Глава 1

Неизлечимая болезнь

Авторы: Нун Цзянь Сяохао

Аннотация:

Вольтер как-то сказал, что души людей различаются куда сильнее, чем их лица. И уродство души незримо.

Чу Цзянлай и не думал её скрывать.

— Верно, я душевный калека. Так что стань моим протезом, Чу Цюбай.

Он лгал, не моргнув глазом, и «убивал» без единой капли крови.

Он говорил:

— Чу Цюбай, ты поклоняешься не Будде, а своим желаниям. А все твои желания во мне. Так что не к Будде взывай, а ко мне.

Несчастный случай, смерть отца, похищение.

Чу Цзянлай гений, исчадие ада, ниспосланное небесами чудовище чтобы перевернуть жизнь Чу Цюбая с ног на голову.

Он отнял у Чу Цюбая всю способность любить и ненавидеть, но взамен получил его всепрощение.

Любовь до полного саморазрушения, ненависть до кровавого месива.

Лекарство от этой болезни давно известно, вот только сам больной не желает исцеления, упрямо затягивая недуг, пока тот не превратится в тайную, невысказанную, хроническую заразу.

Высокофункциональный социопат Х Кажущийся невозмутимым, но на деле не менее безумный врач.

Внимание! У главных героев одна фамилия, но нет кровного родства.

***

Глава 1

В эту ночь случилось невероятное. Дежурная медсестра не позвонила Чу Цюбаю с просьбой о помощи.

Но директор Чу всё равно не смог проспать до утра. Его разбудил кошмар.

Это пугало куда сильнее, чем срочный ночной вызов в операционную. К счастью, сон был тем самым, знакомым, который преследовал его больше десяти лет, настолько привычным, что прийти в себя не составляло труда. Чу Цюбай стряхнул с себя остатки тяжёлых видений.

Он потянулся к телефону на прикроватной тумбочке.

Всего три часа ночи.

Чёртов недосып.

Но Чу Цюбай отложил телефон и снова провалился в дрёму.

Второй сон оказался на удивление крепким; если бы девчонки из отделения не позвонили, он наверняка проспал бы.

Больше шести часов сна неслыханная роскошь. Чу Цюбай решил, что день задался.

Однако предчувствие его обмануло. Уже на первой плановой операции первый ассистент вел себя так, будто душу оставил где-то по дороге. Ни одно действие, ни вскрытие, ни тракция, ни фиксация целевой зоны, не удавалось как следует.

Стиснув зубы и сдерживая ярость, Чу Цюбай ловко отделял очаг поражения и молчал.

В операционной, где он был главным, редко стояла такая гнетущая тишина. Даже второй ассистент, чувствуя нарастающее напряжение, старательно держал ранорасширитель, боясь лишний раз вздохнуть.

К счастью, дальше всё пошло более-менее гладко. Когда пациенту закрыли брюшину и зашили, до этого момента не проронивший ни слова Чу Цюбай швырнул зажим и взорвался:

— Ты, чёрт возьми, в операционную без души пришёл?!

Первый ассистент, допустивший несколько опасных ошибок, побагровел. Он знал, что виноват, и под огнём гнева молодого заведующего не смел и пикнуть. Лишь молча опустил голову и терпел разнос.

Едва Чу Цюбай вернулся в кабинет и успел сесть, дверь отворилась. На пороге стоял заместитель директора Го Цзюньпин.

Чу Цюбай даже не поднял глаз, продолжая заниматься своими делами и полностью игнорируя вошедшего вымаливать прощение зама. Тот самый ассистент приходился Го Цзюньпину родственником.

Го Цзюньпин неловко постоял у стола самого молодого заведующего хирургией в их больнице. Видя, что Чу Цюбай и не думает с ним заговаривать, он не выдержал и наконец кашлянул:

— Директор Чу, заняты?

— Не занят, но и не свободен. — Чу Цюбай по-прежнему не смотрел на него. — Господин Го, говорите прямо, нечего тут у меня на посту стоять. Бесит.

Го Цзюньпин поперхнулся. Все слова, что он заранее отрепетировал, застряли комом в горле.

Чу Цюбай был прямолинеен, характер имел непростой, но профессионализм его выше всяких похвал, да и происхождение более чем знатное. В медицинских кругах Цзянху он в свои годы уже считался общепризнанным «первым скальпелем».

Инфекционное отделение больницы Юйминь, где работал Го Цзюньпин, славилось на всю страну, а вот хирургия была слабовата.

Поэтому то, что Чу Цюбай согласился приехать из первоклассной больницы Цзянху в пекинскую Юйминь на год по обмену, руководство последней восприняло как нежданную удачу.

Семья Чу в Цзянху занимала видное место. Нынешний глава группы компаний Юаньнань, двоюродный брат Чу Цюбая Чу Хуайнань, управлял компанией, выросшей из фармацевтической Юаньнань. Юаньнань Медикал, старейший гигант и безусловный лидер отечественного фармацевтического рынка.

Хотя ветвь Чу Цюбая не была прямой наследницей семьи, его отец, Чу Чжэньтянь, обладал незаурядной деловой хваткой и, опираясь на ресурсы Юаньнань, построил бизнес, который тоже нельзя было сбрасывать со счетов.

Чу Цюбаю не были нужны ни деньги, ни почести, он целиком отдавался профессии.

Слава и богатство, к которым стремились другие, для него если и не были совсем уж навозом, то близко к тому.

Ходили слухи, что много лет назад один коллега, желая подольститься к семье Чу, назвал Чу Цюбая «императором операций». Эта лесть вызвала у того лишь отвращение:

— Император операций? Мы хоть и медики, люди рациональные, но неужели обязательно придумывать такие безвкусные прозвища? — Он не любил пустую болтовню, но и от реальности не был оторван. Прекрасно понимал, какой подтекст скрывался за этими преувеличенными похвалами, и заявил прямо: — Мы все обычные врачи, не нужно навешивать на меня ярлыки. Приберегите своё красноречие для дома, жён и детей обманывать. Мне по душе люди с настоящим профессионализмом. Давайте лучше оттачивать мастерство и честно лечить людей, это куда важнее.

Директор Чу, не гонявшийся ни за славой, ни за наживой, мог быть резок и холоден, но коллеги в глубине души его уважали. Все понимали что перед ними редкий, первоклассный хирург.

Го Цзюньпин знал, что Чу Цюбай не станет кричать понапрасну. В операционной все видели, как первый ассистент Сун Жуэнь сегодня витал где-то в облаках. Выговор был заслуженным. Но ради мира в коллективе заместителю директора приходилось выступать миротворцем.

— Директор Чу, всё ещё сердитесь?

— Если ваш протеже способен оперировать без души и при этом выводить пациентов живыми-здоровыми, так с чего бы мне сердиться?

Ну и характер, — в мыслях ахнул Го Цзюньпин.

— На этот раз Сун Жуэнь действительно перегнул палку. Но, директор Чу, не опускайтесь до его уровня. Вы же в курсе его семейных обстоятельств, проявите снисхождение.

Не так давно жена Сунь Жуэня бросила его с десятилетней дочерью и сбежала с другим. В Юйминь это не было секретом.

Хирурги работали на износ, под постоянным прессом, с вечными переработками. Дней, которые можно было посвятить семье, за год набиралось раз-два и обчёлся. Проблемы в браке были делом обычным, но чтобы жена вот так сгоряча сбежала, как в случае Сунь Жуэня, такое случалось редко и мгновенно становилось притчей во языцех.

— У кого в жизни не бывает чёрной полосы? Не можешь собраться, так бери отпуск и сиди дома, не подвергай риску пациентов.

Слова Чу Цюбая были справедливы, но звучали безжалостно.

Го Цзюньпин лишь покачал головой:

— Вы только собираетесь жениться, ещё в медовом периоде, вам не понять господина Суня. Да и сами знаете, как у нас с кадрами туго. Где это видано, чтобы кто-то взял да в отпуск ушёл?

Чу Цюбай поднял на него глаза:

— А девчонки из отдела кадров у нас профессионально кадрами занимаются или профессионально сплетничают?

Он только подал заявление на свадебный отпуск, а Го Цзюньпин уже в курсе, что он женится?

— Готовиться к свадьбе, что в этом плохого, чтобы скрывать? Да и заявление всё равно ко мне на подпись попадёт. Какая разница, рано я узнал или поздно?

— Я не готовлюсь к свадьбе… — Чу Цюбай опустил голову, вновь углубившись в историю болезни. — Мы уже расписались. Вернусь из отпуска, ипросто проведём церемонию.

— О! Тогда прими мои самые искренние поздравления!

— Не надо поздравлений. Просто подпишите отпуск, и спасибо.

Го Цзюньпин наткнулся на мягкий отпор, но не обиделся. Ещё немного поболтал о своём, а затем осторожно вернулся к теме Сунь Жуэня.

— Господин Пан говорил, Сун Жуэнь сам себя изводит, рыдает, в раздевалке по лицу себя бил.

Чу Цюбай понемногу отходил:

— Ладно, я не бессердечный чурбан. Неужели вы думаете, я откажусь с ним работать дальше? — Он склонился над историей болезни, помечая особо важные показатели, и на прощание выпроводил Го Цзюньпина за дверь: — У вас ещё дела есть? Если нет, так идите, займитесь своими. Дайте мне хоть немного спокойно посидеть. Шумите, как мухи.

На утро была запланирована всего одна операция, ни приёма больных, ни совещаний. Но Чу Цюбай и не думал бездельничать. Развернув на столе «Сангхата-сутру», он принялся переписывать её от руки.

Переписывание сутр стало привычкой, выработанной за многие годы. От «Сутры сердца» и «Сутры врат всеобъемлющей мудрости» до «Алмазной сутры», за эти годы он переписал их все десятки, если не сотни раз.

Кошмары мучили Чу Цюбая долгие годы, и лишь к двадцати семи годам они начали понемногу отступать.

Но в последнее время эти старые, изводящие сны внезапно вернулись с новой силой, набирая мощь, чтобы обрушиться на него с ещё большей яростью.

Слова сутры сияли, каждое предложение пронзало насквозь. Чу Цюбай, склонив голову, переписывал, и когда рука вывела иероглифы: «Совершив все злодеяния, обрети сокрушение, затем давай милостыню и избавишься от всех страданий», кисть внезапно остановилась. Го Цзюньпин только что вышел, а дверь снова распахнулась, и в кабинет вошёл кое-кто другой.

Чу Цюбай подумал, что Го Цзюньпин забыл какую-то бумагу и вернулся. Он нахмурился, поднял голову и начал было:

— Господин Го, вы ещё что-то…

Но слова застряли в горле. Зрачки его резко расширились, в голове взметнулся вихрь мыслей, но на лице застыла ледяная маска бесстрастия.

— Как ты здесь оказался?

Если его память не изменяла, этот юноша должен был в данный момент находиться в Нью-Йорке.

Они не общались уже несколько месяцев. Их последний разговор состоялся два месяца назад.

Как раз тогда Чу Цюбай только перебрался в Пекин.

В хирургии Юйминь была острая нехватка кадров, здесь всех ставили на одну доску. Женщин не жалели, с мужчин шкуру драли.Едва приступив к работе, Чу Цюбай пропадал в больнице сутками, крутясь как белка в колесе.

Когда позвонила ассистентка Чу Цзянлая, он только закончил небольшую операцию.

Ещё во время неё она засыпала его сообщениями, настаивая, чтобы он забрал свои вещи, оставленные в квартире Чу Цзянлая в Цзянху.

Вообще, весь этот день телефон не умолкал ни на минуту.

Брови Чу Цюбая чуть дрогнули. Он только открыл чат, как аппарат снова завибрировал в руке.

Как он и предполагал, на экране горело имя личной ассистентки Чу Цзянлая.

Это был уже девятый звонок за последние два часа.

Чу Цюбай испытывал к ней странную, смутную жалость. Надо же, до чего можно довести человека, если он, как одержимый, долбит в одну и ту же точку, повторяя одно и то же.

Не желая больше тянуть эту канитель, он поднёс телефон к уху и чётко произнёс:

— Передайте Чу Цзянлаю, чтобы он больше мне не звонил.

Он потёр уставшую переносицу и добавил:

— Вещи мне не нужны. Пусть делает с ними что хочет.

На том конце провода явно опешили. Послышался шорох, видимо телефон переходил из рук в руки, и затем голос Чу Цзянлая прорвался сквозь помехи:

— Всё не нужно? Даже те картины, что ты мне вернул? И те, что так любил папа Чу? Ты же раньше их ценил, а теперь вот так просто взял и отказался?

Неизвестно, виной ли была плохая связь, но голос звучал искажённо. От этого знакомый тембр вонзился в сердце Чу Цюбая ещё больнее. Им овладело странное ощущение, будто грань между сном и явью стёрлась. Губы под маской сжались плотнее, а прямой жёсткий уголок рта выдавал всю твёрдость его решимости.

— А ведь когда-то я ценил куда больше.

Подтекст был ясен: и от тебя я тоже отказался.

Дыхание на том конце провода участилось.

Чу Цюбай, конечно, понимал, что это возможно, всего лишь очередной акт в спектакле под названием «глубокая привязанность». Но сердце его неумолимо подстраивалось под прерывистый ритм дыхания на том конце провода.

— Что это значит? Картины не нужны, дом не нужен, компания не нужна, и теперь даже меня отталкиваешь?

Гневные, обиженные вопросы обрушились на него тяжёлым грузом. Со стороны всё выглядело безупречно, без единой фальшивой ноты. Но Чу Цюбай чувствовал себя зрителем, заснувшим во время спектакля и знающим все спойлеры. Сюжет пресный, как пережёванная жвачка, и невыносимо утомительный.

Он не находил, что ответить, и просто молчал.

Уловив это, юноша на том конце глубоко выдохнул.

— Ладно, не буду больше давить. Возвращайся, когда захочешь. Но предупреди меня перед этим, хорошо? Ты уже так давно в Пекине, ничего с собой не взял. Ты бы хоть раз заглянул домой? Не злись на меня. Или хотя бы скажи, в чём я провинился? Брат Цюбай, ты даже не представляешь, как скучно в Нью-Йорке. Работа адская, я так вымотался. Я так по тебе соскучился...

Чу Цюбай, разумеется, знал, что все эти уговоры забрать «драгоценные реликвии», лишь предлог для звонка. Но внезапная мягкость, просочившаяся в голос Чу Цзянлая, всё равно застала его врасплох.

Согласно самой официальной версии семьи Чу, Чу Цзянлай не был их кровным родственником, просто взятый из милосердия приёмный сын. В семейных документах они с Чу Цюбаем значились на разных ветвях.

И всё же их связывали особо тёплые отношения.

Не родные по крови, но ближе, чем братья.

А недавно эти двое, казавшиеся со стороны образцом братской любви, внезапно поссорились. Обычно ленившийся даже сдвинуться с места, Чу Цюбай воспользовался отъездом Чу Цзянлая в заграничную командировку и стремительно перебрался в Пекин, за тысячу ли от дома.

Чу Цзянлай, находившийся в Америке, ничего не знал об этом, пока Чу Цюбай не устроился в Пекине окончательно.

Перед отъездом Чу Цюбай целую неделю не видел Чу Цзянлая.

Тот, заваленный работой и не имевший возможности вернуться, то и дело присылал голосовые сообщения с извинениями:

— Прости, брат Цюбай, ты обиделся, что я редко бываю дома? Правда, прости. Я каждый день думаю о доме, но дел невпроворот. Я не нарочно, не сердись на меня.

Чу Цюбай прослушал только одно из них на полной громкости, остальные перевёл в текст. Смысл был везде один и тот же, бесконечные извинения и признания в тоске.

Он не решался слушать больше, боясь, что сердце не выдержит.

Какой жалкий младший брат. Вкалывает на работе, а старший, безынициативный, цепляется к нему, затеяв ничем не обоснованную ссору.

Чу Цзянлай, конечно, заметил странную отстранённость Чу Цюбая. Но в тот момент он был поглощён битвой за акции, скупая на панике бумаги, чтобы захватить полный контроль.

Чу Цюбай уже давно не брал трубку, на сообщения отвечал редко, и брат, кроме как присылать эти голосовые в короткие перерывы, ничего не мог поделать. Дел было по горло, не до выяснения отношений.

Несколько лет назад отец, Чу Чжэньтянь, внезапно скончался, и семья Чу погрузилась в беспрецедентный кризис.

Тогда едва повзрослевший Чу Цзянлай совмещал учёбу с работой, взвалив на свои плечи тяжёлую ношу.

За эти годы Чу Цюбай оставил бизнес и ушёл в медицину, полностью погрузившись в хирургию, так что вся реальная власть в империи Чу постепенно сосредоточилась в руках одного юноши. Но тот никогда не выказывал брату и тени неуважения, оставаясь верным псом, который слушается только своего хозяина.

В попытке утихомирить внезапно взбунтовавшегося брата Чу Цзянлай, не имевший ни минуты свободной перед вылетом в Америку, сделал крюк и заехал домой.

Времени было в обрез. Он не успел даже войти, стоя в прихожей, и торопясь бросил Чу Цюбаю:

— Брат Цюбай, у меня срочная командировка, какое-то время не смогу вернуться. Умоляю, не сердись, подожди меня!

А до этого Чу Цюбай уже три дня с ним не разговаривал.

Глядя на этого спешащего, но исполненного искренности Чу Цзянлая, брат кивнул и произнёс единственную фразу за всю неделю:

— Счастливого пути.

Но он не стал его ждать.

Едва Чу Цзянлай скрылся за дверью, Чу Цюбай уже садился в самолёт до Пекина. Он собрался так быстро, что взял с собой лишь одну настольную лампу, даже сумку не захватил.

Со стороны могло показаться, что семья Чу переживает деликатный этап передачи власти.

На этой волне внезапный отъезд Чу Цюбая мгновенно породил ворох домыслов об их братских отношениях. Кто-то говорил, что благородный и великодушный Чу Цюбай добровольно уступил, чтобы избежать междоусобицы, а кто-то, что жёсткий и беспощадный Чу Цзянлай вынудил законного наследника бежать в Пекин, устранив его от борьбы за власть. Находились и те, кто считал, что этот отъезд, просто стратегический ход для поиска союзников.

Но на самом деле все эти версии были далеки от истины.

Власть в империи Чу была предрешена ещё тогда, когда Чу Цюбай выбрал медицину и с головой ушёл в хирургию.

Чу Цзянлаю никогда не приходилось бороться за неё. Напротив, стоило кому-то попытаться ущемить его интересы, как первым на защиту вставал старший брат Чу Цюбай.

Свой переезд из Цзянху он затеял с одной-единственной целью сбежать. Не от борьбы за власть, а просто от младшего брата.

Хотя сам Чу Цюбай отлично понимал, что в этом не было никакого смысла.

В последнее время, чтобы заполучить полный контроль над проектом по разработке нового лекарства, Чу Цзянлай, должно быть, работал на износ и физически не мог вернуться.

Но Чу Цюбай больше не мог оставаться в Цзянху. Он был не в силах даже переступить порог того дома, где они с братом прожили столько лет.

Он думал, что сможет быть решительным и твёрдым, таким, каким его все считали. Бесстрастным рационалистом, целиком поглощённым профессией. Но оказалось, это не так. Даже на то, чтобы начать эту ссору с Чу Цзянлаем, у него ушли последние силы.

На деле же Чу Цзянлаю стоило лишь вздохнуть в трубку, и у старшего брата сразу перехватывало дыхание.

Сердце казалось пронзила игла: крошечная точка входа снаружи, но внутри была гниющая, воспалённая рана. Стоило лишь тронуть её, и хлынет горячая, обильная кровь.

— Брат Цюбай, не сердись на меня, ладно? Давай помиримся. Умоляю! Я так хочу поскорее вернуться домой, поскорее увидеть тебя. А ты? Ты по мне скучаешь?

— Нет. Чу Цзянлай, мне ничего не нужно. И не звони мне больше.

Чу Цзянлай опешил, не успев и слова вымолвить, как брат резко положил трубку.

Не то чтобы он не умел быть твёрдым. Просто ему требовалось время. И, к счастью, следующие несколько месяцев Чу Цзянлай не напоминал о себе.

А сейчас Чу Цюбай наблюдал, как этот незваный гость, который по всем планам должен был оставаться за океаном, ловко закрыл дверь его кабинета и повернул ключ в замке. Кисть в его руке дрогнула, оставив на бумаге неаккуратную кляксу. Он изо всех сил старался сохранить маску хладнокровия:

— Зачем ты приехал?

Его отстранённый тон, казалось, ранил юношу. Тот, с лицом неземной красоты, обиженно скривил губы:

— Я приехал к тебе, брат Цюбай. Я так по тебе соскучился.

У Чу Цзянлая были невероятно выразительные глаза. Дуга век изгибалась плавно, кристально чистые зрачки, но когда он на кого-то смотрел, во взгляде проскальзывала неуловимая острота. Немного опущенные внешние уголки глаз, подобно ножнам, скрывали эту сталь, обволакивая её мягкими, нежными линиями, и получался наполненный теплом и преданностью взгляд.

Пальцы Чу Цюбая побелели, сжимая кисть. Чернильная клякса расплывалась на бумаге с сутрой. Он быстро накрыл её стопкой историй болезней и произнёс:

— Чу Цзянлай, я думал, всё объяснил предельно ясно.

— Но я не понимаю.

Чу Цзянлай упёрся руками в стол, наклонился и уставился ему прямо в глаза:

— Что именно я сделал не так? Скажи мне, я исправлюсь.

В его укоризненно-обиженном тоне сквозила детская непосредственность. И что удивительнее всего, сейчас, возвышаясь над Чу Цюбаем, он создавал полную иллюзию верного пса, с мольбой взирающего на хозяина.

Сидящий в кресле, Чу Цюбай отвернулся, избегая этого взгляда.

Он не сказал ни слова. Он не мог сказать.

О том, что именно натворил Чу Цзянлай, он даже не знал, с чего начать.

— Ты сердишься, что я без спросу взялся за дела в Северной Америке, да? Извини, прости, мне следовало посоветоваться с тобой!

Чу Цюбай, конечно, знал, младший брат мастерски плетёт интриги, виртуозно лжёт, артистично извиняется, методично наступает шаг за шагом. Но больше всего он мастерски заставлял его смягчаться.

Юноша с чистым, звонким голосом ловко уходил от сути, навешивая на Чу Цюбая ярлык человека, помешанного на власти. А сам в это время невинно распахнул глаза, и под тонкими веками блеснули жалобные, умоляющие слёзы. Будто не он сам выстроил эту грандиозную ложь, чтобы скрыть правду, и теперь требовал, чтобы Чу Цюбай поскорее вернулся в Цзянху, собрал манатки и убрался восвояси.

Когда правда открылась, Чу Цюбай какое-то время даже подозревал у младшего брата диссоциативное расстройство личности.

Как часто бывает в романах и фильмах. В одном теле сосуществуют две сущности, добрая и злая. Добрая пребывает в блаженном неведении относительно злой.

Жаль только, Чу Цзянлай был совершенно нормален. Многие годы он расставлял ловушки с изысканной тонкостью, почти не оставляя прорех.

Его стратегия «шаг за шагом» не оставляла Чу Цюбаю ни малейшей возможности придумать для него хоть какое-то оправдание.

Хотя Чу Цюбай был старше Чу Цзянлая на пять лет, строго говоря, он не рос с ним с самого детства. Они не были записаны в одних документах, у них даже были паспорта разных стран.

Впервые Чу Цюбай увидел Чу Цзянлая своими глазами, когда тому было уже семь лет.

Согласно единодушной версии родителей, Чу Цзянлай родился в эпоху строгого контроля над рождаемостью, и чтобы избежать проблем, его мать родила его в Америке.

— Его мама моя подруга. В их семье случилась беда, они не могли больше растить ребёнка. Так что мы с отцом решили взять над ним опеку. Ту тётю ты помнишь? Она тебя в детстве на руках качала.

Чу Цюбай не помнил никакой маминой подруги, но, когда ему внезапно объявили о появлении младшего брата, он не почувствовал отторжения.

Хотя в жизни он был человеком прямым, Чу Цюбай принадлежал к тому типу людей, кто не умеет выражать свои чувства. Со временем все привыкли считать его холодным. Лишь его привязанность к Чу Цзянлаю не была тайной.

Отчасти потому, что Чу Цзянлай с детства был невероятно обаятелен, особенно в глазах старшего брата.

Точнее, в те годы Чу Цзянлай напоминал щенка, полного неиссякаемой энергии, который вечно крутился вокруг Чу Цюбая, считая его центром вселенной и безмерно радуясь этому.

Хотя при первой встрече Чу Цюбай даже удивился, как у такого мальчика могут быть столь пронзительные, будто видящие насквозь глаза. Но вскоре он решил, что это ему показалось.

Чу Цюбай никогда не встречал столь искренне милого и умеющего кокетничать ребёнка. Ему потребовалось всего несколько дней, чтобы полностью принять этого «возвращенца» из-за океана, которого взяли под опеку его родители.

Но теперь, оглядываясь назад, он думал, что возможно, первое впечатление и было верным. Эти тёмные, глубокие глаза уже тогда начинали оттачиваться в оружие для решительных ударов, способное одним лёгким движением перевернуть всё с ног на голову.

Долгое время Чу Цзянлай оставался верным псом, кружащим исключительно вокруг брата. Его деловой талант проявился лишь несколько лет назад, после того как Чу Чжэньтянь погиб в автокатастрофе.

После смерти отца Хань Жуйцинь, женщина в мире бизнеса, еле-еле удерживала компанию на плаву.Как единственный законный сын Чу Цюбай полностью погрузился в клиническую работу и не помышлял о наследстве. Но разгребать завалы было кому-то нужно.

И вот, ко всеобщему удивлению, девятнадцатилетний Чу Цзянлай принял вызов. Он не только не дал компании, оставшейся без лидера, развалиться, но и за короткое время добился таких результатов, что даже закоренелые скептики из совета директоров вынуждены были замолчать. Любой, видевший это, не удерживался от похвалы, в семье Чу подрастает достойная смена.

И вот этот самый незаменимый Чу Цзянлай сейчас сокрушался о своей занятости, и это одновременно вызывало у Чу Цюбая и горькую усмешку, и слёзы.

Юноша с обиженным видом, казалось, всё ещё не улавливал сути, но продолжал искренне извиняться:

— Не сердись больше, брат Цюбай. Если захочешь, я могу прямо сейчас уступить тебе своё место. На днях мама Чу как раз обсуждала со мной акции, я сказал, что мне ничего не нужно, всё тебе…

— Довольно!

Он приблизился слишком близко. Горячее дыхание то ли случайно, то ли нарочно, коснулось шеи. Чу Цюбай по привычке почувствовал слабость во всём теле и вынужден был принять ещё более жёсткую позу:

— Ни слова больше.

Уже успевший сделать себе имя в деловом мире и заслужить всеобщее признание, юноша был так резко осажен, что мгновенно умолк. Как щенок с поджатым хвостом, он тихонько проговорил:

— Брат Цюбай, прости.

Как и следовало ожидать, с Чу Цюбаем не нужны были ни сложные доводы, ни громкие речи. Достаточно было одного тихого «брат Цюбай, прости», чтобы он был разбит.

Чу Цюбай заставил себя уклониться от потянувшейся к нему для объятия руки юноши и произнёс:

— В компании полно дел. Отца нет, нужно помогать маме. Я много раз говорил, бизнес мне неинтересен. Распоряжайся всем как хочешь и когда хочешь, я не против. Акции на твоё имя, место в совете тоже. Мне ничего этого не нужно.

— Тогда почему же... — В глазах Чу Цзянлая вспыхнула такая боль, что сердце Чу Цюбая сжалось. — Почему ты сердишься на меня?

Старший брат изо всех сил подавил желание дать ему пощёчину, чтобы прекратить этот спектакль, и лишь покачал головой:

— Я не сержусь.

Чу Цзянлай впился в него взглядом, казалось пытаясь прочесть тайные мысли. После недолгого молчаливого поединка красивый юноша горько усмехнулся:

— Не сердишься? Тогда зачем ты бросил меня и уехал в Пекин? Зачем вдруг собрался жениться на другой? Брат Цюбай, чего ты хочешь, я всё тебе отдам, только не отталкивай меня...

— Мне ничего не нужно.

— А я?

— Что значит «я»?

— Если ты с самого начала не был готов быть со мной до конца, зачем тогда вообще меня дразнил?

Глаза Чу Цзянлая налились кровью, крылья носа затрепетали. Его страдание выглядело столь искренним и глубоким, что на мгновение Чу Цюбай усомнился, не он ли здесь подлец, начавший всё и бросивший на полпути.

Но это было не так.

Не желая ввязываться в бессмысленный спор, он устало отвернулся, уклоняясь от обжигающего прямого взгляда:

— Цзянлай, три месяца назад, когда я уезжал из Цзянху, я всё объяснил предельно ясно. Мы навсегда останемся лучшими братьями и вместе будем заботиться о маме.

— Кому нужна твоя братская любовь!

В редком приступе ярости, Чу Цзянлай взорвался, и похоже, он действительно впал в панику:

— Чу Цюбай! Скажи, что тебе не нравится! Я исправлюсь!

— Всё прекрасно. Меня всё устраивает. — Чу Цюбай опустил взгляд и совершенно спокойно произнёс: — Чу Цзянлай, ты прекрасен. Но между нами всё кончено.

Чу Цзянлай опешил:

— Кончено? Ты хочешь расстаться?

Бесконечное противостояние изматывало Чу Цюбая до предела. Хотя прошлая ночь была одной из немногих, когда он выспался, усталость накатывала неумолимо. Он подумал, что наверное, он один из тех редких старших братьев, кому приходится обсуждать «расставание» с младшим, с которым вырос.

— Я не согласен!

Любовь требует согласия двоих, но для разрыва достаточно воли одного.

— Это не расставание. Цзянлай, ты навсегда останешься для меня самым важным младшим братом. — Кислая горечь подкатила к горлу, но мужчина сохранил маску безразличия, и от этой привычной личины на него вдруг накатило странное облегчение.

Но Чу Цзянлая, видимо, ранило это равнодушие. Внезапно он рванулся вперёд, прижал Чу Цюбая к креслу, с силой сжал его запястья и потребовал:

— Почему ты так со мной поступаешь! Что я сделал не так? Неужели я последний, кто должен узнать о твоей свадьбе?!

А ты почему так поступил со мной? — мысленно парировал Чу Цюбай.

Мёртвая хватка сковывала его, запястья ныли от боли.

Властно нависший над ним младший брат на мгновение окинул его тёмным взглядом, но голос его внезапно смягчился, стал приторно-сладким:

— Брат Цюбай, не отталкивай меня. Ты же говорил, что любишь меня больше всех на свете. Я ни за что не хочу с тобой расставаться.

Длинные, чуть завитые ресницы по-детски задрожали, а его щенячий взгляд был столь отчаянным и жалобным, что сердце разрывалось.

С момента посадки его самолёта прошло не больше часа. Он мчался прямиком из Нью-Йорка в Пекин, и все эти двенадцать часов в воздухе не сомкнул глаз ни на минуту.

В тот момент, когда он увидел Чу Цюбая, все тревоги и гнев растаяли, уступив место странному умиротворению и ещё более жгучему смятению.

Чу Цюбай поднял голову и посмотрел на него. Какое дивное, прекрасное лицо! Даже краснота в глазах от усталости лишь усиливала эту красоту, придавая ей оттенок искренней, нетерпеливой тоски.

И хотя именно он, без всяких объяснений, прижал Чу Цюбая к креслу, сам он выглядел столь невинным, измождённым и хрупким.

— Не женись, ладно? Умоляю.

Раньше Чу Цюбай всегда становился жертвой этой мнимой невинности.

Он не желал повторять ошибку, сурово нахмурился и жёстко напомнил:

— Кажется, мама ещё не сказала тебе, с точки зрения закона я уже женат. Мы расписались на прошлой неделе. Свадебная церемония всего лишь формальность.

В тот миг Чу Цюбаю почудилось, будто все волоски на его теле встали дыбом, ему показалось, что Чу Цзянлай сейчас задушит его.

Но брат не стал этого делать. Опасный, ледяной взгляд, как у гадюки, через секунду сменился выражением мучительного краха. Он отпустил запястье Чу Цюбая и издал стон, подобный тому, что издает брошенный зверёк. Как огромная преданная хозяином собака в растерянности от горя, не зная, куда деться, лишь чуть вздрагивая плечами от подавленных рыданий.

— Я правда не понимаю... — Чу Цзянлай всхлипнул. — Но это точно я во всём виноват. Я всё испортил, а хуже всего даже не знаю, в чём именно ошибся.

Будь у него склонность к актёрству, Чу Цзянлай идеально подошёл бы для кино. Внешность ослепительная, да и талант на зависть. Толпы зрителей сходили бы по нему с ума.

Но Чу Цюбай знал слишком много и больше не желал сидеть в зале.

— Не плачь...

— А ты? Не мог бы и ты не отталкивать меня? Твоего отца нет, твоя мама меня не любит. У меня остался только ты.

В полубреду Чу Цзянлай уже уткнулся лицом в его плечо, голос прозвучал приглушённо и слабо:

— Брат Цюбай, у меня есть только ты...

Он выглядел безобидным, трогательным до слёз. Но старший брат, глядя на его мягкие, пушистые волосы, в мыслях прокручивал другие кадры. Его силуэт в Нью-Йорке под руку с разными женщинами, и тот старый диск, пылящийся на верхней полке в их домашней кинотеке.

Глава 2

Внезапно как будто прорвало плотину. Все сдержанные слова и чувства хлынули наружу, сметая всё на своём пути.

— Чу Цзянлай, — позвал он.

Юноша в его объятиях ласково потёрся щекой о впадинку его плеча, тихо мурлыкая:

— Мм?

Почему ты так поступил? — стиснув зубы, в мыслях взревел Чу Цюбай.

Сдерживать ярость было нечеловечески трудно. Эти десять-пятнадцать секунд тягостного молчания истощили его.

— Что случилось? — глухо спросил тот, кого он держал в объятиях.

Чу Цюбай промолчал. В конце концов, он так и не сказал, что было на самом деле. Сжав челюсти, изо всех сил стараясь говорить ровно, он спросил:

— Кто сказал тебе, что мама тебя не любит?

Брат на мгновение опешил, затем ответил ещё более подавленным тоном:

— Разве не все это знают? Я ведь не её родной сын.

Он уткнулся лицом в плечо Чу Цюбая, а его ладонь мягко легла на его напряжённую спину:

— У меня остался только ты, брат Цюбай. Если я в чём-то провинился, я готов извиниться, честно. Прости меня, пожалуйста, умоляю.

Эта отчаянная, искренняя мольба обожгла Чу Цюбая, казалось его сердце окатили кипятком. Оно сжалось, запылало, и по груди разлилась парализующая, томительная тяжесть. Он с трудом выдавил:

— Я женюсь.

Тишина, последовавшая за этими словами, длилась целую вечность.

Чу Цзянлай стиснул зубы:

— Я знаю. Всё произошло так быстро, как во сне.

Он прижался носом к шее Чу Цюбая, а губы коснулись ямочки на плече, в любой момент собираясь укусить:

— Я всего лишь на шаг за порог, а ты уже сбежал. Телефон не берёшь, в WeChat не отвечаешь. Написал тебе кучу сообщений, и ни единого ответа.

Он тихонько рассмеялся, видимо, насмехаясь над собственной глупостью:

— Вообще-то ты странно себя вёл ещё до моей командировки, мне следовало бы заметить это. Я просто идиот.

Будь ты идиотом, на свете не осталось бы умных людей, — мысленно парировал Чу Цюбай.

Он попытался отстраниться, отодвинуть эту голову, так нежно прижавшуюся к его плечу.

— Я не сбегал. Меня перевели по работе.

Плечо сдвинулось всего на несколько сантиметров, но подбородок Чу Цзянлая тут же последовал за ним, больно стукнув Чу Цюбая. Тот поморщился.

— Значит, ты всё спланировал заранее? Давно хотел от меня избавиться? Я только улетел в Америку, так ты тут же перебрался в Пекин. Я тебе уже настолько противен?

Не то чтобы противен… Скорее, пугаешь. Это слово подходило куда точнее.

Стоило Чу Цюбаю вспомнить о том диске, как по коже бежали мурашки, а волосы вставали дыбом.

Он всегда считал себя человеком со стальными нервами, его чувства были приглушёнными, на грани равнодушия.

Не появись в его жизни Чу Цзянлай, она, вероятно, так и прошла бы без особых волнений и страстей. Он даже думал, что никогда и никого не полюбит.

Его родители, выходцы из знатных семей, были людьми, с детства привыкшими думать только о себе. Чу Цюбай рос без тесной родственной связи, близких друзей тоже не завёл. До появления Чу Цзянлая его эмоциональный опыт оставался совершенно нетронутым.

Чу Цзянлай подарил ему множество ярких переживаний.

Например, любовь. Заботу. Борьбу. И… страх.

Сейчас он бесконечно благодарил свою неспособность ярко выражать чувства. Благодаря этому даже в состоянии крайнего ужаса и душевной боли он выглядел абсолютно невозмутимым.

— Брат Цюбай, с тобой всё в порядке? Ты дрожишь.

— Просто немного зябко.

— У тебя ледяные руки.

В этой позе его прямые, одеревеневшие пальцы оказались заключены в мягкие тёплые ладони.

— Когда тебя нет, я каждую ночь плохо сплю. А ты хоть раз за всё время вспомнил обо мне?

— Нет.

Этот немедленный, без малейших колебаний ответ заставил нежные объятия превратиться в удушающие тиски. Обхват стал таким сильным, что перехватило дыхание. Чу Цюбай попытался вырваться:

— Сначала отпусти.

— Не отпущу.

Хватка не ослабла, а лишь усилилась. Чу Цзянлай впился в него намертво, злобно прошипев:

— Если только ты не возьмёшь свои слова назад и не пообещаешь расторгнуть помолвку. Ступай и скажи той женщине, что передумал! Что ты будешь только со мной!

— Чу Цзянлай, отпусти!

— Сначала расторгни помолвку!

— Хватит истерить!

Охваченный ужасом и нехваткой воздуха, Чу Цюбай с силой оттолкнул его:

— Ты что, по-человечески не понимаешь?!

Оттолкнутый юноша опустил голову, как бездомный пёс. В его миндалевидных глазах с опущенными уголками бушевало неудержимое, всепоглощающее страдание. Выражение его лица было настолько живым и искренним, что сердце Чу Цюбая вновь болезненно сжалось.

— Ты правда меня больше не хочешь?

Чу Цюбай опёрся о стол, поднялся на ноги, уклонился от ладони, которая осторожно потянулась к его щеке, и устало отвернулся.

— Всё, конец.

От его решительного, безжалостного тона юноша напротив снова превратился в брошенного, жалкого пса.

Тысячи вопросов застряли в горле, но ни один не срывался с губ. Чу Цюбай чувствовал себя беспомощным перед собственной трусостью. Как хирург, ежедневно вырывающий жизни из лап смерти, он преодолел немало трудностей и уж точно не был слабаком, неспособным встретить вызов лицом к лицу. Но глядя на это искажённое болью лицо, у него не находилось смелости разбить всё вдребезги. И он, меняя тему, спросил:

— Ты ел?

Юноша с подавленным видом на мгновение опешил, а затем поднял голову и серьёзно ответил:

— Нет.

— Тогда поешь и иди спать.

— Брат Цюбай…

— Замолчи!

Чу Цюбай нахмурился, пытаясь скрыть страх за маской суровости:

— Кончай разговоры и иди есть. Вернёшься после восьми часов сна, тогда и поговорим. А сейчас ты выглядишь так, будто готов рухнуть от усталости.

Юноша в смущении прикусил губу, обиженно кивнул, помолчал и затем неуверенно позвал:

— Брат Цюбай.

— Что ещё?

— Можно я переночую у тебя?

— Что, все отели в Пекине закрылись?

— Но…

— Никаких «но».

Опустив голову и продемонстрировав пушистый затылок, Чу Цзянлай ненадолго замолчал, а затем с сомнением спросил:

— Брат Цюбай, тебя что, подменили?

— Что?

— Ну, подмена же. — Чу Цзянлай со своим очаровательным, растерянным выражением лица приблизился: — Разве не так бывает в романах или сериалах? Героя подменяют, и его характер резко меняется…

— В реальной жизни такого не бывает!

Даже будучи человеком, верящим в сверхъестественное, Чу Цюбай с трудом верил в байки про одержимость. Но непринуждённый тон Чу Цзянлая и эта манера вести беседу, как за обычным столом, немного разрядили его напряжённые нервы. Невольно, лишь бы не касаться того, что пугало до дрожи, он ввязался в спор о чём-то совершенно незначительном.

— Хватит нести чепуху, иди лучше найди место и выспись как следует.

— А когда я высплюсь, ты поговоришь со мной по-настоящему?

— Посмотрим, как ты выспишься.

Незаметно для себя Чу Цзянлай, которого только что оттолкнули на расстояние вытянутой руки, снова придвинулся вплотную.

Чу Цюбай даже уловил знакомый, свежий аромат его одеколона. Лёгкий, но смешанный с теплом тела, этот запах заставлял опустить защиту, делал волю слабее, податливее.

Именно от этой неуловимой, разъедающей эрозии Чу Цюбай и бежал, выбрав внезапный отъезд без прощаний.

Слишком многое требовало от него самостоятельной проверки, в одиночку.

Близость Чу Цзянлая лишь подтачивала его решимость и затуманивала рассудок.

Среди многочисленных детей семьи Чу, если ранжировать по хитроумию и изворотливости, Чу Цюбай оказался бы в самом хвосте. Но это лишь потому, что в роду Чу было полно талантов, каждый как на подбор, с острым умом и гибкой моралью.

Он был прямодушен, но отнюдь не глуп. Его результаты в тестах на IQ стояли в одном ряду с тем самым двоюродным братом, Чу Хуайнанем, которого с детства называли вундеркиндом. Поэтому, столкнувшись с неопровержимыми доказательствами, он не мог, как законченный глупец, продолжать обманывать себя.

А до того диска, даже зная, что Чу Цзянлай за его спиной поддерживал близкие отношения с несколькими весьма состоятельными женщинами, Чу Цюбай легко убеждал себя, что у Чу Цзянлая наверняка были свои причины, свой план.

В его понимании, Чу Цзянлай, который столько лет не отлипал от него, просто не способен был тайно изменить свои чувства. Потому что тот юноша, которого он знал, не был таким человеком.

Это был самый честный и прямой человек на свете.

Да, у него была и другая беспощадная сторона, но Чу Цюбай никогда не требовал от него идеальной доброты.

Он мог быть резким, мог хитрить, ему даже дозволялись те мелкие, постыдные уловки, что не выносились на всеобщее обозрение.

Чу Цюбай любил его безмерно, почти безрассудно, и готов был принять любые его недостатки.

Но одно было неоспоримо. Чу Цзянлай не был тем, кто притворяется милым на виду у всех, а за спиной роет яму.

Даже если бы их отношениям когда-нибудь пришёл конец, разрыв должен был быть честным, прямым, лицом к лицу.

Однако тот записанный много лет назад диск разнёс в щепки все эти устоявшиеся за годы убеждения Чу Цюбая.

Он даже начал сомневаться в себе. Возможно, он никогда по-настоящему и не знал брата.

Чу Цзянлай, сгорбившись и уставившись в пол, казалось хотел что-то добавить, но в этот момент послышался стук в дверь.

— Директор Чу, родственники одного из госпитализированных пациентов хотят поговорить с вами.

Чу Цюбай ясно уловил на лице Чу Цзянлая мелькнувшую тень, похожую на снежный вихрь, пронёсшийся в лучах яркого солнца на мгновение, чтобы тут же исчезнуть. Её появление было стремительным, но эта краткость выглядела зловещей, жуткой, от которой бежали мурашки по коже.

Ощущение чего-то чужеродного снова накатило на него. Небрежно засунутые в карманы халата руки невольно сжались в кулаки. В висках Чу Цюбая запульсировало, он постарался сохранить бесстрастное выражение лица, обошёл стоявшего у стола как провинившийся школьник, юношу и открыл дверь.

Медсестра в очках с чёрной оправой, с милыми веснушками на носу, осторожно заглянула в кабинет:

— Вы отдыхали?

— Нет.

— Ах! — Убедившись, что не потревожила сон директора, она с облегчением выдохнула и продолжила: — Это родственники того пациента с тимомой.

Чу Цюбай хорошо помнил этого пациента по фамилии Чжан, он сам принимал его в VIP-амбулатории. Тому только-только исполнилось семьдесят, опухоль была небольшой, но располагалась крайне неудачно. План операции давно согласовали. Чу Цюбай лично будет оперировать, а команда торакальной хирургии «Юйминь» проведёт резекцию тимомы через однопортальную торакоскопию через подмечевидный доступ.

Подобные операции чреваты сдавлением межрёберных нервов, и малейшая ошибка могла привести к послеоперационным осложнениям вроде межрёберной невралгии. Задача стояла непростая. Но если операция в «Юйминь» пройдёт успешно, то минимально инвазивная торакоскопия под руководством Чу Цюбая выведет отделение на новый уровень.

Вся больница «Юйминь» относилась к предстоящей операции со всей серьёзностью.

Под любопытным взглядом медсестры Чу Цзянлай тактично отошёл в сторону и даже заботливо подвинул кресло Чу Цюбая на место.

Чу Цюбай принадлежал к числу людей, свято блюдущих личную жизнь, и яро придерживался принципа «сор из избы не выносят». В первые годы практики даже многие коллеги, работавшие с ним бок о бок, узнали из новостей, что его фамилия «Чу» из той самой влиятельной семьи, от одного упоминания которой в деловых кругах Цзянху земля тряслась.

Если проводить аналогию с животным миром, он напоминал моллюска в раковине: снаружи твёрдый, а внутри мягкий. Внешне он выглядел суровым и отстранённым, но на деле это была всего лишь оболочка из прочного карбоната кальция, под которой скрывалась ранимая душа.

Такой человек, если уж попадётся на удочку и раскроет сердце, мгновенно превратится из сомкнутой раковины в лёгкую добычу, как бесхозный кусок мяса, который рвут на части, забирая что хотят.

Лучшие моллюски раскрываются от ласки, а не от грубой силы. Чтобы открыть раковину, нужно то же, что и для ворот замка дракона, никаких таранов.

Ворваться в замок дракона в полном боевом облачении, с громом и молниями, это верный путь спровоцировать отчаянное сопротивление до последнего вздоха. Жаждавший покорить дракона принц с самого начала выбрал неверный путь. Чтобы проникнуть в его мир и разрушить его, хватило бы букета цветов и обычного стука в дверь.

Принцу вовсе не нужно было сражаться с драконом насмерть. Достаточно было создать иллюзию «тебя поймут и полюбят без условий».

Окружённый сокровищами дракон, но никогда не знавший безусловной любви, расплакался бы и сам, дрожащими руками, отдал бы всё.

Правила мира и впрямь просты, чтобы грабить, не обязательно быть завоевателем с мечом; сначала дай и заберёшь вдвое больше.

— Если ты занят, я пойду.

Перед тем как окончательно покинуть кабинет, юноша, от одного взгляда на которого у медсестры глаза на лоб полезли, обернулся и ещё раз напомнил:

— Не забудь, что обещал! И не думай, что сможешь от меня сбежать, я зайду за тобой после смены! Хорошей работы, брат Цюбай.

Чу Цюбай очень хотел сказать «я сам доберусь», но не успел он открыть рот, как дверь уже закрылась.

***

Родственник пациента оказался крепким мужчиной средних лет с угрожающим видом. Невысокий, но коренастый, с заметной татуировкой Цилиня*1 на шее. Медсестра явно побаивалась его и то и дело бросала на него украдкой взгляды.

Погружённый в историю болезни, Чу Цюбай не обращал на это внимания и терпеливо объяснил родственнику план операции, а заодно предупредил о возможных послеоперационных осложнениях.

— То есть даже после операции папа может постоянно мучиться от боли?

Этот молодой главврач перед ним, похожий на чистой воды новичка с протекцией, сидел в кабинете специалиста, хотя по возрасту был ещё зелен; манеры вежливые, но холодные, с таким видом, будто он король, от одного взгляда на него тошнило.

— Я говорю о наименее благоприятном сценарии, — терпеливо растолковывал Чу Цюбай. — Любая операция несёт риски, осложнения или последствия часто неизбежны. Опухоль у вашего отца небольшая, обнаружена на ранней стадии, но из-за неудачного расположения вероятность послеоперационной межрёберной боли всё равно высока.

— Что? То есть операция не поможет?

— Не совсем так. Всё-таки ранняя стадия, риск злокачественности низкий.

— Значит, это точно доброкачественное, да? Можно обойтись без операции? В таком возрасте, если во время операции что-то случится? Он ещё и завещание не написал!

Чу Цюбай выдохнул, стараясь этим глубоким вздохом вытряхнуть из себя напряжение и страх, что принёс с собой Чу Цзянлай.

Но мужчина напротив, похоже, что-то понял неправильно, лицо его мгновенно потемнело.

— Это ещё что значит?

— Мм?

Мужчина резко вскочил на ноги, лицо его побагровело от ярости, и он закричал на него, брызжа слюной:

— С того самого момента, как я переступил порог, ты только и делал, что третировал меня! Что, брезгуешь такими пациентами? Решил, что я тебя замучаю вопросами? Пару лишних слов сказать, и сдохнешь на месте, что ли?

— Эй, успокойтесь! — Та самая моллоденькая медсестра, что привела его в кабинет, всё это время стояла у двери. Увидев, как он грубо и бесцеремонно набрасывается на Чу Цюбая, она горько пожалела, что взяла на себя такую обузу.

— Директор Чу не имел в виду ничего подобного, сядьте и давайте поговорим спокойно!

Она шагнула ближе, пытаясь сгладить ситуацию, разрядить накалившуюся обстановку, но мужчина в ярости оттолкнул её. Та едва не врезалась в дверцу соседнего шкафа для документов, и из её груди вырвался короткий, испуганный возглас:

— Ай!

Увидев, как кто-то затевает драку в его кабинете, гнев Чу Цюбая, копившийся и сдерживаемый так долго, внезапно прорвался наружу.

Он поднялся:

— Взрослый мужчина, а на девушку руку поднимает. Это просто подло.

Сноски:

*1. Цилинь в Китайской культуре мифологическое существо. Выглядит примерно так:

Глава 3

Этот день и впрямь выдался на редкость паршивым.

С утра первый ассистент на операции витал в облаках, в обед Чу Цзянлай устроил ему засаду в кабинете, а под конец едва не вышло потасовки с невыносимым родственником пациента, который и слушать никого не хотел.

К концу смены Чу Цюбай был раздражён до предела. Он отказался от ужина с коллегами и в одиночестве направился к парковке. Пятнадцать минут назад Чу Цзянлай позвонил и предупредил, что уже ждёт у дверей кабинета.

— Понял, — ответил Чу Цюбай, как раз закончив обход.

Он обошёл административный корпус стороной, из стационара прямиком к стоянке. Всё ещё не зная, как вести себя при встрече, он предпочёл просто избежать её.

По пути к машине он размышлял, что домой ехать нельзя, лучше снять номер в отеле и перекантоваться там одну ночь.

Но Чу Цзянлай, как всегда, просчитал всё на шаг вперёд. На парковке чёрный внедорожник, на котором обычно ездил Чу Цюбай, был зажат плотным кольцом из четырёх незнакомых машин. А сам юноша, с полным кроткой безобидности лицом, от одного вида которого у Чу Цюбая всегда холодело внутри, стоял, прислонившись к двери машины, уткнувшись в телефон.

Увидев его, он мгновенно вскинул голову, и на юном красивом лице расцвела торжествующая улыбка.

— Я так и знал!

— Ты же сказал, что у кабинета?

— А иначе как бы я тебя выманил?

Полная задора и смеха шутка тем не менее пробрала Чу Цюбая до костей, заставив вздрогнуть.

Чу Цзянлай выпрямился, и его улыбка стала похожа на ухмылку озорного, но беззлобного мальчишки. Заметив дрожь, он решил, что тому холодно, тут же стянул с себя куртку и накинул на плечи брата ещё хранящую тепло тела одежду.

— Садись в машину, на улице мороз, я тебя подвезу.

Ещё пару дней назад стояла палящая летняя жара, а после нескольких дождей осень ворвалась в Пекин. Теперь по улицам сновали пешеходы, кутаясь в пальто и ёжась от пронизывающего ветра.

Больница Юйминь находилась в самом центре города, и как раз начинался вечерний час пик. Чу Цзянлай ловко маневрировал в сплошном потоке машин, перестраиваясь в узкие просветы. Видя, что Чу Цюбай молчит, он весело заговорил, пытаясь его развеселить.

— Я послушно отоспался целых четыре часа, прежде чем примчаться за тобой! Ну как, стал ещё красивее?

Но Чу Цюбай, похоже, не собирался подыгрывать его шалостям. Он сидел, откинувшись на спинку пассажирского сиденья, с закрытыми глазами, плотно сжав губы. Лишь кадык, скользящий вверх-вниз, да длинная, уязвимая шея выдавали внутреннее напряжение.

— Устал? — спросил Чу Цзянлай.

— Мм.

Чу Цюбай всегда был немногословен, а на людях и вовсе становился отчуждённым и холодным. Лишь с Чу Цзянлаем он оставался терпелив и снисходителен. Эта необычная молчаливость заставила то и дело косившегося на него юношу чуть нахмуриться.

Чу Цзянлай был утончённо красив. В отличие от спокойной, аристократической холодности Чу Цюбая, нижняя часть его лица отличалась невероятной плавностью линий: узкий подбородок, тонкие губы с резко очерченным, довольно суровым пиком верхней губы. Поэтому, когда он не улыбался, на него накатывала волна мрачной, давящей ауры.

Лишь Чу Цюбай на всём белом свете видел в нём солнечного, искреннего, бесхитростного мальчишку.

Пока юноша мотался по Америке, тамошний филиал компании казалось столкнулся с решительным богом войны, и все вокруг дрожали от страха. Его быстрый, безжалостный, лишённый сантиментов стиль и правда принёс семье огромные выгоды, но заодно нажил ему кучу врагов.

После того как на улицах Нью-Йорка его несколько раз подряд угрожал застрелить бездомный, охрана вокруг Чу Цзянлая неуклонно усиливалась. И теперь, даже в Пекине, где огнестрельное оружие под строжайшим запретом, этот привыкший наводить мосты парень вынужден был держать команду телохранителей наготове.

Те самые четыре чёрных Мерседеса, что на парковке окружили внедорожник Чу Цюбая, теперь плотно сомкнулись. Два впереди, два сзади.

Но окружённый такой тщательной защитой мужчина явно испытывал жгучую тревогу. Сначала он то и дело косился в боковое зеркало на машины позади, в напряжении вглядываясь минут десять, а потом лицо его внезапно побелело, губы потеряли цвет и задрожали.

Чу Цзянлай отлично знал, в чём дело. В двадцать четыре года Чу Цюбай пережил похищение, и эта колонна охранных машин сзади была точь-в-точь как та, что сопровождала его в тот день.

Позже Чу Цюбай чудом вырвался. Вернувшись домой, он стал панически насторожен ко всем, кто пытался к нему приблизиться, и лишь к младшему брату привязался с какой-то отчаянной зависимостью.

Чу Цзянлай упивался этим состоянием, когда Чу Цюбай полностью, душой и телом, полагался на него. Он ненавидел, когда тот заводил речь о расставании, ненавидел его предстоящую свадьбу, ненавидел, что брат больше не смотрит на него тем жадным, полным жара взглядом.

Он нарочно выстроил эту охрану, надеясь пробудить в старшем брате былую зависимость и любовь.

Но, увы, это не сработало.

На светофоре Чу Цюбай перестал коситься на машины охранников и просто закрыл глаза, откинувшись на подголовник с покорностью.

Он скрестил руки на груди в защитном жесте, и как ни старался Чу Цзянлай завести разговор, в ответ слышал лишь односложные, отрывистые звуки.

— Брат Цюбай, прости.

Это внезапное, ни с того ни с сего извинение заставило притворявшегося спящим мужчину вздрогнуть.

Он открыл глаза.

— Что?

— Мне не следовало оставлять тебя одного в стране.

Вот оно что.

Он ещё подумал, не раскаялся ли этот парень наконец, не готов ли к искреннему признанию. А оказалось, всего лишь очередное вымученное, поданное с уловками извинение.

— Это? Пустяки. — Чу Цюбай снова закрыл глаза.

Справа внезапно взвыли сирены, похоже, случилась авария. Этот раздражительный гул будил в душе злобу, и в груди Чу Цюбая зародилось дикое желание плюнуть на всё.

— На самом деле, извиняться должен я. — Чу Цюбай снова откинулся на спинку сиденья, скрестив руки. — Ведь это я, не спросив тебя, в одностороннем порядке решил разорвать всё между нами и вдобавок внезапно жениться.

— Прости, Цзянлай.

Он нарочно смягчил голос, произнося «разорвать» и «жениться» так, будто это нечто само собой разумеющееся, с той своей не оставляющей зацепок учтивой манерой. И всё равно выходило, что он полный подлец, цинично играющий чужими чувствами.

Юноша не проронил ни слова целых три минуты.

Чу Цюбай уже морально приготовился что вот-вот брат сорвёт маску, а то и прикончит его прямо здесь. Но когда он медленно приоткрыл глаза, то увидел лишь вцепившегося в руль мёртвой хваткой юношу, с устремлённым на дорогу пустым взглядом и со слезами, блестевшими на глазах.

На мгновение Чу Цюбай усомнился, не ошибся ли он, не оклеветал ли его зря?

Но он знал. Нет, не ошибся.

Их главное недоразумение заключалось в том, что Чу Цюбай принял за ручного щенка настоящего дикого волка.

Всю оставшуюся дорогу они молчали.

***

Войдя домой, Чу Цюбай наклонился, пытаясь в обувном шкафу найти для брата тапочки.

В этот раз он приехал в Пекин один, без прислуги. Конечно, он нанимал уборщиц, но, не будучи с ними близко знаком, не решался никого оставлять на ночь. Так и жил он уже несколько месяцев один в этой временно купленной квартире.

Бытовые навыки Чу Цюбая были обратно пропорциональны его врачебному мастерству, он перерыл весь шкаф, превратив аккуратный ящик в беспорядок, но так и не нашёл подходящей по размеру для Чу Цзянлая пары.

— Прости, гостевых тапочек не заготовил, заходи так.

Молча вошедший следом брат, стоял у него за спиной. Наклонившись через согнутую спину Чу Цюбая, он острым взглядом сразу углядел пару бледно-фиолетовых женских тапочек.

— А эти?

— Это для уборщицы.

— А эти?

Чу Цюбай выпрямился:

— Туфли Чу Жун. Хочешь примерить?

На хмуром и мрачном лице Чу Цзянлая мелькнула заискивающая улыбка:

— Разве я посмею надеть обувь тётушки?

С этими словами он скинул обувь с ног и шагнул вглубь квартиры босиком.

— Отопление ещё не включили, пол холодный.

— Ничего, мне не холодно.

Оглядевшись, Чу Цзянлай отметил, что мебели здесь кот наплакал. На двухстах с лишним квадратных метрах едва угадывались следы жизни. На обеденном столе валялась открытая пачка чипсов и недопитый стакан воды.

Чу Цзянлай мог ясно представить, как проспавший из-за забытого будильника старший брат, в спешке, без времени на завтрак, разрывает пачку чипсов и наспех жуёт, лишь бы заткнуть желудок.

Этот человек, который выглядел таким разносторонним и способным, кто за считанные годы пробился в элиту конкурентной хирургии и сделал себе громкое имя, на деле оказался полнейшим профаном в быту.

Без чьей-то заботы он, наверное, не протянул бы и трёх дней без еды. Так когда-то сказала Чу Жун, тётя Чу Цюбая, которая была всего на четыре года его старше и оставалась с ним в самых близких отношениях.

Простенько обойдя свою территорию, убедившись, что никаких подозрительных следов больше нет, Чу Цзянлай немного расслабился.

— Сходи, налей мне воды.

Едва устроившись на диване, он тут же получил от Чу Цюбая указание, произнесённое так, будто это само собой разумеется. Чу Цзянлай мгновенно вскочил:

— А где горячая вода?

— На кухне.

— Я понимаю. Где кулер?

— Без кулера. Вскипяти в чайнике, справишься?

До возвращения в семью Чу Цзянлай несколько лет жил самостоятельно, так что вскипятить воду для него труда не составляло. Припомнив, что голос у Чу Цюбая немного охрип, он на всякий случай разыскал в кухонном шкафчике пачку сушёной хризантемы и заварил чай.

Когда он вернулся с двумя чашками, Чу Цюбай сидел, откинувшись на спинку дивана, и рассеянно смотрел в пустоту.

Чу Цзянлай поставил чашку перед ним, и тот дёрнулся, резко повернув голову.

Взглянув на его серовато-бледное, измождённое лицо, младший брат после недолгого раздумья предпочёл промолчать. Он ждал, когда Чу Цюбай сам заговорит и всё объяснит.

Со стороны их ссора и впрямь была необъяснимой, возникшей на пустом месте.

Сначала Чу Цюбай просто неохотно отвечал на его сообщения, а через пару дней и вовсе перестал брать трубку. Чу Цзянлай был по уши в работе, спал урывками, высчитывая время с аптекарской точностью, но всё же быстро уловил эту перемену.

Перед ним был ключевой актив, на завоевание которого он потратил больше десяти лет.

Именно поэтому Чу Цзянлай не смел действовать опрометчиво. Он ломал голову, пытаясь понять, в чём провинился и что именно его брат мог раскопать. Однако, прежде чем он успел что-либо выяснить, на горизонте возникла срочная поездка в Америку.

Чу Цзянлай из кожи вон лез, чтобы выкроить время для встречи с Чу Цюбаем перед отлётом, и не подозревал, что тепло пожелавший ему счастливого пути брат в тот же вечер сам сел в самолёт до Пекина, а три месяца спустя молниеносно расписался с какой-то женщиной.

Чу Цюбай молча смотрел на роскошный узор мраморного пола, не произнося ни слова. В комнате повисла тягостная тишина. Оба они сидели на разных концах дивана с чашками в руках.

В этой гнетущей неподвижности сердце Чу Цюбая забилось чаще и яростнее. Жар от чашки просачивался сквозь керамику, обжигая ладонь. Он и представить не мог, что настанет день, когда просто сидеть напротив Чу Цзянлая станет настоящей пыткой.

— Всё, что я хотел сказать, я уже сказал, — наконец произнёс Чу Цюбай. — Раз ты приехал, значит, тебе есть что добавить?

Чу Цзянлай держал чашку, но не пил из неё. Пар окутывал его прекрасное лицо, и во влажном взгляде читалась нежность.

— Почему между нами вдруг всё стало так?

— А как ты думаешь?

Может, оттого, что включили отопление и в комнате стало жарко, на переносице Чу Цюбая выступили мелкие капельки пота. Когда он отвернулся, на его шее резко обозначились синие вены.

Давно не обнимавший его Чу Цзянлай внезапно почувствовал жажду и, опустив голову, отпил глоток.

— Не знаю.

На деле он уже не раз слышал от взявших в руки семейный бизнес дрзей, как они отзывались о его брате. Слова вроде «деловой», «безжалостный», «страшный в своей мощи».

А этот новоявленный тиран делового мира, «жестокий и бессердечный, сейчас сидел на диване, сжимая в руках чашку с мультяшным рисунком. Низко склонив голову, как ждущий, когда учитель вернёт сочинение с пометками, школьник, он потягивал воду.

Если даже эта порождённая заботой скованность была всего лишь игрой, то человек перед ним и впрямь был пугающим.

Чу Цюбай тупо смотрел на него.

— Брат Цюбай, — наконец отставил чашку Чу Цзянлай. — Ты ведь всё ещё любишь меня, правда?

Он и впрямь был мастером, попал в самую точку, одним ударом.

— А женитьба просто чтобы меня проучить. — До сих пор сидевший неподвижно юноша незаметно придвинулся ближе, и его пальцы уверенно легли на волосы Чу Цюбая, нежно перебирая пряди: — Ты ведь до сих пор любишь меня до смерти, да?

Чу Цюбай дёрнулся прочь от этой ласкающей его голову руки, и лицо его исказилось ещё сильнее.

Из-за того кортежа с охраной невольно всплыли воспоминания о тех ужасных днях, теперь он балансировал на грани нервного срыва.

Спокойный, но безгранично уверенный вывод Чу Цзянлая вновь угодил прямо в гноящуюся рану, став последней каплей.

Ибо умирающему верблюду как раз и требуется лечение, а Чу Цзянлай и был тем самым лекарством для Чу Цюбая.

— Хватит дуться, брат Цюбай. Что бы я ни натворил, я исправлюсь, прости меня. Даже если ты за моей спиной тайком женился на какой-то сомнительной женщине, я могу закрыть на это глаза. Лишь бы ты сказал, почему злишься, дал мне ещё один шанс, развёлся, и я изменюсь.

Легче горы свернуть, чем изменить свою природу. Даже не зная, в чём провинился, он самоуверенно сулит исправление. И кто же из нас глупее, Чу Цзянлай в своём наглом самомнении или я сам, всё ещё цепляющийся в глубине души за последнюю надежду, что, если он во всём честно признается я попробую простить его.

Глава 4

Этот день и впрямь выдался на редкость паршивым.

С утра первый ассистент на операции витал в облаках, в обед Чу Цзянлай устроил ему засаду в кабинете, а под конец едва не вышло потасовки с невыносимым родственником пациента, который и слушать никого не хотел.

К концу смены Чу Цюбай был раздражён до предела. Он отказался от ужина с коллегами и в одиночестве направился к парковке. Пятнадцать минут назад Чу Цзянлай позвонил и предупредил, что уже ждёт у дверей кабинета.

— Понял, — ответил Чу Цюбай, как раз закончив обход.

Он обошёл административный корпус стороной, из стационара прямиком к стоянке. Всё ещё не зная, как вести себя при встрече, он предпочёл просто избежать её.

По пути к машине он размышлял, что домой ехать нельзя, лучше снять номер в отеле и перекантоваться там одну ночь.

Но Чу Цзянлай, как всегда, просчитал всё на шаг вперёд. На парковке чёрный внедорожник, на котором обычно ездил Чу Цюбай, был зажат плотным кольцом из четырёх незнакомых машин. А сам юноша, с полным кроткой безобидности лицом, от одного вида которого у Чу Цюбая всегда холодело внутри, стоял, прислонившись к двери машины, уткнувшись в телефон.

Увидев его, он мгновенно вскинул голову, и на юном красивом лице расцвела торжествующая улыбка.

— Я так и знал!

— Ты же сказал, что у кабинета?

— А иначе как бы я тебя выманил?

Полная задора и смеха шутка тем не менее пробрала Чу Цюбая до костей, заставив вздрогнуть.

Чу Цзянлай выпрямился, и его улыбка стала похожа на ухмылку озорного, но беззлобного мальчишки. Заметив дрожь, он решил, что тому холодно, тут же стянул с себя куртку и накинул на плечи брата ещё хранящую тепло тела одежду.

— Садись в машину, на улице мороз, я тебя подвезу.

Ещё пару дней назад стояла палящая летняя жара, а после нескольких дождей осень ворвалась в Пекин. Теперь по улицам сновали пешеходы, кутаясь в пальто и ёжась от пронизывающего ветра.

Больница Юйминь находилась в самом центре города, и как раз начинался вечерний час пик. Чу Цзянлай ловко маневрировал в сплошном потоке машин, перестраиваясь в узкие просветы. Видя, что Чу Цюбай молчит, он весело заговорил, пытаясь его развеселить.

— Я послушно отоспался целых четыре часа, прежде чем примчаться за тобой! Ну как, стал ещё красивее?

Но Чу Цюбай, похоже, не собирался подыгрывать его шалостям. Он сидел, откинувшись на спинку пассажирского сиденья, с закрытыми глазами, плотно сжав губы. Лишь кадык, скользящий вверх-вниз, да длинная, уязвимая шея выдавали внутреннее напряжение.

— Устал? — спросил Чу Цзянлай.

— Мм.

Чу Цюбай всегда был немногословен, а на людях и вовсе становился отчуждённым и холодным. Лишь с Чу Цзянлаем он оставался терпелив и снисходителен. Эта необычная молчаливость заставила то и дело косившегося на него юношу чуть нахмуриться.

Чу Цзянлай был утончённо красив. В отличие от спокойной, аристократической холодности Чу Цюбая, нижняя часть его лица отличалась невероятной плавностью линий: узкий подбородок, тонкие губы с резко очерченным, довольно суровым пиком верхней губы. Поэтому, когда он не улыбался, на него накатывала волна мрачной, давящей ауры.

Лишь Чу Цюбай на всём белом свете видел в нём солнечного, искреннего, бесхитростного мальчишку.

Пока юноша мотался по Америке, тамошний филиал компании казалось столкнулся с решительным богом войны, и все вокруг дрожали от страха. Его быстрый, безжалостный, лишённый сантиментов стиль и правда принёс семье огромные выгоды, но заодно нажил ему кучу врагов.

После того как на улицах Нью-Йорка его несколько раз подряд угрожал застрелить бездомный, охрана вокруг Чу Цзянлая неуклонно усиливалась. И теперь, даже в Пекине, где огнестрельное оружие под строжайшим запретом, этот привыкший наводить мосты парень вынужден был держать команду телохранителей наготове.

Те самые четыре чёрных Мерседеса, что на парковке окружили внедорожник Чу Цюбая, теперь плотно сомкнулись. Два впереди, два сзади.

Но окружённый такой тщательной защитой мужчина явно испытывал жгучую тревогу. Сначала он то и дело косился в боковое зеркало на машины позади, в напряжении вглядываясь минут десять, а потом лицо его внезапно побелело, губы потеряли цвет и задрожали.

Чу Цзянлай отлично знал, в чём дело. В двадцать четыре года Чу Цюбай пережил похищение, и эта колонна охранных машин сзади была точь-в-точь как та, что сопровождала его в тот день.

Позже Чу Цюбай чудом вырвался. Вернувшись домой, он стал панически насторожен ко всем, кто пытался к нему приблизиться, и лишь к младшему брату привязался с какой-то отчаянной зависимостью.

Чу Цзянлай упивался этим состоянием, когда Чу Цюбай полностью, душой и телом, полагался на него. Он ненавидел, когда тот заводил речь о расставании, ненавидел его предстоящую свадьбу, ненавидел, что брат больше не смотрит на него тем жадным, полным жара взглядом.

Он нарочно выстроил эту охрану, надеясь пробудить в старшем брате былую зависимость и любовь.

Но, увы, это не сработало.

На светофоре Чу Цюбай перестал коситься на машины охранников и просто закрыл глаза, откинувшись на подголовник с покорностью.

Он скрестил руки на груди в защитном жесте, и как ни старался Чу Цзянлай завести разговор, в ответ слышал лишь односложные, отрывистые звуки.

— Брат Цюбай, прости.

Это внезапное, ни с того ни с сего извинение заставило притворявшегося спящим мужчину вздрогнуть.

Он открыл глаза.

— Что?

— Мне не следовало оставлять тебя одного в стране.

Вот оно что.

Он ещё подумал, не раскаялся ли этот парень наконец, не готов ли к искреннему признанию. А оказалось, всего лишь очередное вымученное, поданное с уловками извинение.

— Это? Пустяки. — Чу Цюбай снова закрыл глаза.

Справа внезапно взвыли сирены, похоже, случилась авария. Этот раздражительный гул будил в душе злобу, и в груди Чу Цюбая зародилось дикое желание плюнуть на всё.

— На самом деле, извиняться должен я. — Чу Цюбай снова откинулся на спинку сиденья, скрестив руки. — Ведь это я, не спросив тебя, в одностороннем порядке решил разорвать всё между нами и вдобавок внезапно жениться.

— Прости, Цзянлай.

Он нарочно смягчил голос, произнося «разорвать» и «жениться» так, будто это нечто само собой разумеющееся, с той своей не оставляющей зацепок учтивой манерой. И всё равно выходило, что он полный подлец, цинично играющий чужими чувствами.

Юноша не проронил ни слова целых три минуты.

Чу Цюбай уже морально приготовился что вот-вот брат сорвёт маску, а то и прикончит его прямо здесь. Но когда он медленно приоткрыл глаза, то увидел лишь вцепившегося в руль мёртвой хваткой юношу, с устремлённым на дорогу пустым взглядом и со слезами, блестевшими на глазах.

На мгновение Чу Цюбай усомнился, не ошибся ли он, не оклеветал ли его зря?

Но он знал. Нет, не ошибся.

Их главное недоразумение заключалось в том, что Чу Цюбай принял за ручного щенка настоящего дикого волка.

Всю оставшуюся дорогу они молчали.

***

Войдя домой, Чу Цюбай наклонился, пытаясь в обувном шкафу найти для брата тапочки.

В этот раз он приехал в Пекин один, без прислуги. Конечно, он нанимал уборщиц, но, не будучи с ними близко знаком, не решался никого оставлять на ночь. Так и жил он уже несколько месяцев один в этой временно купленной квартире.

Бытовые навыки Чу Цюбая были обратно пропорциональны его врачебному мастерству, он перерыл весь шкаф, превратив аккуратный ящик в беспорядок, но так и не нашёл подходящей по размеру для Чу Цзянлая пары.

— Прости, гостевых тапочек не заготовил, заходи так.

Молча вошедший следом брат, стоял у него за спиной. Наклонившись через согнутую спину Чу Цюбая, он острым взглядом сразу углядел пару бледно-фиолетовых женских тапочек.

— А эти?

— Это для уборщицы.

— А эти?

Чу Цюбай выпрямился:

— Туфли Чу Жун. Хочешь примерить?

На хмуром и мрачном лице Чу Цзянлая мелькнула заискивающая улыбка:

— Разве я посмею надеть обувь тётушки?

С этими словами он скинул обувь с ног и шагнул вглубь квартиры босиком.

— Отопление ещё не включили, пол холодный.

— Ничего, мне не холодно.

Оглядевшись, Чу Цзянлай отметил, что мебели здесь кот наплакал. На двухстах с лишним квадратных метрах едва угадывались следы жизни. На обеденном столе валялась открытая пачка чипсов и недопитый стакан воды.

Чу Цзянлай мог ясно представить, как проспавший из-за забытого будильника старший брат, в спешке, без времени на завтрак, разрывает пачку чипсов и наспех жуёт, лишь бы заткнуть желудок.

Этот человек, который выглядел таким разносторонним и способным, кто за считанные годы пробился в элиту конкурентной хирургии и сделал себе громкое имя, на деле оказался полнейшим профаном в быту.

Без чьей-то заботы он, наверное, не протянул бы и трёх дней без еды. Так когда-то сказала Чу Жун, тётя Чу Цюбая, которая была всего на четыре года его старше и оставалась с ним в самых близких отношениях.

Простенько обойдя свою территорию, убедившись, что никаких подозрительных следов больше нет, Чу Цзянлай немного расслабился.

— Сходи, налей мне воды.

Едва устроившись на диване, он тут же получил от Чу Цюбая указание, произнесённое так, будто это само собой разумеется. Чу Цзянлай мгновенно вскочил:

— А где горячая вода?

— На кухне.

— Я понимаю. Где кулер?

— Без кулера. Вскипяти в чайнике, справишься?

До возвращения в семью Чу Цзянлай несколько лет жил самостоятельно, так что вскипятить воду для него труда не составляло. Припомнив, что голос у Чу Цюбая немного охрип, он на всякий случай разыскал в кухонном шкафчике пачку сушёной хризантемы и заварил чай.

Когда он вернулся с двумя чашками, Чу Цюбай сидел, откинувшись на спинку дивана, и рассеянно смотрел в пустоту.

Чу Цзянлай поставил чашку перед ним, и тот дёрнулся, резко повернув голову.

Взглянув на его серовато-бледное, измождённое лицо, младший брат после недолгого раздумья предпочёл промолчать. Он ждал, когда Чу Цюбай сам заговорит и всё объяснит.

Со стороны их ссора и впрямь была необъяснимой, возникшей на пустом месте.

Сначала Чу Цюбай просто неохотно отвечал на его сообщения, а через пару дней и вовсе перестал брать трубку. Чу Цзянлай был по уши в работе, спал урывками, высчитывая время с аптекарской точностью, но всё же быстро уловил эту перемену.

Перед ним был ключевой актив, на завоевание которого он потратил больше десяти лет.

Именно поэтому Чу Цзянлай не смел действовать опрометчиво. Он ломал голову, пытаясь понять, в чём провинился и что именно его брат мог раскопать. Однако, прежде чем он успел что-либо выяснить, на горизонте возникла срочная поездка в Америку.

Чу Цзянлай из кожи вон лез, чтобы выкроить время для встречи с Чу Цюбаем перед отлётом, и не подозревал, что тепло пожелавший ему счастливого пути брат в тот же вечер сам сел в самолёт до Пекина, а три месяца спустя молниеносно расписался с какой-то женщиной.

Чу Цюбай молча смотрел на роскошный узор мраморного пола, не произнося ни слова. В комнате повисла тягостная тишина. Оба они сидели на разных концах дивана с чашками в руках.

В этой гнетущей неподвижности сердце Чу Цюбая забилось чаще и яростнее. Жар от чашки просачивался сквозь керамику, обжигая ладонь. Он и представить не мог, что настанет день, когда просто сидеть напротив Чу Цзянлая станет настоящей пыткой.

— Всё, что я хотел сказать, я уже сказал, — наконец произнёс Чу Цюбай. — Раз ты приехал, значит, тебе есть что добавить?

Чу Цзянлай держал чашку, но не пил из неё. Пар окутывал его прекрасное лицо, и во влажном взгляде читалась нежность.

— Почему между нами вдруг всё стало так?

— А как ты думаешь?

Может, оттого, что включили отопление и в комнате стало жарко, на переносице Чу Цюбая выступили мелкие капельки пота. Когда он отвернулся, на его шее резко обозначились синие вены.

Давно не обнимавший его Чу Цзянлай внезапно почувствовал жажду и, опустив голову, отпил глоток.

— Не знаю.

На деле он уже не раз слышал от взявших в руки семейный бизнес дрзей, как они отзывались о его брате. Слова вроде «деловой», «безжалостный», «страшный в своей мощи».

А этот новоявленный тиран делового мира, «жестокий и бессердечный, сейчас сидел на диване, сжимая в руках чашку с мультяшным рисунком. Низко склонив голову, как ждущий, когда учитель вернёт сочинение с пометками, школьник, он потягивал воду.

Если даже эта порождённая заботой скованность была всего лишь игрой, то человек перед ним и впрямь был пугающим.

Чу Цюбай тупо смотрел на него.

— Брат Цюбай, — наконец отставил чашку Чу Цзянлай. — Ты ведь всё ещё любишь меня, правда?

Он и впрямь был мастером, попал в самую точку, одним ударом.

— А женитьба просто чтобы меня проучить. — До сих пор сидевший неподвижно юноша незаметно придвинулся ближе, и его пальцы уверенно легли на волосы Чу Цюбая, нежно перебирая пряди: — Ты ведь до сих пор любишь меня до смерти, да?

Чу Цюбай дёрнулся прочь от этой ласкающей его голову руки, и лицо его исказилось ещё сильнее.

Из-за того кортежа с охраной невольно всплыли воспоминания о тех ужасных днях, теперь он балансировал на грани нервного срыва.

Спокойный, но безгранично уверенный вывод Чу Цзянлая вновь угодил прямо в гноящуюся рану, став последней каплей.

Ибо умирающему верблюду как раз и требуется лечение, а Чу Цзянлай и был тем самым лекарством для Чу Цюбая.

— Хватит дуться, брат Цюбай. Что бы я ни натворил, я исправлюсь, прости меня. Даже если ты за моей спиной тайком женился на какой-то сомнительной женщине, я могу закрыть на это глаза. Лишь бы ты сказал, почему злишься, дал мне ещё один шанс, развёлся, и я изменюсь.

Легче горы свернуть, чем изменить свою природу. Даже не зная, в чём провинился, он самоуверенно сулит исправление. И кто же из нас глупее, Чу Цзянлай в своём наглом самомнении или я сам, всё ещё цепляющийся в глубине души за последнюю надежду, что, если он во всём честно признается я попробую простить его.

Глава 5

Дорогие читатели, если сцены насилия или жестокости вам не по душе, лучше пропустить эту главу. Мы заботимся о вашем комфорте и заранее вас предупреждаем!

***

Чу Жун была на сто процентов права. Сплетни в самой природе человека, и едва ли найдется тот, кто их не любит.

Семья Чу была большой и влиятельной, с огромными владениями и сложными делами, а значит, и внутренних дрязг в ней хватало.

Пусть открытой, яростной борьбы за власть и не наблюдалось, но в глазах посторонних настоящий богатый клан просто не мог обойтись без грязных секретов.

Различные кровавые и драматичные истории из разных ветвей семьи Чу, приукрашенные и раздутые, на излёте эпохи бульварных газет и в расцвете интернет-медиа стали достоянием всей общественности, от мала до велика.

Стоило открыть любой поисковик и вбить «семья Чу из Цзянху», как на тебя обрушивался водопад сплетен, от которого у читателей разбегались глаза и рот разинулся.

Пользователи сети, изголодавшиеся по ярким краскам в своей серой повседневности, смаковали эти «деликатесы» высшего общества в Weibo, публичных аккаунтах WeChat и даже на Zhihu и Douban.

Время от времени они вставляли свои пять копеек: в эпоху больших утечек данных каждый человек прозрачен как стеклышко, богачам самое время вести себя прилично, поджать хвост, а то всё тайное станет явным! Шила в мешке не утаишь!

А правда ли, что шила в мешке не утаишь?

Чу Цюбай считал, что необязательно. По крайней мере, у него самого было предостаточно секретов, которые он все эти годы успешно хранил.

Один из них его сон.

Кошмар.

Случилось это много лет назад.

Но Чу Цюбай помнил всё до мельчайших деталей.

Был прекрасный летний вечер.

Чу Цзянлаю только-только исполнилось девятнадцать, а ему самому было двадцать четыре года. В те дни время текло не спеша, он мало что смыслил в жизни, но свято верил, что проживёт её как нельзя лучше.

В тот день водитель отвёз Хань Жуйцинь на званый вечер, женщины собирались играть в карты. Перед отъездом она велела Чу Цюбаю, у которого как раз был выходной, встретить в аэропорту возвращавшегося из командировки отца, Чу Чжэньтяня.

Чу Цюбай понимал, мать нарочно устроила всё так, чтобы у отца с сыном выдалась возможность спокойно поговорить.

Он тогда только получил права и водил крайне осторожно, так что сорокаминутная дорога растянулась больше чем на час. Его робкое вождение изрядно нервировало Чу Чжэньтяня, и на обратном пути отец настоял, чтобы за руль сел он.

Сын без возражений уступил место и перебрался на пассажирское сиденье. В мелочах он никогда не упрямился, всю свою неуступчивость приберегая для поистине судьбоносных решений.

С тех пор как Чу Цюбай, наперекор всей семье, отверг финансы и бизнес и с упрямством выбрал медицину, нормального разговора между отцом и сыном не получалось.

Пытаясь растопить лёд, Чу Чжэньтянь завёл беседу первым. Расспрашивал о работе в больнице, о быте. Сын прислонился лбом к прохладному стеклу и отвечал рассеянно, односложно, в мыслях уже решая, чем бы велеть служанке угостить Чу Цзянлая по возвращении.

У Чу Цзянлая в последнее время была сумасшедшая учёба, дома он почти не появлялся, и, едва переступив порог, наверняка бы поднял крик, что умирает от голода. Как будто в институтской столовой кормить перестали, и без брата он вечно ходил полуголодный.

Разговор ходил по кругу, пока не вернулся к главному. Чу Чжэньтянь, постукивая пальцем по рулю, тяжело вздохнул.

— То, что наш дом держится на медицинском бизнесе, ещё не значит, что тебе самому нужно пропадать в больнице. Я скоро уйду, компании нужен преемник.

Чу Цюбай опустил глаза, внимательно разглядывая бледно-розовый полумесяц у основания ногтя на большом пальце, и промолчал. Он подумал: не велеть ли кухне приготовить баскский чизкейк? Чу Цзянлай его обожает, в прошлый раз умял целую порцию, а потом повалился на диван, пыхтя и постанывая от тяжести в животе.

При воспоминании о том, как Чу Цзянлай, с глазами щенка, потирал живот, губы Чу Цюбая дрогнули в улыбке.

Эта улыбка заставила Чу Чжэньтяня поморщиться, для него она была символом пассивного сопротивления.

Отец начал всерьёз выходить из себя.

— Ты меня вообще слушаешь?

— А разве не подойдёт Чу Цзянлай? Он же как раз в бизнес-школе учится. — Чу Цюбай так и не оторвался от вида, равнодушно глядя, как в окне мелькают зелёные ограждения эстакады.

— И это одно и то же? — Чу Чжэньтянь разозлился силнее.

— А в чём разница? — прекрасно всё понимая, сын делал вид, что недопонимает. — Цзянлай умница, в школе учился лучше меня, ему и управлять компанией самое место.

От таких слов Чу Чжэньтянь онемел, его сжимавшие руль пальцы побелели, а на лице появилось выражение, будто у него вот-вот прихватит сердце.

— Отлично? Значит, по-твоему, я должен отдать компанию чужому?

Чу Цюбай лишь подлил масла в огонь.

— Чужому? — Он усмехнулся. — Жаль, что с мамой вам не удалось родить дочь. Будь у Цзянлая жена из семьи Чу, тогда бы он и впрямь стал своим.

— Что за ерунду ты несёшь!? — Лицо Чу Чжэньтяня потемнело.

Хотя Чу Чжэньтянь и вырастил Чу Цзянлая, дал ему кров и образование, прописку. Но по факту он был иностранцем.

Пусть старшие Чу и представляли посторонним Чу Цзянлая как всего лишь подопечного, которого они спонсируют, но проведённое вместе детство, и отцовская любовь, ничуть не уступавшая той, что доставалась родному сыну, давно стёрли в памяти Чу Цюбая истинное происхождение Чу Цзянлая.

Похоже, отец и впрямь разозлился не на шутку, после своей реплики он надолго замолчал.

Сын подпер подбородок рукой и, погружённый в тоску, уставился в окно. Его мысли умчались далеко-далеко, в тот день, когда он поставил точку в споре с отцом о выборе профессии.

***

— Поступай на коммерсанта.

Когда пришло время подавать документы в университет, отец высказал свою волю предельно чётко и жёстко.

Чу Цюбай же был рассеян, в голове у него стояла та самая картина.

Мышата под лупой, которые визжали, сгорая заживо.

Мышата были новорождёнными, размером едва ли в пятую часть ладони, эти крошечные существа даже не успели открыть глаза, чтобы увидеть мир. Шесть розовых комочков жались друг к другу, тонко пища и дрожа на цементном полу.

Август, самый знойный месяц в году, полуденное солнце раскаляло тёмно-серый цемент. Любой первоклассник наверняка видел в роликах по пожарной безопасности предупреждение: «Любая стеклянная линза может стать причиной возгорания».

Лупа под палящим солнцем способна поджечь даже пушистого зверька. Это был общеизвестный факт, знакомый любому девятилетнему ребёнку.

И уж тем более Чу Цзянлай, который стоял поодаль с бесстрастным лицом и наблюдал за всем происходящим. С детства в нём проявлялась пугающая рассудительность не по годам, и он не мог не осознавать чудовищной жестокости, стоявшей за этой расправой. Но он не остановил, напротив, не отрываясь смотрел на место казни, спокойно сложив руки на груди, с выражением на лице, граничащим с удовольствием.

Под лупой подожжённые сфокусированным солнечным лучом мышата отчаянно взвизгивали, корчась в огне, пока не превращались в почерневшие, обугленные комочки...

В это время настойчиво уговаривавший его выбрать бизнес, отец заметил его рассеянность и строго постучал костяшками по столу.

— Прости. — Чу Цюбай очнулся и покорно кивнул. — Ты хочешь, чтобы я учился на коммерсанта. Что ещё?

Чу Чжэньтянь нахмурился, но, вспомнив его блестящие результаты на экзаменах, смягчился.

— Ты уже достаточно отдохнул. Со следующей недели начинай стажировку в компании. Надеюсь, ты начнёшь с азов, пройдёшься по всем отделам, наберёшься опыта как будущий...

— Папа. — Чу Цюбай прервал его. — Я не очень-то хочу в компанию.

Тот едкий, специфический запах горелого белка, что стоял в воздухе, когда мышата обугливались, до сих пор будто витал у него перед носом. Чу Цюбая охватил приступ тошноты.

Он вспомнил буддийский алтарь в главном доме семьи Чу, вспомнил милосердную Гуаньинь, что проницательно взирала на мирские дела. Слова «карма» и «воздаяние» прозвучали в его ушах с оглушительной силой. Только что переписанный днём текст «Сутры сердца» сплёлся в голове в величественный, сияющий хор: Бодхисаттва Авалокитешвара, погружаясь в глубокую Праджняпарамиту, узрел, что все пять скандх пусты, и тем самым преодолел все страдания и зло... Шарипутра! Форма не отлична от пустоты, пустота не отлична от формы; форма есть пустота, пустота есть форма...

Чу Цюбай собрался с мыслями и твёрдо сказал отцу:

— Меня не прельщает бизнес.

— Не прельщает?

— Мм. Я хочу в медицину.

Чу Чжэньтянь на секунду задумался, затем кивнул.

— Хорошо, тогда выбирай научно-исследовательское направление. Наш американский филиал до сих пор не может собрать китайскую команду, способную самостоятельно вести проекты, но попыток было немало. В будущем неизбежно придётся перенимать лучшие западные наработки, чтобы быть сильнее них. Если готов вложить силы в смежные исследования, это вполне перспективно. Кстати, дядя Ван, тот самый, что теперь в академии, тоже с нами.

Тот самый дядя Ван был человеком, которого Чу Чжэньтянь лично продвинул в директора, его правая рука и доверенное лицо.

— Стартапы учёных это тренд, и в медицинской отрасли их потенциал огромен. Государство уже активно поддерживает исследователей, владеющих патентами...

— Нет, папа. — Чу Цюбай снова прервал его. — Я имел в виду, что хочу изучать клиническую медицину.

— Клиническую медицину?

— Мгм. — собравшись с духом, Чу Цюбай повысил ровный до этого голос. — Я хочу стать хирургом.

Чу Чжэньтянь отреагировал так, что услышал неудачную шутку и переспросил:

— Врачом? То есть, ты хочешь оперировать?

— Да.

— Чушь!

Реакция отца была ожидаемой.

Чу Цюбай сохранял спокойствие.

— Папа, это не блажь. Я всё обдумал.

Конечно Чу Чжэньтянь не мог позволить своему старшему сыну стать хирургом, который сутками пропадает в операционных, и заявил со всей суровостью:

— Ты не можешь решать такое сам.

— Почему? Это моя жизнь.

— У тебя нет своей жизни. — Чу Чжэньтянь с презрением посмотрел на него. — Ты родился в семье Чу. Ты мой первенец. А значит, с самого начала был обречён не иметь никакой «своей» жизни.

— Я с этим не согласен.

— Таковы правила этого дома, и твоё согласие ничего не меняет. — Гнев начал закипать в отце. — Раз уж ты родился здесь, пользуешься преимуществами нашей фамилии, то и интересы семьи должны быть для тебя превыше всего. Какую карьеру строить, на ком жениться, сколько детей растить, всё это должно служить семье.

— Папа, — Чу Цюбай немного помолчал, подбирая слова, и наконец выдохнул: — Я не твоя пешка для поддержания репутации семьи Чу.

Тот уставился на него, и его тон стал ещё жёстче.

— Ты уже не ребёнок. Пора бы усвоить простые истины.

— Я их не понимаю. Скажи, когда ты сам расширял отдел медицинского оборудования, когда женился на маме, разве ты делал это только ради интересов семьи Чу?

Точного ответа отца он уже не помнил.

Но он знал, что если бы он задал тот же вопрос сейчас, этому раздражённому Чу Чжэньтяню, что яростно давит на газ, оставалось бы только буркнуть: «Да».

Тот давний разговор закончился вынужденным компромиссом со стороны отца.

В ярости он заколотил кулаком по столу и закричал:

— У твоей матери ты один! Как ты думаешь, она согласится, чтобы её сын пошёл в какие-то врачи!

На что, с полными огня глазами, Чу Цюбай тут же ответил:

— Что значит «один»? Разве у тебя на стороне есть другие дети?

Чу Чжэньтянь решил не отвечать, обходя вопрос.

В конце концов отец, не в силах переубедить, с неохотой сдался:

— Ладно, учись, на кого хочешь. — И бросил, звучавшую как пророчество и проклятие одновременно, фразу: — Всё равно рано или поздно пожалеешь.

Именно тогда Чу Цюбай окончательно убедился, что отец, при всём множестве своих скандалов, не разводился с матерью лишь потому, что не хотел делиться акциями и терять контроль над семейным бизнесом.

К счастью, Хань Жуйцинь оказалась женщиной с широкими взглядами, она не лезла ни в дела компании, ни в личную жизнь Чу Чжэньтяня, все эти годы безмятежно пребывая в роли светской львицы.

Были у неё подруги, которые не могли на это смотреть и уговаривали её самой присматривать за активами мужа и его увлечениями на стороне. Но Хань Жуйцинь оказывалась куда беззаботнее их всех.

— Зарабатывать деньги, это мне ещё за них беспокоиться? В компании полно молодых, умных и дорогих специалистов, они что, зря деньги получают? А что до этих девушек... Ай, что поделаешь, такие сейчас нравы. Если не Чу Чжэньтянь к ним не пристанет, так они сами к нему прилипнут. А мне злиться, да только нервы портить. Мы-то в семье ничего не теряем. Да и если какая-нибудь из них забеременеет и родит, ребёнок всё равно будет звать меня мамой.

Её великодушие было столь безупречным, а её философия столь отточенной, что со временем никто уже не решался обсуждать при ней семейные дела.

Но действительно ли Хань Жуйцинь была безразлична ко всему? Этого не знал никто.

***

Дорога впереди оказалась такой же ухабистой, как и настроение обоих мужчин. Разговор с Чу Цюбаем отвлёк отца, он свернул не туда, скорость была слишком высокой, и когда он опомнился, лучший момент для манёвра уже остался позади.

Машина медленно катилась по узкому, незнакомому мосту.

Два гружёных полуприцепа, плотно прижавшись друг к другу, с трудом ползли впереди по той же полосе.

На душе у Чу Чжэньтяня было неспокойно, и он даже обрадовался этой вынужденной пробке, чтобы собраться с мыслями. Не стал, как обычно, сразу же обгонять, а просто покорно плёлся за ними. Но водитель сзади не обладал таким же терпением, раздражённые гудки звучали один за другим, заставляя Чу Цюбая на пассажирском сиденье нервно ёрзать.

Он лишь приоткрыл окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, как услышал голос отца:

— В дела Цзянлая не лезь. Компанию я ему не отдам. Ты мой сын. Даже если Чу Цзянлай захочет побороться, ты должен её удержать!

Окно опустилось на небольшую щель, и удушливый запах выхлопа мгновенно заполнил салон. Чу Цюбай быстро поднял стекло и спросил:

— Ты правда думаешь, мы оба рвёмся стать твоими преемниками?

В голове же крутилась ещё более неуважительная фраза, оставшаяся невысказанной: Ты кто вообще такой? Император?

Но и сказанного хватило, чтобы Чу Чжэньтянь рассмеялся, тому, как он умудрился произвести на свет столь наивного сына.

— Кто не любит деньги?

Чу Цюбай с равнодушием приподнял веки и уставился на отца пронзительным, острым взглядом.

— Думаешь, деньги могут купить вообще всё?

— А разве нет? Спроси свою мать, осталась бы она так же снисходительна к моим шалостям, не имей она безлимитной чёрной карты?

Готовый обнажить перед старшим сыном всю подноготную мира, Чу Чжэньтянь не стесняясь признал, что его брак с женой тоже держится на выгоде.

И в тот момент он совсем не походил на его отца.

Скорее, этот мужчина был всего лишь эгоистичным, расчётливым повесой, до мозга костей пропитанным духом наживы и власти.

— И в твои годы ты всё ещё веришь, что чувства стоят выше выгоды?

Выслушав отповедь, Чу Цюбай молча смотрел на отца, казалось видя его впервые.

Однажды Чу Цюбай случайно узнал, что клявшийся не оставлять семейное дело чужакам отец учредил отдельный трастовый фонд на сотни миллионов. Бенефициарами были Чу Цзянлай и некая женщина, предположительно, его биологическая мать.

Он думал, что этот документ главный секрет отца. Но нет, то оказалась лишь верхушка айсберга, капля в море его немыслимых тайн.

Чу Цюбай давно знал, его отец человек распутный, морально разложившийся муж. Но при этом смелый, проницательный, дерзкий в мыслях и действиях, в бизнесе обладавший неукротимым напором и ясным видением.

Это он привёл Чу Цюбая в этот мир, даровал ему жизнь, окружил роскошью, дал блестящее образование. В минуты хорошего настроения он подбрасывал маленького Чу Цюбая высоко-высоко, чтобы тот с визгом летел вниз, и всегда, всегда уверенно и легко ловил его.

Чу Цюбай презирал его, но в то же время боготворил.

Кто же он на самом деле, этот отец?

Запутанные, неясные мысли делали всё бесконечно сложным. Погружённый в раздумья, Чу Цюбай нахмурил брови, раздираемый противоречиями; его пальцы нашли брошь, подаренную Чу Цзянлаем.

— А разве не должен верить? Главное, что отличает человека от зверя, это мораль и чувства.

Чу Чжэньтянь обеими руками вцепился в руль, чуть повернул голову, и на его лице отразилось раздражённое разочарование.

— Хватит быть ребёнком! Пора бы уже повзрослеть. А Цзянлай...

В последующие годы Чу Цюбай часто возвращался к тому, что же именно хотел сказать тогда отец.

Цзянлай взрослее тебя?

Цзянлай смотрит на мир реалистичнее?

Или, может, он имел в виду: Цзянлай чужак, в отличие от тебя, моего законного наследника?

Но ответа он не получит уже никогда.

Слова Чу Чжэньтяня оборвало внезапное сотрясение.

Чу Цюбай, до того лениво развалившись у окна, резко выпрямился, в ужасе уставившись на дорогу впереди.

Всё произошло, как в замедленной съёмке, асфальт с грохотом разверзся, гружённая стальными рулонами фура опрокинулась прямо у него на глазах. В оглушительном рёве, будто обрушилось само небо, несколько многотонных дорожных фонарей, как воткнутые в песок спички, сгибаясь и скрипя, рухнули вниз, рассекая плотный поток машин надвое. Впереди громоздилась груда искорежённого металла, то были разбитые автомобили.

В клубах пыли и искр металлический оголовник фонаря внезапно вырос в его зрачках, как падающий с неба астероид, и с оглушительным треском врезался в лобовое стекло, покрывая его паутиной трещин. Та самая «пуленепробиваемость», которую так нахваливал продавец, с пронзительным, хрупким звоном разлетелась на осколки.

Скрип!

БАМ!

Вслед за стеклом обрушился и пролёт эстакадного моста, на котором они находились.

Охваченный парализующим ужасом, Чу Цюбай потянулся куда-то, но в следующее мгновение волна нестерпимой боли накрыла с головой, мир опрокинулся и померк. Он с нечеловеческим усилием разлепил веки, пытаясь разглядеть, что с отцом, но перед глазами распахнулась лишь бездонная, густая тьма.

Папа...

Цзянлай...

Это были последние пронёсшиеся в сознании Чу Цюбая мысли прежде чем тьма поглотила его полностью.

Когда он пришёл в себя, кругом было темно.

Где-то рядом тихо, навязчиво гудели механизмы, отчего в голове возникало странное ощущение.

Обоняние у Чу Цюбая было острым, и тяжёлый запах дезинфекции в воздухе заставил его невольно сморщиться. Но вскоре его пронзила настойчивая, неумолимая боль, та, что не скрыться. Каждая кость будто была раздроблена молотом и кое-как слеплена заново.

Пронизывающая агония подкатила от рук и ног к груди, сжимая лёгкие удушающей волной.

Особенно болела голова.

Те апокалиптические видения, что мелькали перед потерей сознания, теперь напоминали скомканные клочья бумаги, грубо заткнувшие мысли.

Набитая ими до отказа голова пульсировала. Он не знал, где находится, и не мог собраться

и понять, что же случилось.

В полубреду Чу Цюбаю почудилось, будто он лишился черепной коробки, иначе откуда бы взяться такой адской боли?

В этой кромешной тьме время текло невыносимо медленно.

Неизвестно, сколько прошло, когда рядом послышался голос, в которм смешались радость, тревога и растерянность:

— Доктор! Доктор! Мой сын пришёл в себя!

Знакомый тембр чуть прояснил мутное сознание, и Чу Цюбай узнал голос матери, Хань Жуйцинь.

Вслед за этим послышались торопливые, приближающиеся к койке шаги.

— Господин Чу, вы меня слышите? Я ваш лечащий врач, Тао. Как вы себя чувствуете?

Голос мужчины был незнакомым, но участливым.

Чу Цюбай попытался приоткрыть рот, но горло жгло, что казалось, голосовые связки были разорваны. Он с усилием выдавил из себя хриплый, едва слышный звук:

— Больно.

Рядом раздались сдавленные всхлипы. Хань Жуйцинь крепко сжала его пальцы руки, и в этом хватании за что-то безвозвратно утраченное и чудесным образом обретённое вновь, её прорвало.

— Цюбай, ты наконец очнулся... Как же ты напугал маму.

Рыдания матери, видимо, убедили врача, что перед ним избалованный отпрыск богатой семьи, и он заговорил ещё более осторожно:

— У вас серьёзные травмы, боль неизбежна. Но, к счастью, жизненно важные органы не затронуты. Вы поправитесь.

— Сейчас будет немного больно, но я вынужден попросить вас, господин Чу, выполнить несколько движений по моей команде...

Чу Цюбай с покорностью поднял ногу, согнул колено, сжал кулак, всё, как велел врач.

Тело ныло повсюду, но руки-ноги были на месте и слушались.

Врач с облегчением выдохнул.

— Предварительно можно сказать, суставы в порядке, двигательные функции сохранены. На коже ссадины и ушибы, они поболят, но заживут. Это настоящее везение...

Чу Цюбай рассеянно промычал что-то в ответ и, не открывая глаз, машинально повернул голову на звук.

Врач внезапно замолк, его речь о «везении» оборвалась на полуслове.

Затем Чу Цюбай почувствовал, как что-то мелькнуло у него перед лицом.

Один, другой раз.

Воздух сгустился, наполненный невысказанным.

— Цюбай...

Он услышал, как мать, сдавленно всхлипывая, неуверенно позвала его.

Чу Цюбай в непонимании моргнул, и вдруг до него дошло.

Волна неописуемого ужаса сковала его всего.

Чья-то рука вновь взмахнула прямо перед его глазами.

И Чу Цюбай услышал, как врач, тщательно подбирая слова, спросил:

— Господин Чу... вы видите мою руку?

Глава 6

В те дни по Цзянху поползли странные слухи, что могучая и несметно богатая семья Чу пала жертвой зловещего проклятия.

Первая беда, как водится, ударила по тем, кто стоял во главе главной ветви рода.

Державший в руках бразды правления всей империей Чу, Чу Чжэньтан и его супруга были известны крепкой любовью, той, что вызывала жгучую зависть. И кто бы мог подумать, что молодая, полная жизни госпожа Чу погибнет в уличной давке? Причём на пешеходной аллее дороги Цзяннин, которую построили на деньги самого клана Чу! Последствия были сокрушительными, акции клана Чу рухнули так низко, как не падали со дня выхода на биржу, раз за разом упираясь в лимит падения.

Сражённый горем Чу Чжэньтан так и не смог оправиться от потери. Всего через несколько лет его настигла внезапная, унёсшая в могилу болезнь.

А следом несчастье принялось косить боковые ветви семьи. Среди ровесников Чу Чжэньтана особенно выделялся хитроумный и расчётливый Чу Чжэньтянь, но и его настигла беда. Он погиб при обрушении эстакадного моста.

И как же мост смог рухнуть?

Общественное негодование взметнулось. Власти, не мешкая, создали специальную комиссию, которая быстро вынесла вердикт.

Корень зла был в перегруженных полуприцепах, ослеплённый жаждой наживы хозяин транспортной компании выпустил на дорогу гружённые на все четыре сотни процентов сверх нормы машины. Эти махины попросту перегрузили недавно укреплённый и отремонтированный мост.

Гибель члена знаменитой семьи придала скандалу новый, ещё более драматичный оттенок. Шептались, что алчный капиталист погубил другого капиталиста.

В куче самых невероятных слухов «осведомленные источники» утверждали, что законный сын Чу Чжэньтяня тоже оказался под обломками, получив тяжелейшие раны, и его жизнь висела на волоске.

Семья Чу проклята...

Мужчины в семье Чу не доживают до старости...

Семья Чу взрастила демона для защиты, а тот обернулся против них...

Любовница Чу Чжэньтяня, не сумев пробиться наверх, жестоко с ним расправилась...

Внутри семьи кипит борьба, и Чу Цзянлай что-то замышляет...

Самые нелепые теории плодились, и гремели на каждом углу.

Но Чу Цюбай, один из главных действующих лиц этой драмы, даже не подозревал, что оказался в эпицентре общественного мнения.

Да, он пострадал, но говорить, что его жизнь висела на волоске, было сильным преувеличением.

В конце концов, он был молод, крепок и здоров. Организм восстанавливался с поразительной скоростью, и никакой смертельной угрозы не было. Только глаза...

Глаза отказывались видеть.

Врачи диагностировали временную слепоту из-за черепно-мозговой травмы, состояние, которое, по их словам, могло пройти само. К счастью, внутричерепная гематома оказалась небольшой, кровоизлияние не превышало тридцати миллилитров, так что об операции речи не шло. Выбрали консервативное лечение.

Когда он пришёл в себя, зрачки были расширены, и в них не осталось ни проблеска света.

Даже спустя неделю зрение не подавало признаков возвращения.

Чу Цюбаю пришлось предстать слепцом на похоронах отца, Чу Чжэньтяня, опираясь на руки родных.

В день прощания, как первенец и законный наследник, он держал в руках портрет покойного, шагая во главе траурной процессии. Строгие охранники стеной отгораживали место от стаек журналистов.

Но по какой-то причине несколько сделанных кадров с церемонии всё же просочились в сеть, мгновенно разлетевшись.

На одном из них он на мгновение снял тёмные очки и склонился, опускаясь на колени перед гробом.

Этот пойманный под выверенным углом и в идеальный момент снимок обрушил на него лавину ярости в сети. Пустой взгляд и отстранённое лицо стали мишенью для беспощадной травли.

Чу Цзянлай сидел у его больничной койки, кипя от негодования, и зачитывал самые едкие комментарии:

— Да они ничего не понимают! Брат Цюбай, ты и так. Ты же больше всех скорбишь...

Голос его внезапно сорвался, и сердце Чу Цюбая отозвалось дрожью.

Но он собрался, сохраняя спокойствие, поднял руку и нежно погладил макушку Чу Цзянлая, этого неискушённого, наивного юнца.

— Не сердись. Сходи, налей мне воды. Столько наговорил наверное, сам тоже хочешь попить.

Волосы у Чу Цзянлая были невероятно приятными, такими же кроткими и податливыми, как он сам. Мягкими до такой степени, что хотелось оградить его от всей жестокости этого мира.

Эта мягкость заставляла Чу Цюбая тысячу раз клясться про себя, что он будет защищать его невинность и доброту.

Колкие комментарии действительно ранили, но это было неважно. Потому что младший брат, казалось, страдал ещё больше, злился яростнее и даже бросился в сеть, чтобы ввязаться в перепалку с обидчиками.

Чу Цзянлаю было всего девятнадцать. Он не знал житейских бурь, а уж тонкостей человеческих отношений и интриг, и подавно. Почему-то, распалясь, он и выложил перед Чу Цюбаем прямо у изголовья всю ту грязь, которую тому слышать вовсе не следовало.

Этот глупыш даже голосом дрожал, явно разозлился до белого каления.

Чу Цюбай ни капли не винил его. Напротив, в самом сердце этого шторма из сплетен и злобы он находил утешение в том, что у него есть такой живой, неугомонный младший брат. Тот то и дело навещал его, врываясь в палату с возмущённым фырканьем и принося в эту унылую, безжизненную башню из слоновой кости новости из внешнего мира. И это нельзя было назвать лишь проклятием.

Кругом было зло и тьма, но по крайней мере Чу Цзянлай оставался островком света.

Младший брат уткнулся гладкой щекой в его ладонь, чуть потеревшись о неё, как ищущий ласки преданный пёс, и прошептал:

— Брат Цюбай, когда же ты поправишься?

Этот полный тревоги вопрос каждый раз ранил Чу Цюбая острее шипа. Ведь он и сам изнывал от неопределённости, сбитый с толку своей болезнью.

Но он не хотел делиться этими терзаниями с Чу Цзянлаем. Поэтому собравшись, он ответил с улыбкой, успокоив брата:

— Должно быть, скоро.

— И врачи так говорят?

— Угу, врачи тоже.

— Вот и отлично!

Чу Цзянлай находился на грани между отрочеством и юностью, и когда он говорил, его голос взлетал вверх:

— Брат Цюбай, тебе нужно поскорее поправляться. Тогда мы ещё успеем на ту выставку, помнишь? Ту, которую так хотел посмотреть папа. Художник, которого он обожал...

Весёлая речь внезапно оборвалась. Чу Цюбай не видел, но отчётливо представил, как щенячьи глаза брата мгновенно распахнулись.

Чу Цзянлай понял, на второй день после похорон отца нельзя так беззаботно болтать о выставке, которую тот не успел посетить.

Бойкий юноша мгновенно смолк. Его ладонь в руке Чу Цюбая похолодела, пальцы судорожно сжались, впиваясь в кожу с отчаянной силой. Да и выглядел он растерянным.

Сердце Чу Цюбая ёкнуло. Он почувствовал, как задрожал сам, но даже сейчас не мог злиться на юношу, да и не мог проигнорировать эту грусть. Он любил брата больше себя. Поэтому, сделав вид что ничего не заметил, мягко спросил:

— Что случилось? Почему ты замолчал?

Чу Цзянлай большим пальцем нежно погладил его тыльную сторону ладони, которая незаметно дрожала:

— Брат Цюбай, прости меня.

— Пустяки.

На самом деле это было не так.

Оставшись один на больничной койке, его мысли неизбежно возвращались к той аварии, к ссоре, к компании, где после смерти лидера настали беспорядки. И конечно, к последним словам Чу Чжэньтяня.

В такие моменты настроение неминуемо катилось в пропасть, и в самых тёмных уголках сознания шевелилась зловещая мысль: а не лучше ли было бы умереть там, на месте? Одним ударом, без этих мук. Хотя бы не пришлось бы просыпаться каждое утро с гнетущим знанием, что ты всё тот же бесполезный слепец, лишь обуза для всех.

Чу Чжэньтянь в той аварии потерял жизнь, и эта трагедия такой тяжести заставила многих забыть о страданиях выжившего. Вместо этого люди, в своей слепой самонадеянности, объявляли его спасение редчайшей удачей.

Подобно той подушке безопасности, что спасла ему жизнь в катастрофе, Чу Цюбай теперь раздувался до предела в изнуряющей борьбе с обстоятельствами. Хоть и мягко, но решительно отражая все натиски, он проживал вторую неделю своего восстановления, балансируя между надеждой и отчаянием.

Пропитанные явным желанием прощупать слабости визиты акционеров… Их сменяли нашествия юристов и родственников.

В иные дни у его постели могло смениться с десяток таких визитёров.

Он вымотался до предела. Даже осторожный вопрос его матери, Хань Жуйцинь, отзывался

невыносимой болью.

— Цюбай, тебе сегодня полегче?

Нет. Нисколько.

— Угу, полегче.

— Правда?

Затем перед ним снова возникала та же махающая рука. И за ней следовал полный разочарования вздох:

— Ты всё ещё ничего не видишь?

Чу Цюбай не мог вынести мысли снова ранить только что потерявшую мужа мать. Поэтому сказал:

— Немного лучше.

— Уже не сплошная тьма?

— Угу.

Чу Цюбай не считал это ложью. Будучи новичком в мире слепоты, он, как и большинство зрячих, когда-то думал, что слепые видят лишь абсолютную черноту. Лишь потеряв зрение, он понял, насколько это заблуждение. Чёрный цвет, это тоже цвет. А он лишился не просто цвета, а всей способности воспринимать оттенки. Всей палитры жизни.

Поэтому перед ним расстилалась лишь пугающая, мертвенная пустота.

***

В последние дни Чу Цзянлай навещал его реже.

С тех самых неосторожных слов частота визитов заметно сократилась.

Мужчина предполагал, что тот просто очень занят, поэтому приходил и уходил не задерживаясь.

А он сам, скованный неудобствами и ещё не свыкшийся со своей новой ролью, почти не покидал палаты, предпочитая уединение.

Когда вокруг никого не было, он был как бездушная скульптура. Даже сиделка не выдерживала и уговаривала:

— Господин Чу, вам стоит выйти прогуляться. Подышать воздухом, погреться на солнышке.

Под окнами его палаты был небольшой садик. Но измотанный Чу Цюбай ни разу не спускался туда. Одна мысль о том, чтобы подняться с постели, вызывала у него одышку и смятение.

Однажды утром его состояние обострилось, дыхание участилось, уровень кислорода в крови упал. Врачи диагностировали дыхательный алкалоз.

В тот день, когда Чу Цзянлай толкнул дверь палаты, только что получивший успокоительное старший брат сидел, повернувшись к окну.

Его глаза были ясными, без малейшего намёка на отклонение. Лишь когда он поворачивал голову на звук, взгляд не мог точно найти Чу Цзянлая.

— Ты пришёл, — произнёс он привычным тоном, приглашая сесть, с той же невозмутимостью и теплотой, что и всегда. — Голоден? В холодильнике есть шварцвальдский торт. Хочешь?

Чу Цзянлай не ответил сразу. Его шаги были бесшумными, и лишь когда Чу Цюбай осознал это, его руки уже оказались в ладонях брата.

Он и впрямь был похож на верного пса, не способного скрыть радость при виде хозяина. То, как он прижимал руки Чу Цюбая к своему лицу, выдыхая на них тёплое дыхание, заставляло представить за ним пушистый, весело виляющий из стороны в сторону хвост.

— Специально для меня припас? Ты же сам торты не ешь.

Снова солгав в угоду, Чу Цюбай отмахнулся:

— Нет. Сиделка просто купила наугад.

Дыхание Чу Цзянлая обжигало кожу, но ладони его оставались прохладными. Чу Цюбай невольно забеспокоился, не слишком ли легко брат оделся, не простудится ли снова.

— На улице мороз. В следующий раз, когда выйдешь, обмотайся шарфом.

— Ты мне в прошлый раз уже говорил, — Чу Цзянлай придвинулся ближе, да так что его тёплое дыхание защекотало тыльную сторону ладони. Чу Цюбай резко отстранился. Брат послушно разжал пальцы, но его мягкие губы приблизились ещё больше, едва коснувшись мочки уха: — Брат Цюбай, я очень послушный. Особенно когда дело касается твоих слов.

Чу Цюбай не знал, сохраняет ли его лицо подобающее выражение. Подступившие слишком близко, губы Чу Цзянлая вспыхнули в его сознании, как поджигающая фитиль петарды искра.

Он с огромным трудом удерживал рассудок, не меняя позы.

А невольно разжёгший этот пожар в его душе Чу Цзянлай оставался в блаженном неведении о муках брата.

Он отодвинулся чуть-чуть, видимо сбрасывая пальто.

И в следующую секунду на плечи Чу Цюбая лёг мягкий кашемировый шарф ещё хранящий тепло тела и тот свежий аромат, что был присущ только Чу Цзянлаю. Шарф, который только что «обнимал» его шею.

— Я такой послушный, разве не заслужил награды? — Возможно, из-за недавних стрессов голос Чу Цзянлая немного охрип. Хотя он старался шутить, в интонациях всё равно слышалась усталость вынужденного повзрослеть за одну ночь человека.

— Чего ты хочешь? — Чу Цюбай слегка запрокинул голову.

В эти проведённые в постели дни он, привык «смотреть» вверх на того, кого ценил и лелеял. На своего младшего брата.

— Я хочу тебя...

Сердце Чу Цюбая ухнуло с такой силой, что на секунду остановилось, а потом сжалось.

— ...я хочу, чтобы ты поскорее поправился, — Чу Цзянлай улыбнулся. — Для меня нет награды лучше этой.

Слава богу. Он не понимал тех исковерканных, противоречивых чувств.

Чу Цюбай с облегчением выдохнул. Бешено колотившееся сердце наконец улеглось, и только тогда накатило запоздалое головокружение.

Кожа побелела, приобретя нездоровый оттенок.

Чу Цзянлай опустился на край постели и вдруг воскликнул:

— Брат Цюбай, тебе плохо? Почему сердце так сильно бьётся?

Собрав остатки самообладания, Чу Цюбай отмахнулся:

— Нет ничего.

— Как это нет? — Рука протянулась, сухая ладонь нежно притронулась к его лбу. Чу Цзянлай тут же цокнул языком: — Ты весь в поту!

Старший брат хотел возразить, но младший уже вскочил:

— Пульс за сто десять! Позвать врача?

Чёрт. Он забыл, что на нём всё ещё монитор сердечного ритма.

Чу Цюбай удержал его за руку:

— Не надо. Если что-то серьёзное, аппарат сам запищит. К тому же, мне только что вкололи успокоительное.

Чу Цзянлай послушно отозвался:

— А...

И снова сел, но беспокойство не уходило:

— Почему же так стучит? Это от успокоительного?

Сам учившийся медицине, Чу Цюбай солгал, не моргнув глазом:

— Угу.

Лекарство несправедливо взяло вину на себя.

— Какая дрянь! Такие побочки!

Брат не нашёл, что ответить, и лишь молча опустил голову.

Чу Цзянлай тоже замолчал.

С его точки зрения, Чу Цюбай исхудал до пугающей худобы.

Он отчётливо помнил, каким брат был раньше. Крепкое, ладное телосложение, широкие плечи, узкая талия, стройные ноги. Когда Чу Цюбай учил его каллиграфии, его длинные пальцы почти полностью накрывали тыльную сторону ладони Чу Цзянлая.

В его воспоминаниях Чу Цюбай всегда был воплощением силы, способной сдержать любой удар, как твёрдая раковина устрицы.

А Чу Цзянлай мечтал стать той песчинкой, что случайно проглочена. Острой крупинкой, которая вонзится в нежную плоть, причиняя жгучую боль. Хитро и скользко она обволакивается мягким телом устрицы, медленно растирая бесчисленные язвы, выедая одну за другой гноящиеся раны.

А в конце, вскрыть раковину и извлечь жемчужину. Никто не узнает, через какие муки прошла устрица. Все влюбятся лишь в эту сияющую, бесценную жемчужину, вечный трофей.

Но этот исхудавший и измождённый Чу Цюбай, заставил брата впервые засомневаться.

Помедлив несколько долгих секунд, он наконец решился задать тот жестокий вопрос:

— Брат Цюбай, каково это ничего не видеть?

Чу Цюбай опешил, затем погрузился в размышления так глубоко и надолго, что Чу Цзянлай уже почти уверился, брат отказывается отвечать.

— Попробуй открыть только один глаз.

— А? Ладно.

Чу Цюбай предположил, что брат мигом зажмурил один глаз, и не дожидаясь подтверждения, продолжил:

— Сосредоточься на том, что видит открытый глаз. И подумай, что ощущает закрытый.

Он чуть запрокинул лицо, делясь этими ощущениями, которые никогда прежде не доверял никому:

— Не видеть, это не сплошная тьма. Я только недавно это понял. Оказывается, чёрный цвет, это тоже видение, оттенок мира. А когда ничего не видишь... там просто ничего нет.

— Противоположность света, это не тьма, а полное ничто, — опустив голову, сказал Чу Цюбай с честностью. — Теперь я думаю, что слепые самые несчастные люди на свете. Ощущение «не видеть» ужасно. Просто ужасно.

Чу Цзянлай обнял его так крепко, так внезапно, что Чу Цюбай даже поморщился от боли, но не стал вырываться. Брат, видимо и сам был на краю отчаяния, ему отчаянно нужна была эта близость.

А Чу Цюбай в свою очередь жаждал этого. Жаждал той простой теплоты, которую дарил Чу Цзянлай, без уловок, без подтекста.

Это работало лучше любого успокоительного. Мгновенно унимало боль и смятение в груди.

Перед его лишёнными зрения глазами будто возводилась невидимая стена. Или всё затягивалось густым, бескрайним туманом.

Порой в этой тьме мелькали проблески света, но Чу Цюбай проверял десятки раз и убеждался, это не возвращение зрения, а всего лишь фантомы воспоминаний.

В роли слепца Чу Цюбай теперь со спокойной совестью позволял себе наслаждаться этой давно забытой близостью. Больше не отстранялся с той осторожностью, что была раньше.

Осознав в себе эти запретные чувства к Чу Цзянлаю, Чу Цюбай предпринял множество, как ему казалось, разумных мер.

Он выбрал общежитие в университете, чтобы свести контакты с братом к минимуму.

Избегал объятий, отталкивал любую близость.

Но наивный Чу Цзянлай вроде бы и вовсе не замечал этой отчуждённости. Напротив, он часто пользовался привычной снисходительностью брата, чтобы устраивать внезапные «атаки».

Эти внезапные объятия мгновенно повергали Чу Цюбая в панику. Эта невинность Чу Цзянлая, его безоговорочное доверие лишь усиливали в старшем брате ощущение собственной уродливости. Он становился похож на ежа, что в страхе мгновенно ощетинивается, готовый ранить любого, кто подойдёт слишком близко.

Эти милые, полные игривости «атаки» достигли апогея в первые дни после аварии.

Потеряв самого уважаемого старшего и едва не лишившись брата, Чу Цзянлай, наверное, был напуган до глубины души. Поэтому он удвоил ласку, стал ещё настойчивее в этих проявлениях привязанности, пытаясь вырвать у судьбы хотя бы крупицу безопасности.

А сам Чу Цюбай в те дни пребывал в шоке. У него просто не осталось сил, чтобы оттолкнуть брата.

К счастью, объятия, это всего лишь объятия. Ничего больше.

Они выросли вместе как братья, и между ними всё было естественно и само собой разумеющимся. Кроме любви.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 7

Дорогие читатели, если сцены насилия или жестокости вам не по душе, лучше пропустить эту главу. Мы заботимся о вашем комфорте и заранее вас предупреждаем!

***

Чу Цюбай задержался в больнице ещё на целых десять дней. МРТ подтвердило, что внутричерепная гематома практически рассосалась, ссадины и порезы затягивались с удивительной скоростью. А вот зрение… Всё ещё не восстанавливалось.

Он все чаще и настойчивее предлагал выписаться и продолжить реабилитацию дома, в привычной обстановке. Но каждый раз Хань Жуйцинь отказывала.

— В эти дни у меня страшно много дел. Мне некогда за тобой присматривать.

В их огромном доме слуг было море, и даже в повседневной жизни Хань Жуйцинь никогда не опускалась до роли сиделки. Её отказ на поверку оказался не чем иным, как слепой верой в силу ежедневных капельниц и сеансов гипербарической оксигенации.

Чу Цюбай, будучи врачом и по призванию, и по опыту, прекрасно понимал свое состояние. Коллеги сделали все, что в их силах.

— Дома всё будет так же, я буду принимать лекарства строго по часам, — поклялся он, обещая стать идеальным пациентом. Но мать оставалась непреклонной.

Только что закончивший учёбу и примчавшийся в больницу навестить брата, Чу Цзянлай случайно уловил отголоски их разговора и без тени сомнения, встал на сторону Чу Цюбая.

— Мама Чу, отпустите брата Цюбая домой, — бил он в самое уязвимое место, и его звонкий голос как-то по-детски убедительно прозвучал: — Врачи то и дело повторяют, главное, хорошее настроение. А какое уж тут настроение, если целыми днями сидеть в этой больничной клетке? Напротив, такое затворничество только мешает выздоровлению.

Эта солидарность братьев, их неотступные уговоры в конце концов подточили решимость Хань Жуйцинь и заставили уступить.

В день выписки небо хмурилось, и лил сильный дождь.

Чу Цюбай устроился в инвалидном кресле, и сиделка осторожно покатила его обратно в палату.

Он только что прошёл финальный сеанс в барокамере, и не успел переступить порог, как его подкараулил терпеливо дежуривший у двери Чу Цзянлай. Брат тут же вручил ему букет лилий.

Специально прогулявший занятия в зимнем лагере Чу Цзянлай издал свой фирменный, преувеличенно-забавный звук:

— Та-да! Сюрприз!

Он был одним из тех немногих людей на свете, чья радость по поводу выписки Чу Цюбая была настоящей.

Чу Цюбай склонился к букету, вдыхая аромат, и на его лице расцвела живая улыбка, которую редко можно было увидеть в последнее время.

Младший брат протянул руку и ласково взъерошил ему волосы, пальцы запутались в блестящих, как шёлк, чёрных прядях.

Жаль только, что через парочку таких движений Чу Цюбай почувствовал неловкость и отвернулся.

Раньше он сам обожал гладить макушку Чу Цзянлая. Но теперь прикосновение брата вызвало в нём странное ощущение несоответствия.

Сердце бешено заколотилось.

И сквозь этот стук прорвался радостный, трепетный возглас:

— Брат Цюбай, поздравляю с выпиской!

Эта радость Чу Цзянлая была заразной, как простуда. И Чу Цюбай вдруг поймал себя на мысли, что выписка и вправду может стать поводом для счастья.

Быть везённым туда-сюда, теперь казалось пустяком, не видеть окружающего мира уже не такой острой пыткой. Даже неумолчный ливень за окном перестал раздражать.

Дождливый день таил множество мелких неудобств, парковка у больницы была открытой, и Чу Цюбай, сидя в кресле неизбежно намок. Обувь и носки пропитались водой, а на светло-каштановых брюках расползлись тёмные пятна от брызг.

Но по сравнению с возможностью открыто, без всяких укоров, упиваться объятиями Чу Цзянлая, эти помехи были сущей ерундой.

И когда Чу Цзянлай наклонился и обнял его, Чу Цюбай даже истолковал этот дождь как небесный подарок ко дню выписки.

Его нервы стали тоньше и чутче, он ощущал, как отдельные капли проникают под зонт, и одновременно стыдился за собственное радостное сердцебиение.

Он хотел сказать: Я всего лишь слепой, а ноги у меня в порядке, я могу идти сам.

Но Чу Цзянлай выполнял все эти заботы с теплотой, что любой отпор выглядел бы нарочитым, подозрительным.

Пришлось сидеть, покорно играя роль немощного старшего брата.

По крайней мере, на этот раз на нём не висел предательский монитор сердечного ритма, и никто, даже брат, не мог услышать, с какой бешеной скоростью бьётся его сердце.

Внезапно поднялся сильный ветер. Державший зонт, подчинённый не устоял под порывом, и тот накренился вбок. Хорошо, что Чу Цзянлай отреагировал мгновенно, чуть сгорбившись и подставив свою спину под ливень, и прикрыл брата от воды.

Это стёрло всякую дистанцию, которую Чу Цюбай так старательно держал. Его лицо оказалось прижато к груди младшего брата, и сквозь пропахшую стиральным порошком ткань одежды, хлынуло тепло тела Чу Цзянлая. Оно обволакивало, повергая разум в пустоту.

Очнулся он уже, когда его перенесли в салон автомобиля.

— Я поеду на другой машине, — произнёс Чу Цзянлай. Он промок с головы до пят, как нырнувший в воду ради хозяина и вылезший оттуда дрожа верный пёс.

Чу Цюбай ничего не видел, но легко представил картину как жалкий и мокрый брат стоит, а в его невинных, собачьих глазах плещется беспомощная досада.

— Не хочу, чтобы ты, только-только выписавшись, простудился из-за меня.

Сердце Чу Цюбая ещё не унялось, мысли ворочались в голове вяло, но он понимал, ему необходимо уединение, чтобы не выдать эту извращенную жажду братского тепла. Он кивнул:

— Ладно. Скорее садись в машину, вытрись, а то сам простудишься.

Пребывание в больнице затянулось так, что вещей набралось на несколько автомобилей. Четыре чёрных Мерседеса выстроились в кортеж, два впереди, два сзади, надёжно оберегая машину Чу Цюбая в центре, а Чу Цзянлай устроился в хвосте процессии.

Хотя брат изо всех сил старался его укрыть, под таким ливнем Чу Цюбай всё равно немного промок.

Водитель, судя по всему, был новичком, голос его звучал незнакомо, но манеры выдавали чуткость. Не успели они отъехать и пары километров, как на ближайшем светофоре он протянул молодому господину заранее приготовленный напиток:

— Господин Чу, выпейте горячего, согрейтесь.

В салоне вовсю гудел тёплый кондиционер, но Чу Цюбай всё равно ощущал озноб.

В ладонь ему вложили стаканчик горячего шоколада, от которой поднимался пар. Он сделал осторожный глоток и узнал вкус из самой любимой кондитерской. Тут же не удержался и отпил ещё.

Сжимая в руках этот стакан, Чу Цюбай начал привыкать к жизни слепца за пределами больничных коридоров.

С потерей зрения его слух стал необычно острым.

За окном дождь шуршал по стеклу, дворники ритмично смахивали воду. Он вслушивался, и даже гул воздуха из вентиляционных отверстий вдруг обрёл кристальную ясность.

Этот невидимый мир продолжал издавать свой размеренный, белый шум.

Чу Цюбай, чей сон в последние недели был довольно плохим, внезапно окунулся в густую дремоту. Он даже не успел опустить недопитый стакан шоколада в подстаканник, как сознание отключилось.

***

Когда он наконец пришёл в себя, то обнаружил, что лежит на кровати в полной прострации.

Глаза его не видели ничего, и потому определить местонахождение было невозможно. Но одно он понял сразу, его не привезли домой. Матрас под ним был жёстким, впивающимся в ягодицы и спину острыми выпуклостями.

В комнате было тихо. Чу Цюбай попытался приподняться на локтях, но тут же осознал, что запястья скованы. Он поднял руки и в волне неверия проверил их снова и снова, ладони были прижаты друг к другу, а запястья опоясывали мягкие внутри, но крепкие, шириной в половину ладони, кожаные манжеты. От них тянулись две массивные цепи.

Он вытянул руки, проверяя пределы, и понял, длина цепей была тщательно рассчитана, чтобы он мог лишь с трудом поднять руки вверх.

По спине Чу Цюбая пробежал холодок. Он осторожно пошевелил ногами, и там, на лодыжках, ждало то же самое коварное устройство. Он рванулся изо всех сил, дёргая руками и ногами, в отчаянной попытке освободиться, но цепи были тяжелы. При каждом усилии раздавался металлический лязг, эхом отдающийся в зубах и вызывающий мурашки по коже.

На лбу мужчины проступил холодный пот. Ещё затуманенный остатками забытья, разум внезапно прояснился.

Его похитили.

Как сын из семьи Чу, он с юных лет усвоил уроки самозащиты. Чу Цюбай был высок, с атлетическим телосложением, его физическая подготовка и навыки рукопашного боя превосходили уровень среднестатистического энтузиаста. Конечно он не мог тягаться с профессионалами, но в обычной стычке способен был выстоять.

Но теперь он ничего не видел, а руки и ноги были скованны. Он превратился в лишённую зубов и со сломанными лапами рысь.

Он лихорадочно пытался восстановить в памяти детали: тех акционеров, которые приходили в больницу чтобы выведать, как распределится завещание покойного отца; падающие акции компании; того водителя с незнакомым голосом и, наконец, тот стакан горячего шоколада...

Отец мёртв, и кто-то, воспользовавшись моментом его выписки, похитил мужчину и заточил в эту клетку.

Неужели обрушение эстакадного моста тоже не было случайностью? Или же кто-то с холодным расчётом стремился стереть их семью с лица земли?

Он вспомнил, как после кончины отца несколько акционеров устроили «переворот» и «осаду». Из глубин сознания полезли кошмарные картины.

Чу Цюбай ненавидел свою слепоту и в то же время терзался бессилием. Он заставлял себя дышать ровно, но тут же не мог удержаться от мысли о ехавшем в той же колонне Чу Цзянлае. Сердце сжималось от беспокойства, а вдруг и его схватили?

Эта мысль вновь разожгла в нём панику. В считанные секунды его тело покрылось липким холодным потом.

За дверью послышалась приглушённая возня, а после перешедший в крик, и даже в удар спор, но всё быстро стихло. В комнате вновь резко стало тихо.

Неизвестно, сколько длилось ожидание, как вдруг раздались шаги.

Скрип.

Донёсся звук старой деревянной двери. Сердце Чу Цюбая подпрыгнуло в груди.

Кто-то вошёл.

Человек переступил порог, и по ритму шагов Чу Цюбай понял, он один.

— Проснулся?

Голос был хриплым, искажённым, видимо пропущенным через модулятор, чтобы скрыть истинный тембр.

Сердце Чу Цюбая чуть успокоилось. Этот человек опасался, что его голос запомнят. Значит, он не планирует убивать. По крайней мере, не сразу.

— Кто ты?

— Угадай.

Холодный, механический тон нёс в себе безжизненную насмешку.

Чу Цюбай повернул лицо в сторону звука:

— Не угадаю.

Он помолчал и добавил:

— Но думаю, ты мужчина. И довольно высокий.

Незнакомец издал низкий смешок:

— Ещё и загадки разгадываешь? Похоже, не так уж и боишься?

Он поддразнил, смакуя эту наигранную невозмутимость:

— Кто бы подумал, что избалованный молодой господин окажется таким смелым.

Чу Цюбай не желал ввязываться в бесполезную перепалку. Он сразу перешёл к сути:

— Смелости во мне маловато, зато терпения хватит. Чего ты хочешь? Мы можем обо всём поговорить.

Незнакомец опешил, а потом, передразнивая его спокойный тон, повторил слова с издёвкой:

— Чего ты хочешь? Мы можем обо всём поговорить.

Он рассмеялся и дёрнул за прикреплённую к запястьям Чу Цюбая цепь. Металл натянулся с резким лязгом.

Чу Цюбай не стал тратить силы на бессмысленное сопротивление. Он позволил тянуть себя вперёд, подавшись всем телом навстречу грубой силе.

— Какой послушный, — похвалил незнакомец.

Но не успел звук затихнуть, как рука Чу Цюбая была рывком вздёрнута вверх. Не до конца зажившая рана в плече взорвалась агонией, раздирая мышцы.

Чу Цюбай нахмурился, стиснув зубы. В тусклом, желтоватом свете лампы он выглядел послушной марионеткой, выгибающейся под волей кукловода.

Превозмогая жгучую пытку, он произнёс спокойно и учтиво:

— Прошу вас, не надо так. Отпустите меня и назовите любую цену.

Похититель не ответил. Вместо этого он внезапно наклонился, почти касаясь, и дразня прошептал:

— Какой щедрый молодой господин! Любая цена? Хорошо, что это я, а не кто-то другой, а то бы ты просто так раздавал свои сокровища?

— Я...

— Ты хочешь сказать, что молодой господин Чу отдаст всё, что я пожелаю?

Эта близость не позволила Чу Цюбаю сидеть сложа руки. Он инстинктивно отшатнулся назад, пока спина не упёрлась в холодную стену.

— Прошу, отойди.

Брови Чу Цюбая сдвинулись, но голос остался на удивление спокойным.

Даже в этой гнусной ловушке он не позволил себе паники. В нём сквозило то врождённое достоинство, что не гнётся даже под грузом обстоятельств.

Но похититель не собирался отступать. Он приблизился медленнее, с похотливой усмешкой в голосе, играя с жертвой, загоняя в угол и смакуя её беспомощность.

Мужчина стиснул зубы, заставляя себя игнорировать наглую близость, и продолжил, как на деловых переговорах:

— У семьи Чу немало врагов в мире бизнеса. Но мы никогда не переходили черту, не совершали того, что оскверняет совесть. Думаю, ты привёл меня сюда не из мести. Ты хочешь сделки. Имя, слава, деньги, власть, всё ради чего люди идут на преступление, сводится к этому. Я хочу вернуться домой целым. Назови свою цену, обсудим быстро и по делу.

Его слова звучали логично. Но похититель не играл по правилам.

— Обсудим... — протяжный голос через модулятор прозвучал особенно мерзко.

Уже решивший, что имеет дело с психопатом, Чу Цюбай кивнул:

— Да. Обсудим.

— А если я не хочу обсуждать?

— Тогда чего ты хочешь...

Его чуть приподнятый в защитной позе подбородок внезапно сжала грубая рука. Пальцы впились в кожу с такой силой, что Чу Цюбай невольно вскрикнул. Похититель запрокинул ему голову.

Пронзённый болью, Чу Цюбай наконец не выдержал и выругался сквозь зубы. Он ждал пощёчины, удара, но вместо этого на него обрушился влажный, горячий поцелуй.

Он подозревал извращения, но не мог представить себе такого. Что этот человек внезапно возжаждет именно его губ.

В замешательстве он дёрнулся назад и яростно протёр губы тыльной стороной ладони. И саркастически рассмеялся:

— Похоже, я ошибся. Так ты не за деньгами и не за славой. Просто тайно влюблён и решил похитить?

Он не скрывал презрения:

— Жаль. Меня не интересуют мужчины. Убирайся.

Но похитителя не напугала эта вспышка ярости. Он отстранился, выпрямился во весь рост, возвышаясь над своей жертвой, и уставился на его покрасневшие, влажные от отчаянного трения губы.

От этой резкой тишины у Чу Цюбая пробежал холодок по спине.

Маньяк снова дёрнул за цепь, приблизившись вплотную. Его губы коснулись мочки уха, выдыхая горячее, прерывистое дыхание с низким смехом.

Отвращение и ужас сомкнулись вокруг похищенного, не давая дышать. Он чувствовал, как по рукам, одна за другой, бегут мурашки.

Мочку уха лизнули быстро, язык обвил её и тут же отпустил, будто пробуя на вкус, тающий в знойный день сладкий и липкий пломбир.

Искажённый модулятором голос вновь произнёс:

— А скажи-ка мне, молодой господин, как насчёт того, чтобы тебя трахнул мужчина? Это тебя заинтересует?

Охваченный панической дрожью, Чу Цюбай вдруг осознал, это и есть начало кошмара, что будет преследовать его всю жизнь.

Глава 8

Резкий лязг, цепи натянулись, зазвенев до предела.

— Странно, не открывается.

Похоже, этот извращенец забыл ключ. Он в ярости дёргал, пытаясь разорвать высокопрочную сталь, но все его усилия были тщетны.

Чу Цюбая тошнило от одного его присутствия. Он отчаянно отползал назад, извиваясь всем телом, пытаясь избежать оскверняющей близости. Но цепи сковывали его по рукам и ногам, оставляя для манёвра считанные сантиметры.

У двери снова раздались торопливые шаги.

Судя по всему, извращенец отступил на несколько шагов.

И тут из-за порога прозвучал чужой, хриплый голос:

— Ты кто такой? Откуда взялся!

— Тот, кто пришёл тебя прикончить, — медленно ответил извращенец искажённым модулятором голосом.

— Посмел тронуть мою добычу? Похоже, жить тебе надоело.

Этот бессвязный перепал, этот абсурдный диалог в данной ситуации.

Две банды похитителей, как в убогом фарсе, внезапно схлестнулись между собой. Воздух наполнился глухими ударами кулаков о плоть.

— Сопляк, хочешь жить, не высовывайся!

— А жить-то не лучше? Умрёшь, и не попрощаешься даже с теми, кто тебе дорог!

Сон перевернулся с ног на голову. Ощущения раздулись до гигантских размеров, время растянулось в вечность, а в ушах завыл пронзительный звук, как ток, с шипением и треском.

***

— Хочешь уйти отсюда живым?

То был шёпот дьявола.

Чудом вернувшись домой, Чу Цюбай так и не смог никому рассказать о пережитом аде. Он погрузился в долгий, вязкий период депрессии.

В те времена, когда слепота точила его изнутри, Чу Цюбай уже не отличал явь от сна, реальность от галлюцинаций. Он даже не был уверен, существовал ли на самом деле тот ужасный шёпот, тот вползший в его разум голос.

Но слова звучали так отчётливо, сея в душе мужчины бездонный ужас и смятение, заставляя даже не случившиеся кошмары казаться реальностью.

Из пустоты кто-то прошептал:

— Умоляй меня. Умоляй, и я отпущу.

В этом зловещем, бархатном, но угрожающем шёпоте, в мозгу Чу Цюбая вдруг мелькнуло лицо Чу Цзянлая с ласковой улыбкой.

Мысль о спасении, едва зародившись, вспыхнула ослепительным светом в кромешной тьме. Она размывала некогда твёрдую решимость умереть.

Схваченный дьяволом, Чу Цюбай задыхался от боли. Он стиснул зубы, глотая прерывистые вздохи и обломки собственной гордости. В безмолвной агонии его сердце разрывалось на части.

В смятении он уставился в пустоту, на невидимого врага, чей голос мог быть выдумкой. Опутанный кошмаром, Чу Цюбай выглядел потерянным, как белый кролик, продавший душу дьяволу в обмен на иллюзию свободы.

Его растоптанное достоинство, в вихре желания «увидеть его ещё раз», балансировало на краю пропасти.

Тот змей был самым ярким, самым соблазнительным и ядовитым в Эдемском саду. Он искушал Адама нарушить запрет, толкал Еву к падению.

Но это было падение, против которого невозможно устоять. Даже повторись всё тысячу раз, Ева вновь поддалась бы роковой уловке, всё из-за Адама, из-за яблока, из-за змея.

***

В удушающем спазме, с широко распахнутыми глазами, Чу Цюбай ничего не видел. И всё же он ясно ощущал, как его душа переворачивается и разлетается на осколки в агонии.

Он раскололся, как зеркало, разбитое ударом метеорита.

Он распался на соучастника собственного унижения, на того, кто сладострастно внимает своей гибели.

Он был окончательно сломлен.

***

И снова наступила одна из тех бесконечных ночей, когда кошмар не отпускал его.

Чу Цюбай, весь в холодному поту, стекавшем по вискам, резко открыл глаза и опираясь на дрожащие руки, приподнялся на кровати.

На прикроватной тумбочке стояла, залитая лунным светом, стеклянная лампа. Её отражение в зрачках Чу Цюбая мерцало двумя призрачными искорками.

Он уставился на лампу неподвижно.

Это была единственная вещь, которую он взял у Чу Цзянлая, творение нищего чешского художника.

Корпус лампы был сделан из прозрачного стекла и напоминал полурасплавленную глыбу льда. В ночной тиши, под лунным светом, она излучала странную, холодную, надломленную красоту.

Это произведение искусства называлось «Скрытые трещины». Стоило нажать на выключатель, и любой зритель замирал, поражённый этим парадоксом, лампой, что будто разлетелась на тысячи осколков, но при этом оставалась цельной.

Чу Цюбай испытал то же самое, когда увидел её впервые. Это был подарок на день рождения от Чу Цзянлая, в год той катастрофы.

— Брат Цюбай, у каждого из нас есть шрамы. Но это не мешает нам жить ярко. Я знаю, у тебя тоже есть скрытые трещины. Просто не знаю, дашь ли ты мне шанс их исцелить.

Всего одна фраза, и она как бальзам смягчила миллион трещин в его душе.

Оглядываясь назад, он понимал, эта лампа была как нельзя кстати.

Она вросла в его спальню, и каждую ночь напоминала, что у него тоже есть свои потаённые трещины.

Да, это были те самые трещины, на заживление которых ушло долгое, мучительное время, чтобы хоть как-то собрать себя воедино. Они таились в каждом луче света, и каждый шов сиял собственной болью.

Художник гордо заявлял, что «исцелил скрытую трещину», и Чу Цюбай поверил, но так и не задался вопросом: тот, кто разбил её, и тот, кто склеил, один и тот же человек.

Неделя пролетела в напряжённой работе.

Чу Цюбай успел на последний рейс в понедельник вечером, возвращаясь в Цзянху.

Работа хирурга адский груз, где каждая минута на счету, но для него она была бесценным даром. Даже в аэропорту, проходя контроль с билетом в руке, он все ещё отвечал на звонки, целиком уйдя в дела.

У одного из его пациентов подозревали рецидив, маркеры опухоли были в десятки раз выше нормы. Пациент был очень богат, но жизнь всего лишь одна, и он, вцепившись в врача как за соломинку, засыпал вопросами по телефону.

Чу Цюбай не был самым терпеливым врачом на свете, но на этот раз отвечал на всё. Ему нужно было забить сознание работой под завязку, чтобы не оставалось ни щели для иных мыслей.

Проведя почти без сна несколько ночей подряд и отказавшись от еды с напитками в самолёте, он наконец уснул под монотонный гул двигателей.

Вид у него, видимо был и впрямь жалкий, потому что встретивший его в аэропорту водитель уставился на него, как на привидение. Этот мужчина, отдавший семье Чу полжизни, был человеком простым и немногословным. Помолчав, он наконец выдавил:

— Вы так исхудали… Поберегите здоровье, прошу вас.

Если уж водитель это заметил, то Хань Жуйцинь и подавно заметит.

Мать, не снимая маски, открыла дверь с ворчанием, зачем мол, не воспользовался частным самолетом семьи? Но едва взглянув на него, она умолкла, и на смену упрёкам пришли суета и переполох, она тут же заговорила о вызове домашнего врача.

Чу Цюбай усмехнулся, с раздражением:

— Только с трапа сошёл и сразу к врачу? Что люди подумают? Я не в ссылку на край света ездил, а в командировку в столицу. Не драматизируй.

— Какое драматизирую! Ты в зеркало на себя посмотри! Это же полное истощение! Питаешься кое-как, спать, небось, тоже забываешь? Два года назад у меня то же такое было, доктор Чэнь выписал мелатонин, помогло на ура...

Снотворное не брало его бессонницу, так что мелатонин и подавно был бесполезен. Чу Цюбай прервал её:

— Мама, со мной всё в порядке. Просто в последние дни вымотался, забывал поесть. Но я ведь сам врач.

— Что ты понимаешь! — всплеснула руками Хань Жуйцинь. — Врач сам себя не может вылечить! У плотника дома табуретки шатаются, а продавец фруктов сам гнилые яблоки ест...

С годами она стала куда ворчливее, и никогда не умевший её переубедить, Чу Цюбай не стал и пытаться, просто позволил вызвать семейного врача.

Тот наполнял пробирку за пробиркой, беря кровь на анализы.

Знавший его с пелёнок Доктор Чэнь заметил синяки под глазами и улыбнулся:

— Говорят, от счастья хорошеют, а ты я смотрю, наоборот. Неужто невесту нашли, а жениться не хочешь?

Чу Цюбай, зажимая ваткой место укола на сгибе локтя, легко подхватил шутку:

— Доктор, не смешите. Впервые жениться собрался, вот и не сплю от волнения.

Стоявшая рядом Хань Жуйцинь лишь покачала головой:

— Взрослый мужчина, а о себе позаботиться не может. Вечно работа, одна работа... В нашем роду от тебя не ждут, что станешь светилом медицины или в учебники войдёшь... Напрасно я тебя в столицу отпустила.

Знать бы заранее, зачем тогда было начинать.

Чу Цюбай острее всех хотел обладать даром предвидения.

Вздыхая и охая, мать продолжила пилить:

— Рядом с тобой Цзянлай сама рассудительность...

Рука его дрогнула, вата соскользнула, и из прокола проступила крохотная алая капля.

Чу Цюбай небрежно прижал её и спросил:

— А где он?

— Только приехал и сразу обо мне спрашиваешь? Брат Цюбай, выходит, тоже по мне соскучился?

Помяни чёрта, вот он и появится. Чу Цюбай стоял спиной к двери и не видел, как в комнату вошёл кто-то.

В следующее мгновение на его плечи легла тяжесть. Длинная, сильная рука обняла его.

Облачённый в строгий костюм Чу Цзянлай, улыбнулся Хань Жуйцинь в знак приветствия, а затем повернулся к брату.

— Ты так редко приезжаешь. Я, конечно, примчался встретить тебя как положено, устроить настоящий прием!

В официальной одежде он смотрелся взрослее, хотя держался с милой, братской почтительностью:

— Брат Цюбай всегда обо мне помнит, а я о нём. Так что мы квиты.

Давно привыкшая к этой братской идиллии, Хань Жуйцинь смотрела на них с улыбкой. Но на словах, разумеется, не удержалась от шутливого укора:

— Сколько тебе лет, а всё цепляешься за Цюбая! Вот скоро у тебя, Цюбай, жена появится, будет тебя баловать, а Цзянлая закрутит в вихре забот. Только смотри не избалуй его совсем! Не то он окончательно с пути сойдет.

— Правда? — Чу Цзянлай всё так же улыбался, но теперь повернулся к старшему брату вплотную, и сказал: — Тогда, пожалуй, обойдёмся без невестки. А то я и впрямь стану совсем никудышным.

Рука на плече вдруг отяжелела, как налитая свинцом. Чу Цюбай стоял, окаменев, не в силах среагировать на эту близость и мог лишь молчать.

— Вечно ты дурачишься!

Хань Жуйцинь пропустила слова Чу Цзянлая мимо ушей.

Чу Цзянлай не стал настаивать, не подхватил шутку, и мать, не заметив подтекста, тут же обрушилась на Чу Цюбая с новыми упреками:

— А ты, Цюбай, тоже хорош! Целыми днями пропадаешь невесть где, забросил и семью, и компанию, себя загнал просто в хлам! Что, врачам теперь можно не есть, не спать? В вашей больнице, что ли, решили практику «жизнь за жизнь» ввести?

Чу Цзянлай поддакнул:

— Брат Цюбай и впрямь сильно похудел.

Но этот кроткий, заботливый тон разительно контрастировал с его же взглядом. Он не хотел оставаться здесь ни секунды больше.

Как мать, Хань Жуйцинь, конечно уловила неловкость сына, но списала всё на собственную болтливость.

С детства Чу Цюбай редко к чему-то по-настоящему прикипал душой. Лишь одна страсть у него была, медицина, которой он решил посвятить себя.

Поняв, что дальнейшие упрёки пустая трата слов, Хань Жуйцинь ловко сменила тему, перейдя к обсуждению деталей предстоящей свадьбы.

Стоявший рядом Чу Цзянлай больше не вмешивался. Он просто слушал.

А Чу Цюбай то и дело хмурился. Рука на его плече временами сжимала до боли, пальцы впивались в мышцы, но стоило ему дёрнуться, чтобы освободиться, как хватка тут же ослабевала.

— Когда вы с Инь-Инь пойдёте на примерку платья? — спросила мать.

Чу Цюбай оцепенел.

До этого вопроса он не только не планировал сопровождать невесту на примерку, но и понятия не имел о существовании такого этапа в предсвадебной суете.

Хотя родители с обеих сторон с нетерпением ждали свадьбу.

Но этот брак был для них всего лишь личным соглашением о взаимной выгоде. Девушка использовала этот союз равных, чтобы откупиться от семейных притязаний, а Чу Цюбай... он просто жаждал статуса женатого человека.

Однако, чтобы придать этой абсурдной помолвке видимость правдоподобия, он солгал, выдав выдумку за чистую монету:

— Договорились на завтра.

В душе он уже прикидывал, не стоит ли позвонить «невесте» заранее, чтобы синхронизировать легенду.

— У меня завтра свободно, поеду с тобой.

— Не надо...

Мать, обидевшись на отпор, нахмурилась, её глаза потемнели от неудовольствия:

— У тебя в голове одна работа, откуда тебе знать, что платье должно сидеть идеально? Если я не поеду и не дам совет, невеста может и обидеться!

Она очень переживала из-за этого барка.

С одной стороны, она была рада, её упрямый, неисправимый сын наконец-то обрёл пару. Но с другой, этот молниеносный брак, без предупреждения, без намёка на романтику, с готовым свидетельством в кармане, так не походил на привычный стиль Чу Цюбая.

Если бы не её собственное упорство и настойчивость родни невесты, молодожёны и вовсе обошлись бы без пышного банкета, скромно кивнув судьбе. Поэтому в вопросах церемонии она стояла насмерть, не желая ни малейшей уступки.

— Свадьба, дело всей жизни, нельзя халтурить! Вы, молодежь, всё равно относитесь спустя рукава, а кто, как не я, присмотрит? А то в семье Вэнь подумают, что мы, старшее поколение, наплевательски к ним относимся!

Чу Цюбай не хотел ввязываться в пустые споры, тем более продолжать разговор о свадьбе под прицельным взглядом Чу Цзянлая, и он просто кивнул:

— Ладно, как скажешь.

Ужин прошёл в полной рассеянности, без намёка на аппетит. Чу Цзянлай сыпал анекдотами, заставляя Хан Жуйцинь хохотать до слёз, но Чу Цюбай не мог ни улыбнуться в ответ, ни поддержать шутку. Он сидел, уткнувшись взглядом в тарелку.

После ужина Чу Цюбай укрылся в своей комнате и набрал номер жены.

— Госпожа Вэнь, добрый вечер, это Чу Цюбай.

Он представился с такой формальной вежливостью, будто на том конце провода была не его законная супруга, а случайная знакомая, и речь шла не о примерке свадебного платья, а о возврате потерянного кошелька.

Он и впрямь не был мастером светских бесед, но даже с коллегами по пекинской больнице, с которыми он проработал всего пару месяцев, он никогда не держался столь отчуждённо.

— Завтра у тебя будет время? Мы с матерью хотели бы поехать с тобой на примерку свадебного платья.

— Привет, Цюбай! Не надо так официально, зови меня просто Вэнь Инь, — голос девушки был довольно весёлым. — Мм, завтра утром не получится, у меня планы.

Она искренне извинилась, мысленно пробежавшись по своему расписанию, и тут же уточнила:

— А в два часа дня подойдёт?

Со стороны этот диалог мог показаться разговором двух малознакомых людей. Но для них обоих это было естественно.

— Хорошо, тогда во второй половине дня я заеду за тобой. Где тебе удобнее будет?

Вэнь Инь помедлила, явно чувствуя неловкость, но потом решила не юлить и выпалила правду:

— Извини, Цюбай, если ты заедешь, будет неудобно. Гу Минлян из-за моей свадьбы сильно расстроен, завтра мы будем вместе, так что я лучше сама приеду.

Гу Минлян, это имя её бывшего возлюбленного.

Но как новоиспечённый муж, Чу Цюбай не моргнул глазом. Напротив, он тут же утешил её:

— Ничего страшного, не извиняйся. Это моя оплошность.

Историю Вэнь Инь и Гу Минляна он знал с самого начала.

Её родители владели престижной международной частной клиникой. Не такой известной, как семья Чу. Но Вэнь Инь, единственная дочь, считалась девушкой из высшего света.

Как в тысячах романов, избалованная госпожа влюбилась в никому не известного юношу и поклялась, что выйдет замуж за него.

И пусть этот юноша был умён, трудолюбив и взобрался на самую вершину среди обычных людей, для снобов-капиталистов он так и оставался наёмным работником.

И вот они, как по сценарию дешёвого сериала, принялись крушить эту любовь, не давая влюблённым ни минуты передышки, и тут же начали подыскивать для дочери кандидата на замужество. И Чу Цюбай стал тем самым мужчиной.

Честно говоря, после того как Чу Цюбаю стукнуло двадцать, Хань Жуйцинь только и делала, что пыталась свести его с подходящими девушками. Но из-за своей потаённой, необъяснимой тяги он всегда отбивался, то работа, то командировки, то «нет времени на ерунду».

На союз с Вэнь Инь она уже и надеяться перестала.

Кто же знал, что этот закоренелый холостяк, бегущий от свиданий как от чумы, внезапно прозреет и накануне перевода в Пекин сам напишет Вэнь Инь в WeChat, добавившись в друзья.

Вэнь Инь ответила учтиво, но без заискиваний. Приняла запрос и тут же отправила первое сообщение.

[Привет, господин Чу. Я Вэнь Инь. Давно наслышана о ваших талантах, но, к сожалению, у меня есть парень.]

Чу Цюбай отреагировал мгновенно.

[Я в курсе.]

[??????]

Глядя на эту вереницу вопросительных знаков, Чу Цюбай, если память не изменяет, вроде бы улыбнулся, а может и нет.

В те дни нанесённый Чу Цзянлаем удар был сокрушительным. Теперь, оглядываясь, он помнил лишь тот удушающий страх, все прочие чувства были ничтожны по сравнению с этим.

Парень Вэнь Инь, Гу Минлян, тоже был врачом. Однажды на конференции Чу Цюбай случайно увидел их вдвоём в укромном уголке, они жарко спорили из-за родительского противодействия, но тут же помирились.

Мнение общества, давление семьи... Династия Цин пала больше ста лет назад, и Чу Цюбай полагал, что в современном мире эти пережитки не должны отравлять любовь, не должны диктовать сердцу свой выбор.

Любовь должна быть искренней, безудержной. Человеку и впрямь стоит быть смелее, как он сам, дерзким до безрассудства, способным на подобный роман. Любовь, это отвага на грани безумия, граничащая с самопожертвованием глупость. Перед её лицом даже мимолётное счастье стоит того, чтобы променять на неё всю жизнь.

Глава 9

В тот послеобеденный час, когда они собирались на примерку, Чу Цзянлай внезапно вернулся домой.

— Я поеду с тобой, — заявил он. В его тоне не было принуждения, но была непоколебимая решимость. Он заранее отослал водителя, явно намереваясь сам сесть за руль и не оставить брату ни малейшего шанса для отступления.

Чу Цюбай уже стоял в прихожей, переобуваясь. Медленно, не торопясь, он надел туфли, выпрямился и спросил:

— А тебе разве не нужно в компанию?

— Даже в тюрьме заключенным полагается прогулка, разве нет? Я вкалывал без выходных столько дней, полдня отдыха не такая уж и роскошь, а? — как всегда, Чу Цзянлай мастерски умел разрядить обстановку капризной ласковостью. Приближаясь, он улыбнулся, и не выказал ни единого намёка на их недавнюю размолвку в Пекине.

Уже переодевшись, Хань Жуйцинь вышла из комнаты и увидев Чу Цзянлая с ключами в руке, прищурилась в подозрении:

— Цзянлай? Почему ты здесь?

— Я тоже поеду с братом Цюбаем на примерку свадебного платья.

Чу Цзянлай был чуть выше брата. Непринуждённо согнув руку, он опёрся плечом на плечо Чу Цюбая, казалось бы невинное действие, но таящее в себе предупреждение: стоит Чу Цюбаю отстраниться, и вся эта идиллическая картина «брат помогает брату и невестке» мгновенно обернётся фарсом, где он, Чу Цзянлай, будет подбирать «свадебное платье» для самого брата Цюбая.

Чу Цюбай стоял на месте, и с каменным лицом выслушал, как младший брат, обращаясь к матери продолжает:

— Свадьба, это главное событие в жизни брата Цюбая. Я конечно, должен быть в деле от начала и до конца.

Не замечая напряжения, что искрило между ними, Хань Жуйцинь лишь одобрительно кивнула:

— Если ты поедешь, будет просто замечательно. Так мы покажем, что наша семья относится к этому браку со всей серьёзностью, и не обделяем девушку вниманием.

Она помолчала, размышляя, а затем добавила:

— Цзянлай, когда увидишь свою будущую невестку, будь повежливее, поактивнее. Не вздумай дуться на неё только из-за того, что она уведёт у тебя брата Цюбая из-под крыла.

Краешком глаза Чу Цюбай заметил, как губы Чу Цзянлая на мгновение напряглись, но глаза его по-прежнему искрились лукавством:

— Конечно, мама. С теми, кто нравится брату Цюбаю, я знаю, как себя вести, безупречно и от всей души.

По пути Хань Жуйцинь, пребывая в приподнятом настроении, болтала без умолку.

С годами люди, кажется, неизбежно становятся словоохотливее.

Она вспоминала множество былых событий, и вновь и вновь, с дрожью в голосе, вздыхала о том, как наконец дождалась, что Чу Цюбай обрёл новую семью.

— Время летит, вы оба выросли, а тут на тебе, Цюбай уже женится... всего миг прошёл, и вот...

Когда она в третий раз вздохнула, Чу Цюбай почувствовал себя неловко.

Но Чу Цзянлай за рулём вёл машину плавно, да то и дело кивал, поддакивая:

— Да, мама, свадьба брата Цюбая, это настоящий праздник.

Он следил за зеркалом заднего вида, ловя движение машин в правом ряду, включил поворотник и затем, как невзначай, добавил:

— Если бы только папа Чу тоже мог это увидеть...

С момента отъезда щебетавшая без умолку Хань Жуйцинь внезапно замолкла.

Чу Цюбай, до этого молчавший, резко поднял голову, уставившись на брата.

Он знал, это не случайная оговорка.

В зеркале заднего вида Чу Цзянлай встретил его прямой взгляд. Он даже улыбнулся ему.

Но от этой улыбки по спине Чу Цюбая пробежал холодок, и он поспешно отвёл глаза.

Хань Жуйцинь очнулась от волнения, повернулась к окну и загрустила.

Время летит. Вот уже десять лет, как не стало Чу Чжэньтяня. Но сколько бы ни прошло, его смерть оставалась для семьи незаживающей раной.

***

Вэнь Инь была пунктуальной девушкой. Они договорились на два часа, но когда Чу Цюбай в без десяти два, толкнул дверь салона, она уже ждала внутри.

— Цюбай!

Она была идеальной невестой, мастером светских манер. Увидев его, она тут же подлетела ближе, взяла под руку с теплотой и пожаловалась:

— Моя мама в последние дни играла в карты, и кто-то её заразил простудой, теперь у неё температура. Я испугалась, что она тебя заразит, и отправила её отдыхать.

Она естественно объяснила своё одиночное появление на примерке, а затем повернулась к Хань Жуйцинь и поприветствовала:

— Тётя Хань, прошло всего пара дней, а вы стали красивее!

Польщённая Хань Жуйцинь, широко улыбнулась:

— Почему ты зовёшь меня тётей? Пора бы уже сменить обращение!

Вэнь Инь кокетливо хихикнула, и тут же радостно произнесла:

— Мама!

— Вот это по-нашему, умница, — Хань Жуйцинь снова оживилась.

Чу Цзянлай вошёл следом за Чу Цюбаем. Когда Вэнь Инь обратилась к нему, он не отозвался, лишь уставился на её свободную футболку и удобные балетки.

Свадебное платье было из коллекции ведущего бренда. Персонал салона, четыре-пять продавщиц, суетился вокруг предлагая помощь, подстраивая, измеряя. Но даже в этой слаженной суете возникла заминка: талия девушки оказалась шире.

Продавец позвала на помощь старшую коллегу, и вдвоём они, прилагая усилия, втянули Вэнь Инь в корсет.

Свадьба была уже на носу, это последняя примерка перед торжеством, и хотя подол платья специально сделали свободным, чтобы скрыть фигуру, живот Вэнь Инь всё равно выдавался.

То, что у Вэнь Инь до Чу Цюбая был парень, не было секретом в их узком кругу.

Улыбка с лица Хань Жуйцинь исчезла. Её взгляд метнулся к Чу Цюбаю.

Сын всё это время ожидал подвоха от Чу Цзянлая, но не мог и представить, что первой станет мать.

Почувствовав, как воздух в салоне сгустился, Вэнь Инь замолкла, не решаясь больше болтать. Она сохранила на лице подобающую случаю улыбку, но её полные мольбы глаза, то и дело обращались к Чу Цюбаю.

— Ты выглядишь потрясающе, — произнёс Чу Цюбай. Он считал, что не должен ни перед кем отчитываться в тайнах своей личной жизни. Он подошёл к зеркалу, обнял невесту сзади, нежно прижавшись, и уютно устроился подбородком в ямочке её плеча.

Никогда не стоявшая с ним так близко, Вэнь Инь напряглась, но тут же взяла себя в руки.

Сотрудницы салона, не видя подспудной драмы, наперебой осыпали пару комплиментами, восхищаясь ими.

Почувствовав смятение девушки, Чу Цюбай ободряюще улыбнулся и, игнорируя взгляд Чу Цзянлая, протянул руку, поправил упавшую на плечо Вэнь Инь прядь волос, да прошептал ей на ухо так тихо, что слышала только она. Напряжение в её теле мгновенно ушло.

Затем Чу Цюбай повысил голос, сказав тепло:

— Но, Вэнь Инь, похоже наш с тобой сюрприз вот-вот станет достоянием общественности!

Его нежная манера сама по себе намекала на разгадку, делая её очевидной:

— Мама, не хмурься так. Малышу уже больше двух месяцев, и это двойня. Разве не поздравишь нас? Я стану отцом...

Сидевшая в зоне ожидания Хань Жуйцинь вскочила с диванчика и на её лице отразилась сложная гамма чувств. В их доме так давно не раздавался детский смех.

За эти считанные минуты её эмоции проделали головокружительный путь и она не выдержала, заплакав.

Увидев мать на грани рыданий, Чу Цюбай понял, он пережил ещё один шторм. В душе он выдохнул с облегчением, но не посмел даже краешком глаза взглянуть на Чу Цзянлая.

После ужина Вэнь Инь, обычно сдержанная в звонках, неожиданно набрала его первой.

Взгляд Хань Жуйцинь, разглядывавший её живот во время примерки, вызвал беспокойство.

— Цюбай, я всё испортила... Я так волнуюсь. А вдруг мы не сможем всех обмануть?

Отношение Хань Жуйцинь во время примерки отражало то, что добрая половина общества думает о молодых матерях, забеременевших вне брака. На словах все такие либеральные и прогрессивные, но в глубине души на таких девушек вешают ярлыки.

Тем более что ребёнок под её сердцем принадлежал вовсе не Чу Цюбаю.

— Может, лучше рассказать всё?

— Вэнь Инь!

Вэнь Инь мгновенно осеклась.

В её памяти Чу Цюбай никогда не перебивал её так:

— Ничего сложного здесь нет, и мы никого не обманываем. Всё просто, ты беременна, и мы решили пожениться поскорее, чтобы всё было честно. Точка.

В такие моменты главное не поддаваться панике. Чу Цюбай принялся утешать её:

— Не накручивай себя. Моя мама просто не была готова к такому повороту, но ты же видишь, как она к тебе привязалась, как рада.

Он помедлил, а затем спросил:

— Вэнь Инь, ты уже сказала своим родителям о беременности?

— Угу, сказала, — поспешила ответить Вэнь Инь. — Но попросила их пока помалкивать, никому не рассказывать.

— И что они?

— Согласились. Я объяснила, что мы планируем объявить о ребёнке, когда ему исполнится три месяца, такая традиция в нашем городе. Они не стали допытываться, лишних вопросов не задавали...

— Отлично, — Чу Цюбай почувствовал себя лучше. — Видишь, ты всё делаешь как надо, всё идёт гладко. Не нужно понапрасну изводить себя, выискивая проблемы там, где их нет.

— Но я всё равно тревожусь...

— Никаких «но», — Чу Цюбай, опираясь на свой врачебный опыт успокоил её. — Во время беременности гормоны скачут, как ненормальные, и это нормально, ты становишься эмоциональнее, ранимее, всё воспринимаешь острее. Твоя нынешняя чувствительность не оттого, что ситуация ухудшилась, а лишь отголосок этих бурь в твоём теле. Не волнуйся, всё движется в верном направлении.

Вэнь Инь на том конце провода помедлила, её дыхание участилось. Чу Цюбай понял: её дневная собранность была всего лишь маской.

— Правда? Я правда не прокололась? Цюбай, я постоянно на нервах, особенно перед твоей мамой, всё время кажется, что вот-вот ляпну что-то не то, одно неверное слово, и всё рухнет. Она смотрит так, будто всё уже знает.

— Знает что? Она сейчас самая счастливая бабушка под небом.

— Но разве это не значит, что мы тем более не должны её обманывать? Цюбай, мне так стыдно перед ней. Ты столько для меня сделал, выручаешь на каждом шагу... Я даже не знаю, как и благодарить.

— Не говори так, — снова прервал её Чу Цюбай.

После повисшего между ними молчания он продолжил:

— Вэнь Инь, это ты мне помогаешь. Больше, чем можешь себе представить.

Девушка уловив внезапную тяжесть, не ответила.

Чу Цюбай заставил себя натянуть маску лёгкости:

— Ладно, хватит об этом. Твоя главная задача сейчас слушаться врачей, выбросить из головы все тревоги и стать примерной невестой, которая ложится спать с первыми звёздами.

За дверью раздался стук, и вслед за ним мать позвала его.

Не дожидаясь ответа, Хань Жуйцинь вошла, остановилась у стола и молча уставилась на сына.

— Вэнь Инь, у меня тут дело, давай на этом закончим. Всё остальное за мной, не переживай. Спи спокойно, доброй ночи.

Увидев, как он кладёт трубку, хозяйка дома Чу, всего несколько часов назад рыдавшая от счастья по поводу своего нового статуса бабушки, с серьёзностью смотрела на него:

— Это Вэнь Инь?

— Угу.

Мать придвинула стул и села напротив, устраиваясь для разговора.

Чу Цюбай почуял неладное, и поспешил сказать:

— Мама, если что-то хочешь сказать, говори короче. Сегодня я очень устал.

Мать смотрела на него несколько долгих секунд, а затем заговорила:

— Цюбай, скажи маме честно. Чей ребёнок у Вэнь Инь в животе?

Вопрос прозвучал внезапно и грубо.

Но Чу Цюбай изобразил искреннее удивление.

— Ты понимаешь, о чём говоришь?! — повысил он голос, но в глубине души шевельнулся тайный страх. — Ты в своём уме?

— А я тебя-то не знаю?

Как родная мать, она знала его лучше, чем он сам о себе думал.

— Сколько вы с ней вообще были вместе?

—Её живот явно не тянет на два месяца, а куда больше!

— По-моему, этот ребёнок вовсе не твой...

Чу Цюбай, теряя терпение от этой череды стремительных домыслов, оборвал её:

— Я же тебе днём сказал, у Вэнь Инь двойня!

Перед этим абсурдным намёком матери он выказал такую яростную, несвойственную ему защиту, как настоящий муж, вставший горой за свою жену.

— Может, хватит нести этот бред?

Эта перепалка мгновенно остудила воздух в комнате.

Для Чу Цюбая эта вспышка гнева, хоть и редкая, была вполне оправданной, в конце концов, мало какой мужчина сохранит хладнокровие, когда родная мать ставит под сомнение происхождение ребёнка в утробе его жены.

Но Хань Жуйцинь, столкнувшись с его гневом, не рассердилась. Она держалась как опытный прокурор на допросе преступника, и спокойно спросила:

— Ты уверен, что это я несу бред?

Чу Цюбай не желал попасть в её ловушку, стать подсудимым, вынужденным снова и снова доказывать свою невиновность. Он не стал подхватывать её реплику, а вместо этого предупредил:

— Госпожа Хань Жуйцинь, прошу вас, хватит плодить фантазии! Это не способствует сплочённости моей семьи, которую мы только начали выстраивать...

— Если ребёнок даже не твой, то о какой сплочённости может идти речь?

— Я же сам врач, разве я не разберусь, мой это ребёнок или нет?

— Если бы дело касалось Цзянлая, мне бы и беспокоиться не пришлось. Но ты... ты всегда такой сложный... У тебя в голове одни пациенты, ты целыми днями спасаешь жизни, забываешь поесть, пропускаешь обед, не замечая даже. Откуда тебе разбираться в таких тонкостях, как сроки беременности? К тому же, вы с ней едва познакомились, ты тут же умчался в Пекин, в Цзянху и не заглядываешь. Так скажи на милость, когда она успела от тебя забеременеть?

— Неужели это так трудно понять? — Чу Цюбай не выдержал. — Сколько раз повторять! В наши отношения она вкладывала куда больше, чем я! Ты же сама видела, как она моталась ко мне в Пекин все эти месяцы! Мы жили вместе, постоянно! Не веришь, так спроси у Чу Жун, она всё знает! И вообще, если бы не ты всё время подталкивала меня к ней, твердила «попробуй, попробуй», я бы и не подумал ни о чём!

Чу Цюбай, никогда прежде не бывавший таким напористым и агрессивным, выпалил это.

— Если с самого начала ты считала её женщиной, которая придёт ко мне с чужим ребёнком в утробе, чтобы я на ней женился, зачем же ты тогда её мне сватала?!

— Ты...

Хань Жуйцинь опешила.

Почуяв слабину, Чу Цюбай перешёл в наступление:

— Прости, мама, не хотел говорить так резко. Но если бы не твои бесконечные намёки, что мы с Вэнь Инь идеальная пара, что наши семьи создадут мощный альянс, твои жалобы, что у всех уже внуки бегают, а у тебя и невесты в помине нет... Я бы и взглянуть на неё не удосужился!

— Неужели ты думаешь, что в таких, едва начавшихся отношениях, я успел бы так сильно её полюбить, чтобы взвалить на себя чужого ребёнка? Если бы не её неожиданная беременность, я бы на ней не женился.

С детства Чу Цюбай был мягким и уступчивым по натуре. Кроме успешной учёбы, во всём остальном оставался совершенным профаном: бытовые навыки хромали, общение с людьми давалось с трудом.

Но он был хорошим человеком.

Однажды домашний учитель, преподававший многим отпрыскам семьи Чу, тактично заметил, что среди этих жаждущих власти ровесников из боковых ветвей, Чу Цюбай казался неогранённым нефритом.

Хань Жуйцинь знала, учитель был прав.

В этой стае Чу, где каждый готов перегрызть глотку конкуренту, не моргнув глазом, Чу Цюбай в лучшем случае был тем самым нефритом, а в худшем, упрямым булыжником.

Не умел бороться за своё, холоден снаружи, но раним внутри, легко сдавался, был лишён амбиций... Эти черты, столь нетипичные для отпрысков Чу, долгое время повергали Хань Жуйцинь в отчаяние.

Она боялась, что этот тихий, уступчивый сын будет вечно проигрывать в делах, в отношениях, в мире, где выживает сильнейший.

Чу Цюбай не был жаден до вещей, его эмоции текли ровно, без бурь. Хань Жуйцинь видела в нём воплощение беззащитности, человека, который не станет драться за себя. И вот теперь она впервые в жизни слышала от него речь, полную трезвого расчёта и циничного прагматизма.

Женщина впилась взглядом в его лицо, пытаясь разглядеть хоть искру фальши.

Но тщетно.

Эта новая, незнакомая ей острота в Чу Цюбае была одновременно чужой и до боли знакомой. Она идеально совпадала с тем безжалостным выражением, что так часто мелькало на лице Чу Чжэньтяня в её воспоминаниях.

Что же такое брак в семье Чу?

Скреплённый печатью договор. Союз двух семей, начинающих совместное завоевание новых территорий, где удача одних означает общую победу, а падение ведёт к разорению. Его заключают на фундаменте условий: деньги, связи, власть. А любовь здесь является всего лишь декоративным элементом.

Всегда слепой в делах сердца Чу Цюбай, внезапно прозрев, стал точной копией Чу Чжэньтяня, таким же проницательным и расчётливым.

Хань Жуйцинь не знала, радоваться ей этому или плакать.

— Не сердись. Мама просто боится за тебя, переживает. Ты всегда был таким, не умеешь по-настоящему постоять за себя. Ладно, ладно... Не буду больше. Раз ты уверен, что ребёнок твой, что женишься на ней без сожалений, мне и говорить нечего. Уже поздно, иди отдыхай.

Чу Цюбай кивнул, едва слышно прошептав:

— Спокойной ночи.

Но на этот раз он не поднялся, как делал всегда, чтобы проводить мать и открыть ей дверь. Он остался сидеть за столом, провожая её взглядом.

Он чувствовал себя опустошённым до той степени, когда даже простое движение, притворная забота, казались непосильным подвигом.

Дверь бесшумно закрылась. Чу Цюбай медленно повернул голову к окну. Подсвеченное огнями города стекло отражало его суровое лицо.

Взгляд его упал вниз, на стол, где стояла старая школьная фотография: он и Чу Цзянлай.

Эти два юноши, обнявшись, пережили все десять лет радостей и невзгод.

Их давно забытые улыбки вызвали в груди Чу Цюбая гулкую, бездонную пустоту. Он не смог улыбнуться в ответ.

Глава 10

Препирательства с матерью перед сном окончательно добили его и без того подавленное, тревожное состояние. Сон был беспокойным и прерывистым, пока Чу Цюбай не глотнул несколько снотворных и не провалился наконец в тяжёлую дрёму.

И даже этот скудный отдых в середине ночи безжалостно оборвался незваным гостем.

Чу Цюбай с трудом вынырнул из липкой пелены сна. Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать, что на его кровати теперь лежит кто-то еще. Аккуратно застёгнутая на все пуговицы перед сном пижама была бесцеремонно распахнута от пояса до самой груди, и полы её растрепались сильнее, чем прилипшие ко лбу в беспорядке пряди волос.

Мгновенная растерянность сменилась приступом ярости.

— Чу Цзянлай! — прохрипел он, пытаясь сбросить с кровати наглого нарушителя спокойствия.

— Я здесь! — отозвался тот.

Грозный рык Чу Цюбая нисколько не смутил того, кто похитил его сон. Напротив, тот лишь обнаглел, придвинувшись ближе. Он был похож на хитрого голодного волка, который уцепился лапами за край котла с наваристым бульоном и ни за что не хочет уходить, выжидая момент, чтобы урвать хоть глоток.

— Ты совсем рехнулся? Не спишь и устраиваешь цирк посреди ночи! — возмутился Чу Цюбай.

— Я как раз собираюсь спать.

И, как в подтверждение своих слов, этот «голодный волк» с улыбкой в глазах расстегнул на рубашке две пуговицы.

— Брат Цюбай, я веду себя прилежно. Смотри, я уже раздеваюсь, значит, правда хочу спать.

Лишь теперь Чу Цюбай, зажатый в его объятиях, уловил исходящий от него лёгкий перегарный шлейф.

Дыхание Чу Цзянлая было горячим и прерывистым, голос низким и хриплым:

— Прежде чем твой верный рыцарь официально отправится на покой, не будет ли ещё каких приказаний, дорогой брат Цюбай?

— Отпусти! Немедленно!

— Не отпущу… — Чу Цзянлай тихонько рассмеялся. — Твой рыцарь исполнит любое твое желание. Кроме этого.

Чу Цюбай в отчаянии сделал новую попытку вырваться.

С тех пор как младший брат взял в руки семейный бизнес, все в отрасли в один голос твердили о его молниеносной хватке и незаурядном таланте. Старые подчинённые Чу Чжэньтяня вздыхали с гордостью, у семьи Чу наконец-то появился достойный преемник.

Но перед Чу Цюбаем этот «коммерческий гигант», на которого возлагали столько надежд, всегда вёл себя как ребёнок.

У Чу Цюбая не было ни малейшего желания потакать его безумствам. Собрав силы, он рванулся из хватки и потянулся к выключателю ночника.

Свет загорелся, безжалостно обнажая все детали и вытаскивая на поверхность любой абсурд и скрытые пороки.

Чу Цзянлай стоял на одном колене на постели, и на его красивом лице лежала пьяная дымка. Скорее он походил не на рыцаря, а на принца, который после пира забрёл не в те покои.

И если его глаза ясно выдавали опьянение, то Чу Цюбай с наполовину спущенными пижамными штанами выглядел куда более растерянным и уязвимым.

«Невинный щенок» ничуть не смутился свету. Он и не думал отступать, искренне веря, что не делает ничего дурного, просто хочет прижаться к любимому брату.

— Брат Цюбай…

Воспользовавшись хмельной смелостью, Чу Цзянлай снова липко прильнул к нему. Терпение Чу Цюбая лопнуло:

— Ты успокоишься наконец или нет?

— Нет! — Голос брата, которого уже несколько раз отталкивали, зазвучал громче. В его полных сдавленной ярости глазах мелькнула такая холодная тьма, что Чу Цюбай усомнился, а пьян ли он вообще?

— Уже за полночь! И неужели ты до сих пор надеешься, что я от всего сердца пожелаю вам с ней вечного союза, да скорейшего прибавления?!

Произнеся «скорейшего прибавления», Чу Цзянлай поморщился, и мрачная холодность мгновенно сошла с его лица, сменившись глубоким негодованием. Он усмехнулся с иронией:

— Хотя, похоже, мои благословения вам и не особо нужны…

— Ведь она уже два месяца как беременна…

Только что полные злобы и тьмы глаза вдруг подёрнулись влагой, веки медленно покраснели. Он и правда был виртуозом в этом деле. Каждый раз его слёзы лились так искренне, что могли разорвать сердце кому угодно.

В последнее время Чу Цюбая часто накрывало странное чувство нереальности. Оно накатило и сейчас, делая мир расплывчатым, оставляя его в полной беспомощности. Он мог лишь безучастно смотреть на собеседника.

Эта равнодушная тишина отозвалась на лице Чу Цзянлая ещё более острой, яркой болью. Он вцепился в край пижамы старшего брата и не отпускал:

— С тех пор как мы вернулись из столицы, я только об этом и думаю… Почему именно Вэнь Инь? Почему ты выбрал её?

Этот край ткани стал хвостом кометы из его слёз. И когда Чу Цзянлай сжал его так отчаянно, притворявшийся непробиваемым Чу Цюбай дал трещину. Его захлестнула волна горечи.

Сердце сжалось, будто выжимали лимон, и кислый сок, смешанный с сомнениями, обидой и страхом, хлынул наружу, заливая всё вокруг.

Чу Цюбай давно понимал, что брат не так прост. Он даже допускал, что у того могут быть небольшие психические отклонения, ведь выражение чувств Чу Цзянлая к нему было слишком экстремальным, непохожим на общение с другими. В нём было что-то наигранное.

Мужчина не был глупцом. Он всё видел. Но он обманывал себя, убеждая, что если эти пышные эмоциональные спектакли Чу Цзянлай закатывает только для него одного, то пусть так.

Чу Цзянлай был новичком на сцене, а Чу Цюбай был готов предоставить ему площадку для репетиций, стать его единственным зрителем или даже декорацией, да чем угодно, лишь бы это было нужно брату.

Ну и что с того, что у него проблемы с восприятием эмоций? Сам Чу Цюбай тоже далёк от идеала: медлительный, без амбиций, лишённый авантюрной жилки.

А Чу Цзянлай стал для Чу Цюбая той единственной рискованной возможностью, которую он хотел ухватить в жизни. Как единственная в мире луна, пусть и вся в кратерах, это не умаляет её уникального сияния.

— Я тоже думал, в чём же моя вина… — Чу Цзянлай с покрасневшим носом и растрёпанными волосами на лбу выглядел точно мальчишка, которого старший брат поставил в угол за невыученные уроки.

Чу Цюбай по-прежнему смотрел на него бесстрастно, но та ледяная броня, что сковывала его до кончиков волос, начала таять.

Он думал, что такая яркая, живая боль не может быть поддельной.

Пусть и выражена с театральным надрывом, но страдания Чу Цзянлая выглядели подлинными.

Но если эта боль настоящая… то как тогда тот самый Чу Цзянлай, что рыдает над его грядущей женитьбой, мог нанести те самые, жестокие раны?

Все улики указывали: проблемы с эмоциями у Чу Цзянлая куда серьёзнее «небольших отклонений».

Он, вероятно, был холодным, жестоким, эгоистичным, патологическим лжецом и прирождённым актёром.

Но по какой-то непостижимой причине именно к нему, Чу Цюбай всегда проявлял такую мягкотелость, что не мог остановиться, даже дойдя до края пропасти, он не повернул бы назад.

— И что? Разобрался? — спросил Чу Цюбай.

— Угу, — Чу Цзянлай с красными глазами осторожно придвинулся, точно кошка, подкрадывающаяся к воробью. Помолчав, он продолжил: — Сначала я перебирал все причины, но постоянно уходил от главной…

— А теперь?

— Прости меня. — Он опустил голову ему на плечо и произнёс заискивающе: — Брат Цюбай, я был неправ…

Он извинился.

Сердце Чу Цюбая тяжело дёрнулось, будто схватив приступ тахикардии. В груди вспыхнул жар, а ладони мгновенно похолодели. На лице всё ещё было спокойствие, но челюсти одеревенели, не давая выдавить ни слова. Прошло немало времени, прежде чем он сумел сказать:

— В чём именно ты был неправ?

— Не должен был скрывать от тебя встречи с другими девушками…

Чу Цюбай замер, позволяя тому мягко прильнуть ещё ближе. Младший брат продолжил с искренностью в голосе:

— Но между мной и ними, ровным счётом ничего не было.

А, так вот за что он извиняется.

Всего лишь верхушка айсберга среди десятков других, куда более мрачных тайн.

— Я даже думал, ты никогда не узнаешь, — произнёс Чу Цзянлай и тут же ввернул вопрос: — Кто тебе рассказал? Чу Жун?

Круг общения Чу Цюбая был узким и простым, и среди близких Чу Жун действительно была самой вероятной разносчицей подобных сплетен. К тому же она довольно долго жила в Нью-Йорке, даже если сейчас её там нет, пара глаз и ушей у неё наверняка осталась.

Видя, что Чу Цюбай молчит, Чу Цзянлай заметил:

— Обожает она смотреть, как другие горят. И подлить бы ещё масла в огонь, ей только в радость.

— Какое отношение это имеет к ней? — Чу Цюбай ненавидел, когда брат тактически уводил разговор в сторону, и ещё больше ненавидел, когда тот сваливал собственные грехи на других.

Он уклонился от подбородка, который тот пытался удобнее устроить у него на плече.

— У тебя что, позвоночник отсутствует? Сидеть прямо самостоятельно не можешь?

— Чу Жун настраивает тебя против меня своими сплетнями, а ты ещё и помогаешь ей меня ругать…

— Ты хочешь сказать, это Чу Жун заставляла тебя ходить на свидания с этими девушками?

— Не заставляла, конечно. Но когда она злонамеренно преподносит тебе мои деловые ужины как свидания, это в миллион раз хуже!

Чу Цзянлай гнул свою линию уже безо всяких оснований, но с непоколебимым апломбом:

— Я так и знал, что это она! В её-то годы! Сама влюбиться нормально не может, замуж выйти, так хотя бы другим палки в колёса вставляет!

— Чу Цзянлай!

Услышав своё полное имя из его губ, тот мгновенно смолк.

— Не сваливай вину на других! И когда это я сказал, что мне рассказала Чу Жун?

— А если не она, то кто?

— Если не хочешь, чтобы узнали, не делай. Чу Цзянлай. Ты просто не считаешь себя виноватым.

Снимки действительно прислала Чу Жун, по-дружески, в качестве пикантной семейной сплетни. Без злого умысла.

Чу Цзянлай, никогда не появлявшийся с девушками на публике в Китае, в Европе и Америке вёл себя куда раскованнее и начал заводить множество знакомств. Она просто поделилась этим как занятной новостью, не более того. Тётушка Чу Жун и представить не могла, какое значение для Чу Цюбая имел тот факт, что Чу Цзянлай тайком водил разных девушек в отели.

Похоже, после возвращения из столицы в Цзянху Чу Цзянлай в самом деле много думал, отсюда и этот неуклюжий спектакль, попытка «спасти Чжао, осадив Вэй»*1.

Чу Цюбай снова почувствовал ту самую, до костей пробирающую усталость и озноб.

— Ладно. Обсуждать это уже бессмысленно. Иди спать. Уже поздно.

Но незваный гость, которого пытались выставить за дверь, и не думал уходить. Вместо этого он крепко схватил Чу Цюбая за руку и тут же начал умоляюще каяться:

— Не гони меня, брат Цюбай. Ты прав, неважно, кто тебе рассказал. Вся вина на мне.

Чу Цзянлай походил на провинившуюся собаку, которая, опустив голову, виляет хвостом, демонстрируя преданность.

— Но я клянусь! Между мной и ними не было ничего серьёзного! Просто… друзья подшучивали, я не смог отказать, вот и встречался иногда…

Чу Цюбай не представлял, какие именно «подшучивания» могли быть, из-за которых он вёл девушек прямиком в отель. Но суть была не в этом. Суть была в…

Он попытался прикоснуться к тому болезненному, запертому наглухо эпизоду. Но стоило мысли приблизиться к этой запретной зоне памяти, как мозг начинал работать с тяжким скрипом, точно заржавевшая машина. В глазах темнело и плыло, в ушах стоял оглушительный гул, такой, какой возникает, когда шестерёнки трутся друг о друга без смазки, насухо.

Суть была в…

Его сознание напоминало старый телевизор, давно вышедший из строя. На экране всплывали разрозненные, неприглядные кадры, искажённые помехами от плохого сигнала. Эти смазанные обрывки были осколками разбитого стекла, которые резали бешено колотившееся сердце, оставляя бесчисленные рваные раны.

Боль была одновременно осязаемой и призрачной. Казалось, его тело разорвали на части, а потом грубо сшили, и из каждого шва сочилась бесконечная кровь, оставляя шрамы, которым не суждено зажить.

Он снова, неизбежно, вспомнил ту лампу в своей спальне, «Скрытые трещины». Виски пульсировали, сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. Подкатила тошнотворная дурнота.

Гладкая простынь стала для него мерзким языком чудовища. А сам Чу Цюбай был обнажённой жертвой, запертой в пасти этого монстра, неспособной вырваться и уже осквернёной.

Того, что именно мог натворить Чу Цзянлай… он действительно не хотел вспоминать.

Воспоминания делали невыносимым даже простое существование. Пользы от них не было никому. Лучше остановиться. Лучше просто… отпустить.

— Брат Цюбай, я правда не делал ничего, что могло бы предать тебя… Прости меня, пожалуйста? Я правда… правда не могу тебя потерять.

Чу Цзянлай, «не могущий его потерять», выглядел самым жалким существом на свете. А старший брат, который мог его с лёгкостью оттолкнуть, выглядел настоящим злодеем.

Но если принять на себя роль злодея, становится проще дистанцироваться от трагедии жертвы.

Неведение — блаженство.

По сравнению с полной, жестокой правдой, частичная искренность не такой уж плохой выбор.

Ни много, ни мало, ровно столько, чтобы поставить приемлемую точку в этой запретной истории. В конце концов, у него больше не осталось сил столкнуться с большим.

Чу Цюбай, подумал об этом, чувствуя себя грязным и глупым.

Сноски:

*1. «Спасти Чжао, осадив Вэй», это классическая китайская военная стратегия, означающая решить проблему не прямым, а обходным путём, атаковав противника в его слабом месте, чтобы вынудить его отступить.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 11

В день свадьбы выдался удивительно спокойный четверг. С утра накрапывал дождь, но быстро кончился, лишь оставив землю влажной, к счастью без луж.

Дом семьи Чу стоял в тихом уголке шумного города, в окружении построек в стиле Удака*1. Осенью и в самой усадьбе, и в окружающем её квартале открывались прекрасные виды, да и погода стояла самая подходящая.

У окна с квадратными стёклами и белыми, чисто английского стиля, рамами стоял Чу Цюбай, не сомкнувший глаз всю ночь. Он раздвинул шторы, и взору открылся сад, полный сочной зелени, перемешанной с оранжевыми и золотыми листьями. Картина эта внезапно напомнила ему об одном осеннем дне много лет назад.

Тот день был куда холоднее нынешнего.

В новостях несколько дней подряд пугали холодным фронтом, наступающим на Шанхай. Дождь лил не переставая, и к утру не было видно ни малейшего просвета.

А на следующую ночь пятнадцатилетний Чу Цзянлай, под предлогом боязни грома, сумел остаться в его комнате и не ушёл.

Чу Цюбаю тогда было двадцать. Возраст невероятной юности, когда ты ещё ничего по-настоящему не понимаешь, но уже мнишь себя всезнайкой, прозревшим все коварства мира.

По ночам ему снились кошмары, но самые страшные из них сводились к тому, что он является на защиту диплома, а все тщательно подготовленные материалы бесследно исчезают.

Тот Чу Цюбай и представить себе не мог, что через несколько лет эти сны о пропавшей дипломной работе будут казаться ему почти что светлыми грёзами по сравнению с тем, что ждёт впереди.

В четырнадцать Чу Цзянлай резко пошёл в рост. Он не просто вытянулся, а вместе со своим миловидным лицом обрёл черты бурлящей юношеской силы. Хотя его «взросление» в те дни было очевидным, привычка под любым предлогом упрямо оставаться в комнате старшего брата ни на йоту не изменилась.

Когда Чу Цюбай проснулся, Чу Цзянлай ещё спал. Поза у него была идеальная, одной рукой он держался за предплечье Чу Цюбая, другую расслабленно положил на живот. Но выражение лица во сне было куда холоднее и жёстче, чем наяву. Стоило Чу Цюбаю пошевелиться, как брат мгновенно проснулся. В его широко распахнутых глазах не осталось и следа сонной мути, только ясная, отстраненная зоркость. Чу Цюбай, всё это время наблюдавший за спящим, даже вздрогнул от неожиданности.

Увидев его немного ошарашенное лицо, младший брат расплылся улыбке и произнёс гнусавым голосом только что проснувшегося человека:

— Доброе утро, брат Цюбай.

— Доброе, — отозвался Чу Цюбай, одновременно высвобождая предплечье из его хватки. — Хорошо спал?

— Плохо, — сказал Чу Цзянлай. Голос у него недавно прошёл период ломки и звучал теперь насыщенно, приятно, хоть и не так звонко, как раньше. Но детская искренность, с которой он всегда капризничал перед братом, осталась прежней.

Сразу после сна волосы у него на лбу всегда торчали в разные стороны, открывая широкий лоб и полные яркой, невинной чистоты глаза.

— Почему? — Чу Цюбай протянул руку, чтобы пригладить эту растрёпанную шевелюру. — Гроза помешала? Приснился кошмар?

Чу Цзянлай естественно придвинулся, уткнувшись лицом в его грудь, неразборчиво промычал «Мм…» и потом мягко, жалобно добавил:

— Приснилось, что ты меня бросил.

— Как такое возможно, — рассмеялся Чу Цюбай. — Бросить несовершеннолетнего, преступление.

— А когда я вырасту? — Чу Цзянлай поднял голову. Распахнутый ворот пижамы обнажил красивую, выступающую ключицу. Взгляд Чу Цюбая на секунду задержался на впадинке у его плеча, после чего он поднял руку и аккуратно поправил слишком расходившийся ворот.

Чу Цзянлай, казалось, совершенно не осознавал подтекста в этой позе и продолжал смотреть снизу вверх с невинным выражением:

— Когда я вырасту, бросать меня уже не будет преступлением…

— А зачем мне тебя бросать? — Чу Цюбай отвёл взгляд. — Это же сто с лишним цзиней мяса. Я столько сил вложил, чтобы откормить тебя до такого состояния. Как я могу просто взять и отказаться?

Чу Цзянлай прыснул со смеху:

— Точно!

— Ладно, не лежи, иди умывайся, — Чу Цюбай, точно выдёргивая редьку, стащил его с постели. — У меня в четверть девятого групповая встреча, займёт полчаса, потом позавтракаем вместе. Или, если голоден, можешь поесть сейчас.

— Не голоден, — сказал Чу Цзянлай. — Буду ждать тебя.

Прошло всего три дня с тех пор, как Чу Цюбай получил от классного руководителя жалобу на Чу Цзянлая, якобы тот держится холодно и отчуждённо с одноклассниками, ведёт себя своевольно и совершенно не считается с коллективом.

Двадцатилетний Чу Цюбай решил, что учитель, наверное ошибается. Перед ним был ребёнок, который даже завтракать хотел только вместе с ним. Как это совместить с портретом холодного, безразличного к правилам отшельника, лишённого духа товарищества?

Чу Цюбай быстро привёл себя в порядок и отправился в кабинет. Но групповое обсуждение закончилось на удивление быстро, из пяти участников двое не явились, и встречу пришлось перенести.

Раздражённый, Чу Цюбай захлопнул ноутбук, и шлёпая тапочками, налегке спустился вниз. Но Чу Цзянлая не было ни в гостиной, ни в столовой.

Телефон остался в кабинете, возвращаться за ним не хотелось, и Чу Цюбай просто обошёл весь дом в поисках брата.

Отец, Чу Чжэньтянь, был поглощён делами и дома появлялся редко. Мать, Хань Жуйцинь, вращалась в своём кругу и возвращалась лишь к ночи, чтобы переночевать.

Чтобы иметь возможность чаще бывать дома и присматривать за Чу Цзянлаем, который перескочил через класс и пошёл в старшую школу, Чу Цюбай подал документы в университет в том же городе.

Он искал парнишку довольно долго, но так и не нашёл. В конце концов служанка подсказала:

— Молодой господин в маленьком саду, кажется, к нему гость пришёл.

Тогда Чу Цюбай переобулся в уличное и направился к саду у входа.

Дождь уже стих, но воздух оставался холодным и промозглым. Под низким серым небом Чу Цюбай шёл по внешней дорожке, ведущей к саду, скрестив руки на груди. Он уже пожалел, что не накинул куртку, и раздумывал, не вернуться ли, как вдруг увидел Чу Цзянлая.

Тот стоял на аллее, соединявшей главный дом с воротами, метрах в пятидесяти от сада. Рядом с ним была девушка в осенней школьной форме, с волосами средней длины.

Почему-то Чу Цюбай остановился, в двухстах метрах от них по прямой. Кожа у девушки была очень белой, рост высоким. Она явно любила и умела наряжаться, в такую погоду она не надела колготок, и из-под тёмно-серой плиссированной юбки виднелись две стройные, белые ножки.

Чу Цюбай не мог разглядеть её лицо, но уже решил про себя, что она, наверняка красавица.

Девушка, похоже что-то говорила без остановки, и в какой-то момент протянула руку, пытаясь схватить Чу Цзянлая за руку. Но тот, засунув руки в карманы, отступил на шаг, и она ухватила воздух.

Как брату, ему следовало бы подойти и сказать Чу Цзянлаю, что стоять с руками в карманах и с каменным лицом, разговаривая с девушкой, невежливо. Но как просто Чу Цюбай, он не испытывал ни малейшего желания его поправлять.

Сделав ещё несколько шагов, Чу Цюбай наконец разглядел действительно прекрасное лицо девчушки. Овальное, обрамлённое густыми чёрными, слегка вьющимися волосами, а на щеках блестели следы слез.

Несмотря на явное отторжение, она продолжала упрямо следовать за ним и сказала:

— Неужели мы не можем хотя бы попробовать?

В тот туманный, серый осенний день, глядя на них издалека, Чу Цюбай вдруг почувствовал, как в горле поднимается едкая, необъяснимая горечь.

Он конечно понимал, это не та эмоция, которую должен испытывать старший брат, узнав, что его младшему брату признаётся красивая девушка. Но ничего не мог с собой поделать.

Он должен был бы спокойно подойти, научить Цзянлая, как тактично принять или отвергнуть чужое чувство. Или ещё лучше: тихо уйти, оставив юных, только открывающих для себя любовь, наедине.

Но Чу Цюбай не сделал ни того, ни другого. Он стоял в одиночестве на том же месте, как «герой», подвергшийся жестокому шантажу, вынужденный против воли жертвовать всем своим миром, лишь бы сохранить в неё видимость порядка и не дать ему рухнуть.

— Попробовать?

— Да!

— Зачем? — спросил Чу Цзянлай.

— Потому что...

— Потому что ты любишь меня?

Лицо девушки мгновенно покраснело. После долгой, тягостной тишины она, с глазами полными слёз твёрдо кивнула.

— Но какое это имеет ко мне отношение? — на холодном лице Чу Цзянлая проступило нетерпение, смешанное с явным отвращением. — Ты меня любишь, и что мне с того? Разве только из-за твоих чувств я теперь обязан с тобой «попробовать»? Тогда мне действительно целыми днями больше ничего делать не придётся.

Он свысока добавил:

— В конце концов, таких навязчивых и отвратительных особ, как ты, больше, чем тараканов на кухне дешёвой забегаловки.

Девушка, которую только что сравнили с тараканом, остолбенела, не в силах поверить, что такие жестокие слова могли слететь с губ Чу Цзянлая.

— Как ты можешь так говорить?

— А почему нет? — Чу Цзянлай по-прежнему не вынул рук из карманов. Он почти жестоко вскинул подбородок и без тени чувств приказал: — Уходи. Не торчи здесь. Убирайся с моего двора.

Девушка, получившая этот страшный удар, разрыдалась ещё сильнее. Даже Чу Цюбай, вовсе не желавший, чтобы брат принял её ухаживания, не мог не почувствовать к ней острой жалости.

— Чу Цзянлай! — закричала она сквозь слёзы. — Из-за тебя меня все девчонки травили! Из-за тебя в школе со мной никто не разговаривает! Ты знаешь, как они меня за глаза обзывают? Ты знаешь, что я...

— Хватит, — безжалостно прервал он, не дав договорить. — Что там с вами происходит, меня абсолютно не касается. Есть ещё дела, одноклассница? Если нет, уходи.

С этими словами Чу Цзянлай отступил на два шага. И прежде чем он повернулся, чтобы уйти, девушка внезапно бросилась вперёд, вцепилась в край его одежды и с отчаянной мольбой в голосе выдохнула:

— Я скоро умру, Цзянлай! Если даже ты так ко мне... у меня правда не осталось сил жить! Я умру!

Услышав этот полный отчаяния «предсмертный плач», Чу Цзянлай не проявил ни капли сочувствия. С явным отвращением, будто отстраняясь от заразы, он вырвал ткань из её дрожащих пальцев.

— Отвали от меня...

Он холодно опустил глаза и произнёс:

— Не смей так меня называть. Противно до тошноты.

Вскоре после этого, из-за непрекращающейся и беспощадной травли, та девушка была вынуждена перевестись в другую школу. Она ещё несколько раз приходила к дому Чу Цзянлая, надеясь увидеться, но он так больше и не вышел к ней. Прошло несколько лет, и Чу Цюбай случайно узнал, что после перевода она проучилась на новом месте всего месяц.

Приятель рассказал ему:

— Та самая, что к Цзянлаю приставала, фамилия Цзун... В итоге в университет так и не поступила.

В его глазах, полных сплетнического любопытства, мелькнула искренняя, пусть и поверхностная, жалость:

— Она умерла.

— Умерла? — переспросил Чу Цюбай.

— Ага. Говорят, с крыши спрыгнула. Через несколько дней после перевода, сиганула с седьмого этажа. Полиция без колебаний признала самоубийством.

В тот день Чу Цюбай долго стоял один на той самой аллее, где девушка признавалась в любви Чу Цзянлаю.

Он снова и снова вспоминал её полные слёз и боли глаза, и ту отчаянную фразу: «Я умру».

В смятении и тревоге он мысленно читал «Сутру сердца», ту, что рассеивает кармические преграды и избавляет от страданий.

Бодхисаттва Авалокитешвара, пребывая в глубокой праджня-парамите, явил: вот пять скандх, и все они пусты. Шарипутра, форма не отлична от пустоты, пустота не отлична от формы; форма есть пустота, пустота есть форма...

С какими именно сложными, переплетёнными чувствами он в итоге вернулся домой, Чу Цюбай так и не вспомнил. Помнил только, что из-за лёгкой одежды и долгого стояния на холодном ветру к вечеру его сразила простуда, а ночью поднялся жар.

Хань Жуйцинь была в Париже с подругами на шопинге, и потому у его постели, с холодным компрессом в руке, всю ночь напролет, не смыкая глаз, просидел Чу Цзянлай.

Долгое время после этого Чу Цюбай был убеждён, даже если Чу Цзянлай и впрямь чудовище, лишённое всякого сострадания и эмпатии, то возвращаясь в своё гнездо и сталкиваясь с ним лицом к лицу, он всегда будет бережно и тщательно прятать свои острые, опасные когти.

И, подумав так, он мог уже не обращать внимания на то, что все вокруг описывают Чу Цзянлая тигром, леопардом или шакалом. Это не могло поколебать тот нежный, трогательный образ, что навсегда остался в его сердце.

Будда говорил: знающий грешен, кармические преграды трудно искупить; небесный путь в колесе перерождений, возмездие неотвратимо и настигает каждого.

Чу Цзянлай был эгоистичен, холоден, лишён самой важной, фундаментальной связи с этим миром. Намеренно или нет, он совершил множество тяжких грехов. Но возмездия или наказания для него не будет.

Потому что все его кармические пропасти и глубокие греховные рвы Чу Цюбай готов был заполнить заслугами и добродетелями всей своей жизни, не жалея ничего.

Сноски:

*1. Удак, это китайское произношение знаменитого шанхайского архитектора венгерского происхождения Ласло Худека, автора многих знаковых зданий города.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 12

В сравнении с роскошными банкетами, которые закатывали отпрыски других знатных семей, церемония Чу Цюбая была скромной. Он и Вэнь Инь изначально договорились обойтись без всяких формальностей, но под давлением родителей с обеих сторон уступили, устроив банкет для узкого круга самых близких.

Однако, как гласит пословица, у богатого в горах, и родня найдётся*1. Семья Чу, копившая состояние четыре поколения, даже пригласив только ключевых родственников да друзей, собрала гораздо больше гостей, чем иная семья в полном составе.

Безопасность в отеле обеспечивала всемирно известная охранная компания. Её руководитель с полной уверенностью заверил Чу Цюбая, что «даже муха чужая не проскочит».

Но Чу Цюбая беспокоила не какая-нибудь муха. Его тревожило присутствие Чу Цзянлая, который ради своего обещания быть на свадьбе остался в Цзянху, хотя должен был уже улетать в Синьчэн на важное совещание.

В отличие от Чу Цюбая, не сомкнувшего глаз всю ночь, Чу Цзянлай выглядел куда свежее и собраннее, чем в день прилета из Америки. Он держал в руке бокал шампанского и непринужденно вёл светские беседы, обмениваясь с гостями любезностями.

Когда появилась Вэнь Инь, Чу Цюбай на мгновение отвлёкся, опасаясь, что брат плеснёт шампанским в лицо невесте. Ему всё время чудилось, что в его улыбке притаился скрытый клинок, и стоило отвернуться, как с губ сойдёт любая вежливость, уступив место ядовитому, мрачному взгляду, устремлённому на невесту.

Чу Цюбай думал, что если бы они жили в детективном романе, невеста вскоре после свадьбы исчезла бы бесследно, а Чу Цзянлай неизбежно стал бы подозреваемым номер один.

Но в реальности тот с начала и до конца не совершил ни единого неуместного движения. Перед невестой в подвенечном платье он, как и все, изобразил вежливое восхищение и даже, следуя за эмоциональным ведущим, несколько раз присоединился к аплодисментам, символически хлопая в ладоши.

Зато сам Чу Цюбай был рассеян и не собран. Когда настала очередь жениха говорить, ведущий окликнул его трижды, но он не отреагировал. В конце концов Вэнь Инь с улыбкой взяла инициативу на себя, сгладив неловкость.

Чу Цзянлай сидел в пяти метрах от него. Он был в красивом костюме за самым почётным, родственным столом, где благодаря «заботе» старших справа от него усадили дочь одного высокопоставленного чиновника, примерно его ровесницу.

Его выдающийся рост и внешность создавали ощущение недоступности, а в этом зале, под сценическим светом, он выглядел ещё более неприступным, чем обычно. Девушка с громкой репутацией гордячки, вопреки слухам, сама активно заводила с ним разговор, задавала вопросы. Чу Цзянлай терпеливо отвечал на каждую реплику, сохраняя на лице светскую, дежурную улыбку.

Взгляды братьев пересекались несколько раз за время речи Чу Цюбая о браке, и это не было случайностью. Каждый раз Чу Цзянлай вежливо кивал, как младший брат, искренне желающий счастья старшему в супружестве, не нарушая ни единого правила приличия.

Стоя на сцене и произнося неискреннюю речь, Чу Цюбай как ни в чём не бывало отводил глаза. Благодаря своей феноменальной памяти он без запинки повторил трогательное послание, сочинённое Вэнь Инь. Его врождённо прохладный тембр голоса смягчал чуть преувеличенные эмоциональные пассажи, делая их тёплыми и трогательными, так что многие гости не могли сдержать слёз.

Сидевшая слева от Чу Цзянлая Хань Жуйцинь смотрела на сцену, и так же растрогалась, в её взгляде было столько глубоких чувств, что Чу Цюбаю стало невыносимо стыдно.

Распространять такую грандиозную ложь, собрать всех этих старших родственников и друзей, искренне желающих ему счастья, заставлять их в полном неведении участвовать в этом спектакле, было по-настоящему недостойно.

Но у него не было иного выхода.

Пусть это эгоизм. Пусть глупость.

Пусть считают его блудным сыном, сбившимся с пути.

Ведь в этом мире и так мало тех, кто доживает до седин, и так много ложных дорог.

Другим небольшим кульминационным моментом свадьбы стало объявление отца Вэнь Инь, Вэнь Цзяньбиня, о двойной радости.

— Я искренне благодарен всем за то, что вы почтили своим присутствием свадьбу моей дочери… — после целой вереницы вежливых фраз, изрядно выпивший Вэнь Цзяньбинь с воодушевлением поделился новостью. — Все здесь близкие и друзья, так что не стану скрывать, радость сегодня пришла к нашим семьям не одна! Я, Вэнь Цзяньбинь, стал дедушкой!

Едва слова прозвучали, зал взорвался аплодисментами и одобрительным гулом. Однако молодые, стоявшие на сцене, выглядели совершенно шокированными. Вэнь Инь ничего не знала о внезапном заявлении отца; её лицо побледнело, и она посмотрела на Чу Цюбая, обнаружив, что он выглядит ничуть не лучше.

Они договаривались говорить, что ребёнку всего два с лишним месяца, и объявлять об этом сейчас было не только противоречием обычаям, но и нарушением предварительной договорённости между семьями.

В отличие от Вэнь Инь, всё ещё пытавшейся сохранить улыбку, лицо Чу Цюбая помрачнело. Он сжал губы и холодно посмотрел на свою мать, но увидел, что Хань Жуйцинь, приглашённая на сцену и стоявшая слева от Вэнь Цзяньбиня, улыбаясь, аплодирует вместе с ликующими гостями, и на её лице нет ни удивления, ни недовольства.

Очевидно, старшие заранее договорились наедине.

Заметный живот Вэнь Инь всё равно не скроешь, и вместо того чтобы позволить людям шептаться и сплетничать за спиной, лучше открыто объявить радостную новость прямо на свадьбе.

Стоявший у микрофона отец Вэнь поманил рукой, и поджидавший в стороне официант немедленно поднёс два бокала шампанского. Вэнь Цзяньбинь взял один себе, а другой протянул Чу Цюбаю.

Это было полностью вне отрепетированного сценария, но Чу Цюбай всё равно протянул руку и принял бокал.

Отец Вэнь с удовлетворением кивнул ему и, улыбаясь, продолжил:

— У меня, Вэнь Цзяньбиня, нет сына, так что отныне мой зять станет мне родным сыном.

Держа бокал, Чу Цюбай внезапно почувствовал, как ладони становятся влажными. С утра он не съел ни крошки, и шампанское в руке вместе с многозначительной улыбкой Вэнь Цзяньбиня вызвали у него необъяснимое головокружение.

Силы для упорного сопротивления иссякли. Ему потребовалась опора, чтобы продолжить этот абсурдный спектакль, и он невольно повернулся, отыскивая взгляд Чу Цзянлая.

Тот сидел внизу, вне зоны ярких прожекторов. За главным столом, в полумраке, лишь отсвет декоративных ламп скользил по его красивым, но мрачным чертам.

В этот день его причёска была тщательно уложена: густые чёрные пряди аккуратно зачёсаны назад и зафиксированы. Такой Чу Цзянлай выглядел совершенно чужим, не тем, кого Чу Цюбай знал лучше всего, и в то же время, всё тем же.

Но Чу Цюбай всё равно предпочитал его вид сразу после пробуждения, когда растрёпанные волосы небрежно спадали на лоб. Если Чу Цзянлай из лени не стригся вовремя, они опускались ещё ниже, почти полностью скрывая глаза.

Чу Цюбай никогда не мог удержаться и отводил их в сторону рукой. И тогда он видел, как Чу Цзянлай смотрит на него смеющимися глазами и допытывается:

— Тебе ведь очень нравятся мои глаза?

В такие моменты, если Чу Цюбаю удавалось преодолеть свою вечную скованность и набраться смелости сказать правду без стеснения, Чу Цзянлай слышал его искренние слова.

Он говорил:

— Да. Мне очень нравятся твои глаза. И ещё больше — ты.

Услышав это, Чу Цзянлай непременно разражался довольным, но смущённым смехом, а потом обнимал его и капризно просил:

— Скажи ещё раз.

Чу Цюбай, крепко сжатый в его объятиях, мог сделать вид, что остаётся холодным, и ответить, что хорошие слова не повторяют дважды. А мог, не в силах сопротивляться его настойчивости, терпеливо повторить.

Но только один раз, потому что в следующую секунду мягкие губы Чу Цзянлая уже нежно прижимались к его губам, надёжно запечатывая их, в то время как Чу Цюбай плотно сжимал свои от стыда.

***

Иногда Чу Цюбай видел всё это и во сне. Но такие светлые сны случались редко; куда чаще его мучили кошмары. И каким бы прекрасным ни был сон, если это не реальность, в итоге всё равно приходится просыпаться.

Отец Вэнь, держа бокал, произнёс ещё множество подобающих случаю слов, а в конце наклонил его в сторону Чу Цюбая и заявил:

— Если только Цюбай пожелает, позиция будущего председателя правления корпорации «Кантун» предназначена исключительно для тебя! — и, запрокинув голову, осушил бокал до дна.

Зал на секунду замолчал, а затем разразился громом аплодисментов и радостными возгласами.Захваченный этой волной показного веселья и благословений, Чу Цюбай беспомощно растянул губы в улыбке. И под взглядом Чу Цзянлая, который окончательно похолодел, он поднял свой бокал и одним глотком выпил игристое шампанское до последней капли.

Эта свадьба, которую все присутствующие в глубине души понимали как коммерческий союз, завершилась под нескончаемым потоком цветов и аплодисментов.

Все участники без исключения вздыхали с восхищением, отмечая, что Чу Цюбай и Чу Цзянлай каждый по-своему обладают выдающимися талантами. Чу Цзянлай с помпой вернулся и всего за несколько лет уверенно закрепился, и теперь держит в руках реальную власть.

А когда все уже решили, что Чу Цюбай навсегда потерял шансы на преемство, этот неприметный законный наследник семьи Чу неожиданно начал встречаться с дочерью главы мощной медицинской корпорации «Кантун» и так же быстро женился на ней.

Похоже, вопрос о том, кому достанется огромное состояние семьи Чу, ещё далеко не решен.

Чу Цюбай обладал отличной переносимостью алкоголя, и его лицо никогда не краснело от выпитого. Но как хирург с нерегулярным питанием, он страдал от слабого желудка и одно время часто просыпался по ночам от боли.

Поэтому младший брат строго-настрого запретил ему пить.

После того случая на встрече с коллегами, когда Чу Цюбай нарушил запрет и выпил несколько стопок виски, и Чу Цзянлай под этим предлогом изводил его потом всю ночь, он стал пить ещё реже.

Но сегодня, будучи женихом, у Чу Цюбая не было повода отказываться. Ему как раз требовалась эта хмельная муть, чтобы сломать собственные слабости и колебания. Ему нужно было опьянение, смелость, анестезия и утешение, всё, что позволило бы продолжать двигаться вперёд и ставить на кон всё, что осталось.

Поэтому на протяжении всего банкета он не отказывал никому, и бокал в его руке почти не пустовал.

Чу Цзянлай с самого начала не отрывал от него взгляда, но Чу Цюбай больше не смотрел в ответ. Оборачиваться уже не имело смысла. Не отпускать было слабостью. Не желать расставаться, глупостью. Стоя на этой границе, все те ложные сожаления и промедления должны были исчезнуть.

Чу Цюбай испытывал страх, но не хотел ненавидеть. Потому что Чу Цзянлай не был таким уж плохим. Он щедро дарил ему надежду, любовь, смелость, становился чудодейственной мазью для ран и даже гелем для заживления шрамов, точно живая сокровищница, предлагающая всё, о чём Чу Цюбай давно мечтал, но не смел взять.

Именно он подарил ему возможность мечтать.

Своей убедительной, почти насильственной симпатией он позволил Чу Цюбаю, чья жизнь была такой пресной, ощутить это парящее, опьяняющее счастье.

— Цюбай? Чу Цюбай?

В колеблющемся свете и тенях Чу Цюбай медленно повернул голову. Полное беспокойства лицо Вэнь Инь оказалось совсем близко:

— С тобой всё в порядке?

— Всё хорошо, — произнес он, язык уже заплетался, но он старался говорить чётко. — Я в порядке.

— Но ты ничего не ел и так много выпил...

— Вэнь Инь, — перебил он, расфокусировано глядя на девушку. Лицо его побледнело, но он настаивал: — Я в порядке. — И добавил, уже тише: — Спасибо тебе.

Подвыпившие гости подходили один за другим, окружали его, предлагали тосты. Большинство были друзьями невесты, и державшая в руках сок Вэнь Инь не могла больше говорить с ним. Она лишь обняла его за плечи, усадила на стул и сунула в руку бутылку минеральной воды.

— Выпей сначала воды, отдохни.

Чу Цюбай растерянно сидел, как первоклассник, которого внезапно выдернули из строя на утренней зарядке, и беспомощно смотрел на качающийся пол и надвигающиеся тени людей.

— Ой, жених-то наш уже пьян! Невеста, я смотрю, волнуется!

— Сегодня можете не стесняться, демонстрируйте чувства, а мы, одинокие собаки, потерпим! Но в следующий раз — ни-ни!

— Я слышал, Цюбай умеет пить! Теперь вижу, слухи не врут! Вэнь Инь, не переживай, судя по цвету лица, он ещё пол-литра байцзю запросто осилит!

Бутылку с водой выхватили, а вместо неё в руку вложили чашу с байцзю. Чу Цюбай посмотрел на неё, помедлил несколько секунд и поднёс к губам. Едва язык коснулся края, как его руку прижали сверху.

— Он больше не пьёт.

Рука была очень красивой, с длинными фалангами, без резких суставов, с аккуратно подстриженными ногтями. Прохладная подушечка пальца легла на тыльную сторону его ладони, а сухая, мягкая, но властная ладонь крепко обхватила его запястье.

— Это тот самый... номинальный второй молодой господин семьи Чу, — прошептал кто-то. — Тот, что сейчас у власти.

С гудящей головой и туманом в сознании, Чу Цюбай не слышал шёпота.

Его занимало не то, кто это, а почему этот человек так крепко держит его и не отпускает.

— Не пей больше, — сказал тот сердитым голосом.

Шумный зал внезапно притих. Подходить с тостами больше не решались.

Казалось, этот человек злился, но Чу Цюбай чувствовал, не на него. Потому что хотя запястье и было сжато крепко, боли не было. И тогда он, следуя упрямству опьянения, покачал головой:

— Но я хочу пить.

— Хочешь, но нельзя, — собеседник, увы, не собирался потакать.

Родственники и друзья невесты, стоявшие поодаль, кривили губы, обмениваясь репликами:

— Разве не говорили, братья не родные и в ссоре? Он что, замыслил дурное?

— Слышала, у Чу Цзянлая характер ещё тот, методы жёсткие. Выбрал этот день, значит, что-то задумал.

— Кто знает... посмотрим.

Но все они ошибались.

Чу Цзянлай, схвативший запястье Чу Цзюбая, видимо, не планировал никакого скандала. Он просто помогал своему брату, напившемуся до невменяемости, отбиться от алкоголя.

Он вежливо, но без тени дружелюбия обратился к гостям, которые всё ещё теснились вокруг:

— На сегодня, думаю, хватит? У него слабый желудок. Если дойдёт до больницы, кто мне ответит за это?

Голос Чу Цзянлая был негромким, но звучал как рычание охраняющего добычу волка. Улыбка на его лице была неискренней, а в лишённых всякого веселья глазах мерцала готовая вырваться ярость.

Вэнь Инь всегда его немного побаивалась. При виде его она невольно напрягалась, как пойманный с хозяйским сокровищем вор.

— Цзянлай, мои друзья просто шутят. Цюбай он...

— Может, поешь чего-нибудь? — Чу Цзянлай не удостоил её ответом. Он, не замечая никого вокруг, наклонился к Чу Цюбаю, который сидел с совершенно потерянным видом. — Или пойдём наверх, отдохнёшь? Я велел комнату приготовить.

Чу Цюбай в опьянении проявлял небывалую покорность. Он сидел, запрокинув голову, и рассеянно смотрел на Чу Цзянлая, это был их первый за весь вечер взгляд без преград. Чу Цзянлай даже мог разглядеть своё собственное отражение в его затуманенном взгляде.

Они находились невероятно близко. Так близко, что Чу Цзянлаю требовалось невероятное усилие, чтобы удержать себя и не поцеловать своего старшего брата прямо здесь, при всех, на глазах у его невесты, не поцеловать эти влажные, мягкие, тонкие губы, что были так близко.

Чу Цюбай наблюдал, как красивая ладонь вынимает чашу из его руки, а затем, согнув пальцы, нежно касается его щеки.

— Ты, наверное, сильно устал. Пойдём поспишь немного, ладно? — очень мягко спросил владелец пальцев.

Что «ладно»?

Опьянение вызвало у Чу Цюбая серьёзный сбой в восприятии. Он стал похож на сломанный радиоприёмник, с трудом ловящий обрывки каналов.

Владелец пальцев, несмотря на нежность, терпением, похоже не обладал. Увидев, что тот не отвечает, он протянул руку и взял его за подбородок.

Мужчина, который терпеть не мог, когда кто-то трогает его подбородок, нахмурился и отшатнулся, пробормотав:

— Не надо.

Но собеседник не отступал. Он приблизился ещё ближе, мягкой подушечкой пальца проводя по его челюсти, и спросил:

— Почему?

Чу Цюбай приоткрыл рот, но слов на это не нашёл.

Увидев его молчание, сжимавшие подбородок пальцы добавили силы. И этот раздражающий поступок внезапно переключил Чу Цюбая на совсем другой канал.

Искажённый, механический, чужой голос превратился в оглушительный рёв, от которого стыла кровь: А скажи-ка мне, молодой господин, как насчёт того, чтобы тебя трахнул мужчина? Это тебя заинтересует?

В тот вечер Чу Цзянлай представлял себе бесчисленное множество сценариев отказа. Но он никак не ожидал, что реакция Чу Цюбая будет такой, едва он чуть сильнее потянул за подбородок, как Чу Цюбай резко отшатнулся, затем зажал себе уши, крепко зажмурив глаза и стиснув зубы, будто переживая невыносимую пытку.

Чу Цзянлай, получив такой явный отпор, почувствовал, как в его крови вскипает неудержимая, тёмная жажда причинить боль.

Его любимый старший брат напоминал горящее здание, все выходы из которого были наглухо заперты, не оставляя ни малейшего шанса на спасение.

Но ничего. Опыта выводить дела из тупика и выкручиваться из безвыходных положений у Чу Цзянлая было предостаточно.

Сноски:

*1. Буквально: «Если богат в горах, будут дальние родственники». Идиома, означающая, что у богатого или влиятельного человека всегда найдётся много «родственников» и друзей, желающих получить выгоду.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 13

Чу Цюбаю приснился очень длинный сон. В нём он впервые пришёл в школу за Чу Цзянлаем.

Девятилетний Чу Цзянлай сидел за первой партой в шестом классе. Парты и стулья, рассчитанные на подростков, были для него великоваты, когда он сидел прямо, ноги едва касались пола. Но это ничуть не мешало ему держаться непринуждённо и расслабленно.

Чу Цюбай не раз слышал, что Чу Цзянлай в школе крайне непопулярен. Его выдающиеся способности, позволившие перепрыгнуть через три класса, отнюдь не стали ключом к дружбе. Напротив, по словам классной, он был неуживчив до крайности.

Но Чу Чжэньтянь пропадал в делах и больше месяца не появлялся дома, а Хань Жуйцинь увлеклась заграничным шопингом и то и дело улетала. Так что четырнадцатилетний Чу Цюбай, будучи ещё не взрослым, но уже «родителем», впервые отправился в школу брата, посмотреть как тот ведёт себя, и разобраться в причинах его изоляции.

Подслушав половину урока математики из-за окна, Чу Цюбай начал понимать, в чём дело.

Как домашняя птица в загоне заклёвывает до смерти того, кто отличается от других, так и здесь происходило то же самое. Как только что переведённый новичок на три года младше и низким ростом, Чу Цзянлай уже был мишенью. Тем более что лицо у него было красивее, чем у фарфоровой куклы.

Высокий парень с задней парты, после того как Чу Цзянлай правильно ответил на вопрос, громко крикнул:

— Надо же, наш карлик-то умный оказался!

Вставший, чтобы ответить учителю, Чу Цзянлай посмотрел на того без всякого выражения. Но краем глаза он заметил стоявшего у окна брата, и его холодная маска мгновенно испарилась, сменившись удивлением и глубокой обидой.

Чу Цюбай в своём сне спокойно наблюдал за всем этим. Он ничего не предпринимал, просто стоял за окном. И поэтому он сразу понял, что это сон, потому что в реальности в тот послеобеденный час он разозлился так, как никогда в жизни.

Согласно исследованиям, в период от тринадцати до двадцати лет префронтальная кора мозга человека проходит ключевую стадию развития, поэтому подростки склонны к импульсивным поступкам. Но Чу Цюбай всегда был спокоен. Проблемный переходный возраст, доставляющий головную боль другим родителям, обошёл его стороной.

Честно говоря, до того момента, когда он увидел Чу Цзянлая в таком виде, подвергнутого травле и не знающего, как ответить, даже сам Чу Цюбай не подозревал, что способен на такую ярость.

— Что такое? Карлик обиделся? — высокий парень продолжил гнуть свою линию.

Стоявший у подоконника Чу Цюбай согнул пальцы и постучал по окну «тук-тук» с такой силой, что даже двойное немецкое стекло задрожало.

Два десятка пар глаз, включая учителя, разом повернулись в его сторону.

Чу Цюбай с каменным лицом толкнул раму наружу, указал на того, кто кричал громче всех, и сказал:

— Выйди-ка, дружок, на минутку.

Хотя он был всего на два года старше шестиклассников, но для Чу Цюбая с его высоким ростом и крепким телосложением проучить мальчишку не составляло труда. Под давлением тот в конце концов вынужден был извиниться.

Но в последующие два-три года Чу Цзянлая за спиной всё равно дразнили «карликом, который прячется за братцем Цюбаем», звали «коротышкой» и «девчонкой». Но кроме того раза при Чу Цюбае, он никак не реагировал на словесные издевательства, никогда не сопротивлялся.

Пока однажды кто-то не порвал домашнее задание, которое Чу Цзянлай писал всё утро.

Только тогда все узнали, что он куда опаснее любого из них. Его удары были жестокими и точными, а скорость поразительной. Он просто не желал отвечать им их же методами. Его мир функционировал по собственным правилам, то, что не наносит реального ущерба, не стоит внимания.

А когда Чу Цзянлаю исполнилось четырнадцать и он внезапно вытянулся, став на голову выше всех, он так и не сблизился ни с кем. И только тогда все окончательно поняли, этот парень из богатой семьи, с красивой внешностью и гениальным умом, никогда не снисходил до их уровня.

Его странность и холодность не были причиной изоляции. Напротив, с самого начала именно презрение и безразличие Чу Цзянлая к толпе и вызвали коллективный бойкот со стороны одноклассников с их обострённым самолюбием.

Строго говоря, это он отверг их.

Чу Цюбай внезапно вспомнил, с детства младший брат почему-то всегда не нравился животным. Раньше Хань Жуйцинь держала собачку по кличке Снежок, которая при виде него издалека начинала яростно лаять, а когда он подходил ближе, та скулила и убегала.

Чу Цзянлай в двенадцать-тринадцать лет очень из-за этого расстраивался, всегда полуплача, полукапризничая, говорил Чу Цюбаю:

— Брат Цюбай, в этом доме никто меня не любит. Даже Снежок. У меня есть только ты.

Как жалко. Как безобидно. Так что Чу Цюбай в порыве чувств, с размягчённым сердцем, забыл, что животные самые интуитивные существа. Людей можно обмануть внешностью, но звери безошибочно распознают истинную сущность по запаху.

Чуткие собаки, напуганные волчонком с крайне сильным территориальным инстинктом, визжат и воют, это вполне естественно.

Сон о школьных годах не продлился долго. Вскоре атмосфера резко сменилась на нечто запретное, погружающее в бездонную пропасть.

Чу Цюбай лежал лицом вниз в мягкой, пушистой постели, лбом упираясь в край кровати, шея была выгнута. Его попеременно посещали безграничное удовольствие и мучительная, едкая боль.

Душа будто была раздавлена, затем замаринована в страсти и желании и беспорядочно запихана обратно в онемевшую, размягчённую оболочку тела. Все мышцы напряжены и дрожали, поясница и колени немели от долгого стояния на них. Перед тем как окончательно потерять опору, хозяин тела беспомощно согнул пальцы и слабо вцепился в простыню.

— Не надо… — слабо отказался Чу Цюбай во сне.

— Брат Цюбай, не прогоняй меня, — знакомый голос прозвучал у самого уха. Его изначально чистый тембр из-за сдерживаемого напряжения стал низким и хриплым. — Не уходи от меня ради такой женщины.

***

Сидя в готовой тронуться от отеля машине, Вэнь Инь была в полном ужасе.

Не только потому, что Чу Цзянлай в конце банкета лично взял на себя заботу и увёл её номинального мужа. И не совсем из-за того, что после свадьбы в подземном гараже её подкараулил бывший парень, Гу Минлян, с покрасневшими глазами.

То, что по-настоящему напугало Вэнь Инь, произошло уже после того, как она проводила Чу Цюбая, отделалась от Гу Минляна и села в машину одна.

Она не ожидала, что он явится на свадьбу, чтобы подкараулить её. Но после того как она сказала ему: «Я всё объясню. Свадьба, всего лишь способ выиграть время. Здесь не место для разговоров. Через несколько дней я всё расскажу», — Гу Минлян, которого всегда было легко убедить её словами, всё-таки ушёл.

В своём свадебном платье Вэнь Инь сидела в машине одна, вспоминая его серое лицо и плотно сжатые губы. Настроение у неё было тяжёлое, когда она нажала на тормоз и завела двигатель.

Двигатель взревел долгим «р-р-р», а затем внезапно издал скрежещущий звук, будто пластиковый лист тащили по асфальту. На приборной панели тут же загорелась оранжевая лампочка неисправности, и в салоне раздался предупреждающий сигнал «пи-пи».

Вэнь Инь почувствовала, как нервы натянулись струной. Она необъяснимо вспомнила холодное, суровое и полное тяжёлого предупреждения выражение лица Чу Цзянлая в тот момент, когда он закрывал дверь.

К концу банкета Чу Цюбай напился до беспамятства. Его переносимость алкоголя была неплохой, но поведение под хмелем оставляло желать лучшего. Обычно холодный и отстранённый, напившись, он мог натворить что угодно. Но на этот раз вёл себя на удивление смирно, не болтал лишнего, не обнимал кого попало.

С того момента, как Чу Цзянлай понял, что брат пьян, он не отходил от него ни на шаг. Он не только отбивал все тосты, но и придерживая, вытащил его из-за стола рядом с невестой.

Вэнь Инь разобралась с несколькими перебравшими друзьями, а потом отослала водителя, чтобы тот сначала отвёз родителей. Она подсознательно чувствовала, что предстоит ещё одно тяжёлое «сражение», и незачем было держать посторонних.

Через десять минут Вэнь Инь вошла в лифт отеля вместе с Чу Цзянлаем. А полностью отключившийся Чу Цюбай, ничего не осознавая, покорно опирался на грудь брата.

Вэнь Инь понимала, что такому Чу Цюбаю она не сможет оказать реальной помощи. Но он был её номинальным мужем, и по всем правилам приличий она должна была последовать за ними, чтобы хотя бы узнать, в каком номере он будет ночевать.

Обстановка в лифте была неловкой. Вэнь Инь попыталась заговорить, чтобы её разрядить, но Чу Цзянлай не удостоил её ни единым словом в ответ. Все те светские любезности, что были за столом, испарились без следа. Без улыбки он стал скуп настолько, что даже взглядом не удостаивал.

Но Вэнь Инь всё равно не могла удержаться и несколько раз украдкой взглянула на него. Краем глаза она видела, что профиль его был отточенным и невероятно красивым, а опущенный на человека в его объятиях взгляд выглядел одновременно острым и холодно-презрительным.

Такой взгляд внезапно напомнил ей строчку из школьного учебника: Человек — нож и разделочная доска, а я — рыба на ней*1. Она невольно вздрогнула.

Лифт поднялся на самый верхний этаж. После мягкого сигнала двери медленно разъехались, и только тогда Вэнь Инь поняла, Чу Цзянлай забронировал президентский люкс. Даже для такой девушки из богатой семьи, как она, цена в несколько сотен тысяч за ночь была чрезмерной. Тем более что для гостей они забронировали десять номеров на административном этаже. Зачем ему было тратить лишнее и снимать ещё один, она не понимала.

Но перед лицом сурового «деверя» Вэнь Инь не осмелилась спросить. Ей чудилось, Чу Цзянлай похож на свирепого зверя с гипертрофированным территориальным инстинктом, который несёт в зубах свою добычу сквозь пропахшие чужими запахами кусты, и с торжеством возвращается на свою исключительную территорию. Будь его воля, он бы ещё и пометил ценную добычу, чтобы заявить о своих правах.

Вэнь Инь усмехнулась своему богатому воображению. Но губы её ещё не успели тронуться улыбкой, как только что открывший дверь ключ-картой Чу Цзянлай резко обернулся и холодно сказал:

— Можешь возвращаться.

Черты его лица были выразительными, с высокими скулами и переносицей, но взгляд был мрачным, как у головореза на грани терпения.

Вэнь Инь невольно отступила на шаг, но всё же тихонько высказала сомнение, которое не давало ей покоя:

— Но я и Цюбай женаты.

Хотя в день получения свидетельства они сразу подписали соглашение о разводе. Но Чу Цюбай наказал не раскрывать правду никому, особенно Чу Цзянлаю. Так что, кроме них двоих, никто не должен был знать об их плане.

Чу Цзянлай проигнорировал её робкую попытку напомнить о своём статусе. Он не только с силой захлопнул дверь, но и прямо у неё на глазах щёлкнул замком.

Вэнь Инь в свадебном наряде осталась стоять одна в пустом коридоре, не зная, смеяться ей или плакать.

Пусть они с Чу Цюбаем и были супругами только по договорённости, но он настаивал на полной конфиденциальности. Так что Чу Цзянлай не должен был знать. Глядя на плотно закрытую дверь, Вэнь Инь не могла отделаться от странного чувства. Как же так, в первую брачную ночь он уводит жениха, оставляя невесту в одиночестве?

Хотя, если подумать, в этом не было ничего плохого, ухаживать за пьяным мужчиной ей всё равно было бы неловко. Но ведь это именно Чу Цзянлай необъяснимо утащил её жениха. Так почему же он смотрел на неё так, будто она уничтожила весь его род?

Продолжая вспоминать, Вэнь Инь заглушила двигатель, а потом завела снова. Но оранжевая лампочка неисправности не гасла. Хуже того, когда она собралась выйти и открыть капот, все четыре двери внезапно заблокировались автоматически.

Запертая в машине, Вэнь Инь запаниковала.

Ранее она потратила почти час на разговор с Гу Минляном в подземном гараже. Сейчас была глубокая ночь. Звонить водителю или в сервис было неудобно. Подумав, она набрала номер Гу Минляна.

Но его телефон был выключен. Возможно, он прождал её весь день, и поэтому батарея села.

Не имея выхода, Вэнь Инь снова попробовала заглушить двигатель и нажать на брелок, чтобы дистанционно открыть двери. Не вышло. В момент нажатия машина дёрнулась, чуть накренившийся руль внезапно сам выровнялся, а колёса заблокировались.

Вэнь Инь пришла в полное смятение. Она редко водила сама, опыта было мало. В панике она не могла придумать ничего лучше и, помедлив несколько секунд, беспомощно набрала номер полиции.

***

Чу Цюбай проснулся от внезапного телефонного звонка около четырёх утра. Под двойным ударом похмелья и долгого сна он чувствовал, как голова раскалывается, а в глазах темнеет.

Но телефон в номере отеля звонил не умолкая. С тяжестью во всём теле и ватными коленями, Чу Цюбай вынужден был, поддерживая ноющую шею, подняться с кровати и медленно подойти, чтобы снять трубку.

Едва он произнёс «Алло?», как телефон у него выхватили.

— Не хочешь поспать ещё немного, брат Цюбай?

Державший трубку младший брат был в гостиничном халате, волосы мокрые, похоже он только что вышел из душа. Чу Цюбай всю ночь видел сны, в которых тот вертел и мял его как хотел, и теперь, увидев его наяву, почувствовал слабость в руках и ногах. Он невольно отступил на несколько шагов и неловко зацепившись, ударился о ножку стула.

Острая боль в икре вернула его из полусонного состояния. Он уклонился от протянутой руки Чу Цзянлая и потирая ногу, указал на телефон:

— Кто?

Чу Цзянлай казалось, только вспомнил, что на том конце провода кто-то есть. Небрежно поднёс трубку к уху и холодно поинтересовался:

— В чём дело?

Громкость была небольшой. Чу Цюбай мог лишь смутно разобрать, что голос на том конце звучал взволнованно, но слов не различил. Выражение лица Чу Цзянлая во время разговора оставалось жёстким и не менялось в зависимости от реплик собеседника.

Чу Цюбай не мог догадаться, кто звонит в четыре утра, и тем более не понимал, о чём речь. Но он знал, звонки в такой час редко несут что-то хорошее.

— Понял, — коротко сказал Чу Цзянлай.

Несмотря на то, что собеседник, судя по всему, продолжал что-то требовать, молодой господин потерял терпение. Он нахмурился и отрезал:

— Потом, — и повесил трубку.

Чу Цюбай поспешно спросил:

— Что случилось?

— Ничего страшного, — равнодушно ответил ему Чу Цзянлай. — Звонили с ресепшена, спрашивали какую-то ерунду.

Мужчина явно не поверил:

— В такое время?

Подвергнутого допросу Чу Цзянлая это явно раздражало. Он с недовольством провёл рукой по волосам:

— Да. Полная чушь. Поспи ещё, я спущусь и разберусь.

Под тусклым светом ночника его черты лица отличались от тех, что были в кошмаре Чу Цюбая. Они выглядели гораздо мягче. Контуры были отточенными и резкими, с высокими скулами, но немного опущенные уголки глаз и плотно сжатые от беспокойства губы делали его выражение удивительно… юным. Почти по-детски заботливым.

Этот реальный, мягкий Чу Цзянлай, стоявший перед ним, постепенно успокоил бешено колотившееся от недосыпа сердце Чу Цюбая.

Твёрдость и отказы, длившиеся несколько месяцев, растаяли в 4 часа 17 минут и 32 секунды утра, в том тёплом, беззащитном взгляде, который Чу Цзянлай бросил на него.

Чу Цюбай не мог думать. Он даже не мог потребовать ответа. Он не мог спросить, почему Чу Цзянлай оказался в его номере в брачную ночь. Это воспринималось как нечто неоспоримое и само собой разумеющееся. Тот был закономерным итогом всего вечера, должен был быть здесь, имел естественное право стоять рядом с Чу Цюбаем после того, как тот принял все свадебные благословения от собравшихся.

Сноски:

?*1. 人为刀俎我为鱼肉, rén wéi dāozǔ wǒ wéi yúròu, дословно «Человек — нож и разделочная доска, я — рыба и мясо». Идиома означает полную беспомощность, положение жертвы, находящейся во власти другого.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 14

Лифт с мелодичным динь распахнул двери. У выхода их уже ждал сотрудник отеля в форменной одежде.

Чу Цюбай, закутанный в тяжёлое пальто, и Чу Цзянлай вышли вместе.

— Господин Чу, доброе утро, — служащий почтительно склонился. — Приношу глубочайшие извинения за беспокойство в такой час. Инцидент произошёл внезапно, и в связи с прибытием полиции нам пришлось...

— К делу, — довольно резко оборвал его Чу Цзянлай. — Где полиция?

Менеджер засеменил вперёд:

— В подземном гараже. Позвольте проводить вас.

Было пронизывающе холодное осеннее утро, после дождя. Всю дорогу Чу Цюбай ёжился, обхватив себя за плечи, а лицо Чу Цзянлая становилось всё мрачнее. Взволнованный менеджер, запинаясь, пояснял по дороге, что же случилось.

— Бомба? — Чу Цюбай остановился, услышав ключевое слово. — Вы хотите сказать, что в машине Вэнь Инь была бомба?

Менеджер кивнул, но тут же замотал головой:

— Не совсем... Специалисты-взрывотехники уже устранили угрозу взрыва.

— А Вэнь Инь?

— Не беспокойся, она точно не умрет, — холодно ввернул Чу Цзянлай. — Как гласит пословица, «бедствие живёт тысячу лет». Такие, как она, обычно долго живут.

— Не говори глупостей, — одёрнул его Чу Цюбай и снова повернулся к менеджеру. — Как она?

— С госпожой Вэнь всё в порядке, она лишь испугалась. Но злоумышленник установил программу, которая заблокировала все двери. Полиция опасалась, что спешное вскрытие может быть опасно, поэтому сначала обезвредили устройство, а уже потом разбили окно, чтобы её эвакуировать.

Они подошли к месту, метров за двадцать от парковки Вэнь Инь. Вокруг была натянута полицейская лента; двое офицеров в светоотражающих жилетах о чём-то беседовали неподалеку.

— Дело может быть как пустяковым, так и серьёзным. Строго говоря, это уже не просто злая шутка!

— Согласен, — более молодой полицейский поправил козырёк фуражки. — Но пострадавшая совершенно не представляет, кого могла обидеть. Круг общения у неё неширокий, вряд ли она знает того подонка, который устроил бы такое в день её свадьбы!

— Товарищи офицеры, я привёл родственников госпожи Вэнь, — менеджер пригнулся, чтобы пройти под лентой, отстегнул эластичную полосу и пригласил Чу Цюбая и остальных.

Перешагнув через ограждение, Чу Цюбай, нахмурившись, спросил:

— Скажите, пожалуйста, где моя жена?

Второй полицейский, с пышными усами, оглядел его с головы до ног:

— Вы муж Вэнь Инь?

— Да.

— Так... Вашу супругу только что извлекли из машины, сейчас она даёт показания. Но... — усач нарочито протянул, — вы же только сегодня поженились. Позволить новобрачной одной ехать домой посреди ночи... Довольно беспечно с вашей стороны, как мужа.

Чу Цюбай уловил в его тоне нотку подозрения и презрения, но не успел открыть рот, как сзади послышался холодный голос, отвечающий за него:

— Он был пьян.

Чу Цзянлай с каменным лицом подошёл ближе и свысока продолжил, обращаясь к полицейскому:

— Управлять автомобилем в состоянии опьянения запрещено. Кроме того, согласно законодательству нашей страны, минимальный брачный возраст для женщин, двадцать лет. Товарищ офицер, мой брат позволил психически здоровому совершеннолетнему человеку самостоятельно добраться до дома. Скажите, в чём здесь нарушение?

Усатый опешил:

— Нарушения как такового нет...

— Тогда, — Чу Цзянлай поднял руку и взглянул на часы, — четыре двадцать семь утра. Вы столь поспешно разбудили нас лишь для того, чтобы обсуждать вопросы, вас не касающиеся?

Манера его была ледяной, незнакомой Чу Цюбаю, как машина для переговоров. На его фоне любой красноречивый человек выглядел глупым.

Усатый был так шокирован, что не нашёлся что ответить. Спустя несколько секунд он махнул рукой на стоявшего в стороне молодого коллегу, бросив ему горячую картошку:

— Вэнь Ди, объясни им ситуацию.

Тот молодой офицер, однофамилец Вэнь Инь, вкратце описал события минувшей ночи.

В бортовой компьютер автомобиля был внедрён вирус. Злоумышленник с помощью программы заблокировал её внутри и активировал заранее заложенное взрывное устройство малой мощности.

Спустя пять минут после блокировки дверей передняя часть двигателя белого внедорожника сдетонировала, локально, без распространения на бензобак и серьёзных разрушений. Лишь белая крышка капота дымилась, почернев и выгнувшись горбом.

Прибывшие по вызову офицеры немедленно вызвали взрывотехников.

После более чем двухчасовой тщательной проверки они обнаружили в запертом багажнике, под устройством аварийного открытия, квадратный чёрный ящик.

Специалист в защитном костюме осторожно извлёк его. Все взгляды мгновенно приковались к этому предмету. И в этот момент на красном жидкокристаллическом экране на его крышке загорелась и начала быстро мигать последовательность обратного отсчета.

Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один...

Времени на реакцию почти не оставалось. Даже опытный специалист успел только крикнуть:

— Рассредоточиться!

Но когда отсчёт закончился, ожидаемого мощного взрыва не последовало.

Офицеры, обливаясь холодным потом, затаив дыхание, наблюдали, как чёрный ящик с глухим бум распахнулся. И в следующую секунду из него выпрыгнула на пружине игрушка клоун с алым носом и нелепой, огромной улыбкой.

В комнате отдыха уборщиков на первом подземном этаже Вэнь Инь, отвечая на вопросы полиции, вяло опиралась на стол. На плечи у неё был накинут плед, макияж размазался.

Чу Цзянлай вместе с усатым отправился просматривать записи с камер наблюдения, оставив Чу Цюбая с молодым офицером Вэнь Ди наедине с Вэнь Инь.

Перед уходом Чу Цзянлай, явно не доверяя, сказал на прощание:

— Если она начнёт истерить или разыгрывать спектакль, сразу звони. Я с ней поговорю.

Кроме Чу Цюбая, никто из присутствующих не уловил враждебности в его тоне.

Тот ящик с клоуном уже изъяли как вещдок. Молодой офицер показал фотографию Чу Цюбаю. Глядя на игрушку с глазами-полумесяцами, изогнутыми в вечной улыбке, Чу Цюбая вдруг пронзила абсурдная и пугающая догадка.

Просмотр записей занял некоторое время. Когда Чу Цзянлай вернулся, Вэнь Инь уже закончила давать показания. Она поднялась с дивана, лицо её было серым от усталости.

Было уже за шесть, на горизонте брезжил рассвет. Чу Цюбай спросил, не хочет ли она остаться в отеле.

Она покачала головой:

— Нет. Сегодня я поеду к родителям. Там... спокойнее.

— Ты можешь поехать домой, — сказал Чу Цюбай, глядя на нее. Он имел в виду квартиру, которую они сняли для совместной жизни после свадьбы.

Но она, пережившая такой шок, действительно не хотела перебираться в совершенно незнакомое место, и снова отказалась.

Полиция поддержала её решение и предложила сопроводить до дома, заодно порекомендовав до поимки преступника избегать самостоятельных перемещений.

Вернувшись из комнаты с камерами, Чу Цзянлай стал поглядывать на Вэнь Инь гораздо чаще, а выражение его лица стало невероятно сложным.

И без того взволнованный собственной догадкой, Чу Цюбай заметил это странное поведение. И когда все окончательно разошлись, оставив их вдвоём возвращаться в номер, он вдруг спросил Чу Цзянлая:

— Это... не твоих рук дело?

Чу Цзянлай остолбенел.

— Что? — На его лице отразилось идеально выверенное недоумение, превращающее любые дурные подозрения в нелепый абсурд.

— Ничего, — сдался Чу Цюбай.

Но тот вдруг всё понял. Он резко схватил брата за запястье:

— Ты подозреваешь меня?

Чу Цюбай инстинктивно стал отрицать:

— Нет. Я знаю, что это не ты.

— Ты ничего не знаешь! — Чу Цзянлай отпустил его, но и не думал доказывать свою невиновность. Его лицо мгновенно оледенело, но это была не та холодная расчётливость, с которой он говорил с посторонними, а раздражённая, обидчивая ярость. — Если бы это был я, она бы сдохла уже восемьсот раз, а не давала там показания! — Он выпалил это со злостью и будто этого было мало, вдруг пнул тот несчастный стул, об который Чу Цюбай утром ушиб ногу. — Кто бы это ни сделал, надо было доводить до конца! Раз уж взялся взрывать, то по-настоящему, а не эту пародию делать! Чёрт, как же бесит!

Чу Цюбай редко слышал от него ругательства, и теперь даже развеселился:

— Что я такого сказал, чтобы ты так взъярился?

— Ты заподозрил меня, — тот стоял к нему спиной и не желал поворачиваться, сердито добавляя: — И усомнился в моих способностях кого-либо по-настоящему достать.

Чу Цюбай подозревал куда больше, но меньше всего он сомневался именно в талантах Чу Цзянлая на пакости. Теперь ему стало не до смеха:

— А мотив у тебя есть?

— Есть, — Чу Цзянлай повернулся к нему и без колебаний признал. — Но если бы это был я, я бы не ограничился тем, чтобы её напугать.

В висках у Чу Цюбая застучало. Он устроился на краю кровати, прижимая пальцы к вискам:

— Тогда что бы ты сделал?

Чу Цзянлай присел на корточки перед братом и спокойно посмотрел на него своими прекрасными, ясными глазами:

— Брат Цюбай, я от всего сердца желаю тебе как можно скорее овдоветь.

Выражение его лица было предельно серьёзным, а тон почти что благоговейным. Это совершенно не походило на шутку.

Морозная дрожь пробежала от висков Чу Цюбая вниз по позвоночнику. Он отвёл взгляд, избегая этого чрезмерно искреннего, пронзительного лица перед собой. Мужчина помолчал и наконец произнёс:

— Чу Цзянлай... не заставляй меня тебя бояться.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 15

Вэнь Инь прожила у родителей три дня. Примерно за неделю до того, как Чу Цюбаю нужно было возвращаться в столицу, они всерьёз взялись за переезд. Ожидая новую жизнь, было неловко продолжать жить с родителями.

Дом для семьи купили давно, просторный отдельный особняк в центре Цзянху, на участке больше двух му. Но свадьба случилась слишком поспешно, а ремонт в особняке, считавшийся историческим памятником, был грандиозным проектом, явно не на один месяц. Поэтому Чу Цюбай предложил временно перебраться в его большую квартиру у реки в Танчэне.

Танчэнь Биньцзян был проектом, разработанным главной компанией семьи Чу, Юаньнань. Квартиру Чу Цюбая сдали почти одновременно с той, где он часто жил с Чу Цзянлаем, в одном здании, но на разных этажах.

Хотя квартира пустовала несколько лет, прислуга регулярно её убирала, и дом был в идеальном порядке, даже полы блестели. В день переезда они просто завезли вещи. Багаж Вэнь Инь заполнил туалетный столик и гардероб в гостевой спальне под завязку. В доме было всё необходимое, только на кухне холодильник стоял пустой.

Опасаясь, что прислуга заметит странности в их отношениях, Чу Цюбай нашел предлог сократить уборки до двух раз в неделю, а постоянную домработницу, которая обычно вела его быт в Цзянху, оставил в старом особняке.

Поскольку дома не было никакой еды, они, разобрав вещи, решили выйти поужинать. И Чу Цюбай никак не ожидал столкнуться в лифте с Чу Цзянлаем.

В последние дни тот был крайне занят на работе, и после свадьбы они не виделись. Стоявшая позади Вэнь Инь всё ещё чувствовала, что взгляд Чу Цзянлая на неё был не слишком дружелюбным, но при ближайшем рассмотрении вроде бы и нет.

Чу Цзянлай в деловом костюме тепло поприветствовал их:

— Брат Цюбай, какая встреча! — Выражение его лица было непринужденным, естественным. Возможно, из-за перегруженности работой под глазами проступала синева, он выглядел утомленным. Но когда он улыбался, сомкнув губы, легко и дружелюбно, это всё равно было очень ярко и привлекательно.

Такая мягкость и красота в Чу Цзянлае были незнакомы Вэнь Инь, но Чу Цюбай знал и когда-то любил это выражение больше всего. От улыбки слегка опущенные от природы уголки глаз Чу Цзянлая загибались ещё сильнее, а во влажных, тёмных зрачках сквозила безобидная чистота.

— Ты и госпожа Вэнь... — начал он и вдруг запнулся, осознав оплошность. — Ах, голова дырявая, вечно не могу перестроиться! — Чу Цзянлай говорил негромко, почти бормоча себе под нос. — Не стоит больше звать госпожа Вэнь...

— Вы с невесткой собрались поужинать?

Его чрезмерно хорошая адаптивность заставила сердце Чу Цюбая сжаться, казалось его разъедала серная кислота. Чу Цюбай стоял у дверей лифта с каменным лицом. Он не знал, как ответить правильно. Трезвая жизнь была слишком сложной, будто он получил задачник по предмету, который никогда не изучал. Каждая задача была ему не по силам, а когда он искал ответы, на страницах, касавшихся Чу Цзянлая, всегда стоял лишь «пропуск».

После того как он узнал часть правды, жизнь Чу Цюбая погрузилась в адскую неопределённость. Он был подобен хирургу, вынужденному удалять опухоль без эндоскопа: знал о её существовании смутно, но не находил точного местоположения.

— Брат Цюбай? — окликнул его Чу Цзянлай с недоумением.

Чу Цюбай очнулся и неопределенно промычал «Мм», что можно было принять за ответ. Такая покорность была тем, чего он так желал, но грудь его необъяснимо наполнилась кислой тоской. Ему было душно, трудно дышать. Он не хотел ступать в это тесное пространство перед собой, не хотел встречаться взглядом с Чу Цзянлаем.

— А вы что планируете? — непринужденно спросил Чу Цзянлай.

Лифт издал сигнал о слишком долгом ожидании, но Чу Цюбай всё равно не проявлял желания войти. Его колебания поставили Вэнь Инь в тупик, но подсознательное чувство опасности не позволяло ей одной оказаться рядом с Чу Цзянлаем. Она обхватила руку Чу Цюбая и потянула за собой.

— Мы просто поедим где-нибудь поблизости. А ты? Куда направляешься? — Вэнь Инь постаралась говорить беззаботно.

Взгляд Чу Цзянлая на мгновение задержался на месте, где её рука касалась руки брата, но тут же отвёл его:

— В компании срочные дела, нужно съездить.

Вэнь Инь предположила, что у Чу Цзянлая действительно возникла неотложная ситуация, потому что как только лифт остановился на минус первом этаже, он нетерпеливо протиснулся мимо Чу Цюбая и первым вышел.

Проходя, его кончики пальцев задели тыльную сторону ладони Чу Цюбая. Тот мгновенно, с острой чувствительностью, поднял на него взгляд. Но Чу Цзянлай сделал вид, что ничего не заметил, даже не обернулся и прямо направился прочь, оставив Чу Цюбаю видеть лишь его жёсткую спину.

***

Пережёвывая самое знаменитое блюдо сезонного меню, рис с чёрными трюфелями и морскими ежами, Вэнь Инь спросила:

— Твой младший брат только что был не в духе?

— Нет, — Чу Цюбай покачал головой. Он медленно ел тарталетку с икрой осетра, и выражение его лица было такое, будто он глотал мышьяк.

О том, что братья Чу борются за власть, сея раздор в семье, Вэнь Инь была наслышана. Но видя, что Чу Цюбай не желает углубляться, она тактично не стала настаивать. Весь ужин Чу Цюбай явно был не в себе и лишь ближе к концу немного пришёл в норму, договорившись с Вэнь Инь, чтобы она как можно скорее сопроводила его на встречу с адвокатом семейного траста Чу.

В народе любят говорить, что «богатство не держится дольше трёх поколений». Передача наследства весьма реальная проблема, с которой сталкиваются состоятельные семьи по всему миру.

Основатель семьи Чу, подобно многим, собрал ведущих экспертов в области финансов, права и бухгалтерии, создав семейный офис, предназначенный исключительно для обслуживания интересов клана. Долгое время этот офис занимался управлением и защитой личного имущества Чу.

Семья Чу была разветвленной, её масштаб поистине огромен. Чу Чжэньтянь принадлежал к одной из наиболее преуспевающих ветвей в этой структуре. Если отвлечься от его личной жизни, он мог считаться дальновидным главой семьи, который заблаговременно принял рекомендации элиты из семейного офиса. Через тщательно продуманную архитектуру он создал серию трастовых схем, соответствующих его устремлениям, а также составил завещание о распределении имущества.

После внезапной смерти Чу Чжэньтяня его предусмотрительность помогла семье в кратчайшие сроки укрепить контроль над компанией, не позволив такому огромному предприятию быть разграбленным или постепенно поглощённым внешними акционерами и топ-менеджментом.

— Цюбай, тот траст, распределение которого ты запрашиваешь, имеет не слишком сложную структуру. Его активы в основном состоят из части наличных средств и акций двух непубличных компаний.

Адвокат Сун Чэн служил семье Чу уже почти двадцать лет. По сравнению с Чу Цзянлаем, которого привезли в страну и начали воспитывать только в семь-восемь лет, его связь с Чу Цюбаем была гораздо более глубокой и тёплой. Он всегда относился к Чу Цюбаю как к младшему родственнику и прилагал все усилия, чтобы помочь ему.

Создавая эти трасты, Чу Чжэньтянь ничего не скрывал от семьи, но Сун Чэн всё равно подробно объяснил Чу Цюбаю ещё раз.

— В соответствии с волей учредителя траста, господина Чу Чжэньтяня, часть наличных средств распределяется фиксированно: когда вам двоим исполнилось по шестнадцать лет, каждый месяц часть дивидендов стала перечисляться тебе и Цзянлаю.

— Что касается акций компаний, то господин Чу Чжэньтянь выбрал условный способ распределения. Проще говоря, тот из вас с Цзянлаем, кто первым создаст семью и заведёт детей, получит приоритет в выборе одной из двух компаний: Ханьсун или Цяньфан, для управления.

Всё, о чем говорил Сун Чэн, Чу Цюбай знал лучше кого бы то ни было. Иначе он не стал бы так поспешно жениться на Вэнь Инь.

— В телефонном разговоре ты сказал мне, что хочешь получить все права на Цяньфан, верно?

Чу Цюбай под взглядом Сун Чэна кивнул:

— Да. Свидетельство о браке и снимок УЗИ я принёс.

Сун Чэн принял документы и с нерешительностью взглянул на Вэнь Инь. Та уткнулась в телефон, увлечённо набирая сообщение.

Чу Цюбай представил её:

— Моя жена, Вэнь Инь.

Услышав своё имя, девушка тут же подняла глаза и дружелюбно улыбнулась Сун Чэну, но взгляд её почти мгновенно вернулся к экрану. Было очевидно, что новоявленную хозяйку семьи текущий разговор совершенно не интересует. По сравнению с вопросами наследства её куда больше занимал тот, с кем она сейчас переписывалась.

Сун Чэн отметил про себя, что атмосфера между этой парой была спокойной, дружелюбной, но в то же время какой-то странной. Впрочем, он повидал на своём веку самых разных людей и быстро вернул внимание к сути.

— Цюбай, то, что я сейчас скажу, пожалуй, будет не слишком справедливо по отношению к Цзянлаю, но по личным соображениям я всё же должен тебя предупредить... — Сун Чэн тщательно подбирал слова. — Цяньфан отличная компания. Она уделяет огромное внимание исследованиям, владеет множеством патентов в отрасли. Сказать, что это плод всей жизни господина Чу Чжэньтяня, будет совершенно справедливо.

Глядя на молодого доверителя, Сун Чэн ощущал ту редкую умиротворенность и мягкость, которые нечасто встретишь у наследников гигантских состояний. Несмотря на лицо, отталкивающее холодностью на расстоянии вытянутой руки, Сун Чэн, как адвокат, годами ведавший делами благотворительного фонда Чу Цюбая, лучше других знал, под внешней сдержанностью этот юноша обладал крайне скромными личными запросами, но когда дело касалось помощи другим, он никогда не считал средств, проявляя щедрость.

Суммы, которые Чу Цюбай направлял в бедные горные районы, заставили бы у многих отвиснуть челюсть. Назвать его живым бодхисаттвой было бы вполне уместно.

Сун Чэн искренне дал совет:

— С точки зрения патентного портфеля Цяньфан действительно безупречна. Но если смотреть на потенциальную прибыль и будущий рост, то Ханьсун явно превосходит её в несколько раз. Я надеюсь, ты ещё раз всё взвесишь...

— Не нужно, — мягко прервал его Чу Цюбай. — Адвокат Сун, спасибо. Я знаю, ты говоришь это ради моего блага.

Лицо его было бледным, из-за недавнего похудения черты заострились, придав облику больше жёсткости и решимости. Но взгляд был уже не таким ярким и живым, каким Сун Чэн видел его в прошлый раз. Напротив, он напоминал два внезапно обмелевших глубоких колодца, излучающих ощущение безлюдной, выжженной усталости.

— Мне достаточно, чтобы денег хватало на жизнь. А Цяньфан, это труд всей жизни отца. Я хочу её.

У каждого свои устремления: кто-то жаждет славы и богатства, а кто-то превыше всего ценит то, во что вложили душу. Видя, что уговоры бесполезны, Сун Чэн беспомощно вздохнул, достал заранее подготовленные документы и попросил Чу Цюбая подписать их один за другим.

На прощание Сун Чэн напомнил ему позаботиться о себе.

— Ты сильно похудел с нашей последней встречи. Сын моего старого одноклассника, хирург в передовой клинике. Говорит, работа их изматывает. Но как бы ни был загружен график, здоровьем пренебрегать нельзя.

Чу Цюбай кивнул, поблагодарил и крепко пожал руку этому старому советнику, почти двадцать лет отдавшему силы ему и семье Чу, прежде чем попрощаться.

По дороге обратно телефон Вэнь Инь вибрировал без остановки. Но каждый раз, даже не взглянув на дисплей, она сбрасывала вызов.

Чу Цюбай вёл машину сам. Эта назойливая частота звонков невольно вызвала в памяти один случай. Как-то раз Чу Цзянлай пригласил его после работы в парк аттракционов. А он, пожалев нескольких пациентов из других провинций, специально приехавших в Шанхай и умолявших взять их вне очереди, опоздал.

Обеспокоенный, не случилось ли чего на дороге, Чу Цзянлай за полчаса набрал ему больше сотни раз.

— Ты понимаешь, насколько это серьёзно, не брать трубку?! Ты меня до смерти напугал! — Чу Цзянлай, стоявший у входа в парк с охапкой воздушных шаров и выглядевший от этого невероятно мило, кипел от злости, будто у него из ушей валил пар, и яростно предупреждал: — Если ещё раз не возьмёшь, я тебя запру! И ты не примешь ни одного пациента!

— Ой? Такой грозный? — Чу Цюбай нарочно поддразнил его. — А я не люблю слишком грозных...

Поверивший в это, Чу Цзянлай почти сразу смягчился, но в голосе всё ещё бушевала обида:

— Больше не позволю тебе ездить одному! Я сам буду забирать! Кто тебе этих пациентов впихнул? Чёрт, так и хочется его прибить!

— Ой-ой, всё ещё такой грозный! — Чу Цюбай с улыбкой подошёл и ущипнул его за надутые от злости щёки. — Мм, вижу, этого младшего брата надо списать, поменять на другого.

— Поменять? — Тот, кто только что начал оттаивать, мгновенно стал ещё свирепее, прищурился и зловеще спросил: — И как же ты собрался менять?

Чу Цюбай, сдерживая смех, таинственно наклонился и украдкой коснулся губами уголка его рта. Не слишком серьёзный ответ расплылся в невнятном бормотании, растворившись во влажном поцелуе.

— Сначала так... потом этак... Смотри, подойдёт? Мм...

Та связка воздушных шаров в руках Чу Цзянлая и последние остатки рассудка Чу Цюбая одновременно взмыли в небо.

Сдержанность, осторожность, самообладание, приличия, все оковы, привычные для Чу Цюбая, тогда исчезли. Остался только этот лихорадочный, обжигающий, невероятно притягательный и страстный поцелуй.

Взгляды прохожих приковала к себе та дорогая и пёстрая, плывущая в воздухе гроздь. Среди возгласов удивления Чу Цзянлай яростно ответил на поцелуй, на деле показывая Чу Цюбаю: нет, ни младшего брата, ни возлюбленного поменять нельзя. Кроме Чу Цзянлая, Чу Цюбаю в этой жизни и думать нечего о ком-либо другом.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 16

В конце концов Вэнь Инь всё же ответила на звонок. В трубке прозвучал полный негодования голос незнакомого мужчины. Его яростные вопросы заставили Чу Цюбая, уже почти проехавшего на красный, очнуться и резко ударить по тормозам.

— Ты где сейчас?!

От толчка Вэнь Инь подалась вперед. Она глянула на Чу Цюбая и лишь потом, сделав вид, что совершенно спокойна, ответила:

— Какое тебе дело? Не хочу тебя видеть и не собираюсь спорить.

— Вэнь Инь! Ты же обещала дать мне внятное объяснение? Сколько дней прошло? Где оно, это объяснение?!

Вэнь Инь с виноватым видом снова посмотрела на Чу Цюбая, стиснула зубы и убавила громкость до минимума:

— Гу Минлян, не лезь не в своё дело! Ты сам тогда сказал, что с тобой мне будет слишком тяжело, и первым предложил расстаться! Раз уж всё кончено, то где я, и за кого вышла, тебя не касается! Говорю тебе, хоть брак по расчёту, хоть что, я сегодня могла бы и за монаха пойти, и за даоса! Это моя свобода! И к тебе, Гу Минлян, она не имеет ни малейшего отношения!

— Инь-Инь, ты... — Не дав бывшему договорить, Вэнь Инь ловко положила трубку и выключила телефон.

Видя как она, вся дрожа от злости, пытается казаться твёрдой, Чу Цюбай беспомощно усмехнулся:

— Парень?

Вэнь Инь тут же повернулась к нему и поправила:

— Бывший! Мы расстались.

— На словах одно, а на сердце, другое, — констатировал Чу Цюбай, не отрывая глаз от дороги.

Разоблачённая, Вэнь Инь опустила голову, покрутив в руках подаренный Гу Минляном чехол для телефона с вертящимся медвежонком, вздохнула и призналась:

— Да, на словах одно, а на сердце другое. Но ты-то чем лучше? Мы одного поля ягоды. Любовь...

Чу Цюбай едва заметно улыбнулся:

— И откуда ты всё знаешь.

Вэнь Инь возразила:

— А как же не знать? Чу Цюбай, ты что, считаешь меня совсем дурочкой?

— Нет, не считаю.

— Считаешь! Слушай, вы, гении с медицинского факультета Цзяотунского университета, не смейте вечно смотреть свысока на нас, бесталанных, из заграничных второсортных вузов! Я ещё в начальной школе с мальчиками за ручку ходила, мой опыт в любви по сравнению с твоим, просто небо и земля!

Когда речь заходила о любви, Вэнь Инь сразу становилась словоохотливой, и Чу Цюбаю приходилось отвлекаться, чтобы ей отвечать:

— Правда?

— Конечно, — подтвердила Вэнь Инь. — Вообще-то я всегда дико интересовалась твоей личной жизнью, но ты слишком хорошо всё скрываешь. И только недавно я начала кое-что понимать.

Чу Цюбай взглянул на неё:

— Что именно?

— У тебя тоже есть тайная пассия.

— Что?

— Это же очевидно! У тебя такие данные, а отношений ты никогда не афишировал. Наверное, встречаетесь уже сто лет, да?

Увидев, что Чу Цюбай сохраняет невозмутимость, Вэнь Инь задумалась и сама себя поправила:

— Хотя ты вроде не из тех, кто позволит родителям решать за себя. Если бы у тебя и вправду была любимая, ты бы давно женился, и не пришлось бы искать меня для прикрытия. Я слышала, профессию врача ты тоже сам выбрал...

Тайная пассия, не факт, но всесильный младший брат у него был.

***

Пережив самое сложное, эту свадьбу, Чу Цюбай оптимистично полагал, что дальше всё пойдёт как по маслу. Но на следующий день после подписания документов ему позвонил Сун Чэн.

— Цюбай, есть очень важный вопрос для обсуждения. Удобно говорить? — Серьёзный тон адвоката заставил у только что вернувшегося с работы Чу Цюбая учащённо забиться сердце.

— Минутку.

В гостиной Вэнь Инь, будто никого не замечая, оживлённо болтала по телефону с тем, с кем только вчера поругалась. Чу Цюбай открыл дверь на балкон и вышел на открытую южную террасу. Лёгкий ночной ветерок немного развеял его тревогу.

— Всё, можно.

— С заявкой на распределение активов возникли проблемы. Довольно серьёзные.

— Проблемы? Какие?

— Цзянлай отказывается подписывать соответствующие документы.

— ...

Немое замешательство Чу Цюбая и явный отказ Чу Цзянлая заставили Сун Чэна понять, недавние упорные слухи о разладе между братьями Чу имеют под собой почву.

Хотя в его памяти Чу Цюбай и Чу Цзянлай всегда были очень близки. Их взаимопонимание, та особая близость, что читалась в каждом жесте, превосходила всё, что Сун Чэн видел у других братьев.

Гигантское состояние, накопленное предками, порой становится не благословением, а проклятием, способным превратить братьев во врагов, а самых родных, в заклятых недругов.

— Почему он отказывается? Какой у него повод? — Чу Цюбаю потребовалось время, чтобы обрести голос.

На том конце провода Сун Чэн помедлил, а затем деликатно произнёс:

— Цзянлай считает, что твоя текущая ситуация не соответствует условиям активации траста.

— Не соответствует? Почему? Он что, думает, моё свидетельство о браке фальшивка?

Стоило как следует проверить, и Чу Цзянлай обнаружил бы, что в день регистрации брака они с Вэнь Инь сразу же оформили развод.

Но Чу Цюбай не боялся. Он консультировался с юристами, условия траста требовали лишь брака и рождения ребёнка, но не запрещали развод.

Мысленно Чу Цюбай отрепетировал этот довод тысячу раз, даже если Чу Цзянлай узнает о разводе, он будет стоять на своём и доказывать свою правоту.

— Нет, — вздохнул Сун Чэн. — Цзянлай утверждает, что ребёнок госпожи Вэнь не от тебя.

На мгновение Чу Цюбаю всерьёз пришло в голову вломиться в квартиру Чу Цзянлая и в лучших традициях гневных сцен, потребовать объяснений: как он смеет распускать слухи о происхождении ещё не родившегося ребёнка?!

Эту идею он обдумывал даже лёжа в постели.

Чу Цюбай смутно чувствовал, что скоро совсем лишится сна, поэтому знаменитый на всю больницу директор Чу решил пренебречь предписанием врача и самостоятельно увеличить дозу снотворного.

За последние двадцать четыре года приём таблеток вошёл у него в привычку. Он опасался, что даже повышенная доза не подействует, но, к его удивлению, эффект оказался на редкость сильным.

Проглотив четыре таблетки, Чу Цюбай лёг и почти сразу погрузился в глубокий сон.

Он спал очень крепко, но это не спасло его от кошмара.

Назвать это просто сном было бы неверно, потому что всё увиденное когда-то происходило наяву. Воспоминания, которые подсознание тщательно хоронило, теперь всплыли, и во сне брови Чу Цюбая медленно сдвинулись в суровой складке.

Во сне его отношения с Чу Цзянлаем были совсем иными.

Между ними не существовало преград, они были предельно близки.

Чу Цюбай переживал единственную в своей жизни любовь. Вопреки своей природной сдержанности, он был слепо увлечён и целиком поглощён чувством.

Тайком храня в душе секрет, не предназначенный для чужих, они с Чу Цзянлаем по молчаливому согласию перебрались из родового особняка. Квартира Чу Цзянлая в Танчэне обрела новый смысл, и теперь «вернуться домой» значило именно вернуться туда.

В те годы Чу Цзянлай только взял бразды правления компанией в свои руки и был невероятно занят. Только что назначенный заведующим хирургическим отделением, Чу Цюбай и вовсе пропадал на работе.

У врачей-практиков не бывает чёткого «окончания рабочего дня». Он часто получал ночные вызовы на экстренные случаи, и спавший рядом Чу Цзянлай неизбежно просыпался вместе с ним.

Страдая от недосыпа, Чу Цзянлай никогда не злился из-за внезапного пробуждения, но скрыть жалость к Чу Цюбаю не мог.

— Спасать людей дело благородное, но разве жизнь врача не жизнь? Вечно вскакивать среди ночи, когда же ты отдыхаешь? Ваш декан, как его... Инь Жунвэй! Дай мне его номер, я буду ему звонить ровно в это время каждый день, посмотрим, как он выдержит!

Бормоча эти жалобы, он всё же, как понимающий партнёр, ворча вполголоса, сползал с кровати, вставал на колени на полу и помогал торопливому заведующему Чу надеть носки.

Чу Цюбай всякий раз чувствовал себя виноватым и думал, как бы это компенсировать.

В один из редких вечеров, когда он смог уйти с работы вовремя, Чу Цюбай решил приготовить для задержавшегося на работе, ужин с душой.

Чу Цзянлай часто вспоминал те редкие случаи, когда Чу Цюбай стоял у плиты, и постоянно говорил, что хочет попробовать то или иное его блюдо. Но Чу Цюбай и так редко заходил на кухню, а после того как стал врачом, и вовсе забыл, где в его квартире дверь на кухню.

Казалось бы, привыкшая держать скальпель рука должна легко управляться и с ножом. Но Чу Цюбай с детства был не слишком приспособлен к быту, а после долгого перерыва и вовсе разучился готовить.

Чем больше он торопился, тем больше путался, и в какой-то момент уронил металлическую ложку прямо в работающий измельчитель пищевых отходов.

Гулкое завывание мотора смешалось с отчётливым лязгом заклинивших лопастей, работавших вхолостую.

Совать руку внутрь было нельзя, эту простейшую истину Чу Цюбай знал.

В панике он дёрнул вилку из розетки. Мотор постепенно затих. Но было уже поздно, откуда-то потянуло запахом горелой изоляции. Чу Цюбай наклонился, пытаясь разглядеть, где застряла ложка, но едва он выпрямился, как во всей квартире погас свет.

Не в силах ничего сделать, он набрал номер управляющего. Похоже, ужин с душой срывался. Ладно, потом он просто заберёт бедного, задержавшегося на работе Чу Цзянлая, и они пойдут поужинать в уличную забегаловку, к примеру с горячим горшком.

Жильцы Танчэн были люди либо богатые, либо знатные, и в целом их навыки самообслуживания оставляли желать лучшего. Среди владельцев хватало и таких, кто «не умел, но очень хотел» готовить сам: подтопления кухни, возгорания вытяжек были здесь обычным делом, и управляющие имели богатый опыт решения подобных проблем.

— Скорее всего, из-за сгоревшего мотора измельчителя сработал автомат. Сейчас отправлю электрика, подождите немного, пожалуйста.

Тот пришёл очень быстро.

Несмотря на то что Чу Цюбай несколько раз повторил, что это именно его ошибка привела к поломке и отключению электричества, работник, беспокоясь о возможных других проблемах в сети, предложил проверить проводку во всей квартире.

— Господин Чу, с электричеством шутки плохи.

Перед таким упорством Чу Цюбай вынужден был сдаться:

— Хорошо. Но постарайтесь побыстрее, мы с семьёй скоро собирались выйти на ужин.

— Тогда, наверное, придётся вас немного потревожить, — извиняющимся тоном сказал мужчина. — Остальные коллеги сейчас на срочных вызовах в других квартирах. Одному мне будет долго, не могли бы вы просто посветить фонариком?

Сговорчивый по натуре, Чу Цюбай кивнул, включил фонарик на телефоне и прошёл с электриком в техническое помещение.

Бегло осмотрев оборудование, тот взял тестер, открыл электрощиток, посмотрел на автоматы и вдруг спросил:

— У вас в квартире общая планировка не сильно менялась, только кабинет позже переделывали, верно?

— А?

Танчэн на набережной продавался с концепцией «всё включено, заезжай и живи».

Как владелец квартиры в этом же доме, но на другом этаже, Чу Цюбай не замечал особой разницы в планировке между квартирой Чу Цзянлая и своей собственной.

Тем более он никогда не слышал от Чу Цзянлая о каких-либо перепланировках, поэтому покачал головой:

— Нет, не думаю.

Мужчина протяжно сказал «а-а» и, наклонившись, ещё какое-то время внимательно изучал схему проводки. Потом ткнул тестером в одно место и сказал:

— Смотрите, кабинет у вас вот тут, да?

Под освещённым белым светом автоматическим выключателем действительно значилось «Кабинет», но Чу Цюбай не был уверен, поэтому честно ответил:

— Не знаю. Но вроде, всё подписано.

— Хе-хе, ладно... — усмехнулся мужчина, и щуп тестера тут же переметнулся на другой автомат, расположенный в конце ряда, параллельно «кабинету». Затем он терпеливо объяснил: — Видите, ваш кабинет всё-таки переделывали. Наверное, отгородили ещё одну комнату, иначе здесь не было бы лишней линии.

Чу Цюбай наклонился, чтобы рассмотреть, в электрощитке под каждым автоматом и вправду были указаны соответствующие зоны: «главная спальня», «гостевая», «кабинет» и так далее. И только под тем, на который показывал электрик, не было никакой надписи.

Чу Цюбай не особо разбирался в электрике, но общий смысл уловил:

— То есть вы хотите сказать, что здесь сделали дополнительную комнату?

— Да, именно на восточной стороне кабинета. В нашем комплексе планировки квартир всё же немного различаются, я не могу ручаться наверняка, но при сдаче этой последней линии проводки точно не было. Её добавили позже. — Видя молчание Чу Цюбая, электрик сам постарался сгладить ситуацию: — Но ничего страшного в этом нет. Всё равно несущих стен здесь нет, если всё снести и сделать перегородку, это вполне обычно.

Сказав это, он достал набор для диагностики, повозился немного и вынес окончательный вердикт:

— С остальной проводкой в доме всё в порядке. Скорее всего, просто сгорел мотор измельчителя. Сейчас заменю автомат, и свет появится. Но измельчителем вы сегодня, наверное, не воспользуетесь, и раковиной рядом тоже пока лучше не пользоваться...

Чу Цюбай слушал рассеянно, его мысли всё ещё занимал тот лишний ряд автоматов.

Отгородили комнату? Не может быть. Он жил здесь так долго и ни разу не слышал, чтобы в кабинете была ещё какая-то комната.

— Господин? Господин Чу?

— А?

Электрик видимо не так понял его молчание, решив, что тот расстроен из-за сломанного измельчителя, и с неловким видом предложил:

— Если очень нужно, я могу связаться с производителем, посмотреть, смогут ли они кого-то прислать срочно. Но они, в отличие от нас, не работают круглосуточно, сейчас наверное уже закрыты...

Чу Цюбай покачал головой:

— Не беспокойтесь. Просто почините побыстрее, спасибо.

Ужин явно не удался, да и идти за горячим котелком настроения уже не было.

Проводив элктрика, Чу Цюбай вернулся на диван в гостиной, выбрал несколько ресторанов, которые любил Чу Цзянлай, и заказал доставку.

Так редко выдававшееся свободное время он не хотел тратить впустую. Включил фильм, который давно собирался посмотреть, но почему-то никак не мог сосредоточиться.

Он встал, решив налить себе стакан сока, но в итоге по необъяснимой причине остановился у двери кабинета Чу Цзянлая.

Мужчина подумал, что это уж точно не вторжение в личное пространство. Он ведь не нарочно ищет ту самую перегороженную комнату, чтобы войти в кабинет.

— Я просто хочу найти книгу, чтобы почитать.

— Та самая «1984», кажется, здесь лежала... — тихо пробормотал он себе под нос.

Солнце уже совсем село, и без тёплого дневного света за огромными панорамными окнами температура в комнате упала. Огромный кабинет погрузился в непроглядную, звенящую тишиной темноту.

Ту самую леденящую, мрачную темноту, которую Чу Цюбай ненавидел и боялся больше всего. Он как можно быстрее включил все лампы.

Кабинет Чу Цзянлая был очень большим, с богатой коллекцией книг, настоящей маленькой личной библиотекой.

Чу Цюбай тщательно осмотрел это пространство почти в сто квадратных метров в поисках той самой сатирической политической притчи.

Но найти её оказалось куда сложнее, чем он предполагал.

Книжные полки, стеклянные шкафы, сейф... Он проверил всё подряд, но безуспешно.

Этот кабинет, в котором необъяснимым образом появилась лишняя электрическая линия, постепенно начал внушать ему смутную тревогу.

В какие-то моменты Чу Цюбаю даже чудилось, что эта комната, вызывающая в нём странное чувство, страшнее того удушающего и жуткого мира, что описал Джордж Оруэлл в «1984».

Но как это возможно?

Раньше он заходил сюда почти каждый день, и Чу Цзянлай никогда не возражал против его присутствия.

Чу Цюбай очень любил читать, и вкусы у него были разносторонние. Под его влиянием брат тоже стал страстным читателем. С детства, едва найдя что-то выдающееся, он сразу же спешил поделиться с Цюбаем.

Чу Цзянлай мастерски умел капризничать. Он всегда устраивался в объятиях брата, принимал удобную позу, и они вдвоём читали одну историю, проводя так все послеобеденные часы.

Проведя в кабинете в каком-то нервном напряжении довольно долго, Чу Цюбай так и не нашёл ничего подходящего для чтения. Та самая «1984» лежала на второй полке шкафа, но он её не заметил.

Его подозрительный взгляд постоянно гулял по кабинету, но сколько бы он ни искал, ничего необычного не находил.

Потратив уйму времени, Чу Цюбай вовсе не расстроился. Его напряжённое сердце наполнилось облегчением.

Он знал, что не слишком умен и легко верит людям. Но из-за одного слова ремонтника переворачивать всё вверх дном и подозревать, это уже перебор глупости.

Сидя на корточках перед сейфом, Чу Цюбай не удержался и усмехнулся, чувствуя себя тем самым идиотом, который подозревает вторую половинку в измене.

Может, стоит совсем отказаться от поиска книги и вернуться к фильму? Тоже неплохой вариант.

А насчёт той «секретной комнаты», что его беспокоила... Лучше подождать возвращения Чу Цзянлая и спросить напрямую.

Так размышляя, Чу Цюбай встал, но от долгого сидения на корточках у него закружилась голова. Он протянул руку, чтобы опереться о край полки, и придя в себя, обнаружил, что случайно задел и опрокинул стоявшую посередине фоторамку с их совместным снимком.

Фотографию сделали в день двадцатичетырёхлетия Чу Цюбая. В тот год на него обрушилось множество тяжёлых перемен, и на снимке он выглядел худым и измождённым, лицо белое, как у призрака. А обнимающий его Чу Цзянлай улыбался ярко, с мягким и естественным выражением.

Он вспомнил, что в день съёмки Чу Цзянлай, воспользовавшись моментом, когда никто не смотрел, наклонился к его уху и прошептал:

— Брат Цюбай, в этом году у меня нет подарка на день рождения. Я решил подарить тебе себя. Куда ты, туда и я. И больше никогда не оставлю тебя одного перед лицом любой беды.

Чу Цюбай родился в канун Нового года, который также был Днём святого Валентина.

Это был лучший подарок на день рождения в его жизни.

С тех пор прошло столько лет, и Чу Цзянлай действительно сдержал слово. Он сопровождал его шаг за шагом, помогал выбраться из мрачных теней, терпеливо, с нуля учил Чу Цюбая, как правильно целоваться, как относиться к близости, как любить и быть любимым.

Они вместе залечивали раны, латали трещины, вместе приручали страсть и желание.

Сердце Чу Цюбая вдруг наполнилось необычайной нежностью. Он взял фотографию, чтобы рассмотреть её получше.

Рамка была немаленькой, тяжёлой, с основанием из тёмного хрусталя, которое едва можно было поднять двумя руками.

Не ожидая, что такая на вид обычная рамка окажется гораздо тяжелее, Чу Цюбай удивился, хотел сразу поставить её обратно, но сделал это неловко, задел основание, и всё вместе с глухим стуком упало.

Перевернувшееся хрустальное основание прокатилось по полке на половину оборота, обнажив чёрную, как смоль, нижнюю часть и светлый выпуклый элемент, похожий на круглую кнопку. Чу Цюбай протянул руку и нажал на него.

Задняя сторона рамки быстро вспыхнула белым светом. Он подумал, что это галлюцинация, и нажал ещё раз.

Это не было иллюзией, на задней стороне рамки находился экран на электронных «чернилах» с очень низкой яркостью.

Чу Цюбай опешил всего на секунду, а затем выключил весь свет в кабинете.

Только тогда он ясно увидел, что на этом тщательно скрытом экране высветилась подсказка: «Введите 4-значный пароль».

Его сердце вдруг подпрыгнуло высоко-высоко, онемело, запылало жаром.

Теперь он уже не напоминал подозревающего в измене партнёра, а скорее походил на агента, пробравшегося в лагерь противника.

Ему нужно было как можно скорее выполнить задачу по взлому, успеть до того, как Чу Цзянлай вернётся домой.

Обычные пароли Чу Цзянлая были очень простыми, всего несколько вариантов.

День рождения Чу Цюбая, различные памятные даты между ними, а также среднее арифметическое суммы их дней рождения.

Но Чу Цюбай смутно чувствовал, что ни один из них не подойдёт.

И он оказался прав.

После нескольких попыток стандартных комбинаций на экране всплыла строка мелких иероглифов: «Последняя попытка. При ошибке устройство будет заблокировано».

В нервном тике Чу Цюбай закусил сустав указательного пальца левой руки и бессознательно начал его грызть, это была его типичная реакция на крайнюю тревогу, но он не делал этого уже два-три года.

Что же это может быть? Какой пароль? — лихорадочно думал он.

Его взгляд прошёлся по совместной фотографии и остановился на бледном, болезненном лице двадцатичетырёхлетнего Чу Цюбая. И вдохновение, как призрак, вплыло в сознание, вырисовывая цифры, от которых бросало в дрожь: 1205.

5 декабря, день, когда он выписался из больницы после аварии. А также...

Эту комбинацию вообще не следовало пробовать.

Одна лишь попытка была бы уже огромным осквернением для Чу Цзянлая.

Вводя её, Чу Цюбай несколько раз останавливался, его пальцы дрожали, и за это он презирал себя миллионы раз.

Короткий цифровой пароль на экране превратился в ряд звёздочек. На этот раз система не выдала ошибку.Лёгкие, и одновременно тяжёлые, четыре иероглифа высветились на поверхности.

— Пароль верный, — механически прочёл Чу Цюбай эту подсказку, и краска мгновенно сбежала с его лица.

Сзади послышался звук тяжёлого предмета, скользящего по направляющим. Он медленно повернул голову: книжный шкаф механически и неторопливо развернулся наполовину, открыв щель шириной в одного человека. А по ту сторону щели зияла непроглядная тьма, будто раскрылась пасть, готовая пожрать человека.

Из этой чёрной пасти внезапно высунулся алый, как кровь, язык. Он надвигался стремительно, неудержимо, и тут же втянул остолбеневшего Чу Цюбая в бесконечную, кроваво-красную пропасть...

Чу Цюбай, весь в холодному поту, простонал что-то и резко открыл глаза.

Его сердце трепетало в беспокойстве, в пустой грудной клетке отчаянно выбивая беспорядочный «тук-тук».

Побочные эффекты от самовольного увеличения дозы снотворного проявились в полной мере именно сейчас. Он чувствовал головокружение и слабость, всё тело налилось свинцовой тяжестью, виски распирало, и боль была невыносимой ни секунды.

Свистящее дыхание царапало барабанные перепонки. Ритм вдохов был слишком быстрым, Чу Цюбаю казалось, что он вот-вот заработает респираторный алкалоз. Он изо всех сил старался выровнять сбившееся дыхание, постоянно убеждая себя, что это всего лишь сон.

— Сон, всего лишь сон, не бойся, — задыхаясь, он слабо повторял себе раз за разом: — Чу Цюбай, не бойся, это просто сон, всё прошло...

Он не осмеливался закрыть глаза, не хотел вспоминать то безжизненное лицо себя двадцатичетырёхлетнего.

В такт яростному сердцебиению тридцатилетний Чу Цюбай лежал с широко открытыми глазами, пустым взглядом уставившись в молочно-белый потолок, уже подсвеченный мягким светом рассвета.

Реальность не походила на сон. Перед его глазами не было чёрной пасти, изрыгающей алый язык и пожирающей людей, не было диска, не было того лица, погребённого в глубинах кошмара, жестокого, без черт.

Не бойся, это всего лишь сон, всё прошло.

Всё это уже умерло в тот дождливый день, когда ему было двадцать четыре.

Чу Цюбай, не бойся, всё уже прошло.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 17

Кошмар заставил действие снотворного выветриться раньше времени, но Чу Цюбай всё равно пролежал до семи, заставляя себя не вставать. Чувство голода было смазанным, зато учащённое сердцебиение и спазмы в желудке ощущались с пугающей отчётливостью.

Они с Вэнь Инь не были настоящими супругами. Хотя и жили под одной крышей, их отношения скорее напоминали соседские. Ждать, что она станет готовить ему или заботиться о нём, было нереально.

Чу Цюбай с трудом поднялся с кровати. В голове гудело, в глазах плыло. Он опёрся о спинку и простоял так довольно долго, прежде чем набрался сил дойти до ванной.

В зеркале отразилось лицо, изнутри подточенное болезненностью.

Чу Цюбай опустил глаза, избегая встречи с собственным отражением. Он нарочито оптимистично напел отрывок из весёлой мелодии, ту самую, в создании которой Чу Цзянлай лично участвовал в год своего выпуска из универа, чтобы подбодрить Чу Цюбая.

Радостный мотив резко оборвался, едва он вспомнил об авторе. Он замер на несколько секунд, но всё же с трудом растянул губы в улыбке и решил собственными руками приготовить себе достойный завтрак.

Неожиданно Вэнь Инь тоже уже не спала. Она стояла у открытой кухонной стойки и аккуратно раскладывала нарезанное киви, чернику и разные фрукты в салатницу. Неподалёку на обеденном столе уже красовались две порции сервированных яиц Бенедикт и тарелка с черничными блинчиками.

— Доброе утро, — бодро поприветствовала она его.

Чу Цюбай улыбнулся в ответ:

— Доброе. Прости, ты в положении, а тебе приходится готовить.

Всю ночь он спал ужасно, и лицо выглядело даже более измождённым, чем вчера перед сном.

— Приготовить завтрак сущий пустяк, — Вэнь Инь поставила салатницу на стол, и её взгляд задержался на его синевато-бледном лице. — А вот ты выглядишь неважно. Не выспался? Бессонница или кошмар приснился?

Воспоминание о том сне снова накрыло Чу Цюбая волной сердцебиения. Учащённый пульс бился, будто резали ножом.

Но жить-то надо было дальше. Надо было чем-то заняться, отвлечься. Поэтому он сделал вид, что очень удивлён, окинул взглядом блюда на столе и не отвечая на вопрос, просто улыбнулся:

— Всё это ты сделала? Получилось замечательно.

— Ха-ха! Неужто мои кулинарные таланты превзошли все твои ожидания? Я способна и в зале блистать, и на кухне творить, идеальный экземпляр. Жениться на мне, твоя удача, — Вэнь Инь не стала настаивать. Она казалась в отличном настроении, легкой походкой повернулась и пошла на кухню за стаканами, налить только что подогретого молока.

Чу Цюбай двинулся за ней, чтобы помочь, но был тут же остановлен.

— Сиди. Твоя задача есть, и уж точно не мешаться тут под ногами, — Вэнь Инь аккуратно разлила молоко из кастрюльки, поровну в два стакана. — Вы, хирурги, вечно на кухне беспорядок устраиваете.

Чу Цюбай не знал, откуда у неё взялся этот стереотип о хирургах.

Подумав, он решил, что, скорее всего, от её настоящей второй половинки.

Тем утром он всё старался поддерживать лёгкую атмосферу, поэтому с улыбкой заметил:

— Похоже, товарищ Гу Минлян совсем не силён в кулинарии и подпортил репутацию нам, хирургам.

Вэнь Инь не стала отрицать, с усмешкой протянула ему стакан и очень непринуждённо спросила:

— Когда возвращаешься в Пекин?

— Через два дня.

В Юйминь был жуткий недокомплект персонала, и даже эти несколько дней отпуска он выбил с трудом.

— Гу Минлян хочет увидеться со мной. Не мог бы ты меня сопроводить? — сказала Вэнь Инь.

Чу Цюбай опешил:

— Это, наверное, будет неудобно.

— Не будет неудобно... — Вэнь Инь наколола на вилку малину и положила в рот. Монотонный звук жевания заставил Чу Цюбая почувствовать приступ паники. Он вспотел.

— Ты сейчас мой «щит от всех бед», — продолжила она. — С тобой рядом я могу встречаться с кем угодно. Если пойду к нему одна, и кто-то узнает, вот тогда действительно будет скандал. — С этими словами она жалобно посмотрела на Чу Цюбая. — Цюбай, будь добр до конца, сопроводи меня, ну пожалуйста, пожалуйста...

Тщательно приготовленный завтрак оказался заранее спланированным пиром у Хунмэня*1.

Чу Цюбай улыбнулся, не подтверждая и не отрицая:

— Я сопровожу. Но что сказать ему при встрече? Не будет ли очень неловко?

— Не будет, не будет! Он всё знает.

— Всё знает?

— Ой, ну не всё-всё! В общих чертах. — Вэнь Инь виновато потрогала нос, и в спешке её речь приобрела мягкий оттенок уского диалекта. — Ты же понимаешь, он меня очень сильно доставал, так что пришлось сказать, что мы не по-настоящему поженились.

— Разве не договаривались никому не рассказывать? — Чу Цюбай равнодушно опустил голову, серебряным ножом медленно разрезал яйцо Бенедикт пополам. Не до конца застывший желток мгновенно пропитал тост.

— Но он всё время устраивал сцены, мне же нужно было его успокоить.

— И он поверил?

— Что?

Чу Цюбай отложил нож и вилку, посмотрел на неё:

— Ты сказала ему, что мы не по-настоящему вместе, но при этом открыто расписались и устроили свадьбу. Он поверил?

— Поверил, да, — тихо произнесла Вэнь Инь.

— Правда? — Чу Цюбай улыбнулся.

— Ты не веришь, да? — Вэнь Инь высоко подняла флаг «признание смягчает вину» и жалобно, запинаясь, сказала: — Если я тебе скажу правду, ты дашь слово, что не разозлишься?

Чу Цюбай смотрел на неё, не говоря ни слова.

Выведенная из равновесия его взглядом, Вэнь Инь вынуждена была слабо признаться:

— Я сказала ему, что ты... предпочитаешь мужчин...

— ...

Вэнь Инь извиняюще сложила ладони:

— Знаю, что это сплетня! Но клянусь, я не нарочно! Гу Минлян допытывался, точно с ума сошёл! Я правда не могу его потерять, я пообещала ему, что ты точно на меня не посмотришь! Но он выставлял меня небесной феей, будто любой мужчина мечтает меня у него отобрать! Ой, я не знала, как объяснить, и пришлось соврать, что ты предпочитаешь мужчин, и наш брак только для вида. Цюбай, прости...

Чу Цюбай не нашёлся что ответить, но к своему удивлению, не почувствовал неловкости. Вэнь Инь, как слепая кошка, наткнувшаяся на мёртвую мышь, соврала наобум, но и не ошиблась. Чу Цзянлай, одно воспоминание о котором заставляло сердце биться чаще, и вправду был тем самым, неуловимым, полным лжи, с ужасным характером, молодым мужчиной.

Чу Цюбай спокойно разрезал тост на мелкие кусочки и спросил:

— Помимо этого, ты ему ещё что-нибудь сказала?

— Нет-нет! — Вэнь Инь чуть не поклялась небесами. — Не волнуйся, о том, что ты женился, чтобы оспорить наследство с братом, я никому не сказала!

Ха. наследство. Снова наследство.

Наслушавшийся сплетен, Чу Цюбай почувствовал знакомое удушье в груди. Он подавил гнев, опустил голову и продолжил есть, равнодушно сказав:

— А, правда? Ну и хорошо.

Вэнь Инь осторожно наблюдала за его лицом и поколебавшись, всё же спросила:

— Цюбай, ты всё-таки очень зол?

— Нет.

— Ой, прости, пожалуйста.

— Не за что извиняться. — Чу Цюбай поднял голову. — Однако Гу Минлян знает, что ребёнок в твоём животе от него?

— Знает.

Тост, пропитанный желтком, внезапно застрял в горле. Чу Цюбай немного подавился, но сдержанно посмотрел на крайне невинное лицо Вэнь Инь. Он подождал, пока полностью проглотит еду, и только тогда спокойно произнёс:

— Тогда почему бы тебе не забрать его и не поселить с нами? Хорошо? А заодно скажи дяде и тёте, что ребёнок не от меня, а тот, кого ты любишь, это он.

— Цюбай... — Вэнь Инь, понимая свою вину, сделала ещё более жалобное выражение. Она нарушила слово, не только тайно встретившись с Гу Минляном несколько раз, но и выдав секрет, который должен был храниться в строжайшей тайне. У Чу Цюбая были все права швырнуть сейчас тарелку и уйти.

— Это всё я виновата, не злись. Но Гу Минлян уже пообещал мне, что о ребёнке он никому не скажет!

Чу Цюбай помолчал мгновение, а потом сказал:

— Тогда зачем тебе нужно, чтобы я сопровождал тебя на встречу? Чтобы он лично убедился, что я предпочитаю только мужчин?

— Нет! Я хочу, чтобы он лично поблагодарил тебя.

— Совсем необязательно. Я ведь не благотворительностью занимаюсь. — Хотя Чу Цюбай сидел всего в метре от неё, он внезапно стал крайне холодным и далёким.

Он аккуратно промокнул губы салфеткой и без выражения произнёс:

— Ты же знаешь, я женился на тебе, чтобы оспорить наследство с братом. Мы выгодны друг другу, так что о благодарностях речи не идёт. Однако в будущем, пожалуйста, вместе с отцом твоего ребёнка следите за языками. Моего брата не так легко обмануть. Он считает, что происхождение ребёнка в твоём животе сомнительно, и уже отказался подписывать согласие на распределение траста.

— А? — Вэнь Инь забеспокоилась. — Что же делать?

— Я разберусь. — Чу Цюбай отодвинул стул и встал. — Спасибо за завтрак. Однако совместная встреча необязательна, госпожа Вэнь. У меня дела, извини.

— Цюбай! — девушка тоже встала, с тревогой спросила вдогонку: — Тогда я в ближайшее время могу с ним встречаться?

— Как думаешь?

— Нельзя же совсем не видеться. — Было видно, что Вэнь Инь колеблется. Она не хотела слишком давить, но после раздумий всё же схватила его за руку. — Цюбай, когда ты в самом крайнем случае сможешь получить акции?

— Не знаю.

Возможно, из-за недосыпа лицо Чу Цюбая было бледным с синевой, но это ничуть не умаляло его красоты. Напротив, эта болезненность добавляла ему странную притягательность. Он напоминал нефрит, хрупкий, но полный внутренней упругости.

— Я постараюсь как можно скорее, — сказал Чу Цюбай. — Твоя спешка мне понятна. Я тоже надеюсь поскорее продолжить действовать по изначальному плану.

Ещё в начале их договор был ясен: быстро пожениться, каждый получит своё, а потом сразу развестись.

Такой брак, существующий только на бумаге, позволит Чу Цюбаю получить Цяньфан, а Вэнь Инь под предлогом послушания родителям, а затем и «разбитого сердца», обрести своё настоящее счастье.

Это был несомненный выигрыш для обоих.

— О ребёнке, кроме Гу Минляна, я никому не сказала, — на лице Вэнь Инь появилась глубокая тревога. — С Чу Цзянлаем можно как-то договориться? Он вроде не слишком меня жалует, но... — она хотела добавить: «он, вроде, и не питает к тебе неприязни».

Но Чу Цюбай холодно прервал её:

— Всё это я сам улажу. — Казалось, он не хотел продолжать с ней обсуждение тем, касающихся Чу Цзянлая. Лишь вежливость и воспитание не позволяли ему резко выдернуть руку и уйти, оставив её одну.

— О, тогда ладно, — сказала Вэнь Инь, но всё равно не отпустила его руку.

Мужчина стоял на месте, безразлично подгоняя её взглядом:

— Что-то ещё? Если нет, то я пойду.

Как только слова прозвучали, телефон в его кармане завибрировал. Он достал его, взглянул, и безразличие на лице дало трещину. Чувства, как химические реактивы с добавленным катализатором, просочились из разбитой стеклянной колбы.

Звонивший: Чу Цзянлай.

— Если у тебя дела, иди, я тоже скоро пойду, — Вэнь Инь отпустила руку и не удержавшись, вздохнула. — Надеюсь, у нас обоих всё пройдёт гладко.

Чу Цюбай сбросил звонок, переключил телефон на беззвучный режим, а потом поднял лицо и кивнул:

— Тогда до вечера.

— До вечера.

Глядя на удаляющуюся спину, Вэнь Инь невольно задумалась, кто же в этом мире сможет по-настоящему тронуть сердце всегда холодного, сдержанного и уравновешенного Чу Цюбая.

Сноски:

*1. «Пир у Хунмэня». Историческая отсылка к знаменитому пиру в эпоху Хань, который был замаскированной ловушкой.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 18

В тот день Чу Цюбай, всегда отличавшийся пунктуальностью, опоздал на пятнадцать минут.

Сун Чэн в конференц-зале успел прочесть половину новостной статьи, прежде чем увидел, как тот толкает дверь и входит.

— Простите, что заставил ждать.

— Пустяки. — Сун Чэн встал, обошёл ассистентку и шагнул навстречу. — В утренний час пик вечные пробки. Я и не ждал так уж долго. Сяо У, два горячих латте.

— Достаточно простой воды. — Чу Цюбай отодвинул стул и сел, с обычной для него мягкостью в манерах поднял голову и пояснил стоявшей рядом ассистентке Сун Чэна:

— Я довольно чувствителен к кофеину, госпожа У, будьте добры.

Ассистентка Сяо У мгновенно залилась румянцем:

— Конечно, господин Чу, одну минутку.

Сидящий напротив за столом Сун Чэн, попивавший латте, выглядел так, будто и сам не слишком выспался. В глубине души он всегда был на стороне Чу Цюбая, и отказ Чу Цзянлая подписать документы казался ему абсолютно беспочвенным и откровенно злонамеренным.

Взвесив всё, он предложил, как только состояние плода стабилизируется, сразу же сделать тест на отцовство.

— Согласно условиям распределения активов, установленным господином Чу Чжэньтянем, есть два способа инициировать процесс, — начал Сун Чэн, поворачивая экран ноутбука к Чу Цюбаю. — Первый: после выполнения условий оба бенефициара, то есть ты и Цзянлай, совместно подписывают и запускают процедуру. Второй: если один из бенефициаров отказывается подписать, то заявитель может предоставить судебные доказательства полного выполнения условий, и тогда подписи всех уже не требуется. — Он щёлкнул мышкой, демонстрируя сканы. — У меня уже есть копии вашего свидетельства о браке и УЗИ. Как только ты предоставишь ещё и экспертизу родства, мы сможем продвинуть распределение, даже если Цзянлай будет упорствовать.

Чу Цюбай устало потёр виски и с иронией посмотрел на юриста:

— Вы предлагаете мне отвести беременную жену на тест на отцовство?

Сун Чэн кивнул:

— Это самый быстрый способ.

— Это неприемлемо. — Чу Цюбай был категоричен.

— Почему? — Как адвокат, обслуживающий богатые семьи, Сун Чэн сталкивался с вещами и в тысячу раз абсурднее в борьбе за наследство. Он произнёс:

— Безусловно, такая процедура может обидеть женщину. Но ситуация особая. Думаю, госпожа Чу сможет понять.

Чу Цюбаю потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что «госпожа Чу» в устах Сун Чэна, это Вэнь Инь.

Но его отказ был столь же твёрдым, сколь и отказ Чу Цзянлая.

— Нет другого способа?

Стойкость Чу Цюбая превзошла его ожидания. Сун Чэн беспомощно покачал головой:

— Цюбай, я очень хочу тебе помочь. Но в текущей ситуации выбора у нас нет.

Перед ними маячили лишь два пути: уговорить Чу Цзянлая подписать или же отвести Вэнь Инь на экспертизу и… подделать результаты.

Сун Чэн был уверен, что предложил лазейку.

Но не знал, что для загнанного в угол Чу Цюбая оба пути вели в тупик.

Выйдя из офиса юридической фирмы, он попал под мелкий дождь. Звук дворников, монотонно раскачивающихся влево-вправо, раздражал. Чу Цюбай прибавил громкость музыки, пытаясь заглушить и шум дождя, и размеренное, назойливое шорканье резины по стеклу.

Звонки от Чу Цзянлая не прекращались. Лишь когда Чу Цюбай, не выдержав, занёс номер в чёрный список, то и дело подсвечивавшийся уведомлениями телефон наконец затих.

Но в туннеле устройство, подключённое к автомобильному Bluetooth, вновь зазвонило.

Чу Цюбай нахмурился, взглянул на экран, и его плотно сдвинутые брови мгновенно расслабились.

Звонил уже не тот, от кого хотелось бежать, а Чу Хуайнань, нынешний глава основной ветви семьи Чу, его двоюродный брат. Они не были родными братьями, но связь между ними всегда была крепче, чем у многих кровных братьев.

Среди прочей родни Чу Цюбай с детства выделялся не слишком цепким умом. До того как сблизиться с Чу Хуайнанем, его присутствие в большой семье было заметным, но не слишком весомым, он напоминал лебедя, попавшего в стаю индюков, неуклюжий и чужой.

Зато Чу Хуайнань, младше на два года, уже в раннем возрасте проявлял себя ловким и обходительным. Ещё ребёнком Чу Цюбай заметил, чем ближе он держался к Чу Хуайнаню, тем реже другие братья из боковых ветвей решались его задирать. Так он и стал пользоваться этим, постепенно превращая притворство в реальность, и в глазах всех стал стойким приверженцем «партии Хуайнаня».

Настолько, что его нынешний приезд в Шанхай таблоиды трактовали не только как союз с Кантун, но и как намерение объединиться с Чу Хуайнанем, чтобы вместе оттеснить Чу Цзянлая и узурпировать его власть.

Но разве могло такое быть? От того самого «предка» Чу Цюбай бежал бы как от огня, так где уж ему было помышлять о захвате его власти.

Он не только никогда не думал покушаться на долю младшего брата, но с радостью бы очистил её от кожуры и поднёс прямо к пасти этого щенка. Если бы Чу Цзянлаю действительно что-то было нужно, он, наверное отдал бы и жизнь.

В трубке Чу Хуайнань пригласил его на ужин, спросив, свободен ли он сегодня.

Чу Цюбай подумал и ответил:

— Свободен.

— Тогда я позову и Маленькую Тыковку, — тут же сказал Чу Хуайнань.

Маленькая Тыковка, детское прозвище, которое Чу Цюбай дал Чу Цзянлаю в юности. В те годы тот казалось не рос, не по годам развитый ум заставлял его перепрыгивать через классы, но тело оставалось низкорослым, как не вытянувшийся росток.

Одноклассники дразнили Чу Цзянлая «короткой тыквой». Чу Цюбай, услышав, сперва рассердился, но потом не удержался от смеха:

— Какая ещё «короткая тыква»? В твоём возрасте и с твоим ростом, это совсем не мало. Они сами дураки, старше на столько, а в учёбе не догнать, на экзаменах не обойти, вот и раздувают щёки от глупой гордости. По-моему, ты не «короткая тыква», а просто ещё не выросшая Маленькая Тыковка.

Так, неизвестно когда, это прозвище прижилось среди близких и друзей и держалось до сих пор.

Чу Хуайнань, выросший бок о бок с ними, лучше всех знал, насколько эти двое братьев близки. Поэтому, какие бы правдоподобные ни казались извне слухи о битве титанов за наследство, он воспринимал их лишь как шутку.

Он и правда не ожидал, что Чу Цюбай сам подаст запрос на распределение траста Чу Чжэньтяня.

Увидев, что Чу Цюбай долго молчит, Чу Хуайнань воспользовался моментом и с улыбкой спросил:

— Что, правда поссорились с Маленькой Тыковкой? Даже ужинать с ним не хочешь? Чем он тебя обидел? Расскажи, я его отругаю.

— Нет.

— Не поссорились, но твёрдо решил забрать Цяньфан?

— Дурные вести разносятся быстро, — сказал Чу Цюбай. — Даже ты уже в курсе?

— Прости, твои меры конспирации сильны, но против моей осведомлённости бессильны. — Чу Хуайнань помолчал, затем добавил: — И не только я. До бабушки уже дошло. Вчера спрашивала, чем это маленький негодник тебя так разозлил, что ты даёшь посторонним повод сочинять небылицы и смотреть на нашу семью как на посмешище.

«Бабушкой» Чу Хуайнань называл Сюй Цзинпин, главу старшего поколения, фактическую правительницу семьи Чу. А фраза «даёшь посторонним повод» была прозрачным намёком.

Чу Цюбай был простодушен, но не глуп, и тут же воспользовался ступенькой, которую подставил брат:

— Виноват, заставил бабушку беспокоиться.

— В чём твоя вина? — Чу Хуайнань всё так же улыбался. — По-моему, это наверняка тот мелкий чертёнок опять что-то натворил.

— Правда, нет. — Впереди загорелся красный. Чу Цюбай нажал на тормоз и сказал: — Хуайнань, не говори о нём так.

— Уже жалеешь? Значит, ваши отношения не так уж и плохи, как трубит молва.

Из-за вопросов с пропиской Чу Цзянлай вернулся в страну лишь в семь-восемь лет, да и на бумаге был всего лишь «приёмышем», живущим в семье Чу. Поэтому Чу Хуайнань, естественно, был куда ближе к Чу Цюбаю.

— Цяньфан хорошая компания, — объективно оценил Чу Хуайнань, который к своим двадцати восьми годам уже единолично сосредоточил в руках немалую власть. — Но по прибыльности Ханьсун в несколько раз её превосходит. Цюбай, вы с Маленькой Тыковкой, должно быть, дерётесь не просто из-за наследства?

Горечь, которой нельзя было поделиться, подступила к горлу. Чу Хуайнань был проницателен. Опасаясь сказать лишнего, мужчина лишь уклончиво ответил:

— Я за рулём. Поговорим за ужином.

— А Маленькую Тыковку? Позвать его?

Чу Цюбай уставился вперёд, глядя на мигающий красный, который вот-вот должен был смениться зелёным. Только когда сзади послышался нетерпеливый гудок, он очнулся, отпустил тормоз и тихонько ответил:

— Как хочешь.

***

Ужин был назначен в одном из городских закрытых клубов. Чу Цюбай вошёл точно в срок и увидев в приватной комнате одного лишь Чу Хуайнаня, почувствовал невольное облегчение.

— Цзянлай сегодня занят, — с заметным разочарованием в голосе сообщил Чу Хуайнань.

Чу Цюбай понимал, что этот ужин намеренная попытка брата выступить миротворцем. Но то, что Чу Цзянлай не явился, стало для него полной неожиданностью и… странным облегчением.

— Я назначил встречу слишком внезапно. Маленькая Тыковка в последнее время очень занят, если не смог выкроить время, это понятно, — сказал Чу Хуайнань. У него было очень выразительное лицо, но особенно выделялись живые, страстные глаза с лёгким прищуром.

Люди, не знавшие его близко, легко велись на обаятельную внешность и доброжелательные манеры, считая его добряком.

Но Чу Цюбай-то знал правду.

В такой компании, как Юаньнань, прошедшей через бесчисленные бури, председатель, который держится лишь на родственных связях и сам немногим старше стажёра, просто не смог бы завоевать настоящий авторитет и власть.

Лет двадцать назад, упоминая Юаньнань, люди из Цзянху говорили: «а, фармацевтика». При Чу Чжэньтяне её уже называли либо «фармацевтикой», либо «недвижимостью».

А теперь, когда Юаньнань в руках Чу Хуайнаня, одного слова стало мало.

Ни одна отрасль уже не могла описать империю Юаньнань целиком.

Фармацевтика, недвижимость, развлечения, киберспорт, стриминг... Юаньнань Групп, раскинувшаяся по множеству сфер, превратилась в незыблемого супергиганта.

В бизнесе и в людях Чу Хуайнань обладал гениальной проницательностью, и его неприкрытое восхищение Чу Цзянлаем было всем известно.

Семья Чу была большой, ветвистой, и среди всех сверстников Чу Хуайнань всегда повторял, что по-настоящему поговорить он может только с Цзянлаем.

Если его расположение к Чу Цюбаю выросло из детской дружбы, то с Чу Цзянлаем их связывало родство душ.

Именно поэтому Чу Хуайнань всеми силами пытался не допустить конфликта между ними. Он знал, сто таких смирных и миролюбивых, как Чу Цюбай, не потягаются с одним Чу Цзянлаем, если тот всерьёз вознамерится всё захватить. Одним мизинцем он раздавит Цюбая насмерть.

Чу Хуайнань давно не ужинал с глазу на глаз с братом. Он специально открыл бутылку хорошего виски. Мужчина выпил две рюмки, и язык у него постепенно развязался.

Чу Хуайнань мастерски вёл беседу. Они начали с воспоминаний о детских проделках, поболтали с полчаса, и лишь потом он осторожно подступил к главному.

— Цюбай. — Чу Хуайнань отложил палочки, налил сидящему напротив ещё и спросил с непринуждённым видом: — А почему ты тогда врачом решил стать?

Чу Цюбай медленно прожевал кусок горбыля с имбирём и в недоумении нахмурился:

— С чего вдруг спросил?

— Давно хотел узнать. В тот год, когда ты специальность выбирал, дядя Чжэньтянь даже ко мне приходил. Умолял помочь тебя отговорить. Считал, что врач это... — Он на секунду запнулся, подбирая деликатные слова: — ...Что быть врачом, возможно, не лучшая для тебя стезя. Но я не стал вмешиваться. Решил, у тебя наверняка свои причины были. Просто все эти годы так и не спросил, какие.

Отказ Чу Цюбая от семейного бизнеса в пользу медицины тогда стал для всей семьи Чу громом среди ясного неба. Чу Чжэньтянь впал в ярость, несколько раз наедине умолял Хуайнаня повлиять на сына, не дать ему загубить будущее.

Сам Чу Хуайнань не считал клиническую медицину гиблым делом, но и для него решение брата стало полной неожиданностью.

— Я помню, ты ведь всегда больше к философии тяготел, к искусству? Разве не так?

Чу Цюбай опустил голову, делая вид, что весь ушёл в еду, а подняв её, изобразил полное непонимание:

— Правда? Что-то не припоминаю. Слишком давно было.

Чу Хуайнань усмехнулся:

— Не припоминаешь?

— Мм. Забыл.

— А того, в кого был по уши влюблён и мне на ушко рассказывал, тоже забыл?

Палочки дрогнули, и только что подцепленный кусочек маринованной восковой тыквы с кунжутным маслом шлёпнулся на стол. Чу Цюбай смутился:

— Ты о какой ещё влюблённости? Я тебе ничего такого не говорил.

Чу Хуайнань продолжал улыбаться:

— На семнадцатилетии Маленькой Тыковки ты выпил байцзю, обнял меня и трепался всю ночь. А наутро пришёл извиняться, говорил, что был пьян, и чтобы я твои бредни всерьёз не принимал и никому не пересказывал. И это тоже забыл?

—Какое там обнял... — Чу Цюбай скривился. — Какая гадость.

Чу Хуайнань не обиделся:

— Ха-ха! В тот день твоя мама устроила Маленькой Тыковке смотрины с парой девиц. И когда ты его в эту толпу пихал, на его лице было написано самое настоящее отвращение.

— Я никого не пихал... — начал было Чу Цюбай, но потом махнул рукой, объяснять было уже бесполезно. — Ладно, не важно. Ничего такого не было.

— Ничего не было? — не отставал Чу Хуайнань. — Не пихал Маленькую Тыковку к девицам или не был в кого-то влюблён?

Сердце Чу Цюбая бешено заколотилось, лицо потемнело.

— Не неси чушь! — Наконец-то он понял, что такое «сгорать от стыда» и почему вор кричит «держи вора».

— Ха-ха, я спрашиваю, в кого ты был влюблён, а ты пытаешься заговорить меня! Со мной эти фокусы не проходят.

Чу Цюбай помолчал, отпил виски и наконец выдавил:

— Раньше... действительно любил одного человека.

Чу Хуайнань тут же подхватил:

— А сейчас? Всё ещё любишь?

Чу Цюбай снова замолчал.

— Этот человек... Вэнь Инь?

— Нет.

Официант стоял за дверью приватной комнаты, и не желая лишних ушей, Чу Цюбай сам налил себе ещё.

Выбранный Хуайнанем виски был лёгким, с фруктово-цветочными нотами, без тяжёлого дымного привкуса, с мягкой солодовой сладостью. Но почему-то на языке у Чу Цюбая всё равно ощущалась горечь.

Чу Хуайнань не ошибался: философия, история, искусство, всё это нравилось Чу Цюбаю куда больше, чем медицина.

Но свой выбор он сделал не из любви. Он хотел накопить заслуги, спасать умирающих, лечить раненых. В надежде, что высшие силы запишут эти заслуги на счёт Чу Цзянлая.

Он хотел накопить для него очень, очень много, чтобы этот щенок с тёмной душонкой, если вдруг натворит дел, не угодил прямиком в восемнадцать кругов ада.

Чу Цюбай слышал немало леденящих душу слухов о жестокости и коварстве Чу Чжэньтяня. И все они сводились к одному. Думали, что тот исчадие ада, а оказалось, его младший сын и того хуже.

— В бизнесе все руки по локоть дерьме, но Чу Чжэньтянь, это уже за гранью! Совести у человека нет! Слышал, лет двадцать назад он в Гонконге недвижимостью рулил, денег кучи заработал! А потом выяснилось, что «дома-то солёные*1», через десять лет развалюхами стали, жить нельзя! И это ещё цветочки! Дальше-то что? Он просто нашёл козла отпущения, тот взял вину на себя! А потом тот повесился! «Мёртвые не болтают»!! А Чу Чжэньтянь, не моргнув глазом, красивую вдовушку того покойника к себе взял, все эти годы «заботится»...

— Да что там, Чу Чжэньтянь на людях святой, а за самим грехов море! Слышал, когда их компания трущобы в Цзянху расчищала, из-за силового сноса сколько людей погибло! А их фармацевтические исследования, думаешь, чистые? На живых же людях эксперименты ставили! Короче, денег-то он срубил, а душу давно продал. Поделом ему рано умереть...

Слухи эти были смесью правды и вымысла, но Чу Цюбай смутно догадывался, отец и впрямь совершил множество дел, которые боялись вынести на свет. И череда несчастий, обрушившихся на их семью, заставляла его верить, что Небо всё видит.

Иначе почему в той аварии на эстакаде, среди десятков машин, единственным погибшим оказался именно Чу Чжэньтянь? И почему именно Чу Цюбаю было суждено пережить то абсурдное похищение...

Похитители в итоге даже не выдвинули требований. Полиция решила, что это была ложная тревога, ведь Чу Цюбай вернулся домой целым и невредимым.

Но лишь он один знал, это спокойствие было обманчивым. Вернувшийся «невредимым» Чу Цюбай напоминал ту лампу в его спальне, разбитую и тщательно склеенную. С виду идеальную, но с трещинами от макушки до пят.

— Чу Чжэньтянь сам виноват, рано помер, так ему и надо! Вот посмотрим, сколько протянет его «ученик, что учителя превзошёл», Чу Цзянлай!

То, что брат «превзошёл учителя», было видно невооружённым глазом. Но Чу Цюбай думал, если он всю жизнь будет добросовестно работать, спасать жизни, то возможно, Чу Цзянлай сможет прожить долго-долго.

Настолько долго, что они оба давно забудут о том дождливом, мрачном дне, когда Чу Цюбаю исполнилось двадцать четыре.

Настолько долго, что однажды, отправившись в парк развлечений, они смогут купить билеты со скидкой для пожилых, но им уже не разрешат кататься на экстремальных аттракционах.

Настолько долго, что много лет спустя Чу Цюбай уже не сможет оперировать, и его пригласят в одну из больниц просто на амбулаторный приём. Он будет принимать по сотне-другой пациентов в день, иногда задерживаясь, но всегда успевая к ужину домой.

Они больше не будут просыпаться среди ночи от звонков из больницы. Чу Цюбай сможет спокойно класть голову на плечо Чу Цзянлая, каждую ночь засыпая крепким, безмятежным сном, и каждое утро, едва открыв глаза, дарить ему первый поцелуй.

Чу Цюбай ничуть не возражал против того, что на красивом лице Чу Цзянлая появятся морщины. Не возражал против седины, пробивающейся в его мягких волосах. Напротив, он приветствовал все изменения, которые несло с собой время. Каждую морщинку он будет считать наградой.

Лишь бы Чу Цзянлай мог мирно стареть. Лишь бы годы текли плавно, без потрясений. Чтобы в самый последний день они, поддерживая друг друга, шаркая ногами, добрались до своих кресел-качалок, и вся их жизнь оборвалась бы вот так, в тихом, сладком полуденном сне...

Лишь бы они могли состариться вместе. Тогда Чу Цюбай был готов отказаться и от искусства, и от философии, и от всех своих, далёких и близких, мечтаний. Одна только эта мысль стоила того.

Сноски:

*1.«Солёные дома», это название некачественно построенных зданий, которые быстро разрушаются, особенно в прибрежных районах.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 19

В пьяном состоянии Чу Цюбай стал невероятно болтливым.

— Я всё ещё его*1 люблю, — признался он Чу Хуайнаню. — Очень-очень сильно.

Чу Хуайнань уже понял, что «она» в устах Цюбая, не Вэнь Инь. И потому спросил:

— Тогда зачем ты женишься на Вэнь Инь? Если любишь столько лет, почему бы просто не жениться на ней?

Чу Цюбай зажмурился, резкая складка легла между бровей, на лице отразилась знакомая, изнуряющая мука. Этот вопрос он, кажется, задавал себе миллион раз, но препятствия были неодолимы. И каждый раз он мог только выдохнуть:

— Не могу.

— Что значит «не могу»? — не отрываясь от дороги, Чу Хуайнань бросил на него боковой взгляд.

Чу Цюбай на пассажирском сиденье прикрыл глаза тыльной стороной ладони и тихонько всхлипнул:

— Не могу, значит не могу. Чу Хуайнань, какой же ты зануда.

Устроить ужин, быть бесплатным водителем и ещё выслушивать упрёки, Чу Хуайнань фыркнул, раздражённо усмехнувшись:

— Ладно, я зануда. Тогда не буду спрашивать.

Чу Цюбай помолчал пару секунд, а затем взял свои слова обратно:

— Нет, спрашивай. Я хочу говорить.

С родными Чу Хуайнань не спорил. Он прибавил газу и добродушно поддакнул:

— О чём спрашивать?

— Спроси, красивый ли он.

— Ну, красивая ли она?

— Очень, — щёки Чу Цюбая порозовели, уголки губ приподнялись, на лице проступила редкая, открытая гордость. — Он очень-очень красив. Это общепризнанный факт. Все, кто его видел, даже зная о его скверном характере, всё равно не могут устоять перед этим лицом. Поддаются обаянию.

— Ага.

— Что значит «ага»? Не веришь?

Чу Хуайнань не хотел препираться с пьяным. Он продолжал вести машину, успокаивающе сказав:

— Верю, верю. А кроме лица, что ещё в ней нравится?

Чу Цюбай опустил голову, немного подумал и сказал:

— Всё.

— Всё? Чу Цюбай, ты преувеличиваешь. Разве бывают такие идеальные люди?

— Он не идеален, — Чу Цюбай повернулся к окну, прижался лбом к прохладному стеклу и широко раскрытыми глазами следил за мелькающими городскими огнями. — Я знаю, что он не идеален. Но ему и не нужно быть идеальным. Потому что каким бы он ни был, если это он, то мне всё равно буду его любить.

Любовь, это закон, существующий помимо всякой логики. Её нельзя выбрать. Нельзя контролировать.

Перед Чу Цзянлаем рассудок Чу Цюбая всегда отказывал. Даже он сам не понимал, откуда в нём берётся столько терпения и нежности. Они сливались воедино, топя разум в мутных водах любви, позволяя слепому инстинкту разрастаться до бесконечности.

Непредсказуемый Чу Цзянлай был как склянка с ядом, на которую наклеена этикетка «Смертельный яд». Чу Цюбай сам написал на ней «Опасно», но это не гасило желания приблизиться, напротив, оно становилось нестерпимым, безумным. Он инстинктивно жаждал прикоснуться губами, попробовать на вкус, проглотить целиком всю его ядовитость, всю его жгучесть. Этот обжигающий инстинкт было не остановить жалким, ничтожным страхом.

У Чу Цюбая даже не было выбора, нравится ему это или нет. Он уже погрузился с головой. И теперь мог только безропотно любить. Или любить ещё сильнее.

Возможно, однажды в этой любви прорастёт и ненависть. Но любовь и ненависть не отменяют друг друга.

В конечном счёте он всё равно будет любить его вечно.

В двадцать пять минут одиннадцатого Чу Хуайнань, только что припарковавший машину в подземном гараже Танчэн Биньцзян, получил звонок от Чу Цзянлая.

— Брат Хуайнань, — тот поздоровался вежливо и с холодной формальностью. — Где мой брат?

Чу Хуайнань с беспокойством посмотрел на пассажирское сиденье, где Чу Цюбай лежал в пьяном беспамятстве.

— Спит.

— Спит? Где вы?

— В гараже, — ответил Чу Хуайнань. — А ты? Всё ещё в Синчэне?

Синчэн столица страны S, приморский город в пяти с лишним часах лёта от Цзянху. Чу Хуайнань знал, что Чу Цзянлай улетел туда с рассветом по делам, и предполагал, что тот сейчас в самой гуще событий.

Но Чу Цзянлай ответил неожиданно:

— Нет. Я уже вернулся. Только что приземлился.

— Так быстро? — мужчина не скрыл удивления.

Чу Цзянлай вылетел в Синчэн прошлым вечером. По всем расчётам, сейчас у него должен быть самый разгар работы.

Любопытство взяло верх:

— Что случилось? Зачем вернулся?

С той стороны донеслись звуки аэропортовых объявлений, а затем уставший голос Чу Цзянлая, преображённый радиоволнами, произнёс:

— Ты сказал, что брат Цюбай хочет пригласить меня на ужин. Вот я и вернулся.

Чу Хуайнань отстегнул ремень, вышел из машины, обошёл её и открыл дверь со стороны пассажира.

— Но мы уже поужинали.

Он потряс за плечо бесчувственного Чу Цюбая:

— Приехали. Просыпайся.

— Он спит? — В голосе Чу Цзянлая прозвучала лёгкая тревога.

Чу Хуайнань почувствовал смесь досады и развлечения:

— Да, немного перебрал. Всю дорогу трепался без умолку, а как приехали, тут же отрубился. Удивительная способность.

— Не буди его, — усталость тут же испарилась из голоса Чу Цзянлая, он стал невероятно мягким. — Он с трудом засыпает и неважно спит. Пусть отдохнёт. Брат Хуайнань, я буду дома через сорок минут. Пришлю своего водителя тебя сменить. Подождёшь немного?

— Да, конечно, не проблема.

Чу Хуайнань подумал, что эти двое, кажется, ладят куда лучше, чем о них говорят. Но тут же вспомнил: Чу Цюбай ради Цяньфан не остановился перед браком с нелюбимой женщиной, а Чу Цзянлай демонстративно отказался подписывать трастовые документы. Со стороны это совсем не похоже на дружную семью, полную братской любви.

В трубке кто-то заговорил с Чу Цзянлаем, похоже секретарь уточнял дальнейшие планы. Тот коротко ответил «Домой», отдал распоряжение немедленно отправить проверенного водителя в Танчэн Биньцзян и лишь уладив все дела, вернулся к разговору:

— Брат Хуайнань, водитель скоро будет. Присмотри за братом Цюбаем, хорошо?

***

Полночь. Двенадцать часов семнадцать минут. Танчэн Биньцзян.

В квартире, как всегда, поддерживалась идеальная температура в двадцать два градуса. Зимнее пальто было небрежно перекинуто через спинку дивана в прихожей, кашемировый жилет, ещё хранивший остатки тепла, валялся на полу. На хозяине оставалась лишь тонкая белая рубашка, аккуратно заправленная в тёмные брюки, чётко обрисовывающая гибкую, упругую линию талии.

Погружённый в глубокий сон, Чу Цюбай лежал на боку на диване. Его увлажнённые и покрасневшие от поцелуев губы были слегка приоткрыты. На длинной шее и в ложбинке ключицы проступали смутные, размытые следы страсти.

Его дыхание было ровным и глубоким. Густые ресницы отбрасывали тени на сомкнутые веки, а на безмятежном спящем лице застыло выражение почти священного покоя.

Нарушить это было бы кощунством. Осквернением божества.

Но Чу Цзянлай, склонившийся и захвативший губами его губы, был готов принять на себя любое проклятие и любую кару.

Его захлестнула дикая, неконтролируемая жадность. В ушах стоял лишь гул собственного тяжёлого дыхания и бешеный стук сердца.

Виновник всего этого в своём сне не подозревал ни о чём. Он безвольно утопал в мягкости дивана, подобно свежей устрице, чью створку осторожно приоткрыли ножом, обнажив влажное, сочное нутро. Его тело было открыто для любого, кто пожелает взять, разрезать или потребовать его.

Расстёгнутая рубашка сползла лишь до локтей. Внезапная прохлада заставила Чу Цюбая бессознательно поёжиться, обнажённая грудь слегка вздымалась.

Склонившийся, чтобы вдохнуть его запах, Чу Цзянлай вдруг резко остановился. Он с раздражением поднялся, прибавил на кондиционере два градуса и только затем вернулся к Чу Цюбаю.

Тот всё ещё спал, ничего не чувствуя. Его волосы стали гораздо длиннее, чем в прошлый их разговор в столице. Пряди беспорядочно рассыпались по румяным щекам, и это почему-то напомнило Чу Цзянлаю тот год, когда ему было девятнадцать, и тот торт с небрежно размотанной лентой.

Торт был сделан руками Чу Цюбая. Вид, не сказать, чтобы идеальный, но крем пах сладко, а рядом со свечкой посередине торчала под углом конфета из восковой тыквы.

— С днём рождения, Маленькая Тыковка. Девятнадцать! — улыбаясь, Чу Цюбай подошёл и сунул нож для торта ему в руку. Его мягкие кончики пальцев невольно коснулись тыльной стороны ладони Чу Цзянлая. Это мимолётное прикосновение вызвало вспышку бешеного сердцебиения.

Тот Чу Цюбай, как и нынешний, ничего не заметил. Он с улыбкой сказал брату:

— Теперь ты по-настоящему взрослый. Какой подарок на день рождения хочешь? Говори что угодно, я исполню.

— Тебя... — честно выпалил Чу Цзянлай.

— А?

Недоумение и испуг на лице «добычи» вернули рассудок. «Вожак стаи» спрятал опасный, охотничий взгляд, добродушно и мягко улыбнулся и небрежно договорил:

— ...Торт, сделанный тобой. — Тон был настолько естественным, будто он просто закончил оборванную фразу.

Удивление на лице Чу Цюбая тут же растаяло. Он в смущении отвёл взгляд от слишком пристального взора:

— Да, да, получился не очень. Я только научился, это единственный сносный экземпляр. Повара на кухне говорили... — его голос звучал тихо, светлые губы мягко шевелились перед самым лицом Чу Цзянлая, иногда обнажая белизну зубов и мелькающий ярко-красный кончик языка.

Девятнадцатилетний Чу Цзянлай внезапно почувствовал голод и жажду. Горло пересохло, точно в огне. Он отчаянно нуждался в помощи Чу Цюбая, в куске торта из его рук или хотя бы в глотке воды. Но он предвидел, что это даст лишь минутное облегчение. Потому что больше всего Чу Цзянлаю нужно было, чтобы Чу Цюбай немедленно подошёл и обнял его. Если бы Чу Цюбай согласился, как в детстве, поцеловать его в лоб, Чу Цзянлай наверняка не выдержал бы и потянулся бы к его мягким, прохладным губам.

Но это было невозможно. Потому что Чу Цюбай уже редко обнимал его по собственной воле.

Чу Цзянлай чувствовал, что этот брат, всегда вызывавший в нём голод и жажду, незаметно отдаляется.

Двадцатичетырёхлетний Чу Цюбай осторожно и тщательно избегал любого физического контакта с ним. Чу Цзянлай всё ещё мог в дождливую грозовую ночь взять подушку и постучать в его дверь, но ему больше не позволяли войти в комнату и беззаботно забраться в его постель.

Чу Цюбай крепко подтыкал каждый уголок одеяла, нежно и с сожалением говорил:

— Маленькая Тыковка, ты уже взрослый. Нельзя всё время спать с братом Цюбаем. Тебе предстоит самостоятельно сталкиваться с трудностями и преодолевать их. Я не смогу вечно быть рядом.

Дверь комнаты Чу Цюбая не была заперта, но для Чу Цзянлая она оставалась наглухо закрытой.

Но кто, в конце концов, постановил, что повзрослев, нельзя спать с братом? И кто решил, что Чу Цюбай не может вечно быть рядом?

Чу Цзянлай мог самостоятельно сталкиваться с любыми трудностями, но это не мешало ему каждую ночь тянуться к брату Цюбаю, как прилив, подвластный гравитации луны, подъём и отлив зависели не от него.

Он мог справиться с любыми жестокими переменами в мире. Но одно оставалось неизменным: он вечно будет охранять его, как жаждущий волк, стерегущий последний источник в пустыне.

Да, девятнадцатилетний Чу Цзянлай больше не мог использовать дождь как предлог, не мог с подушкой в руках жалобно просачиваться в тёплую, пропитанную родным запахом постель брата Цюбая.

Но он действительно голодал. Без брата Цюбая он никогда не мог насытиться. Каждый такой день был пыткой.

В конце концов, не в силах терпеть голод, Чу Цзянлай нашёл другой способ открыто захватывать тепло и ласки Чу Цюбая. Он хотел, чтобы Чу Цюбай тоже увяз по уши и не смог выбраться.

Он старался так долго. И похоже, добился своего.

Но почему-то сейчас, когда ему почти тридцать, Чу Цюбай снова начал отдаляться.

Ситуация была серьёзнее, чем шесть лет назад.

Он даже предложил ему расстаться и женился на какой-то выскочившей неизвестно откуда женщине, которая давно должна была умереть.

Подумав об этом, Чу Цзянлай почувствовал приступ ярости. Он склонился и грубо впился губами в уголок губ спящего, хрипло прошептав с упрёком:

— Почему не просыпаешься...

Его полный собственнического желания взгляд непрестанно скользил по безмятежному лицу, как волк, осматривающий свою добычу. Чу Цюбай, послушно утопающий в его объятиях, приносил раздражённому сердцу странное умиротворение. Он не удержался и пробормотал:

— Прямо как мишка в зимней спячке.

Сказав это, он сам почувствовал, насколько это звучало глупо и сентиментально, и тихонько усмехнулся.

Ещё немного понаблюдав в тишине, Чу Цзянлай наклонился, прижав горячие губы к уху Чу Цюбая. Кончиком языка он шутливо провёл по округлой мочке, а обжигающее дыхание вместе с хриплым шёпотом проникло внутрь:

— Моя спящая красавица, спишь так сладко. Какой же прекрасный сон тебе снится?

Сноски:

*1. В китайском языке местоимения третьего лица единственного числа 他 («он») и 她 («она»), 它 «оно» (для животных и неодушевлённых предметов) произносятся абсолютно одинаково: tā. Различить их можно только на письме или из контекста.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 20

Чу Цзянлай был прав, это и впрямь можно было назвать прекрасным сном.

Чу Цюбаю приснились те дни, что последовали сразу после его возвращения из плена.

Никто не знал, через что ему довелось пройти; все лишь видели, что он стал совершенно другим, избегал людей, почти не разговаривал, дни напролет сидел в четырёх стенах.

Со стороны могло показаться, что всё дело в глазах, мол, болезнь не отступила до конца, зрение не восстановилось. Но близкие знали, уже в день его возвращения он видел, пусть и расплывчато.

Похитители выбросили Чу Цюбая в пригороде, всего в каких-то шести-семи километрах от главного особняка семьи Чу. Перед тем как вытолкнуть его из машины, один из них снова грубо взял его за подбородок и приник к губам, поцелуй был не слишком долгим, но и не мимолетным.

Чу Цюбай безвольно сидел на пассажирском сиденье, покорно повернул голову и позволил тому вторгнуться в себя. Зрение начало возвращаться к нему ещё трое суток назад, и теперь он уже различал смутные силуэты.

Но предпочитавший оставаться слепым, Чу Цюбай просто закрыл глаза.

Влажный, обжигающий, унизительный поцелуй разворошил давно засохшую рану в сердце, и он почувствовал тупую, почти до онемения боль.

Думать о Чу Цзянлае в такой момент значило осквернить его. Но Чу Цюбай не мог себя контролировать, не в силах был подавить эти мысли.

С каждым днём неволи, с каждым часом утраты себя, желание увидеть Чу Цзянлая росло с неистовой силой. Оно, точно стальная арматура, скрепляло треснувший бетон его души, или точно шип, вонзившийся в горло.

Едва державшийся на краю Чу Цюбай из-за этого испытывал мучительную боль, но она же и не давала ему окончательно сломаться, не позволяла вере рассыпаться, как ветхому, шаткому зданию.

Он должен был выжить. Хотя бы для того, чтобы ещё раз, хоть на мгновение, увидеть Чу Цзянлая.

Если бы он знал, что его ждёт такая беда, он ни за что не стал бы из-за своих уродливых, низменных чувств избегать Чу Цзянлая.

Когда Чу Цзянлай с подушкой в руках пришёл к нему в ту дождливую грозовую ночь, Чу Цюбай, не дожидаясь ни слова, без колебаний сказал бы:

— Иди сюда. Забирайся ко мне, не бойся, я буду спать с тобой.

Он всё так же вёл бы дневник, но ни за что не ограничивался, как сейчас, лишь бесконечным выведением имени «Чу Цзянлай» и туманными фразами вроде: «Я действительно очень-очень сильно его люблю».

Если бы ему дали шанс, Чу Цюбай научился быть откровеннее. Он открыто писал бы в дневнике, прямо фиксировал каждый воображаемый поцелуй, каждое биение сердца из-за Чу Цзянлая.

Любовь это слово, полное света. Его следует выводить чистой рукой на чистой бумаге. Любовь самодостаточна, Чу Цюбай и не мечтал ни о каком ответе. Лишь бы быть рядом с Чу Цзянлаем, им не нужно было сближаться слишком сильно.

Последующие два месяца Чу Цюбай не выходил из дома, отказывался от любого общения. Он почти не ел, почти не спал. Каждый раз, когда Чу Цзянлай его видел, тот сидел в углу, уставившись в одну точку, совершенно неинтересную для Чу Цзянлая.

Когда Чу Цзянлай заговаривал с ним, старший брат медленно поворачивал голову, давая запоздалую и не совсем уместную реакцию, а на заботу или вопросы остальных и вовсе не реагировал.

Чу Цюбай был как радиоприёмник, настроенный только на одну частоту, частоту Чу Цзянлая. Все прочие голоса мира, как бы громко они ни звучали, тонули в бездонной тишине.

Их первый настоящий поцелуй случился в канун Нового года. Это был и настоящий день рождения Чу Цюбая, его двадцать четвертый.

В тот день Хань Жуйцинь пригласила фотографа, чтобы запечатлеть пышный праздник, который она устроила для сына. Гостей было много, но Чу Цюбай, лишь недавно начавший с трудом общаться с людьми, совершенно не мог к этому привыкнуть. Он предпочитал прятаться в садовой мастерской за главным домом, а не сталкиваться с нарядной, шумной толпой.

Хань Жуйцинь звонила ему раз сто, в конце концов сдалась и потребовала, чтобы он хотя бы появился в конце банкета и сказал пару слов.

Но шум голосов и ослепительный свет заставляли Чу Цюбая медлить. Он прятался в тёмной, неосвещенной мастерской, не решаясь выйти, и через единственное окно настороженно наблюдал за внешним миром, как затравленный зверёк, у которого любое шевеление травы могло спровоцировать приступ паники.

Оркестр играл зажигательную живую музыку, модный диджей вовсю использовал электронные эффекты. Через вокодер он сыпал остротами, создавая звуки, от которых публика дружно хохотала.

Смеялись все. Лишь Чу Цюбай не мог перестать дрожать.

Хань Жуйцинь позвонила снова.

Как виновник торжества, он по всем правилам должен был выйти, поблагодарить собравшихся родственников и друзей, сказать «спасибо» за их в сущности бесполезные добрые пожелания.

Мучимый этим весёлым хохотом, Чу Цюбай, чувствовал себя в ловушке. Он вцепился в подоконник, дыша прерывисто, и смотрел в окно, где бушевало веселье. Странные голоса из динамиков снова и снова ласкали барабанные перепонки, как чьи-то обжигающие и сухие руки, протянутые из пустоты.

— Весело? Если весело, двигайтесь со мной!

Сердце заколотилось, будто вода, попавшая в кипящее масло.

Чёрная и густая, меланхолия затягивала его на дно бездонного колодца чувств.

Чу Цюбаю некуда было деться. Ноги пригвоздили к полу, он не мог пошевелиться.

Внутренности казалось сжала чья-то рука, гнилые органы слабо пульсировали, соревнуясь, кто первым вытечет сквозь дыры в теле.

Мир оставался ярким и интересным. Лишь Чу Цюбай стоял один в темноте, пустая оболочка, набитая гнилью, иссохшей плотью и пороком.

— Улыбочку! Дайте мне услышать ваш смех!

— Ха-ха-ха-ха-ха!

Под звуки хлопушек уходил старый год, приближался Новый. В любом случае, день был достоин праздника.

— Давайте все вместе ещё раз поздравим господина Чу Цюбая с днём рождения! С днём рождения и счастливого Нового года!!

— С Новым годом!!!

Все смеялись.

Но Чу Цюбай не мог смеяться. Он стоял у окна в полном одиночестве, и чувствовалось, что его вот-вот стошнит.

Окоченевшее тело долго возвращалось к жизни. Руки и ноги наконец начали слушаться. Он попробовал отступить на маленький шаг назад, почувствовал, что шум чуть отдалился, и сразу же, как от бедствия, отшатнулся ещё на шаг.

Когда он попытался отступить в третий раз, его внезапно обхватили сзади. Длинные сильные руки сомкнулись на его горячей груди, крепко прижимая.

Крик, рванувшийся от крайнего испуга, потонул в грохоте фейерверков.

— Брат Цюбай! — Владелец рук в панике заставил его повернуться, взял лицо в ладони, уговаривая открыть глаза.

Неизвестно когда сухие глазницы наполнились слезами. Прекрасное лицо Чу Цзянлая с тревогой то вспыхивало, то гасло в отблесках сверкающих огней.

Чу Цюбай в шоке смотрел на него, неподвижно позволяя тому склониться и поцеловать свои влажные от слёз веки, слушая, как он нежно говорит:

— Брат Цюбай, не бойся. Это я.

Чистый голос Чу Цзянлая, с едва уловимой хрипотцой, чудесным образом помог Чу Цюбаю постепенно прийти в себя. Он перестал дрожать, поднял лицо и посмотрел на Чу Цзянлая глазами, полными зависимости.

Чу Цзянлай знал за собой эмоциональную скудность. Ему было трудно понимать такие тонкие чувства, как сочувствие или симпатия, поэтому ко всем, кроме себя, он обычно оставался равнодушен и холоден.

Но Чу Цюбай, похоже, был исключением. Чу Цзянлаю нравилось видеть на его обычно спокойном лице выражение потерянности, это будило в нём непривычное волнение. Как человек, привыкший к консервированным фруктам, впервые попробовал свежий апельсин, и живительная сила ударила в сердце и кончик языка. Вызывающая привыкание новизна.

А в тот день, когда дрожащий всем телом Чу Цюбай с удивлением уставился на него, Чу Цзянлай внезапно почувствовал невиданную прежде боль. Странная горечь пронзила сердце.

Он не понимал причины, но остро нуждался в лекарстве. Поэтому, не раздумывая, наклонился и захватил его полуоткрытые, мягкие губы.

Тогда Чу Цзянлай, всю жизнь бывший бесчувственным, вдруг понял, его хронический недуг не безнадёжен. Чу Цюбай, и есть его лекарство.

Чу Цюбай, который больше не уклонялся, а напротив, покорно открывал рот, позволяя себя целовать, наконец сорвался с недосягаемых небесных высот и вместе с Чу Цзянлаем погрузился в трясину.

Он любил его, зависел от него, доверял ему всем сердцем.

Ради Чу Цзянлая он мог, краснея, принимать поцелуи в любое время и в любом месте, пробовать самые постыдные позы, срывающимся от стыда голосом повторять слова, которые никогда бы не сорвались с его губ. Чу Цзянлай раз за разом испытывал его границы, а Чу Цюбай всегда принимал это, безоговорочно потакал, слепо подчинялся.

Поэтому Чу Цзянлай никогда не думал, что тот сам предложит ему расстаться.

Сообщение о разрыве пришло, когда Чу Цзянлай как раз вёл встречу в Нью-Йорке. Технический директор, делавший презентацию, внезапно замолчал, с напряжённым видом посмотрел на него и спросил, не нужно ли срочно что-то исправить.

Чу Цзянлай с каменным лицом покачал головой, перевёл взгляд с экрана разбитого вдребезги телефона на лицо собеседника и спокойно сказал:

— Не нужно. Продолжайте.

После встречи партнёр Цинь Сяо, последовал за ним и спросил:

— Что случилось-то? Инопланетяне Землю атакуют?

Чу Цзянлай в раздражении взял новый телефон, подготовленный секретарем, и стал звонить Чу Цюбаю.

Семь минут. Всего шестьдесят семь звонков. Ни один не был принят.

Злорадствуя, Цинь Сяо приблизился, заглянул в экран и сказал:

— О, так это не звездные войны, а пожар в собственном тылу? Ты же говорил, он тебя любит? Ничего себе, шестьдесят семь звонков, и ни одного ответа? Характер, я смотрю, крутой!

Чу Цзянлай швырнул ему в лицо папку с материалами, выглядя мрачным.

— Я ненадолго вернусь в страну. Ты здесь присмотришь за всем.

— В страну? Сейчас? — Улыбка мгновенно сползла с лица Цинь Сяо. Он взглядом велел секретарям и ассистентам выйти, подождал, пока дверь закроется, и только тогда продолжил. — Проект в Синчэне через пару месяцев получит лицензию. Если сейчас смотаешься, не боишься навлечь неприятности на своего дорогого?

Чу Цзянлай сердито цыкнул.

Цинь Сяо тут же выдал дурацкий совет:

— Чего раздумывать? На твоём месте я бы просто схватил человека и запер. Какая там свобода, несвобода, всё ерунда. Держать такую ценность на виду, да ещё и трястись каждый день от страха его потерять, разве это не самоистязание?

Чу Цзянлай велел ему заткнуться и добавил:

— Что ты понимаешь?

Цинь Сяо рассмеялся, поднимаясь:

— Да-да-да, ты понимаешь, ты лучше всех понимаешь. Ты такой умный, вот и заслужил, чтобы он среди ночи собрал манатки и сбежал из твоего дома. Даже голосового не соизволил оставить, расстался по смс.

Сноски:

*1. Вокодер — электронный прибор или программа для синтеза речи, накладывающая характеристики голоса на другой звук (например, синтезатор), создавая эффект «роботизированного» голоса. Широко используется в музыке, связи и звуковом дизайне.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Страница книги Неизлечимая Болезнь в интернете

Table of Contents

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

О книге