...есть необычный и подозрительный свет в его глазах, лихорадочный блеск; если бы не прилагаемые рисунки, я бы сказал, что он болен туберкулезом; но я отбрасываю это, тогда что же? Известно, что у него есть великая любовь, слепая любовь, настоящая идея фикс – Прекрасная Б., отец-фермер запрещает ей любить его из-за коммунистических идей; это правда. Из того, что я разузнал, Прекрасная Б. влюблена в него, не упоминаю о парочке ее возлюбленных, которые у нее были или есть (она с кем-то встречается сейчас). Возможно, лихорадочный блеск связан с тем, что он знает, что Прекрасная Б. любит его? Нет, напротив, у него много сомнений, из-за этого постоянно меняет девушек и всегда ищет свою любовь (слабость, которую мы должны исследовать). Если его глаза сверкают не из-за жара любви; свет в его глазах может лишь относиться к тайной политической деятельности; что делает его подозреваемым в принадлежности к недавно сформированному движению «Фидель-Гевара», чья задача – начать партизанскую войну в Бразилии, сотворить Сьерра Маэстра в Минас; та тропинка, которую этот агент начнет исследовать...»

Действительно, как мы убедимся, Сарменто строил свои расследования и понимал, как использовать преимущество шпионской службы – мою слабость к женщинам. Я бы сказал, что он был дьяволом, но пока подождем. В другом отчете тех лет, Сарменто видел призраков, как вы поймете из записок моего досье, где он рассматривал Хильду Ураган:

«...очень подозрительны и заслуживают тщательного расследования его постоянные визиты в комнату 304 «Чудесного Отеля» в специально отведенное время, поэтому не вызывают подозрений; например, в два часа дня во вторник дверь комнаты 304 почти всегда остается открытой, давая возможность учуять запах духов Хильды. Согласно откровениям швейцара, нашего осведомителя, он никогда не исследовал сексуальные связи Хильды Ураган. Почти всегда они общаются и прикрываются игрой в шашки, популярные со времен Девушки в Золотом Купальнике; много раз они играли в шашки до четырех часов, когда один из полковников, который дрался за Хильду (владелец какао-плантации в Ильеус и другой владелец ранчо из района Минас Жераис), заходил к ней. Подозрения, что Бразильская Коммунистическая Партия была очень критичной по отношению к себе, презирая проституток, которых нужно рассматривать как отдельную часть люмпен пролетариатов. А теперь они хотели призвать Хильду, имея ее сторонницей или как чистый инструмент для своей службы. Другое подозрение: Хильда – романтичная женщина и, возможно, финансируемая движением «Фидель-Гевара». Безумие в ее сердце – это не так называемая Золушка, которая испытывала великую нужду. Она могла бы быть, если бы захотела, женой всемогущего банкира, а не секс-символом города...»

В своих подозрениях о Хильде, Нельсон Сарменто был совершенно не прав, что я и докажу в следующей главе.

4.

Час Шерлока Холмса или расследование дела Хильды Ураган

Прежде чем объяснить обстоятельства, из-за которых я пошел работать в «Биномио», я расскажу о вечере, сразу же после Ночи Изгнания Дьявола, который читатели должны помнить, когда я брал интервью у Хильды и туфельке Золушки, которую она потеряла. Она угостила меня содовой после интервью, и мы поговорили о событиях прошлой ночи. Она была явно счастлива, как подросток, и надеялась на удовлетворительный результат. Затем она сказала:

«А Святой, а?» – И засмеялась, «Бедный Святой».

Позже она взяла газету, брошенную на кровати и обрадовалась тому, что там написали. Кроме того, она очень красиво смотрелась на фото с мокрыми волосами; была объектом, вызывающим сильную симпатию.

«Смотри, какая красота!» – Взяла ручку Паркер 51 и репортаж в «Фольа дже Минас» и сказала: «Теперь дай мне свой автограф, вот здесь. Посвяти это Хильде Гуалтиери, слышишь, я хочу красивое посвящение в память о той ночи».

Я помню, как писал немного трясущейся рукой: «Хильде Гуалтиери, в память о незабываемой ночи, когда, как звезда, ты освещала темноту. В надежде, что однажды я напишу роман о тебе, обнимаю по-дружески, твой друг, Роберто Драммонд».

«Прекрасно», – сказала она, ее голос даже охрип, и она поцеловала меня в лоб. «Ого, значит ты хочешь быть писателем?»

«Да, хочу», – признался я.

«Ну, моя жизнь будет романом. Я даже заключу с тобой сделку».

«Что?» – спросил я.

«Ты пишешь в посвящении, что ты мой друг, а?» – и не дожидаясь ответа: «Это бы сделало меня счастливой, потому что с тех пор как я оставила позади мир ради улицы Гуайкурус, я потеряла всех друзей. Моя лучшая подруга, когда идет по улице прямо ко мне, как только видит меня, сразу же сворачивает с дороги. Знаешь, как это больно? Поэтому я была бы счастлива называть тебя своим другом».

Она отпила еще содовой.

«Я предлагаю следующее», – продолжала она. «Однажды я расскажу тебе о своей жизни. Увидишь, этого будет достаточно для романа, и ты станешь таким же, как Жорже Амаду, клянусь. Но есть условие».

«Какое условие, Хильда?» – спросил я.

«Не будь любопытным, мальчик. Выпей еще содовой. Однажды я расскажу тебе всю свою жизнь».

«Ты расскажешь почему пришла сюда, Хильда? Ты не должна была приходить сюда, а пришла».

«Да, расскажу. Это печальная и прекрасная история», – она перекрестилась. «Замечательная история. Но есть условие, и если ты согласен, то это сделает меня счастливой и довольной».

«Какое условие, Хильда?»

«Мы будем друзьями: я, Хильда, ты, Роберто».

«Да, а дальше?»

«Я хочу чувствовать себя свободной и уверенной, очень уверенной, что никогда, никогда в жизни, ты не придешь сюда ко мне, как к женщине, понимаешь, о чем я говорю? Никогда не придешь сюда ради этого. С остальными я лишь искупаю вину, пока в один прекрасный день не пойму, что все закончилось, но с тобой, ради Бога, нет. Могу я доверять тебе, Роберто?»

«Можешь, Хильда», – сказал я.

«Тогда пожми мне руку. Друзья, да?»

«Друзья».

(Вопросы, на которые я не успел ответить, и которые застряли во мне после того, как я покинул комнату 304 и пошел от улицы Гуайкурус на улицу Куритиба, где находилась «Фольа дже Минас», с небольшой остановкой в кафе «Пальярес», чтобы выпить кофе.

Почему Хильда только раз в течение двухчасового разговора упомянула о Брате Малтусе?

Почему, даже потом, она говорила о нем как «Святом»?

Почему прозвучало так насмешливо ее «а Святой, а?»

Что она имела в виду, когда сказала, «бедный Святой»?

Почему она перекрестилась, когда упомянула об истории своей жизни?

Когда она сказала «я лишь искупаю вину, пока в один прекрасный день не пойму, что все закончилось» то приоткрыла завесу тайны своей жизни?)

Нет, не подумайте, что только раз Хильда ответила на ключевой вопрос разгадки тайны ее ухода в Зону Богемы. Она очаровательно избегала этого вопроса, даже если я всегда хотел знать правду:

«Однажды, когда ты будешь меньше всего ждать, я расскажу тебе все».

Когда меня пригласили работать в «Биномио», Еуро Арантес и Жозе Мария Рабело принимали меня в офисе, чью дверь они всегда закрывали, чтобы никто не смог подслушать нас. Мое первое задание в «Биномио» в качестве репортера начиналось такой увлекательной темой:

«Ты должен быть Шерлоком», – сказал Жозе Мария Рабело. «Шерлоком Холмсом или Эркюлем Пуаро, выбирай сам, кого предпочитаешь».

«И всегда сомневайся», – прервал Еуро Арантес, понижая громкий голос. «Ты получишь за это приз».

«А потом», – продолжал Жозе Мария Рабело, «ты сможешь написать роман».

«Но все-таки, над чем мне сейчас работать?» – спросил я, сражаясь между робостью и любопытством.

«Ты сделаешь серию из шести репортажей здесь в «Биномио» о Хильде Ураган», – сказал Жозе Мария Рабело. «У меня уже есть для этого название: «Хильда Ураган: Тайна Девушки в Золотом Купальнике».

«Главная задача», – сказал Еуро Арантес, «положить конец загадке Хильде Ураган: почему, в конце концов, вместо того, чтобы выйти замуж за всемогущего банкира, она предпочла уйти на улицу Гуайкурус?»

«Ты должен стать Шерлоком», – настаивал Жозе Мария Рабело. «Это работа для настоящего Шерлока; если бы у меня было время, я бы сам сделал эту серию».

5.

Вещи Фиделя

Случилось так, и это началось здесь; из тех фактов, что вы увидите, моя жизнь действительно изменилась под давлением губернатора Биас Фортес, собственника «Ежедневного Минаса», Отасилио Неграу дже Лима, который объявил Еуро Арантесу и Жозе Мария Рабело, что они больше не могут печатать «Биномио». Решено было прекратить печатать его в таблоидном формате, а перейти на полный формат и отпечатать его в офисах «Ежедневных Новостей» в Рио дже Жанейро.

Это было революцией в журнализме, начавшейся в «Журнале Бразилия» Одило Коста Фильо, в Рио дже Жанейро. Перестала существовать эта некая толстая стена, общее место, эта болтовня, с которой начинаются все репортажи (даже если «Ежедневный Кариока» и «Трибуна Импренса» их уже приняли раньше) и родилась эпоха аннотаций: кто, что, когда, почему да как – вопросы, которые должны задавать все репортеры. Бразильская пресса завоевала миф: редакторские экземпляры «Журнала Бразилия», с которыми годами позже будет бороться драматург Нельсон Родригес в своей колонке в «Глобо». Все начали продвигать передовицы и подзаголовки, а Дауро Мендес, новый секретарь «Биномио», продолжал проводить выходные в Рио дже Жанейро, чтобы помогать печати «Биномио» в офисах «Ежедневных Новостях». По понедельникам он возвращался, кипящий идеями, о которых с ним беседовал Вилсон Фигуэйредо, коренной житель Минас и сильный человек «Журнала Бразилия».

В то время я начал делить людей на две категории:

1 – те, которым нравится Фидель и которые были всегда хорошими, чистыми и идеалистами.

2 – те, кто знал, как писать передовицы и подзаголовки.

За исключением Фиделя, в передовицах и подзаголовках не было правды. Такие же радикалы, как и мы, молодые последователи Кубинской Революции и революции журнализма, определенный Монсека (слово «определенный» было моей самой дурной привычкой), который собственноручно писал редакционную статью в традиционной «Эстадо дже Минас», используя старую ручку Паркер 51. Он противостоял ветрам перемен, высказываясь из офиса на улице Гойас:

«Эта история со передовицами и подзаголовками – коммунистическая штука».

Говоря об этом, Гай дже Аламейда, который поддерживал Кубинскую Революцию и революцию журнализма, единственный из нас, который был на Кубе и вернулся, распевая песенку:

«Если дела Фиделя –

дела коммуниста,

тогда внеси меня в список...»

В те сладкие времена Еуро Арантес и Жозе Мария Рабело привезли из Рио дже Жанейро авторитетных современных журналистов (Вилсона Фигуэйредо, Жанио дже Фрейтас, Араужу Нетто – все они из «Журнала Бразилия»), чтобы давать нам уроки. Как можно забыть Жанио дже Фрейтас, молодого и худого, одетого в костюм и галстук, направившего наши восхищенные взгляды (Дауро Мендеса, Понсе дже Леон и меня) на репортаж «Красный цветок преступления»? Как можно забыть волнение в ожидании вновь вступившего в свою новую фазу развития «Трибуна да Импренса», имевшую мимолетную длительность с футбольным обозревателем Армандо Ногуэйра? Наконец, Еуро Арантес и Жозе Мария Рабело завершали соглашение с главным редактором, который был странным человеком. Он называл себя Педро-Пауло; всегда был одет в серый костюм, белую рубашку и черный галстук, а также черные туфли, чисто выбритый, с короткими волосами, разделенных на пробор слева (его единственная уступка господствующей идеологии в редакции). Не помню, видел ли я как он улыбается и не помню его полного имени. Но пока что я вижу его, возбужденного и тираничного (и сколько я должен тебе, Педро-Пауло?). У него была одна религия: передовица и подзаголовок. Он был вроде надзирателя, которому Еуро Арантес и Жозе Мария Рабело дали полную власть.

Одним из самых наших невинных развлечений было спускаться в кафе «Моко джа Лайа» пить кофе и есть пирожки. Однажды вечером, репортер Диджимо Пайва спустился попить кофе. Спустился, не вызывая подозрений, повесил пальто на спинку стула, с упаковкой сигарет в кармане, газетой в пишущей машинке с незавершенным предложением: «Мистер Антонио Лусиано, потребитель и совратитель наивных молодых девушек...» – да так и не вернулся. Там остался его пиджак в качестве предупредительного знака; поэтому Педро-Пауло решил запирать нас на в офисах. Никто не входил и не выходил, а он размахивал руками и двигался взад-вперед, крича:

«Делайте передовицу, сеньоры! Делайте передовицу!»

Мы могли лишь уходить совсем; прежде чем писать статью, молодые репортеры под его командованием шли в ванную или попить. Я помню победный день, когда написал свою первую статью. Педро-Пауло сгреб ее кончиками пальцев, похвалил мой черновик и покинул восьмой этаж Здания Пирапетинга, где был «Биномио», объявив хорошие новости:

«Роберту написал статью! Роберту написал статью!»

(О, что случилось с тобой, Педро-Пауло? Как я ненавидел тебя, Педро-Пауло, и с тех пор, теперь, какую нежность я чувствовал к тебе, ведь ты очень помог мне. Последнее, что я слышал о тебе, Педро-Пауло, что ты возил грузовики, зарабатывая деньги. Однажды, отчаявшись, потому что дела шли плохо, ты вынул 38 калибр и пять раз выстрелил в мотор, крикнув:

«Негодяй! Негодный предатель! Ты не принес никакого дохода! Подлец!»)

6.

Доверьтесь мне, Эркюль Пуаро

«Биномио» имела тираж около 30 000 экземпляров, отстаивая свои права каждый понедельник в газетных киосках. На каждый выпуск было по четыре читателя, содержание газеты переходило из уст в уста, порождая резонанс, поскольку наши читатели из Национального Демократического Союза были разнообразных политических мастей. Чтобы вы имели некоторое представление о моей ответственности в отношении репортажа относительно Хильды Ураган: Еуро Арантес и Жозе Мария Рабело надеялись удвоить тираж выпуска «Биномио» за шесть недель.

«Мы опубликуем новый репортаж», – сказал Жозе Мария Рабело, сражаясь с невидимой тенью, словно в самом деле занимался боксом. «Обрати внимание: нет ничего лучше, чем привлечь внимание читателей через секс, женщин, красивое, тайное. История Хильды Ураган взбудоражит всех».

Мы сделали список того, что я должен разузнать, начиная с дня рождения, детства и юности вплоть до 1 апреля 1959, когда она перестала быть Девушкой в Золотом Купальнике и ушла в Зону Богемы. Я полагал, что в каждой истории должен что-то не досказать, оставить неразрешенным, говорить о подозрениях, и исследовать все так, чтобы увлечь читателей и заставить их хотеть читать дальше.

«Настоящая премия Эссо», – настаивал Еуро Арантес. «Эта тема слишком хороша и то, каким типом повествования ты воспользуешься – совершенно новое в Бразильском СМИ; нет, даже во всем мире».

Затем Жозе Мария Рабело взял из своего выдвижного ящика стола что-то небольшое, размером с зажигалку, и сказал:

«Это твое орудие, Шерлок Холмс. Японская камера Минолта, которая может фотографировать даже в темноте. Пусть даже фото Хильды в репортаже подтолкнет к разгадке всей этой тайны».

Я последовал установленному порядку, обращаясь к духу Эркюля Пуаро, которого предпочитал Шерлоку Холмсу, намереваясь сделать то, что сделал бы детектив Агаты Кристи, если бы был на моем месте. Я был в стесненном положении: понимал, что в «Биномио» моя удача, в какой-то мере настоящая журналистика зависит от Хильды Ураган, если я умудрюсь распутать клубок тайны и ответить на вопрос:

«Почему Девушка в Золотом Купальнике оставила все и ушла в Зону Богемы?»

Из того, что я знаю об Эркюле Пуаро, прежде чем как начать расследование, он бы пошел к Хильде и затеял с ней откровенный разговор, даже если принять во внимание, что она сама должна быть готова рассказать правду, как обещала автору. Вот что я сделал: нашел Хильду, и та сказала:

«Даю тебе слово: 1 апреля 1964 я расскажу тебе все, всю правду».

«Но я не могу ждать, Хильда. На кону моя карьера журналиста».

«Я предоставляю тебе свободу расследовать. Однако то, что ты узнаешь, должно пройти через меня».

«Но это цензура. Ты ничего не рассказываешь и хочешь проверять все, что я узнаю о тебе?»

«Обещаю, что ничего не буду проверять. Это просто женское любопытство».

Тогда мы договорились, что по вторникам я буду приходить в комнату 304 «Чудесного Отеля» и подробно излагать результаты своих исследований о Хильде. Мы притворялись, что играем в шашки, пока я рассказывал. Она слушала без комментариев, а я пытался определить по ее реакции, являлась ли правдой та или иная подробность. В общем, ее лицо ничего не выражало, даже когда я побывал в Барбасене, где ее родители жили из-за неприятия к решению дочери, которое, естественно, шокировало их больше всех в Белу-Оризонти.

Я приехал повидаться с ними в их загородный дом в Барбасене; они разводили розы, выращивали только самые красивые, которые существуют на земле. Я пришел, готовый говорить, как Эркюль Пуаро, о тайнах роз. Как, изо дня в день, они смогли вырастить такую красивую розу? Они объясняли, в их голосах был акцент, немецкий и итальянский. Они пытались вывести чистую розу, на которую каждый мог смотреть и не находить изъянов.

Когда они заговорили в гостиной о чистой розе в их доме в Барбасене, я видел на стене фото их обоих рядом с Девушкой в Золотом Купальнике. Фото было сделано незадолго до того, как та ушла в Зону Богемы.

«Скажи мне, Эркюль Пуаро», – спросил я себя. «Что я должен теперь делать?»

И голос Эркюля Пуаро ответил с сильным французским акцентом:

«Встань и подойди, посмотри на фото поближе».

7.

Чистота розы

Когда я поднялся посмотреть на фото, мама Хильды встала у меня на пути и, явно нервничая, сказала с итальянским акцентом:

«Разве вы пришли сюда не из-за роз?»

«Не только», – выбрался я из ситуации, веря, что Эркюль Пуаро проклял бы мою честность. «Я также пришел из-за вашей дочери Хильды».

«Давайте поговорим о розах», – сказала мама Хильды, когда я вернулся к стулу. «Мы уже потеряли нашу дочь. Хотели, чтобы она была чистой, как роза. Но взгляните», – и мать Хильды придержала розу руками: «Ответьте: видели ли вы когда-нибудь такую чистоту в розе?»

Слушая отчет последнего события, пока мы забавы ради играли в шашки в комнате 304, Хильда очень оживилась. Она ходила походкой, которая так притягивала мужчин: она прохаживалась туда-сюда, говоря:

«Родившая сука! Родившая сука! Она так сказала? Бедняга! Бедняжка!»

8.

Спрашивая Фрейда

В следующий вторник я принес Хильде три фотографии ее родителей, которые сделал с помощью Минолты. Они не знали, что их фотографировали.

«Это для меня? Скажи, что я могу их взять, скажи».

«Я принес их тебе, Хильда».

«Как же мама постарела! Отец не слишком. Посмотри, эти морщины у ее глаз, у мамы их раньше не было».

Продолжая исследования, вдохновленный Эркюлем Пуаро, я назначил встречу с всесильным банкиром, который сделал все, чтобы жениться на Девушке в Золотом Купальнике, и ответил:

«Вы должны спрашивать не меня, а Фрейда».

«Почему Фрейда?»

«Потому что то, чем она теперь занимается – ее сущность. Хотите знать? Она не могла жить рядом со счастьем. Ее тошнило от счастья. Она всегда была религиозной и склонной к мистике. О, что я делал, чтобы жениться на ней. Я не пытался купить ее, нет. Я бы подарил ей даже луну, если бы смог. Я сказал ей, выходи за меня замуж, и твоим свадебным подарком будет дом в Нью-Йорке».

Слушая это, Хильда зажгла сигарету и прохаживаясь по комнате 304, курила и не говорила ничего.

9.

Ничего, кроме роз

Я представлял, как Эркюль Пуаро рассказывает банкиру анекдот о чистой розе, которую пытаются отыскать родители Хильды. Это я и сделал, но тот потерял терпение и взорвался:

«Даже не сравнивайте ее с розой! Это оскорбление для розы. Она дьявол. Когда я просил ее выйти за меня замуж, то предлагал ей дом на Авеню Атлантик в Рио дже Жанейро, рядом с Нью-Йорком. Вы знаете, что она ответила? Ее ответом был 1 апреля 1959».

Как известно читателям, 1 апреля 1959 был днем превращения Девушки в Золотом Купальнике в Хильду Ураган, и в этот день люди начали просыпаться по ночам».

10.

Следом за новыми уликами

Шли дни, Еуро Арантес и Жозе Мария Рабело начали проявлять знаки нетерпения, и у меня уже появились кое-какие неплохие сведения о жизни Хильды, но не было главного: ответа на тайну, которая пленяла город сильнее, чем, к примеру, открытие того, кто убил миллионера Азиза Абди, найденного мертвым в его дворце на Авеню Олегариу Масиель. Я играл двумя картами: пошел поговорить с психоаналитиком Элиу Пеллегрину и Отцом Агнальду, о которых уже упоминал, думаю, в первой части книги. Жозе Мария Рабело позвонил Элиу Пеллегрину, потому что оба были членами Социалистической Партии, и я поехал в Рио брать у него интервью. Это было днем в понедельник, в этот же день у него была Хильда, и никто не знал об этом. Когда я пришел к Элиу Пеллегрину, то учуял запах духов Хильды и сразу же спросил:

«Хильда была здесь?»

Но Эркюль Пуаро никогда бы не задал этого вопроса, и я заткнулся; Элиу Пеллегрину изначально был очень дружелюбен и, к моему сожалению, задавал вопросы такого рода: был ли я родственником поэта Карлоса Драммондом из Андрадже? Или была ли моей родственницей Мисс Минас Жераис Глоринья Драммонд, которая вышла замуж за журналиста Ибрагима Суэда? Только после этого он подтвердил: да, Девушка в Золотом Купальнике была его клиенткой, она рассказывала о себе, но он не может рассказать многого из-за профессиональной этики, не говоря уже о том, что он «высоко ценил ее», как и раньше, и добавил:

«Я совершенно не сужу ее».

В офисе висел сильный запах «Ландыша Счастья»; глазами Эркюля Пуаро я заметил, что в его офисе было два выхода и подумал: Хильда приезжает в Рио каждый понедельник, чтобы анализировать свою жизнь, и она только что ушла; я спросил:

«Хильда все еще ваш клиент, доктор Элиу Пеллегрину?»

«Если бы она и была моим клиентом, я бы ничего не сказал». И давая понять, что наш разговор окончен, он поднялся. Словно найдя наилучший способ закончить вопросы, он сказал:

«Тяжело, наверное, быть кузеном Карлоса Драммонда, да?»

Я грубо ответил:

«Вовсе нет! Тяжело грузить мешки и загружать товарами корабли с кофе в Сантосе».

Я покинул доктора Элиу Пеллегрину, уверенный, что Хильда до сих пор его пациентка, с чем Жозе Мария Рабело согласился. Я сменил курс на Отца Агнальду, исповедника Хильды, когда та была Девушкой в Золотом Купальнике.

11.

Смутные запахи духов

Будто я был Эркюлем Пуаро, а Жозе Мария Рабело – Шерлоком Холмсом, мы составляли в систему все зацепки, чтобы прийти к разгадке тайны Девушки в Золотом Купальнике. Послушайте, была лишь спорная догадка, которую упрямо обсуждали в Белу Оризонти, будто Хильда ушла в «Чудесный Отель» из-за финансового краха отца. Это было неправдой – ее отец не потерпел краха: когда они с женой уехали в Барбасену, сбегая от скандала с их дочерью, то сдали в аренду дом, находящийся на стыке районов Лурдес и Сан-Антонио, который я проверил. Они могли бы продать немецкий ресторан, который ввел их в финансовую беду; с другой стороны, думаю, тетушка Саузинья и читатели согласятся со мной: если Девушка в Золотом Купальнике хотела решить финансовые проблемы родителей, то приняла бы предложение банкира.

Я уже опросил ее бывших друзей, как девушек, так и парней, среди которых были бывшие возлюбленные. Все говорили о Девушке в Золотом Купальнике как о человеке, не зацикленном на деньгах; бывшая подруга сказала:

«Она последовательница Макиавелли».

Другая девушка, тоже подруга, спросила:

«Последовательница Макиавелли, но для кого? Лишь для себя самой. Потому что она главная жертва всей этой истории».

Это также маловероятно, с таким же успехом можно было думать, что причина крылась в разочаровании и отвращении к любви. Нет, наш персонаж, исходя из того, что говорили о ней ее бывшие друзья, не знала, что означает любить или быть любимой. Согласно большинству – она никогда по-настоящему не была влюблена.

«Но она садистка. Радовалась, когда заставляла мужчин страдать», – говорила бывшая подруга №1. И понизив голос: «Хотите знать главный ключ к разгадке всего, что она делает? Хильду тошнило от мужчин, которые были влюблены в нее. Знаете, какой была ее реакция, когда она узнала, что первый возлюбленный покончил с собой из-за нее? Она сказала, что чувствует сильнейшую потребность танцевать и поэтому пойдет в Теннисный Клуб и не перестанет танцевать».

Я начал подозревать, что Девушка в Золотом Купальнике ушла в Зону Богемы по необходимости: чтобы узнать, сколько мужчин готовы влюбиться в нее. Словно Дьявол Хильды, о котором я говорил, мог отравить любого, чтобы удовлетворить ее. Каждую ночь, минимум двадцать пять мужчин (она обычно управлялась с пятидесятью) влюблялись в нее. Но Шерлок Холмс, или Жозе Мария Рабело, предпочитали работать с гипотезой, которая, по крайней мере, повышала продажи «Биномио»: Девушка в Золотом Купальнике заключила договор с Богом или Дьяволом:

«Давайте крикнем со всех заголовков газет: Чертово Искупление Хильды Ураган!»

Мы бы сказали, что Девушка в Золотом Купальнике подарила себе пять лет страданий в Зоне Богемы в качестве искупления вины. Но... зачем? А наш Шерлок Холмс обычно говорил:

«Чтобы ее простили мужчины, которые покончили с собой из-за нее. Для этого нужно срочно поговорить с Отцом Агнальду».

В четверг, днем, за день до первой пятницы каждого месяца, Отец Агнальду пригласил меня в приходской дом Церкви Сан-Антонио. Он стоял у входа и ждал меня, словно уже оттуда набрасывался на каждого. Когда мы вошли в гостиную, я ощутил смутный и безошибочный запах «Ландыша Счастья». Отец Агнальду, человек спокойный, был передовым пастырем, которого часто посещали коммунисты. Назвав меня «сын мой», он пригласил меня присесть.

«Что я могу сказать тебе, данной мне ролью пастыря душ, Девушка в Золотом Купальнике, как ее все называют, исповедуется первую пятницу каждого месяца, и она прекрасная католичка».

«А сегодня, Отец? Она же исповедуется в пятницу?»

Удивительно, Отец Агнальду подал мне пепельницу, как будто тянул время, чтобы придумать, что сказать:

«Можешь курить, если хочешь, сын мой».

Я повторил вопрос, и Отец Агнальду ответил:

«Если бы она была здесь, я бы поприветствовал ее».

«Даже если она секс-символ города, Отец?»

«Она Божье дитя и к ней надо относиться соответствующим образом».

Я ушел, уверенный, что Хильда исповедовалась Отцу Агнальду в вечер четверга перед первой пятницей. Пятница месяца, которая объяснила бы едва уловимый запах «Ландыша Счастья» в воздухе.

12.

Прерывая расследование

Расследование Хильды шло своим ходом, когда я получил беспокойные новости в P.S. письма от тетушки Саузиньи, где она говорила о своих опасениях по поводу предстоящей забастовки тетушки Сианы против наготы Адама на фреске Матери Церкви в Сантана Дос Феррос. А также наконец-то тревожные новости о Прекрасной Б., уступившей родительскому давлению и согласившейся выйти замуж. Она договорилась о поездке в Европу, редкой в наше время, в обмен на ее соглашение. Я решил излечиться от крушения своих надежд, всецело посвятив себя не журналистике, как предлагал секретарь «Биномио», а самым романтическим и героическим способам забыть свою великую любовь.

13.

Борода под подозрением

Давайте вернемся к папкам Нельсона Сарменто, которые я умудрился прочесть годы спустя. Вот его наблюдения о бороде, которую я отпустил:

«...он отпустил бороду; эта неравномерная борода, должен сказать, жалко выглядит, не напоминает даже бороду Эрнесто Че Гевара. Полезно спросить: что скрывает борода? Поскольку мы говорим о романтике, возможно, борода связана с личным поражением: согласно сведениям, проведенным с людьми, это связано с Прекрасной Б., та извлекла выгоду из желания родителей выдать ее замуж. Фидель Кастро во время ссылки в Мехико, сказал, что избавится от бороды в день, когда свергнут Батисту. Он сказал это, но не сдержал слова – борода так и осталась. У меня есть серьезное подозрение. Готов поклясться, что:

«Я отрежу бороду тогда, когда Прекрасная Б. разорвет помолвку».

Поэтому нового бородача видели в кафе «Моко джа Лайа», пьющего «Свободную Кубу» в кругу левого сброда, так что следует рассматривать другую гипотезу. С тех пор, как бородачи из Сьерра Маэстра с триумфом вошли в Гавану, все они были с бородой, и пока не доказано обратное. Под подозрением все, нужно расследовать дальше...»

Не будем мешать Сарменто вести свое расследование; я должен рассказать новости о Святом, который исчез из рассказа.

14.

Влияние Дьявола Хильды

Мне известно: каждый вторник, пока мы играем в шашки в комнате 304 «Чудесного Отеля», я рассказываю Хильде о подробностях расследования, а Хильда Ураган узнавала новости о Святом. О том, что Брат Малтус решил принять приглашение Дома Элдера Камары, чтобы работать с ним, что приехал в Рио и жил в трущобах. Она очень оживилась и сказала свое обычное: «О, да, правда?»

Это «О, да, правда?» можно запечатлеть на страницах ежедневных газет. Когда Брат Малтус сказал этому писаке (мне), что он принимает приглашение Дома Элдера Камары, он также откровенно признался, почему решил пожить среди бедных: он чувствовал себя переносчиком болезни Дьявола Хильды.

«Я был заражен ее туфлей».

Когда я предложил ему вернуть туфлю, он отказался, сославшись на то, что хотел бы взять ее с собой в Рио, если не случится что-нибудь, что заставит его передумать.

Перерыв: прежде чем читатели и даже тетушка Саузинья начнут упрекать меня, что я рассказал Хильде о том, что Брат Малтус любит ее; так вот, я еще ничего не рассказал ей об этом.

15.

В поисках Сьерра Маэстра

В то время, как я уже сказал, в Белу Оризонти существовало Движение Фидель-Гевара, которое давало нам возможность мечтать о реальной Сьерра Маэстра. Вместе с новостью о Прекрасной Б., которая установила дату свадьбы, я собрал все свое недовольство вместе и погрузился в партизанщину, которая вдохновлялась Кубинской Революцией. Теперь каждое утро я шел партизанить под командованием Командира Лорки (его кодовое имя), который воевал в Испанской Гражданской Войне и давал нам ценные указания. Нас, партизан, было только одиннадцать, но буквально с чуть большим количеством умудрился управиться Фидель, чтобы создать Сьерра Маэстра в Кубе. Мы полагали, что могли бы сделать то же самое в Бразилии.

Командир Лорка был достаточно чокнутым, чтобы верить в то, что даже если мы не создадим диктатуру в Бразилии (наоборот, мы жили с улыбчивой демократией, управляемой избранным президентом Жуселину Кубичеком), то могли бы начать партизанщину, которой бы начали все подражать. Даже будучи бразильцем, Командир Лорка говорил с нами только по-испански. Это был официальный язык, на котором он разговаривал во время занятий.

Наше воспитание проходило в лесах, зеленом острове в Городском Саду, тогда это был один из богатейших районов Белу Оризонти, где сегодня располагается Вилла Париж. Место принадлежало родителям художницы Вилмы Мартинс, активистки Коммунистической Молодежи, которая хотела помочь Движению Фидель-Гевара и позволила нам использовать это место, откуда из соседнего санатория мы могли слышать, занимаясь партизанщиной, «Болеро» Равеля на полную катушку.

Но где бы могла быть наша Сьерра Маэстра? Выбор был за Командиром Лорка: им мог стать известный Хребет Куррал, охраняемый район Мангабейрас Белу Оризонти, как природное сооружение.

«Но, Командир Лорка», – размышлял товарищ Ортис, «нас всех убьют воздушные силы, верные правительству. На Хребте Куррал нет деревьев, и нас всех разгромят».

Командир Лорка сказал, что менее, чем через семьдесят два часа, восстанет вся Бразилия, и у нас будут деревенские, городские, трущобные партизаны в Рио, потому что Движение Фидель-Гевара имеет много ответвлений. А если мы сможем продержаться семьдесят два часа, то согласно лихорадочной вере Командира Лорки, Бразилией овладеет мучительная болезнь, безнадежность и господство американского империализма. Командир Лорка повторял свое любимое высказывание:

«Нужно искать рассвет!»

16.

Ровно в пять часов дня

Меня не волновало, что я мог умереть в партизанской войне. Это была бы моя месть Прекрасной Б.; когда Командир Лорка решил, что в следующее семнадцатое июля, ровно в пять часов дня, наша партизанская команда захватит Хребет Куррал. Первым на это задание вызвался я.

Нас всех поубивал бы военный отряд и воздушные силы, если бы кое-что не произошло за ночь до этого. То, что спасло нас.

17.

Вас всех жестоко убьют

За ночь до семнадцатого июля я был в кафе «Моко джа Лайа», распивая «Свободную Кубу», напиток, который мог бы стать последним в моей жизни, когда приехала товарищ Таня, единственная женщина в нашей партизанской группе.

«Давай-ка уберемся отсюда», – сказала она. «Мне нужно поговорить с тобой о чем-то важном».

Вниз по улице я провел ее в офис «Биномио», на восьмой этаж Здания Пирапетинга, которое пустовало после девяти часов вечера. У меня был ключ, мы вошли. Произошедшее вслед за этим было трудно забыть. Оно достойно рассказа, это было прекрасно. Ей было, может быть, двадцать лет. У нее была светлая кожа, пальцы правой руки были запачканы сигаретой. Когда я открыл офис «Биномио», она сказала:

«Я хочу признаться и потребовать у тебя кое-что».

Сначала она призналась:

«Я люблю тебя».

Затем последовало ее требование, еще более удивительное:

«Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью».

Скинув одежду, она упала в мои руки, и я любил ее. Мы лежали на диване редакторского офиса «Биномио», затем она одела платье, непохожее на партизанское, делавшее ее привлекательней, вытащила из сумочки билет на самолет и сказала:

«Я еду в Сан-Пауло первым же рейсом».

«Ты с ума сошла? А как же наша Сьерра Маэстра?»

Она зажгла сигарету, выдохнула струйку дыма, очень возбужденная, что делало ее еще красивей, и сказала:

«Ты, должно быть, спятил, раз хочешь взять Хребет Куррал. Тебя жестоко убьют. Армейская Разведка и Воздушные Силы уже знают. Как только вы захватите Хребет Куррал, вас всех пришлепнут».

«Как ты узнала об этом?» – спросил я.

Она выпустила еще струйку дыма:

«Я шпионка и работаю на Армейскую Разведку вместе с Нельсоном Сарменто. Я присоединилась к движению, чтобы за тобой шпионить. Но потерпела неудачу. Я влюбилась в тебя, как сумасшедшая».

Она нервно затушила сигарету и сказала:

«А теперь мне нужно идти. Скажи друзьям. И не думай обо мне плохо».

Она спустилась на лифте одна, а я сразу же последовал совету рассказать о случившемся наших партизанам.

18.

Одинокий боец

Я бы хотел сказать, что мы остались живы, но не мог, это было неправдой. Ровно в пять вечера, партизан в берете и старой международной униформе, в которой дрался на Испанской Гражданской Войне, одиноко взял позицию на вершине Хребта Куррал. С пулеметом в руках, он кричал по-испански в мегафон:

«Нужно искать рассвет!»

Немного погодя, Хребет Куррал окружил Военный Отряд и вражеские самолеты, кружившими над головой там, где стоял партизан. Кто-то говорил «он сошел с ума». Другие «он партизан». Он стрелял в солдат, которые поднялись на Хребет Куррал, и прежде чем Воздушные Силы кинули бомбу на вершину горы, его последними словами были:

«Нужно искать рассвет!»

19.

Вокруг Атлантического Океана и

шпиона Минас Жераис

Два дня газеты говорили о Командире Лорка, но на третий день забыли, когда на пресс-конференции Хильда-Ураган (героиня всех разговоров) объявила, что ей сделали предложение два полковника-миллионера, владельцы ранчо.

Одним был полковник Поссидонио, владелец какао в Ильеусе, он сказал, что был вдохновителем персонажа-полковником романа Жорже Амаду «Габриэла, Гвоздика и Корица». Он предложил ей Атлантический Океан в качестве подарка к свадьбе. В своей грубоватой манере говорить, он объявил репортерам (среди которых был и ваш писатель), что собирается подарить Хильде самый редкий подарок для женщины Минас, потому что у Минаса нет океана, что было причиной печали всего народа:

«Я подарю Хильде дворец на пляже Ильеуса, с окнами, выходящими на океан, поэтому она будет ощущать себя властительницей океана. Она и статуя Леманжа».

Полковник Жоау Филогониу, владелец быков из Убераба, наоборот, предлагал Хильде ранчо такого размера, что Минас было бы размером с нос (если бы вы увидели Минас на карте, то он был бы только носом по сравнению с истинным размером земли).

Пока газеты сообщали о войне меж двух полковников, бившихся за Хильду, очереди в «Чудесный Отель» стали еще длиннее. Однажды днем человек поднялся на тринадцатый этаж Здания Жоаким де Паула и продемонстрировал плакат, где говорилось: «Я люблю тебя, Хильда Ураган», угрожая спрыгнуть. Посреди толпы радио оповещало о происходящем там, а репортер Освальдо Фариа, который собирался поехать в Сан-Куэнтин, чтобы взять интервью у сидевшего в газовой камере в США, умудрился поговорить с человеком:

«Я не спрыгну, если Хильда поцелует меня».

Я был в офисе «Биномио», когда узнал, что происходит и выбежал оттуда, чтобы увидеть все это; защищенная двумя пожарными, Хильда удовлетворила желание человека, поцеловала его в том окне, это видели все, и спасла его. Никогда еще Хильды не была так популярна.

20.

Три важных факта. Или четыре

Факт №1: Я был в офисе «Биномио», когда позвонил Брат Малтус: ему позвонили и попросили помочь Молодым Католическим Рабочим (МКР) в Бело Оризонте; таким образом, он перестал работать с Домом Элдером Камара и жителями трущоб Рио.

Факт №2: поскольку я не пришел поиграть в шашки в предыдущий вторник в комнату 304 «Чудесного Отеля», из-за этого мне позвонила Хильда. Она попросила прийти как можно быстрее. Через несколько минут она даст пресс-конференцию касательно полковников, которые хотели жениться на ней, и ей нужно было мое мнение.

Факт №3: Узнав, что Брат Малтус больше не остается в Рио, Хильда сказала, что между Атлантическим Океаном и носом Минас Жераис, она предпочла бы остаться в Аррудас, вблизи узкой речушки, которая одиноко течет на границе Белу Оризонти рядом с Зоной Богемы.

Факт №4: Хильда сказала репортерам, что она не может принять предложений обоих полковников, но она благодарит их от всего сердца, и объясняет отказ тем, что любит другого мужчину.

«Это невозможная любовь», объявила она, «но даже так я должна быть ему верна».

21.

Ультиматум

Так как Хильда становилась все более известной вследствие недавних событий, и я предоставил на рассмотрение свои первые шесть репортажей, Еуро Арантес и Жозе Мария Рабело дали мне ультиматум: или я найду хороший аргумент или им будет жаль, но мои услуги больше не потребуются «Биномио».

22.

Спятивший и Бродяга

Среди репортеров моего поколения был будущий партизан Фернанду Габейра, я был уверен в неблагополучном конце моей карьеры. Среди нас был культ репортера-героя, наследника Жозе Леала из журнала «Крузейро», чья известная проза была написана с претензиями на сумасбродство, что сделало его пациентом психушки в Рио, которую он называл «Филиал Ада».

Дело Жозе Леала все еще помнили наши репортеры, когда его последователь появился среди нас, который упек себя в больницу Рауля Суареса, пугающего и зловещего местечка. Его звали (так написали в статье) Мауро Сантайана, который позднее, во время внезапного вторжения в Чехословакию войск Варшавского Договора, собрался осветить события как корреспондент «Журнала Бразилия», используя псевдоним Лауро Кубелика. Через несколько дней в больнице Рауля Суареса Сантайана стал героем. Немного завидуя, Фелипе Анри Драммонд, мой открыватель и великолепный репортер своего дела, записал:

«Драма Сантайаны не в его заточении в Рауль Суарес. Проблема обнаружилась там. Доктора говорили: «Этот, нет, этот самый спятивший».

Что я мог сделать, чтобы сбросить с пьедестала Сантайану?

Я всерьез подумал о другом репортере «Биномио», который был моим товарищем еще со времен студенческих демонстраций, Ауреклиджес Понсе дже Леон. Он отпустил волосы и бороду, босой и одетый, как бродяга, со старой шляпой в руке, которую протягивал щедрым душам, нищенствовал у порога Церкви Сан-Жозе. Итог этого завершился успешным репортажем «Биномио», сделавший автора известным и преумножил мое разочарование, я едва скрывал зависть.

О, я был молод и полон желаний. Помню, как отчаянно пытался скрыть зависть, которую чувствовал. Отчаянно искал такую тему, чтобы пальчики читателей зашевелились по твоему имени в газете и могли привлечь внимание Прекрасной Б.. Шел к психиатру за помощью, чтобы победить страх болезни, страдал от нескольких воображаемых болезней, веря, что меня хватит удар, как отца. И я спросил психиатра, Доктора Аспасиа Пиреша, должны ли меня отправить как психа в Больницу Барбасена, там, где держат твоего идола, когда ты был подростком, Элено дже Фрейтаса, знаменитого игрока «Ботафого» и «Регатас», которого толпа звала Жильда, из-за фильма Риты Хейворт, потому что он был очень красив, как кинозвезда.

«Хорошо», – говорит психиатр, Доктор Аспасиа Пиреш. «Я найду способ отправить тебя как сумасшедшего в Больницу Барбасена».

Но я не должен притворяться сумасшедшим, меня ждет самый великий репортаж в жизни, чтобы положить конец исследованиям, связанным с Хильдой Ураган.

23.

Северо-восток на продажу. Кто хочет купить?

Успокойся, тетушка Саузинья, успокойтесь читатели, успокойся, тетушка Сиана (которая, надеюсь, сделала это далеко от нас): приглашаю вас в дом своей матери, на улицу Сеара. У меня в руках номер «Эстадо дже Минас». Я читал его, пока ждал обеда, и обнаружил кое-что загадочное в одной истории, и это заставило меня быстро поесть и заторопиться назад в офис «Биномио» с газетой в кармане. Депутат штата, Теофило Пиреш, известная личность на радио, во время выступления в Ассамблее, был обвинен в перевозке пассажиров на северо-востоке, которых везли в грузовиках и продавали как рабов в Монтес-Кларос. Это было время строительства Бразилии, время радостного возбуждения от правления губернатора Жуселину Кубичека, который обещал пятьдесят лет развития уложить в пять лет. Карнавальный марш той эпохи Клесиуса Кальдаса и Армандо Кавальканти пел Жоау Диас:

«Папа авиации был шахтером, родившемся с манией летать, и непоседа не мог успокоиться. Он сказал: до свидания, Минас Жераис,

Мама, я еду в Гоиас…»

Жуселину Кубичек был весельчаком; у него не было сухой улыбки других политиков, он всегда улыбался, его улыбка была как торговая марка. Известный как «золотые ноги танцора» и способностью видеть большие проекты (когда был мэром Белу Оризонти, соорудил площадь Пампульа). Карлос Ласерда и известная музыкальная группа относились к нему почти также, как к Жетулиу Варгас. Но Жуселину Кубичек не собирался стрелять в себя.

Было трудно поверить, что веселый губернатор Жуселину Кубичеком, со всеми надеждами и мечтами на благо страны, цветок или птица Оскара Нимейера, продавал людей с северо-востока как рабов в Монтес-Кларос. Когда я добрался до «Биномио» с репортажем «Эстадо дже Минас» в руках, Жозе Мария Рабело очень оживился, поскольку ему пришла в голову идея, а на следующее утро фотожурналист мы с Антонио Косенца вылетели в Монтес-Кларос.

24.

Неверующий молится

Пока мы с фотографом Антонио Косенца прогуливались по бетонной площадке аэропорта солнечным утром, у меня было чувство, что меня ведут на расстрел. Я боялся летать, а когда мы сели и пристегнулись и самолет оторвался от земли, я был уверен, что умру и решил, если самолет не потерпит крушения, что приеду обратно в Белу Оризонти и завоюю Прекрасную Б.

Но казалось, будто у меня нет этой возможности. Как только самолет поднялся, то начал болтаться. Он падал, казалось, только земля могла остановить его. Я пытался тянуться мыслями к Прекрасной Б. – когда мои часы показали пятнадцать минут, самолет попал в вакуум и этому не было конца, а когда, наконец, он снова начал взбираться наверх, то дрожал как птичка, которая страшно вымоталась в полете. Мои атеистические и коммунистические убеждения в 5000 метрах от земли улетучились, и я начал молиться.

(Да простит меня тетушка Сиана, но когда я присоединился к Коммунистической Молодежи и почувствовал глубокое облегчение. Понимаете, будучи активным коммунистом с билетом и прочим, я не нуждался в ежедневных молитвах перед сном. Я не должен платить долги в молитвах или посещать храмы, молиться святым и другим душам иного мира. Хороший тому пример – экземпляр «Евреи без денег» Майкла Голда, одного из моих товарищей того времени, который до сих пор лежит у меня дома, и которая испещрена долгами, которые я опишу здесь:

- четыре мессы для душ чистилища в благодарность за успешную сдачу математики в школе, без сигары Профессора Киндле, как делали другие студенты;

- 336 «Наших Отцов», 457 «Аве Марий», 300 «Наших Богородиц», которые пройдены с Отцом Киль, который поймал меня на чтении ужасающей книги «Рыцарь Надежды» Жорже Амаду, замаскированный под учебник географии Моисея Жиковате, забрал у меня книгу и после приговора «Мы имеем красного на уроке», пообещал донести на меня ректору, Отцу Кокейрао и в Допс;

- 3 молитвы и 275 «Наших Богородиц» для Санта Рита дже Кассиа, покровительнице немощных, в благодарность за Прекрасную Б., разорвавшую помолвку за три месяца до свадьбы, к большому неудовольствию ее отца;

- 3 мессы и 3 молитв в пользу канонизации Отца Эустакио, который поддерживал меня в науке и проклял как нежелательный элемент после доноса Отца Киля за «Рыцаря Надежды», символично сожженный на школьной площадке во имя демократии.)

25.

Это была ферма. Но там не было скота

Там были люди

Когда самолет перестал подпрыгивать, то я прекратил молиться и посвятил в свой план Косенца: не только чтобы услышать свидетельские показания насчет продажи рабов, но что куплю одного, а мы привезем его в Белу Оризонти. Косенца будет все фотографировать, но я не смог представить, что реальность будет лучше, как и случилось в дальнейшем.

Монтес-Кларос, пыльной город, был полон хорошеньких девушек, чьи глаза не опускались стыдливо, смотрели прямо в глаза, как и происходило дома, даже в Белу Оризонти. Все отрицали существование торговли людьми. Даже мэр, Симеау Пиреш, брат депутата Теофилу Пиреша, отрицал все. Что грузовики шли через Монтес-Кларос, везя людей, которые были беженцами, никто не отрицал (это было ведь принародно и постыдно), но продажа их в качестве рабов, нет, это было неправдой. Тогда мы решили дождаться следующего дня и надеяться, что грузовики пройдут мимо.

Мы провели странную и невероятную ночь в Монтес-Кларос: я в объятиях женщины, горевшей в лихорадке в Зоне Богемы. Косенца лег спать в комнате отеля с тапочкой в руке, со слабым включенным светом, борясь с тараканами, человек большого города, смущенный шумом вокруг, боясь подхватить болезнь. Рано утром, в Зоне Богемы, меня разбудили стуком в дверь, где я спал рядом с жаркой шлюхой. Я открыл глаза и уставился прямо на Антонио Косенца. Мы пошли в наш отель, быстро позавтракали, заплатили по счету и в джипе с нанятым водителем прибыли в окраины Монтес-Кларос, ожидая первый грузовик.

Было красивое ясное утро, словно показывая, что погода может быть сообщником преступления. Пока мы ждали грузовик, солнце и голубое небо исчезали, это произошло быстро. Появился большой Форд, полный людей. Мы проследовали в джип и, где дорога разветвлялась между Монтес-Кларос и Пирапора, остановились у заброшенной фермы. Пассажиры, мужчины и женщины, а также один старик и ребенок, начали слезать с грузовика. Покрытые дорожной пылью, они разбрелись в разные стороны, еще недавно защищенные от солнца, ветра, и, кто знает, может и от холода и нескромных взглядов, брезентовым верхом. Мы подошли к владельцу грузовика и этих жизней. Это был худой человек с маленькими усиками, короткими волосами, и многодневной щетиной; у него была во рту зубочистка и запах людей из северо-востока. Его звали сеньор Жука, из Параибы, и я приблизился к нему вместе с Антонио Косенца, который держал на шее камеру; сказал, что заинтересован в человеке, который будет работать на обработке кофе, на плантации моего отца в Вале ду Рио Досе, в Минас.

«Возьмите не одного, а нескольких, молодой человек», – сказал сеньор Жука с северо-восточным акцентом. «Я сделаю вам приятную скидку в цене».

«Сколько, сеньор Жука?» – спросил я.

«15 сотен. Но если молодой человек возьмет двух, я снижу цену».

«Снизите насколько?»

«Двое за 25 сотен».

«Цена одинакова на мужчин и на женщин?»

«Чуть более ценны женщины, молодой человек, они работают на тяжелой работе лучше мужчин».

Я повернул к грузовику, согласно стратегии, не знаю, сказал ли я о плане, если не будет возможности для Косенца воспользоваться фотоаппаратом без присутствия сеньора Жуки, который почувствует, что фотографируют. Мы не могли заставить его отвернуться, потому что было необходимо иметь документ, доказательство, подтверждающее правдивость сделки. Итак, пока я бродил вокруг, Косенца бочком уводил сеньора Жуку и таинственно разговаривал с ним, что я расточительный сынок и мой отец не доверяет мне по-настоящему, и он, Косенца, был здесь в качестве контролера, по приказу отца, и ему нужна квитанция продажи. Некоторые фото в качестве доказательства. Сеньор Жука быстро согласился, и по знаку Косенца, я сказал сеньору Жуке, что я хочу выбрать людей из присутствующих. Сеньор Жука выстроил их в линию, а я начал их рассматривать. Фото, сделанные Косенца произвели фурор: они показали меня, одетого в черные брюки и белый полосатый пиджак, рассматривающего людскую очередь, а на заднем плане забор фермы – я осматривал их руки, требуя, чтобы они пошевелили пальцами, чтобы увидеть, могут ли они работать, чтобы они открыли рты, показали зубы. Тогда я вдохновился: история произведет еще больший фурор, если я смогу купить женатую пару, мужа и жену. Я сказал сеньору Жуке:

«Я бы хотел купить женатую пару».

Была лишь одна женатая пара: Мануэль, типичный житель деревни Северо-Востока, чья правая рука имела поврежденный палец, и он пытался это скрыть, и его жена, Франческа, намного моложе его, изящная мулатка. Ее нельзя сравнивать с Габриэлой Жорже Амаду, но она была женщиной полной жара и очарования. И тогда я начал торговаться с сеньором Жукой: он хотел пять сотен за пару, но у меня не было столько. «Биномио» дал мне только четыре сотни, поэтому я должен был купить только одного человека. Я предложил четыре сотни за двух, указывая, что у Мануэля повреждена правая рука. Сеньор Жука согласился, взял меня за руку и подмигнул мне с зубочисткой во рту; сказал, что они теперь всегда будут у меня работать, теперь они мои.

«Плати четыре с половиной сотни», – попытался он в последний раз.

«Четыре сотни».

«Договорились, молодой человек», – он согласился.

Купленные Мануэль и Франческа ликовали, а Мистер Жука послал их забрать вещи. Я отдал деньги и Косенца запечатлел это на фотоаппарат. Тогда Мистер Жука написал чек и дал Косенца, чтобы отец мог увидеть, а «Биномио» опубликовать.

Как забыть все это происходящее на ферме в Монтес-Кларос? Как забыть глаза сорока пяти беженцев, мужчин и женщин, смотрящий глазами голодных собак, умоляющих купить их? Когда Мануэль и Франческа забрали вещи, которые были всем в этом мире, старик покинул сборище и подошел ко мне. Даже теперь, после стольких лет спустя, я отчетливо помню его: высокий и худой, с неопрятной бородой и нечесаными волосами, одетый в дырявую одежду и опирался на палку; темно-зеленые глаза, освещенные светом, он казался немного тронутым. Он выглядел как Мессия. В одном метре от меня он протянул в почтении свою палку и сказал:

«Будь благословен Нашим Господом Иисусом Христом!»

«Да будет так всегда», – ответил я.

«Бедным я был доставлен на Божью Землю, чтобы разузнать, что происходит в сердцах людей».

Сеньор Жука не тратил времени:

«С этим пророком, молодой человек, я могу дать тебе хорошую цену». И встретившись с моим молчанием, «Заплати только пять сотен крузейро за него. Это китайский слуга».

«Но что мне делать с пророком, сеньор Жука на кофейной плантации?» – спросил я, будто не был журналистом под прикрытием.

«Я могу помочь молодому человеку излечить душу», – сказал пророк, опершись на палку, «потому что конец времен придет, и никто не сможет очистить и защитить свою душу от огня Ада».

Столкнувшись с моим удивлением, он продолжал:

«Я могу показать завтра молодому хозяину. Я могу предсказать, что вас предадут ваши кровные родственники».

Мистер Жука предложил:

«Возьми пророка за две сотни и пятьдесят».

Перед тем как что-то сказать, пророк продолжал в том же тоне:

«Я могу также предсказать вам, молодой человек: вам нужно заботиться о Бразилии».

Косенца потянул меня за руку: мы должны уйти быстро. Тогда маленький мальчик тринадцати лет, с шоколадной кожей, индейскими глазами и прямыми черными волосами, упал на колени передо мной и обнял за ноги:

«Возьмите меня, молодой хозяин. Ради Бога, возьмите меня».

Я не мог взять тебя, маленький мальчик, ни тебя, ни пророка; и пророк закричал:

«Грядет конец мира!»

Мы оставили это место в радостном возбуждении и осознании, что у нас есть история с международным размахом. Но была проблема, которую нужно было решить: наши деньги потрачены. Как мы сядем на самолет вместе с Мануэлем и Франческой? Мы ухитрились взять в долг у Эдгара, местного журналиста, который был одним из редакторов «Биномио». Наша история стало известна в Монтес-Кларос, как выруливал с посадочной полосы самолет, кавалькада машин, управляемая мэром, Симеао Пирешом, мы прибыли в аэропорт, чтобы забрать людей оттуда и таким образом забыть имя этого города. Было облегчение, когда самолет оторвался от земли. Когда самолет прошел зону турбулентности и упал в вакуум, Мануэль и Франческа просили защиты у отца Сисеру Ромау Батиста.

Эта история была опубликована в «Биномио» под фанфары следующего понедельника и имела не только семейный, но международный отклик – в журнале «Время» говорилось об этом, с моим фото неподалеку от Мануэля и Франчески. Пара начала жить сказочно: взятые мной и Косенца в Рио на интервью в известную программу Мурило Нери, по телевидению Тупи, они были героями вечера. Программа длилась четыре часа, а затем у нас взяли интервью; Мурило Нери попросил зрителей посылать возможную помощь Мануэлю и Франческе. Одежду, обувь, украшения и даже элегантные платья присылались без конца.

26.

Мы не можем вкусить свободы

Я был успешным репортером. Очень успешным. Моя жизнь как журналиста изменилась также, как и жизнь Мануэля и Франчески.

Они, которым было нечего есть, теперь были сыты; они, которым было нечего одеть, теперь имели много одежды; у них были гитары, часы, украшения, аккордеоны, радио, подаренные в Рио; они получили кучу нужных вещей, что можно было отправлять грузовой самолет. И они были свободны. Поэтому они не хотели уезжать к себе на родину, я послал их к сестре на ферму Освальдо Драммонда в Сантана Дос Феррос. Но они приехали туда как герои и не хотели ничего сажать или выращивать кофе. Вместе они жили очень плохо; Мануэль хотел играть на гитаре, а Франческа флиртовала с мужчинами, одеваясь в красивые платья. Когда они наконец оставили кофейную ферму и появились у дома на улице Сеара, все их имущество состояло из гитары Мануэля и голубого платья Франчески с белой бахромой. Они продали все и стали еще несчастнее, чем когда оставили Северо-Восток. Я спросил их, хотят ли они вернуться обратно. Они сказали, что нет. Хотят ли они переехать в Сау-Паулу? Нет. Мануэль сказал:

«Мы твои, Роберту».

Я объяснял им, что они свободны. Но Мануэль, поддерживаемый Франческой, сказал, что они не хотят быть свободными. Я говорил с ними о свободе, а Мануэль сказал:

«Мы не хотим есть свободу».

Я дал им денег, и они ушли, но они всегда возвращались обратно и говорили, что они мои, что я приобрел их с чеком и всем остальным, что они согласны подчиняться мне. С тех пор я больше ничего не слышал о них.

27.

Сарменто приехал снова

Это было великолепно: помимо национальных откликов, обсуждающих продажу людей на страницах «Времени», с моим фото рядом с Мануэлем и Франческой, это превзошло все остальные репортажи Бразилии. Моя цена в «Биномио» повысилась, мера успеха и телефон в офисе был для меня. Обычно молодые женщины были без ума от моего успеха как репортера. С многими девушками я забывал о Прекрасной Б.; затем я получил закодированную телеграмму от тетушки Саузиньи; она гласила:

«Б. все еще в Белу Оризонти точка Чистое небо точка Обнимаю Саузинья».

Однажды вечером я уходил из Ассамблеи на улице Тамоиус, когда почуял, что меня преследует тайный агент Сарменто. В моем досье он описал тот день в своей сюрреалистической манере:

«...он сбрил бороду после провала обратить Хребет Куррал в Сьерра Маэстра; но в его глазах все еще был тот блеск – и из-за этого подозрительного света я мог снова возвратиться к этим вопросам. Сегодня я отправлю его в тюрьму, я ждал, пока он покинет Ассамблею, куда он пришел, чтобы насладиться успехом истории северо-востока. Он видел, что я следил за ним, он пересекал Авеню Амазонас и исчез. Я искал его немного позже на улице Сау-Паулу в очереди на автобус до Нова Суиса. Я мог бы взять его, но он направлялся к Прекрасной Б.; я соблюдал дистанцию, шпионя за их счастьем...»

Это было правдой, и я расскажу об этом через некоторое время.

(День наступал, после военного переворота в 1964, когда шпионы из появившихся новых агентств, таких как Департамент Информационных Операций, Советская Военно-Морская Пехота, Бразильское Агентство Разведки, что мы бы скучали по тебе, Сарменто, по твоей утиной походке, по твоему пальцу с крутившимися на нем ключами, по твоим волосам «Принц Валиант» и конечно же, по твоей дружбе, которую мы заслужили. Действительно, Сарменто – и где вы, те дни? – твое присутствие, которое мы, левые, сами оценили, также имело для нас значение: мы чувствовали важность существования шпионажа за нами, потому что была определенная наивность – в тебе или в нас. Когда пытки, смерти, исчезновения начались после 1964, о, Сарменто, в глубинах сердец, мы скучали по тем дням, когда мечтали о Сьерра Маэстра, а ты преследовал нас, надеясь разузнать, раньше кого-либо, кто из нас будет следующим Фиделем, кто Че, кто Сиенфуэгос. Мое почтение, Сарменто, и я искренне надеюсь, что ты читаешь это.)

28.

Встреча с Прекрасной Б.

Сбежав от Сарменто, я зашел в парфюмерный магазин; со мной был спутник, репортер «Биномио» Понсе дже Леон, который был также членом группы партизан на Хребте Куррал. Мы подождали немного и перешли улицу Сау-Паулу, скрылись в толпе, ожидавшей автобус до Нова Суиса и Барбасены; и тогда я увидел в очереди до Нова Суиса Прекрасную Б.; я сказал Понсе дже Леон:

«Это она».

«Кто она?»

«Прекрасная Б.»

«Ну так иди и поговори с ней», – сказал Понсе дже Леон; и пока я колебался, он продолжил: «Иди или я сам подойду и скажу, что ты здесь».

Я подошел, чтобы поговорить с ней; я был очень обеспокоен, но Прекрасная Б. была счастлива меня видеть. Позднее я узнал, что она ждала меня и приходила каждый день, поскольку видела меня в тех местах. Я онемел: она встретила меня улыбкой, словно уже все решила, эту пленительную девушку я встретил однажды утром несколько лет назад на футбольном поле клуба «Айморе» в Сантана Дос Феррос, когда она пришла на игру, в которой я не принял участия из-за поврежденного колена.

Нет, я не могу вспомнить все, что случилось в очереди до Нова Суиса. Да, я проводил ее в дом тетки на Авеню Амазонас в Белу Оризонти, где она остановилась. Она пригласила меня, мы стояли и болтали у главной двери, опершись о стену, пока не стемнело. Когда пора было уходить, я спросил Прекрасную Б., есть ли у нее возлюбленный. Та ответила утвердительно. Это был дальний кузен, который хотел на ней жениться. Я спросил ее, хочет ли она выйти за него замуж. Она сказала, что нет. Мы решили увидеться снова. Где? В доме ее тетки. Когда я уходил, она спросила:

«Ты действительно коммунист?»

«Да», – ответил я серьезно.

«А ты ешь жареных младенцев?»

«Ем».

Она засмеялась, а у меня наступил период бурного счастья. По наивности я верил, что, став достаточно известным репортером после той истории, о которой рассказывал даже журнал «Время», что теперь для нас нет преград.

29.

Тайные встречи

В то время я очень любил такие стихи:

- Чилиец Пабло Неруда:

«Я могу написать печальные строки

для нас сегодня ночью,

Я бы написал, например, что

Я любил ее и, иногда

Она тоже любила меня...»

- Турок Назим Хикмет:

«Заснуть сегодня,

а проснуться через десять лет...»

- Афроамериканец Лангстон Хьюджес:

«Лежать на солнце

и танцевать, петь и прыгать,

вот мое желание

до самой ночи,

такой же черной, как я...»

- Француз Поль Элюар:

«Нет ничего сильнее

любви,

Протянув свою мечту,

Прочно установившись в истине...»

- Кубинец Николас Гийен:

«Великие смерти

никогда не умирают...»

Но по правде, война началась и гимн нашей с Прекрасной Б. битвы спел бы Том и Винициус:

«Я знаю, и ты знаешь,

даже если жизнь хотела,

но ничто в этом мире

не отберет тебя у меня...»

Однажды утром я получил срочную закодированную телеграмму от тетушки Саузиньи; она гласила:

«Тучи в небе Точка Письмо следует Точка Обнимаю, Саузинья».

Правда ли, что тетушка Сиана, сражаясь против наготы Адама в Матери Церкви Сантана Дос Феррос, наконец начала голодовку? Нет, чтобы говорить о тетушке Сиане, тетя Саузинья не использовала бы закодированные слова. В любом случае, днем, Прекрасная Б. позвонила в офис «Биномио», и сказала, что немедленно должна меня увидеть. Мы встретились в очереди до Нова Суиса, и правда (которую также тетушка Саузинья написала) заключалась в том, что ее тетушка в Белу Оризонти, сторонница брака племянницы с дальним кузеном, написала письмо брату, отцу Прекрасной Б., рассказав ему последние новости и спросила:

«Что я должны делать? Решай и я послушаюсь».

Отец Прекрасной Б. распорядился прекратить встречи.

Тетя позвонила Прекрасной Б. и сказала ей решение: встречи не могут продолжаться в ее доме. А теперь? Мы поменяли гимн: наш гимн был песней Мигеля Густаво: «А теперь, что дальше?»

«Они запретили мне любить тебя,

запретили видеть тебя,

запретили гулять,

тщетно спрашивать о тебе

(...)

Они запретили больше:

закрыли двери и наша любовь

забила тревогу:

А что теперь? А что дальше?»

После нескольких незабываемых стычек в доме ее тети из Итабиры и тети из Сантана Дос Феррос (та, чей смех был так долго запрещен), отец Прекрасной Б. сказал, что она должна выбрать выходить замуж за кузена или он больше не считает ее дочерью; это был скандал в Сантана Дос Феррос.

Мир действительно катился вниз, а Сантана Дос Феррос большими шагами приближался к Содому и Гоморре. Прекрасная Б. позволила счастью отца выскользнуть из рук, чтобы выйти замуж за коммуниста, который не имел ни гроша.

30.

Осада карантина

Было солнечное утро четверга, которое символизировало сущность моего бытия: я взял два выходных дня от работы в «Биномио» и в компании Арамела, репортера и фотографа Понсе дже Леона, который фотографировал все, мы собрались в Сантана Дос Феррос, чтобы объявить о моей помолвке с Прекрасной Б., даже в против ее отца. Церемония должна была состояться в доме ее тетушки Невиты, с ее изумительно оскорбительным смехом. Пока алый Мерседес Арамела кружил по пыльной дороге, я думал, что время изменяло в мире все.

«За два часа, Понсе дже Леон», – советовал Арамел, «Ты посетишь Содом и Гоморру!»

Арамел явно преувеличивал, но еще недавно, менее двух лет назад, один год и восемь месяцев, Сантана Дос Феррос так изменился, что стал казался чужим. Ничего не осталось от Отца Нельсона, с его веселыми запретами; с приезда Отца Жералду Канталисе, Сантана Дос Феррос стал свободным: соорудили современные церкви за рекордное время. Спорная нагота Адама была еще на месте, танцевать можно было свободно, Карнавал разрешен, купальники, смех Доны Невиты, хождение на прибрежные пляжи, проститутки Алисау, Алиса, Алисинья могли ходить и уходить, театр, прежде посвященный тихим и спокойным фильмам о жизни святых, теперь показывал настоящую классику: стояли огромные очереди, чтобы посмотреть «Джильду» и «Унесенные ветром». Кинофестиваль побил все рекорды, Джина Лоллобриджида покоряла мужчин, а Берт Ланкастер привлекал женщин. Открыт первый публичный дом в Сантана Дос Феррос – город был захвачен пахучими духами женщин даже из Аргентины и Парагвая. В такой атмосфере, завершая список скандалов, дочь главного землевладельца, Прекрасная Б., шла на риск лишения наследства, бунтовала, а все говорили:

«Что может быть безумнее на свете, она собирается замуж за коммуниста!»

Таким образом, дабы сохранить племянника, который был для нее лишь хорошим коммунистом пред лицом Земли, а когда огни погасли, приверженец Бога (в этом она была уверена); несколько дней ранее тетушка Сиана начала голодовку в знак протеста не только против наготы Адама, но и всего, что делает Сантана Дос Феррос Содомом и Гоморрой.

Бедная тетушка Сиана: она объявила, что начинает голодовку перед алтарем Матери Церкви в Сантана Дос Феррос как раз в ту ночь, когда открыли бордель, когда город, с раннего утра говорил только об этом, эта новость обошла всех в округе. Карлиндо Мачадо, собственник, признался, возбуждая деревенских полковников: приглашена Хильда Ураган, и она разрежет ленточку, знаменующую начало борделя, названного «Чарующий Рай». О каждой женщине, приезжающей в город на автобусе или машине и спрашивала Карлиндо Мачадо, все (даже блаженная Фининья) кричали, думая, что приехала Хильда Ураган:

«Это она! Это она!»

Даже собачка Джоли пришла посмотреть, в честь чего такой шум. Таким образом, тетушка Сиана, чувствуя отсутствие авторитета, быстро бросила «ради грешницы Хильды Ураган» свою голодовку, которую тетушка Саузинья передала в хорошие руки Сан-Антонио – но тетушка Сиана наложила проклятие на все, молясь:

«Иисус и Мария накажет этот Содом и Гоморру и подвергнет пытке этот рост греха».

Действительно, все чувствовали себя грешниками в Сантана Дос Феррос – об этом я думал, пока Мерседес Арамела оставлял столбы пыли. Мы организовали помолвку с Прекрасной Б., Брат Малтус дал бы нам благословение и сказал бы несколько слов, чтобы успокоить Прекрасную Б., которая была католичкой, училась в католической школе среди учительниц-монахинь, и собиралась выйти замуж за коммуниста-атеиста. Брат Малтус был в Сантана Дос Феррос уже три дня, потому что более, чем когда-либо, нуждался в желе из жабутикабы Доньи Нэнэ.

«Итак, Святой благословит нашу церемонию?» – спросил Арамел; он спросил только для того, чтобы спросить или порадоваться, это было в его стиле, потому что гордился собой и тем, что уже знал все. Мы были почти в Сантана Дос Феррос, только что проехали через Санта Мария дже Итабира, когда увидели, как остановились грузовики и автобус до Сантана Дос Феррос, а две или три машины с солдатами Военной Полиции удерживали грузовики.

«Черт! Что случилось?» – сказал Арамел и остановил Мерседес.

Мы вышли узнать: нельзя было ехать, потому что в Сантана Дос Феррос карантин уже два часа из-за сообщения о вспышке бубонной чумы.

«Что здесь происходит?» – спросил я солдата по имени Аристиджес, который ходил вместе со мной в школу.

«Проклятие, посланное твоей тетушкой Сианой. Черная Чума никого не пожалеет».

31.

Волна слухов

Прямо там, в блокаде, которую соорудила Военная Полиция под началом главнокомандующего Белу Оризонти, мы услышали новости о Сантана Дос Феррос:

«Говорят, за ночь чума унесла жизни уже тридцати человек».

«Это нападение блох от сумок женщин, которые приехали работать в бордель».

«Кладбища не справляются».

Мы вернулись в Белу Оризонти; в офис газет, епископат, Ассамблею и дворец губернатора, поступали отчаянные мольбы из Сантана Дос Феррос:

«Не покидайте нас!»

Но губернатор, вместо того, чтобы послать медсестер и докторов, посылал команды. Вооруженная охрана не выпускала желающих выйти оттуда, ни одного, дело даже не в том, что рассказчик думал войти в Сантана Дос Феррос. Я отправил телеграмму Прекрасной Б., но не получил ответа; а если она уже заражена чумой? Я послал сообщение тетушке Саузинье, а затем тетушке Сиане, но не получил ответа, и я представил, что они все умерли. В газетах, новости подняли тревогу; репортер Мауру Сантайана, который разобрался с зоной карантина, написал волнующую историю в «Ежедневный Минас». Даже птицы и рыбы в реке Сан-Антонио умерли от чумы, а люди, которые были еще живы и хоронили мертвецов, ждали смерти как сурового наказания; очищение превратившейся в Содом и Гоморру Сантана Дос Феррос. Телеграф молчал, никто больше не слал призывов о помощи, лишь только радио транслировало в городе прощания и исчезало в воздухе.

32.

Глава о призраках города

(где вновь появляется Хильда)

Было утро. Карантин в Сантана Дос Феррос длился больше сорока дней, и Хильда спросила, могу ли я заглянуть к ней в комнату 304. Она еще больше похорошела, возможно потому что была еще молода (ей было только двадцать три года).

«Мы должны сделать что-нибудь», – сказала она. «Мы не можем стоять в стороне и сложить руки».

«Но что делать?» – я отчаялся.

«Добраться туда. Разве мы не можем направиться туда, ты и я?»

«Это сумасшествие, нам не позволят».

«Но Сантайана смог, разве нет?»

«Говорят, это вранье. Шито белыми нитками, как говорят. Ему преградила путь Военная Полиция».

«Но на небе ведь нет солдат, не так ли?»

«На небе? Я не понимаю».

«Мы поедем на самолете, а?»

«Но... на самолете... каком самолете?»

«Я возьму его напрокат».

«Ты возьмешь напрокат самолет?»

«Да, мы полетим над Сантана Дос Феррос и увидим, что действительно там происходит».

«Самолет может приземлиться на футбольное поле».

Мы арендовали самолет Лидер, который только-только начал летать. Была суббота перед Карнавалом, я боялся летать, но в моем состоянии, думая о том, что там с Прекрасной Б. и со всеми остальными, кого я так любил, с тетушкой Сианой и Братом Малтусом, что я сел на самолет рядом с пилотом и Хильдой без малейшего страха. У меня была мысль сделать несколько плакатов, например, «Будьте спокойны: мы с вами» и сообщение для Прекрасной Б.: «Беатрис, я люблю тебя».

Через час и двадцать пять минут мы приблизились к Сантана Дос Феррос, через пять минут мы уже летели над городом. Пилот был больше всех заинтересован: он родился в Сантана Дос Феррос, его родители, старики и сестра были там. Его звали Бенедито Паэс, или просто Паэс, и, когда он покинул Сантана Дос Феррос, говоря, что «однажды я пройду сквозь облака, пока буду лететь на самолете и оттуда буду писать на ваши головы», над ним засмеялись и не поверили, что он будет пилотом. Теперь он летел над Сантана Дос Феррос, но не собирался выполнять обещание пописать на их головы; он сказал нам:

«Странно, не правда ли?»

Он был человеком, которому нравились тайны; после летания на самолетах вещь, которая ему больше всего нравилась – чтение полицейских и таинственных историй. Он не пропускал ни одного журнала «Королева Эллери» и показал нам, что даже в самолете он возил журнал, а когда летал один и хорошо знал путь, то обычно перечитывал самые волнующие главы.

Внезапно самолет опустился, и мы увидели Сантана Дос Феррос и реку Сан-Антонио, две длинных улицы лениво шли к краю реки, мост посередине. Самолет опускался все ниже и то, что мы увидели, насторожило нас. Город привидений: никого не было на улице, нигде, как мы ни смотрели. Было чуть больше одиннадцати утра, окна домов были распахнуты, но никого не было в них, дверь Матери Церкви была тоже открыта, но ни одной живой души.

«Этот дом на краю реки», – сказал Паэс. «Дом моих родителей. Я полечу над ним».

И здесь никого не было, окна открыты и никого.

«Странно», – сказал Паэс.

«Что значит странно?» – спросила Хильда.

«Странно. Я вижу цыплят во дворе, собак и кошек на улице и птиц на шпиле колокольни».

«И я тоже», – сказал я. «Что странного?»

«Странно, потому что если чума убила птиц, почему птицы сидят на шпиле, а цыплята бегают по двору? А собаки и кошки на улицах?»

Надежда поднялась в моей душе, а Хильда сжала мою руку.

«И еще удивительней», – продолжал Паэс, «потому что я не курю, у меня очень хорошее обоняние. И я не слышу запаха смерти».

«Но тогда почему мы никого не видим?» – спросила Хильда. «Где все могли спрятаться?»

«Вот это мы и выясним», – сказал Паэс. «Держитесь крепче – я сделаю несколько пируэтов в небе; если они живы, они появятся в окнах, чтобы посмотреть, что происходит или даже выйдут на улицу».

Мы пристегнули ремни, и самолет взмыл в небо. Он поднялся носом вверх и, будто собирался бомбардировать город, нырнул вниз, почти касаясь верхушек церквей, крыш домов, моста, даже поверхности реки. Крича, как краснокожий индеец в битве с бледнолицыми на Западе, Паэс заставил самолет взмыть высоко в небо, и когда подъем остановился мы перевернулись и полетели вниз. Он повторил этот подъем, а нам казалось, что мы потерпим крушение в реке Сан-Антонио.

33.

Выздоровление смехом

И тогда (здесь рассказчик собирается повторить ранее услышанное читателем) на втором этаже самого современного дома Сантана Дос Феррос, появилась женщина, потому что больше не могла сопротивляться любопытству, и, глядя на остановку и падение самолета, когда тот исчез за деревьями и взмыл снова, она закричала:

«Клянусь, это сумасшедший Паэс летит на самолете».

Она почувствовала такое счастье, что засмеялась точно также, как тогда, когда ей запретили этот смех; потому что с началом чумы она решила вновь хранить молчание, говоря:

«Если это ради всего хорошего и существования Сантана Дос Феррос, скажите людям, что я не буду смеяться».

Прошел ровно сорок один день с тех пор как она смеялась; смех вылетел как сирена, смех, который так влиял на простые души Сантана Дос Феррос, смешался с фырканьем мотора самолета, принося всем, кто был в домах, молясь и ожидая смерть, одну и ту же мысль:

«Если Донья Невита снова смеется, значит дела не так плохи, как казалось».

34.

Эй, это Карнавал

Первый взрыв смеха Доньи Невиты попал в служащего филиала Банка Бразилии в Сантана Дос Феррос; высокий, худой мулат и ветеран-весельчак, Зезиньо ду Раймундо Эузебио, который был в комнате своего отца и ждал смерти. Он видел самолет через окно и думал, что это обман и я умираю (как он сказал репортерам), он читал плакат, прикрепленный к самолету: «Не теряйте надежды: мы вас всех любим» – он решил, что это тоже обман зрения:

«Я умру одетым в Байану!»

Только тогда он понял, что была суббота перед Карнавалом; его привычкой было одеваться на карнавальную субботу как Байана, с тюрбаном Кармен Миранда и с бутылками, пахнущими парфюмерией в каждой руке, он шел на парад через улицы как одинокий весельчак. В эпоху Отца Нельсона его бы арестовал Капитан Прокопио, шериф, и он бы провел ночь в тюрьме – но даже это не останавливало его одеваться на Карнавал.

«Я хочу умереть в костюме Байаны и петь карнавальную самбу».

Он одел костюм, разукрасил лицо, нанес помаду и подвел глаза, одел тюрбан Кармен Миранда, взял бутылки и решил умереть с песней – он уже знал, какую самбу будет петь, чтобы посмеяться над смертью, когда услышал громко и отчетливо, как сирену, смех Доньи Невиты. Первой реакцией была:

«Конечно!»

Теперь не было сомнений: решив не ждать смерть у себя в комнате, а умереть на улице, одетым в Байану, он покинул комнату, вышел на улицу, и, когда самолет снова пролетел, закричал:

«Эй, это Карнавал!»

Одетый Байаной, он спустился по улице и танцевал, распространяя парфюм и напевал:

«Сегодня это могло случиться со мной,

а завтра я не знаю,

сделаю ли я это там...»

Затем, пока он пел и плясал на улице, за ним последовали, сначала паршивые овцы: одинокие матери, бывшие самоубийцы, лунатики, молодые женщины, которые пили жидкость для полоскания рта, девушка, увлекавшаяся сиропом от кашля и из-за чего ее отделили от отца, застарелого алкоголика, робкие гомосексуалисты, неотмеченные коммунисты, девушка с толстой и худой ногой; блондинка, которая замужем за негром, недавние проститутки, бедняки всех типов; некоторые в костюмах, некоторые нет, но понявшие, что могут быть счастливы. А самолет лениво летал над их головами, группа людей увеличивалась, танцуя и напевая, они шли по улице, повторяя куплет, который пел Эузебио.

Когда толпа прошла дом, где женщины из борделя ждали смерти, то они вышли в обычных платьях, которые казались им костюмами и шли за аргентинцами и парагвайцами, а вскоре двое из них признались, что они бразильцы и лишь притворялись, потому что знали слабость бразильских мужчин к аргентинкам и парагвайкам. Они пели ту же песню Зезиньо ду Раймундо Эузебио.

Вскоре половина толпы свернула и пошла вниз по дороге, по направлению к мосту; машины начали выезжать на улицу, сигналя; родители и их отпрыски тоже выходили наружу и начали плясать и прыгать; когда они пересекли мост, толпа под руководством Эузебио стала еще больше, чем процессия Сантаны и более веселая, гораздо больше, чем фестивали розариев, когда каждый год короновали короля и королеву, и которые снова возобновились после отъезда Отца Нельсона; все пели:

«Сегодня это могло случиться со мной,

а завтра я не знаю,

сделаю ли я это там...»

Когда толпа пересекла мост, к ним присоединились музыканты, известные как «Бешенство Сантаны». Они пристроились справа от Зезиньо ду Раймундо Эузебио. Они были одеты шутами и поэтому Зезиньо ду Раймундо Эузебио по сигналу собрал всех и оживил самый известный карнавальный хит:

«Я надеюсь это дождь

будет лить три дня без остановки...»

Скоро самба снова вернулась:

«Сегодня это могло случиться со мной,

а завтра я не знаю,

сделаю ли я это там...»

Машины уезжали и приезжали, сигналя; там наверху, на самолете, мы с Хильдой плакали, а пилот Паэс, глядя на все это со слезами на глазах снова повторил:

«Разве это не странно?»

Внизу, толпа еще добавила:

«Лидер группы приехал,

да, да,

лидер группы приехал,

о да...»

А затем:

«Мама, я хочу ее,

Мама, я хочу соску...»

А поскольку это был день счастья – Субботний Карнавал – и он обнаружил, что не умрет, что их покарала вера в проклятье тетушки Сианы, Зезиньо ду Раймундо Эузебио пел:

«Если кто-то одет как Байана,

чтобы притвориться женщиной,

ты поймешь, что она женщина,

ты поймешь, что она женщина».

На площади перед церковью, весельчаки танцевали, кидали конфетти и стразы, а когда огромная толпа прошла перед приходской церковью, Отец Жералдо, глядя вместе с Братом Малтусом на Байану с тюрбаном Кармен Миранда, то не мог держать этого в себе и сказал:

«Боже прости меня, Брат Малтус! Это языческий праздник, но я должен благословить его, потому, что мы живы и кошмар закончился!»

Зезиньо ду Раймундо Эузебио окропил духами Отца Жералду и Брата Малтуса, который признался мне, что почувствовал этот запах и вдохнул его, как никогда прежде, ощутив танец и песню, почувствовав, что девушка в самолете была очаровательна, как Золушка. И он полюбил головную боль, которая вызывалась аллергией на некоторые запахи и смешался с толпой вместе с Отцом Жералду, когда перед церковью все начали обниматься и целоваться друг с другом, плача и смеясь, аплодируя, когда самолет низко пролетел перед домом Доньи Невиты (которая хохотала) с прицепным плакатом с красными буквами: «Беатрис, я люблю тебя!»

(Многое случилось после этого: Прекрасная Б. приехала в Белу Оризонти и остановилась у Доньи Лили и Мистера Аристиджеса, родителей Нильде, которая была замужем за Вильсоном, братом Прекрасной Б. Мы поженились второго февраля и вскоре я покинул «Биномио», чтобы быть главным репортером Минас в «Ультима Ора». Однажды днем, когда самолеты мистически летали под небесами Белу Оризонти, я пошел на встречу к личному секретарю губернатора, Пауло Камило дже Оливейра Пена, который собирался поспособствовать моему карьерному росту в качестве агента прессы для федерального правления. Я взобрался по лестнице Дворца Губернатора и зашел к Паулу Камило, и он сказал:

«Слышал, что произошло? Жанио ушел в отставку»

Я спустился по лестнице и вернулся в офис «Ультима Ора». Президент, Жанио Куадрос, ушел в отставку, обвиненный в «оккультных действиях». Военные лидеры отрицали, управляемые генералом Денисом, чтобы председателем стал вице-президент Жоау Гоуларт, Джангу, который был в Китае. Его обвинили в том, что он коммунист. Леонел Бризола, губернатор Рио Гранде ду Сул, с поддержкой Третьей Армии под командованием генерала Мачадо Лопеса выступил против Дениса и его друзей и потребовал, чтобы соблюдали последовательность. Мы организовали тайное сопротивление против государственного переворота и в поддержку законов Джангу встречались каждую ночь в темноте «Ультима Ора». Ночью Прекрасная Б. вышла и обнаружила памфлеты под дверьми:

«Прислушайтесь к Системе законов Бризолы. Скажите «нет» военному правительству и «да» законному владению выбранного вице-президента».

Наверное, так начинается гражданская война. Однажды днем мы были на народном собрании в нескольких шагах от церкви Сан-Жозе; я собирался произнести речь, когда Армия грузовиков, полных солдат, приехала за нами. Мы начали петь народный гимн, а Армия проехала мимо, лишь немного замедлила ход; позади грузовиков солдаты с винтовками и пулеметами, качающимися в нашу сторону.

Джангу взял власть в свои руки с помощью парламентской процедуры с молотка, как сказал журналист Себастиао Неру. Чуть позже, Жозе Мария Рабело дал пощечину генералу Пунаро Блей и поставил ему фингал; все это случилось утром, средь бела дня. Вооруженные солдаты под командованием полковника Роберто вторглись в офис «Биномио» и разрушили все; не пощадили ничего, включая темную комнату, а меня оставили без свадебных фото с Прекрасной Б., потому что их сделал Антонио Косенца и хранил в офисе. Все началось с правительства Жоау Гоуларта, времени самых больших волнений, военных замыслов, забастовок и обещаний земельной реформы по закону или силой. В это время Группа Магальяэс Пинту продала журнал «Альтероса», и я ушел туда в качестве редактора. Меня мучила фраза, которую сказала Прекрасная Б., когда приехала в Белу Оризонти, будучи брошенной отцом, который позже стал ее лучшим другом, чтобы выйти замуж за меня:

«Не изменяй мне!»

ЧАСТЬ

ПЯТАЯ

1.

Генерал и Роза

В эти дни, в преддверии событий, которые поднимут мою жизнь вверх тормашками, как и жизнь других персонажей романа, в беспокойное время правления Жоау Гоуларта, Конгрессмен Жозе Апаресиду дже Оливейра, президент журнала «Альтероса» (где я был редактором), важный советник Правительства Магальяэс Пинту, жил с матерью в доме на улице Санта Катарина, на пересечении улицы с командным пунктом 15 районной Вооруженной Армии Белу Оризонти. Резиденция командующего также находилась там, и с балкона Жозе Апаресидо ранними вечерами вы могли видеть в конце рабочего дня генерала Карлоса Луиса Гуэдеса с секатором в руках, срезавшего кусты роз перед домом. Каждый день генерал Гуэдес отстригал одну розу и уносил домой, а после этого мы уже его не видели, и я постоянно интересовался:

«Что же делает генерал со своей розой?»

Дом Жозе Апаресиду всегда был полон посетителей; он громко разговаривал по телефону, с гоготом рассказывал истории, имея привычку тянуть удлинитель до балкона и продолжать болтать там (даже если был одет только в белые хлопковые трусы, которые в то время были длинными), не обращая внимание на присутствие заботящегося о розах генерала в саду. Жозе Апаресиду уверял посетителей, что не согласен с генералом: конгрессмен и бывший губернатор Рио Гранде ду Сул, Леонел Бризола, который придумал слоган «Свояк – это не родственник: Бризола в президенты», потому что тот был женат на Донье Неусе, сестре Жоау, и не имел права быть соперником. Губернатор Пернамбуко, Мигель Арраэс, легендарный левый, считал опасными активных коммунистов. Губернатор Сергипе, Сейксас Дориа, несгибаемый националист; а конгрессмен Франсиско Жулиау, из Лиги Рабочих Фермы, по прозвищу Пугало, кем сделана агрокультурная реформа в Бразилии, «законом или силой», должен был осуществить до конца. Всех их Жозе Апаресидо приглашал на свой балкон; каждого по отдельности, чтобы они не могли видеть друг друга, и пока генерал ухаживал за своими розами, они общались.

Днем, когда всеобщие забастовки потрясали страну, а люди поговаривали о вооруженном мятеже, губернатор Мигель Арраэс, сидящий на балконе рядом с Жозе Апаресидо, смотрел за ухаживанием роз и сказал:

«Пока генералы заботятся о розах, мы можем спать спокойно».

Тяжелей всего было с военными, узнавших от Жозе Апаресиду, что сказал Арраэс о конгрессмене Леонеле Бризола, своим сильным акцентом гаучо, осудив:

«Я только говорю, Че, что это серьезно, когда военный ухаживает за розами».

Бывший член Народного Парламента, губернатор Сейксас Дориа пошутил:

«Любой бы подумал, что роза – только роза, которая не знает многого о генералах».

Когда Пугало, Франсиско Жулиау, считавшего Антонио Конселейро левым, пил кофе с Жозе Апаресидо в перерыве между дебатами конгресса по поводу агрокультурной реформы, которую спонсировали Министерство Здравоохранения и Лига Рабочих Фермы при поддержке губернатора Магальяэс Пинту, Пугало глянул вниз с балкона и увидел генерала с ножницами, приводившего в порядок кусты роз, конечно же, сидевшего посреди чудесной зеленой лужайки; он говорил, а его руки тряслись:

«Это настоящая плантация! А потом мы получим агрокультурную реформу силой или законом, посредством сада и роз генерала!»

Рассказчик слышал эти разговоры и, глядя на равнодушного ко всему генерала Гуэдеса, даже к телефонным звонкам ночью, спрашивал себя:

«Кто же прав: Арраэс? Бризола? Сейксас Дориа? Жулиау?»

Подождите: это не займет много времени, а мы узнаем; в те тревожные дни я вел дневник по причине бессонницы и преследовавшего меня страха смерти, и в целом я писал о событиях.

2.

Дыхание ягуара

Время от времени я обращался к дневнику. Не для того, чтобы писать о генерале и его розах, а чтобы понять вещи, которые происходили с нашими персонажами. К примеру, Арамел. Был ли он все еще Дон Жуаном напрокат на службе у негодяя романа Антонио Лусиано? Да, был, как увидим, на него давили. Встречался ли он с Габриэлой М.? Взгляните: все ответы в дневнике:

Август 11, 1963 (сумерки)

Днем появился Арамел в офисах «Альтероса». Он был очень напряжен и говорил, что ему нужно срочно со мной поговорить. Я отвел его в конференц-зал, и он рассказал, что Антонио Лусиано заставлял его передать ему Габриэлу М.

Я спросил:

«Почему он сейчас ее хочет, после того, как прошло столько времени?»

Он ответил:

«Потому что он стал ею интересоваться только теперь».

Я спросил:

«Ты сделаешь это?»

Он ответил:

«Нет, я лучше умру».

Он верил, что спасение его и Габриэлы М. в США, где он хотел испытать судьбу на поприще Голливуда. Поскольку ему нужны были деньги на поездку, он попросил меня сходить к Еуро Арантесу и Жозе Мария Рабело в «Биномио» с предложением: он даст интервью, которое разоблачит тайны Антонио Лусиано, чтобы его опубликовали после того как он покинет Бразилию. В обмен «Биномио» даст ему два билета до США. Я пообещал поговорить с ними на следующий день, и Арамел ненадолго успокоился.

Август 11, 1963 (после 11 вечера)

Та же бессонница периода моей работы в «Биномио» вернулась: лежа на кровати, рядом с Прекрасной Б., я не мог спать из-за страха смерти. Во время работы в «Ультима Ора» я спал, потому что должен был вставать в шесть утра и быть в офисе в семь, чтобы сделать перекличку и дать задания репортерам. Я дотронулся до плеча Прекрасной Б., чтобы поговорить или заняться с ней любовью, но она отодвинулась к краю кровати. Я хотел поговорить о ситуации, что я понял днем (конечно же, я говорил о проблемах Арамела только с ней): женщины, которые молились вслух, держа в руках огромные четки, столпились у дверей мебельного магазина, который актер Жонас Блох открыл на нижнем этаже здания, где находился офис «Альтероса» на улице Рио дже Жанейро. Среди молящихся я узнал Донью Лоло Вентура и двинулся к ней. Она не называла меня «дорогим», как во время кампании Города Камелий. Она больше не красила волосы в голубой цвет, теперь они были естественного цвета: седого. Она свирепо взглянула на меня. Я спросил охрану, что происходит, и тот указал на витрину, где стоял гипсовый манекен с обнаженной грудью и большим ожерельем на шее, который Жонас Блох поместил на витрину, дабы привлечь покупателей. Женщины, возглавляемые Доньей Лоло Вентура возражали протест по поводу наготы. Их было шестеро, и те, кто проходили мимо улицы Рио дже Жанейро, смеялись и оскорбляли протестующих.

Я зашел поговорить с Жонасом Блохом в офис, располагавшийся позади магазина, чтобы поддержать его. Он побледнел. Жонас Блох был евреем, и в его голубых глазах сосредоточился страх всех евреев на свете.

«Ты прикроешь наготу манекена?» – спросил я.

«Я выкину его в окошко. Я только жду, чтобы они ушли».

«Но их только шесть, Жонас».

«О, я не знаю!»

Руки и губы Жонаса Блоха подрагивали.

Август 11, 1963 (в рассветные часы)

Я был счастливее, когда работал в «Ультима Ора». Был ли я счастливее или это Бразилия была счастливее? Мне нравилось свешиваться с балкона, держась за ограждение над вестибюлем здания Жоаким дже Паула, где располагался офис «Ультима Ора», и наблюдать за людским движением на Площади Семерых, думая об обнаженных плечах Прекрасной Б. и ожидая репортеров, чтобы отчитаться за выполненные задания. Было приятно ждать Прекрасную Б. на остановке Сидадже Жардим, рядом с Авеню Амазонас, напротив здания Дантес, сходить в кино, а затем домой по Сидадже Жардим. Прекрасная Б. жаловалась, что с тех пор как я ушел в «Альтероса», то стал говорить только о журналистике:

«Если родить ребенка», – спросила она, «то родится журнал или газета?»

Сегодня Прекрасная Б. сделала стрижку, а я не заметил. Мне был нужен психоаналитик. Я пытался думать о хороших вещах, чтобы заснуть: о карикатуристе Энфиле, которого я открыл, окрестил и опубликовал в «Альтероса», создал две личности – их называли «Монашики». Один из них – вдохновение Братом Малтусом, друг брата Энфила, Бетиньо. Я не мог заснуть. Нет, лучше подумать о периоде работы в «Ультима Ора». Были ли мы спокойнее или это Бразилия была спокойней?

Фернандо Габейра влюбился с балкона «Ультима Ора»: его возлюбленной стала стройная и блондинка, у которой были прелестные ножки. Она пришла повидаться с ним, одетая в униформу из католической школы, которую посещала. Когда фотограф Антонио Амарал увидел ее, он спел:

«Одетая в бело-голубое,

с искренней улыбкой

на очаровательном личике,

с красивой сумочкой

она покорила мое страдающее сердце...»

Габейра пытался убедить возлюбленную (ее звали Зулма) бросить своего жениха, чей дед был одним из самых богатых людей в Минас, и выйти замуж за него, Габейру, бедняка, но который знал наизусть все самые красивые стихотворения Пабло Неруда.

Еще один случай из той эпохи, когда я работал в «Ультима Ора», который я припоминал, пока ждал сна, который разогнал бы мой страх смерти: человек с белыми волосами говорил по телефону в пресс-центре – все уже ушли, остался только Элио Адами дже Карвальо, директор, Дауро Мендес, секретарь, и я, главный репортер. Человек с седыми волосами сидел на стуле и склонился к телефону; все в нем было безупречно и элегантно: маникюр, серые штаны, черные кожаные туфли, возможно итальянские, бело-голубая полосатая рубашка с алым галстуком, золотые запонки, голубой пиджак; он спокойно говорил по телефону – мы знали, что он говорит по телефону со своей женой, которая была в Рио, где они и жили. Внезапно, человек с белыми волосами повысил голос:

«Ты не можешь так поступить со мной, любовь моя!»

«???»

«Ты пытаешься убить меня? Этого ты хочешь?»

«???»

«Нет, умоляю тебя, любовь моя! Пожалуйста, не вешай трубку!»

«???»

И человек с седыми волосами повесил трубку и стоял: он плакал.

Август 12, 1963

Сегодня я был в «Биномио», чтобы поговорить с Еуро Арантесом и Жозе Мария Рабело о предложении Арамела. Они сказали (больше говорил Жозе Мария Рабело), что с теперешней ориентацией журнала на основные реформы, Антонио Лусиано больше не представляет интереса для «Биномио».

Август 13, 1963

Я рассказал Арамелу ответ Еуро Арантеса, он начал грызть ногти; так он делал, когда нервничал.

«Почему бы тебе не продать Мерседес, Арамел, и не купить билеты до США?»

«Он не мой».

«Не твой?»

«Он его», – он имел в виду Антонио Лусиано. – «Я могу ездить на Мерседесе, пока работаю на него».

«Если ты не отдашь ему Габриэлу М., он заберет Мерседес?»

«Он заберет Мерседес, комнату в Финансовом Отеле, я потеряю привилегии, затраты и комиссионные за «зайчиков», которых достаю для него».

«У тебя нет денег?»

«Ты знаешь, что значит получать мало денег? Даже одежда, которую я ношу, принадлежит ему. И даже белье».

Август 17, 1963

Только-только за полночь, а Арамел с Габриэлой М. спят на диване в нашей с Прекрасной Б. гостиной. Я пишу на кухне, потому что страх смерти снова вернулся, не сплю. Прекрасная Б. уже два раза приходила на кухню – один раз чтобы сказать, чтобы я попытался уснуть; другой – чтобы закрыть занавески, и увидела внизу двух странных мужчин, смотревших в нашу комнату. Я осторожно выглянул из-за спальных занавесок и увидел их: там и вправду было двое подозрительных людей, наблюдавших за нашим окном.

«Может, они ищут Арамела и Габриэлу М.?» – прошептала Прекрасная Б.

«Может быть».

«А если они найдут Мерседес Арамела?»

«Арамел оставил Мерседес у бензоколонки рядом с главной дорогой».

Какое-то время двое продолжали смотреть, а потом ушли. Я вернулся на кухню, но прежде со скрипом открыл дверь гостиной и быстро посмотрел на них: Арамел и Габриэла М. спали обнявшись.

Сегодня, когда я шел домой с работы, оба были дома. Они были напуганы, Арамел рассказал, что сегодня днем его вызвали в логово Антонио Лусиано; место, которое он занимал на верхнем этаже Финансового Отеля и жил с пятнистым ягуаром. Арамел там еще никогда не бывал. Даже когда три раза заработал бонус за Дон Жуана, заполучив «зайчиков» для Антонио Лусиано.

Когда Арамел позвонил в колокольчик логова Антонио Лусиано, он не знал, чего ждать. Лусиано сам открыл дверь, сопровождаемый ягуаром.

«Добро пожаловать в мой дом, Арамел Красавчик», – сказал Антонио Лусиано. Глядя на Арамела, который примерз к дверям, выпучив с диким страхом глаза на ягуара, он сказал: «Ты не знаком с Терезой? Это Арамел Красавчик, Тереза. Относись к нему хорошо, Тереза».

Арамел зашел и сел на диван.

Антонио Лусиано продолжил:

«Тереза – хороший друг. У нее очень доброе сердце. Вот что я скажу, мой дорогой Арамел: верь ягуару, а не женщине».

Пятнистый ягуар Тереза глядела на Арамела недружелюбно, но казалась заинтересованной разговором: она не двинулась с места.

«Ты получил сообщение, Арамел?»

«Какое сообщение?» – запоздало спросил Арамел, оправляясь от шока перед стоящим пятнистым ягуаром.

«Насчет зайчика».

«Какого зайчика, Доктор Лусиано?»

«Послушай, зайчик. Габриэла, так?»

«Габриэла не относится к делу, Доктор Лусиано».

«Могу ли я спросить почему?»

«Потому что я люблю Габриэлу, Доктор Лусиано, и женюсь на ней».

«Ты можешь жениться. Ничего тебя не останавливает от женитьбы на ней, Арамел».

«Не Габриэла, Доктор Лусиано».

«Нет?»

«Нет, Доктор Лусиано».

«Тогда ты должен выбрать, Арамел».

«Выбрать что, Доктор Лусиано?»

«Либо ты передаешь мне зайчика, либо возвращаешь Мерседес, комнату в Отеле и даже одежду, которую я купил тебе».

«Не Габриэла, Доктор Лусиано».

«Не будь наивен, Арамел».

Словно по сигналу Антонио Лусиано, Тереза, ягуар, вплотную приблизилась к Арамелу; она была настолько близко, что он чувствовал ее дыхание, и объятый паникой, он сказал:

«Я сделаю это, Доктор Лусиано».

«И когда я увижу зайчика, Арамел?"

«Завтра же, Доктор Лусиано».

«Смотри же, Арамел», – сказал он, поглаживая ягуара по голове, «Тереза – свидетель».

Но Арамел и Габриэла М. еще сильнее настроились сбежать в штаты.

«Америка – наша последняя надежда», – повторял Арамел. «Вся наша надежда на Америку».

Август 18, 1963

За завтраком я с Прекрасной Б. говорили с Арамелом и Габриэлой М. о двух парнях на улице прошлой ночью.

«Один из них выглядит сильным, как уличный Тарзан?»

«Да».

«Он одет в обтягивающую майку уличного Тарзана?»

«Да», – ответила Прекрасная Б. «Именно на это я сразу же обратила внимание».

«Я знаю, кто это. Не надо знать, как выглядел его напарник». Его голос задрожал, когда он сказал: «Мы должны выбраться отсюда, Габриэла, как можно скорее. Я даже не заберу Мерседес с бензоколонки».

Мы взяли такси и поехали в Доминиканский монастырь: я, Прекрасная Б., Арамел и Габриэла М., чтобы отыскать Брата Малтуса.

«Я знаю, где вы будете в безопасности, Арамел. Я заберу вас отсюда прямо сейчас».

Пока еще было раннее утро, Фольксваген, принадлежащий Доминиканскому монастырю и который водил келейник, взял Брат Малтус и повез Арамела и Габриэлу М. в Сэрра дже Пьедадже, где была церковь, и оставил их на попечение Брата Розарио.

(Сейчас, когда все уже было позади и прошло столько лет, и когда статья в «Вашингтон Пост» детально описала то, кем является Арамел сегодня, было трудно поверить в то, что я читаю это, и все-таки это правда. Я спросил себя:

«Дыхание ягуара Терезы так изменило жизнь Арамела?»

Помню, я слышал, как Арамел сказал, когда он даже и представить себе не мог, что однажды станет знаменитым «Красавчиком»:

«После того как я почувствовал дыхание ягуара, друг, все, что было хорошим во мне, умерло».

Могло ли быть, что не дыхание ягуара, а неожиданно случившееся с Габриэлой М. изменило все. Но об этом позже, потому что воображаю дорогую тетушку Саузинью, жалующуюся на неуклюжего писаку:

«Не забывай, мне известно, что случилось с Арамелом и Габриэлой М.. Я могу вырезать эту часть. А прямо сейчас я хочу знать, что произошло с другими персонажами, с тобой, Прекрасной Б. и больше всего, о да, больше всего с Братом Малтусом и Хильдой Ураган».)

Где полковники?

Продолжу полагаться на дневник:

Сентябрь 2, 1963 (утро)

Признание, которое я сделал прежде чем пойти в офис «Альтероса»: «Я рад: по крайней мере я не подведу Прекрасную Б.».

Сентябрь 2, 1963 (десять ночи)

Сегодня днем в «Альтероса» у меня был неожиданный посетитель: Хильда Ураган. Я сходил в Народный Банк встретиться с Эдуардо и Маркосом Магальяэс Пинту, владельцем «Альтероса», и когда я вернулся, она уже ждала меня. Еще в лифте я чувствовал запах «Ландыша Счастья», ее марку. Она хорошо проводила время в офисе: репортер Понсе дже Леон, которого я забрал из «Биномио» в «Ультима Ора», а также в «Альтероса», говорил:

«Хильда, открой тайну: почему ты перестала быть Девушкой в Золотом Купальнике, которая могла иметь ключи от замков миллионеров, а ушла в «Чудесный Отель»?»

Мой приход освободил ее от ответа – мы ушли в конференц-зал. Она выглядела похудевшей и много кашляла; худоба не красила ее. Ей нравилось освещение в печати, которое она получала в «Альтероса»; она выпила со мной чаю, сдобренным хлебом с маслом, а карикатурист Энфил преподнес ей карикатуру на клочке бумаге, где монах Коротышка сказал Святому Петру, глядя на Хильду:

«Если Дьявол заберет Хильду, то и я там буду».

Помимо худобы и кашля Хильда переживала.

«Только так я могу повидаться с тобой».

«Ты сильно кашляешь».

«У меня был серьезный грипп. С температурой под сорок и всем остальным. Кашель – это остатки гриппа. Грипп проходит, хоть и медленно».

«Ты обеспокоена, Хильда».

«А кто в Бразилии не обеспокоен? Не знаю, куда все катится? Если пропасть существует, то Бразилия туда свалится».

«А кризис в Бразилии затрагивает лестницы «Чудесного Отеля» и ударил по комнате 304?»

Он снова закашляла, а потом ответила:

«В комнату 304 кризис пришел раньше всех. Уже дважды. Из-за инфляции Джангу и потому, что полковники исчезли, а именно они обласкивали комнату 304».

«А где полковники?»

«Исчезли. Они где-то там, наверху», – она повернула шеей, «с земельной реформой, что обещал Джангу. Они скупают только оружия».

«И они больше не приходили?»

«Они исчезли. Не знаю, внедрил ли Джангу серьезную агрокультурную реформу, не знаю».

Завтра допишу остаток разговора с Хильдой. Сон вернулся и страх смерти исчез.

3.

Я не вчера родилась

Продолжаю:

Сентябрь 3, 1963

Как я сказал, Хильда грустила. Самая сильная личность, которую я когда-либо видел; однако, и она была печальна. Может, это из-за гриппа? Или исчезновения полковников? Может быть, кризис постучал в дверь комнаты 304 «Чудесного Отеля»? Позднее она рассказала, что обычно ложится спать до полуночи. А теперь нет очереди на улице Гуайкурус, и она скучает по ним.

«Я скучаю по старой Бразилии и по себе самой, какой была раньше, понимаешь?»

Среди полковников приходил только один. Из Ильеуса. Это был какао-плантатор, который вдохновил одного из персонажей Жорже Амаду в «Габриэле».

«Он снова начал говорить со мной об Ильеусе. Он настаивает на постройке пляжа перед домом».

«Ты поедешь?»

«Я?» – она засмеялась. «Я не вчера родилась».

«Когда же ты родилась, Хильда?»

«Двадцать шесть лет назад», – она засмеялась, и что-то сверкнуло в ее глазах. «Если я скажу когда, то ты не поверишь».

«Забавно, ты ведь никогда не говорила, а я, который хотел превратить тебя в персонаж книги, никогда и не спрашивал. Когда ты родилась, Хильда?»

«Первого апреля. В День Дураков. Итак, разве они не существуют? И ты знаешь, в какой день я провела свою первую ночь на улице Гуайкурус? Ночь моего дня рождения, первого апреля, 1959».

«Это было в 1959? Я был уверен, что в 1958».

«1959. Но есть подвох».

(Она любила говорить, «Есть подвох».)

«Какой подвох?»

«Я скажу: первого апреля 1964 все закончится», – сказала она, светясь. «Я оставлю старую жизнь точно также, как и приехала».

«Но почему первого апреля 1964, Хильда?»

«Этот подвох я разъясню тебе в свое время».

«Но почему пять лет спустя, Хильда? Почему именно пять лет?»

«Клянусь, что я все расскажу тебе. Я расскажу все, разве ты не собирался написать обо мне роман?»

«Собирался».

«Итак, после первого апреля 1964», – она снова перекрестилась. «Я расскажу тебе все».

«Почему ты не хочешь сделать это сейчас?»

Она торопливо открыла сумочку. «Послушай, я пришла повидать тебя, потому что женатый человек не может ступать ногой в комнату 304 даже в качестве друга. Я пришла, потому что прочла в «Эстадо дже Минас», что хор мальчиков Брата Малтуса терпит трудности, а нужду можно рассеять с помощью денег. Так что». – она вся оживилась, и я снова увидел огонь в Хильде, как в старые времена: «Так что я принесла небольшое пожертвование для хора и хотела бы, чтобы ты передал это Брату Малтусу».

Она ожила, ее лицо сверкало, помолодело и снова стало лицом девушки лет двадцати, когда она очаровывала Теннисный Клуб.

«Скажи Брату Малтусу, чтобы не беспокоился о количестве. Это все от чистого сердца».

Она протянула чек, чью ценность с любопытством, унаследованным от тетушки Саузиньи, я должен был увидеть.

«10 000, Хильда? Это же маленькое состояние, Хильда».

«Это от чистого сердца». – сказала она.

«Я первым же делом отдам его Брату Малтусу утром».

«В руки?»

«Я сделаю это сам. В руки». – пообещал я и положил чек в карман.

Она дьявол. Разве ты не видишь?

Хильда словно смочила чек в духах «Ландыша Счастья», и когда я пришел домой, неся его в кармане, Прекрасная Б. сказала:

«Ого, что за духи? Очень сильно и перенасыщено. Это может быть только «Ландыш Счастья».

«Пахнет», – сказал я, вынимая чек из кармана.

«Хм, это «Ландыш Счастья». Меня уже тошнит... Что за чек?»

Я дал его ей посмотреть и рассказал ей что к чему.

«10 000? Но Хильда сошла с ума или... поэтому... вот оно что... я понимаю, она... неважно».

«Что она?»

«Безумно влюблена в Малтусиньо (так Прекрасная Б. называла Брата Малтуса) Только влюбленная женщина делает такое с деньгами».

«Дав уйти сквозь пальцы состоянию ее отца», – пошутил я.

«Именно... знаки на чеке в 10 000, чтобы помочь хору».

Когда следующим утром я пришел в Доминиканский монастырь, чтобы отдать чек Брату Малтусу в руки, как обещал Хильде, Святой крикнул:

«Что за духи?»

«Это от чека. Посмотри».

«10 000? Что это за шутка?»

«Это не шутка».

«Ты скажешь мне, что не знаешь, от кого этот чек?»

«Эти духи... это может быть только от нее». Он поправился: «Это может быть только от того, кем она является. Но столько денег, зачем?»

«Она прочла в «Эстадо дже Минас», что хор мальчиков может прекратить существование и решила помочь. Она просила тебя простить такую сумму, сказала, что это от чистого сердца».

«Не шути такими серьезными вещами», – сказал он с плохим настроением.

Он начал быстро шагать по комнате с чеком в руках. Казалось, он хочет разорвать его и кинуть в воздух или поцеловать, и, будто боясь сделать обе вещи, положил его на стол и поднял руки над головой:

«Этот дьявольский аромат... У меня уже голова раскалывается!» И после того, как он проглотил всухую аспирин, что было для него привычным, сказал: «Ты вернешь чек. Если ты мне друг, ты это сделаешь ради меня».

«Хорошо. Если вернешь мне ее туфлю, я отнесу ее вместе с чеком».

«Это шантаж!»

«Не узнаю Святого!»

«Святой – большая ложь! Святым был только Антоний! Я бедный грешник. Все из-за нее», – и он остановился перед картиной «Искушения Святого Антония», написанной нидерландским художником Питером Брейгелем Младшим, которая висела на стене его комнаты. «Все из-за нее. Она моя Царица Савская. Я бичевал себя каждую ночь, избегая думать о ней. Я ничего не ел, не спал». Он ходил из угла в угол. «Я поклялся Святому Антонию анонимно вернуть почтой ее туфлю».

Он упал на диван и поднял руки над головой снова:

«Теперь ты уйдешь с этим проклятым запахом, а я буду думать о ней снова. Я хочу петь. Я хочу танцевать. Я хочу обнимать весть мир».

Он поднялся с дивана и попросил меня сигарету.

«Ты куришь?»

«Вот куда я упал, и ты можешь это видеть. Но я узнал, кто она такая. Я расследовал все о ней. Она Дьявол, разве ты не понимаешь? Ты знаешь, сколько уже мужчин покончили с собой из-за нее? Семь. Может быть она хочет, чтобы я был восьмой? Она сильно заблуждается в этом».

Он снова остановился перед картиной:

«Она моя Царица Савская».

Он долго затягивался сигаретой и посмотрел на меня:

«Я вчера был в Сэрра да Пьедадже. Не знаю, что стало с Арамелом. Клянусь Святым Антонием, что не знаю».

Он выбросил наполовину докуренную сигарету, поднял чек, положил его в книгу об искушениях Святого Антония, которую держал и прошептал:

«Прошу прощения за этот взрыв. Сделай большое одолжение: позвони ей и скажи, что я благодарю ее за пожертвование. Сделай это для меня, если ты мне друг».

4.

Господь хранит твою головную боль

Позвонил кузен из Итабиры: мать Прекрасной Б. была там и хотела повидаться с ней. Ночью я был один у себя в комнате, когда Брат Малтус позвонил в дверь; теперь настал мой черед удивляться:

«Ого, что за запах?»

«Это от ее чека».

«Но разве ты еще не обналичил чек?»

«Нет».

«Почему? Разве ты не хотел ее денег?»

«Нет, просто я хочу хранить частичку ее со мной».

«Туфли недостаточно?»

«Нет».

«А головная боль?»

«Все еще болит, и я принимаю больше аспирина, чем должен».

«Болезненно?»

«Господь хранит тебя, головная боль. Это благословенная и божественная боль послана от Бога. Но я пришел сюда потому что Прекрасная Б. ушла, и ты сможешь пойти со мной на задание. Я в монастырской машине».

«Поехать туда, я правильно думаю?»

«Не знаю», – засмеялся он. «А куда ты думаешь?»

«В Зону Богемы?»

«Нет», – он снова засмеялся. «На улицу Гуайкурус».

«Ты спятил, Святой?»

«Мы не выйдем на улицу. Будем сидеть в машине, и никто меня не увидит».

5.

В Зоне Богемы

Перевалило уже за одиннадцать ночи. В будние дни, как в сегодняшний четверг, улица Гуайкурус была очень занятой, но когда мы приехали туда, то у нас было впечатление, что так упадок. Даже численность людей, поднимавшихся по лестнице в «Монтаньес Дансинг» или «Чудесный Отель» была мала, не было очереди в комнату 304. Брат Малтус поставил машину на другой стороне улицы Гуайкурус напротив «Монтаньес Дансинг», неоновые лампы отбрасывали свет на нашу машину. Оркестр играл болеро, а женский голос пел по-испански:

«Если ты действительно любишь меня,

как я люблю тебя,

нельзя, мой дорогой,

жить отдельно друг от друга…»

Святой притих, слушая болеро, вытащил чек Хильды и вдохнул его:

«Все правда мира в этом болеро. Это прекрасно, не так ли?» И после того как попросил у меня сигарету, сказал: «Ты уже был в ее комнате раньше, правда?»

«Много раз».

«И как там? Там на стене есть Святой Георгий?»

«Нет».

«А лампочки красные?»

«Да».

«Какой этаж ее комнаты?»

«Третий. Комната 304, соединенная с 303. Привилегии богинь Зоны Богемы».

«Ради Бога, не говори так».

«Извини».

«Я хочу задать тебе вопрос. Ты ответишь честно?»

«Конечно».

«Ты когда-нибудь... когда-нибудь... имел отношения с ней?»

«Нет».

«Честно?»

«Честно».

«Это великолепно! Было бы ужасно, если бы у тебя что-нибудь с ней было. Все мужчины на свете пусть, но не ты и Арамел; нет, потому что вы для меня братья, которых у меня никогда не было».

«Она сама просила меня никогда не искать ее как женщину. Это было во время одного из первых интервью с ней».

«Я потерял сон, думая об этом. В Сэрра да Пьедадже, я задал тот же вопрос Арамелу, и он тоже ответил нет. Знаешь, что я хочу сделать сейчас?»

«Знаю. Но я не позволю тебе. Это будет скандалом. Тебя все узнают, и весь город будет судачить, что Святой был в комнате Хильды Ураган».

«Но если ты пойдешь со мной…»

«Нет, и даже так».

6.

Все еще в Зоне Богемы

Он был удивлен недостатком движения и отсутствием очереди в «Чудесный Отель». Лишь какой-то прохожий, а большинство шло в «Монтаньес Дансинг».

«Почему сегодня нет очереди?»

«Кризис. Она сказала, что он повлиял даже на комнату 304. Инфляция правительства Джангу и страх полковников земельной реформы».

«Я только хотел сказать ей, как сильно я признателен ей».

«В другой раз. А сегодня нет».

«Иногда, я думаю, что Господь послал ее. Он переодел ее Дьяволом и послал ее, чтобы спасти меня. Потому что он открыла мне глаза. Она научила меня видеть мир по-другому. Научила меня, что благочестие – это и есть настоящее человеческое сострадание. Видишь кошку, пересекающую улицу? Я люблю эту кошку и люблю этих пьющих женщин, которые ходят здесь, я люблю рабочих и проституток, все самое простое и тех, кто ничего не имеет, и я хочу изменить мир. Поэтому я хочу сказать ей это. Я получил прекрасное письмо от Дома Элдера Камара, и напишу ответное письмо. Дом Элдер Камара написал: «Ты очень смелый и будешь на небесах».

7.

Касательно Марии Смерть-Мужикам

Мы услышали сирены и, как по волшебству, улица Гуайкурус наполнилась людьми. Все бежали к перекрестку с улицей Сау-Паулу, перед рестораном «Багдад». Приехали патрульные машины и сигналили, а вдалеке пустили слезоточивый газ; крики шли оттуда.

«Будет лучше, если мы уедем», – сказал я. «Там, должно быть, происходит какая-то глупость. Или полиция пытается арестовать Марию Смерть-Мужикам».

«Бедняга. Я не дам им забрать ее!»

«Успокойся, Мария Смерть-Мужикам знает, как позаботиться о себе. Даже четыре патрульных машин не смогут забрать ее».

В этот раз на улицу Гуайкурус выпустили новую порцию газа, и мы почувствовали покалывания в глазах, которые начали слезиться. Дикие и неясные крики доносились оттуда.

«Они кинули бомбу в Марию?»

«Это единственное, что может быть».

«Давай посмотрим», – он повел машину туда.

Когда мы добрались до угла улицы Гуайкурус и Рио дже Жанейро, двигаясь медленно из-за толпы людей на улице, мы увидели Марию, которую приставили спиной к стене и восемь или более вооруженных солдат окружили ее с дубинками, револьверами и газом; один солдат вытащил револьвер, направил на Марию и закричал:

«Лицом к стене и руки за голову или я убью тебя!»

Тогда Брат Малтус вышел из машины, одетый в доминиканскую рясу, загородил Марию и крикнул солдатам:

«Во имя Господа, опустите оружие!»

«Это Святой», – сказала Мария и упала на колени. «Это Святой; благодарю тебя, Святой Георгий!»

Толпа рукоплескала и кричала:

«Да здравствует Святой! Да здравствует Святой!»

Солдат опустил револьвер и положил его в кобуру, и я вышел из машины, показывая билет журналиста, когда меня попросили его предъявить.

«Мария под моей ответственностью», – сказал Брат Малтус солдатам; не дожидаясь ответа, он сказал: «Пошли со мной, Мария».

Мы сели в машину, и Брат Малтус покинул улицу Гуайкурус, поехав против одностороннего движения, и мы объездили вокруг города с Марией.

«Святой», – не уставала повторять Мария. «Мой Святой Георгий Победоносец прислал мне Святого, чтобы спасти меня».

На рассвете Брат Малтус остановился перед «Чудесным Отелем».

«Теперь можешь идти, Мария», – сказал он. «Господь с тобой, Мария».

Мария взяла руку Святого и собиралась поцеловать ее:

«Что я могу сделать Святой, в благодарность тебе?»

«Иди в комнату 304, постучи в дверь и расскажи Хильде, что произошло. Могу я доверять тебе?»

«Даю тебе слово, Святой».

8.

Все происходит там

«Однако» – слово, любимое классическими авторами и выскакивает из моего словаря, особо отмеченное на алфавитном указателе письменного стола. Однако (скажу это снова и с удовольствием повторю), Арамел и Габриэла созерцали огни Бело Оризонте, видимые в темноте из Сэрра да Пьедадже. Это были трепещущие огни и казалось, что они обещали сумасшедшие и счастливые времена, о которых никто и не мечтал. Глядя на Бело Оризонте, который казался полным очарования, Габриэла прошептала:

«Все происходит там».

Прошло несколько дней и ночей, которые они провели в Сэрра да Пьедадже, и самой ожидаемой вещью была ночь, когда можно увидеть огни Белу Оризонти.

«Габриэла, не глупи. Не в Белу Оризонти все происходит».

«А где же тогда, мудрец?» – спросила Габриэла, которая день ото дня все более переходила от нетерпения к недовольству.

«В Америке, Габриэла», – сказал Арамел. «Все происходит там».

«У меня эта Америка уже здесь», – сказала Габриэла, проведя рукой у груди. «Уже здесь, понимаешь? Я лишь хочу узнать одну вещь, Арамел: сколько мы еще будем гнить здесь?»

Он уже не выглядела Габриэлой М., которую он встретил впервые (помните, читатели?), нимфой, которой едва исполнилось шестнадцать лет, потерянной в любви по рассказам Толстяка Эмесе. Первые несколько дней в Сэрра да Пьедадже, согласно подробному сообщению Арамела, были медовым месяцем и спокойным временем. Даже страх быть пойманным уличными Тарзанами в футболках, действовавших по приказу Антонио Лусиано, знали, что защищены и это их успокаивало. Но по прошествии нескольких дней и созерцания огней Белу Оризонти по ночам, которые обещали рай, пленительная эпоха подходила к концу, и они начали верить, что те, кто приблизится к Сэрра да Пьедадже – будут шпионы Антонио Лусиано. С тех пор как некоторые из них построили здесь палатки, они потеряли покой, что только увеличивало недовольство Габриэлы. Много раз приходилось Брату Розарио отделять их друг от друга. Однажды ночью, созерцая огни Белу Оризонти, Габриэла спросила в тысячный раз:

«Итак, Арамел, сколько еще мы будем гнить здесь?»

Когда Арамел не ответил, она объявила:

«Я приняла решение. Ладно, два решения».

«Какие, любовь моя?»

«Не называй меня «любовь моя».

«Скажи, что же ты решила?»

«Первое: завтра я еду назад в Белу Оризонти. Второе: завтра, я разыщу Антонио Лусиано».

По моей просьбе Арамел восстановил по памяти их диалог, и я восстанавливаю его в этом дневнике:

- Ты спятила, Габриэла?

- Спятила? Я разыщу Лусиано и рожу ему дочь. И моя дочь будет дочерью самого богатого человека в Бразилии, у нее будет все, чего у меня не было, все, чего не было в моей дерьмовой жизни. Моя дочь будет иметь много денег, ты понял? Денег. Много денег.

- (пытаясь ее успокоить) Я заработаю деньги в Америке.

- Что за чушь, Америка! Проще слону взлететь, чем тебе попасть в Голливуд, или в Америку, как ты говоришь.

- Ты разволновалась, Габриэла.

- При чем здесь разволновалась. Ты хоть знаешь, через что я прошла? Знаешь, каково видеть пьяного отца, который каждый день приходит домой и колотит твою мать? Знаешь, каково матери пытаться дать дочери образование? Каково матери голодать, чтобы ее дочь ела хлеб? Голодать, чтобы купить дочери маленькое платьице? А туфли? И, в тот день, когда мой отец умер, она плакала, бедняжка, и чувствовала отсутствие дыхание виски. Я знаю, что это такое, Арамел, и моя дочь не будет жить так, как я. У моей дочери будет богатый отец. Она будет страдать, если я останусь с тобой. Будет страдать. Однажды, моя дочь посетит Европу, Францию, Баию и (тут Габриэла начала плакать) будет жить свободно и скажет: «Это не просто я. Я – это несчастье матери, которая отдалась, чтобы я могла путешествовать по всем неизведанным морям!»

В это время, как Брат Розарио рассказал Брату Малтусу, Арамел ударил Габриэлу по лицу, и она крикнула:

«С меня хватит, Арамел! Хватит! Потому что ты – это то, кем я всегда была в жизни: глупец!»

9.

Берегитесь, Марлон Брандо

Габриэла выполнила обещание. Она пришла к злодею истории и забеременела. Арамел поехал в Америку, как он сказал, «после всех страданий», потому что действительно любил Габриэлу. Чтобы достать рейс в США, Брат Малтус впервые позвонил Хильде, ее номер я дал ему, воспользовавшись секретной линией. Он попросил ее прийти к нему в монастырь и объяснил опасность, в которой оказался Арамел, за которым все еще присматривали Тарзаны. Брату Малтусу удалось добыть не только денег на самолет: он ухитрился получить на две тысячи долларов больше для Арамела, чтобы тот заключил сделку в первые дни в Америке. Вечером перед его поездкой, Прекрасная Б., которая готовила уже лучше, чем в начале, сделала блюдо из фасоли и вяленого мяса для Арамела. Под влиянием рома из дома в Сантана Дос Феррос, он признался:

«Однажды вы посмотрите в небо Белу Оризонти и прольется дождь из долларов, но не сходите с ума. Я стану таким же богатым в Америке, как Марлон Брандо и Пол Ньюман, и пролью дождь из долларов по всему городу. Таким что решатся проблемы всех».

Когда мы отвезли Арамела в аэропорт Рио, где он присоединился к летящим в Америку, мы организовали прощальную вечеринку, принесли плакаты, которые гласили:

«Берегись, Марлон Брандо: приезжает Арамел Красавчик».

«Пол Ньюман Был Вчера: Сейчас Время Арамела Красавчика».

Мы собрали двадцать человек на прощальную вечеринку, и если Хильда не обслуживала полковника из Байа, богатого какао-плантатора, который хотел взять ее в Ильеус и подарить дом на берегу пляжа, то потому что была на вечеринке. На самолете, Арамел встал в дверях, подражая позе голливудской звезды; мы тоже были взволнованы и кричали:

«Прощай, Арамел! Поздравляем, Арамел!»

10.

Ожидание долларового дождя

(Конечно, Арамел, я чувствую себя скверно, говоря «прощай»; а теперь ты, как сын буйной Латинской Америки, покидаешь повествование, чтобы жить грезами о завоевании Америки. Первые новости были хороши, и мы верили, что Марлон Брандо и Пол Ньюман уже забеспокоились. В любом случае, ты получил роль в фильме с Лиз Тейлор, не главную: твое появление было таким быстрым, что мы едва успели поаплодировать тебе в Метрополе, в Белу Оризонти, когда ты исчез с экрана. Неважно, что ты лишь пересек комнату с подносом в руках, чтобы обслужить Лиз Тейлор шерри, что толкнул кого-то, разбив бутылку и стаканы. Неважно, мы верили, что это только начало, трудное, как и любое другое, и что ты получишь другую роль, а мы будем переживать вместе с тобой, когда ты получил письмо, объясняющее, каким образом ты получил роль в фильме с Лиз Тейлор. Что ты должен был встретиться с 70-летним алкоголиком, который спонсировал фильм, а поскольку дыхание лет тебя угнетало, ты отказался от роли в ее следующем фильме – обратите внимание – с Полом Ньюманом, потому что ты предпочел бы голодать в Нью-Йорке или еще где-либо, лишь бы избежать это дыхание.

В Нью-Йорке у тебя еще была добрая часть долларов Хильды, пусть даже и взаймы; ты пытался протолкнуться в легендарную Студию Актеров, чтобы Элиа Казан мог открыть тебя как Марлона Брандо. Но даже не флирт с секретаршей Казан помог тебе получить место в классе и обучаться актерству. Твои деньги иссякли, и, работая официантом с парочкой других бразильцев, которые хотели стать киносценаристами, ты отправил нам письмо – датированное днем, когда события этой истории еще не произошли, но я заставлю себя процитировать его здесь:

«Нью-Йорк, январь 10, 1964

Мои братья Святой и Роберто:

Сейчас три утра в Нью-Йорке и идет снег. Нескончаемый снег, а я ем дьявольский хлеб. Работаю официантом в ресторане с восьми ночи до двух утра и зарабатываю тысячу долларов в месяц. Ничего не остается, потому что я приобрел плохие привычки за то короткое время, которое провел в Голливуде. У меня есть комната в Гринвич-Виллидж, где живут подобные мне, приехавшие со всех уголков света, чтобы обустроиться в Америке точно так же, как и я.

Но сейчас, здесь в Америке, победа и будущее – это словно гамбургер: слишком маленький для очень голодного!

Я уже сотню раз побывал в Студии Актеров и сделал не более, чем назначил свидание с секретаршей Элиа Казан.

Единственное моя отдушина здесь – ходить в аэропорт и наблюдать за самолетами, которые едут в Бразилию.

Простите мою тоску, я не сплю и скучаю по Бразилии и себе самому.

Обнимаю всех и поцелуй Прекрасную Б. Не забывай Арамела.

P.S.: Чуть не забыл: дождь из долларов придет в Бело Оризонте; ты дождешься его, уверен, потому что в глубине сердца я все еще верю, что Америка является началом всех начал».

Вскоре у тебя был роскошный период, когда ты был водителем лимузина; ты даже отослал две тысячи долларов Хильде Ураган, подтвердив свою честность. Арамел Красавчик, ты отправил письмо, которое Прекрасная Б. читали вслух Брату Малтусу и мне: ты говорил о новой профессии в Америке, с помощью которой зарабатываешь на жизнь, омывая трупы в Нью-Йорке.

«Арамел, это там все произошло? Из-за мытья трупов в Нью-Йорке ты решил изменить жизнь?»

Определенно, наряду с трупами, которых ты омываешь, ты похоронил Арамела Красавчика, невинного и страждущего мальчика из Южной Америки, родившегося в глубинке Минас Жераис, и переродился в Красавчика. Читая твои письма, я бы хотел узнать, как же появился Красавчиком: когда ты ощутил дыхание ягуара Терезы во время разговора с Антонио Лусиано? Или когда услышал то, что тебе сказала Габриэлой в Сэрра да Пьедадже? Или когда ты понял, на другой день, что она отдалась негодяю и вскоре забеременела от него? Или Красавчик появился из всего этого, и это предел твоих мечтаний?

Трудно поверить в твое существование, Красавчик!

Где ты научился иметь дело с взятками, многочисленными вымогательствами и пулеметами?

Где ты научился убивать?

Моя сестра, Анабела Драммонд Ли, живущая в Лонг-Айленд, вскоре после твоего приезда в США, стала главным моим источником для газет и журналов о тебе; она сказала, что я бы поверил в твое существование, как только увидел бы тебя. И однажды она приезжала в Лас-Вегас и разыскивала тебя в казино «Тысяча и Одна Ночь»: она написала тебе письмо, где говорилось, что она бразильянка и хочет повидаться с тобой: если это ты, с португальским, имеющим сильный акцент Минас, теперь уже имел американский акцент. Это ты, и Анабела захотела спросить то же, что хочу спросить и я:

«Как же это произошло, Красавчик?»

Боюсь, что роман закончится и оставлю некоторые вещи в секрете: что делать, Красавчик, если они – вечные тайны жизни? Не могу забыть послание Анабеле в Лас-Вегасе, которое ты попросил передать мне:

«Скажи своему негоднику, чтобы продолжал смотреть на небо Белу Оризонти, что, когда он будет меньше всего ждать – прольется дождь из долларов».

Другой вопрос, Красавчик: почему говорили в новостях о тебе, что приезжая в Бразилию, ты финансируешь новорожденных девочек, если родители согласны назвать их Габриэла? Это месть, Красавчик? Или это ключ к твоей тайне – может быть, ты, Красавчик, не хочешь продавать их в Америке, как Габриэла продалась в Бразилии?)

11.

Снова посещение генерала и розы

Тетушка Саузинья должно быть говорит сейчас:

«Какой обман! Я надеялась, что ты доберешься наконец до того, чего мы так долго ждем и все задерживается; то, что происходит между Хильдой и Малтусом!»

И не скрывая недовольства:

«Сколько еще будут длиться эти отвлекающие маневры?!»

Но взволнованное письмо от тетушки Саузиньи, которое я получил в то время, заставило рассказчика приостановить рассказ по поводу волнительных сцен, связанных с Хильдой Ураган и Братом Малтусом. Она написала о необычной болезни, поразившей Джоли, очень дружелюбного, уважаемого и неотъемлемого товарища тетушки Сианы; у нее был статус – как все должны помнить – члена семьи. Джоли не ела уже несколько дней, даже свой любимый бефстроганов, курицу с рисом и стала печальной, что было так не похоже на ее счастливый и жизнерадостный темперамент.

Тетушка Саузинья спросила в письме:

«Может быть это из-за безответной любви одной из сучек, которые ходят по улицам Сантана Дос Феррос, пытаясь сбить с пути одну из самых невинных собачек, которую вы встречали когда-либо?»

Бедняжка Джоли уже не покидала дом, помахивая хвостом, как раньше, и не сопровождала тетушку на ночные дежурства у Матери Церкви. Эта бедная собачка, которая научилась пятиться назад, как только входила в церковь, как говорила ей тетушка, чтобы не видеть наготы Адама. Физически это было безболезненно, а вот душа страдала – тетушка Сиана могла поклясться: у Джоли была душа, из ее левого глаза слезы текли каждую минуту. Джоли, конечно, стала единственной собакой в мире, которая могла поплакать.

Поскольку ветеринар редко приезжал в Сантана Дос Феррос, ухаживая только за быками и коровами, а из трех докторов никто не взял Джоли в качестве пациента, и поэтому автобус из Сантана Дос Феррос, который брал уток, лебедей, куриц, индюков и даже новорожденных поросят, не говоря о попугаях; не признавали лишь собак. Тетушка решила арендовать джип и поехала в Белу Оризонти с Джоли на осмотр: тетушка попросила меня взять талон на осмотр на понедельник, двенадцатого декабря, на два часа дня, к лучшему ветеринару Белу Оризонти, что я с готовностью сделал, потому что в это время я жил под одной крышей с Джоли. Мы оба делили любовь тетушки Саузиньи и Сианы, она была другом на все времена, даже ночью развлекала меня. Другая бы собака сильно шумела, глядя на меня из открытого окна и будила бы тетушек, которые в тот момент видели во сне Деву Марию – но Джоли не видела – она была моим сообщником, и пошла бы в Зону Богемы со мной. Я даже давал ей выпить, превратив ее почти в алкоголика, на что тетушка Сиана говорила:

«Забавно, Саузинья, если бы Джоли не была собакой, я бы судила несправедливо. Дыхание Джоли отдает ромом!»

В первом P.S. тетушка Саузинья начала беспокоить мое страдающее сердце тем, что тетушка Сиана, после того, как возглавляла кампанию, которую она называла «семьей, которая молится вместе», вынужденная оставить бедняжку Джоли дома, чтобы организовать кампанию «Шествие с Богом» ради Семьи и Свободы вместе с приверженцами, которых никогда не видела, объявив:

«Мы будем отдыхать только тогда, когда отошлем коммуниста Жоау Гоуларта обратно в Россию или ко всем чертям!»

Вот откуда моя озабоченность. Если к добру или нет, Сантана Дос Феррос овладеют какие-нибудь волнения, то это будет знаком того, что это же овладело Бразилией. Тетушке Саузинье было мало, и она добавила P.S. под номером два, что мой дядюшка Жозе Виана, который появлялся в начале книги в качестве самого незабываемого персонажа и желавшего лишить меня наследства за то, что я коммунист, оставил мне сообщение; читайте в P.S.:

«Твой дядя Жозе Виана вчера был здесь, принес сыру, который прислала нам тетушка Люсия. Он все время задыхался, так бывает с ним, когда он боится или нервничает. Он сказал нам, что покупает оружие для борьбы с земельной реформой Джангу; он уже купил рогатый скот, который атакует всех, кто хочет ступить на его землю. Потом твой дядя сказал:

«Саузинья и Сиана, дела плохи. Грядет революция!»

Послание от дяди заключалось в том, что я не должен беспокоиться: когда начнут охоту на коммунистов, и я должен буду сбегать от полиции, или, даже хуже, от Бразильской Армии, когда свергнут Джангу, он, мой дядя, уже приобрел для меня скрытое убежище, которое полиция или Армия могут обнаружить только если взлетят. Не на вертолете или самолете, а если у них будут крылья, как у птиц. Тетушка Саузинья добавила:

«Так как Жозе Виана знает, что Прекрасная Б. – самая богатая девушка и нуждается в комфорте, он сказал, что уже сделал последние штрихи убежища для коммунистов».

Знаете, я был потрясен и поехал в дом Жозе Апаресидо, чтобы повидать командующего 15 Военным Округом, Генерала Гуэдеса, который все еще заботился о розах в своем саду. Я поднялся на балкон Апаресидо и ждал до шести часов Генерала Гуэдеса, появившегося в саду в военной форме с короткими рукавами, с секатором в руках и спокойно подрезавшего розы, пока Апаресидо кричал в телефон:

«Арраэс, ты слышишь меня, Арраэс?»

Я ждал Генерала Гуэдеса, пока тот завершит ритуал срезания розы и занесения ее в дом, приговаривая:

«Это безумие или я вижу призрака! Или Арраэс был прав: пока генерал заботится о розах, мы не сможем спать спокойно».

Только я не мог спать, не из-за бессонницы или страха смерти, а потому что недавно установил телефон, который звонил в два часа ночи.

12.

Я не могу говорить сейчас

Я снял трубку: это был Брат Малтус.

«Это случилось», – сказал он таинственно, понизив голос. «Чего я больше всего боялся и желал – произошло».

«Но что произошло, Святой?»

«Я не могу говорить сейчас».

«Что значит, не можешь говорить сейчас? Ты поднимаешь меня в два ночи, вытаскиваешь меня, спавшего в кровати с Прекрасной Б. и говоришь, что не можешь говорить сейчас?»

«Попытайся понять этот серьезный момент, через который я сейчас прохожу!»

«Какой серьезный момент?»

«Я на границе между Адом и Раем».

«Итак, что же все-таки произошло?»

«Я уже сказал тебе: я не могу говорить».

«Это не то, о чем я думаю?»

«О чем ты подумал?»

«Что что-то произошло между тобой и – »

«Ради Бога, не говори ничего, что может заставить Прекрасную Б. заподозрить что-нибудь или узнать, что случилось».

«Но что случилось?»

«Приходи в монастырь утром, и я расскажу».

15.

Это была ясновидящая, которая сказала:

«Найди его и скажи, что любишь его».

Отчаянно дымя сигаретой, он ходил по комнате монастыря. Он держал сигарету неуклюже, как начинающий курить, или что-то в этом роде:

«Она пришла сюда без объявления. И без разрешения. Она стояла там, прислонившись спиной к двери, которую сама закрыла, и смотрела на меня такими глазами, Бог мой, теперь я знаю, что это глаза ангела, который лишь несет свой крест. Она смотрела на меня так, как будто я виноват во всем случившемся с ней. Она смотрела на меня, и, словно искушая, она обвиняла меня. Я подумал: она сейчас заплачет. Поэтому я сказал:

«Итак, ты уже зашла, не хочешь ли присесть?»

«Нет, благодарю», – сказала она, и остановилась напротив двери, будто боялась, хотя и закрыла дверь, как бы кто не зашел. И тогда она спросила:

«Ты знаешь, почему я пришла сюда?»

«Не представляю», – сказал я.

«Я пришла не просто потому, что люблю тебя. Не потому, что благодарю Бога за испытание, которое получила, крест, который несу, и не потому, что любовь, которую я чувствую к тебе, настолько огромна, что даже может быть не взаимна. Потому что моей любви к тебе достаточно».

«Тогда почему же ты пришла?»

«Я пришла, потому что я хотела поверить гадалке Мадам Жанет».

«Ты веришь в ясновидцев?»

«Верю. И Мадам Жанет сказала мне: «Как я и предсказала, ты будешь страдать больше, чем Золушка, потому что твоей мачехой будет жизнь, ты встретишь прекрасного принца и будешь страдать очень много; я предсказала, что ты потеряешь туфлю и ты потеряла ее. Теперь я скажу тебе, кто тот мужчина, который нашел и сохранил ее – он любовь твоей жизни». Тогда я сказала Мадам Жанет: «Кто же он?» И она сказала: «Тот, которого ты и не заподозрила бы. Тот, кого зовут Святым».

«Вот глупость», – сказал я. «Это был Роберту Драммонд, который предал дружбу и сказал тебе, что туфля здесь со мной».

«Нет, не Роберту. И чтобы ты не думал плохо о друге, я спрошу: кто-то знает, где ты спрятал туфлю?»

«Только Бог».

«Это значит, что Роберту не знает?»

«Не знает».

«Но Мадам Жанет знает».

«Откуда она знает?»

«Сомневаешься?»

«Сомневаюсь».

«Хорошо. Тогда открой сейф на стене, который спрятан за картиной «Искушения Святого Антония», и там внутри сейфа, как сказала Мадам Жанет, ты хранишь мою туфлю. Ты отрицаешь?»

«Туфля действительно здесь со мной».

«И она в сейфе?»

«Да».

«Очень хорошо», – продолжала она. «Но я пришла лишь потому, что Мадам Жанет сказала: «Найди его и скажи, что любишь его». Поэтому я пришла сюда сказать, что люблю тебя. И пришла сделать тебе предложение со своего согласия и на свой риск, потому что, как сказала Мадам Жанет, этого хочу я, а не она».

«И что за предложение?» – спросил я.

«Я оставлю эту жизнь 1 апреля 1964».

«В День Дураков», – сказал я.

«Я родилась 1 апреля, и ты сомневаешься в моем существовании? Да?»

«Нет».

«Итак, 1 апреля, 1964, я оставлю эту жизнь. Ни днем раньше, ни днем позже. И поскольку Мадам Жанет сказала мне, что ты любишь меня, и я это чувствую, глядя на тебя; это правда, что ты любишь меня, или ты отрицаешь?»

«Это неважно».

«Как это неважно? Ты отрицаешь это?»

«Я не отрицаю», – сказал я. «Я люблю тебя».

«Значит, ты любишь меня?»

«Я люблю тебя также, как Христос. Но это неважно».

«Но ведь любовь к Христу другая?» – спросила она.

«Да», – ответил я. «Так что за предложение?»

«1 апреля, 1964, когда я покину эту жизнь, которую прожила пять лет в качестве покаяния, ты оставишь привычную жизнь, которую вел здесь пять лет, мы поженимся и будем жить вместе».

«Но я келейник Доминиканского Монастыря и решил служить Христу», – сказал я.

«Но разве ты не можешь служить Христу потом. Нет?» – сказала она, глядя на меня обвиняющим взглядом, страдая по жизни, и взгляд был красивым и печальным. «Ты перестанешь служить Христу?»

«Нет. Но я доминиканский монах. У меня нет профессии, и некуда преклонить голову».

«Я буду жить с тобой под мостом, если нужно, вдыхать запах реки, который будет запахом моей жизни. Я буду жить с тобой даже в трущобах, если ты хочешь взять обет бедности и голодать, и то, что я чувствовала бы с тобой, было бы моей песней».

«Ради любви к Богу, замолчи».

«Ты боишься голода?» – спросила она, снова также глядя на меня. «Ну, хотя тебе не важно, за последние пять лет я стала богатой женщиной, я не обязана работать, чтобы жить. Итак, пока ты не начнешь работать, ты можешь давать уроки, разве нет? Мы не будем ходить голодными, у нас все будет. Что скажешь?»

«Я люблю тебя, но служу Христу, и это мешает принять твое предложение».

«Это твой окончательный ответ?» – спросила она и ее глаза, которые так искушали меня, изменились от печали к счастью, и она не дала мне ответить. Она продолжила: «У тебя есть время до полуночи 31 марта, чтобы дать ответ», – и она открыла дверь и ушла также, как и пришла, и лишь запах «Ландыша счастья», который я жадно вдыхал, ты можешь чувствовать в этой комнате, и который я хочу чувствовать до тех пор, Господь простит меня, пока голова не убьет меня».

14.

А что думает Донья Нэнэ?

«А ты, Святой», – спросил я после окончания истории, «что решишь к полуночи 31 марта 1964?»

«Не знаю, клянусь, что не знаю», – ответил он. «Прежде всего, что думает бедняжка Донья Нэнэ? Моя мать воспитывала меня, как Святого. И что произойдет, когда она узнает, что я оставил монастырь, чтобы жениться на Хильде Ураган?»

«Ладно, у тебя еще есть время до 31 марта подумать об этом».

«Сейчас Бразилия балансирует над бездной, я не имею права ставить интересы сердца выше интересов Церкви. О, что бы я сейчас отдал, чтобы только поговорить с Домом Элдером Камарой!»

И опять нервно шагая по комнате, остановился перед «Искушениями Святого Антония». Затем ушел в заднюю часть комнаты и вернулся с банкой желе, двумя ложками и блюдцами, одно из которых протянул мне:

«Попробуй желе и скажи вот что: когда ты пробуешь желе Доньи Нэнэ, ты, атеист и коммунист, разве не начинаешь веришь в Бога?»

«Поедая пирожки с начинкой Доньи Нэнэ, я верю в Бога», – пошутил я.

«Я забыл сказать тебе кое-что: перед тем, как она ушла, я сказал: «У Бразилии трудные времена, у меня есть обязательства перед людьми, и именно ты открыла мне глаза. Ты помогла мне узнать людей и рабочих в Бразилии. Это была ты».

15.

Битва с Христом

Днем Хильда побывала в офисе «Альтероса». Мы пошли в конференц-зал, чтобы поговорить:

«Ты уже знаешь все, не так ли?» – и когда я кивнул, она сказала: «Итак, ты увидишь мою битву, самую страшную на свете: Я буду состязаться за мужчину, которого люблю с самим Христом!»

Она сказала, что никогда не любила, никогда не была влюблена, никогда не чувствовала подобного, что почувствовала любовь впервые, когда увидела Брата Малтуса в Ночь Изгнания Дьявола и подумала: Хильда, ты родилась в самый глупый день, в день дураков, но там он, перед тобой, мужчина твоей жизни, этот монах – мужчина твоей мечты, естественно, он никогда не будет твоим, лишь он один – твой шанс полюбить кого-то, потому что, кроме него, ничего хорошего не было в твоей жизни. Она сказала, что не испытывала сексуального удовольствия, что заставляла мужчин лезть на стены и видеть рай, но сама никогда не видела рай. Она попросила меня подсчитать, что была минимум с тридцатью мужчинами в день, кроме понедельников. Рекордом был один день с четырех часов дня, когда у нее было семьдесят семь мужчин. Подсчитаем: двенадцать тысяч, пятнадцать, даже двадцать, может быть, а «...я ничего не чувствовала. Я притворялась в поцелуях, оргазмах, в счастье». Она добавила, что единственной возможностью почувствовать то, что чувствует женщина, занимаясь любовью с мужчиной, которого любит – отвоевать его у Христа.

«Что теперь ты будешь делать, Хильда?» – спросил я.

«Мне нужна твоя помощь: я хочу собрать пресс-конференцию, чтобы сообщить, что покидаю комнату 304 «Чудесного Отеля», оставляю улицу Гуайкурус и Зону Богемы».

16.

Это будет в апреле?

Когда Хильда провела пресс-конференцию в комнате 304 «Чудесного Отеля» на улице Гуайкурус, встрепенулся весь Белу Оризонти. Тем вечером Леонелу Бризола, бывшему депутату, помешали выступить в Объединении Рабочих Латинской Америки, собиравшихся в Министерстве Здравоохранения, а солдаты Военной Полиции, которые должны были обезопасить его речь, встали на сторону протестующих, молящихся женщин, которыми руководила Донья Лоло Вентура и некоторых военных группировок, включая полковников, которые этой ночью, ссорясь, в результате получили небольшие раны, а военные израсходовали много пуль и слезоточивого газа, а затем пошли праздновать победу над Бризола в «Монтаньес Дансинг» и в комнату 304 «Чудесного Отеля».

Пока они ждали, когда Хильда освободится, в комнате 304 находился рассказчик, в качестве друга той, которая давала пресс-конференцию. Репортеры могли говорить лишь о том, что случилось в Объединении Рабочих Латинской Америки, о том, что Бризола никогда не придет в здание; говорили о прибытии Хуаниты Кастро, сестры Фиделя, эмигрировавшую в Майами, которая приехала поговорить о «кубанизации» Бразилии. В этот момент, когда начала говорить Хильда, далеко от Зоны Богемы, в штаб-квартире «Кампании Демократических Женщин», под председательством Доньи Лоло Вентура, Хуанита Кастро также давала пресс-конференцию: она начала с предупреждения всех в Объединении Рабочих Латинской Америки против кубинского лидера коммунистов Лазаро Пена:

«Я знаю его много лет, это очень опасный коммунист».

Но на следующий день, даже с господствующей обстановкой против правительства Жоау Гоуларта, газеты уделили большее внимание сообщению Хильды, чем Хуаните Кастро; заголовки гласили:

«Хильда Ураган Скажет Прощай Первого Апреля!»

Затем начались предположения и догадки:

«Хильда, почему именно 1 апреля 1964, в этот знаменитый день, а к примеру, не 31 марта?»

В последующих интервью газеты говорили о туфельке Золушки и необычном будущем, рассказанном Мадам Жанет; а поскольку никто не нашел туфлю с Ночи Изгнания Дьявола, подозревали, что богатый сынок владельца быков с Убераба покорил ее сердце. Газеты опубликовали фото Девушки в Золотом Купальнике и завсегдатаев Теннисного Клуба и пришли к выводу: она была столь красива, как и раньше.

Вскоре появилось другое подозрение: Хильда планировала переехать на свое ранчо в Мато Гроссо; репортеры спрашивали ее:

«Хильда, ты не боишься агрокультурной реформы Президента Жоау?»

Она шокировала полковников своим ответом:

«Я за реформу. Если Доктор Джангу хочет, то может начать с моей фермы».

Помимо фермы в Мато Гроссо, Хильде принадлежало: двадцать два участка земли в Пампульа, очень дорогая земля; шесть сдаваемых комнат в Бело Оризонте, три в районе Лурдес, две Фунсионариос и одна в Санто-Антонио – каждая с четырьмя кроватями и очень дорогими; одна комната на Авеню Атлантик в Рио дже Жанейро; шесть такси, работающих на площадях Бело Оризонте; один дом, не знаю, на какой улице, в Городском Саду, настоящий дворец. Хильда не отрицала всего этого.

17.

Вопросы без ответов

- Почему Хильда решила покинуть Зону Богемы именно 1 апреля, а не 31 марта?

- Почему Хильда не призналась, что не собирается за сына владельца ранчо?

- Чего Хильда хотела добиться, объявляя, что оставит жизнь в Зоне Богемы 1 апреля 1964?

а) Говорила ли она правду?

б) Она хочет оживить Зону Богемы, которая пустует?

в) Она хочет вызвать сенсацию?

г) Она хочет спровоцировать зависть мужчин, которые никогда не появлялись в газетах?

18.

Стрельба по мишеням

На углу улицы Гуайкурус и Сау-Паулу, рядом с рестораном «Багдад», было популярное стрельбище и чемпионом была Хильда. Почти каждый день, после обеда (ее любимое время), она ходила пострелять; днем, когда газеты задавали ей вопросы, пока писали статью против коммунизации Бразилии правительством Жоау Гоуларта, Хильда побила рекорд, попав в двадцать из двадцати мишеней.

Но дело не в том, что Хильда Ураган была прекрасным стрелком; если она хотела восстановить бизнес на улице Гуайкурус, то она преуспела: очередь снова вернулась в комнату 304, и в результате все отели были переполнены; даже полковники возвратились, ведь в конце концов, может быть Хильда и вправду бросит эту жизнь 1 апреля 1964. Был и другой мотив, тянувший мужчин в ее прекрасные руки:

«А если агрокультурные реформы Джангу одобрены и каждый полковник станет бедняком через сутки?»

Другие спрашивали:

«А если эта чертова и столь желанная революция произойдет, что если я умру, не позанимавшись любовью с Хильдой Ураган?»

19.

Последний круг

Хильда знала – не только из-за ее страсти к великим мыслителям касательно искусства обольщения – что это была ее последняя битва со Святым. Кстати о нем: что он собирался делать? Ведь кроме повышенного употребления желе, призывания Святого Антония, самобичевания и все большего погружения в Группу Молодых Католических Рабочих – все это к тому, что в подготовке речи Кампании Демократических Женщин, Донья Лоло Вентура сделала это обвинение:

«Атеизм и даже пропущенный через церковь Господа антихристианский коммунизм, мне жаль говорить, но тот, кто должен быть на нашей стороне, Святой, перешел на другую сторону; он искушен коммунизмом и «кубанизацией» Бразилии».

20.

Да, но... а Святой?

Да, но что делать Святому с Хильдой?

Не будем мешать ему думать, потому что, по правде говоря, до полночи 31 марта он еще будет раздумывать.

ЧАСТЬ

ШЕСТАЯ

1.

Розе да, Генералу – нет

31 марта 1964 на улицах Белу Оризонти поднялись военные группировки. Когда я оставил свою комнату на улице Рио Гранде ду Норте, чтобы купить хлеба в булочной, на Авеню Жетулиу Варгас появился Армейский танк. Он напоминал огромное зеленое насекомое, и на перекрестке Жетулио Варгас и Христофор Колумб, не обращая внимания на сигнал, который стал красным, повернул направо и под рукоплескания женщины с крашеными волосами направился к Дворцу Губернатора. В очереди за хлебом, я услышал кое-то, показавшееся слухом, что позднее подтвердилось: губернатор Минас Жераис Магальяэс Пинту, владелец «Альтероса», где я был редактором, и который вроде был с Джангу, взбунтовался против него и поддерживал Армию Белу Оризонти и Жуиса да Фора и Военную Полицию. Все стратегические точки были взяты военными – возвращаясь в свои апартаменты с горячей, свежей булкой для завтрака, я поговорил с Прекрасной Б., и она подошла к окну на улице Рио Гранде ду Норте и обнаружила:

«Иди-ка посмотри!»

Линия армейских грузовиков, загруженных солдатами, направлялась к главной дороге в Рио. На следующий день слухи возросли, губернатор Магальяэс Пинту по Свободному Радио и телевидению назвал секретариат федеральным министерством. Он требовал отставки Джангу. Начали поговаривать о тюрьмах. Около трех часов дня я пошел в Народный Банк, как обычно, разузнать от Эдуардо Магальяэс Пинту, что стряслось.

«Революция по свержению Джангу началась. Папочка – штабной генерал революции», – сказал он. «Ты против?»

«Да», – ответил я.

«Даже если ты против, приходи к особняку губернатора сегодня ночью и увидишь происходящее».

Я покинул Народный Банк. На улице Кариджос, рядом с Площадью Семерых, я выпил кофе в «Кафе Перола» и вернулся в «Альтероса». Пронесся слушок, что Жозе Мария Рабело, директор «Биномио», который поставил Генералу Пунаро Блей фингал под глаз, был арестован. В «Альтероса» почти всех подозревали и все рисковали быть арестованным. Репортер Понсе дже Леон сказал:

«Магальяэс Пинту облажался! Джангу скрутит его и этих партизан!»

Я тоже в это верил.

Под конец дня я пришел к дому Жозе Апаресидо на улице Санта Катарина и обнаружил, что улица полна солдат, которые преградили мне путь:

«Это секретная зона. Никто не может пройти».

Я предъявил документы журналиста и сказал, что мне нужно зайти в дом депутата Жозе Апаресидо, и солдат проводил меня. Когда я появился в воротах, Жозе Апаресидо крикнул со второго этажа:

«Поднимайся наверх!»

Он был одет, как обычно, в трусы, с отросшей щетиной, очень нетерпеливый, сидя перед телефоном:

«Алло, оператор. Губернатор Мигель Арраэс не отвечает? Тогда попробуйте позвонить во Дворец Губернатора в Сергипе. Позвоните губернатору Сейксас Дориас. Я подожду».

И повернувшись ко мне:

«Уже час я пытаюсь дозвониться до губернатора. Я уже пытался Бризола в Рио, в Бразилии, и в Порто Алегре, и ничего».

Он лег на кровать и уставился в потолок:

«Присаживайся. Ты свидетель исторической революции».

Телефон зазвонил, и он соскочил с кровати:

«Линия Губернатора Сейксаса Дориаса занята? Тогда попытайтесь в Ресифи, сеньорита, к депутату Франсиско Жулиау», – он дал ей номер. «Я подожду».

Он снова лег на кровать и сказал:

«Я слышал, ты отказываешься от должности секретаря губернатора».

«Я отказываюсь, потому что не согласен с этой военной авантюрой. Слушая исторические откровения, я сказал Магальяэс Пинту: «Никто не знает лучше тебя, губернатор, что нас связывают узы дружбы. Поэтому мне хотелось бы сказать: Губернатор, уважай исторические и свободные традиции Минас, стой на стороне закона, против этой воинствующей толпы».

«А Магальяэс Пинту, что сказал?»

«Что уже слишком поздно».

Телефон опять зазвонил:

«Жулиау? Это ты? Это не Жулиау? Полковник Безерра? Какой полковник Безерра? Я хочу поговорить с депутатом Жулиау из «Союза Рабочих». Он подождал какое-то время, а затем связь оборвалась.

Разочарованно жестикулируя, все еще в трусах, он вышел на балкон и посмотрел вокруг. Я сделал то же: армейские танки расположились перед Пятнадцатым Военным Округом; он сказал:

«В первый же облет над Особняком Губернатора все верные Джангу попрячутся под кроватью. Это восстание не успеет и пикнуть, как Джангу их всех скрутит».

На балконе, болтая с Жозе Апаресидо, я ждал командующего Пятнадцатым Военным Округом, генерала Гуэдеса, как тот выйдет со своим секатором и начнет ухаживать за розами в саду. Там была одна особенно красивая роза – но уже стемнело, а генерал Гуэдес так и не появился со своим секатором.

«Смотри-ка, Жозе Апаресидо», – сказал я тогда. «Генерал не ухаживает за розами. Как сказал Арраэс, теперь все стало серьезным».

«Этот чертов генерал много времени проведет в тюрьме вместе со своими розами. Увидишь».

Телефон зазвонил и Жозе Апаресидо поспешил отвечать:

«Какая грязь! То, что они сделали – это грязно! Я немедленно поговорю с губернатором. Какая грязь!»

Он бросил трубку, его рука немного дрожала:

«Они вторглись в офис «Ежедневный Минас» и арестовали Гая дже Алмейда!»

«Ежедневный Минас» принадлежал к тем же газетам, как «Альтероса» и был собственностью семьи Магальяэс Пинту. Жозе Апаресидо был президентом, а Гай был главным редактором – а если арестовали его, значит это плохой знак.

«Чепуха; я сейчас же поговорю с Магальяэс Пинту», – он поднял трубку и набрал номер Дворца свободы. Он назвался и немного подождал. «Он не может подойти к телефону. Сказать ему, что это депутат Жозе Апаресидо дже Оливейра?» Он положил трубку и посмотрел вдоль улицы на военную базу. «Если они хотят арестовать меня, им лишь нужно пересечь улицу. Это самое легкое».

И он внезапно встал:

«Но в трусах и не выбритого меня не заберут».

Он побрился, принял душ, насвистывая «Марсельезу», и сказал: «Джангу ждал слишком долго». Он вышел завернутым в белое полотенце, оделся в военным голубой костюм, скромный серый галстук (он раздумывал не надеть ли ему красный, который ему так нравился), расчесал волосы, побрызгался одеколоном и сказал:

«Теперь если они пересекут улицу, я готов». – и его хохот эхом раздался по комнате и до самой военной базы.

Я покинул его и пошел в Особняк Губернатора; я поговорил с Магальяэс Пинту об аресте Гая, и тот сказал:

«Я знаю. Мы пытаемся его освободить. Поскольку ты пришел, я дам тебе два номера, чтобы ты искал меня здесь», – он написал их. «Что бы ни случилось, звони. А если тебя заберут, пусть твоя жена звонит».

Он понизил голос и посмотрел по сторонам:

«Тот, кого мы здесь спрятали в Особняке Губернатора, и на кого они не поднимут руку – это Энио Амарал».

Он имел в виду журналиста и воинственного коммуниста, которого я знал по Партии.

Я вернулся домой на машине, которую вел личный водитель Магальяэс Пинту.

2.

Сообщение Эрнесто Че Гевара

Когда я открыл дверь своего жилища, Прекрасная Б. была напугана:

«Тео, Жена Понсе, звонила: вооруженные добровольцы ворвались в их квартиру и забрали Понсе в тюрьму. Тео сообщила и ужасную новость: убили Жозе Мария Рабело»

Я позвонил Тео и узнал подробности ареста Понсе: вооруженная группа молодых добровольцев, «штурмовики», как их называли жертвы, перед арестом Понсе обыскивали квартиру в поисках антиправительственных материалов, побывали в доме Селиуса Ауликуса и арестовали его. Он был известен как Генерал, потому что печатал в «Биномио» юмористическую колонку «Переворот... против положения вещей», подписываясь Генералом.

«А Жозе Мария, Тео?»

Она заплакала в телефоне:

«Он мертв».

«Как это, умер, Тео?»

«Говорят, Антонио Америко, это о чем-то говорит тебе? Сильный парень, как бык, с огромным телом и маленькой, непропорциональной телу головой».

«Думаю, я знаю, кто это».

«Ну это и был Антонио Америко, который уложил Жозе Мария Рабело».

Жозе Мария Рабело был шафером на нашей свадьбе, подтверждение его смерти потрясло нас. Дабы почтить его, мы с минуту помолчали.

«Мы должны действовать быстро». – сказала Прекрасная Б..

«Что значит действовать?»

«Освободиться от всех компрометирующих книг».

«Ты права».

Мы перевернули все книжные полки, которые могли нас подвергнуть опасности. Затем настал черед снять фото в рамке Че Гевары со стены гостиной. Ты жив, Че, на фото ты куришь Гавану. Этот постер на стене символизировал весь мир и вдохновлял любого; мы колебались:

«Было бы жаль сжечь постер», – сказал я.

«Но можно не сжигать, а спрятать». – сказала Прекрасная Б.

«Спрятать где?» – спросил я, снимая постер.

«Мы можем спрятать его под кроватью».

«Ты спятила? Они заглянут под кроватью и будет еще хуже».

«А если мы положим его под матрас?»

«Но они заметят, что матрас стал выше и найдут его».

«Тогда мы оставим его на стене в гостиной», – сказала Прекрасная Б. «Мы скажем, что он наш родственник».

«Ты совсем спятила? Думаешь, они не знают кто такой Че?»

«Ты прав, я такая глупая. Но что тогда с ним делать?»

«Мне правда очень жаль». – сказал я.

«Жаль что?»

«Жаль, что не могу держать этот постер дома».

«И что ты думаешь делать?»

«Взять постер и оставить его где-нибудь».

«Не так».

«Че поймет».

«Ты так думаешь?»

«Поймет».

«Хорошо, мы пообещаем кое-что», – сказала Прекрасная Б. «Когда все закончится, мы возьмем другой такой же постер и повесим его в гостиной снова».

«Хорошая мысль». – согласился я.

Итак, Че в ночь на 31 марта 1964, в Южной Америке, оккупированной солдатами и танками, мужчина и женщина покинули свой дом, пытаясь выглядеть как можно более естественными, когда они несли постер в рамке, завернутый в газету и, обнаружив темный участок под деревом, словно парочка любовников, прячущихся под деревом, обнимающихся и целующихся (мы даже обнимались и целовались), оставили постер под деревом. Свидетелем был только рыжий кот, который шел мимо и посмотрел на нас своими большими и таинственными глазами.

Но пора узнать, что случилось с Хильдой Ураган в ночь на 31 марта 1964 в комнате 304 «Чудесного Отеля» на улице Гуайкурус Зоны Богемы Бело Оризонте.

3.

Несмотря на танки на улицах

Если посмотреть на улицу Гуайкурус Зоны Богемы Бело Оризонте в ночь на 31 марта 1964, то Бразилия еще не прошла через военный переворот по свержению Президента Республики. Даже последний танк, который прошел по улице Гуайкурус в десять вечера, не разрушил прощальную вечеринку: последнюю ночь Хильды в Зоне Богемы. Путь был свободен, все кажется, знали, что прощались с невинным временем, символизирующем Девушку в Золотом Купальнике, которая превратилась в эротическую мечту, принесшую мужчинами счастье. Возбужденная обстановка даже играла песни, которые оркестр Деле играл в «Монтаньес Дансинг» за «Чудесным Отелем», на чьих лестницах образовалась очередь из тех, кто хотел попрощаться; их не волновало ожидание, не волновала и удвоенная цена. Хиты прошлых лет, болеро, символизировавшее прибытие Хильды Ураган в Зону Богемы как легендарной Девушки в Золотом Купальнике, снова ожили, а газеты послали репортеров и фотографов запечатлеть момент, когда Хильда в рассветные часы 1 апреля скажет Зоне Богемы «Прощай». Радио журналисты кружились по улице Гуайкурус, фотографируя; телевидение кричало о возможных обновлениях. Перед «Чудесным Отелем» стояли две легенды золотых лет Зоны Богемы, потому что золотые годы, казалось, подходили к концу в ночь 31 марта, мирились и обнимались по-братски, меняясь сигаретами: Мария Смерть-Мужикам и Тонкая Талия, который ни за что на свете не пропустит мгновения, когда Хильда будет спускать в последний раз по лестницам «Чудесного Отеля».

«Какое платье она оденет?» – спрашивала Мария Тонкую Талию, который был также швеей.

«Она будет в костюме Евы. Она спустится вниз, одетая, как Ева».

Когда (из-за объезда или из-за того, что потерялись) три танка спускались по улице Гуайкурус, все заподозрили, что Бразилия действительно падала в пропасть. Люди с подозрением пили в барах, и когда новости о танках добрались до Деле, дирижера оркестра в «Монтаньес Дансинг», он порывисто прощался с Хильдой Ураган, ностальгируя и спев танго Гарделя и Лепера «Вниз по склону»:

«Для меня это была полнота жизни

как весеннее солнце,

моя надежда и страсть

заберут всю робкую радость

моего бедного сердца...»

В комнате 304, где она прожила пять лет, Хильда испытывала смесь тревоги и счастья. Мужчины всех возрастов, некоторые старше 60, некоторые между 40 и 55, и другие молодые, включая тех, кто воспользовался отсутствием комендантского часа этой ночью – те мужчины не могли понять причину света в глазах Хильды и который заставлял жить и быть счастливым каждого. Чтобы принять всех с удвоенной ценой, а затем утроенной управлением «Чудесного Отеля» и выплачиваемой авансом, потому что она спустится в пять утра по этим лестницам в последний раз, управление «Чудесного Отеля» утвердило три правила: первое – они выдавали расписки, но каждый должен стоять в очереди; второе – никто не получает расписку после полуночи; третье – время для каждого две-три минуты, засекаемое швейцаром, который стучал в дверь 304 комнаты, извещая, что пора; с двух утра время было ограничено двумя минутами.

«Но этого так мало», – жаловались. «Это так мало».

«Лучше, чем ничего, великолепно, даже разгульно», – сказал швейцар, демонстрируя удивительную эрудицию. «Две минуты в раю – это даже счастливая жизнь».

Хильда обращала внимание на время и телефон, но никаких звонков; причину вы знаете; время бежало быстро; было уже одиннадцать ночи 31 марта: последние шестьдесят минут были у Брата Малтуса, чтобы все решить.

«А если он не позвонит? – спросила она молодого человека, которого заставляла лезть на стены рая. «А если не позвонит?»

«Если кто не позвонит?» – сказал семнадцатилетний юнец. «Вы ждете кого-то?»

«Если он не позвонит», – продолжала она громко, одевая платье, поскольку одевалась для каждого клиента, «ты, Хильда не будешь унывать. Ты будешь свободной от этого кошмара в комнате 304, твое наказание будет выполнено, и это сделает тебя счастливой, Хильда, но ты бы хотела, чтобы он позвонил».

Потом она посмотрела на часы: было 11:50 ночи 31 марта.

А он, что же он делает сейчас? В монастыре?

4.

О мышах и мужчинах

А в 11:50 ночи репортер Понсе дже Леон сидел в темной камере, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте и вспоминал с любовью времена, когда он приходил в кино с Тео, как они ходили смотреть «Ночи Кабирии» Феллини.

«Интересно, что Тео делает сейчас?»

Когда глаза привыкли, Понсе дже Леон увидел мышей в камере и обрадовался их компании и подумал о романе «О мышах и мужчинах» Джона Штейнбека, которого любил больше всего и провоцировал споры в офисе «Альтероса», где главные (Карлос Вагнер, Иван Анджело, Роберто Драммонд) предпочитали Хемингуэя или Фолкнера Штейнбеку.

«Что она делает сейчас?»

Понсе дже Леон верил, что, работая в журнале, принадлежащем губернатору, его быстро освободят. Случайно, его оставили вместе с часами; они взяли ремень, галстук, пиджак, рубашку и даже шнурки, чтобы он не покончил с собой и не обвинял их. Часы светили в темноте, и он мог сказать время: было 11:50 ночи 31 марта 1964.

«Что они сделают со мной?» – спрашивал он себя. «А что если меня не отпустят?»

5.

Замолчи, сердце

В этот момент, в очистительном доме в задней части монастырского сада, Брат Малтус хлестал свое тело. С одиннадцати ночи, когда искушение позвонить Хильде и сказать ей, что он любит ее еще больше. Он закрылся в очистительном доме и хлестал себя, повторяя:

«Замолчи, сердце, твое место рядом с бедными и эксплуатируемыми, униженными и оскорбленными, которым нужна Церковь Христа».

Но он не мог больше сопротивляться: когда он закрылся в очистительном доме, где никто не мог ничего слышать: ни крики, ни удары хлыста, он не мог сопротивляться и посмотрел на туфельку Золушки, которую берег так долго. Все больше избивая себя, он смотрел на туфлю и любил Хильду. Он продолжал это еще какое-то время. Отчаявшись, он упал на колени и умолял:

«Пожалей меня, Святой Антоний!»

Его действительно разрывало на части: он едва знал о танках на улицах, солдатах, которые покинули Минас и поехали в Рио, чтобы свергнуть Президента Жоау Гоуларта; его не волновали списки арестованных – его даже не заботило, что его имя было главным в списке Союза Молодых Католических Рабочих.

«Святой Антоний, я больше не могу. Святой Антоний, в последний раз умоляю, помилуй меня!» – и он продолжал бичевать себя с еще большей силой.

6.

А если он не позвонит?

В 11:45 в комнате 304 все ее девичье счастье было на грани срыва.

«А если он не позвонит?»

А если он не позвонит, думала Хильда, ты поднимешь голову вверх и покинешь улицу Гуайкурус: у тебя много счастливых воспоминаний; а после, Хильда, если он не придет, ты потеряешь его, но не потеряешь его ради женщины, как например, ради какой-нибудь из кузин, которых ты всегда ненавидела, – ты потеряешь его ради Христа, Хильда, и это успокаивало.

В 11:48 Хильда потеряла надежду.

«Что случилось, девочка моя?» – спросил полковник по-отцовски. «Ты плачешь, моя маленькая девочка?»

7.

Это вы, Генерал?

В 11:49 открылась дверь в камеру, где сидел Понсе и туда влетел грязный, босой человек, в одних штанах. Понсе помог ему подняться, взглянул на него и вскричал:

«Это вы, Генерал?»

Будучи глухим, журналист Селиус Ауликус, которого все звали Генералом, не слышал ничего. Когда его глаза привыкли к темноте, он сказал:

«Ого, Понсе! Тебя тоже посадили?»

Теперь в камере было два человека вместе с мышами. В 11:50 появился третий, который сказал:

«Я сын депутата. Они должны отпустить меня».

Это ты, любовь моя?

В 11:50, 31 марта, зазвонил телефон в комнате 304. Хильда была одета, у нее было две минуты перерыва, и подняла трубку. Вот диалог между ними, автор смог его восстановить позже:

- Это ты, любовь моя, это ты?

- Это я, и я решил.

- Что ты решил, любовь моя? Что решил?

- Что моя жизнь имеет смысл, если там есть ты.

- Это чудесно, любовь моя, это великолепно! Я самая счастливая женщина на свете!

- Я приеду забрать тебя.

- Не будь сумасшедшим. Мы встретимся завтра, в пять часов дня.

- Завтра 1 апреля, и я не верю дню дураков.

- Ты можешь верить мне. Я родилась 1 апреля и живу, не так ли?

- Я очень боюсь 1 апреля.

- Ты не должен бояться, любовь моя. Завтра, 1 апреля, ровно в пять вечера, я буду ждать тебя перед Теннисным Клубом, на улице Баиа.

- Это должно быть перед дверьми Теннисного Клуба?

- Сделай это для меня, любовь моя.

- Я очень боюсь встречи 1 апреля, но буду там.

- Я могу рассчитывать на тебя?

- Можешь.

Хильда положила трубку и, когда следующий клиент зашел, она танцевала вальс в комнате сама с собой.

8.

1 апреля 1964

В пять утра 1 апреля на улице Гуайкурус, маленькая группа проституток собралась перед «Чудесным Отелем». Оркестр «Монтаньес Дансинг» под руководством Деле, тоже был там; все смотрели на лестницу и ждали. Мария Смерть-Мужикам и Тонкая Талия крикнули:

«Она идет! Идет!»

Все смотрели, даже рассказчик и Прекрасная Б.; приглашенные Хильдой, мы были среди проституток рядом с композитором Ромуло Паэс и Толстяком Эмесе. Мы видели, как Хильда спускается по лестницам. Она была одета в платье «я всегда держу его под рукой», сводившее с ума мужчин на танцевальных вечерах в Теннисном Клубе, то же платье было на ней в Ночь Изгнания Дьявола, она одела то же ожерелье из фальшивого жемчуга, те же серьги, и медленно спускалась по лестнице, потому что одета была в одну туфлю. Другую она потеряла в Ночь Изгнания Дьявола.

«Да здравствует Хильда Ураган!» – закричали Мария Смерть-Мужикам и трансвестит Тонкая Талия.

«Да здравствует!» – ответили мы. «Да здравствует!»

Тогда оркестр из Монтаньес Дансинг, под руководством Деле, начал играть «Прощальный Вальс», и все пели, пока спускалась Хильда:

«Прощай, любовь моя, я ухожу,

Я слышу далекий сигнальный рожок...»

Она продолжала спускаться, такая красивая, а мы пели:

«Этот Свет в твоих глазах,

несомненно, он для меня,

и никто не может оторвать

мое сердце от твоего...»

Когда она добралась до нас, мы все еще пели, и она склонилась и поцеловала тротуар улицы Гуайкурус; мы пели:

«Ты так далеко,

Но я все еще слышу твой голос...»

Она поцеловала маэстро Деле и Толстяка Эмесе в щеку; обняла и поцеловала Марию Смерть-Мужикам и сказала: «Береги себя, хорошо?». Обняла и поцеловала Тонкую Талию и сказала: «Ты тоже береги себя, ладно?»; когда она увидела автора, она подошла ко мне, поцеловав и обняв меня и Прекрасную Б. и тихо сказала:

«Вы будете счастливы!»

Она удалилась под рукоплескания, села в песочный Пежо и исчезла с улицы Гуайкурус. Оркестр играл «Прощальный Вальс», и мы еще пели некоторое время.

9.

Сегодня 1 апреля, говнюки!

Недалеко оттуда, на Авеню ду Конторно, в пустынном месте рядом с Рекой Аррудас, три солдата с винтовками ждали, когда проедет Пежо, прежде чем приказали выйти из армейского джипа Понсе дже Леон, Генералу и сыну депутата. Они были босы, без рубашек и должны были держать штаны руками, чтобы они не свалились. Все, за исключением Генерала, могли слышать «Прощальный Вальс», который играл оркестр на улице Гуайкурус.

«Встать против стены, вы, коммуняки!» – сказал солдат-блондин с акцентом Рио-дже-Жанейро. «У вас даже красивое музыкальное сопровождение. Кажется, из какого-то голливудского фильма!»

Когда трое встали у стены, солдаты выстроили их как перед расстрелом, сын депутата заплакал и встал на колени:

«Ради Бога, нет!» – сказал он. «Мой отец депутат».

«Прекрати это дерьмо, коммуняка», – сказал солдат с акцентом из Сао-Пауло. «Будь мужчиной наконец, когда умираешь, ублюдок!»

Понсе и Генерал попытались поднять сына депутата.

«Вставай, товарищ! Не позволяй им видеть страх», – сказал Понсе. «Вставай!»

Поднялся ветер, так хорошо знакомый Хильде, потому что он дул каждое утро, а «Прощальный Вальс» стал громче:

«Ты так далеко от меня,

Но я все еще слышу твой голос...»

Сын депутата опять встал на колени, и команда расстрела выстрелила из винтовок: Понсе и сын конгрессмена слышали, а Генерал нет. Тем временем, они все еще были живы, за исключением упавшего в обморок сына депутата – трое солдат ржали, а тот, с акцентом Минаса крикнул:

«Сегодня 1 апреля, говнюки! Вы что, не знаете, что сегодня 1 апреля, вы, чертовы коммуняки?»

А другой, с акцентом из Рио, крикнул:

«А теперь убирайтесь отсюда, коммуняки! А если нет, то мы потеряем терпение, и всю оставшуюся жизнь будете смотреть как солнце встает через решетки тюрьмы!»

Понсе убежал сразу; вскоре к нему присоединился сын депутата, но Генерал не побежал, так как был глух и только когда солдаты уехали прочь, он осознал, что он жив и свободен. Понсе шел по улице Гуайкурус, туда, где раздавалась музыка, и которая была сейчас, как нельзя, кстати.

10.

Следуя за Братом Малтусом

В 4:15 дня 1 апреля Брат Малтус был готов покинуть монастырь, на улице Доминиканцев, в Мангабейрас, чтобы встретиться с Хильдой. Он решил оставить все – в его маленькой сумке были все его пожитки: две гражданских одежды, крем для бритья и бритва, потерянная туфля Хильды и все. В последнюю минуту он решил забрать банку желе, повторяя фразу, чтобы успокоиться, фразу Дома Элдера Камара:

«Я – это то, что я есть, и я – это следствие среды».

Да – позже он расскажет все этому автору – он мог оставить монастырь в 4:15. Но так как он думал, что у него много времени перед встречей в Теннисном Клубе, ведь он условился встретиться с Хильдой в пять часов, он мог сесть в такси на Авеню Афонсо Пена, поэтому решил невинно побездельничать. Даже вернулся в очистительный дом – и со своим бездельничаньем потерял пятнадцать судьбоносных минут. А когда настало время уходить, он потерял две минуты на келейника:

«Разве вы не хотите взять вашу машину, Брат Малтус?»

«Нет, благодарю, брат. Я поймаю такси на Авеню Афонсу Пена».

Он с чувством попрощался с келейником; у них была долгая и односложная дружба; а теперь, когда он покидает брата, чтобы жить с возлюбленной, а это было лучше, чем с Христом, то он захотел обнять брата:

«Обнимемся, брат».

Он был бы спасен, если бы ушел, но он повернулся и спросил:

«Брат, я никогда не знал твоего имени».

«Лоуренсо Танажура», – сказал тот. «Брат Малтус, вы уверены, что не нужно вас провожать?»

«Благодарю, брат, но в этом нет необходимости».

Было 4:38; он не мог решить, что было бы быстрее – пойти вверх или вниз по улице Доминиканцев. Он выбрал вверх и растерялся, потому что не отошел далеко, когда армейский джип остановился около него, и вышли два армейца:

«Брат Малтус, я полагаю». – сказал блондин.

«Да, я Брат Малтус». – ответил он.

«Нам жаль, Брат Малтус, сэр, но вы арестованы».

«Я что?»

«Арестованы, Брат Малтус. Обвиняетесь в подрывной деятельности, сеньор».

«Здесь должно быть что-то не то». – запротестовал Брат Малтус.

«Кажется, сеньор, Брат Малтус, вы не знаете, что сейчас революция в Бразилии».

Он подумал о побеге, полете, о криках, о том, как же сообщить Хильде о том, что случилось. Он сел в джип; смуглый офицер сказал:

«Мы просим прощения, Брат Малтус, но мы должны надеть на вас наручники. Вы понимаете, сеньор».

Он посмотрел на часы: оставалось семь минут до пяти часов.

«Куда вы везете меня?»

«Увидите, Брат Малтус».

«Вы скоро меня освободите?»

«В вашем положении, сеньор», – сказал блондин дружелюбней, чем двое, «я бы не держался за эту надежду».

«Но это оскорбительно». – начал было он.

«Это революция, Брат Малтус!»

«Революция или государственный переворот?»

«Если мы выиграем, Брат Малтус, то это революция. Если проиграем, то государственный переворот».

«Но у меня очень важное свидание в пять часов. Священное для меня...» сказал он.

«С кем, с Богом?» – спросил водитель джипа, солдат.

«Не говорите так с Братом Малтусом», – сказал блондин. «Простите его, Брат Малтус, он не знает, что говорит».

Брат Малтус как никогда чувствовал сильнейшее мучение и бессилие... И он подумал, что если бы ушел раньше – в 4:15 или даже 4:30, то не пропустил бы счастья и был бы свободен! Когда джип приехал к военной базе за городом, где у них была тюрьма, Брат Малтус посмотрел на часы: было 5:16, и он почувствовал болезненное желание заплакать; он подумал:

«Я говорил ей, что боюсь 1 апреля».

11.

О, счастье, как же хорошо ты пошутило со мной 1 апреля

Она приехала в начале пяти часов и стояла у входа в Теннисный Клуб. Она оставила Пежо на улице Байа и зажгла сигарету. Было много народу, потому что рядом был Губернаторский Особняк – полиция в черно-белом, военные джипы и танки не делали ее чем-то особенным, потому что она уже никого не волновала. Счастливые люди не были обеспокоены танками; ровно в пять она вышла из Пежо, одетая в платье «я всегда держу его под рукой», в котором оставила «Чудесный Отель» и, чтобы не хромать, так как одела одну туфлю, наклонилась напротив Пежо и посмотрела на Теннисный Клуб: она помнила танцевальные вечера пять лет назад, которые покинула ради комнаты 304. Тогда она сказала Теннисному Клубу:

«Однажды я вернусь сюда очень счастливой, потому что я буду в состоянии эйфории».

Теперь она снова была там; она представила сцену: Брат Малтус стоит перед ней и одевает на нее туфлю, почти как на Золушку. Вопрос, который она задала самой себе, был:

«Он приедет, одетый в рясу?»

В 5:08 она почувствовала волнение в желудке, которое вскоре прошло: в 5:15 оно снова пришло:

«Бог мой, что же могло произойти?»

Она думала о всем возможном, за исключением того, что произошло на самом деле. В 5:20 команды генерала Олимпио Моурао-сына, поддерживаемые Луисом да Фора, начали марш на Рио-дже-Жанейро, чтобы свергнуть Президента. В 5:45 Хильда не на шутку испугалась и говорила себе:

«Хильда, Хильда, а если он оставил тебя, Хильда? Помни, Хильда, твой противник – Христос!»

В 6:25 уже стало темнеть, кто-то прошел мимо, говоря, что протестантский пастор и некоторые последователи из церкви были арестованы за принадлежность культу и расстреляны командой армии. Холодная дрожь прошла по телу Хильды, но она не думала, что подобная вещь могла произойти с Братом Малтусом. Она сказала себе:

«Ну, Хильда, ты уже ждала больше, чем нужно. Жду до 7:20. Этого достаточно».

Но в 7:15 Хильда решила уехать; она бросила последний взгляд на Теннисный Клуб и сказала, словно стены могли ее слышать:

«О, счастье, как же хорошо ты пошутило со мной 1 апреля».

Она села в Пежо и выехала из города. Сегодня я думаю: если бы Хильда пришла в мой дом, если бы позвонила; но нет; она даже не подумала ехать в монастырь, покинула улицу Баиа и Теннисный Клуб в 7:15 вечера, а не в 7:20, как планировала, сказав себе:

«Я ждала слишком долго. Жаль, но пора ехать».

12.

Подозрения по поводу туфельки Золушки

В 7:20 джип остановился перед Теннисным Клубом; Брат Малтус вышел и почувствовал запах ее духов:

«Бедняжка», – сказал он «Бедняжка!»

Блондин, сопровождавший его, был от него в нескольких шагах. Все это время он спрашивал Брата Малтуса о подозрительной туфле, размером тридцать семь, которую нашел в его сумке; офицер был деликатен:

«Брат Малтус, что это за таинственная туфля?»

«Это туфелька Золушки». – ответил он.

«Она принадлежит Золушке, Брат Малтус?»

«Да, Золушке».

«Вот что я вижу: это туфля тридцать седьмого размера, Брат Малтус. Но я глубоко убежден, что это тайна всей вашей жизни, Брат Малтус. Вы хотели стать Святым, не так ли? Если бы вы не начали объединяться с коммунистами после Ночи Изгнания Дьявола, во время кампании Города Камелий, вы бы были Святым, и канонизированным при жизни. Вот так здесь говорится», – сказал офицер и показал папку.

«Что это, майор?»

«То, что составила о вас секретная служба».

«Так много страниц?»

«Пропущена только одна деталь, которая была большим недостатком секретной службы: мы даже знали, что вы очень любите желе из жабутикабы, которое готовит ваша мать, Донья Нене... но Брат Малтус, но чья это туфля?»

«Она принадлежит Золушке», – повторил Брат Малтус.

«И еще, Брат Малтус: куда мы едем? Что это за таинственная встреча? Случаем это не та Золушка, а Брат Малтус?»

Блондин, который расспрашивал, был вызван из комнаты. Он взял туфельку со собой, но, когда вернулся обратно, он все еще держал ее в руках и вернул Брату Малтусу.

«Извините, что отвлекся, Брат Малтус. Команда генерала Моурао-сына не столкнулась с сопротивлением на пути в Рио. Наша революция будет удачной».

«Поздравляю», – с иронией ответил Брат Малтус.

«Вы знаете, что генерал Моурао за вас, Брат Малтус?»

«В этом нет ничего хорошего. Разве не его отряды разогнали забастовку?»

«Вы очень осведомлены, да Брат Малтус?» – сказал блондин. «Генерал Моурао-сын без промедления настаивает арестовать всех подрывников. Итак, скажите нам, Брат Малтус: какое ваше последнее требование?»

«Последнее требование чего?»

«Скажите, что вы желаете, а мы попытаемся это исполнить».

Итак, он сказал, что хочет увидеть Теннисный Клуб последний раз, потому что ему нравилось там плавать, и его отвезли туда. Если бы он пришел пятью минутами раньше, Хильда все еще была бы там и узнала о случившемся. Когда он увидел, что там никого уже нет, то подумал о доме рассказчика.

«Могу ли я воспользоваться телефоном?»

«Не можете, Брат Малтус. Это непозволительно».

Он стоял до тех пор, пока не рассеялся «Ландыш Счастья» и сказал офицерам:

«Мы можем ехать».

Они забрали его; но не убили и не застрелили.

Позднее, когда он услышал, что генерал Моурао-сын был причастен к расстрелу политических заключенных, и именно по этой причине офицеры решили выполнить его последнее желание, то подумал про себя:

«Интересно, если бы я попросил увидеть Хильду, они бы меня отпустили?»

13.

Золушка и священник

Если бы Брат Малтус разыскивал Хильду, то не нашел бы, даже в ее особняке в Городском Саду. С того момента как она покинула Теннисный Клуб, равнодушная к военным движениям, сиренам, взрывам и даже к «штурмовикам», вторгшимся в пару домов, Хильда вела Пежо вокруг города.

«Я первоапрельская Золушка. Вот что я такое: первоапрельская Золушка!»

На минуту она подумывала направиться в монастырь; если бы она приехала, то услышала бы о том, что произошло, потому что сосед видел, как Брата Малтуса посадили в джип и зашел в монастырь, чтобы сообщить об этом. Но гордость останавливала ее; она была рядом с Доминиканским монастырем, где находился тайный агент, переодетый продавцом сахарной ваты. У нее было непреодолимое желание купить немного сахарной ваты, и она остановилась, чтобы купить ее. Пока сахарная вата таяла во рту, она возвращалась к воспоминаниям, когда ходила на дневной спектакль, никогда не пропуская, всегда покупала сладкую вату и ела ее во время спектакля. На Пежо, все еще жуя, она отправилась вниз по Авеню Афонсу Пена и вспомнила, что известный инженер Жано обещал сделать дождь в Белу Оризонти, рассеивая облака ледяными шариками. Уже стемнело, все ждали дождя, и она, Хильда, была твердо убеждена в успехе инженера. Была даже карнавальная песенка об этом событии:

«Ай, ай, изобретатель Жано обещал дождь, но он не полил…»

Хильда, Девушка в Золотом Купальнике, возвращалась вовремя и хотела только одного этой ночью 1 апреля 1964: прислониться к плечу матери, как тогда, когда ждала обещанный дождь, и которого так и не было.

Ночью, все еще равнодушная к военным операциям, она вела машину. На улице Куритиба она увидела высокого священника, пересекавшего дорогу; его сутана была ему коротка, а походка не была походкой священника – он остановился на углу Кариджос и смотрел на Здание Пирапетинга, где был офис «Биномио». Тогда он склонился к дереву и начал судорожно рыдать.

Хильда вновь превратилась в девочку, любившую сладкую вату и верившую инженеру Жано Пачеко, и почувствовала жалость к священнику, плачущему у дерева. Выйдя из Пежо, она поддержала его:

«Отец?» – спросила она. «Могу я вам помочь?»

Священник повернулся к ней, и она узнала его: это был журналист Жозе Мария Рабело, который не был мертв, как утверждали слухи.

«Жозе Мария Рабело, вы, одетый священником?»

Он тоже узнал ее.

«Хильда, это ты?» – сказал он, подавляя слезы. «Я переодет, сбежал от солдат».

«Не хотите, чтобы я отвезла вас куда-нибудь, Жозе Мария?»

«Нет, Хильда. Я вон в той машине», – он указал на Форд. «Надеюсь увидеть тебя снова, Хильда».

Переодетый священник направился в Рио просить убежища в Посольстве Панамы: он был в ссылке много лет. Когда вернулся, он признался автору, что видел Хильду той ночью.

14.

Генерал, Ножницы, Телефон… и наши жизни

Когда Жоау Гоуларт был уже в ссылке в Уругвае, а военный переворот, который стал известен как Революция 31 Марта 1964, провозгласил первые институционные действия, которые временно приостанавливали политические права, Брат Малтус, который еще был в тюрьме, стал одним из первых пострадавших. Тогда же Хильда уехала в свою ферму в Мато Гроссо, так и не узнав, что произошло. 9 апреля, 1964, Генерал Гуэдес пересекал улицу Санта Катарина, перед военной базой, с ножницами, которыми подстригал розы, и вместе с помощником, который нес на плечах лестницу, остановился у дома Жозе Апаресидо, взобрался по лестнице и отрезал телефонную линию. Осознав, что телефон внезапно заглох, Жозе Апаресидо вышел на балкон; в этот раз он был одет в полосатую пижаму, а не в трусы – и увидел Генерала Гуэдеса, возвращавшегося на свою базу с ножницами и помощником с лестницей на плечах.

Положение тех, которые так или иначе, видели Генерала Гуэдеса, ухаживавшем за розами, из балкона Жозе Апаресидо, было следующим на 9 апреля 1964:

- Федеральный Депутат Жозе Апаресидо дже Оливейра: решением правительства его политические права были приостановлены на десять лет. Он был первым в списке наказанных военными, но при заступничестве Губернатора Магальяэс Пинту, не был арестован;

- Губернатор Пернамбуко, Мигель Арраэс отстранен от работы в офисе, политические права приостановлены на десять лет, и он был отправлен в тюрьму на острове Фернандо дже Нороньа;

- Губернатор Сергипе, Сейксас Дориас отстранен, политические права приостановлены на десять лет, и он был отправлен в тюрьму Фернандо дже Нороньа;

- Депутат Франсиско Жулиау, из Союза Рабочих-Фермеров исчез после переворота, и некоторые говорили, что он мертв, но это не подтверждено;

- Депутат Леонел Бризола пытался противостоять перевороту с Порту Алегре, при поддержке Генерала Ладарио Теллес. Он ставил под сомнение законность военного правительства и сообщил по радио, с надеждой это слышали мы с Прекрасной Б., где он направлял комментарии к высшему генералу, не связанному с переворотом:

«Генерал Оромар Осорио, схватите всех этих партизан за хвост и покажите, что Армия Бразилии – это не кучка ренегатов, которая стремится к власти...»

Вскоре Бризола отправился в ссылку в Уругвай.

Чувство, которое испытал рассказчик, когда военный переворот в 1964, был сродни тому, как Генерал Гуэдес отрезал телефонный кабель дома Жозе Апаресидо. «Альтероса» продолжала публиковаться, но когда я отправил репортера взять интервью у Чико Кампоса, отца институциональных актов, и мы опубликовали интервью, где он сказал, что знает, что институциональные акты не нужны, что причина в проблеме, которая была эпиграфом этого романа; оно гласило так:

«Когда Чико Кампос включит лампы, произойдет короткое замыкание наших демократических ведомств». В рождественский сочельник, 1964, «Альтероса» была закрыта, и я пошел работать как редактор в «Журнал Бразилия» в Рио-дже-Жанейро.

Теперь, возвращаясь к случившемуся, что не мог помочь, с холодком по спине воображая, что сделал бы с этой историей редактор «Журнала Бразилия», если бы она попала ему в руки. Я начал было отрезать, «с холодком по спине»: сколько было много купюр и искажений в процессе редакции моей жизни (разговоров, мыслей, грез, и т.д.), при этом не забывали бы располагать события в хронологическом порядке. А также адаптировать сухой и сдержанный язык – так что почти ничего не осталось бы от этой истории – вещь слишком варварская и бесчувственная к чьему-либо вкусу.

Но должен продолжить: я не остановлюсь слишком надолго у «Журнала Бразилия». Верю, что каждый самолет, который взлетает из Рио-дже-Жанейро, направляется в Белу Оризонти. Однажды днем я был на пляже в Копачабана с Прекрасной Б. и сказал:

«Поехали назад в Белу Оризонти?»

«Поехали». – ответила она.

15.

Ожидая долларовый дождь

Мы вернулись в Белу Оризонти. Я был безработным одиннадцать месяцев и двадцать семь дней. Меня обвинили в подрывной деятельности (модное тогда словечко); кроме того, что я был активный коммунист, я был еще и мишенью для двух обвинений: что выглядел счастливым ночью, когда Джангу подписал декрет об аграрной реформе и петицию солидарности с Фиделем Кастро во время нашествия «Бухты Свиней». Я начал анализировать со своим психиатром, Доктором Аспасиа Пиресом по поводу безработицы, и я оставался дома читать Сартра, Сэлинджера и работы экономиста Сельсо Фуртадо. Как-то днем, я поднялся на улицу Баиа, когда журналист Сиро Сикейра вышел из кафе, чтобы поговорить со мной; мы не знали друг друга, он был единственным работающим журналистом, которого я насчитал, во время безработицы.

«Ты не хочешь писать «Воскресные Приложения» для «Эстадо дже Минас»? Платят мало, но ты хорош в этом, и это твой шанс вернуть имя и прежнюю жизнь».

Я выиграл региональный приз своими «Экономическими интерпретациями Бразильского Футбола», которые я написал с помощью знаний, собранных при чтении Сельсо Фуртадо, и позднее я начал царапать в ответвлении «Спортивного Журнала», редакция которого превратила меня в спортивного обозревателя. В 1969 я был футбольным репортером в «Эстадо дже Минас», в этом мне помог Сиру Сикейра. Как-то ночью я покинул офис и пошел в «Бар ду Чико», где все наблюдали за ходом событий декрета об институциональном акте, уменьшающем права людей.

После я вышел оттуда: я был в трех барах и написал граффити на каждом «Прочь институциональный акт номер пять». Я пошел повидать мать, которая жила на улице Параиба, в здании, принадлежавшем Военной Полиции, которое во время кризиса было всегда неприметным убежищем – я читал несколько историй из «Вашингтон Пост», которые сестра Анабела Драммонд Ли прислала мне из США, где гангстер Красавчик объявил, что скоро сделает дождь из долларов в Южной Америке, в Бразилии, над своим городом, который зовется Бело Оризонте. Это, а также уверенность, что я не подведу Прекрасную Б., были единственной радостью в ту ночь декрета ИА №5. Я пришел домой, думая: «Давай же, этот долгожданный ливень из долларов, да поскорее». На следующий день, в пятый раз за 1964 года арестовали Брата Малтуса в Порту Алегре.

16.

В окне Буэнос-Айреса

В качестве футбольного обозревателя я поехал в Буэнос-Айрес, сопровождая бразильскую команду и встретил Хильду, которая жила там. Я посетил ее апартаменты, мы болтали и смотрели в ее живописное окно, наслаждаясь вечерним бризом; Хильда сказала:

«Это ветер из Бразилии».

Хильда начала также верить, что ветер приносит заветные мечты из Бразилии, за них она благодарила Бога и за то, что живет и ничего не хочет от этого мира.

«Пока ветер дует из Бразилии», – акцент Буэнос-Айрес слышался в ее речи: «Я всегда буду молодой и центром вселенной».

P.S. №1 (манерой тетушки Саузиньи) – боюсь, тетушка Саузинья разочарована концом и говорю:

«Еще много вещей, повисших в воздухе. Например, почему Хильда и Малтус не вместе? Другой вопрос: что случилось с туфелькой Золушки?»

Насчет туфельки: она всегда была с Братом Малтусом, даже в тюрьме. По поводу того, что они не вместе: Хильда узнала, что произошло 1 апреля 1964, я рассказал ей.

P.S. №2-1 представьте, что тетушка Сиана и другие читатели спрашивают:

«Хильда продолжает быть тайной. Почему она пришла в Зону Богемы 1 апреля, когда была Девушкой в Золотом Купальнике и вышла оттуда ровно через пять лет?»

Должен сказать, что задал этот же вопрос Хильде в Буэнос-Айресе, но она избегала темы. Когда я сказал, что мне нужно объяснение для читателей, потому что я пишу о ней роман, она уклонялась, позабыв данное мне обещание, что однажды расскажет об этом:

«Почему бы тебе не сказать читателям, что я, Хильда Ураган, никогда не существовала, и я лишь апрельская шутка, которую ты хотел пронести через читателей?»

Что ж, подумал я, это неплохое решение.