|Перед началом|

Места действия, географические названия, персонажи, религии и все другие имена собственные, появляющиеся в произведении, являются вымышленными. Любые совпадения с реально существующими людьми, организациями или именами собственными случайны.

Глава 1

«И с каких это пор?..»

— Прошу вас, садитесь сюда, — обратился к нему сотрудник. Голос его был почтительным, но деловитым. — Мы приготовили много ручек, так что если какая-то перестанет писать, сразу же дайте знать.

— Хорошо. Спасибо.

Автограф-сессия ещё не началась. Рю Довон сидел за столом, перед ним аккуратно разложены маркеры, рядом стоит бутылка воды. А впереди, на десять метров до самого эскалатора торгового центра, — плотная стена из людей, жадных взглядов и неусыпного внимания. Он безучастно размышлял, принимая всё это как данность.

«Когда я привык к этому?» К ослепляющим вспышкам фотокамер, к ощущению, будто заперт в клетке из чужих глаз?

Он попытался копнуть глубже в памяти, но конкретный момент так и не всплывал. «Может, в восемнадцать или девятнадцать? Нет… кажется, это было в семнадцать»

Вспоминая прошлое, он понимал, что даже тогда, в семнадцать, впервые выходя на подиум, он не чувствовал ни капли волнения и не давал себе установку не совершать ошибок. Раздевающие, изучающие взгляды тоже не беспокоили — он просто воспринимал их как неотъемлемую часть фона.

— Кто это? Почему столько народу? Кто он? — донёсся до него взволнованный шёпот из толпы.

— Говорят, это Рю Довон.

— Что?! Рю Довон?! Ого, я тоже хочу посмотреть!

— Блин, там впереди какой-то мужик здоровый, ничего не видно.

Чужое внимание преследовало его с давних пор. Даже до того, как его, замеченного на подиуме проницательным продюсером, взяли на роль в проекте звёздного сценариста, а оглушительный успех дорамы обеспечил нескончаемый поток предложений.

Кто-то сравнил бы такое внимание с тюрьмой из взглядов, но Рю Довону оно всегда казалось лишь… занятным. Он никак не мог привыкнуть к этим оценивающим взглядам, колеблющимся на тонкой грани между восхищением и осуждением. И от осознания того, что все эти люди потратили своё время, силы и деньги, чтобы просто увидеть его, это чувство становилось лишь острее.

А что говорить о море зевак, собравшихся вокруг? Встречаясь с их взглядами, в которых смешивались любопытство и критика, он, помимо простого удивления, испытывал желание оставить о себе только хорошие воспоминания. Как можно дольше.

Маркер плавно прокрутился между его пальцами.

Сегодняшняя автограф-сессия была организована в честь знакового события: легендарный французский дизайнер Поль Аллен, спустя десять лет после запуска своего бренда «Мартер», лично выбрал Рю Довона новым амбассадором. Как ему объяснили, на родине бренда, во Франции, лицом марки останется прежний амбассадор Кан Джухён, а ему предстоит представлять корейский филиал.

Когда главный дизайнер «Мартера», Мартин, лично связался с их агентством, в компании царило такое ликование, будто его готовы были на руках носить. Это назначение действительно оказало огромное влияние на его карьеру: были подписаны контракты на три следующих проекта, а рекламные предложения сыпались нескончаемым потоком, заставляя компанию издавать счастливые вопли. Более того, интерес к нему вспыхнул и во Франции: число подписчиков в его социальных сетях, где было всего два поста, выросло в геометрической прогрессии.

Интернет-сообщества и СМИ в один голос трубили, что «этот год — год Рю Довона», сделав его главной темой для обсуждений. Он и впрямь был звездой на пике славы.

Но сам виновник ажиотажа, Рю Довон, оставался невозмутим. Сказать, что он не был рад, было бы ложью, но он знал: стоит ему проявить эмоции, и чаши весов «польза» и «вред» придут в движение. Поэтому он молча, как и всегда, продолжал жить своей обычной жизнью.

Возможно, именно за эту неизменность, за это постоянство с самого дебюта поклонники и любили его. Немалую роль играло и его собственное кредо, принятое с выбором профессии: никогда не ранить чувства тех, кто его полюбил.

Когда его взгляд встречался с кем-то из толпы, Рю Довон отвечал лёгкой улыбкой, кивком или махал рукой. Но при этом его глаза бесстрастно скользили по людям, выхватывая странные фигуры, затесавшиеся среди них.

Они выглядели точь-в-точь как традиционные корейские призраки из старого мистического сериала. Чёрные шляпы-каты* и просторные одеяния-турумаги*, мертвенно-бледные, словно напудренные, лица и… парящие в воздухе ноги. Точнее сказать, это были жнецы смерти.

«Так когда же это началось? Когда я стал их видеть?»

Их голоса прорывались сквозь гул толпы так же отчётливо, как музыка в наушниках.

— Какой красавчик. Он и правда неотразим. Я ни одного человека красивее не видел.

— Да, этот парень чертовски хорош.

— Честно говоря, я в свою бытность человеком был не хуже. Меня же за красоту и выбрали.

— Эй, полегче на поворотах. И так тошно, а ты ещё тут выпендриваешься.

— Да не только ты, мы все так думаем, понял? Но мы же молчим, а ты обязательно должен что-то ляпнуть, чтобы на тебя наехали, да?

Рю Довон машинально потянулся, чтобы поправить уложенные волосы, но вовремя опомнился и вместо этого открутил крышку на бутылке с водой.

— Ох, он даже бутылку открывает как-то по-особенному красиво.

— Ну всё, началось. Прекращайте слюни пускать. И на всякий случай предупреждаю: даже не думайте дать ему отсрочку, когда придёт его время. Поняли? Иначе нам всем крышка, не от Великого Царя, так от Чха Минхёка точно.

— Вечно ты паришься из-за того, что ещё не случилось…

«Что это, чёрт возьми, такое? И когда я начал их видеть? Кажется, дня три-четыре назад», — Рю Довон напряжённо размышлял, когда его слух пронзил тяжёлый звук затвора профессиональной камеры. Щёлк, щёлк. Женщина с фотоаппаратом была его первым «хомма*», преданной фанаткой, которая прославилась тем, что создала его фан-страницу на четвёртый день после дебюта и выложила фото легендарного качества. И сегодня она без устали щёлкала затвором, надеясь поймать очередной шедевр. Сейчас было не время отвлекаться на странных призрачных мужчин.

— Господин Довон, осталась одна минута.

Услышав слова организатора, Рю Довон обернулся. Ожидавшие своей очереди фанаты с напряжёнными лицами украдкой поглядывали на него, а встретившись с ним взглядом, испуганно вздрагивали. У одной девушки даже дрожали руки. Сделав глоток воды и снова закрыв бутылку, Рю Довон мягко улыбнулся. Его менеджер, директор Ким, стоявший в стороне, наблюдал за сценой с довольной улыбкой.

— Кажется, они сильно нервничают, — пробормотал он себе под нос.

Организатор, каким-то чудом расслышав его, положил перед ним лист для автографа и ответил:

— Мероприятие открытое, поэтому волнения больше обычного. Но вы, господин Довон, так хорошо работаете с фанатами, что они быстро привыкнут.

— Что ж, давайте начинать.

Рю Довон взял маркер и, посмотрев прямо в объектив камеры одной из поклонниц, широко улыбнулся. Странные мужчины в чёрном издали такой восторженный визг, что у него заложило уши.

— Реакция на фансайн сегодня отличная.

Директор Ким, не выпускавший телефон из рук до самой машины на парковке, с довольным видом показал ему экран смартфона. На снятом кем-то из зевак видео Рю Довон с неизменной улыбкой успокаивал фанатку, чей голос дрожал от волнения: «Всё в порядке, говорите медленно». Когда сотрудник сообщил, что время вышло, он жестом попросил подождать ещё немного и мягко взял девушку за руку. Это видео уже набрало несколько тысяч репостов.

Он, не обращая ни малейшего внимания на своё изображение на экране, первым делом избавился от контактных линз, которые уже давно ощущались в глазах как наждачная бумага. Закапав искусственные слёзы в покрасневшие глаза, он достал из своей неизменной сумки футляр и надел очки. «Ах, вот теперь можно жить».

— Это хорошо, — безразлично отозвался он.

— Фанаты ведь чувствуют. Где настоящее, а где игра.

— Это же было что-то вроде лотереи? Они, должно быть, потратили кучу денег. Нельзя их разочаровывать.

— Вот! Такая позиция мне о-очень нравится. Просто образцовое отношение.

Рю Довон лишь слегка усмехнулся. Директор Ким был его менеджером с самого дебюта. Они прошли через всё вместе: и когда он, пробиваясь с нуля, строил карьеру модели, и когда ступил на актёрскую стезю. Не только Рю Довон начинал с самых низов — его агентство, теперь занимавшее прочное положение в индустрии, тоже прошло через трудности. Глава компании на каждой корпоративной пьянке, как героическую сагу, рассказывал историю о том, как заложил дом и землю, чтобы раскрутить Рю Довона, и жил в крошечной съёмной комнатке. Эту байку он травил так часто, что, казалось, выварил из неё уже всё до последней капли.

Директор Ким тоже был новичком, когда впервые взялся за Рю Довона, своего первого артиста. Их совместный путь, полный взлётов, падений, радостей и горестей, длился уже больше семи лет.

Казалось бы, за столько времени директор Ким мог стать ему если не семьёй, то уж точно близким человеком. Но Рю Довон все эти семь лет держал его на расстоянии. Любые попытки менеджера вторгнуться в его личное пространство он пресекал с холодной решимостью. Даже на корпоративах, благодаря феноменальной стойкости к алкоголю, он никогда не пьянел и в итоге сам рассаживал по такси мертвецки пьяных коллег. Этот парень всегда держал других на едва уловимой дистанции.

Когда-то давно, раздосадованный этой непробиваемой стеной, директор Ким, куря с главой компании, спросил: «Да что с ним не так?». Ответ его ошеломил:

«Просто не лезь. Довона бросили родители, когда ему было лет семь. Он вырос в приюте, а в семнадцать ушёл оттуда. Я и это-то из него вытянул с трудом, допрашивал часа четыре, чтобы заранее подчистить тёмные пятна в биографии, если они есть. Кажется, он только-только начал доверять людям. Так что ты тоже виду не подавай».

…После такого все обиды разом испарились. «Вот же сумасшедшие родители. Хотя откуда им было знать, что брошенный ребёнок станет таким успешным? Наверное, просто избавились от него, как от обузы». Директор Ким проникся к нему глубоким сочувствием, и с тех пор старался избегать личных тем, окружая Рю Довона предельной заботой. Но тот, кого так опекали, в своём поведении ничуть не изменился.

— Ах, да, Довон. Звонили из «Седьмой станции». Сказали, что режиссёр по боевым сценам попал в аварию на ночных съёмках, и его, похоже, придётся заменить. На площадке тебе будет помогать другой постановщик. Ты ведь не против?

«Седьмая станция» была каскадёрской командой, работавшей над историческим фильмом, где Рю Довон уже отснялся в двух сценах. Замена каскадёра для опасных эпизодов, вроде падения с лошади, была обычным делом. Проблема была лишь в одном: он уже начал тренироваться фехтованию с нынешним режиссёром, и его беспокоило, что у нового постановщика может быть совершенно другой стиль. Это было особенно важно, потому что по контракту все сцены с мечом он должен был исполнять сам, без дублёра.

Рю Довон оторвался от сценария, который листал в машине, и поднял глаза.

— А его стиль похож на стиль режиссёра Юна?

____________________________________________________________________________________

Гат или Кат(кор. 갓) —  традиционный корейский головной убор, который носили мужчины в эпоху Чосон.

Турумаги (кор. 두루마기) — это традиционное корейское пальто или верхняя одежда, которую носили как мужчины, так и женщины. Оно является важной частью традиционного ханбока (корейской национальной одежды).

Хомма- Это супер фанат, фотограф, лидер мнений и главный организатор в фандоме, который вкладывает огромным количеством денег и времени поддержку кумира

— Ну, это не проблема, форму всегда можно подправить. А даже если стиль будет отличаться, тебя обучат, опираясь на твои же привычки. В конце концов, главное, чтобы в кадре всё выглядело хорошо, верно?

Он был прав. Управляться с острым, пусть и бутафорским, мечом во время съёмок многочисленных экшен-сцен было и так чертовски тяжело, а ведь нужно было ещё и следить за постановкой, чтобы каждый дубль получался идеальным. Именно поэтому Рю Довон последние полгода практически жил с режиссёром по боевым искусствам, тренируясь до седьмого пота. Под руководством мастера, известного в индустрии своим умением ставить зрелищные бои, он успел выработать собственный стиль ведения боя. И вот теперь всё менять…

— Да, тогда всё в порядке. Режиссёр сильно пострадал? — спросил он.

«Значит, придётся стараться ещё больше», — к такому простому выводу он пришёл.

— Он упал с мотоцикла во время съёмок… восемь недель гипса. Говорят, правое колено раздроблено вдребезги. Его экстренно прооперировали, сейчас он в больнице.

— В какой?

— Хочешь навестить?

— Конечно. Он столько сил на меня потратил, до рассвета не спал.

— Что ж… Ладно. Тогда я ему позвоню, предупрежу. Завтра съездим вместе.

— Хорошо.

Возможно, эта авария произошла из-за того, что режиссёр недосыпал по его, Рю Довона, вине. В конце концов, это он постоянно просил и без того занятого человека уделить ему ещё немного времени, позаниматься ещё разок. С тяжёлым сердцем он плотно сжал губы. Когда гнетущая тишина заполнила салон автомобиля, директор Ким, жалея, что вообще завёл этот разговор, откашлялся и включил радио.

— Не бери в голову. В их работе травмы — обычное дело.

— Директор Ким.

— А? Что? — «Я что-то не то ляпнул?» — встревоженный взгляд менеджера метнулся к зеркалу заднего вида.

Рю Довон, сняв очки, сосредоточенно протирал линзы. Даже с опущенной головой его высокий, точёный нос притягивал взгляд. «И всё-таки до чего же красивый парень», — снова подумал Ким. Будь внешность Рю Довона акциями на бирже, их стартовая цена побила бы все рекорды.

— Выключите, пожалуйста, радио. Голова раскалывается, наверное, глаза устали от линз.

— А? Ох, да-да, конечно. Извини. Может, и шторку опустить?

— Да, если можно.

— Сзади есть массажёр для глаз, воспользуйся и попробуй поспать. Разбужу, когда приедем к косметологу.

Состояние Рю Довона резко ухудшилось, но вместо того, чтобы доставать массажёр, он просто открыл окно. Сильно затонированное стекло плавно опустилось, и в салон ворвался вид на сверкающую реку Ханган. Директор Ким выключил радио и опустил шторку, отделявшую водительское сиденье от пассажирского. В обособленном пространстве теперь гулял лишь прохладный ветер.

Рю Довон какое-то время молча смотрел на проплывающие мимо пейзажи, а затем снова опустил взгляд в сценарий. Ветер упрямо проникал в узкую щель окна. Короткая прядь, выбившаяся из причёски, намертво зафиксированной воском и лаком, щекотала лоб.

Двадцать четыре часа в сутках даются каждому поровну. Но было время, когда Рю Довон ненавидел само движение стрелок часов.

Когда его отец, погрязший в пьянстве, азартных играх и женщинах, с пинка распахивал дверь их крохотной комнаты, часовая стрелка находилась между тройкой и четвёркой. Когда он крушил старую мебель, требуя денег, — между пятёркой и шестёркой. А когда до него, притворяющегося спящими, доносились сдавленные рыдания матери, стрелка указывала на семь.

Маленький Рю Довон всю ночь, пока секундная стрелка неустанно бежала по кругу, лежал под одеялом и без конца считал от одного до шестидесяти. Он знал: в одной минуте неизменно шестьдесят секунд. И когда этот мучительный счёт заканчивался, наступал рассвет.

Притворившись, что только проснулся после беспокойной ночи, он открывал дверь и видел мать. С опухшим лицом она готовила скудный завтрак. Она никогда не говорила своему сыну, просыпавшемуся без будильника, поспать ещё или не хвалила за усердие. Она просто совала ему в маленькую ладошку взрослую ложку и сообщала, что пора есть. Да, это было именно извещение, а не ласковое приглашение. И во время завтрака стрелки настенных часов замирали между семью и восемью.

Он и сейчас был неразговорчив, но в детстве Рю Довон был ещё и донельзя робок. Он хотел завести друзей, но у него никогда не было на это времени. Когда он, позавтракав, ложился на пол и раскрывал свой потрёпанный альбом для рисования, другие дети его возраста уже ждали с родителями автобус в детский сад.

Когда их привозили обратно, он сидел на окраине района в надежде, что сегодня ему повезёт и с ним кто-нибудь поиграет. Но дети, высыпавшие из жёлтого микроавтобуса, никогда не обращали на него внимания. Тогда он просто швырял камни в пыль и брёл домой. Понурый, он смотрел на настенные часы — они показывали пять. Скоро мама постелет ему одеяло и скажет ложиться спать, а в три часа ночи вернётся пьяный отец и снова прервёт его чуткий сон.

Для ребёнка двадцать четыре часа в сутках были сущим адом. Каждая цифра на циферблате была частью этого ада. Поэтому, когда однажды мама взяла его за руку и повела на вокзал к большому автобусу, он даже не спросил, куда они едут. Оглядываясь назад, он понимал: тот маленький мальчик уже всё знал. Знал, что его скоро бросят. И что он наконец-то сможет вырваться из этого ада.

Даже когда другие дети в приюте разглядывали его с любопытством, Рю Довон не плакал и не цеплялся за мать с криками «не уходи». Он просто смотрел на игровую площадку за окном и думал:

«А, теперь можно не смотреть на часы. Не придётся считать от одного до шестидесяти. И это хорошо».

Тогда ему было всего-навсего семь лет.

— Учитель, вы уже поужинали? — ласково спросил он в телефон.

На экране в квадратной рамке появился пожилой мужчина в очках для чтения. Он устало прищурился.

— Время видел? Чего про еду спрашиваешь? Сам-то ел?

— Я только что пришёл домой, помылся. Сейчас буду.

— Есть надо вовремя. Будешь постоянно есть по ночам и поздно ложиться — всё здоровье угробишь.

«Учитель» был актёром-ветераном, наставником Рю Довона по актёрскому мастерству и старшим товарищем, который помог ему выстоять и достичь того, что он имел. Они познакомились на съёмках дебютного фильма Довона, где играли отца и сына. Для новичка он был недосягаемой величиной, почти небожителем, поэтому Рю Довон относился к нему с предельным, даже чрезмерным почтением.

Он всегда первым приходил в гримёрку, чтобы поприветствовать его, в перерывах между съёмками, приносил воду и закуски, а если по его вине случался неудачный дубль в совместной сцене, извинялся, кланяясь в пояс. Это было не подхалимство, а искреннее уважение к великому актёру, который тепло принимал его скромные актерские способности, и не скупился на строгие, но справедливые уроки.

На прощальной вечеринке после окончания съёмок он тоже сидел рядом с ним. Когда Рю Довон потянулся, чтобы наполнить его рюмку, морщинистая рука подвыпившего Учителя накрыла его большую ладонь.

— Не надо. Упадёшь.

— … Простите?

— Если бы ты просто подлизывался, чтобы понравиться, я бы подыграл. Но ты, неуклюжий парень, даже не умеешь быть обаятельным, а всё равно так стараешься выразить свои чувства, и в итоге спотыкаешься и падаешь. Я всё понял, хватит.

— …

— Ходить по этому твоему длинному подиуму тебе легко, привык, а вот играть — трудно, да?

Тогда он впервые узнал, что грубоватая, но тёплая рука, похлопывающая по спине, и искренняя доброта, которой он никогда в жизни не видел, способны растопить даже самую чёрствую душу. У него защипало в носу, к горлу подкатил ком, и он долго не мог вымолвить ни слова.

Любой первый шаг даётся с трудом. Так было, когда он, дрожа от ужаса, бесконечно считал, пока отец крушил их дом. Так было, когда он, одинокий и всеми покинутый в приюте, впервые набрался смелости и подошёл к другим детям. Так было, когда он с пустыми руками пошёл штурмовать агентства.

Учитель стал первым человеком, которому Рю Довон приоткрыл свою душу. Сейчас-то он научился поддерживать отношения в обществе и свободно общаться с поклонниками, но тогда всё было иначе.

— Ну и какие планы на остаток вечера? Раз помылся, значит, будешь час ковыряться в тарелке. Потом ещё час — «переваривать» на тренажёре. А потом твоя эта чёртова педантичность не позволит тебе лечь спать, пока не уберёшь каждый упавший волосок. И сценарий будешь читать часа два, угадал?

Он звонил Учителю как минимум через день, и тот знал его личное расписание наизусть. Он лучше всех понимал, что из-за детской травмы Рю Довон живёт по строгому графику, расписанному по часам.

Рю Довон неловко потёр затылок.

— Учитель, Вы меня слишком хорошо знаете…

— Идиот. Мы с тобой что, первый день на связи? Я даже знаю, что ты вчера ел! Хватит мучить старика, пожри и ложись спать! Какие к чёрту тренировки и уборка посреди ночи?

Услышав добродушное ворчание старика, Рю Довон расслабленно улыбнулся.

— Может, и правда? Я сегодня так устал, может, позволить себе один день пожить по-другому.

Сказал-то он так, но знал, что, как только закончит разговор, всё равно примется за свои запланированные дела. Только так он чувствовал себя в своей тарелке. Этот характер был порождён навязчивой идеей, рождённой из ненавистных когда-то двадцати четырёх часов.

— Ах, Учитель, я сегодня на автограф-сессии встретил одного забавного фаната…

Рассказывая о событиях дня, Рю Довон вдруг нахмурился. По спине пробежал неприятный холодок. Изображение на экране, где старик слушал его с сонным выражением лица, сменилось видом потолка. Он часто засыпал под конец их разговоров, так что, в общем-то, пора было прощаться.

Но проблема была не в этом…

Тихо нажав кнопку завершения вызова, Рю Довон повернул голову к окну. За шторкой маячили парящие в воздухе фигуры. Его квартира находилась на двадцать пятом этаже. На высоте, где человек никак не мог парить.

— Ха-а… — вырвался у него тяжёлый вздох.

Опять. Снова они. Эти навязчивые, до смерти надоевшие видения. «Так вот почему было такое странное предчувствие…»

— Ну, это не проблема, форму всегда можно подправить. А даже если стиль будет отличаться, тебя обучат, опираясь на твои же привычки. В конце концов, главное, чтобы в кадре всё выглядело хорошо, верно?

Он был прав. Управляться с острым, пусть и бутафорским, мечом во время съёмок многочисленных экшен-сцен было и так чертовски тяжело, а ведь нужно было ещё и следить за постановкой, чтобы каждый дубль получался идеальным. Именно поэтому Рю Довон последние полгода практически жил с режиссёром по боевым искусствам, тренируясь до седьмого пота. Под руководством мастера, известного в индустрии своим умением ставить зрелищные бои, он успел выработать собственный стиль ведения боя. И вот теперь всё менять…

— Да, тогда всё в порядке. Режиссёр сильно пострадал? — спросил он.

«Значит, придётся стараться ещё больше», — к такому простому выводу он пришёл.

— Он упал с мотоцикла во время съёмок… восемь недель гипса. Говорят, правое колено раздроблено вдребезги. Его экстренно прооперировали, сейчас он в больнице.

— В какой?

— Хочешь навестить?

— Конечно. Он столько сил на меня потратил, до рассвета не спал.

— Что ж… Ладно. Тогда я ему позвоню, предупрежу. Завтра съездим вместе.

— Хорошо.

Возможно, эта авария произошла из-за того, что режиссёр недосыпал по его, Рю Довона, вине. В конце концов, это он постоянно просил и без того занятого человека уделить ему ещё немного времени, позаниматься ещё разок. С тяжёлым сердцем он плотно сжал губы. Когда гнетущая тишина заполнила салон автомобиля, директор Ким, жалея, что вообще завёл этот разговор, откашлялся и включил радио.

— Не бери в голову. В их работе травмы — обычное дело.

— Директор Ким.

— А? Что? — «Я что-то не то ляпнул?» — встревоженный взгляд менеджера метнулся к зеркалу заднего вида.

Рю Довон, сняв очки, сосредоточенно протирал линзы. Даже с опущенной головой его высокий, точёный нос притягивал взгляд. «И всё-таки до чего же красивый парень», — снова подумал Ким. Будь внешность Рю Довона акциями на бирже, их стартовая цена побила бы все рекорды.

— Выключите, пожалуйста, радио. Голова раскалывается, наверное, глаза устали от линз.

— А? Ох, да-да, конечно. Извини. Может, и шторку опустить?

— Да, если можно.

— Сзади есть массажёр для глаз, воспользуйся и попробуй поспать. Разбужу, когда приедем к косметологу.

Состояние Рю Довона резко ухудшилось, но вместо того, чтобы доставать массажёр, он просто открыл окно. Сильно затонированное стекло плавно опустилось, и в салон ворвался вид на сверкающую реку Ханган. Директор Ким выключил радио и опустил шторку, отделявшую водительское сиденье от пассажирского. В обособленном пространстве теперь гулял лишь прохладный ветер.

Рю Довон какое-то время молча смотрел на проплывающие мимо пейзажи, а затем снова опустил взгляд в сценарий. Ветер упрямо проникал в узкую щель окна. Короткая прядь, выбившаяся из причёски, намертво зафиксированной воском и лаком, щекотала лоб.

Двадцать четыре часа в сутках даются каждому поровну. Но было время, когда Рю Довон ненавидел само движение стрелок часов.

Когда его отец, погрязший в пьянстве, азартных играх и женщинах, с пинка распахивал дверь их крохотной комнаты, часовая стрелка находилась между тройкой и четвёркой. Когда он крушил старую мебель, требуя денег, — между пятёркой и шестёркой. А когда до него, притворяющегося спящими, доносились сдавленные рыдания матери, стрелка указывала на семь.

Маленький Рю Довон всю ночь, пока секундная стрелка неустанно бежала по кругу, лежал под одеялом и без конца считал от одного до шестидесяти. Он знал: в одной минуте неизменно шестьдесят секунд. И когда этот мучительный счёт заканчивался, наступал рассвет.

Притворившись, что только проснулся после беспокойной ночи, он открывал дверь и видел мать. С опухшим лицом она готовила скудный завтрак. Она никогда не говорила своему сыну, просыпавшемуся без будильника, поспать ещё или не хвалила за усердие. Она просто совала ему в маленькую ладошку взрослую ложку и сообщала, что пора есть. Да, это было именно извещение, а не ласковое приглашение. И во время завтрака стрелки настенных часов замирали между семью и восемью.

Он и сейчас был неразговорчив, но в детстве Рю Довон был ещё и донельзя робок. Он хотел завести друзей, но у него никогда не было на это времени. Когда он, позавтракав, ложился на пол и раскрывал свой потрёпанный альбом для рисования, другие дети его возраста уже ждали с родителями автобус в детский сад.

Когда их привозили обратно, он сидел на окраине района в надежде, что сегодня ему повезёт и с ним кто-нибудь поиграет. Но дети, высыпавшие из жёлтого микроавтобуса, никогда не обращали на него внимания. Тогда он просто швырял камни в пыль и брёл домой. Понурый, он смотрел на настенные часы — они показывали пять. Скоро мама постелет ему одеяло и скажет ложиться спать, а в три часа ночи вернётся пьяный отец и снова прервёт его чуткий сон.

Для ребёнка двадцать четыре часа в сутках были сущим адом. Каждая цифра на циферблате была частью этого ада. Поэтому, когда однажды мама взяла его за руку и повела на вокзал к большому автобусу, он даже не спросил, куда они едут. Оглядываясь назад, он понимал: тот маленький мальчик уже всё знал. Знал, что его скоро бросят. И что он наконец-то сможет вырваться из этого ада.

Даже когда другие дети в приюте разглядывали его с любопытством, Рю Довон не плакал и не цеплялся за мать с криками «не уходи». Он просто смотрел на игровую площадку за окном и думал:

«А, теперь можно не смотреть на часы. Не придётся считать от одного до шестидесяти. И это хорошо».

Тогда ему было всего-навсего семь лет.

— Учитель, вы уже поужинали? — ласково спросил он в телефон.

На экране в квадратной рамке появился пожилой мужчина в очках для чтения. Он устало прищурился.

— Время видел? Чего про еду спрашиваешь? Сам-то ел?

— Я только что пришёл домой, помылся. Сейчас буду.

— Есть надо вовремя. Будешь постоянно есть по ночам и поздно ложиться — всё здоровье угробишь.

«Учитель» был актёром-ветераном, наставником Рю Довона по актёрскому мастерству и старшим товарищем, который помог ему выстоять и достичь того, что он имел. Они познакомились на съёмках дебютного фильма Довона, где играли отца и сына. Для новичка он был недосягаемой величиной, почти небожителем, поэтому Рю Довон относился к нему с предельным, даже чрезмерным почтением.

Он всегда первым приходил в гримёрку, чтобы поприветствовать его, в перерывах между съёмками, приносил воду и закуски, а если по его вине случался неудачный дубль в совместной сцене, извинялся, кланяясь в пояс. Это было не подхалимство, а искреннее уважение к великому актёру, который тепло принимал его скромные актерские способности, и не скупился на строгие, но справедливые уроки.

На прощальной вечеринке после окончания съёмок он тоже сидел рядом с ним. Когда Рю Довон потянулся, чтобы наполнить его рюмку, морщинистая рука подвыпившего Учителя накрыла его большую ладонь.

— Не надо. Упадёшь.

— … Простите?

— Если бы ты просто подлизывался, чтобы понравиться, я бы подыграл. Но ты, неуклюжий парень, даже не умеешь быть обаятельным, а всё равно так стараешься выразить свои чувства, и в итоге спотыкаешься и падаешь. Я всё понял, хватит.

— …

— Ходить по этому твоему длинному подиуму тебе легко, привык, а вот играть — трудно, да?

Тогда он впервые узнал, что грубоватая, но тёплая рука, похлопывающая по спине, и искренняя доброта, которой он никогда в жизни не видел, способны растопить даже самую чёрствую душу. У него защипало в носу, к горлу подкатил ком, и он долго не мог вымолвить ни слова.

Любой первый шаг даётся с трудом. Так было, когда он, дрожа от ужаса, бесконечно считал, пока отец крушил их дом. Так было, когда он, одинокий и всеми покинутый в приюте, впервые набрался смелости и подошёл к другим детям. Так было, когда он с пустыми руками пошёл штурмовать агентства.

Учитель стал первым человеком, которому Рю Довон приоткрыл свою душу. Сейчас-то он научился поддерживать отношения в обществе и свободно общаться с поклонниками, но тогда всё было иначе.

— Ну и какие планы на остаток вечера? Раз помылся, значит, будешь час ковыряться в тарелке. Потом ещё час — «переваривать» на тренажёре. А потом твоя эта чёртова педантичность не позволит тебе лечь спать, пока не уберёшь каждый упавший волосок. И сценарий будешь читать часа два, угадал?

Он звонил Учителю как минимум через день, и тот знал его личное расписание наизусть. Он лучше всех понимал, что из-за детской травмы Рю Довон живёт по строгому графику, расписанному по часам.

Рю Довон неловко потёр затылок.

— Учитель, Вы меня слишком хорошо знаете…

— Идиот. Мы с тобой что, первый день на связи? Я даже знаю, что ты вчера ел! Хватит мучить старика, пожри и ложись спать! Какие к чёрту тренировки и уборка посреди ночи?

Услышав добродушное ворчание старика, Рю Довон расслабленно улыбнулся.

— Может, и правда? Я сегодня так устал, может, позволить себе один день пожить по-другому.

Сказал-то он так, но знал, что, как только закончит разговор, всё равно примется за свои запланированные дела. Только так он чувствовал себя в своей тарелке. Этот характер был порождён навязчивой идеей, рождённой из ненавистных когда-то двадцати четырёх часов.

— Ах, Учитель, я сегодня на автограф-сессии встретил одного забавного фаната…

Рассказывая о событиях дня, Рю Довон вдруг нахмурился. По спине пробежал неприятный холодок. Изображение на экране, где старик слушал его с сонным выражением лица, сменилось видом потолка. Он часто засыпал под конец их разговоров, так что, в общем-то, пора было прощаться.

Но проблема была не в этом…

Тихо нажав кнопку завершения вызова, Рю Довон повернул голову к окну. За шторкой маячили парящие в воздухе фигуры. Его квартира находилась на двадцать пятом этаже. На высоте, где человек никак не мог парить.

— Ха-а… — вырвался у него тяжёлый вздох.

Опять. Снова они. Эти навязчивые, до смерти надоевшие видения. «Так вот почему было такое странное предчувствие…»

— Эй. Чха Минхёк.

Голос, прозвучавший в трубке, был зловещим, казалось, он скребёт по самому дну преисподней. Чха Минхёк прекрасно знал, когда эта козявка Кё Субок злится по-настоящему, и, честно говоря, пару раз даже вздрагивал от его тона. Но сейчас отступать было нельзя. Проиграешь в этом споре — придётся тащиться обратно на Уллындо, чтобы составить чёртов рапорт. Он ощетинился. Дважды он на такое не подпишется. Никогда.

Здешний «рапорт» означал детальную запись обстоятельств дела в Зеркале Кармы, а затем подачу отчёта в форме официального документа. Это был материал, подтверждающий, что группа злых духов, не сумевших упокоиться в мире живых, была полностью уничтожена. Документ должен был пройти через «Пуксан», а затем отправиться на вечное хранение в центральный архив документов, расположенный в шестом кругу ада.

Раньше Чха Минхёк всегда выполнял работу настолько чисто, что хватало и устного доклада. Но как только Царь Ёнчхон взошёл на престол, он немедленно реформировал всю систему, и «процедура» стала важнее, чем когда-либо. А в основе любой процедуры лежал документ.

Кё Субок ведь не требовал, чтобы Чха Минхёк лично возвращался на Уллындо. Нужно было лишь дополнить отчёт фотографиями. Другими словами, можно было просто заставить подчинённого, или попросить того человека, которому помогли, переслать несколько снимков. По фото ведь и так видно, осталась ли у нечисти тёмная аура. Даже его допотопный смартфон способен отправлять картинки.

Но, к несчастью, Чха Минхёк был с техникой на «вы». Он даже никогда не пытался с ней подружиться. Из-за этих проклятых отчётов ему нередко приходилось торчать в офисе часами, а то и всю ночь напролёт, так что он их ненавидел всей душой. Простой и невежественный рубака, он презирал электронные устройства и прочие достижения современной цивилизации. Видя это, Ким Сокхо уже давно взял на себя обязанность перепечатывать на компьютере отчёты, написанные Чха Минхёком от руки.

«Да я лучше книгу прочитаю», — думал он. Увы, присущие воину, рождённому для битв, сообразительность и проворство не распространялись на гибкость мышления. Проще говоря, для Чха Минхёка такие понятия, как логика и философия, были пустым звуком. Так откуда ему было понять истинный смысл слов Кё Субока?

— Ха-а… Каким же я был идиотом, раз пытался что-то объяснить такой куриной башке, как у тебя. Я передам всё капитану-стратегу. Перед ним чтоб без выходок, просто делай, что скажут.

Мудрый Кё Субок, похоже, решил, что спорить с невеждой — лишь попусту тратить время. И хотя он искренне считал Чха Минхёка товарищем и не был злопамятным, он наверняка сейчас потирал ноющий лоб. Но его собеседник, Чха Минхёк, был из тех, кто даже не подумал бы изобразить сочувствие.

— Какого чёрта ты мне приказываешь? Эй, ты мне что, начальник? Ты, что ли, капитан? — прорычал он.

Он зажал в зубах сигарету и поджёг её почти стёртой позолоченной зажигалкой Zippo. Крышечка с мелодичным щелчком закрылась. В ухо вонзился полный презрения голос Кё Субока.

— Ты был лучше, когда был человеком. Тогда ты не был таким дерьмом.

— Не неси чушь, я ничего не помню. Если собираешься и дальше молоть вздор, я вешаю трубку.

— Исправленный отчёт сдай до конца сегодняшнего дня. Если не успеешь до часа Хэси*, я лично получу разрешение у Царя Ёнчхона и отправлю тебя обратно на Уллындо. В этот раз, думаю, на месяц.*

— Эй, ты что сказал, эй?!

Звонок оборвался. «Эта козявка, что, вежливость вприкуску с рисом сожрала?» Чха Минхёк уставился на загоревшийся экран и глубоко затянулся. После трёх затяжек столбик пепла длиной с ноготь отвалился и упал на землю. Он курил так быстро, что на одну сигарету у него уходило меньше минуты. Пока Чха Минхёк, прислонившись к машине, наслаждался курением, над его головой в ветхом здании открылось окно. Оно выглядело так, будто должно было издавать предсмертный скрип при малейшей попытке его открыть, но, видимо, его регулярно смазывали и ухаживали за ним — окно открылось без единого звука.

Чха Минхёк ещё до того, как окно открылось, уже знал, кто внутри и кто подходит, чтобы его открыть.

— Выкурю ещё одну и поднимусь. Поторопишь — убью.

Он опередил собеседника. Крупный мужчина с короткой стрижкой высунулся из окна по пояс и ответил:

— Голос у господина Кё был встревоженным.

— Вот я и говорю, не торопи. Не знаешь поговорки: «Поспешишь — людей насмешишь»?

— Гм. В данном случае, если поспешишь, то просто вернёшься на Уллындо. Господин Кё слов на ветер не бросает. Как только наступит час Часи*, он сразу пойдёт к директору. Не лучше ли поторопиться, тут каждая минута на счету?

«Проклятый кусок мускулов. Вот поэтому я и ненавижу этих логиков», — Чха Минхёк со злостью посмотрел на Ким Сокхо, у которого мышц было больше, чем мозгов, и затушил сигарету. Получить словесную оплеуху от этого увальня, который своим ножом способен лишь фрукты чистить, было особенно унизительно.

— Что, прицепился призрак, который умер от того, что не мог вставить свои пять копеек?.. — проворчал он себе под нос.

Чха Минхёк достал из машины чёрный пакет и с силой захлопнул дверь. Пройдя через стеклянную дверь, которая, благодаря недавней смазке, открывалась так же бесшумно, как и окно, он широкими шагами, переступая через три ступеньки, поднялся на второй этаж. На фоне обшарпанного подъезда стильная двойная дверь выглядела как портал в другой мир. Чха Минхёк быстро приложил палец к трём разным сканерам отпечатков на массивной двери и рывком открыл её.

Как и ожидалось, интерьер разительно отличался от внешнего вида. На мраморном полу не было ни пылинки, а светодиодные светильники и люстры гармонично сочетались, создавая приятное освещение. Пространство слева от входа было предназначено для приёма и консультаций, а справа — обустроено под вполне респектабельный офис. В целом обстановка напоминала королевский люкс в дорогом отеле.

Каждый клиент, приходивший в офис, сначала с сомнением осматривал ветхое, готовое вот-вот рухнуть здание, а затем, когда двойная дверь открывалась, застывал в изумлении. И было отчего: подозрительное здание стояло в безлюдной глуши, а близлежащая гора Мугван была закрыта для посещения после загадочного пожара. Вся территория у подножия горы была обнесена уродливым забором из колючей проволоки, что добавляло атмосфере жути. Сомнительный район, жуткое здание, и вдруг — роскошный офис. Как тут не удивиться? Реальность оказывалась настолько отличной от их опасений, что они не могли сдержать восхищённых возгласов.

Клиентами офиса, как правило, были VIP-персоны, в основном из политических и деловых кругов, но и они давно перестали сюда ходить. С тех пор как директор Ан Дэён стал правителем всего Ада, он прикрыл лавочку и запретил брать частные заказы. Так что уже довольно давно вместо клиентов в офисе появлялись лишь гости из преисподней. Например, сидящий там капитан жнецов… Или, время от времени, Царь Равенства из восьмого круга ада и его стратег И Чанам.

Чха Минхёк прошагал к огромному телевизору на стене и кожаному дивану. Капитан жнецов, И Чонъюн, слегка кивнул ему.

— Приветствую.

— Угу.

Чха Минхёк сделал вид, что садится напротив И Чонъюна, но вместо этого тут же рухнул на диван и бросил на стол чёрный пакет. Пакет мягко приземлился рядом с хрустальной пепельницей директора. И Чонъюн, мельком взглянув на него, удивлённо склонил голову. Внутри был папоротник.

— …Это ведь не мне?

— А кому же ещё, — ответил Чха Минхёк с закрытыми глазами, его голос был полон усталости. И Чонъюн невозмутимо кивнул, словно так и думал.

Из туалета, закрыв за собой дверь, вышел Ким Сокхо.

— Ох, простите. Съел что-то не то, живот прихватило. Генерал Чха, подожди минутку.

Чха Минхёк лишь махнул рукой, ему было лень даже отвечать. «Чтоб он провалился, этот остров. Обычно я почти не сплю, а тут просто умираю от усталости». Ким Сокхо, сев на главное место, посмотрел на Чха Минхёка, который уже, казалось, был готов захрапеть, и повернулся к И Чонъюну.

— Господин Чонъюн, так на чём мы остановились?

— Да. Вернёмся к делу… Кандидат на роль жнеца всего один.

И Чонъюн достал из-за пазухи своего одеяния Список Умерших и развернул его на столе. Он указал на одну строку, которая светилась красным. Самую последнюю. Ким Сокхо пристально всмотрелся в выделенную строку.

31/05/202* : (262) 柳到沅 / 27세 / 墜落死

262-й умерший за 31 мая 202* года: Рю Довон. 27 лет. Причина смерти: падение с высоты.

Пальцы Ким Сокхо забарабанили по кожаной обивке дивана.

— По меркам мира живых, это первый кандидат за десять лет, и всего один… Это слишком мало. Жнецы ведь взбунтуются…

— Ничего не поделаешь. Я и сам, увидев первого за десять лет кандидата, который идеально подходит под все условия, подумывал, не стоит ли смягчить критерии. Но жадность и разум — вещи несовместимые. Что не подходит, то не подходит.

И Чонъюн покачал головой, словно сожалея о собственной прямолинейности. Ким Сокхо погрузился в мрачные думы. «И что теперь делать?» Время в мире живых текло быстрее, чем в преисподней, и жнецы при каждой встрече жаловались на переработку. Говорили, что работают не в два, а в шесть раз больше. Если им сказать, что за десять лет нашёлся всего один кандидат, они придут в ярость. Но, как сказал И Чонъюн, что тут поделаешь? Критерии есть критерии.

Зеркало Кармы (업경). Зеркало у входа в загробный мир. Считается, что в нём отражаются все добрые и злые деяния, совершённые умершим при жизни. (В данном произведении используется как в прямом, так и в переносном, в том числе бюрократическом, смысле).

Час Хэси (해시). Двенадцатый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 21:00 до 23:00.

Час Часи (자시). Первый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 23:00 до 01:00.

Когда человек умирает и пересекает реку Сандзу, его душа попадает в одну из трёх категорий.

Первая — обычные умершие, что предстают перед тремя жнецами-судьями для определения своей дальнейшей судьбы.

Вторая — те, кого отбирают в качестве будущих воинов, подчинённых вон того типа, что развалился на диване. Правда, для этого есть одно условие: при жизни человек должен был быть официально зарегистрированным экзорцистом.

Третья — те, кто в будущем может стать стратегом, жнецом или, что случается реже, воином, если проявит выдающиеся боевые таланты. Это, так сказать, элита, которая начинает свою карьеру в загробном мире со ступени жнеца.

Естественно, условия отбора в третью категорию были самыми строгими. Выбор между стратегом, жнецом и воином был сродни выбору специальности в университете. Но, как уже говорилось, речь шла о будущей элите, поэтому капитан жнецов лично просматривал списки потенциальных умерших, тщательно отбирал кандидатов, а затем обсуждал и утверждал их с капитаном-стратегом.

Разумеется, кем станет кандидат в итоге — стратегом или жнецом — решали его способности. В этом процессе бесчисленное множество душ так и не получало повышения, навеки оставаясь простыми жнецами. Поэтому чем больше было кандидатов, тем выгоднее было для всех. Если кто-то не получал повышения, то у простых жнецов появлялись новые коллеги, что облегчало распределение работы. А стратеги и капитаны получали больше шансов выбрать из них самого талантливого для пополнения своих рядов.

Проблема, как уже говорилось, заключалась в том, что за десять лет нашёлся всего один кандидат. Но Ким Сокхо всегда уважал требовательность И Чонъюна. И теперь ему стало любопытно, насколько же этот человек по имени Рю Довон соответствовал критериям, раз И Чонъюн выбрал только его одного. Подумав, Ким Сокхо спросил:

— А как у него с внешностью?

И Чонъюн ответил без промедления:

— Исключительная. Более того, поразительная. Уровень «один против ста», нет, скорее «один против тысячи».

Если вы спросите, почему внешность так важна, я отвечу. Умерший до самого последнего момента жил человеческой жизнью, а люди, как известно, самые слабые существа, когда дело касается внешности. Поэтому при отборе кандидатов в жнецы внешность всегда была критерием номер один.

Выбор специальности — дело будущего, а новоиспечённый жнец, выражаясь языком корпораций, — это стопроцентный сотрудник «в полях». Самая низшая и тяжёлая работа — сопровождать души умерших и сажать их на лодку, плывущую по реке Сандзу. Справишься с этим — и путь к повышению тебе открыт.

Сам капитан жнецов И Чонъюн, когда только стал жнецом, прославился именно своей внешностью. До сих пор ходили легенды о том, как души, которые отчаянно цеплялись за мир живых, не желая принимать свою смерть, при виде него тут же успокаивались и покорно следовали за ним. Раз уж такой человек, как И Чонъюн, с уверенностью дал свою оценку, значит, с внешностью у кандидата всё было в полном порядке. Ким Сокхо согласно кивнул и задал следующий вопрос:

— А что насчёт характера?

— Нужно будет понаблюдать во время предварительной обработки, но в целом он кажется мягким. Профессия у него такая, что он, похоже, хорошо владеет мимикой.

— Профессия?

— Он знаменитость. Из тех, что показывают по телевизору, — ответил И Чонъюн, указав на выключенный настенный телевизор.

Ким Сокхо задумчиво потёр подбородок.

— Значит, потом… как бы это сказать… последователи? будут скорбеть.

— Обычно их называют фанатами.

— А! Точно, фанаты. Я в этом не силён.

И Чонъюн с улыбкой посмотрел на Ким Сокхо, который неловко почёсывал затылок. Ким Сокхо почувствовал, как его мышцы напряглись под взглядом И Чонъюна, чьё лицо было словно изваяние, созданное самим богом. И тот увалень Чха Минхёк, и его господин Царь Ёнчхон были, без сомнения, ослепительно красивы, но И Чонъюн был… как бы это сказать… красавцем в его, Ким Сокхо, вкусе.

«Точно, не зря за ним души толпами ходили и не зря он до капитана дослужился». Мысленно восхитившись, Ким Сокхо поймал его взгляд и тут же невольно уставился в потолок. Ему стало ужасно неловко, как будто И Чонъюн прочёл его мысли.

— Этот свинопас только мышцами и богат, а в голове пусто, — внезапно подал голос Чха Минхёк, которого все считали спящим.

Сейчас его грубость была как нельзя кстати.

— Я телевизор не смотрю, так что не знаю. Ха-ха, — Ким Сокхо плавно увёл разговор в сторону.

Благодаря Чха Минхёку он не опозорился, продолжая пялиться на И Чонъюна.

— Тогда когда вы начнёте предварительную обработку?

«Предварительная обработка» означала наблюдение за кандидатом в жнецы до его смерти, чтобы к его душе не прицепилась никакая нечисть. И Чонъюн поднял голову и сцепил пальцы в замок.

— Время ещё есть. На самом деле, в этом месяце кандидатов не было, и я уже открыл Книгу Жизни и Смерти на следующий, когда неожиданно наткнулся на него. Так что можно спокойно начать в следующем месяце.

— А если что-то изменится? — снова встрял Чха Минхёк, который, притворяясь спящим, всё слышал.

И действительно, списки умерших менялись так часто, что окончательный вариант утверждался лишь раз в неделю. Ким Сокхо тоже посмотрел на И Чонъюна, соглашаясь с мнением Чха Минхёка.

— Этого не произойдёт, — уверенно заявил И Чонъюн.

Левая бровь Чха Минхёка дёрнулась.

— Что за самоуверенность. Да мы в своё время из-за змея-Имуги чуть не сдохли, когда его статус за несколько дней до вознесения изменился.

Да разве только «чуть не сдохли»? Они с этим качком в человеческих телах по-настоящему умерли в загробном мире. Конечно, это было давно, и сейчас об этом можно было говорить как о байке, но тогда ситуация была критической.

Его господин тогда ещё был принцем. Он вознёс змея-Имуги, последнего в своём роде, до статуса дракона, а затем вступил в кровавую битву со своим приёмным отцом, царём Ямой. Принц сверг отца и стал новым царём. Насколько кровавым был этот путь, знали лишь те, кто его прошёл. Такие, как Чха Минхёк и Ким Сокхо.

— То был господин Имуги. И к тому же, супруг самого Царя Ёнчхона. Это совершенно другая ситуация.

Чха Минхёк окинул И Чонъюна на удивление серьёзным взглядом. Как и у Царя Ёнчхона, в чьих глазах плясали искры пламени, зрачки Чха Минхёка под влиянием господина были тёмно-алыми. Это был острый взгляд охотника, выслеживающего зверя. И Чонъюн, хоть и не подавал виду, каждый раз чувствовал, как у него по спине пробегает холодок, когда вечно насмешливый и сквернословящий Чха Минхёк проявлял свою истинную, угрожающую натуру воина.

— Рю Довон, говоришь, — Чха Минхёк кивнул на разложенный на столе список умерших и поднялся. — Предварительная обработка, окончательная, неважно. Я этим займусь. А ты проследи, чтобы дата его смерти не сдвинулась.

— Господин Минхёк, вы разве не заняты?

— Что за вопрос. Занят, чертовски занят. Поэтому и не хочу, чтобы меня ещё больше загружали подобными делами. Просто пришли мне информацию в Зеркало Кармы.

«Что-то не сходится. Он же просто пытается откосить от командировки на Уллындо, это же очевидно», — у Ким Сокхо язык чесался высказать это вслух, но, подумав о социальном статусе Чха Минхёка, он решил проявить такт.

— Я думаю, это к лучшему, что генерал Чха поможет. Сразу отпадёт множество поводов для беспокойства. Господин Чонъюн, вы же знаете, генерал Ча выполняет работу безупречно.

— Да… С этим я согласен. Но вы уверены, что всё в порядке?

Чха Минхёк раздражённо отмахнулся, мол, не спрашивай дважды. Он вытряхнул сигарету из пачки, зажал её в зубах и уже собирался вразвалочку уйти, как за спиной раздался весёлый голос Ким Сокхо:

— Генерал Чха! Куда же вы! А отчёт писать?! Если вы сейчас уйдёте, то вернётесь нескоро. Может, нам на ужин приготовить тот папоротник, что вы принесли?

Чха Минхёк застыл на месте, и лицо его мгновенно скисло. Ким Сокхо нарочито зашуршал чёрным пакетом.

— Айщ… Чёрт. Что за жизнь…

Чха Минхёк переложил сигарету из рта за ухо, и его тело резко развернулось.

В тёмной спальне на прикроватной тумбочке электронные часы показали 5:30. Лежавший рядом телефон запищал, издавая монотонный звук будильника.

— М-м…

Тело, спавшее в обнимку со своей кроватью, дёрнулось, и из-под одеяла высунулась тёплая рука. Он смутно ощутил, как растрёпанные за ночь волосы щекочут лоб и брови. Рю Довон, никогда не капризничая по утрам, тут же сел и выключил будильник.

— Ха-а…

Он опустился на колени на замолчавшей кровати и, закрыв глаза ровно на десять секунд, стряхнул с себя остатки сна. Его день начинался с глубокого вдоха. Спокойно подышав десять секунд, он нажал кнопку на пульте у изголовья. С тихим жужжанием жалюзи на окнах поползли вверх, и в спальню, до этого тёмную, как склеп, влился синий рассвет.

На волнах реки Ханган за окном переливались отблески утренней зари. С восходом солнца они будут похожи на рассыпанные жемчужины. Время, когда даже последние ночные огни города закрывают глаза. Приближалось утро, которое наступало с неизменным постоянством.

Спустившись с кровати, Рю Довон широко распахнул окно и принялся за уборку. Он расправил смятое за ночь одеяло, придав ему идеальную форму, затем взял ручной пылесос и тщательно, почти дочиста, пропылесосил постельное бельё, после чего снял наволочку и заменил её на свежую, постиранную заранее.

На эту простую уборку уходило ровно десять минут. Затем Рю Довон вошёл в ванную, смежную со спальней. Когда он вышел, справив нужду, почистив зубы и умывшись, на его подбородке не было ни единой щетинки. Недавно он сменил мыло, и теперь от кожи исходил лёгкий аромат масла ши.

Он сразу же направился в гардеробную, откуда вышел уже в спортивной одежде. На руке — чехол-браслет с надёжно закреплённым телефоном. На запястье — умные часы. В ушах — наушники. Влажную от умывания чёлку он кое-как растрепал рукой и достал из холодильника бутылку с водой, приготовленную ещё вчера вечером. В прозрачной бутылке плескалась подозрительная розовая жидкость — протеиновый порошок с добавлением коллагена и лимонного ароматизатора.

Привычным жестом окинув взглядом свою огромную квартиру и убедившись, что всё в порядке, Рю Довон вышел за дверь. Едва он сошёл с лифта, его кроссовки с туго завязанными шнурками перешли на лёгкий бег.

Было ровно шесть утра. Время, когда начиналось утро Рю Довона. Утро, которое наступало с точностью до минуты.

Тап, тап, тап. Ритмичный бег вскоре вывел его на набережную реки Ханган. С такой скоростью он доберётся до спортзала ровно в 6:30, и отдельная кардиотренировка ему не понадобится. На утренней набережной уже было оживлённо от людей, вышедших на раннюю пробежку.

Среди них были и те, с кем он сталкивался каждый день и уже успел сдружиться на расстоянии — они обменивались с ним приветственными кивками. Были и те, кто узнавал его и удивлённо застывал на месте. Но большинство — это были просто люди с усталыми лицами, которые, как и он, пытались начать свой день с пробежки. Поэтому Рю Довон не стал выпендриваться, надевая кепку или солнцезащитные очки.

— Фу-ух, фу-ух…

Пробежав минут пятнадцать и контролируя дыхание, он начал понемногу задыхаться и вспотел. Волосы намокли, руки стали скользкими. Пока он бежал, поддерживая один и тот же темп, синева рассвета рассеялась, уступая место полноценному утру. Ночные огни города окончательно погасли, и речная гладь засияла ярче обычного. Зимой, погружённой в свой сезонный сон, даже к моменту его прибытия в спортзал было ещё темно, но мартовская весна будила утро раньше, и вокруг было уже светло.

Во время бега он ни о чём не думал. Из наушников лились популярные песни, захватившие все музыкальные чарты, но Рю Довон никогда не подпевал и не напевал их про себя. Музыка была лишь инструментом для измерения времени бега. Чтобы погрешность была минимальной.

Покинув набережную, Рю Довон наконец перешёл с бега на шаг. Он открутил крышку принесённой с собой бутылки, сделал глоток и проверил часы. 6:30:14. И сегодня он прибыл вовремя. Смяв пустую бутылку, он выбросил её в урну у входа в спортзал.

Навязчивая потребность соблюдать время преследовала его постоянно. Он должен был неукоснительно следовать установленному распорядку в отведённое время, только тогда день проходил гладко. Он знал, что это одержимость, но ничего не мог с собой поделать. А ведь можно было бы подольше поспать, не заниматься спортом с самого утра, есть то, что нравится, не считая калорий. Рю Довон прекрасно это понимал, но то, что он сам заточил себя в рамки изнурительных тренировок, было целиком и полностью его выбором.

Когда-то он боялся времени. Звук движущихся часовой, минутной и секундной стрелок причинял ему боль. Он не хотел снова переживать те дни своего детства, когда, испугавшись буйного отца, он прятался под одеялом и тупо убивал время.

Для человека, который боялся каждой минуты и каждой секунды, единственный способ победить время — это не тратить его впустую. Быть занятее всех, планировать всё до мелочей. Он настолько сжился с этим, что сам осознавал: его травма не прошла, а переродилась в одержимость.

— О, пришёл? — встретил его тренер с опухшими глазами.

Рю Довон махнул ему рукой и сразу же направился в раздевалку, где переобулся, повесил на шею спортивное полотенце и вышел. От тренера густо несло перегаром. Растягиваясь и разминая мышцы, Рю Довон внезапно спросил:

— Вчера хорошо погуляли?

— Ох, и не говори. Вчера же как раз соревнования закончились. Все как с цепи сорвались, до четвёртого захода без остановки гудели.

— Хён, ты же ещё не протрезвел. Хоть похмелился?

— Вот с тобой закончу и пойду за супом из проростков. Ваше Высочество, не беспокойтесь. Я хоть и такой, но всё же профессионал. Уже проснулся, так что не переживайте.

Тренер плотоядно ухмыльнулся и своими толстыми руками проверил плечи и спину Рю Довона, после чего удовлетворённо улыбнулся. В глазах Рю Довона это выглядело как пьяное кривляние, но когда тренер ощупал его грудь, проверяя усердно накачанные большие грудные мышцы, в его взгляде промелькнула гордость.

— Что-то мне тревожно.

— Вечно вам что-то тревожно, Ваше Высочество.

— Хён, ты только что пошатнулся, нет?

— Эй-эй. Ваше Высочество. Клевета запрещена.

«Если бы не я, тренер бы сейчас дрых без задних ног. Разделять работу и личную жизнь — это, конечно, правильно, но… эх, надо было сказать, что сегодня потренируюсь один», — с тоской подумал Рю Довон.

— С сегодняшнего дня мы будем качать переднюю зубчатую мышцу! Дорогой клиент, давайте вместе нарастим вам мощную спину! Я, ваш покорный слуга, подарю нашему клиенту Рю сцену с обнажённым торсом, которая войдёт в анналы истории!

— Твоя речь то в Чосон занесёт, то в Северную Корею… Хён, ты точно не протрезвел.

— Да протрезвел я, придурок. Ты что, хёну не веришь?

Смотря с подозрением на тренера, который с глупой улыбкой протягивал ему пояс для пауэрлифтинга*, Рю Довон нехотя взял его. В стороне гири и гантели, сложенные в аккуратный ряд, словно вопрошали, готов ли он.

Директор Ким прибыл как раз к концу тренировки и радостно поприветствовал Рю Довона, вышедшего из душа с мокрыми волосами. После использования шампуня и геля для душа, которые он хранил в своём шкафчике, от него исходил лёгкий аромат мускуса.

— Довон, доброе утро.

— Здравствуйте.

Обменявшись привычными приветствиями, они сели в фургон. Рю Довон принялся перебирать пакет с салатом, который прихватил с собой менеджер. Обычно на завтрак он предпочитал корейскую кухню, но в дни съёмок приходилось следить за формой, поэтому он заменял её протеиновым хлебом и салатом. Он жевал невероятно сухой хлеб с таким видом, будто это была самая невкусная еда в мире. Проверив время, он увидел 8:20. Через десять минут они будут дома, где ему нужно будет быстро переодеться, а затем — следовать расписанию до самого конца дня.

Сев за руль, директор Ким коротко изложил план на сегодня:

— Сегодня сначала навестим режиссёра Юна в больнице, а потом сразу поедем в Намъянджу.

— Хорошо.

Крупный лист салата с аппетитным хрустом исчез у него во рту. Но на лице едока не дрогнул ни один мускул. Директор Ким, взглянув в зеркало заднего вида на Рю Довона, жующего траву без всякой заправки, осторожно спросил:

— Тебе ещё не надоела эта диета? Может, сменить заведение?

«Как же я ненавижу красную капусту…» — подумал Рю Довон, но без тени эмоций расправился с фиолетовым овощем.

— Всё в порядке. Где ни покупай, салат — он и есть салат.

— Ну, всё-таки в разных местах состав салата отличается. Ах да, в последнее время появились заправки с нулевой калорийностью. Может, с ними будет повкуснее?

— Это ещё хуже. Лучше я потерплю, а потом за один приём съем что-нибудь вкусное.

— Ха-ха. Ну да.

В глазах директора Кима этот здоровяк выглядел донельзя мило. Будто ребёнок, который капризничает из-за еды.

— А… Не могу больше.

Сегодня предстояло много съёмок, и нужно было плотно поесть, но еда просто не лезла в горло. Рю Довон закрыл контейнер с салатом, в котором осталась ещё половина, и до самого дома долго и мучительно жевал сухой хлеб.

Заехав домой и переодевшись, он вышел с уже подсохшими, слегка взъерошенными волосами. Ему всё равно на съёмочной площадке наденут парик и наложат грим, так что заезжать в салон не было нужды. Сев в машину в простой спортивной одежде, Рю Довон открыл окно. Запах освежителя воздуха, который расторопный директор Ким распылил, чтобы избавиться от запахов еды, для чувствительного носа Рю Довона был слишком резким.

Но он не подал виду. Это было сделано ради него, поэтому он был только благодарен.

— Сколько до больницы?

— Хм… Навигатор предлагает ехать по Олимпийскому шоссе, но я знаю дорогу до больницы Сеён. Минут сорок, не больше. Поспи пока.

— Хорошо.

Директор Ким и сам знал, что Рю Довон не уснёт, и сказал это просто так. Он восхищался этим парнем, который вставал на рассвете, бегал, а потом ещё и занимался в спортзале. И при этом не выказывал ни малейших признаков усталости. «Просто железный человек какой-то».

Как и ожидалось, Рю Довон до самого приезда в больницу внимательно изучал сценарий на сегодняшний день. Он снова и снова повторял уже выученные реплики и разминал запястья перед сценами фехтования.

Директор Ким, не мешая ему, съехал с Олимпийского шоссе на Сеён-ро. Возле университетской больницы всегда было многолюдно. Зная, насколько Рю Довон чувствителен ко времени, он нагло вклинился в поток, обогнал несколько машин и заехал на парковку.

У главного входа в больницу сотрудники сажали тюльпаны. Весна — пора цветов. Даже в унылой больнице распускались прекрасные цветы. Тут и там можно было увидеть пациентов и их опекунов, фотографирующихся на их фоне. Рю Довон безучастно скользнул по ним взглядом. Цветы, посаженные на перепутье жизни и смерти, были прекрасны. И аромат их был приятен. Людям, которые узнавали его и заговаривали с ним, он отвечал сдержанной улыбкой. Видимо, из-за специфики места, хоть люди и перешёптывались, никто не вёл себя бестактно, не тыкал в него телефоном с просьбой сфотографироваться.

Директор Ким шёл рядом с Рю Довоном, неся в руках коробку с напитками.

— Ах, Довон. Завтра во время дневных съёмок у тебя будет короткое интервью для «Look». Примерно в 3:20? Я уже предупредил режиссёрскую группу, так что они, скорее всего, отпустят вовремя. Я посмотрел вопросы от «Look», они в основном касаются «Мартер». Сказали, что главный редактор приедет лично. Я договорился о встрече в кафе рядом со съёмочной площадкой.

— Понял.

— Список вопросов я тебе скину в мессенджер. Я там набросал примерные ответы, ты просмотри.

Пауэрлифтинг – это силовой вид спорта, целью которого является поднятие максимально возможного веса в трех основных упражнениях:приседания со штангой, жим лежа, становая тяга.

— Да. Спасибо.

— Да что там. Мы так долго добивались этого контракта, нужно выложиться по полной.

— Какой номер палаты?

— Говорят, 1204. Это двухместная палата, так что, думаю, будет комфортно.

— Хорошо.

Не то чтобы Рю Довон был настолько привередлив, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как количество коек в палате, но директор Ким всегда проявлял излишнюю заботу. Рю Довон на это лишь улыбнулся.

Войдя в холл больницы, они окунулись в атмосферу, разительно отличавшуюся от той, что царила снаружи, среди цветов. Здесь было невероятно много людей. Больных и здоровых. Люди были повсюду. Вместе с директор Кимом Рю Довон уверенно направился к лифтам, ведущим в больничные корпуса. «Который сейчас час…»

Именно в тот момент, когда он взглянул на свои часы с золотым корпусом, в его уши ворвалось сразу несколько пронзительных голосов.

— Чего?

— Что такое?

— А он что тут делает? Болеет, что ли? Эй, открой список умерших. Посмотри, есть ли там его имя.

— Опять начинается…

— Да нет же! Может, он просто пришёл на обследование! А вдруг у него смертельная болезнь!

— Ох, утащите его кто-нибудь. Ну почему он такой….? Так хочется прибавить себе работы?

Рю Довон, до этого шедший уверенным шагом, резко остановился. Директор Ким, успевший уйти на два шага вперёд, обернулся.

— В чём дело?

Рю Довон, не поворачивая головы в сторону, откуда доносились голоса, замер и прислушался. Голоса, казалось, звучали прямо у уха, но в то же время доносились издалека. Их было, по меньшей мере, трое.

— Хм. А сегодня он не в костюме. Но красивому парню даже спортивки идут. Угу.

— Он тоже человек, может, ему просто захотелось надеть треники!

— Да уж, оболочка не виновата. Это всё лицо виновато.

— Ах-х… какой красивый. Как думаете, когда придёт день его смерти, он будет работать с нами? Он же такой красивый.

— Да прекрати ты!

…«Когда придёт день его смерти, он будет работать с ними»? Что это значит? Обычно он бы просто проигнорировал подобный разговор, но сегодня он звучал на удивление отчётливо. За годы работы в этой индустрии он научился одному: и похвалу, и ругань пропускать мимо ушей. Но сегодня, по какой-то странной причине, их разговор задел его. Он не хотел, но не мог не вслушиваться.

— Довон?

— …А. Ничего.

— Лифт ужасно медленный. На каждом этаже останавливается.

— И не говорите.

Они не просто знали, кто он такой, — их разговор, чем больше он вдумывался, становился всё более и более подозрительным. «Может, у меня стресс? Или моему терпению пришёл конец?» Рю Довон обернулся, чтобы наконец рассмотреть этих назойливых созданий, которых он так долго игнорировал. У кафетерия в холле, как и всегда, толпились фигуры в чёрных шляпах-катах и турумаги.

От кафетерия до лифтов было приличное расстояние. Но их щебетание доносилось до него так ясно, будто они стояли рядом, не упуская ни единого слова.

Четверо… Рю Довон впился в них взглядом, изучая их внешность. Резкая граница между белоснежными лицами и шеями говорила о том, что это грим. На веках — тени… нет, скорее, чёткие красные полосы, словно проведённые губной помадой. Видимо, тем же, чем были накрашены глаза, были накрашены и губы — у всех четверых они были алые, будто они только что съели мышь. На грим пекинской оперы это не было похоже…

Приглядевшись, он с удивлением заметил, что под странным гримом скрывались на удивление красивые мужские лица. Все четверо были мужчинами.

«…Так они не призраки?»

— А?! Он на меня посмотрел!

Один из них ткнул пальцем прямо в Рю Довона. Остальные трое тут же резко повернули головы в его сторону. Рю Довон не отвёл взгляда, встретившись с ними лицом к лицу, пусть и на расстоянии.

— Эй! Он что, нас видит?!

— Что за чушь. Наверное, рядом есть какой-то чувствительный человек. Отсюда дотуда далеко.

— Да нет же! Я точно встретился с ним взглядом!

— Вечно ты паникуешь. Можно же просто пойти и проверить.

Одна из фигур резко дёрнулась вперёд и в одно мгновение преодолела разделявшее их расстояние. По мере приближения он всё отчётливее видел лицо с невиданным ранее гримом. Даже олимпийский чемпион по бегу не смог бы сократить дистанцию так быстро.

Рю Довон, не отрывая взгляда от налитых кровью глаз налетевшего на него мужчины, в последний момент едва заметно отвёл взгляд в сторону. Чтобы это не выглядело неестественно, он перевёл взгляд на меняющиеся цифры на табло лифта.

— Эй. Ты меня видишь? — невысокий темноволосый мужчина заглядывал ему в лицо.

Рю Довон, сделав вид, что достаёт телефон, украдкой посмотрел на его ноги. На автограф-сессии ему показалось, что у них нет ног и они парят в воздухе, но, к своему удивлению, он увидел на нём чёрные кожаные туфли. Поскольку он сейчас снимался в историческом фильме, он прекрасно знал, как называется такая обувь. Через несколько часов ему предстояло надеть точно такие же.

Хыкпхихэ*. Чёрные кожаные туфли, которые носили гражданские и военные чиновники во времена династии Чосон. Рю Довон, опустив голову, делал вид, что смотрит в телефон, но сам, приподняв глаза, искоса смотрел из-под чёлки. Взгляд его скользнул под распахнутые полы турумаги мужчины. На поясе у того был повязан красный пояс-пхумдэ*. Хоть он и отличался по дизайну от того, что Рю Довон носил на съёмках, он прекрасно знал, что означает этот аксессуар. Это был знак различия, указывающий на ранг. «Будь я поближе, смог бы рассмотреть пояса и у остальных троих…»

Странный грим, шляпа-кат и турумаги, разные цвета поясов и даже хыкпхихэ. И вдобавок ко всему, сверхъестественная скорость. Рю Довон не сдержал горькой усмешки.

— Ха, ну и дела.

— Почему он смеётся? Что такое? Похоже, всё-таки не видит.

Мужчина с сомнением посмотрел на Рю Довона, склонив голову набок. Рю Довон, как ни в чём не бывало, убрал телефон и поднял голову. Чего только в жизни не бывает… Поистине, с чем только не столкнёшься. директор Ким, занимавшийся корректировкой расписания, мельком взглянул на усмехнувшегося Рю Довона и огляделся по сторонам.

— Довон, что-то не так? Кто-то шепчется за твоей спиной?

— Нет, дело не в этом. Хён, запишите меня, пожалуйста, на приём к доктору Паку.

— А?! Что?! С чего вдруг?

Доктор Пак был психиатром, который вёл Рю Довона ещё со времён его стажёрства. Когда-то он ходил к нему так же часто, как воробей залетает на мельницу, но после двадцати двух лет сказал, что больше в этом не нуждается. Директор Ким был уверен, что он полностью адаптировался к жизни в шоу-бизнесе, похожей на джунгли. И вдруг, ни с того ни с сего, в больнице, спустя пять лет, он упоминает доктора Пака.

Испуганный директор Ким, оглядываясь по сторонам, прошептал так, чтобы слышал только Рю Довон:

— У тебя паническая атака? Или ты снова слышишь тиканье часов? Или… э-э… ты чувствуешь какие-то странные симптомы?

В этот момент подошёл лифт. Двери открылись, и из замкнутого пространства высыпала толпа. Рю Довон и директор Ким вошли последними и встали у дверей. Подозрительный мужчина всё ещё смотрел на Рю Довона, скрестив руки на груди.

Рю Довон нажал кнопку закрытия дверей. Щель между ним и мужчиной становилась всё уже. И в тот самый миг, когда толстые створки почти закрылись, он произнёс:

— Я вижу странные вещи.

— А-а-а?! Что-о?!

— Что?! Так это правда! Он сказал, что видит меня!

Одна брошенная фраза ввергла в хаос и директор Кима, и незнакомца одновременно.

Вышедший из дома Чха Минхёк держал в зубах сигарету. Он жил в тихом коттеджном посёлке недалеко от горы Пуксан, в самом верхнем доме, ближайшем к горе. В мире людей дом для него был лишь декорацией, необходимой для имитации человеческой жизни, поэтому он выбрал это тихое и уютное место.

Спуск с холма, на котором стоял дом, был довольно крутым. Ничего не поделаешь, раз живёшь на вершине. Умело припаркованная машина выглядела так, будто склон холма был для неё удобной постелью. Чха Минхёк стряхнул пепел и снова затянулся. «Ах, на самом деле, к чёрту эту машину, можно же просто подняться на гору, открыть врата и пройти. Зачем нужно это утомительное вождение? Так утомительно и муторно жить как человек, не будучи им».

Чха Минхёк в человеческом теле умирал дважды. Первый раз — в незапамятные времена, когда он, пронзённый мечом подчинённого, которому доверял, попал в Ад. Там он, как умелый воин, жил припеваючи, пока его не перевели в одиннадцатый круг ада — владения его нынешнего господина. И с тех пор для Чха Минхёка началась бурная жизнь. А всё из-за любовных интрижек его господина, Царя Ёнчхона, и последнего в мире змея-Имуги.

Эта история тоже длинная и бесконечная… Если вкратце, то семена нынешнего порядка были посеяны тогда, когда завистливые Десять Царей Ада решили разрушить их идиллические отношения. Они не только повесили на них все мыслимые и немыслимые обвинения, но и довели до того, что его господин, потеряв память, предстал перед судом и был унижен. Как же он был взбешён, когда смотрел на своего рычащего господина, который забыл даже своего возлюбленного Имуги. Он кричал и буйствовал, что его господин не заслуживает такого унижения, но, чёрт побери, снова очнулся человеком, выброшенным в мир живых.

А вторая смерть настигла его, когда его господин, вернув и память, и своего Имуги, поднял восстание. В человеческом теле он спустился в Ад, где сражался насмерть и героически погиб. Причём рядом с тем самым «качком-свинопасом».

Их жизни отнял господин, и он же их вернул. Поэтому связь между этой троицей была куда крепче, чем казалось на первый взгляд. Чха Минхёк и Ким Сокхо всегда были безгранично преданы Царю Ёнчхону, а тот, хоть и был, по словам Чхоряна, полным отморозком, к своим двум подчинённым относился на удивление снисходительно.

Хыкпхихэ (흑피혜) — это традиционная корейская обувь, которую носили в эпоху Чосон. Буквально переводится как "черные кожаные туфли" (черный - 흑 [хык], кожа - 피 [пхи], обувь/туфли - 혜 [хе]).

Пояс пхумдэ (품대) — это один из видов традиционных корейских поясов, который использовался в основном во времена династии Чосон (1392-1897 гг.). Он был частью официальной и парадной одежды чиновников и знати.

Забавно было то, что, дослужившись до капитана гвардии, он снова, снова и снова оказывался в мире живых, в человеческом теле. Снова. Из-за работы. «Чёрт, всё коту под хвост… хотя, хм, нет, не совсем так, да?» До этого, пожалуй, не дошло.

Да об этом впору было писать биографию. Сейчас-то, конечно, жизнь стала куда проще, чем раньше, поэтому можно было рассуждать об этом с лёгкостью, но, оглядываясь назад, он понимал, что прожил жизнь, полную ожесточённой борьбы. Поэтому Чха Минхёк не видел смысла скрывать свои заслуги. Он выставлял их напоказ, требовал признания и частенько вёл себя как заправский «ккондэ», как сказала бы нынешняя молодёжь.

— Приветствую вас, господин Минхёк.

Он уже собирался сесть в машину, как вдруг кто-то выскочил перед ним. Это был И Чонъюн. Чха Минхёк не стал скрывать своего раздражения.

— Чего тебе? Если в Управление, то иди через гору. Попросишь подвезти — убью.

И Чонъюн не нравился Чха Минхёку. То, что он и Ким Сокхо, как прямые подчинённые Царя Ёнчхона, совершившего революцию в загробном мире, получили повышение, было само собой разумеющимся. А вот И Чонъюн был из тех, кого посадили на специально созданную должность. Капитан жнецов, подумаешь. Давать капитанский чин тем, кто просто вкалывает в мире живых, как проклятый.

— Я пришёл не за этим, а чтобы передать вам кое-какие указания.

— Если собираешься опять разглагольствовать, передай через Ким Сокхо. Мне лень слушать.

— Нет, вы должны выслушать. Это касается предварительной обработки кандидата в жнецы. Дело важное, иначе я бы не пришёл лично.

И эта его вежливая манера тоже ужасно бесила. А из-за его смазливой мордашки — вдвойне. Но, как бы то ни было, они были равны по статусу, капитаны, поэтому нельзя было просто послать его ко всем чертям. Это был прямой приказ Царя Ёнчхона, и, как бы это ни раздражало, его нужно было соблюдать.

Чха Минхёк зажал в зубах новую сигарету и кивнул, мол, говори.

— Прошу вас, будьте осторожны, чтобы жнецы ничего не заметили. Если они узнают, что вы приставлены к кандидату, они будут страшно завидовать. Всё-таки, когда они были кандидатами, этим занимался я.

— В худшем случае подумают, что его отбирают в воины. В чём проблема?

— В этом-то и проблема. Они будут свято верить в одно, а когда тот явится в загробный мир, окажется, что он такой же жнец, как и они. В мире людей он — первый кандидат за десять лет, но в загробном мире прошло не меньше ста лет. Уже одно это привлечёт к нему много внимания.

С понедельника по пятницу, в восемь утра, внизу останавливается автобус детского сада. Чха Минхёк подумал, что И Чонъюну в самый раз было бы выходить из этого автобуса. «Ну точно, блин, родитель на собрании».

— Да, учитель. Я примерно понял, о чём вы, так что хватит болтать, идите уже.

— Я должен передать вам ещё одно указание.

— Да-да, учитель. Я же сказал, хватит болтать, но вы у нас человек с принципами, я погляжу.

— Второе: вы не должны вступать с ним в физический контакт. На то есть две причины. Первая та же, что я уже назвал, а вторая…

Глаза Чха Минхёка закатились так, словно он вот-вот сойдёт с ума.

— Ах… ну что за херня… Эй, ты умереть захотел? Ты меня за кого принимаешь? Я, значит, вызвался помочь, а ты мне тут условия ставишь? Говоришь мне не трахаться с каким-то уродом, которого я и в глаза не видел?

Он с издёвкой сложил ладони и сделал несколько шлепающих движений, имитирующих секс. Но И Чонъюн был тоже не лыком шит. Он не только не стушевался, но и выпрямился, сверкая глазами. Чха Минхёк не понимал, почему Ким Сокхо так млеет от этой рожи, но его собственное терпение было уже на исходе, и смазливая внешность И Чонъюна на него не действовала.

— Прошу прощения. Но я обязан был вас предупредить. Мой долг — защищать кандидата в жнецы.

Звучало так, будто Чха Минхёка выставляли каким-то бесстыжим извращенцем. Обидно не было, но ситуация была настолько абсурдной, что у него вырвался смешок. Он не видел этого Рю Довона или как его там, и не знал, как тот выглядит, но у Чха Минхёка всегда был один и тот же вкус. Невысокая, ростом ему по грудь, с внешностью, напоминающей кролика. Милая девушка с весёлым характером, которая заставляет улыбаться одним своим присутствием, — вот его типаж. И такую девушку он встречал лишь до своей первой смерти. А после смерти жизнь в Аду была настолько суматошной, что на любовь у него просто не было времени.

Поэтому Чха Минхёк считал себя человеком с чистым и преданным сердцем. И небезосновательно. Он не заводил романов не потому, что не хотел, а потому что был занят, и не был из тех, кто раздаёт свои чувства направо и налево. И тут этот наглый жнец смеет…

— Эй, иди сам. Я отказываюсь.

Чха Минхёк бросил сигарету и рывком распахнул водительскую дверь. И Чонъюн, ничуть не смутившись его демаршем, завёл руки за спину.

— К сожалению, уже поздно. Я уже передал дело вам. Получены печати и Великого Царя, и начальника Кё.

Он даже покачал головой, мол, как жаль. «А этот ублюдок — тот ещё хитрый лис», — понял Чха Минхёк. Да сам девятихвостый лис-кумихо, увидев И Чонъюна, сбежал бы в ужасе. Чха Минхёк, опустив все стёкла в машине, надел солнцезащитные очки и скривил верхнюю губу.

— Тогда давай закроем тему. А? Я сам разберусь.

— Пообещайте мне. Что вы будете в целости и сохранности сопровождать кандидата до того дня, как он пересечёт черту смерти и реку Сандзу.

— «Сопровождать», как же. Наш сердобольный учитель И Чонъюн, спускайтесь-ка лучше вниз и учите своих жнецов-сопляков.

Он зажал сигарету в уголке гладких губ, и левый уголок рта дёрнулся в усмешке. Даже в солнцезащитных очках было видно, что он откровенно издевается.

Машина завелась и, не тормозя, понеслась вниз по склону. Оставшийся в одиночестве И Чонъюн смотрел вслед удаляющейся машине, а затем закрыл глаза рукой. Ярко-синее небо померкло, став тёмным, как свет Ада.

— Кажется, я совершил ошибку…

Причём ошибку всей своей жизни. Вырвался то ли вздох сожаления, то ли бормотание.

В слишком уж погожие дни настроение, наоборот, портилось. В такие дни обязательно случались какие-нибудь неприятности. Уж лучше бы лил проливной дождь. Как и ожидалось, Чха Минхёк, под неспешно плывущими по небу облаками, был остановлен у маленького пропускного пункта.

— Вы по какому вопросу?

На съёмочной площадке, подумать только, был даже охранник. Чха Минхёк высунулся из окна машины и указал на видневшуюся вдали парковку, заставленную большими грузовиками.

— Осмотр.

— Какой проект?

«У него что, шипы на пятках вырастут, если он проявит немного гибкости и просто пропустит меня?» — подумал Чха Минхёк. Но он в мире живых прошёл через огонь, воду и медные трубы. Подобные проверки были для него проще пареной репы.

— «Воры».

Он брякнул первое, что пришло в голову. Охранник, проверив список, с сомнением переспросил:

— Такого проекта у нас нет. Прошу прощения, сэр, как ваше имя?

«Так это не просто охранник, а служба безопасности. Чёрт, да какая разница». Чха Минхёк, не моргнув глазом, продолжил врать. Раздражение нарастало. Выражение его лица было настолько наглым, что любой мошенник обзавидовался бы.

— Чха Минхёк, директор «Сониль Продакшн». Тебя что, ответственный не предупредил? Ай, да что у вас тут за работа такая. Я трижды звонил, говорил, что сегодня приеду лично для осмотра.

Он сдвинул солнцезащитные очки на лоб и свирепо уставился на охранника. Ложь была наглой и безупречной. Между его пальцами, словно из ниоткуда, появилась фальшивая визитка. Это была работа Ким Сокхо, который дал её ему на всякий случай.

Сотрудник службы безопасности попеременно смотрел то на протянутую визитку, то на перекошенное от злости лицо Чха Минхёка, а затем, попросив подождать минутку, достал свой телефон. Чха Минхёк, предвидя это, достал свой собственный телефон, привезённый из офиса, пару раз нажал на экран и протянул его охраннику.

— Держи.

Сотрудник с подозрением взял телефон, но, увидев на экране вызов абоненту с именем «[Ответственный в Намъянджу, Ким Сонмин]», удивлённо протянул: «А-а…».

Чха Минхёк принялся неторопливо покачивать дужкой очков, сдвинутых на лоб, ожидая. «Сам выглядит как знаменитость, а представляется директором какой-то подрядной организации». Слушая гудки в трубке, сотрудник искоса, недоверчиво поглядывал на Чха Минхёка.

— Алло.

— Да, начальник. Это служба безопасности на въезде. Приехал господин Чха Минхёк, директор «Сониль Продакшн».

— А, да. Срочно пропустите его.

— Понял.

Это Ким Сокхо, понизив голос, изображал начальника. Чха Минхёк фыркнул, мысленно посмеиваясь над его никудышной игрой.

— Убедился? — он бросил на охранника, возвращавшего ему телефон, взгляд, говоривший: «А я что говорил?».

Сотрудник смущённо нажал кнопку, поднимая шлагбаум.

— Прошу прощения за неудобства. Проезжайте.

— Хорошо работаешь, парень. И впредь так же проверяй, — бросил Чха Минхёк с ухмылкой, снова опустил очки на нос и вернулся в машину.

Его автомобиль проехал по асфальтированной дороге и свернул на грунтовую парковку. Седан Чха Минхёка занял место в ряду грузовиков съёмочной группы.

Припарковавшись, Чха Минхёк достал с заднего сиденья свой бережно хранимый меч и вышел из машины. Дверь с глухим стуком закрылась, и лёгкий ветерок взъерошил его волосы. Вдалеке виднелись соломенные крыши сгрудившихся домиков. Чха Минхёк уверенно зашагал ко входу на съёмочную площадку, повторяя имя своей цели.

— Рю Довон…

Судя по фотографии, которую прислал И Чонъюн, парень был примерно одного с ним роста и телосложения, и к тому же чертовски красив. На фото его «оболочка» выглядела даже более привлекательной, чем у самого И Чонъюна, чья внешность наделала столько шума в загробном мире. Стоило ему пересечь реку Сандзу, как за него начнётся драка — все захотят заполучить его себе. Что в мире живых, что в мире мёртвых, красивая внешность всегда приветствовалась.

Да только ему было на это плевать. Чха Минхёк планировал сегодня лишь присмотреться к объекту, и если тот окажется не по зубам, просто сделать вид, что он выполняет свою работу, а самому заняться другими делами. В конце концов, он взялся за это лишь для того, чтобы не писать отчёт. У него и без того дел было по горло.

Чха Минхёк огляделся. Кроме группы сотрудников, куривших в сторонке, вокруг не было ни души. Раз уж здесь столько чёрных фургонов, а людей не видно, значит, идут съёмки.

Вытащив из заднего кармана брюк скомканный листок бумаги, Чха Минхёк пробежался по небрежно нацарапанным строчкам. Это была выжимка из расписания Рю Довона, которую прислал И Чонъюн, — только то время, когда их пути должны были пересечься.

Он посмотрел на небо, прикидывая время, затем достал сигарету и снова взглянул на листок. Сейчас примерно 3:20… Рю Довон с часу до трёх снимался в пяти сценах, а с трёх до полчетвёртого у него был перерыв и репетиция. В таком случае…

— Перерыв, так почему его не видно? Срать, что ли, пошёл.

«И где ты прячешься?» Чха Минхёк злобно зажевал фильтр сигареты, словно жвачку, и глубоко затянулся. В тот момент, когда струйка дыма, бледнее облаков, просочилась сквозь его зубы, он услышал голоса.

— Не переживай так сильно. Если что, потом доснимем. Давай просто попробуем сделать так, как тебя учил режиссёр Юн.

— Да. Мне кажется, это вы, директор, волнуетесь больше.

— Эй, что за слова. Я нашему Довону верю.

Тихий разговор двух мужчин раздался у него за спиной. Бровь Чха Минхёка дёрнулась. Искать не пришлось, сами явились. Того, что рядом, можно просто оглушить. А Рю Довона сегодня нужно будет ненадолго похитить и вежливо, но твёрдо пригрозить, что если он не будет сотрудничать, его ждут большие неприятности. «Ну, если парень умный, то поймёт это так, будто его защищают от сталкера».

…Однако.

Подумав так, Чха Минхёк обернулся и, встретившись взглядом с бесстрастным лицом Рю Довона, невольно нахмурился.

Внезапно его пронзило ощущение, будто в мозгу, когда он чертовски уставал, перегорала пара-тройка исправно работавших до этого схем. Странно, ведь он никогда не чувствовал усталости в своём воплощённом теле. Да и не должен был. Ну и дела. Чха Минхёк пару раз стукнул себя кулаком по голове.

Рю Довон, молча наблюдавший за этим, уже собирался что-то сказать, как вдруг рядом с его лицом пронеслась рука. Со стороны могло показаться, что его собираются ударить. Но Рю Довон даже не дрогнул, лишь повернул голову и посмотрел на предмет, оказавшийся у его лица. Мужчина перед ним держал у его лица допотопный телефон.

Чха Минхёк переводил взгляд с увеличенного изображения на экране на живого Рю Довона, а затем снял с головы очки и зацепил их за ворот расстёгнутой рубашки.

— Точно. Рю Довон.

Затем он убрал телефон и впился в него взглядом, словно играя в гляделки. Рю Довон тоже не отвёл взгляда, спокойно глядя в ответ.

— Вы кто? — спохватившись, вмешался директор Ким, встав между ними.

Чха Минхёк опустил на него взгляд, как на проползающего мимо навозного жука.

— А ты ещё что такое?

Директор Ким чуть было не отступил под его властным взглядом, но долг защищать своего артиста заставил его стоять на месте. Проблема была в том, что Рю Довон был на голову выше менеджера. Картина напоминала плохо собранный гамбургер с вылезающей котлетой.

Чха Минхёк проигнорировал его. Его вопрос «А ты ещё что такое?» был задан не для того, чтобы услышать ответ, а скорее сокращением от «Какого хрена ты тут вертишься под ногами? Проваливай». Не обращая на директора Кима ни малейшего внимания, он продолжал сверлить взглядом Рю Довона.

— Я менеджер господина Рю Довона. Похоже, вы его фанат, но фанатам сюда вход воспрещён. Пожалуйста, соблюдайте культуру поведения. Уходите.

«Что этот коротышка сейчас пролепетал?» — ушам своим не веря, подумал Чха Минхёк. Он почесал указательным пальцем под носом и усмехнулся. Обычно улыбка смягчает даже самые суровые черты лица, но Чха Минхёк, наоборот, стал выглядеть ещё более развязно и угрожающе.

— Чего?

Директор Ким, хоть и был напуган до смерти, счёл, что одержал верх, и гордо расправил плечи. Чха Минхёк нахмурил брови, не понимая, чего от него хочет это ничтожество. Над его бровями пролегла и тут же исчезла резкая морщина.

— Ваше поведение плохо влияет на других фанатов. Уходите, пожалуйста. Быстрее.

— Заткнись и свали, коротышка.

— Что вы сказали?! — взревел директор Ким, оскорблённый внезапным выпадом.

Чха Минхёк, не обращая на него внимания, легко оттолкнул менеджера, который был ему по грудь, и встал прямо перед Рю Довоном.

Их глаза были на одном уровне. Никто не опускал и не поднимал взгляда. Рост у них был одинаковый, или, может, Рю Довон был чуть ниже, на длину ногтя. Даже когда Чха Минхёк шагнул к нему вплотную, Рю Довон не выказал ни малейшего смущения, лишь спокойно стоял на месте.

Чха Минхёк медленно окинул его взглядом. Собранные в высокий узел волосы без единой выбившейся пряди, скорее всего, были париком. Туго облегающая лоб повязка-манггон подчёркивала густые брови и глаза, подёрнутые тенью густых ресниц. Высокий нос и пухлые губы обладали утончённой красотой, несравнимой с каким-то там И Чонъюном. Точёная линия подбородка была твёрдой, а прямая шея напоминала свежий стебель травы в утренней росе.

Свободный нефритовый турумаги, окутывавший широкие плечи, ниспадал до самых икр. Учёный муж. Рю Довон был вылитый сонби*, с отличием сдавший государственные экзамены и с триумфом возвращающийся на родину.

«Как только он переступит линию смерти, и покойники, и вся эта сволочь из загробного мира кинутся на него, пуская слюни».

Нужно признать очевидное. Теперь он понимал, почему И Чонъюн так уверенно его рекомендовал. Чха Минхёк, который проявлял вежливость только перед своим начальником, беззастенчиво, словно пожирая глазами, рассматривал Рю Довона. Взгляд был настолько откровенным, что даже Рю Довону, привыкшему к вниманию, стало не по себе.

Однако он не выказал ни малейшего неудовольствия и, в свою очередь, так же медленно изучал Чха Минхёка. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги — всё это создавало впечатление проворности и ловкости. Во всём теле не было ни грамма жира, одни мышцы, и хоть он должен был весить немало, он не казался тяжёлым.

Белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, закатанные рукава. Руки и предплечья в шрамах. Мозолистые ладони. И меч на поясе.

«А, Пак Чхольу. Мой младший коллега, он специализируется на исторических дорамах, поэтому всегда носит с собой бутафорский меч. Если какое-то движение не получается, он тут же его исправляет. Ха-ха, но как специалист он действительно хорош. В чём-то даже лучше меня. Господин Довон, вы останетесь довольны».

Внезапно в памяти всплыли слова режиссёра Юна. Блестящие губы Рю Довона дрогнули.

— Вы, случайно, не режиссёр Пак Чхольу?

Чха Минхёк понятия не имел, о каком Пак Чхольу шла речь. В предварительной информации о нём ничего не было. Его левая бровь дёрнулась. Однако Рю Довон воспринял его молчание как подтверждение и шагнул вперёд.

— Вы новый режиссёр по боевым сценам, верно? Меня зовут Рю Довон. Приятно познакомиться.

Протянувшему руку Рю Довону в безупречном поклоне, Чха Минхёк ответил, дико скривив лицо. «Режиссёр по боевым сценам? Что за чушь он несёт, обращаясь к самому капитану гвардии Ада?»

— Какой ещё, к чёрту, режиссёр…

«Постойте-ка. А ведь это удача, сама плывущая в руки. Не придётся ничего выдумывать». Чха Минхёк мгновенно сменил тактику. Он скривил губы в усмешке, и шрам под глазом дёрнулся вместе с ней.

— …в смысле, да, это я. Я режиссёр по боевым сценам.

Откуда-то из глубины души поднялось предчувствие, что что-то пошло не так, что нарушился баланс и всё покатилось вкривь и вкось. Вместе с ним всплыло и отчётливое ощущение, что, соврав про режиссёра, он влип по полной. Но Чха Минхёк, презрев свои безошибочные предчувствия и интуицию, уже крепко сжимал руку Рю Довона. Тёплая ладонь мягко окутала его мозолистую руку.

И как назло, в этот самый момент принесённый ветром лепесток цветка опустился на нефритовый турумаги Рю Довона. Он и сам не заметил, как сильнее сжал его руку.

«…А, может, если этот парень неплох в бою, похитить его в гвардию? Нет. Зачем воину внешность? Главное, чтобы хорошо двигался и владел оружием. Хотя… в качестве лица подразделения он бы неплохо смотрелся…»

— Ох! Вы режиссёр Пак Чхольу? Прошу прощения. Я позволил себе вольность, — спохватившись, вмешался директор Ким, многократно извиняясь.

Чха Минхёк всё ещё не отпускал руку Рю Довона.

— Но… режиссёр Юн говорил, что из-за съёмок вы будете в Чхунджу до послезавтра… — нерешительно спросил директор Ким.

Чха Минхёк, всё ещё сжимавший руку Рю Довона, медленно опустил взгляд.

— Так вы теперь недовольны, что я приехал раньше?

Пак Чхольу он или Ким Чхольу, ему было всё равно. Наоборот, это был отличный предлог, чтобы быть рядом. Так что можно было просто расслабиться и получать удовольствие. «Предчувствия и интуицию отложим на потом. Если что-то пойдёт не так, просто устрою скандал перед И Чонъюном, и дело с концом».

Сонби (кор. 선비, Seonbi) — это термин, который обозначает особый тип учёного-интеллектуала в корейском обществе, особенно в периоды Корё и Чосон. Это были не просто образованные люди, а представители, которые следовали строгому моральному кодексу и ставили праведность, принципы и знания выше личной выгоды, власти и богатства.

Когда Чха Минхёк заговорил так уверенно, директор Ким, хоть и был недоволен его манерой речи, заставил себя улыбнуться. Лежавший в больничной палате режиссёр Юн расхваливал режиссёра Пак Чхольу, говоря, что в мире исторических дорам его имя гремит на всю страну, что его график забит под завязку и к нему невозможно было даже подступиться, но он, чувствуя свою вину перед Рю Довоном, умолял и умолял режиссёра Пака, пока тот не согласился.

— Мы вам очень благодарны. Ах, режиссёр, вы так вовремя. Скоро у Довона съёмки первой боевой сцены, может, посмотрите? Режиссёр Юн говорил, что ваш стиль немного отличается от его.

Это был явный вызов, мол, покажи, на что способны твои хвалёные таланты. Взгляд Чха Минхёка, до этого прикованный к Рю Довону, наконец оторвался от него. Он отпустил его руку, которую держал так долго, с таким видом, будто ему ни капли не жаль. Рю Довон спрятал за спину влажную от пота ладонь и вытер её о штаны. Он пожимал руки бесчисленное количество раз, но ни одна рука фаната не была такой горячей, как у этого мужчины. А этот жар, который окутал его во время рукопожатия… Температура тела этого человека была очень высокой.

— Давай.

Не успел он опомниться от этого жара, как прозвучал приказ.

— П-прямо здесь? Но тут же так пусто. И каскадёров нет, — растерянно спросил директор Ким.

Чха Минхёк быстро огляделся. Сотрудники уже докурили и ушли, посторонних нет, только парковка, заставленная машинами, — что не так? Земля мягкая, даже если упадёт, не ушибётся.

— А что, вам красную ковровую дорожку постелить? В чём проблема?

— Нет, вы могли бы посмотреть во время репетиции с камерами…

— Я готов.

Рю Довон ободряюще взглянул на растерянного директор Кима и вытащил из ножен бутафорский меч. Хоть лезвие и выглядело острым, это был всего лишь реквизит. В глазах Чха Минхёка он ничем не отличался от детской игрушечной сабли. Сражаться своим мечом против такой игрушки было нельзя. Чха Минхёк поднял с земли длинную ветку. Директор Ким уставился на него с нескрываемым изумлением.

Тот, кто только что размышлял, не похитить ли Рю Довона на роль «лица» гвардии, исчез. Перед ними стоял воин с острым взглядом и аурой полководца, ведущего армию в бой. В чём-чём, а в обращении с мечом Чха Минхёк был серьёзнее и сосредоточеннее кого бы то ни было.

— Подождите. Это как-то… несерьёзно. Я попрошу у реквизиторов меч.

— Делай, как учили, — проигнорировав директор Кима, Чха Минхёк кивнул на меч в руках Рю Довона.

Рю Довон кивнул в ответ, опустился в стойку и перехватил меч. В тот же миг в глазах Чха Минхёка вспыхнула искра. Рю Довон, взметая пыль, бросился на него. Чха Минхёк, державший ветку не в руке, а между пальцами, как сигарету, встретил сверкающее на солнце лезвие. Уголок его рта дёрнулся в усмешке.

— Полный бардак.

Ших, ших, ших. От слабого дуновения ветра полы нефритового турумаги Рю Довона вздымались и опадали, словно волны. Сама по себе сцена выглядела как картина, но для Чха Минхёка, стоявшего с веткой и глупой ухмылкой, это был лишь показушный юнец.

По сценарию, мечи должны были столкнуться со звуком «дзынь». Рю Довон оказался лицом к лицу с Чха Минхёком, который с лёгкостью заблокировал его удар простой веткой. Расстояние между скрещёнными мечом и веткой было минимальным. С запозданием налетел порыв ветра, подняв облако пыли.

Глаза Чха Минхёка, которые при рукопожатии казались просто тёмными, вблизи отливали красным. Рю Довон, как и на тренировках, вложил силу в удар, но мощь Чха Минхёка, блокировавшего его всего лишь подобранной с земли веткой, была несокрушимой. В этой позе он не мог даже пошевелиться.

Рука, пытавшаяся противостоять натиску, начала мелко подрагивать. Когда Рю Довон нахмурился, Чха Минхёк с откровенным недовольством спросил:

— Твоя цель — выглядеть красиво?

— …

— Тогда тебе нужно держать в руках зеркало, а не меч.

— …

Если бы Чха Минхёк просто насмехался, это, возможно, прозвучало бы как оскорбление. Рю Довон отлетел на землю от лёгкого толчка. Перепуганный директор Ким с криком бросился к нему и помог подняться.

— Не умеешь использовать то, что дано тебе от природы. Ты не прошёл.

Чха Минхёк посмотрел на распростёртого на земле Рю Довона, провёл пальцем по горлу и отвернулся. «Чёрт, и хорошо, что я на мгновение повёлся на его внешность. Если бы он ещё и мечом владел хорошо, я бы точно слетел с катушек, послал бы к чертям всех кандидатов в жнецы и похитил бы его в гвардию».

Хотя… желания немедленно развернуться и уйти тоже не было.

— Эй! Режиссёр Пак! Есть же предел наглости!

— Ага, удачи вам там~ Пусть фильм сорвёт кассу~

Чха Минхёк с ухмылкой пошёл прочь, щёлкая языком по нёбу. Словно отсчитывая секунды. Щёлк, щёлк, щёлк.

— …Тогда вы, режиссёр, и научите меня.

Его предсказуемо схватили за край одежды. Идеальный момент. Чха Минхёк, словно только этого и ждал, развернулся на каблуках. Рю Довон, с одеждой, испачканной в пыли, уже стоял перед ним. В его глазах горел упрямый огонёк.

«А мне нравится этот взгляд. Взгляд, полный желания учиться».

— Думаешь?

— Да. Помогите мне. Я хочу сделать это хорошо.

Чха Минхёк, намеренно выдержав паузу, щёлкнул языком.

— Странно. Почему-то это звучит неискренне.

Рю Довон покачал головой. Он мог бы возмутиться, обвинить в предвзятости, но был на удивление сдержан.

— Это не пустые слова.

— Или тебе просто стыдно, что ты проиграл мне?

Говорят, даже по надёжному мосту нужно идти с опаской. Чха Минхёк продолжал его проверять, и Рю Довон опустил взгляд. Чха Минхёк тоже опустил голову. Его взгляд был прикован к ботинкам Рю Довона.

— Разве в тесте есть победители и проигравшие?

«Ах ты ж…»

— Или этому тесту нужно придать какое-то иное значение?

Рю Довон поднял голову, задавая вопрос. Чха Минхёк тоже поднял взгляд. Спокойствие и наглость столкнулись в воздухе.

В этот момент Чха Минхёк составил своё первое впечатление о Рю Довоне. «Работать будет хорошо». Чётко выражать свои мысли, не задевая эмоций собеседника, — кажется простым, но на самом деле это очень сложно. У Рю Довона был твёрдый стержень. Не хотелось признавать, но ситуация становилась интересной.

— Никакого значения. Что за смысл может быть у такой мелочи?

— Тогда научите меня. Для меня это важный проект.

Характер у него спокойный, речь мягкая, но в основе всего — хладнокровие, так что его точно нельзя недооценивать. Вместо того чтобы ходить вокруг да около, он предпочитает спокойно убеждать собеседника. И в этом процессе нет ни капли ненужной лести. «Спустится в загробный мир — так и буйных красных птиц в небесах Тридцати трёх богов быстро успокоит».

Рю Довон ему определённо нравился, но предчувствие, что он влип, никуда не делось. «А, плевать. Если влип, так и хрен с ним». Придя к такому простому выводу, он склонил голову набок. Несмотря на то, что ситуация была забавной, его разбирало раздражение. «И что мне с того, что он мне нравится, если я всё равно не собираюсь брать его в гвардию?» Но Чха Минхёк снова пошёл наперекор своей интуиции и махнул Рю Довону.

— Дай телефон.

Работа не заканчивалась никогда. Ким Сокхо был наделён несчастливой судьбой — вечно вкалывать, но в то же время был из тех извращенцев, кто получал от этого удовольствие, доводя всё до совершенства. Тем не менее, иногда он позволял себе перерыв, выходил из офиса, делал зарядку и смотрел на вход на гору Мугван.

Если так подумать, он ведь не человек, так почему его клонит в сон после еды? Он широко зевнул и, заложив руки за спину, неторопливо прогуливался, когда издалека донёсся рёв автомобильного двигателя, похожий на тайфун. Если манера вождения отвратительная, то это либо директор, либо Чха Минхёк. Ким Сокхо сощурился, пытаясь разглядеть цвет машины. Белая. Значит, Чха Минхёк.

Визг!

Ким Сокхо даже не вздрогнул, когда машина резко затормозила прямо перед ним, лишь произнёс: «Ого-го». Окно пассажирской двери опустилось, и Чха Минхёк в солнцезащитных очках склонил голову набок. Вид у него был крайне недовольный. Ким Сокхо провёл с ним столько времени, что не мог не распознать эту гримасу.

— А? Почему так рано? Уже встретился с кандидатом в жнецы? — спросил он, делая вид, что ничего не понимает.

Чха Минхёк сдвинул очки на самый кончик носа. Его глаза пылали. «Что это? Почему у него такой взгляд? Кандидат в жнецы ведь не должен был быть грубияном?»

— Ты с И Чонъюном в сговоре.

— Чего?

«Что он несёт?» Над головой Ким Сокхо возникли сотни вопросительных знаков. На левой руке Чха Минхёка, сжимавшей руль, вздулись вены. Уже по одной руке было понятно: он зол по какой-то совершенно непонятной причине.

— Вы специально болтали так, чтобы я слышал, да? Чтобы подкинуть мне ещё работы? Если ты решил так по-дешёвому со мной поиграть, я тебя убью.

— …Чего?

Над возникшими вопросительными знаками с громким криком пролетела стая птиц. Было непонятно, где он получил пощёчину и на ком теперь срывает злость, но если Чха Минхёк в таком состоянии, значит, произошло что-то из ряда вон выходящее. Ким Сокхо осторожно спросил:

— Что-то случилось?

— Случилось? Ещё как случилось, — злобно усмехнулся Чха Минхёк.

Он ни за что не признается перед этим качком, что его, капитана гвардии Ада, приняли за какого-то режиссёришку для скомороха, и его самолюбие было растоптано в клочья.

Ничего не понимающий Ким Сокхо растерянно смотрел, как Чха Минхёк, не меняя позы, включил заднюю передачу и дал по газам.

«Да что с ним такое…?»

Часть 2

— Довон-а, я тут хорошенько подумал, и этот режиссёр Пак — совсем не вариант.

Директор Ким, чье лицо с самого утра говорило о многом, наконец заговорил, с силой вонзив ложку в кипящий глиняный горшочек. Сидевший напротив Рю Довон, перекладывавший на крышку своей пиалы немного пулькоги*, скосил на него взгляд. Во время подготовки к съёмкам обычную еду ему разрешалось есть только в обед, и порция была значительно меньше стандартной. Он не был гурманом, но привык есть много, и за раз мог в одиночку умять целый котелок камчжатхана*. Такая порция для него была что слону дробина, но он безропотно следовал указаниям тренера. Он терпел, зная, что в период отдыха сможет есть вволю.

Рю Довон безвкусно прожёвывал нежное мясо пулькоги* и глотал, будто через силу. Директор Ким всегда удивлялся, как можно есть с таким отсутствующим выражением лица. Словно сам процесс еды был ему в тягость, и он мечтал, чтобы поскорее изобрели питательные таблетки. Поначалу менеджер думал, что еда ему просто не по вкусу, и просил оставить, но однажды, когда Рю Довон с таким же безразличным лицом в одиночку съел шесть порций самгёпсаля* и три порции кимчи-ччигэ*, он подумал: «Да что с этим парнем не так?»

— Почему? — спросил Рю Довон, скатывая шарик из риса.

Из-за этого вопроса директор Ким на мгновение забыл, что хотел сказать, и схватился за раскалившуюся в горшочке ложку.

— Да потому что… Это же откровенное хамство! Если он так ведёт себя на работе, то какого свинства можно ждать в неформальной обстановке?

— И что с того?

— Тебе вообще всё равно? Как можно так нагло хамить при первой же встрече? Ты ведь не новичок, не какой-то безымянный актёр. Если разобраться, он и с маститыми ветеранами так же себя вёл, понимаешь?

Рю Довон посмотрел на разгоряченного господина Кима и слегка склонил голову набок.

— Его манеры — не моё дело… А вот специалист он, похоже, отличный. Для меня это главное.

— Как ты можешь быть в этом уверен? По мне, так он просто самое обыкновенное трепло.

Слово «режиссёр» куда-то испарилось, уступив место пренебрежительному «он». Рю Довон усмехнулся, глядя на директора Кима, который вёл себя так, словно отговаривал дочь от неподходящего жениха.

— Когда мы случайно столкнулись, его тело было твёрдым, как камень. Не думаю, что это мышцы, накачанные в спортзале. Да и сила у него… несравнима с моей. Думаю, он мог бы стать отличным наставником.

Прошло три дня с тех пор, как он прошёл импровизированный тест у Чха Минхёка, ставшего вдруг режиссёром Паком. Рю Довон отчётливо помнил ту мощь, которую он почувствовал даже сквозь одежду.

Сказать «камень» — не сказать ничего. Ощущение было такое, будто он врезался в телеграфный столб или скалу. Рю Довон и сам никогда не жаловался на силу, но тут его одолел мужчина, вооружённый всего лишь веткой. Он мог поднять сорокакилограммовую гантель, и рука бы не дрогнула, а в схватке с Чха Минхёком всё его тело свело судорогой, и он покрылся испариной.

Такое тело невозможно создать искусственно, даже если очень постараться. Это были «жизненные мышцы», затвердевшие от постоянного труда. Он инстинктивно понял, что в мастерстве этого человека сомневаться не стоит. Вот и всё. Поэтому характер Чха Минхёка его совершенно не волновал. Хотя он и не подозревал, что директор Ким будет так переживать.

«Всё равно мы будем видеться только на тренировках, и других причин для встреч не будет. Так какая мне разница, психопат он или монстр? Абсолютно никакой».

— Довон-а, ты такой покладистый, просто беда. Если тебя кто-нибудь попросит стать поручителем или одолжить свой счёт, ни в коем случае не соглашайся. Понял? Даже если будут показывать выписку из реестра, делай вид, что ничего не видишь.

— Такого не будет, так что ешьте, пожалуйста.

— …Ха-а. Нет, так не пойдёт. Надо позвонить режиссёру Юну и высказать ему всё.

— Директор.

Директор Ким, уже доставший телефон, замер от оклика Рю Довона. Рю Довон прополоскал рот водой и поставил стакан.

— Не надо. Режиссёр Юн болен, зачем создавать ему лишний стресс? И он же из лучших побуждений для меня старался, это будет непорядочно. Завтра у меня с ним занятие, я сам посмотрю, и если что-то не так, скажу вам.

— Дово-о-он-аа. Ну ты пра-а-авда…

— Если я сказал «не надо», значит, не надо. В этой сфере он намного известнее меня.

Рю Довон вернул директор Киму его же слова и, выразительно взглянув, отложил палочки. Казалось, он почти ничего не ел, но тарелка из-под риса и пулькоги была абсолютно чистой. За то время, пока директор Ким съел три ложки риса, Рю Довон уже закончил. Только когда он ел салат, его трапеза растягивалась. Директор Ким быстро запихал в рот остатки еды.

— Ла-адно. Ефи ты так говоишь, то нисего не поделаефь. Вошми увоки и скафи мне. (Ладно. Если ты так говоришь, то ничего не поделаешь. Возьми уроки и скажи мне.)

— Да. Вы же передали сценарий? — Рю Довон прекрасно понял его, несмотря на набитый рот.

Директор Ким торопливо проглотил еду.

— Да. Сказал, что режиссёр Юн передал сценарий лично.

«Кстати, мы ведь так и не договорились, где и во сколько встретиться. Насколько я знаю, завтра у меня только дневное радио-шоу». Рю Довон посмотрел на макушку директора Кима, который снова увлечённо жевал, опасаясь, что заставляет ждать, и бесшумно поднялся.

— «Мой номер. Запиши».

— «Ах, режиссёр. Не лучше ли дать номер мне…».

— «Ты что, его родил? Что за контроль на каждом шагу?»

— «…Что?! Ха, ха-ха, ха-ха-ха, родить-то я его может и не родил, но я всё-таки его менеджер…?»

— «Слушай. Мне плевать, менеджер ты или его мамаша, пусть звонит сам. Я стеснительный».

Ему вспомнился мужчина, который продиктовал одиннадцатизначный номер, начинающийся на 010, и исчез, оставив после себя лишь ледяной вихрь. В каком месте пряталась его “стеснительность”, было совершенно непонятно.

Выйдя из ресторана, Рю Довон нашёл в контактах «Режиссёр Пак Чхоль У» и нажал вызов. Раздались монотонные гудки, затем оборвались, и в ухо проник приятный, глубокий голос.

— Да, слушаю.

Брови Рю Довона слегка нахмурились. Это был не тот голос.

— Алло? Вы, наверное, ошиблись номером?

— Это Рю Довон.

— Чего? Че-е-его? Рю Довон? «Зонтик»? Тот самый красавчик? — глубокий голос мгновенно изменился.

Рю Довон, подумав, что ошибся номером, отнял телефон от уха. На экране чётко высвечивалось: «Режиссёр Пак Чхоль У».

— Это не телефон режиссёра Пак Чхоль У?

— Ты что, про „Рисовые пирожки от Токкэби“ не слышал?! Мы получили заказ на пэксольги от „Зонтика“, такими мимимишными и крошечными их сделали, и даже лично доставили!

— Простите?

«При чём тут „Зонтик“? И какие ещё пэксольги?» Рю Довон, не зная, что делать с этим странным звонком, вдруг вспомнил фургончик с едой, который стоял у съёмочной площадки несколько дней назад. «Может, он говорит о поддержке от фанатов? Но почему тогда на звонок режиссёру Паку отвечает этот человек…»

Рю Довон открыл было рот, чтобы спросить: «А вы, собственно, кто?», как вдруг из трубки донеслась отборная брань, и звонок оборвался.

— …?

Рю Довон опустил телефон и с недоумением уставился на заставку с закатом.

— Сдохнуть захотел? Какого хрена ты отвечаешь на чужие звонки, урод?

Чха Минхёк, внезапно проснувшись, вылетел из комнаты с взъерошенными, как воронье гнездо, волосами и вырвал телефон из рук Чхоряна. Это был один из десяти рабочих телефонов офиса, номер 8. Тот самый, который он дал Рю Довону. Чхорян, выпучив и без того огромные глаза, прокатил взглядом по растрепанному виду Минхёка и фыркнул:

— Ты чего опять здесь ночуешь, когда у тебя свой дом есть?

— А тебе какое дело? Заткнись и проваливай.

— А вот и не хочу. И не заткнусь, и не провалю. Что сделаешь?

— Ай, чёрт.

Из-за Чхоряна, припёршегося ни свет ни заря, сон Чха Минхёка как рукой сняло, словно его окатили ледяной водой. Теперь, даже если захочет, не уснёт. Хотя уже давно перевалило за два часа дня, для Чха Минхёка, который на всю ночь увяз в трясине отчётов и прилёг поспать всего на пару часов в спальне офиса, это было всё равно что раннее утро.

— А почему этот красавчик звонил на этот телефон? Хм-м-м. Говорят, среди тех, кто работает в этой сфере, есть люди с «открытыми глазами». Может, и этот красавчик из таких?

Чхорян продемонстрировал свои дедуктивные способности. Похоже, до ушей токкэби слухи об отборе кандидата в жнецы ещё не дошли. «А раз об этом знают лишь немногие, значит, нужно во что бы то ни стало обеспечить его безопасное прибытие». Чха Минхёк вместо ответа зевнул так, что чуть рот не порвал.

— Ах ты ж паразит! Говори! Почему этот красавчик звонил и искал какого-то Пак Чхоль У!

— Вали, вали отсюда. А? Ну же, проваливай!

Он подтолкнул Чхоряна к выходу, но тот упёрся пятками в пол, демонстративно сопротивляясь. Однако сила Чха Минхёка была настолько велика, что Чхорян был вынужден ковылять, скрипя пальцами ног по полу.

— Отпусти! Ты такой же бессовестный, как и твой царь! И жить тебе недолго с таким скверным характером!

— Я уже дважды подыхал, думаешь, третий раз что-то изменит? Проваливай.

— Я не к тебе пришёл, а к Ким Сокхо!

— Вечно из-за этого качка одни проблемы. Говорил же, не пускать кого попало. Ему что, в голову вбить надо, чтобы дошло?

Ни за что ни про что досталось и Ким Сокхо, который ушёл в загробный мир на совещание стратегов. Чха Минхёк быстро открыл три замка на двойной двери и пнул Чхоряна под зад.

— Уходи. И счастливого пути на хрен.

— Ах ты ж… Чтоб тебя разорвало, дерьма ты кусок!

Было плевать на проклятия, доносившиеся из-за толстой железной двери. Чха Минхёк просто захлопнул её. Замки защёлкнулись так же быстро, как и открылись. Силач Чхорян мог бы и выломать дверь, но он не станет делать такую глупость, зная, что господин за это оторвёт ему все конечности.

Пулькоги (불고기) – тонко нарезанные ломтики мяса, маринованные в сладковато-соленом соусе, и обжаренные на гриле или сковороде.

Самгёпсаль (삼겹살) – это одно из самых популярных и культовых блюд корейской кухни, представляющее собой толстые ломтики свиной брюшины (грудинки), которые обычно не маринуются и не посыпаются специями.

Кимчи-ччигэ (김치찌개) – это популярное острое корейское рагу из кислого кимчи, мяса (чаще всего свинины) и тофу, которое подается очень горячим.

Выпроводив Чхоряна, Чха Минхёк прошёл по опустевшему офису и взял в руки телефон номер 8. В самом начале списка вызовов сиротливо маячил несохранённый номер.

«Точно… Завтра же». Он совсем забыл из-за отчёта. «Чёрт, и почему нужно писать столько отчётов? Я ведь взялся за этого человека, чтобы от них откосить, а в итоге работы стало вдвое больше».

Может, отказаться сейчас? Он и так занят, а тут, пытаясь избавиться от одной проблемы, нажил другую. Может, просто лечь на пол и сказать И Чонъюну: «Хочешь — вспори мне живот»? Ча Минхёк потер под носом и шумно втянул воздух.

— У командира гвардии есть своя гордость.

Раз уж начал, надо доводить дело до конца. К тому же, если всё пойдёт по плану, это будет последняя работа этого актёришки, так что стоит оставить ему хотя бы один шедевр в фильмографии. Вдруг он, став жнецом, случайно наткнётся на свою бездарную игру и ему станет стыдно? Поэтому он, великий Чха Минхёк, лично снизойдёт до него…

Он только подумал об этом, а рука уже сама поднесла телефон к уху. Вместо гудков раздалось звонкое пение птиц, которое тут же оборвалось.

— Да, режиссёр.

«Не знаю, что ему наплёл тот придурок-токкэби… но мне нравится, что он не подаёт виду и остаётся невозмутимым. И то, что он покорно ждал звонка, — тоже плюс в его копилку». Чха Минхёк подошёл к столу Ким Сокхо и открыл визитницу. Визитка офиса, с шиком отпечатанная золотым тиснением, сверкнула в свете ламп. Он мысленно повторил адрес, выгравированный под именем: Провинция Кёнгидо, город Ыян, уезд Хвапхён, Мугванни, 1-24…

— Завтра, в девять вечера. Адрес скину сообщением.

— В девять?

— Что, не можешь в это время?

— …Нет, могу. А во сколько закончим?

«Это уж как я захочу. Может, и до рассвета провозимся». Чха Минхёк уже собирался съязвить, что не ему, мол, устанавливать время, но вовремя вспомнил о профессии Рю Довона и протянул:

— Нуу… в одиннадцать? Может, чуть позже.

— Хорошо. Увидимся завтра. Что нужно принести, тоже напишите в сообщении.

«Сможет ли он освоить основы за два часа?» — подумал Чха Минхёк, но Рю Довон, едва услышав время окончания, тут же повесил трубку, словно разговор был окончен. Чха Минхёк посмотрел на телефон, с которого так безжалостно, без единого слова прощания, сбросили вызов, и бросил его на стол.

Кстати. Только что возникла одна проблема.

— …А чему, чёрт возьми, я должен его учить? С чего начинать основы?..

Ведь он «человек», а не солдат или воин. Растерянно пробормотав это, Чха Минхёк взъерошил своё «гнездо» на голове. От его ауры полководца, уничтожавшего врагов на поле боя, не осталось и следа.

«А, плевать. Будет что будет. Какая разница, какой дорогой идти, лишь бы в итоге попасть в загробный мир, верно?». Придя к такому простому выводу, Чха Минхёк, немного подумав, схватил валявшееся без дела Зеркало Кармы и вызвал своих воинов.

— Эй. Пятеро свободных, живо к вратам на горе Мугван.

Его взгляд устремился на белую доску в углу офиса.

Закончив свои дела, Ким Сокхо написал отчёт о совещании для Царя Ёнчхона и собрался уходить. Зажав под мышкой свиток, он, напевая, зашагал по мрачной лесной тропе, ведущей от врат одиннадцатого круга ада. Отдыхавшая в стороне красная птица, заметив его, издала гортанный крик.

Врата на гору Мугван находились в восьмом кругу ада. Одиннадцатый круг, некогда бывший руинами, внезапно ожил: забурлили вулканы, земля задышала, предвещая рождение нового мира. Встревоженные этим движением, Десять Царей, инстинктивно боясь потерять свои троны, ежедневно развязывали войны. Говорят, страх порождает ещё большее зло, и их действия были тому подтверждением.

В то время Ким Сокхо, получивший оценку «лучшего из жнецов», был повышен до стратега и ждал своего назначения. Он втайне надеялся попасть в восьмой круг ада к Царю Равенства, самому доброму и мудрому из Десяти Царей, но за день до церемонии назначения из руин хлынула лава, и небо загробного мира покрылось чёрным дымом и пеплом. Церемонию отложили. Первоочередной задачей стала уборка пепла, засыпавшего весь ад.

Оглядываясь назад, знай он тогда, что это был день рождения Царя Ёнчхона, то не стал бы так усердно убирать пепел. От одних воспоминаний… до сих пор голова кругом. Десять царей ада, злые и дёрганые из-за рождения нового правителя, и рядом с ними — он, с откровенно скучающим видом, лениво оглядывающий склонившихся в поклоне стратегов и воинов.

— Ты. И ты. За мной.

Царь Ёнчхон, новый владыка одиннадцатого круга ада, лишь указал на них пальцем и, не оборачиваясь, ушёл. Ким Сокхо не сразу понял, что указали и на него. Вероятно, это было отрицание. «Да нет, не может этого быть, я же даже не смотрел на него», — думал он. Но, увидев, как остальные новоиспечённые стратеги облегчённо вздохнули, он понял, что его «не может быть» стало реальностью.

— А почему я?! Спросили бы хоть моего мнения! — вдруг раздался зычный голос из рядов воинов.

Будь у Ким Сокхо побольше смелости, он бы тоже так возмутился. Но он, и в человеческой жизни бывший добросовестным и порядочным обывателем, вместо того чтобы присоединиться к протесту, невольно вышел из строя, чтобы поглазеть на обладателя этого голоса. Им двигало чистое любопытство: что же это за смельчак, у которого печень не просто выросла, а заменила собой мозг. Он знал, что, выйдя из строя, он уже сделал свой выбор.

Царь Ёнчхон, уже собиравшийся уйти, развернулся и зашагал вниз от своего трона. Развевающиеся полы его алого одеяния были так же ярки, как и сам одиннадцатый круг ада. Длинная курительная трубка была зажата в чувственных губах. До него доходили слухи о его красоте, но вблизи он был ослепителен. И этот красавец, говорили, без колебаний совершал убийства. Ким Сокхо застыл, лишь вращая глазами. Дерзкий воин не уступал, глядя Царю Ёнчхону прямо в глаза. Они стали зрелищем для всех. Хотя и сам этот воин был весьма хорош собой.

— Не хочешь идти?

Но рассудительный Ким Сокхо, к счастью, не потерял голову и спокойно встал рядом с ними. Простой вопрос Царя Ёнчхона прозвучал как угроза. И это при всей его лени и безразличии.

Раз уж им предстояло стать одной семьёй, хотелось хотя бы душевного спокойствия. Ким Сокхо бессознательно попытался успокоить этого дерзкого воина, с которым только что познакомился. Если бы только тот не ответил так…

— А что вы мне дадите, если я пойду в одиннадцатый круг ада?

Это была уже не смелость, а безрассудство. Даже Десять Царей зашептались, достаточно громко, чтобы все слышали: «Он что, сумасшедший?», и принялись листать списки воинов. Царь Ёнчхон оглядел его тело, покрытое старыми и свежими шрамами, словно татуировками, и выпустил струю дыма.

— Не знал, что я в том положении, чтобы что-то тебе давать.

Ожидавшие назначения затаили дыхание. Алая аура, исходившая от спины Царя Ёнчхона, разрасталась, грозя поглотить этого желторотого воина. Он мог умереть, захлебнувшись кровью. Но и его стойкость нельзя было не оценить. Ким Сокхо, осознав всю серьёзность ситуации, уже собирался вмешаться.

— Кхм, тогда... Что ж. Пообещайте мне одно.

Мужчина приложил руку к груди, опустился на одно колено и отдал честь. Царь Ёнчхон, покуривая, смотрел на его макушку. Ким Сокхо вытер вспотевший лоб, гадая, не должен ли он тоже встать на колени. «Зачем, зачем он это делает? На глазах у всех».

— Говори.

— Не заставляйте меня стыдиться того, что я вам служу, как это делают другие владыки. Я лучше сам себя убью, чем буду служить тому, кто позорит себя и своих подданных.

— Что, ублюдок?! Ты это нам сейчас сказал?! — вскочив, заорал один из Десяти Царей.

Вокруг поднялся шум, и огромный зал пятого круга ада загудел, как улей. Какой-то ничтожный воин посмел бросить вызов самим Царям — естественно, все были в шоке. Ким Сокхо, разинув рот, молился лишь о том, чтобы его не стёрли в порошок, прежде чем он приступит к своим обязанностям стратега.

Спокойным во всём этом хаосе оставался лишь Царь Ёнчхон. Он скривил губы и, не говоря ни слова, развернулся. Ким Сокхо и Чха Минхёк последовали за развевающимися полами его одеяния, как и в первый раз. С чувством вины, хотя они и не были ни в чём виноваты, они пересекли несколько врат, ведущих в одиннадцатый круг ада.

Так он и запомнил своё первое впечатление от Царя Ёнчхона и Чха Минхёка, которые теперь стали ему почти семьёй. «За какие грехи мне всё это?»

— …

Он до сих пор так думал. Едва выйдя из врат на гору Мугван, Ким Сокхо застыл на месте, увидев воинов, которые оцепили вход, словно взяли его в аренду.

— Эй, я же тебе говорил. Ты полный ноль, даже меч держать не умеешь.

— Но, командир. Это же нелогично. Я воин, выросший на ваших суровых тренировках, почему вы хотите сделать из меня неопытного юнца, который не умеет держать меч?

— Много болтаешь. Сказано делать — делай. Играй роль.

— Но почему я должен играть? Это несправедливо.

— Несправедливо? Ты сказал «несправедливо»? Хочешь, я покажу тебе, что такое настоящая несправедливость? Погонять тебя как самого младшего?

— Ай, капитан!

«Ч-что здесь происходит?»

Почему генерал Чха притащил сюда белую доску из офиса, двадцатилетнюю видеокамеру и отчитывает воинов? К тому же, на доске была нарисована схема расстановки, напоминающая футбольную тактику. И не одна, а несколько. Приглядевшись, он увидел, что пятерым воинам были присвоены номера и нарисованы траектории их движения.

— Прекрати препираться, Сунбом. Командир, значит, я стою здесь, а когда ты крикнешь «Снято!», я быстренько перемещаюсь сюда и делаю вид, что падаю, так?

— Ага. А ты, чёрт возьми, соображаешь быстро, не зря мы с тобой так близки, а?

— Ай, да сколько лет мы с капитаном бок о бок прошли. Я ведь и во время войны с Великим Царём ему помогал, врата держал. У нас с ним связь!

«И где он только штатив нашёл?» На камере, надёжно закреплённой на штативе, горел красный огонёк. «Да что здесь, чёрт возьми, происходит…» Зрачки Ким Сокхо бешено затряслись.

— Нет, я всё равно считаю, что это неправильно. Почему мы должны вмешиваться в дела людей!

— Эй, заткните пасть этому ублюдку.

— Сунбом, иди сюда. Командир велел заткнуть тебе пасть.

— Уб-б-б! Б-б-б!

Младший воин, которому Сон Джэгюн зажал рот своей ручищей, размером с крышку от котла, забился, пытаясь вырваться. Приглядевшись, Ким Сокхо заметил, что воины держат в руках не свои мечи, а пластиковые сабли из магазина игрушек. Детские, которыми играют во дворе. И с этими игрушками они репетировали боевую сцену. Можно ли было поверить в такое? Проще было предположить, что у него самого проблемы со зрением.

— Генерал Чха… что ты делаешь?.. — в его голосе слышалась мелкая дрожь.

Чха Минхёк, стоявший в позе режиссёра, уперев руки в бока, смотрел на доску, а затем, не найдя ластика, стёр рисунок ладонью и открыл маркер. Его левая ладонь была вся чёрная — видимо, он стирал и рисовал уже не раз. Он настолько погрузился в процесс, что даже не услышал вопроса Ким Сокхо, продолжая вносить исправления. Время от времени он бормотал себе под нос: «Чёрт, да откуда мне знать, как это снимать, я же никогда таким не занимался».

«Так зачем ты это рисуешь и зачем привлёк воинов?.. Ради чего?»

— О! Это же командир стратегов! — радостно воскликнул Сон Джэгюн, зажимавший рот младшему воину.

Чха Минхёк, наконец удовлетворённый результатом, закрыл маркер и тоже обернулся.

— Рад видеть вас на земле!

— Тьфу, тьфу! Ай, у заместителя командира руки солёные. Приветствую вас, командир стратегов! — младший, Квон Сунбом, тоже чётко поклонился.

Ким Сокхо, растерявшись, поклонился в ответ, а затем с мольбой посмотрел на самодовольного Чха Минхёка.

— Генерал Чха. Мне нужны объяснения.

— А, это? Ха-ха. У Минхёка, то есть, у командира, есть один человек, которого он опекает, и он, представьте себе, актёр. И в этот раз мы лично участвуем в съёмках боевой сцены, чтобы создать шедевр. Вот, выполняем его предложение.

— …Что?

Объяснений он просил у Чха Минхёка, но словоохотливый Сон Джэгюн выдал ответ в несколько раз подробнее и детальнее, чем он ожидал услышать.

— Ха-ха. Командир стратегов, вы же знаете, кто мы такие. Мы скорее ничего не будем делать, чем сделаем кое-как, верно? Поэтому командир сейчас ломает себе чере… то есть, голову. Трудно ему, видать, приходится, ведь он не привык ею пользоваться.

— П-подождите.

Если верить словам Сон Джэгюна, то речь шла о кандидате в жнецы. «Так, минуточку». Ким Сокхо и И Чонъюн просили Чха Минхёка безопасно доставить Рю Довона в загробный мир после его смерти, а не вмешиваться в его основную работу. «Какого чёрта вы тут снимаете боевую сцену? Вы не актёры, а лучшие воины загробного мира!» Ким Сокхо был в замешательстве. За последнее время это было самое странное событие.

Но проигнорировавший всё это Чха Минхёк, будто говоря: «Слышал?», направил кончик маркера на Ким Сокхо.

— Эй. Нам как раз ещё один человек нужен был. Качок, ты тоже бросай свои бумажки и присоединяйся. Роль неуклюжего новичка, который и меча в руках не держал, тебе идеально подойдёт.

— …

— Что молчишь? Не хочешь — заставим. Ты обязан участвовать. Более неповоротливого, чем ты, не найти.

— Верно. Для этой роли я слишком ловок, — поддакнул Квон Сунбом.

«Заткнуть бы ему рот». Попасть впросак, так ещё и таким образом, — с ним такое было впервые. Сон Джэгюн выхватил у него из-под мышки свиток с отчётом, аккуратно положил его на камень у родника и заулыбался. Ким Сокхо, которого Сон Джэгюн потащил за собой, получая указания по актёрской игре в роли воина, которой он в жизни не занимался, не мог понять, почему Чха Минхёк так впрягся в дело Рю Довона, и от этого у него разболелась голова.

Камера, такая же древняя, как и телефон Чха Минхёка, записывала и эту сцену. После нескольких репетиций Чха Минхёк, неизвестно откуда достав платки, швырнул их воинам. Он сказал, что передаст кассету Рю Довону лично, поэтому лица воинов не должны быть видны.

И в такой ситуации он умудрялся соблюдать какие-то правила. Воодушевлённые воины, завязав глаза платками, так вошли в роль, словно и впрямь оказались на съёмочной площадке, и принялись мастерски махать игрушечными мечами.

— Генерал Чха… что ты будешь делать, если Царь узнает?

— Умирать буду я, а не ты, чего паришься?

— Я правда волнуюсь.

— Эй. Если так подумать, ты тоже соучастник. Времени нет, так что завязывай лицо, быстро.

— Царь скоро прибудет… Вот-вот…

— Ай, чёрт. Быстро, я сказал! Хочешь, чтобы я всё запорол?

Скрепя сердце, Ким Сокхо туго повязал платок под глазами и поплёлся на своё назначенное место. Напротив него сверкали безумные глаза Сон Джэгюна, полностью вжившегося в роль. «Не зря они с Чха Минхёком так близки. Одного взгляда достаточно, чтобы понять — этот парень наполовину сумасшедший».

— Снимаю! Раз, два, три! — крик Чха Минхёка эхом пронёсся по горе Мугван.

Ким Сокхо, хоть и волновался, поднял игрушечный меч и с криком бросился вперёд. Проблема была в том, что и он был из тех, кто должен был доводить любое дело до конца.

Погружённые в свои роли, они носились довольно долго. Падающие лепестки сакуры создавали красивую картину, но они, увлёкшись, даже не заметили, как у камеры сел аккумулятор.

Переодевшись в спортивную одежду, Рю Довон спустился на подземную парковку и увидел фургон, который всё ещё ждал его. Директор Ким, который, видимо, всё это время ждал Рю Довона, коротко посигналил.

— Довон. Садись.

Похоже, он считал Рю Довона, собиравшегося ехать на встречу с Чха Минхёком в одиночку, малым дитём, которого нельзя подпускать к воде. Рю Довон нажал на кнопку ключа. Припаркованная рядом с фургоном машина мигнула фарами. Увидев, что Рю Довон не собирается садиться в фургон, а направляется к своей машине, директор Ким быстро выскочил из-за руля.

— Ты правда собираешься ехать один?

— Да.

— А если он тебе что-нибудь сделает? Я должен ехать с тобой, чтобы хотя бы присмотреть за этим невоспитанным типом.

На его лице было написано полное недоверие к Чха Минхёку. Рю Довон с улыбкой покачал головой.

— Ничего не случится. Не волнуйтесь и поезжайте домой. Чжиюн ведь ждёт папу.

— При чём тут Чжиюн? Я за тебя больше волнуюсь.

— Мне неловко.

— Дово-он.

— Поезжайте домой. Я позвоню. И не надо за мной ехать.

— Ты точно будешь в порядке?

Это уже была не забота, а гиперопека. Иногда директор Ким вёл себя не как менеджер, а как чрезмерно заботливый родитель. Он понимал, что это от большой любви, но он не двухлетний ребёнок, и такая опека была излишней.

— Да. Правда в порядке. Такого не будет, но если что-то случится, я позвоню, так что доверьтесь мне.

Рю Довон бросил на пассажирское сиденье сумку с вещами, которые велел принести Чха Минхёк. Сев за руль и закрыв дверь, он увидел, как директор Ким прижался ладонями к стеклу и беззвучно зашевелил губами.

— Обязательно! И не только физическое насилие, словесные оскорбления — это тоже насилие, так что обязательно позвони!

«Какое же он произвёл первое впечатление, что речь зашла даже о насилии? Я благодарен, но, честно говоря, мне неловко». Рю Довон слегка помахал ему рукой и завёл машину. «Хорошо, что я не сказал ему адрес. Правильно сделал».

Машина выехала с подземной парковки и влилась в поток на перекрёстке, где пробки после часа пик уже рассосались. Остановившись на светофоре, Рю Довон ввёл в навигатор адрес, присланный Чха Минхёком. Дорога от Сеула занимала ровно час.

Пока он ехал, зазвонил телефон. директор Ким. Рю Довон машинально посмотрел в зеркало заднего вида и боковые зеркала. Преследующего фургона не было видно.

— Да, директор.

— Довон. Я тут забегался и забыл тебе сказать. Я записал тебя к доктору Паку на завтра на одиннадцать.

«Ах, да. Доктор Пак». Рю Довон, вспомнивший странно одетых мужчин, о которых забыл из-за занятости, притормозил перед камерой контроля скорости и ответил:

— А, да. Спасибо.

— Я завтра за тобой заеду. И этот негодяй…

— Я сам разберусь. Спокойно добирайтесь и до завтра.

«Какой ещё негодяй». В отличие от паникующего директор Кима, Рю Довон не испытывал к новому режиссёру по боевым сценам никаких чувств. Точнее, он привык к грубости, потому что в индустрии было полно людей с куда более резкими манерами. Когда он был новичком, один режиссёр швырнул ему в лицо раскадровку со словами: «Да кто тебя вообще снимать будет?». Так что это были мелочи. Наоборот, он с нетерпением ждал индивидуального занятия. Он впитает всё, чему тот его научит, до последней капли, чтобы создать работу, о которой не придётся жалеть.

В машине одиноко вещал лишь навигатор. Для Рю Довона музыка была лишь способом заполнить время, а радио — средством заглушить скучные разговоры директора Кима. Из-за детских переживаний он не любил посторонний шум. Особенно звуки ломающихся предметов и крики людей — от них даже за несколько секунд начинала болеть голова, поэтому в нерабочее время он старался их избегать.

Мяу-мяу.

Откуда-то донеслось кошачье мяуканье. Рю Довон, сосредоточенный на незнакомой дороге и указаниях навигатора, проигнорировал этот звук. Он подсознательно считал, что не может слышать мяуканье, если только кошка не залезла под капот зимой.

Мяу-мяу.

Но кошка снова мяукнула. Рю Довон снова проигнорировал звук и сменил полосу движения, следуя указаниям навигатора. В этот раз он осознанно услышал мяуканье, но решил, что раз уж ему мерещатся призраки в шляпах, то и слуховые галлюцинации вполне возможны. «Хорошо, что я вовремя записался к доктору Паку», — подумал он.

На въезде на скоростную трассу образовалась пробка, и предполагаемое время прибытия увеличилось на шесть минут. У Рю Довона было обострённое чувство долга — он должен был приходить на встречи вовремя, за исключением непреодолимых обстоятельств. А может, это было не чувство долга, а скорее чувство вины, порождённое его одержимостью временем.

Опоздание на шесть минут не означало, что он приедет позже девяти, но если встреча была назначена на девять, ему нужно было быть на месте как минимум в 8:50, чтобы чувствовать себя спокойно. Ведя машину, Рю Довон потянулся правой рукой к бардачку, чтобы нащупать леденцы без сахара, и замер.

Кто-то коснулся тыльной стороны его ладони. Ощущение было настолько нереальным, словно прикосновение к сухому льду: невыносимо холодно, но при этом чувство холода отсутствовало, а его ладонь покрывала нереальная теплота. Рю Довон, который упорно игнорировал происходящее, ровно до этого момента, не выдержал и бросил взгляд на пассажирское сиденье, куда он кинул свою сумку.

Звук издавала не кошка. Чёрная фигура, свернувшись калачиком на сумке, пристально смотрела на него. Нет, не на него, — её черты были настолько тёмными, что их невозможно было различить.

[Почему ты только сейчас на меня посмотрел?]

Зловещий голос хихикнул, и фигура зашевелилась. Кошачье урчание, с которым животные выпрашивают ласку, снова раздалось из неясного тела. Словно кошка, которая инстинктивно отзывается, когда её зовут.

Рю Довон, не отрывая взгляда от шевелящейся фигуры, с трудом повернул голову и снова уставился на дорогу. Мысль о призраке не столько вызвала у него ужас, сколько отошла на второй план перед навязчивым желанием приехать вовремя, которое намного превосходило страх. Даже когда фигура схватила его правую руку и не отпускала, он, управляя машиной одной рукой, старался не терять самообладания. До места назначения оставалось 44 километра.

Фигура, не дождавшись реакции, нарочито холодно лизнула его руку. Было щекотно, как от кошачьего языка, но странное, незнакомое ощущение внезапно пробежалось по венам и поднялось вверх, оставляя за собой влажный след. Кадык Рю Довона дёрнулся. Холод пополз от руки к плечу. Правое плечо отяжелело, словно на него положили свинцовую гирю, и резко опустилось вниз. Рю Довон, до этого сохранявший спокойствие, от внезапной тяжести потерял равновесие, и его рука дёрнула руль. Машина, мчавшаяся на большой скорости, вильнула. К счастью, он успел крепко схватиться за руль и не врезался в отбойник, но чем больше фигура издевалась над ним, тем больше он терял самообладание, становясь всё более раздражительным.

[Милый, теперь я привлекла твоё внимание?] — прошептала фигура ему прямо в ухо, наслаждаясь его состоянием.

Ощущение, будто несуществующий язык проник в его ушной канал и лизнул барабанную перепонку, вызывало тошноту и действовало на нервы. Рю Довон бешено чесал правое ухо, но скорости не сбавлял. Машина только что миновала развязку Мугван и въехала на узкую двухполосную дорогу.

В темноте промелькнули хозяйственная постройка и какой-то трактор. Прямо у дороги начинались рисовые поля. Деревенская дорога, разительно отличавшаяся от скоростной трассы, была тёмной, без единого фонаря. Включив дальний свет, он продолжал ехать, а чёрная фигура тем временем пробовала его на вкус, облизывая то тут, то там, оставляя слюну. Это было отвратительное прикосновение, как если бы кто-то метил территорию. Его тошнило от ощущения, будто всё тело покрыто слюной. Он крепко вцепился в руль, чтобы не поддаться на провокацию. Он знал: стоит ему обернуться, и она не ограничится облизыванием, а нападёт. Поэтому, хоть он и отчаянно пытался её игнорировать, скрыть отвращение было трудно. Рю Довон проверил время. 8:46. До прибытия оставалась одна минута.

— Вы приближаетесь к пункту назначения. — любезно сообщил навигатор.

Рю Довон бросил взгляд на экран и свернул на обочину. С визгом шин машина резко остановилась, чуть не подпрыгнув на месте. Отстегнув ремень безопасности, Рю Довон выскочил из машины и принялся судорожно отряхивать волосы и одежду.

«Чёрт, да что это такое?»

Но на ощупь волосы и ткань были сухими и мягкими. Рю Довон, тяжело дыша, огляделся. Темно. Он не помнил, чтобы глушил двигатель, но машина стояла с распахнутой водительской дверью и затихшим мотором.

Тишина. Гробовая тишина, в которой не было слышно даже стрекота насекомых. В непроглядной тьме, где двухполосная дорога уходила вдаль, виднелись очертания горы, более зловещей, чем сама ночь, и лишь одно ветхое здание светилось в этой тьме, как маяк.

[Хи-хи, хи-хи-хи, хи-хи-хи-хи]

Фигура, до этого сидевшая на сумке, вылезла из машины и, оказавшись перед Рю Довоном, раздулась в несколько раз. Она стала такой огромной, что полностью заслонила собой здание. Рю Довон, растрёпанный, в измятой одежде, с ненавистью смотрел на неё, а затем затем нагнулся к открытой водительской двери. Сорвав с держателя телефон, он включил фонарик, и тотчас же увидел облик твари, мучившей его всю дорогу.

Пробитая голова, вываливающиеся из разорванного живота внутренности, длинный высунутый язык. И вдобавок ко всему, у существа не было одной ноги. Даже Рю Довон, которого трудно было чем-то удивить, застыл с телефоном в руке, затаив дыхание.

[А знаешь что? Это земля мёртвых] — прошипела тварь, чья плоть сползала с лица, и с нежностью посмотрела на застывшего, бледного Рю Довона.

[Милый, а ты знаешь, что тебе повезло, что ты попался именно мне?]

[Если бы не я, другие призраки разорвали бы тебя на куски, не оставив ни рук, ни ног]

[Почему ты молчишь? Я тебе не нравлюсь? Думаешь, я убью тебя? Нет, я не такая!]

[Заключи со мной сделку, поставив на кон своё тело, и я тебя отпущу!]

Не дождавшись ответа от молчащего Рю Довона, тварь, теряя терпение, ринулась на него, прорываясь сквозь свет фонарика. Длинный язык, как и в машине, принялся беспорядочно облизывать его волосы и лицо. Рю Довон, судорожно и тяжело дыша, поднял телефон выше. Рука напряглась. Он медленно направил телефон на пробитый затылок твари, которая уже припала языком к его шее. В одно мгновение закруглённый угол телефона превратился в оружие.

[Я съем тебя нежно, так что не бойся]

[А?]

«Сейчас». Как только тварь попыталась полностью навалиться на него, Рю Довон со всей силы обрушил угол телефона ей на голову.

[А-а-а-а-а!]

Пронзительный крик ударил по ушам, и в голове зазвенело. Рю Довон, широко раскрыв глаза, наконец смог выдохнуть. Суставы пальцев, крепко сжимавших телефон, дрожали.

«Умерла, умерла?..»

— Ха, ха-а, ха-а, ха, что за…

Во рту и в горле пересохло так, что не было слюны для глотка. Рю Довон с трудом сжал дрожащую руку в кулак и спрятал её за спину. Он даже не мог поднять упавший телефон, а просто стоял, как вкопанный, пытаясь сдвинуть с места онемевшее тело, но ноги не слушались. Шок был слишком сильным.

— Ха, вот же…

Сначала странные мужчины, теперь эта тварь. Рю Довон, сам того не ведая, стал главным героем какого-то кошмара.

«Это ненормально. Если это психическое расстройство, то его нужно лечить в стационаре». Невероятные события одно за другим вторгались в его жизнь. Это было абсолютно ненормально.

— Ну что, испугался?

Услышав голос, он инстинктивно повернул голову и на этот раз чуть не упал. Прямо перед ним, освещая своё лицо фонариком, возник мужчина.

— Что…!

Сердце бешено колотилось. Удивительно, что он не потерял сознание. Рю Довон понял, что, будь этот мужчина хоть самим дьяволом, он бы уже не смог удивиться больше. Он согнулся пополам, пытаясь справиться с приступом гипервентиляции.

— Ук, кхх, ых… ха-а, ха…

— Ай, слепит. Эй, как это выключить? Если приехал, так позвонил бы.

Не обращая на него внимания, Чха Минхёк, морщась от яркого света, вертел в руках телефон Рю Довона. В конце концов, он просто прикрыл фонарик ладонью и бесцеремонно похлопал по спине задыхающегося Рю Довона.

— Кого только с собой не таскаешь. Эй, у тебя экран треснул, ничего?

— У-ук, ук…

— А когда с телефоном наперевес бросался, таким храбрым казался.

«Что толку говорить, он всё равно не в себе, не услышит…» Чха Минхёк остро огляделся по сторонам. Кроме исчезнувшей твари, не было видно ни души.

Он вышел прогуляться по ночной горе, гадая, когда же приедет Рю Довон, и увидел машину, которая неслась как сумасшедшая, а затем резко затормозила. Он сразу понял, что это Рю Довон, потому что в это время к горе Мугван мог приехать только он. Обычные люди, то есть, живые, не могли съехать на развязку Мугван. Они и не знали о её существовании. Развязка Мугван была вратами на гору, и открыть её могли только сотрудники «Административного бюро „Сониль“».

Он смотрел, недоумевая, что происходит, и увидел, что из машины вышел не только Рю Довон. К нему прицепился какой-то мерзкий злой дух, и всё его тело было словно покрыто чёрной слизью. А когда тот, вознамерившись убить духа, замахнулся телефоном, он понял, что тот скорее покалечит себя, и решил вмешаться.

«…Неужели среди злых духов уже прошёл слух, что он кандидат в жнецы? Даже токкэби не в курсе, а они знают? Ай, чёрт, если это станет популярным местом, покоя не видать.»

Чха Минхёк, немного успокоившись, выпрямился и вытер рот тыльной стороной ладони, а затем с раздражением взглянул на Рю Довона, который в панике отпрянул от него и принялся отряхиваться.

Предчувствие, что «опять всё пошло наперекосяк», завыло сиреной со всех сторон.

«Ах, и почему я вечно сам себе создаю проблемы?» Пока Чха Минхёк сетовал на свою судьбу, щёлкая языком, Рю Довон, как и в прошлый раз, нырнул в машину, достал влажные салфетки и принялся ожесточённо тереть руки и лицо.

— Эй.

Чха Минхёк схватил Рю Довона за запястье. Его пронзительный взгляд в полумраке был направлен прямо на него. «Будь на его месте один из моих воинов — нет, они бы даже не посмели так себя вести — я бы избил наглеца до полусмерти и бросил подыхать.» Подумав об этом, Чха Минхёк выхватил у Рю Довона влажную салфетку, аккуратно сложил её и принялся осторожно, но настойчиво вытирать ему губы. А затем, чтобы тот перестал вести себя как слабак, брякнул:

— Ты поел?

«А? Какого чёрта я это спросил?..»

Задав вопрос, Чха Минхёк и сам опешил, но, тем не менее, продолжал вытирать лицо Рю Довона. Тот слабо перехватил его кисть, отстранил, пару раз сдавленно кашлянул, глубоко вдохнул и ответил:

— Я на диете, поэтому не ужинаю. И я не опоздал.

— …Кто говорил про опоздание?

— Давайте сразу начнём занятие.

— Эй.

«Куда делся тот парень, который ещё минуту назад был мертвецки бледным и чуть не закашлялся до смерти? Пришёл в себя — и сразу про занятия». Удивительно. Что за человек? Хотелось поставить ему сто баллов за быструю смену настроя — это было одно из основных требований к воинам. Задатки у него были. Чха Минхёк, который и сам не был человеком и не отличался человечностью, даже когда им был, больше всего на свете ненавидел беспричинные слёзы и сопли. Если бы Рю Довон расплакался из-за призрака, он бы просто посадил его в машину и отправил восвояси.

— Следуй за мной.

«Чёрт. И Чонъюн уже наложил на него свою лапу, так что он не должен вызывать такого интереса, но он вызывает». Чха Минхёк, вернув телефон, зашагал вперёд. Рю Довон, забрав из машины сумку и закрыв дверь, последовал за ним, пытаясь отдышаться. Он обернулся. Назойливой твари нигде не было. Словно всё это было сном.

«…Так это я её убил? Надеюсь, режиссёр по боевым сценам не сочтёт меня сумасшедшим».

Дорога, мрачная как конец света, по мере приближения к зданию-маяку становилась на удивление светлее. Здесь не было фонарей, но всё было залито ровным светом. Облупившаяся разметка на дороге и полное отсутствие людей создавали ощущение запустения, но, в отличие от развязки, здесь не было зловещей ауры.

Чха Минхёк остановился у забора из колючей проволоки у подножия горы. Рю Довон, объездивший всю Корею ради съёмок, был здесь впервые. Табличка «Вход воспрещён», забор, чёрная гора, заброшенный родник со следами чьего-то пребывания… и огромная парковка. Это здание совершенно не вписывалось в окружающий пейзаж.

Не обращая внимания на то, что Рю Довон погрузился в раздумья, Чха Минхёк присел на корточки у забора и закурил.

— Что там с реквизитом?

Рю Довон отвлёкся от созерцания окрестностей. Неважно, где, главное — хорошо научиться. Он достал из сумки тамбурин для караоке* и палочку для сого*. «Странный реквизит для съёмок боевой сцены», — подумал он, но, решив, что для чего-то это нужно, спорить не стал. Чха Минхёк взял полукруглый, сверкающий бубен, беззаботно потряс его и, видимо, оставшись довольным, кивнул.

— Это первый этап.

Затем он покрутил в другой руке длинную и лёгкую барабанную палочку.

— Это второй этап. Знай, если за два часа не пройдёшь первый, второго не будет.

— Что?

Тамбурин вдруг стал "первым этапом", а палочка для сого — "вторым", и Рю Довон совершенно ничего не понимал. Когда он посмотрел на него с немым вопросом, Чха Минхёк, стряхнув пепел, снова зажал сигарету в зубах и зазвенел тамбурином. С сигаретой в зубах он напомнил ему коллегу-актёра, который в прошлом проекте играл бандита, управляющего ночным клубом. Ловкие движения рук и непроницаемое выражение лица совершенно не сочетались друг с другом.

— Правша?

— Да.

Как только он ответил, Чха Минхёк резко вытянул руку с тамбурином в сторону.

— …?

Обычно, если двигать или трясти тамбурин, бубенчики по краям звенят, издавая знакомый весёлый звук. Но инструмент в руках Чха Минхёка был абсолютно бесшумен. И это при том, что на нём, как на специальном тамбурине для караоке, висела целая гирлянда бубенчиков. Они не издавали ни звука, словно оказались в невесомости.

— Видел? Это то, что ты должен сделать за два часа. Начиная с угла руки в 180 градусов, поднимай её на 10 градусов, пока не достигнешь 90.

Рю Довон, растерянно поймав брошенный ему тамбурин, нерешительно спросил:

— …Могу я поинтересоваться, как это связано с занятием?

Это был не протест, а простое любопытство. Чха Минхёк, затушив сигарету ботинком, ответил:

— Контроль центра тяжести.

— Бутафорский меч весит всего около 500 грамм. Он лёгкий.

— Вот именно. А ты не думал, что при каждом взмахе этой лёгкой штуковины твой центр тяжести смещается, и ты встречаешь сопротивление воздуха? Не можешь контролировать силу запястья и машешь этой игрушкой, как бумажкой. Ты именно так и делал. Перед кем ты там пытался красоваться?

Вот откуда взялся тот вопрос при первой встрече. Это была не придирка, а объективная оценка. Рю Довон для этого фильма сначала создал идеальную форму тела с помощью бега и тренировок, а затем сразу же приступил к занятиям с режиссёром Юном. Тогда он сосредоточился на том, как создать «потрясающую» картинку для камеры. Важно было не хорошо владеть мечом, а хорошо выглядеть с мечом в руках.

А Чха Минхёк хотел всё перевернуть. С самого начала. С основ. Чтобы держать меч, нужно сначала укрепить запястье.

Это было столкновение подходов к обучению. Он подумал, не стоит ли обсудить это с режиссёром, но рациональное суждение уже склонялось в сторону Ча Минхёка. Картинка в камере, конечно, важна. Но если это будет выглядеть поверхностно, то персонаж не оживёт, а останется лишь чужаком в теле героя.

Приняв решение, Рю Довон поставил на своём телефоне с треснувшим экраном таймер на два часа. Он взял тамбурин и, как Чха Минхёк, вытянул руку в сторону. Бубенчики зазвенели, едва он выпрямил руку. Казалось, это легко, но сколько бы он ни пробовал, бубенчики звенели без умолку.

Чха Минхёк, стоявший перед ним, небрежно ткнул палочкой для сого в его руку, на которой не было ни грамма лишнего жира, но были хорошо видны мышцы.

— Не в плечо силу вкладывай, а двигай легко, от предплечья до запястья. Смотри, ты же напрягся.

«Ну что это за детский сад… что я вообще делаю?» Он даже закрыл врата на гору Мугван, чтобы, не дай бог, не нагрянул кто-то из воинов и не начал потешаться над ним.

Ворча про себя, Чха Минхёк не отрывал взгляда от Рю Довона. Причина, по которой он начал с основ, была проста. Так было правильно. Он не мог доверить постановку боевой сцены, в которую вложил столько сил, новичку, который даже красоваться толком не умел.

Ча Минхёк искоса взглянул на видеокамеру, устойчиво стоявшую на треноге. Ким Сокхо, хоть и умел ножом только фрукты чистить, всё же не был ровней человеку, Рю Довону. Чтобы достичь хотя бы уровня Ким Сокхо, Рю Довону нужно было в кратчайшие сроки максимально развить свои физические способности.

Через десять минут на лбу Рю Довона выступили бисеринки пота. Стоять неподвижно, вытянув правую руку, было невероятно тяжело. К тому же, от упорной тренировки мышц, которыми он никогда в жизни не пользовался, рука начала неметь.

— Фу-ух…

Чем дальше, тем сильнее разгорался азарт. Рю Довон, стиснув зубы, изо всех сил вытягивал руку. Он пытался распределить силу, закрывал глаза и мысленно представлял, что держит в руке меч. От постоянного напряжения тамбурин стал казаться таким же тяжёлым, как и меч.

«Не напрягать плечо… легко, легко…»

Звон бубенчиков, поначалу оглушавший, как гонг у самого уха, постепенно стих, и он перестал что-либо слышать. Веки Рю Довона, механически вытягивавшего руку, поднялись.

Мир безмолвия.

Капля пота со лба скатилась за ухо и потекла по шее. Рю Довон посмотрел на свою вытянутую правую руку. Ни один бубенчик не шелохнулся.

Он медленно опустил руку. Рю Довон решил отдохнуть всего 10 секунд и попробовать поднять руку под другим углом. «Если упорно трудиться, то в конце концов всё получится.» После настойчивых попыток он начал примерно понимать, как правильно распределять силу.

Он взял телефон. Прошло ровно тридцать минут. Разминая левой рукой мышцы правой руки и плеча, которые почти не двигались, он поискал глазами Чха Минхёка. Куда мог исчезнуть тот, кто только что был строгим учителем?

А Чха Минхёк стоял в отдалении и рвал на себе волосы. Рю Довон, уже привыкший к странной обстановке, смотрел на бушующего Чха Минхёка.

Вокруг не было ни души, никто его не искал, не было слышно тиканья часов — только он и этот мужчина. Рука болела так, словно вот-вот отвалится, но на душе было спокойно. Может, из-за обстановки, но у него появилась уверенность, что он сможет с лёгкостью выполнить упражнение под разными углами.

— Ай!

В отличие от Рю Довона, который постепенно обретал спокойствие, Чха Минхёк с рёвом возился с камерой. Он точно видел, что горел красный огонёк, так почему же она выключилась? Просто уму непостижимо. Было бы здорово, если бы запись сохранилась на кассете, но если результаты его усилий испарились вместе с питанием... он ни за что не будет переснимать. Дважды он этим заниматься не станет.

Тамбурин для караоке (노래방 탬버린) — это не обычный музыкальный инструмент, а специфический, часто яркий, полукруглый тамбурин с бубенчиками, который используют в караоке-барах для создания весёлой атмосферы и поддержания ритма. Иногда они даже имеют подсветку.

Сого (소고) — это небольшой традиционный корейский барабан с одной или двумя кожаными мембранами, прикреплёнными к деревянному или пластиковому каркасу. Его обычно держат за ручку и используют в различных народных танцах (например, сого-чхум), ритуалах, а также в традиционной корейской музыке.

Согочхэ (소고채) — это барабанная палочка, предназначенная специально для игры на сого. Она обычно имеет относительно небольшой размер и используется для ударов по мембране барабана.

Первоочередной задачей была зарядка. Чха Минхёк с видеокамерой в руках направился к офису, но вдруг остановился и обернулся. Звон тамбурина, который он слышал до этого, прекратился. Рука Рю Довона уже была поднята на тридцать градусов. У него определённо были врождённые атлетические способности.

Чха Минхёк, держа видеокамеру в одной руке, решительно подошёл к Рю Довону. Тот сохранял прямую осанку, даже когда угол его руки увеличился. Левая рука Ча Минхёка выхватила тамбурин, поднятый к небу. Тамбурин вырвался из безмолвия и весело зазвенел.

Влажные от пота ресницы Рю Довона, словно веер, опустились и снова взлетели. Их разделял всего один шаг. Чха Минхёк внезапно нахмурился. Причина была в том, что к прохладному запаху парфюма Рю Довона примешивался сладковатый аромат его пота, щекоча ноздри.

Красивые брови Чха Минхёка дрогнули. Чистое, разгорячённое лицо безучастно смотрело на него. В тот момент, когда Чха Минхёк уловил запах, его взгляд упал на черты лица, идеально заполнявшие небольшое пространство.

«…Он что, всегда так выглядел?»

«Какого чёрта этот свинопас Ким Сокхо выбрал такую фотографию? Она и в подмётки не годится оригиналу. Я же точно помню, что, когда мы встретились несколько дней назад, у меня не было таких мыслей…?»

— Ха?

Жила-была на земле полторы тысячи лет одна лисица-кумихо, ставшая в итоге божественным зверем. Эта лиса, чей хвост разделился на девять частей, своей врождённой красотой очаровывала не только людей, но и токкэби, и жнецов. Её много раз предупреждали, но она, даже став божественным зверем, не могла бросить эту привычку, и в конце концов слухи дошли до самого И Чонъюна.

Король токкэби, Чхорян, махнул рукой, мол, пусть развлекается, что в этом такого. Но у И Чонъюна с гибкостью было куда хуже, чем у Чхоряна. Жнецы, увлёкшись кумихо, пренебрегали своими обязанностями, и он потребовал сурового наказания. Чха Минхёку пришлось отправиться в глубокий лес на горе Чихвансан, где обитала кумихо.

Гора Чихвансан была горой токкэби, так что уже на подходе возникли трудности. Маленькие токкэби, едва вышедшие из колыбели, окружили кумихо и с рёвом требовали не обижать её. Полдня ушло только на то, чтобы разогнать этих синих карапузов.

Первое впечатление от встречи с кумихо было такое: просто ничтожная, избалованная лисица. Чха Минхёк тогда в лицо ей бросил: «И на что в тебе, тварь, все так западают?», а кумихо, схватившись за свой отрубленный хвост, рыдала и причитала.

— «Эй. Не будь таким самоуверенным. С тобой однажды случится то же самое. Думаешь, тебя это не коснётся?»

Если подумать, это было не причитание, а, скорее, проклятие. И Чха Минхёк даже не предполагал, что поймёт это, глядя на Рю Довона.

…Он всего лишь осознал, почему Рю Довон кривляется на телевидении, а мысли уже унеслись к кумихо. О камере в руке он и думать забыл.

— Почему… — пробормотал Рю Довон, оказавшись под пристальным взглядом Чха Минхёка.

Рю Довон, чья профессия и состояла в том, чтобы питаться чужим вниманием и любовью, прекрасно умел отвечать на взгляды, но с таким типом, как Чха Минхёк, он столкнулся впервые и был немного сбит с толку. «Он сказал, что я должен справиться за два часа, но, может, на самом деле он не собирался давать мне и часа? Что ему не понравилось?»

— Если движения были неточными, я немедленно исправлюсь.

— …

— Режиссёр?

Чха Минхёк закрыл глаза и слегка склонил голову набок. Он замер, словно в медитации, а затем резко открыл глаза.

— Эй, ты.

— Да.

— Если увидишь в жизни что-то странное, сразу говори мне.

Слова вырвались сами собой.

— …Что?

— А если это странное покажется ещё и подозрительным, то говори ещё быстрее. Я буду где-то рядом, но если меня не будет видно, звони.

— …Что?

Хотелось отхлестать себя тамбурином по губам, но слова уже были сказаны. «Зачем я это ляпнул? А, плевать. Когда это я фильтровал то, что говорю?» Чха Минхёк с безразличным лицом резко отвернулся от Рю Довона, чьё спокойствие начинало давать трещину, и кивком указал на аккуратно лежавшую сумку.

— Болтовня окончена. Доставай палочку для сого.

Это были странные, бессвязные слова, которые, казалось, должны быть понятны, но смысл ускользал. Рю Довон, разминая ноющую правую руку, пристально смотрел на Чха Минхёка, который подкуривал сигарету. А время шло.

Двумя часами ранее.

— Не хочу!

Чха Минхёк прибыл в крепость кумихо, в глубине горы Чихвансан. После того как два её хвоста были безжалостно отрублены мечом Ча Минхёка, она еще глубже ушла в уединение, общаясь только с маленькими токкэби. А при внезапном визите этого буяна, спрятала оставшиеся семь хвостов под подол юбки и затряслась от страха.

— Будет она ещё тут рассуждать, хочет она или не хочет. Раз сказал — делай.

Чха Минхёк, разлёгшись на боку, как у себя дома, и подперев голову рукой, поманил пальцем кумихо, которая, пятясь назад, вжалась в стену.

— Подойди ближе. Тебе не кажется, что между нами слишком большое расстояние?

Кумихо, вместо того чтобы подойти, сжалась в комок, словно собираясь проделать в стене дыру и спрятаться, и закричала:

— Не хочу! Амулеты проси у шаманов! Почему ты пришёл ко мне, живущей спокойно, и требуешь амулет?

— Эй, зачем мне искать шаманов, которые получают силу от божественного зверя, если этот самый зверь прямо передо мной? Надо было тебе не хвост, а башку отрубить. Зачем она тебе, если в ней одни опилки? А?

— Уходи! Я тебя ненавижу!

— Ненавидишь?

— Ненавижу!

— Отлично. Сегодня на ужин отведаю жаркое из хвоста кумихо.

Чха Минхёк резко вскочил на ноги и выхватил меч. Лезвие со звоном рассекло воздух, вспыхнув алым заревом, и повсюду заструилась демоническая энергия. Кумихо, завизжав, закрыла голову и, в отчаянии, попыталась спрятать хвосты. Воспоминание о боли, с которой беспощадный меч отрубал их, было таким ярким, что она от страха сбросила человеческий облик и, превратившись в белую лисицу. Чха Минхёк окинул взглядом её дрожащую белую шерсть и семь пышных хвостов, которые невозможно было спрятать, и присел перед ней на корточки.

— Чего жмёшься?

— Уходи! Нет у меня для тебя никаких амулетов!

— Эй, так ты меня расстраиваешь. А если я тебе за амулет дам то, что ты любишь, всё равно не хочешь?

Он же принёс ей пять килограммов свежей говяжьей печени. Но она всё равно упрямилась. Кумихо на мгновение высунула голову, но, встретившись взглядом с Чха Минхёком, затряслась от ужаса и закричала:

— Ты мне в любом случае не нравишься!

— Ах, эта лиса слов совсем не понимает. Может, мне поймать парочку токкэби и отрубить им руки, чтобы ты стала сговорчивее?

— Они-то тут при чём! Руки нужно отрубать не им, а тебе, тебе! И если ты это сделаешь, думаешь, Ч-чхорян б-будет, будет молчать?!

— Плевать мне на этого ублюдка.

В глазах, полных страха, выступили слёзы, а затем полились ручьем, смачивая блестящую шерсть. Кумихо, видя перед собой Чха Минхёка с мечом наголо, разрыдалась от обиды.

— Хнык, я, хны-ы-ык, что я такого сделала, хнык, я же просто играла, это люди сами за мной бегали, а ты, хнык, мой хвост, хны-ы-ык, мой хвост отрубил!

Видимо, ей было очень обидно. Её причитания были такими громкими, что в ушах звенело. Чха Минхёк, у которого от её завываний разболелась голова, потряс ей.

— Эй. Это было недоразумение. Думаешь, я по своей воле это сделал? Это И Чонъюн приказал.

— Даже если он приказал, ты мог не слушать!

— Вот ведь тварь, командира гвардии ни во что не ставит. Если постоянно идти на уступки, зачем тогда вообще система и правила? Смотрю я на тебя, смотрю, и ты совсем распоясалась. А ну, иди сюда.

Он сделал вид, что хочет схватить её за шкирку, и кумихо в ужасе подпрыгнула и вскарабкалась на стену. Чха Минхёк, глядя, как белая лиса, найдя лазейку, бросилась наутёк, встал и с ухмылкой пошёл за ней. Кумихо, убегавшая со всех ног, на мгновение обернулась и, увидев, что Чха Минхёк хоть и улыбается, но смотрит на неё так, словно собирается отрубить все оставшиеся хвосты, в панике взобралась на дерево.

— У-у-уходи!.. — еле выдавила она.

Чха Минхёк, закатив глаза, сменил тактику.

— Ай, ладно, ладно. Мир. Я погорячился. Милая, давай помиримся. А?

От слова «милая» кумихо вздрогнула и посмотрела на Чха Минхёка полными слёз глазами. Этот головорез, который никогда в жизни не использовал таких ласковых прозвищ, вдруг заговорил нежным (притворным) голосом, и её сердце на мгновение дрогнуло.

К несчастью для кумихо, она, умевшая своей красотой очаровывать живых существ, сама была ужасно падка на красивых мужчин. Не хотелось признавать, но Чха Минхёк, хоть и был наглым и развязным, был объективно красив. Личные предпочтения кумихо склонялись к откровенному красавцу Царю Ёнчхону, но, когда красивый парень называл её ласковым прозвищем, слёзы тут же высыхали, уступая место смущению.

— Т-ты извинишься передо мной?

— Спустись сначала.

— Ты извинишься за то, что отрубил мои хвосты...? — робко спросила кумихо с дерева.

Чха Минхёк кивком указал на землю.

— Боишься спускаться? Поймать тебя?

Он даже вытянул руки, готовясь поймать её. «Говорят, если кто-то так резко меняется, значит, скоро умрёт». Кумихо, не зная, верить ли этому негодяю, осторожно опустила переднюю лапу с ветки.

— Т-тогда, по-поймай ме-еня…

На это Чха Минхёк лишь лениво поманил её протянутой рукой. Кумихо, навострив уши и принюхавшись, всё же не устояла перед красотой смотревшего на неё снизу Чха Минхёка и, вильнув семью оставшимися хвостами, спрыгнула вниз.

Но.

— Попалась, лисья тварь. Тебе конец.

Чха Минхёк, который, как она думала, поймает её, тут же схватил её за шкирку, и её лапы беспомощно забарахтались в воздухе. «Чёрт, обманул! Так я и знала!» Кумихо в отчаянии извивалась в его хватке.

— Кия-я-я! Я так и знала! Какая же я дура, что поверила тебе!

— Ага, молодец. Будешь теперь не божественным зверем, а дурой. Тебе идёт.

— Отпусти-и-и!

— Будешь пищать, начну сдирать с тебя шкуру с левой передней лапы.

Кумихо, тяжело дыша, тут же заткнулась. Чха Минхёк, вернувшись в комнату, швырнул её на пол и притащил столик. Он деловито разложил на нём жёлтую бумагу, киноварь для амулетов, тушечницу и кисть. Кумихо, готовая разрыдаться в голос, при виде его грозного взгляда лишь икала, сглатывая слёзы.

— Зачем ты назвал меня «милой»? — прохныкала она, пуская сопли и с ненавистью глядя на Чха Минхёка.

Если бы не это ласковое обращение, она бы ни за что не спрыгнула. Убежала бы до самого Пуксана. Чха Минхёк невозмутимо ответил:

— Ещё будет тут эта тварь рассуждать. А ты не думаешь о том, как сама соблазняешь людей, а потом пожираешь их? Эй, времени нет, так что слушай внимательно. Прямо сейчас мне нужны три защитных амулета.

— Я не рассуждаю, я спрашиваю!

— Заткнись. Три защитных амулета на моё имя. Чего не пишешь, реально сдохнуть захотела?

Иногда имя само по себе становилось сильнейшим оберегом, а защитный амулет с именем был щитом жизни, который не позволял всякой нечисти прицепиться к человеку. Но для этого имя на амулете должно было принадлежать тому, кто был неизмеримо сильнее защищаемого.

Кумихо впервые получала от Чха Минхёка просьбу, которая звучала как приказ. Капая водой в киноварь, она с подозрением смотрела на него. Командир гвардии Ада, которого безжалостный Царь Ёнчхон первым забрал в одиннадцатый круг, был личностью известной. Его характер был настолько отвратительным, что все думали, будто его выбрали только за это, но никто и представить не мог, что он попросит защитный амулет для кого-то другого.

— Для защитного амулета нужна кровь… — пролепетала кумихо.

Чха Минхёк закатал рукав.

— Ну. Сколько?

— На три штуки… хватит, чтобы наполнить бутылку для воды… И кому ты его дашь? Мне нужно увидеть объект, чтобы правильно написать амулет.

Чха Минхёк огляделся, вышел во двор, сполоснул в воде большую щербатую керамическую миску и принёс её. Затем, закатав рукав, он бросил перед кумихо Зеркало Кармы.

— Этой хватит?

31/05/202* : (262) 柳到沅 / 27세 / 墜落死 (31/05/202: (262) Рю Довон / 27 лет / Смерть от падения)

Когда на зеркале появилось имя Рю Довона, глаза кумихо метнулись к щеке Чха Минхёка. Взглянуть ему прямо в глаза она побоялась.

— Он же всё равно умрёт, зачем ему защитный амулет? Он какой-то особенный?

— Заткнись.

— И-и! А ты как думал, я не спрошу?! Это же не простой амулет, а защитный! Чтобы его написать, нужно выжать из себя всю энергию, а потом несколько дней болеть! Думаешь, просто так за всё время в мире живых был написан всего один такой амулет?! Другие божественные звери, даже под угрозой смерти, отказались бы, а я для тебя, можно сказать, иду на жертву, и мне даже спросить нельзя?

«Не на жертву, а из-за страха, что я отрублю тебе хвосты. Тоже мне, воображает из себя невесть что». Чха Минхёк поковырял в ухе.

— Ай, чёрт, как же шумно.

Не желая больше ничего объяснять, он провёл по предплечью мечом, подаренным господином. В одно мгновение из рассечённой кожи хлынула красная кровь, словно ливень, быстро заполняя белоснежную чашу. Кумихо, оставив капризы, невольно облизнулась, глядя на льющийся поток крови, но, поймав на себе убийственный взгляд Чха Минхёка, фыркнула, взяла себя в руки и подняла кисть.

Чтобы было удобнее писать, она снова приняла человеческий облик, хотя и не до конца, а её глаза стали такими же алыми, как кровь Чха Минхёка. Неуклюжая из-за неполного превращения рука заплясала кистью по жёлтой бумаге.

Чха Минхёк вложил меч в ножны и, посмотрев на лужу крови на полу, перевёл взгляд на Зеркало Кармы. Рю Довон в надвинутой на глаза кепке куда-то ехал. Вспомнив его расписание, Чха Минхёк схватил валявшуюся на полу тряпку и равнодушно прижал её к порезу. У него было море дел, но он и сам не заметил, как Рю Довон стал для него главным приоритетом.

После разборок с кумихо, Чха Минхёк направился в магазин бытовой техники.

— Так вы это не продаёте?

Он показал фотографию телефона Рю Довона, и сотрудник, покрывшись испариной, растерянно ответил:

— Клиент, это Samsung Plaza. За этой моделью вам нужно в магазин Apple.

— Что за Apple?

— А, это…

«Выглядит прилично, а модель телефона узнать не может, идиот. Ещё и с мечом на поясе расхаживает…» У сотрудника мелькнула мысль: «А? Может, рядом дораму снимают? Но я такого актёра не видел…» Но тут же он пришёл к более мудрому выводу: «Нет. У этого типа глаза бешеные. Просто сумасшедший клиент, надо поскорее от него избавиться». Сотрудник, проработавший в сфере обслуживания не один год, сохраняя вежливую улыбку, подробно нарисовал ему схему проезда до магазина конкурентов.

— Спасибо.

Как только Чха Минхёк со схемой в руках вышел, сотрудник тихо прошептал своему коллеге: «Посыпь солью». Чха Минхёк, ничего не подозревая, добрался до магазина Apple, купил такой же телефон и со всех ног помчался в больницу, где был Рю Довон.

— Зачем ему к психиатру? — пробормотал он в пустоту.

«Похоже, Рю Довон решил, что у него поехала крыша, раз он видит призраков, но он сильно ошибся. Очень сильно ошибся. Ему нужно было идти не в больницу, а ко мне».

Не обращая внимания на светофоры, он сворачивал в переулки и, словно гонщик, создавал себе кратчайшие пути. Пролетев по городу на максимальной скорости, он влетел на парковку больницы и втиснул машину в первое же свободное место. Машина встала так близко к соседней, что пришлось вылезать через пассажирскую дверь, но он торопился — нужно было прикрепить защитный амулет к машине Рю Довона до того, как тот закончит приём.

В отличие от его безобразной парковки, машина Рю Довона стояла ровно в пределах разметки. Чха Минхёк обошёл дорогой внедорожник и взялся за ручку водительской двери. Дверь, которая должна была открываться по отпечатку пальца или с ключа, тут же открылась от его прикосновения. Навстречу ему хлынул освежающий аромат диффузора.

На пассажирском сиденье одиноко лежала палочка для сого. Чха Минхёк с довольной улыбкой посмотрел на неё, представив, как Рю Довон, должно быть, тренировался с ней сотни, тысячи раз, а затем поднял коврик под водительским сиденьем. Положив под него один из амулетов и вернув коврик на место, он как ни в чём не бывало закрыл дверь. Машина заперлась так же автоматически, как и открылась.

В рекламном буклете жилого комплекса, который он получил по дороге после покупки телефона, был прикреплён леденец. Он взял конфету, а буклет выбросил в попавшуюся на глаза урну. Развернув и положив её в рот, он почувствовал приторный искусственный шоколадный вкус, неприятно обволакивающий ротовую полость. Внезапно вспомнился его повелитель, который, несмотря на внешность, безумно любил шоколад, и перекатил леденец за другую щеку.

Он ждал лифт, погружённый в свои мысли, когда рядом, словно из воздуха, появился И Чонъюн.

— Господин Минхёк.

— Исчезни, — не глядя, бросил Чха Минхёк.

Но И Чонъюн был не из тех, кто уйдёт по первому требованию. Он почтительно поклонился.

— Я только что получил донесение от кумихо. Вы просили у неё три защитных амулета.

Чха Минхёк ответил откровенной насмешкой:

— А мне она плакалась, что ты приказал отрубить ей хвосты, и я, мол, не отказался. Уже наябедничала?

— По правилам, божественный зверь обязан докладывать об использовании своих способностей.

— Молодец. Так чего пришёл? Поругаться? Слушай, я чертовски занят, так что иди и займись своими делами.

— Я слышал, что злой дух позарился на кандидата в жнецы.

— И я с ним разобрался.

— Вы попросили у кумихо защитные амулеты из-за этого?

Подошедший лифт распахнул двери, но ни один из них не вошёл. Чха Минхёк, засунув руки в карманы, переступил с ноги на ногу. Леденец во рту угрожающе перекатывался.

— Эй. Ты хоть знаешь, где сейчас Рю Довон?

— Вы имеете в виду психиатрическую клинику «Пурын» на пятом этаже?

— Да. Он решил, что у него с головой не в порядке, раз он увидел призрака, и пошёл туда.

— И в этом есть проблема?

— А её нет?

— По крайней мере, для вас в этом нет проблемы. Реальная проблема — это защитный амулет, созданный на ваше имя. Все об этом узнают. И последствия будут куда серьёзнее, чем вы думаете.

«Ах, надо было не кумихо, а этого ублюдка швырять». От каждого его слова хотелось скрежетать зубами. Чха Минхёк зажал палочку от леденца между зубами, как сигарету.

— Слушай сюда, жнец. Я предупреждаю в первый и последний раз: будешь лезть в мои дела — будет невесело.

Это была не пафосная угроза, а сухое, безэмоциональное предупреждение. И Чонъюн вздохнул.

— Вы не понимаете, что ваша дистанция сокращается? Моя роль — быть посредником, чтобы вы, из добрых побуждений, не испортили всё дело. Так не должен ли я хотя бы сделать вид, что пытаюсь убрать пролитую воду*?

п/п: пытаться исправить что-то, что исправить нельзя.

— Что? Что пролито?

К сожалению, Чха Минхёк был ужасно слаб в метафорах. Особенно когда речь шла о витиеватых фразах, полных скрытого смысла, — он их просто посылал ко всем чертям. И Чонъюн же, наоборот, был хладнокровным мастером слова, чьи речи таили в себе острые иглы. Он, видя, что Чха Минхёк не понимает намёков, сменил тактику на прямолинейную.

— Не вмешивайтесь в реальность кандидата в жнецы. Особенно в роли этого вашего так называемого режиссёра по боевым сценам. Вы и так достаточно выдали себя, так что скоро и сам кандидат всё узнает.

«…Так этот ублюдок сейчас нагло заявляет мне, чтобы я не подкатывал к кандидату, а занимался своей работой, так, что ли? И амулет, который я достал для Рю Довона, он тоже считает частью моего коварного плана».

— Эй. Да ты охренел, блять?

«Этот тип, который только и умеет, что появляться из ниоткуда и раздавать свои дурацкие наставления, явно хочет сдохнуть». Настроение Чха Минхёка, над чьими добрыми намерениями так нагло надругались, резко упало до нуля, и он угрожающе шагнул вперёд. И Чонъюн покачал головой, призывая его к сдержанности.

— В свою очередь, я должен кое-что сообщить. Вы думаете, я беспокоюсь только о кандидате в жнецы? Вы не понимаете, что я больше беспокоюсь о вас, господин Минхёк?

— Совсем сдурел? С чего тебе обо мне беспокоиться?

Это было настолько неожиданно, что его агрессия поутихла. И Чонъюн молча смотрел на табло лифта, показывающее этажи, на которых он останавливался.

— Когда кандидат станет жнецом, он будет жить без воспоминаний о своей земной жизни до тех пор, пока не получит новое назначение.

Бровь Чха Минхёка дёрнулась.

— Когда дистанция сокращается, неизбежно возникает привязанность. Это общая черта и для богов, и для людей. Вы сможете это выдержать? Кандидат в жнецы вас обязательно забудет. Потому что я лично сотру ему память.

Это была такая чушь, что впору было назвать его представителем Ада по вздору. Чха Минхёк, ошарашенный, выпалил:

— Ты сейчас хочешь сказать, что я с Рю Довоном не просто пересплю, а влюблюсь, и в итоге мы устроим тут мелодраму, так что ли?

— Да. Причин много, но эта — самая важная, — на удивление, ответ был серьёзным.

Чем серьёзнее становился И Чонъюн, тем больше Чха Минхёк терял дар речи.

— С чего такая уверенность? С каких это пор у командира жнецов появилась способность видеть будущее?

— Не только я один так думаю. Неправильный путь нужно исправлять в самом начале, не так ли? И я считаю, что со своей стороны сделал достаточно, так что по этому вопросу мы с вами больше не увидимся. Повторять одно и то же утомляет даже меня.

И Чонъюн, перевязывая развязавшуюся тесёмку на шляпе, добавил:

— Так что, пожалуйста, прислушайтесь к моему совету. Уж лучше я, ничтожество, буду выглядеть наглецом, чем Вы, из-за своих посторонних интересов, попадёте на ковёр к Царю Ёнчхону, не так ли?

— Ещё раз упомянешь имя Великого Царя всуе…

Заметно понизившийся голос, казалось, заставил вибрировать цементный пол. В Чха Минхёке не осталось и следа игривости, лишь чистая мощь. Он изменился в один миг, и от него повеяло такой угрозой, будто он готов был немедленно отрубить И Чонъюну голову. Но тот, даже ощущая исходящую от Чха Минхёка жажду крови, лишь молча поклонился.

— Прошу прощения. И всё же, позвольте добавить лишь одно: я надеюсь, Вы не забудете о своём положении и достоинстве командира гвардии. Между вами и кандидатом в жнецы, во многих смыслах, небо и земля.

Это был совет держать себя в руках и помнить о субординации. «Тоже мне, лицемер хренов, учит меня». Терпение Чха Минхёка лопнуло, и он уже готов был швырнуть его до самой реки Сандзу, но пронырливый И Чонъюн снова растворился в воздухе, как дым.

На парковку одна за другой въезжали машины. Чха Минхёк хотел было закурить, но палочка от леденца помешала, и он, выругавшись, скомкал пачку сигарет.

Рю Довон, и не подозревавший, что Чха Минхёк спрятал в его машине защитный амулет, сидел перед доктором Паком. В приёмной не было ни одного пациента. Как только Рю Довон вошёл в кабинет, сотрудница заперла дверь и повесила табличку, что сегодня приём ведётся только во второй половине дня. Ещё несколько лет назад, во время его первого визита, была достигнута договорённость, что за час до и после его приёма других пациентов записывать не будут. Благодаря этому соглашению между агентством и больницей, Рю Довон мог спокойно посещать врача, не опасаясь быть узнанным.

Доктор Пак, которого он не видел много лет, заметно поседел. Обменявшись парой слов о текущих делах, он без промедления перешёл к сути:

— Симптомы, которые вы испытывали в прошлый раз, немного улучшились?

Рю Довон несколько лет до своего дебюта лечился от панических атак и тревожности, вызванных его одержимостью временем. Благодаря лечению, физическим упражнениям и всесторонней поддержке агентства, симптомы значительно ослабли, и пять лет назад врач сказал, что он может пока не приходить. Панические атаки и тревожность его больше не беспокоили, но одержимость временем осталась, и он давно научился с ней жить.

Сегодняшний визит был связан не столько с этим…

— Да. Гораздо лучше, чем раньше.

— Тогда что вас привело ко мне сегодня?

Странные вещи, которые он видел и слышал, и чье происхождение было неизвестно. Он пришёл, чтобы понять, нужна ли ему медицинская помощь или стоит искать ответы в другом месте. Рю Довон посмотрел на свой разбитый телефон. Воспоминания о причудливой галлюцинации по дороге на занятие к новому режиссёру и отвратительное ощущение прикосновения к коже заставили его нахмуриться.

— Я вижу и слышу то, чего не должно быть.

Взгляд доктора Пака из-под очков без оправы устремился на Рю Довона.

— Вы имеете в виду галлюцинации?

Рю Довон кивнул.

— Да.

— В каких ситуациях вы их видите и слышите чаще всего?

«Чаще всего…?» Такого не было. Странные вещи всегда появлялись неожиданно: на автограф-сессии, дома, в больнице и даже в движущейся машине. Пока Рю Довон подбирал слова, доктор Пак терпеливо ждал. Наконец Рю Довон заговорил:

— Они появляются без какой-либо закономерности… но, кажется, когда я один или с директор Кимом.

— То есть, место не имеет значения, ситуации непредсказуемы.

— Да.

— Как вы спали в последнее время? Много пьёте?

— Нет.

За исключением съёмочных периодов, он старался спать по семь часов, а от алкоголя из-за диеты практически отказался. Он покачал головой, и доктор Пак продолжил:

— А стресс?

— Как обычно. Ни больше, ни меньше.

— В последнее время ничего не происходило?

Из происшествий — только то, что из-за постоянных тренировок с Чха Минхёком его правая рука стала тяжёлой, как камень. От бесконечных упражнений с тамбурином и палочкой для сого, на ладонях и пальцах появились новые мозоли. Но вряд ли это то, о чём спрашивал врач.

— Нет.

Услышав короткий ответ, доктор Пак поправил очки.

— Панические атаки и тревожность полностью прошли?

— За то время, что я не был в больнице, серьёзных проблем не возникало.

— Тогда что именно вы обычно видите и слышите?

Вопросы и ответы были сугубо деловыми. Рю Довон медленно описал внешность тех странных существ, которых видел. Доктор Пак, как и раньше, подходил к вопросу исключительно с медицинской точки зрения, без всяких личных суждений, и это успокаивало. Внимательно выслушав его, доктор Пак указал на настенные часы.

— У вас сегодня есть время?

Днём у него было назначено интервью для журнала в кафе рядом со съёмочной площадкой. Директор Ким, считая посещение больницы личным делом, не поехал с ним, и они договорились встретиться на подземной парковке в час дня. Если он задержится, нужно будет позвонить.

— До скольки?

— Хм. До вечера?

— А… У меня днём по расписанию дела, не получится.

Тогда доктор Пак тут же дал указание:

— Тогда на ресепшене вам дадут конверт, заполните содержимое к следующему приёму. Это займёт время, так что не делайте урывками, а выделите свободное время и сделайте всё за раз.

«Конверт? Наверное, какой-то тест». Если это действительно медицинская проблема, он будет активно сотрудничать в лечении, но беспокойство всё равно оставалось. Рю Довон тихо спросил:

— Это серьёзно?

Доктор Пак посмотрел на него и пожал плечами.

— Сейчас я не могу вам ничего сказать. Увидимся в следующий раз.

Он ожидал получить рецепт, но ему дали обычный конверт без каких-либо пометок. Сотрудница вместе с парковочным талоном открыла ему запертую дверь. Натянув кепку поглубже и взяв конверт, Рю Довон вышел и проверил время. Казалось, они почти не говорили, а прошло уже тридцать минут.

«На самом деле, я не боюсь обследований, в прошлом я так часто ходил к психиатру… Лучше бы это была медицинская проблема, которую можно вылечить. Не стоит накручивать себя раньше времени». Уговаривая себя, он ждал лифт, когда рядом с ним встал какой-то мужчина. Слишком близко, так, что их руки почти соприкасались. Рю Довон, похлопывая ноющую правую руку конвертом, уже собирался повернуться.

— Что болит?

Вопрос прозвучал раньше, чем он успел повернуться. Рю Довон безразлично взглянул на стоявшего рядом Чха Минхёка. Он мог бы и удивиться его внезапному появлению, но лицо его было невозмутимым.

— Куда ты дел того вьюна, что за тобой таскается? Один пришёл?

Чха Минхёк тоже не стал спрашивать, удивлён ли Рю Довон его внезапному появлению. Их встреча, хоть и была незапланированной, выглядела так, словно они договорились заранее. «Вьюн…» Рю Довон мысленно представил рядом директора Кима и вьюна, и покачал головой. «Манера речи у него отвратительная».

— Не ожидал увидеть вас здесь.

— Я же сказал, что буду поблизости. Так что у тебя болит? Зачем с утра по больницам ходить?

Щека Чха Минхёка была раздута от леденца на палочке. Рю Довон, войдя в лифт, остановившийся на пятом этаже, ответил:

— А у вас, режиссёр Пак, сегодня нет дел?

Его палец нажал на кнопку «B1», и двери лифта закрылись. Чха Минхёк, прислонившись к противоположной стене, перекатил леденец за другую щеку. Белая палочка во рту тоже пришла в движение.

— Дел всегда полно. Так что у тебя болит, я спрашиваю?

Похоже, он не успокоится, пока не получит ответа. В конце концов, Рю Довон покачал головой. Даже директор Ким, ссылаясь на личное пространство, не стал его сопровождать, так зачем ему рассказывать всё подряд постановщику боевых сцен, которого он видел пару раз?

— Я не болен.

— Да ну?

На него был устремлён взгляд, говоривший: «Призраков обманешь, а меня — нет», но он его проигнорировал.

— Да. Не болен.

Лифт быстро спускался, мигнул первый этаж, и двери снова закрылись. Когда лифт остановился на этаже «B1», Чха Минхёк вытянул руку и нажал не на кнопку открытия, а на кнопку закрытия. Открывавшиеся было двери снова закрылись.

— Что вы…

Не успевший выйти Рю Довон посмотрел на Чха Минхёка. В замкнутом пространстве тот шагнул к нему ближе. Леденец был зажат между его пальцами, как сигарета.

— Ты в здравом уме.

— …

— Я знаю, зачем ты пришёл, но можешь больше не ходить. И делать это тоже не нужно.

Он кивнул на конверт в руках Рю Довона. Это означало, что он наблюдал за ним с того самого момента, как тот вошёл в больницу. Рю Довон молча смотрел на Чха Минхёка, который говорил так, будто всё знал.

«Почему он берёт на себя роль менеджера, которую ему никто не поручал? Причём делает то, чего не делает даже настоящий менеджер? Но мы не настолько близки, чтобы я мог расспрашивать его обо всём. Мы всего лишь пару раз встречались в уединённом месте и до седьмого пота отрабатывали основы… Почему он так бесцеремонно лезет в мои дела? Он же не врач».

— Вы знаете, почему я пришёл в больницу?

— Ага.

У Рю Довона не было никаких претензий к наглому и бесцеремонному поведению Чха Минхёка. Он списывал его резкие слова и бестактность на характер, потому что тот был чужим. Потому что они не были близки. А даже если бы они и сблизились, их всё равно связывала бы только работа. Но бесцеремонность — это уже другое.

— Тогда, пожалуйста, держите это в секрете. Ото всех.

Он пресёк разговор, который грозил затянуться, в самом начале.

— …А? — переспросил тот, словно не веря своим ушам.

Рю Довон глубоко вдохнул и выдохнул. Он не хотел делать поспешных выводов, но недоверие к Чха Минхёку, то есть, к режиссёру Паку, росло. Он выбрал его, несмотря на протесты директор Кима, из-за его мастерства, но… Теперь подозрения распространялись не просто на его личность, а на что-то ещё.

Почему, когда он был рядом, он не видел ничего странного? Более того, та отвратительная тварь умерла, как только он появился. Он до сих пор не знал, убил ли он её сам или это сделал мужчина перед ним.

Сам факт того, что он снова пришёл в больницу, в которую не ходил много лет, с запозданием вызвал раздражение. Рю Довон свернул конверт в тугую трубку, словно дубинку.

— На занятиях это никак не скажется. Я пытаюсь лечиться, чтобы этого не допустить. И…

Но Чха Минхёк улыбался, приподняв уголок рта, словно услышал совершенно неожиданный ответ. Рю Довон уже собирался добавить что-то, не отводя взгляда, когда в кармане завибрировал телефон.

— Минутку.

Взгляд Чха Минхёка проследил за рукой Рю Довона. На экране с треснувшим углом высветилось «директор Ким». Возможно, звонок был связан с внезапным изменением в расписании, поэтому Рю Довон, извинившись, проверил этаж, на котором всё ещё стоял лифт.

— Да, директор. Я уже на парковке.

Кивнув Чха Минхёку, Рю Довон нажал кнопку открытия и ответил на звонок. В трубке раздался взволнованный голос директор Ким а:

— Довон. Ты можешь сейчас говорить? Рядом никого нет?

— Нет. Говорите.

Чха Минхёк, которого откровенно проигнорировали, шумно выдохнул, но всё внимание Рю Довона было приковано к дальнему углу парковки.

— Я так и знал! Этот хам, он не режиссёр Пак, а самозванец! Мошенник!

— …Что?

Рю Довон, державший телефон у уха, оторвал взгляд от угла парковки. Его напряжённое тело развернулось. В щели закрывающейся двери он увидел, как Чха Минхёк машет ему левой рукой. Леденец, который был у него в руке, снова оказался за щекой.

— Поздновато ты узнал.

Мошенник, а говорит таким беззаботным тоном, словно издевается над ним и директором Кимом. Застывший Рю Довон подскочил и с силой нажал на кнопку, останавливая закрывающиеся двери лифта. Чха Минхёк, похоже, и не собирался никуда ехать — ни одна кнопка этажа внутри нажата не была.

— Наш юридический отдел подаст на него все возможные иски. Довон, ты где? Всё ещё в больнице?

«Обманул» — эта мысль отошла на второй план перед вопросом «почему». Но Рю Довон, сохраняя осторожность, промолчал. Любое слово, сказанное сейчас, будет ошибкой перед человеком, который ему солгал. Пульс участился, и умные часы на левой руке переключились в режим тренировки.

— Больно болтливый этот твой хрен, — сказал Чха Минхёк, делая вид, что ковыряет в ухе, пока директор Ким изливал на него поток ругательств.

В отличие от его чрезмерного спокойствия, кончики пальцев Рю Довона, лежавшие на кнопке, побелели.

Чха Минхёк достал из-за пазухи квадратную коробку, вышел из лифта и бросил взгляд на тот самый угол парковки, куда смотрел Рю Довон. Там стояла его машина… хм.

Рю Довон всё ещё держал палец на кнопке. Чха Минхёк взял его руку, заставил разжать пальцы и вложил в неё коробку. Как только Рю Довон убрал руку с кнопки, двери лифта закрылись.

Их глаза были на одном уровне. Рю Довон сглотнул. Он хотел до последнего молчать, но губы сами собой разжались.

— …Зачем вы притворялись?

— Кто, я? Вообще-то, это ты первый решил, что я режиссёр по боевым сценам, разве нет? — возмутился Чха Минхёк в ответ, и округлил глаза.

Рю Довон не ответил. Воцарилась тишина. Обстоятельства так сложились. Разговор с режиссёром Юном, появление незнакомца на съёмочной площадке, его телосложение, которое явно говорило о физической подготовке. Можно было и ошибиться. К тому же, когда он предложил посмотреть его стойку…

«…Есть ли смысл сейчас что-то оспаривать? Я сам решил, что буду судить по его мастерству».

— Да. Это моя ошибка.

С признанием вины бешеный пульс начал успокаиваться. Чха Минхёк, потирая переносицу, цыкнул. Только что он винил во всём Рю Довона, а теперь, когда тот признал свою ошибку, был крайне недоволен.

— Ай, всё настроение испортил. Настроение испортил, господин Рю Довон.

— …

— Ладно. Раз уж всё вскрылось, решай сам. Будешь дальше учиться у меня или у этого твоего настоящего режиссёра Пака. Жалко ведь. Столько тренировался, чтобы укрепить основы, и всё зря, а?

— …

— Судиться хочешь — пожалуйста. Но я от тебя всё равно не отстану. И ещё раз говорю, ты не псих, так что не накручивай себя. Я пошёл.

Чха Минхёк, намеренно наклонившись, чтобы заглянуть в глаза Рю Довона, скрытые под козырьком кепки, усмехнулся. Оставшись один, Рю Довон молча смотрел, как тот, широко шагая, дошёл до своей машины в конце парковки, пару раз пнул что-то в углу и отряхнул ботинки. Его неизменный меч и сегодня был на поясе.

Он смотрел, как тот, заведя машину, мгновенно исчез, а затем опустил взгляд на коробку в руке. Это была коробка от нового телефона, такой же модели, как у него. В конце концов, Довон выругался.

— Блять…

— Ох! Довон, ты, наверное, очень зол. Я и руководитель как-нибудь всё уладим.

Испуганный директор Ким тут же принялся его успокаивать, но злость Рю Довона была направлена на другое. Чха Минхёк пнул то самое место в углу, где сидела чёрная тварь. Та самая неясная фигура, которая не давала ему покоя. Совершенно точно.

«…А ты все никак не отстанешь от меня?»

— Ха, — тяжело выдохнул он.

«Что это за человек?» Когда к нему прицепилась эта тварь и мешала вести машину, он мог лишь игнорировать её, а этот мужчина несколькими пинками уничтожил её без следа. Значит, с большой долей вероятности, и тогда, когда разбился его телефон, это он всё решил.

«Может, он видит и тех странных мужчин, что шептались за моей спиной? И мне нужна не медицинская помощь, а помощь этого человека?..»

Нет, разве такие мысли нормальны? Этого не может быть. Рю Довон, который за всю свою жизнь не то что к гадалкам не ходил, а даже гороскопы не читал, считал всё это полной чушью. С запозданием заныл затылок.

— …Директор Ким.

— А?

— Не надо ничего делать. Я сам с ним поговорю.

— Дово-о-он. Этот человек, он…!

— Не лезьте не в своё дело и сидите тихо. И свяжите меня с режиссёром Паком.

«С каких это пор этот человек знает о моём состоянии и следует за мной? И когда бы это ни началось, его методы — это не просто мошенничество, это уровень сталкера». Конверт в руке Рю Довона с хрустом смялся. Натренированная тамбурином и палочкой для сого правая рука заныла.

***

После инцидента с самозванцем-режиссёром, директор Ким всё время наблюдал за подавленным Рю Довоном. Тот и так был неразговорчив, но сейчас, в машине, молчал как рыба, и директор Ким, косясь на него, чувствовал, что у него глаза скоро на затылок переедут. «Насколько же сильно он шокирован?».

Сегодня был день для фотосессии. Рю Довон, как правило, даже воды не пил за день до съемок, поэтому, вероятно, был голоден со вчерашнего дня. Но он не выказывал ни малейшего голода, лишь с ледяным выражением лица просматривал вопросы для интервью и ответы, заранее подготовленные директор Ким ом. Атмосфера была напряжённой, словно они ходили по тонкому льду.

— Кхм, Довон.

— Да.

Хоть и неохотно, но он отвечал. «И на том спасибо», — подумал директор Ким и осторожно спросил:

— Этот самозванец ведь узнал твой номер. Может, сменишь его?

Рю Довон поднял голову. Затылок и шея директора Кима были напряжены до предела от беспокойства за своего подопечного. Рю Довон закрыл папку и сухо ответил:

— Зачем?

— А вдруг этот мошенник позвонит тебе и начнёт нести всякую чушь. А если будет угрожать?

Он всего лишь ответил, а директор Ким съёжился и с трудом выдавил из себя эти слова. Рю Довон вместо ответа посмотрел в окно. Вопреки опасениям менеджера, Чха Минхёк после той встречи на парковке больше не выходил на связь. Точнее, это Рю Довон его не искал.

— «Решай сам. Будешь дальше учиться у меня или у этого твоего настоящего режиссёра Пака».

Какая же наглость. Сам виноват, а ещё и ставит условия, даёт право выбора. Его предплечья, натренированные палочкой для сого, с каждой тренировкой основ становились всё рельефнее и словно кричали: «Из-за одной только обиды стоит выжать из него всё до капли, а потом бросить!» Но Рю Довон не звонил Чха Минхёку. А подаренный им телефон был заброшен в кладовку.

На следующий день на съёмочной площадке появился настоящий режиссёр по боевым сценам Пак Чхольу, и вариант с Чха Минхёком отпал сам собой. Но, к несчастью, забыть его он не мог.

Рю Довон не стал заполнять анкету, которую ему дали в психиатрической клинике, и отменил следующую запись. Он стал относиться к миру ещё более безразлично, чем раньше. Делал вид, что не видит, даже если видел, и не слышит, даже если слышал. Ещё усерднее, чем прежде. Когда он садился за руль, воспоминания о твари, мучившей его, вызывали приступ инстинктивного раздражения, но, по какой-то причине, когда он вёл машину сам, ничего подобного больше не повторялось. В машине галлюцинаций не было. И это было хоть каким-то облегчением.

— Такого не будет.

— Но на всякий случай, если заметишь что-то странное, сразу говори. Руководитель сказал, что даже готов нанять частную охрану.

Когда тот мужчина хвастливо заявил, что не отойдёт от него ни на шаг, доверие Рю Довона было ближе к нулю, чем к ста. Человеческое сердце меняется за час. Срок годности у пустых обещаний короче, чем кажется. Если игнорировать, он сам отстанет.

В отличие от относительно спокойного Рю Довона, директор Ким, которого Чха Минхёк сильно задел при первой встрече, не поверил даже настоящему режиссёру Паку и потребовал у него удостоверение личности. До сих пор перед глазами стояло лицо режиссёра, который с недоумением смеялся: «Это что, иммиграционный контроль?».

Настоящий режиссёр Пак во многом отличался от самозванца. Если самозванец сосредотачивался на самом мече, обучая с самых основ, чтобы сделать из него умелого фехтовальщика, то действующий режиссёр по боевым сценам делал акцент на том, чтобы главный герой выглядел в кадре максимально эффектно, оттачивая детали движений и мимику.

«Господин Довон, вы где-то брали спецтренировку? Раньше у вас было только хорошее выражение лица, а сегодня я смотрю — и в позе нет ни одного лишнего движения. Меч держите так уверенно. Кончик твёрдый, идеально».

Когда режиссёр-постановщик, довольный результатом, сказал, что можно снять ещё несколько дублей, Рю Довон не смог заставить себя улыбнуться. В его стремительном росте немалую роль сыграли основы, отработанные с палочкой для сого из спортивной сумки и тамбурином, оставленным на обеденном столе. Поэтому он до сих пор не мог выбросить палочку и в свободное время продолжал тренироваться по методике самозванца.

…Честно говоря, он и сам не знал, что делать. С одной стороны, когда его хвалили, ему хотелось учиться у самозванца и дальше, а с другой — хотелось прекратить с ним всякие контакты. От этих раздумий он стал заметно молчаливее, и вполне понимал, почему директор Ким так за него переживает.

— …О, а это не директор Чхве Чжинхва из «Шимпхё»? Что она здесь делает?

Директор Ким, припарковавшись у студии, не скрывал своей враждебности. «Шимпхё» — это агентство, которым руководил Кан Соку, отец нынешнего французского амбассадора «Мартер», Кан Джухёна, и ветеран индустрии. Об этом агентстве мечтали все актёры, а директор Чхве Чжинхва, ещё будучи главой отдела по развитию новичков, прославилась своей рукой Мидаса — каждый актёр, за которого она бралась, становился звездой. То, что человек, получивший за свои заслуги столь высокое повышение, приехал в Нонхён-дон как раз к съёмкам Рю Довона, было очевидно.

Но Рю Довон не стал делать поспешных выводов. Он просто предположил, что у неё здесь назначена встреча. Для него была важна не директор Чхве, а внутренняя пустота, которая никак не заполнялась. «Может, позвонить Учителю?.. Он мудрый человек и даст дельный совет, но, с другой стороны, не хочется обременять его своими проблемами…»

— Директор Чхве из «Шимпхё», верно? — директор Ким первым подошёл к ней.

— О, а вы кто? Я знаю, что это господин Рю Довон, — директор Чхве с лёгкостью проигнорировала его и кивнула Рю Довону.

Цель её визита стала ясна. Директор Ким, у которого после стычки с самозванцем развилась травма на почве игнорирования, вспылил и заслонил собой Рю Довона.

— Я Ким Гынхён, менеджер господина Рю Довона. Директор Чхве, у вас, видимо, дела поблизости?

— Дела есть. К нашему господину Рю Довону.

— К «нашему» господину Рю Довону?..

Но Рю Довон не слушал их перепалку. Его мысли были далеко. Его внимание привлёк ребёнок, сидевший на корточках у входа в студию.

«…У меня сегодня съёмки с ребёнком? В сценарии этого не было».

— Так какое у вас дело к нашему Довону?

— Что вы так нервничаете? Я просто пришла посмотреть вживую на модель, которую выбрал своим новым амбассадором сам высокомерный «Мартер».

— Вы шутите? Кто вам сказал, что вы можете приходить сюда? Вы ждете здесь, как сталкер, на съемках, где действует эмбарго*.

— Ой, как говорится, если даже сталкеры знают расписание, разве не странно, если бы я не знала? Вам не приходило в голову, что эмбарго действует только для менеджеров?

Малыш беззвучно шевелил губами. Словно бессознательно вдыхал и выдыхал кислород. Рю Довон, сам того не заметив, отстал от директора Кима и направился к студии. По мере его приближения, чёрные глаза ребёнка наполнялись влагой.

Ему было лет шесть. Стрижка под горшок и маленькое тельце приковали к себе взгляд Рю Довона. Полные слёз глаза молили о помощи. «Спаси меня. Я хочу выбраться отсюда». У Рю До Вона даже появилось странное ощущение срочности, что этого ребенка больше нельзя оставлять одного. Он ускорил шаг.

«Ты не должен быть здесь один. Сейчас день, но когда наступит ночь и три часа, придёт пьяный отец и всё перевернёт вверх дном».

Одновременно с этим в ушах с бешеной скоростью затикали часы, на которые он так долго не обращал внимания. Тик-так-тик-так-тик-так, тик-так-тик-так…

[Хён…]

Дыхание перехватило. Широко распахнутые глаза Рю Довона опустились на ребёнка. Черты лица малыша были точной копией его самого в детстве. Овал лица, губы, искусанные от сдерживаемых слёз, худые руки и ноги.

[Хён, почему ты до сих пор страдаешь?]

Маленький Рю Довон спросил у взрослого Рю Довона. Тот попятился. Тик-так, тик-так, тик-так-тик-так. Часы бешено стучали в ушах.

[Хён, помочь тебе?]

Маленький Рю Довон, подняв руку, лежавшую на согнутых коленях, демонстративно помахал отрубленным запястьем. От его тела исходила клубящаяся чёрная аура. Пятки Рю Довона наткнулись на ступеньку, и он поскользнулся. Его тело потеряло равновесие, и центр тяжести резко сместился назад.

«А, падаю». У него не было времени даже на эту мысль. Неподалёку раздался крик.

— Довон-а!

Почему? Образ маленького Рю Довона, улыбающегося во весь рот, рушился, превращаясь в чёрную массу, и этот процесс, словно замедленная съёмка, медленно разворачивался, пока его голова, приближающаяся к земле, не стала мутной. Даже в это мгновение Рю Довон не отрывал взгляда от твари, которая, раздуваясь, пыталась его поглотить. Крики директора Кима и директора Чхве прозвучали как эхо.

— Я так и знал.

В ушах, терзаемых тиканьем секундной стрелки, воцарилась тишина. Он был как выключатель. Рю Довон, безвольно падавший назад, увидел, как тварь перед ним без единого писка тает в воздухе, и, почувствовав, как его спину поддерживают чьи-то твёрдые руки, с облегчением выдохнул.

— Ха-ах…!

Он задыхался так, словно долго находился под водой и только что выбрался на сушу, делая первый жадный вдох. Он пытался взять под контроль своё дыхание, но оно всё равно оставалось прерывистым. Было тяжело. Тиканье часов, словно масляное пятно, всё ещё плавало на поверхности его сознания.

— Успокойся. Ты не умер.

Он протянул руку и резко постучал по груди Рю Довона. Когда тот закашлялся, задыхаясь, рука замерла, а затем его максимально осторожно опустили на землю. Похоже, тот и сам понял, что не успокаивал, а скорее бил. Но при этом его хватка была крепкой. Наблюдавшие за этой сценой директор Ким и директор Чхве, как по команде, переглянулись.

— …

— …

— …Вы его знаете? — спросила директор Чхве.

— Знать-то знаю… — ответил директор Ким.

Директора Чхве спрашивала о Чха Минхёке, который бережно держал Рю Довона в объятиях, механически похлопывая его по груди. А директор Ким был ошеломлён тем, что самозванец, внезапно появившись из ниоткуда, защитил Рю Довона раньше него. Ситуация была на волосок от трагедии, и он, забыв о перепалке с директором Чхве, бросился на помощь, но этот проклятый самозванец, неизвестно где бывший до этого, выскочил и спас Рю Довона.

— Эй. Ты в порядке?

Когда дыхание Рю Довона начало выравниваться, Чха Минхёк развернул его к себе, чтобы проверить цвет лица, и, схватив за плечи, легонько встряхнул. Затем он быстро сунул руку в передний карман брюк и тут же вынул её. Сделав вид, что ничего не произошло, Чха Минхёк, чтобы привести Рю Довона в чувство, легонько похлопал его по щеке, словно лаская маленькую птичку.

В затуманенном взоре Рю Довона постепенно проступило лицо Чха Минхёка.

Эмбарго (шоу-бизнес) — это временный запрет на публикацию или распространение определённой информации до заранее оговорённой даты и времени.

— Почему… ты здесь?

Дрожащие губы могли произнести лишь один вопрос, обращённый к тому, кто заполнил собой всё его поле зрения. Едва Рю Довон прохрипел эти слова, Чха Минхёк тут же отпрянул.

— Ну вот, раз такой бред несёшь, значит, в чувство пришёл.

— Почему…

— «Почему» да «почему». Впервые меня видишь? Я тут всё подчистил, так что иди работай. А, и то, что в брюках, не выкидывай. Если так уж невтерпёж узнать, что это, потерпи до дома, там и разберёшься.

И в отличие от недавнего момента, когда он стремительно подлетел, словно белка-летяга, он развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь, посмотрев на застывших перед ним с глупыми лицами и бегающими зрачками людей, словно на жалких букашек.

— Да что здесь вообще происходит?

С запозданием открылась дверь студии, и из неё выбежали сотрудники, поднимая шум. Рю Довон смотрел то на место, где только что был образ его маленького «я», то туда, где бесследно исчез Чха Минхёк, воспользовавшись всеобщим замешательством. Он надеялся, что это был лишь сон наяву, но, сунув руку в карман брюк, нащупал что-то бумажное.

— Господин Довон, вы в порядке?

— …Да. В порядке. Просто на мгновение закружилась голова, и я оступился. Всё хорошо.

— Довон-а! Ты точно в порядке? В больницу ехать не надо? Пожалуй, придётся временно прекратить диету. Ты, наверное, получил анемию, потому что ничего не ел со вчерашнего обеда, из-за съёмок. Я принесу что-нибудь лёгкое, а ты, Довон, сиди тихо в гримёрке. Понял?

— Может, и правда в больницу, как говорит менеджер?

Грудь вздымалась и опадала, вырывался долгий вздох. Рю Довон кивнул.

— Я в порядке.

Вдалеке директор Чхве, жестом показав, что позвонит, села в машину. Но Рю Довон знал, что их встречи наедине не будет.

Его мучила жажда. Хотелось не воды, а соджу.

— Господин Довон, может, немного повернёмся вбок? Отлично, вот так!

Затворы камеры щёлкали без умолку, ещё до того, как ассистент с отражателем успевал сменить позицию. Рю Довон, полуголый, в одних лишь джинсах, откинул назад волосы, специально намоченные для эффектности, и опустил взгляд. Стоило его глазам встретиться с объективом, как камера защёлкала, а фотограф в экстазе осыпал его комплиментами.

Музыка грохотала так, что, казалось, вышибет сабвуферы, сотрудники жадно пялились в монитор, куда в режиме реального времени летели новые снимки, а менеджер Ким, боясь, что Довон снова рухнет, грыз ногти. Обстановка была одновременно слаженной и суматошной.

— Переодеваемся в четвёртый лук и погнали по новой!

Услышав довольный крик, Рю Довон сошёл со съёмочной площадки, и его тут же окружили стилисты. По дороге в гримёрку к его разгорячённой под софитами спине приложили полотенце с пакетом льда, из-за чего только эта область оставалась непривычно холодной. Оглянувшись, он заметил миниатюрную стилистку, чья рука всё ещё лежала на его спине.

— Всё в порядке. Не стоит беспокоиться.

Он с улыбкой опустил её руку. Стилистка на мгновение замерла, а затем быстро принесла белую футболку на вешалке. Рю Довон, сев на диван в гримёрке, взял футболку, осторожно, чтобы не растянуть ворот, надел её и расправил закрученный подол. Как только ткань, пропитанная маслом для рельефности мышц, скрыла его торс, к нему подошли двое парикмахеров. Пока они поправляли ему причёску, Рю Довон просматривал следующий концепт-лист.

— Нет! Я точно видел!

В шумной гримёрке, полной персонала, этот голос прозвучал особенно отчётливо. Рю Довон оторвал взгляд от бумаг и посмотрел в зеркало. Между двумя стилистами, стоявшими по бокам, виднелись три головы в шляпах-катах. Они сидели в ряд на длинном диване у стены, и их рост был удивительно одинаков. Пока ему укладывали влажные волосы воском и фиксировали лаком, они то и дело покашливали. Но никто в гримёрке на них не смотрел.

И сегодня они были в своих неизменных чёрных шляпах и халатах, с мертвенно-бледными напудренными лицами. Для Рю Довона они давно стали привычным зрелищем. Когда они стояли, их ноги парили в воздухе, а сейчас, сидя, они закинули ногу на ногу, и их ступни аккуратно стояли на полу. Они даже скрестили ноги в одном направлении, отчего казались единым, неделимым комплектом.

— Ври, да не завирайся. Ты же врёшь, как дышишь, веры тебе нет.

— Да вы с ума сошли! Почему вы мне не верите?! Клянусь, на этот раз чистая правда! Чха Минхёк точно прилетел и спас его, подхватив на руки, как принцессу!

— Да с чего бы Чха Минхёку помогать этому человеку? И ты вообще понимаешь, что это значит? По-нашему, это всё равно что Великий Царь погладил бы тебя по голове за хорошую работу.

— А, не говори таких ужасов. Я сюда работать пришёл, а чувствую себя так, будто на казнь иду.

— Вот именно! Это просто немыслимо. Ты точно что-то перепуталВот именно, это настолько же невероятно. Ты ошибся.

«…Кто такой Чха Минхёк?» Их разговор звучал в ушах громче и отчётливее, чем музыка, игравшая за дверью. Рю Довон, не поворачивая головы, прислушался.

— Точно. У тебя с глазами что-то не так.

— А-а-а, я с ума сойду. Точно с ума сойду. Это правда!

— Ага, Чха Минхёк должно быть, совсем рехнулся, чтобы так себя вести.

— А если правда, что тогда? Что? Если правда, поменяемся Зеркалами Кармы.

— С чего бы мне менять моё исправное Зеркало на твоё барахло, если это всё равно неправда? Бред какой-то.

«Кажется, это не та информация, которую стоит пропускать мимо ушей…» Рю Довон, глядя на невысокую стилистку, поправлявшую ему футболку, мысленно переваривал их разговор. «Этот человек», скорее всего, — он сам. А «подхватив на руки, как принцессу»…

«Я так и знал».

Может, он имел в виду тот момент, когда самозванец подхватил его, прежде чем он, одурманенный странным видением, упал? Если так, то, хоть и не в прямом смысле, но было что-то похожее. Обычно, когда говорят «подхватил на руки, как принцессу», представляют, как тебя легко поднимают, и ты оказываешься в объятиях, как в сказке. Но самозванец схватил Рю Довона так, словно ловил только что вытащенную из воды рыбу, — крепко, до хруста костей. А потом ещё и запихнул в карман какую-то бумажку, сказав при этом, чтобы он посмотрел дома, если ему интересно.

Так что «подхватил на руки, как принцессу» было явным преувеличением… но, если считать, что в целом всё сходится, то это был неожиданный шанс узнать, был ли этот Ча Минхёк — человек или нет — тем самым самозванцем.

Проблема была в том, что здесь было слишком много людей. В прошлый раз, в больнице у режиссёра Юна, он встретился взглядом с одним из них и смог поговорить, но сейчас…

— Господин Довон. Готовы? Начинаем.

— А, да.

Вошедший в гримёрку сотрудник позвал Рю Довона, прервав его размышления. Работа прежде всего. «Чха Минхёк. Его зовут Чха Минхёк…» — повторял он про себя, чтобы не забыть, и вышел из гримёрки. Сотрудники гурьбой повалили за ним.

— …Постойте-ка, что-то тут не так.

После того как Рю Довон вышел, мужчина, сидевший крайним слева, принюхался.

— Да что еще? Опять он за своё, — мужчина в центре с отвращением покосился на него.

— Нет, вы что, не чувствуете запаха? Только я один чувствую? Где-то пахнет жжёной жёлтой бумагой.

Мужчина вскочил и, как пёс, принюхиваясь, заходил по комнате, а затем направился к вешалке с одеждой. Двое других, до этого смотревшие на него с мыслью «что с ним опять не так», тоже изменились в лице. Мужчина, застывший у джинсов Рю Довона, на мгновение замер, а затем вдруг полез в карман.

— Ты с ума сошёл! Как ты смеешь трогать одежду человека!

— Если тебя поймают, нам всем крышка!

Двое других, вскочив, в ужасе пытались его оттащить, но он, не обращая внимания, полез и в другой карман, совершенно не реагируя на их отчаянные попытки его остановить. «Что же делать, если нас застукают?!» Обменявшись взглядами и решив, что так больше продолжаться не может, они уже собирались оттащить его силой, но…

— Нашёл! Смотрите! Я же говорил!

В высоко поднятой руке, словно он обнаружил редчайший дикий женьшень, был зажат помятый защитный амулет. Даже не разворачивая, можно было сразу понять, чьё имя на нём написано.

— Я же вам говорил, это Чха Минхёк! Почему вы мне не верите?!

Перед голосом, восторженно доказывающим его правоту, бледные лица двух мужчин жнецов стали серыми, как обёрточная бумага.

— Поняли мы, поняли, быстро положи на место!

— Ты дотронулся до защитного амулета! Идиот!

— И что? Думаете, он от этого истёрся? Да вы паникуете больше, чем грешники на реке Сандзу. Хмф.

— Да не в этом дело, дубина! Ты что, не знаешь, что если дотронуться до амулета, на нём останется твоё имя?! Если Чха Минхёк узнает, нас могут больше никогда не выпустить в мир живых!

В пылу спора они даже не услышали, как тихо открылась дверь гримёрки.

— Отлично! Работа и так до смерти надоела! Лучше уж в загробном мире торчать!

— Эй!

— Отдай сюда!

— Не отдам! Вы первые мне не поверили! Сначала извинитесь!

Пока они препирались, пытаясь отобрать друг у друга амулет, Рю Довон, прислонившись к закрытой двери и скрестив руки на груди, спокойно спросил:

— А что это за человек, этот Чха Минхёк?

— Что ещё за?.. Ты что, не знаешь, кто такой Чха Минхёк… Ох.

Один из троицы, рефлекторно ответив, обернулся и застыл, как камень. Двое других, дравшиеся за амулет, тоже мгновенно замерли.

— Господин Довон! Вы нашли реквизит?

— А, да. Сейчас выйду, — беззаботно ответил Рю Довон на крик снаружи и, шагнув вперёд, посмотрел сверху вниз на мужчин, которые были немного ниже его.

Его длинные, проницательные глаза, словно ленивая змея, скользнули по бледной коже одного из них, а затем остановились на помятой бумажке, зажатой между пальцами.

От одного только молчаливого взгляда Рю Довона у троицы пересохло в горле. В этом шумном хаосе он один был абсолютно спокоен.

— Прежде чем вы расскажете мне о господине Чха Минхёке, не могли бы вы представиться? Ах, и когда будете представляться, заодно ответьте, пожалуйста, почему вы без спроса роетесь в чужих вещах.

Он поочерёдно посмотрел на каждого и остановил свой взгляд на последнем.

— Особенно вы, тот, что с бумажкой.

Виновник, тот самый, что шарился в карманах Рю Довона, застыл с поднятыми руками, боясь даже дышать. На лицах мужчин, а точнее, жнецов смерти, под пристальным, нарочито неторопливым взглядом, появилась нервная судорога.

Сигарета медленно тлела в пальцах мужчины, который сидел, закинув ногу на ногу, на диване в офисе. Стоявший рядом Ким Сокхо, заложив руки за спину, искоса поглядывал на отчёты, которые тот просматривал, и с трудом подавлял растущую тревогу. «Почему так тревожно? Нет ведь причин для беспокойства, так почему?»

Глубоко затянувшись и затушив сигарету в хрустальной пепельнице, мужчина бросил свиток. Ким Сокхо, почувствовав себя так, словно швырнули его самого, вздрогнул и откашлялся.

— Где Минхёк? — раздался низкий, глубокий голос.

Ким Сокхо поспешно ответил:

— Генерал Чха всё это время был рядом с кандидатом в жнецы, сейчас, должно быть, уже летит сюда… Думаю, почти на месте.

— «Думаешь»?

Мужчина впился в него пронизывающим взглядом. Ким Сокхо, чтобы не попасть под горячую руку, поспешно исправился:

— Будет здесь минут через пять. Кстати, господин директор, может, хотите шоколада? Сегодня утром забрал, кондитер дважды сказал, что в этот раз он получился особенно удачным.

Разумеется, это была отчаянная ложь — кондитер ничего такого не говорил. Словно в ответ на старания Ким Сокхо, пытавшегося выиграть время, снаружи раздался звук с силой захлопнувшейся автомобильной дверцы. Ким Сокхо, как можно медленнее доставая коробку с шоколадом, облегчённо вздохнул.

— Похоже, генерал Чха прибыл.

Вслед за этим послышались щелчки трёх замков, и тяжёлая двойная дверь распахнулась. Войдя в офис, Чха Минхёк сразу заметил мужчину и подошёл к нему. Ким Сокхо, поставив шоколад на стол, уже успел ретироваться на своё место и делал вид, что работает, стуча по клавиатуре.

— О? Господин директор пожаловал.

Не испугавшись пронзительного взгляда, Чха Минхёк, ослепительно улыбаясь, уселся на диван и принялся разыгрывать спектакль:

— Я, ваш покорный слуга, всё это время пытался удостоиться вашей аудиенции, но был так занят, что это оказалось непросто.

— Минхёк.

— Да?

— Я слышал, ты вытряс из кумихо защитный амулет.

«Ах, И Чонъюн, ублюдок… Вот же трепло…» Он с ненавистью посмотрел на Ким Сокхо, но тот, спрятав своё огромное тело за монитором, лишь стучал по клавишам, тихо, как мышь. Чха Минхёк яростно почесал затылок.

— К кандидату в жнецы всякая дрянь липла, так что я решил предотвратить неприятности. Не поймите неправильно. Я же не могу всё время быть рядом, когда работаю, так что это была вынужденная мера. К тому же, это первый за долгое время кандидат, так что я, как командир гвардии, обязан о нём позаботиться…

— Язык у тебя длинноват.

Чха Минхёк, который без умолку излагал свои оправдания, услышав леденящий тон, тут же заткнулся. Директор улыбался, но Чха Минхёк, проведший с ним бесчисленное количество лет, прекрасно знал двойное значение этой улыбки. Сейчас нужно было не оправдываться, а каяться.

— Виноват.

Из пальцев директора вырвалась искра и подожгла кончик сигареты.

— Перепихнуться с ним хочешь?

— Что?! Ай, нет. С чего бы это?

И Чонъюн, а теперь ещё и директор спрашивают, нравится ли ему Рю Довон. Конечно, директор выразился куда прямее, но смысл был тот же. Чха Минхёк, отчаянно жестикулируя и мотая головой, отрицал всё, раздувая ноздри.

— Директор, вы же знаете, у меня очень специфический вкус. Ростом должна быть мне по грудь, с кроличьей мордашкой и весёлым нравом, иначе у меня и сердце не дрогнет. Так с чего бы моему хую дёргаться при виде какого-то мужика? Мой член твёрд как камень, такого никогда не случится.

Даже в такой ситуации его гордость за своё достоинство просто зашкаливала. Директор лишь хмыкнул в ответ на пылкие отрицания Чха Минхёка.

— Да ну?

— Конечно. Разве я посмею лгать вам, Великий Царь… то есть, директор.

Быстро докурив сигарету, директор выпустил последний клуб дыма и лениво указал на пустующее кресло Ким Сокхо.

— Сокхо.

— Да, господин.

Ким Сокхо, до этого прятавшийся под столом, обнимая свой драгоценный веер как самое дорогое сокровище, на четвереньках выполз и положил перед Чха Минхёком стопку документов. Он делал вид, что не замечает устремлённого на него яростного взгляда, и смотрел в сторону. Чха Минхёк, не веря своим глазам, уставился не на иероглифы на свитке, а на листы формата А4, плотно исписанные шрифтом «Hamchorom Batang*». Его губы задрожали.

— Эй, блять, качок хренов, это ещё что такое?!

Предчувствуя неладное, его рот без фильтрации извергал ругательства даже перед директором. Ким Сокхо, прежде чем хоть что-то объяснить, замахал руками, пытаясь успокоить Чха Минхёка, который уже пылал от ярости.

— Ничего особенного. Просто рутинная работа, которую я откладывал из-за её хлопотности… Это отчёт о незарегистрированных в ассоциации экзорцистах, которые бездумно охотились на злых духов и в итоге сами стали ими. К счастью, они не выехали за границу и не прячутся на островах. Если все воины возьмутся за дело…

Он не смог договорить, видя, с каким выражением лица, полным нескрываемой ненависти, на него смотрит Чха Минхёк. Почувствовав себя виноватым, Ким Сокхо замолчал. Чха Минхёк же, без всякого страха, обратился напрямую к директору:

— Так разве это не работа для официально зарегистрированных экзорцистов? Почему для такого пустякового дела нужно привлекать воинов?

«Дело не в том, что я беспокоюсь о Рю Довоне. Абсолютно не в том, что я вспомнил, как он чуть не проломил себе голову из-за призрака. Я же сунул ему в карман защитный амулет, так о чём беспокоиться?»

Он ещё не успел прикрепить второй талисман в его доме. Защитные амулеты, предназначенные для дома, наиболее эффективны, когда крепятся прямо на входную дверь. Даже если духи не смогут подобраться близко, пока он носит талисман при себе… Для человека дом, несомненно, гнездо и самое комфортное место. Нет ничего плохого в том, чтобы наложить двойной или тройной барьер. Главное, если этот парень собирается работать до самой смерти, то хотя бы спать он должен спокойно…

— Минхёк. Ты мне перечишь?

От этого ледяного предупреждения прищуренные глаза Ча Минхёка резко распахнулись. Кажется, он на мгновение потерял связь с реальностью.

— Э-это! Нет! Но…

— А когда это ты выбирал, какую работу делать?

— И это…! Тоже нет. Виноват.

В конце концов, Чха Минхёк, посмевший пререкаться с самим правителем Ада, с глухим стуком опустился на колени. Как бы ни был важен Рю Довон — да нет! не так уж и важен, — но сама мысль о ком-то другом в присутствии своего господина, которому предстоит служить вечно, была тяжким преступлением. Царь Ёнчхон, не удостоив взглядом своего кающегося подчинённого, пробежал глазами по другим документам, которые протянул ему Ким Сокхо.

— Это секретный документ от начальника Кё. Упомянутый человек — экзорцист, не зарегистрированный в ассоциации из-за недостаточной квалификации, но сейчас находится под защитой доброго духа. Кажется, потому, что он ещё ребёнок… Он весь покрыт призрачным ядом, к нему невозможно прикоснуться, ситуация сложная. Но при этом его имени в списке умерших нет.

— Разберись.

Документ, брошенный на колени Чха Минхёка, соскользнул и покатился по полу. Тот, не поднимая головы, тихо ответил:

— Слушаюсь.

«Эх…» — глядя на упрямого Чха Минхёка, Ким Сокхо мысленно цокнул языком. «Сказал бы просто, что хочет с ним переспать, и Великий Царь не стал бы так злиться… Зачем было врать? Ведёт себя как подросток в запоздалом пубертате. Он же знает, что если говорить нашему господину правду, то он, хоть и бывает страшен в гневе, к нам всегда снисходителен».

Затем он на мгновение представил себе тяжело дышащих, сплетающихся в объятиях Чха Минхёка и кандидата в жнецы и, содрогнувшись от отвращения, помотал головой. «Это, безусловно, самая безумная фантазия в моей жизни». А Чха Минхёк всё это время смиренно ждал лишь одного — приказа Царя Ёнчхона встать.

Глаза жгло и сушило из-за того, что линзы не снимались весь долгий день изнурительных съёмок. При каждом моргании линзы будто прилипали к векам, создавая ощущение, что они вот-вот порвутся, но поскольку кран-камера работала одним непрерывным дублем, он терпел боль до самого конца. Едва режиссёр скомандовал "Снято", Рю Довон позвал директора Кима,который уже стоял наготове с контейнером для линз и искусственными слезами.

— Глаза болят, да, Довон?

Он вскрыл одноразовую ампулу и закапал несколько капель в сухие глаза, а затем снял линзы. Уже от этого стало легче. Он вылил остатки капель в раздражённые глаза и, дав слезам протечь, избавился от ощущения песка. Менеджер Ким протянул ему открытый контейнер. Надев обратно очищенные линзы, Рю Довон взглянул на раствор и увидел плавающие там мельчайшие песчинки. «Вот почему глаза так болели, будто их режут». Когда приходилось снимать сцены, где нужно было кататься и бегать по земле, линзы всегда доставляли ему мучения.

— Господин Довон, у вас же плохое зрение, почему не сделаете лазерную коррекцию? — спросил художник-постановщик, поправлявший декорации.

— У меня сильный астигматизм, но зрение не настолько плохое, чтобы делать операцию. И у меня тонкая роговица.

— Ничего в этой жизни просто не бывает.

— И не говорите.

— У вас глаза красные, давай сделаем небольшой перерыв.

— Хорошо.

Искусственные слёзы текли так же обильно, как настоящие, поэтому к Довону подошла стилистка и осторожно припудрила ему лицо. Предусмотрительный менеджери Ким даже принёс горячий компресс, чтобы снять покраснение с глаз.

Рю Довон устроился на стуле рядом с режиссёром, где красовалось его имя. На двух больших мониторах мелькали фигуры суетящихся членов съёмочной группы. Он приложил к глазам компресс, завёрнутый в платок. Уставшие от съёмок, длившихся с пяти утра, глаза от тепла тут же закрылись, и накатила дремота.

— Да сколько мне еще стоять здесь, как в наказание, рядом с тобой? — раздался рядом раздражённый возглас.

К сожалению, это был не режиссёр. Рю Довон опустил грелку и поднял голову. Перед ним, скрестив руки на груди, с недовольным лицом стоял жнец, который несколько дней назад рылся в его карманах в гримёрке студии.

— Чем вы недовольны?

— Да ты хоть представляешь, насколько я занят? Я не могу заниматься своими делами, а торчу рядом с тобой, как фонарный столб! Я не был бы жнецом, если бы был этим доволен!

— А зачем вы без разрешения трогали мои вещи?

— Э-это!

Жнец, которому нечего было возразить, резко захлопнул рот. Рю Довон снова приложил грелку к глазам.

И почему же… куда делась та шумная орава жнецов, которая вечно крутилась возле него, когда он был свободен, и почему этот жнец остался один, словно оторванный от мира остров? На то были свои причины.

Hamchorom Batang (함초롬바탕) — это корейский шрифт, который относится к типу serif (антиквенных) шрифтов, то есть у него есть небольшие засечки на концах штрихов, как у Times New Roman в латинице. В корейской типографике такой стиль шрифтов называется "Batang" (바탕), что буквально означает "основа" или "база", и они часто используются для основного текста благодаря своей хорошей читаемости.

Вся суть этого внезапного «захвата жнеца в заложники» была такова. В тот день, в гримёрке студии, он, тайно наблюдая за их ссорой, понял, что те странные мужчины, которые слонялись поблизости и досаждали ему своими разговорами, были не просто людьми, а, как это ни абсурдно, «жнецами смерти». А предметом их спора была та самая бумажка, которую самозванец сунул ему в карман. Они называли её «защитный амулет».

Это был амулет, который могущественный человек с того света… то есть, из загробного мира… хах, — заказывал у божественного зверя или сильного шамана, вписывая своё имя. И этот амулет, как оказалось, обладал свойством отгонять всякую нечисть, включая ту странную тварь, что мучила Рю Довона.

Проблема заключалась в том, что, поскольку амулет был создан на конкретное имя, его могущественная сила исчезала, если до него дотрагивался кто-то, кроме того, кого он должен был защищать. Проще говоря, из-за того, что жнец рядом с ним в порыве гнева вытащил и помял амулет, тот утратил свою силу.

Вот так. Благодаря одному «порыву гнева» из-за того, что ему не поверили, Рю Довон стал хозяином положения. Жнецы дрожали от страха, что, если об этом узнает (по их словам) командир гвардии Ада, Чха Минхёк, он их на куски разорвёт. Поэтому Рю Довон любезно предложил:

«Тогда, господин жнец, вы просто будете рядом со мной вместо этого амулета, хорошо? А я, в свою очередь, сохраню это в тайне от господина Чха Минхёка».

Конечно, тон был любезным, а форма — предложением, но по сути это была самая настоящая угроза, и он, простой смертный, не только не испугался жнецов, которые провожали души умерших, но и шантажировал их. Это шло вразрез с мнением И Чонъюна, который считал, что близкие отношения с Чха Минхёком сделают его мишенью для травли со стороны других жнецов.

Двое других жнецов, не причастных к порче амулета, в ужасе открестились от своего товарища и сбежали, оставив его одного. Так, из-за одного порыва гнева, жизнь этого жнеца пошла наперекосяк, и со следующего дня он стал тенью следовать за Рю Довоном. А работа его состояла лишь в том, чтобы быть рядом и следить, не появятся ли странные твари… так он, рыдая, доложил своему начальнику, капитану жнецов И Чонъюну. На что хладнокровный И Чонъюн отрезал одним махом:

«Сам натворил, сам и расхлёбывай».

Вот так. Командир жнецов не спас его, а, наоборот, бросил в самое пекло. Поэтому жнец, давясь слезами, исполнял роль слуги при Рю Довоне.

— Мне сегодня на выход в час Часи. После этого разбирайся сам. Я ухожу домой.

Но самое главное, Рю Довон был до смерти скучным. Когда жнецы собирались вместе и приходили поглазеть на него, он казался им принцем, сошедшим со страниц сказки. Но когда один из них стал его тенью, его вторым менеджером, он оказался очень, очень, очень…! Очень скучным. Просыпался в одно и то же время, убирал спальню, тренировался, снова тренировался, на завтрак ковырял какую-то траву, а потом, когда появлялся тот некрасивый человек, садился с ним в машину и только и делал, что работал.

Только работа! И даже перед сном он убирался! За свою жизнь жнеца он видел всяких людей, но человека, у которого совсем не было хобби, — впервые. А с какой же одержимостью он относился ко времени! Если его планы не выполнялись в точно отведённое время, он становился совершенно другим человеком.

Он становился настолько раздражительным, что жнец понимал, почему тот глупый менеджер Ким боялся к нему подойти. Впервые за всё время после пересечения реки Сандзу жнец боялся человека.

— Как вас зовут?

Но стоило ему вернуться в свой график, как он тут же становился мягким, как в тот день, когда они видели его в толпе, и задавал вопросы с ласковой интонацией. Жнец искоса на него посмотрел.

— А почему я должен тебе говорить своё имя?

— Тогда мне и дальше называть вас «господин жнец»? Как вам будет удобно. Ах, рука болит. А у вас, господин жнец, руки тёплые?

Он опустил грелку и посмотрел на него снизу вверх своим безмятежным, как у небесного хранителя, лицом, и жнец невольно засмотрелся. Красив, чертовски красив. Вот это — чистая правда. Не зря они всей толпой ходили на него поглазеть.

У Рю Довона была внешность, которая снимала любую усталость. Жнец прекрасно понимал чувства фанатов, которые часами стояли в очереди, чтобы получить его автограф и подержать за руку. Он и сам невольно протянул руку, касаясь век Рю Довона.

— Н-ну что, т-тепло?

— Нет, холодные. Не очень, — прервал его размышления монотонный ответ.

Жнец, очнувшись от наваждения, с отвращением отдёрнул руку. Рю Довон, не обращая на него внимания, обсуждал с подошедшим режиссёром только что отснятую сцену.

— Господин Довон, сегодня успеем записать звук?

— Да, у меня больше нет планов, так что успеем. Можем и задержаться.

— Тогда после твоих сцен заскочим в студию звукозаписи минут на тридцать.

— Хорошо.

Рю Довон молча кивнул, глядя на своё изображение на мониторе. Он знал, что ассистент режиссёра снимает их со спины так, чтобы в кадр попало его именное кресло, но не оборачивался. На этом видео не будет видно надувшегося жнеца. Ведь никто, кроме него, его не видел.

Рю Довон быстро приспосабливался к переменам. Сколько бы он ни сомневался в природе странных тварей и мужчин, сколько бы ни отрицал, ходя на консультации к психиатру, реальность не менялась. Так можно было дойти до предела. Когда он понял, что игнорирование больше не выход, он решил пойти напролом.

Избегание и игнорирование — разные вещи. Если бы в мире был выбор только между худшим и лучшим, Рю Довон всегда выбирал последнее. Для начала он решил разобраться со жнецом, который не отходил от него ни на шаг. А самозванец, загадочное существо по имени Чха Минхёк, — это следующий этап. Раз уж реальность оказалась такой невероятной, то для душевного спокойствия нужно было самому её понять и принять.

Твари, жнецы, Чха Минхёк. Нужно было выяснить, почему они вьются вокруг него, чтобы сделать следующий шаг. А для этого нужно было «растопить» этого податливого жнеца, действуя по своим правилам.

На площадку заехал ещё один фургон, подняв облако пыли. Рю Довон крепко зажмурился а когда пыль немного улеглась, закапал в глаза по две капли искусственных слёз. На то короткое мгновение, пока его глаза были закрыты, в памяти промелькнули жаркое тепло и крепкие объятия Чха Минхёка, обнимавшего его в темноте.

— Эй, Довон.

Уже ставший знакомым постановщик боевых сцен помахал ему рукой. Вслед за этим послышалось недовольное бормотание жнеца о том, что у него чертовски много знакомых. Рю Довон, немного подумав, взмахнув полами своего халата, подошёл к режиссёру.

— Режиссёр. У меня к вам есть одна просьба.

— А? Какая? Говори.

Благодаря этому воспоминанию, он вдруг понял, что не видел его вот уже четыре дня, и нервно пошевелил губами.

В это самое время Чха Минхёк вместе со своими воинами уже четвёртый день рыскал по всей стране в поисках незарегистрированных экзорцистов из отчёта, и сейчас устроил небольшой привал. В таких случаях они не пользовались человеческим транспортом — куда быстрее было в буквальном смысле пересекать горы и реки. Используя врата, разбросанные по всей стране, они перемещались между регионами, прибегая к транспорту лишь при необходимости. В итоге донесения от расторопных воинов одно за другим поступали в Зеркало Кармы.

— Один в Ансоне, пойман.

— Двое в Хамъяне, пойманы. Нашёл тут заблудившегося и ревущего во весь голос маленького токкэби, забираю с собой.

— В Наджу тоже плюс один~

— Эй, что за дела в Канныне?! Почему здесь так много водяных демонов? Ещё чуть-чуть, и тут будет пир для мертвецов. Пришлите кого-нибудь на подмогу.

— Командир! Я пойду!

Чха Минхёк, сидевший на корточках на валуне, с тоской слушал эти громкие голоса. Ему больше некуда было податься — он в одиночку уничтожил в пять раз больше злых духов, чем все его воины вместе взятые.

Ненавидел Чха Минхёк не саму охоту, а отчёты. Поймать одержимого злым духом человека — дело нехитрое. Проблема была в необходимости составлять отчёты по каждому такому делу. Ким Сокхо, ссылаясь на приказ директора, на этот раз потребовал, чтобы он писал всё сам. Вдобавок ко всему, готовые отчёты нужно было утверждать у дотошного Кё Субока, так что Чха Минхёк, с одной стороны, молился, чтобы эта работа никогда не кончалась, а с другой — мечтал поскорее с ней разделаться.

Чха Минхёк пожевал безвкусный мышиный горошек и сплюнул.

— Как он там, интересно, жив-здоров?

Слова вырвались сами собой. Этот наглый кандидат в жнецы, чьё тело было защищено амулетом с именем самого командира гвардии, уже четыре дня не выходил на связь. Второй амулет всё ещё лежал у Чха Минхёка за пазухой.

«Он что, не проверил карманы? Надеюсь, не выбросил. Уж лучше бы просто забыл и постирал вместе с одеждой». Он не мог ничего толком объяснить, потому что рядом были люди, и сразу после спасения ушёл, но прошло уже четыре дня, а от него ни слуху ни духу. Его так распирало любопытство, что он готов был сойти с ума. Конечно, он и понятия не имел, что один амулет был уничтожен благодаря одному жнецу. А И Чонъюн о таком никогда бы не проговорился.

Посмотреть через Зеркало Кармы?.. Но господин уже сделал ему предупреждение по этому делу, так что нужно было быть осторожным. Как бы то ни было, Чха Минхёк был преданным подчинённым.

«И что делать?» Сидя на корточках на огромном валуне, он срывал первую попавшуюся траву и жевал её. Даже если она была ядовитой, ему ничего не грозило, так что он не привередничал. У врат в горе, где они остановились, курить было нельзя, а чтобы занять чем-то рот, нужно было что-то жевать.

Прибежавшая в поисках еды белка покрутилась возле него, схватила упавший с дерева орех и удрала. Чха Минхёк, долго и напряжённо жевавший траву, вдруг замер.

«…Может, позвонить ему первым? И как я раньше не додумался?!»

Но стоило ему выхватить свой допотопный мобильник, как на экране загорелось "вне зоны действия сети". Его лицо мгновенно помрачнело, и он уже собирался сунуть в рот новую травинку, когда раздался звонок. Странно, ведь только что было написано "нет сети", а теперь в сгущающемся мраке леса зловеще зазвучала стандартная мелодия.

Чха Минхёк, пошарив по карманам, понял, что по счастливой случайности захватил с собой рабочий телефон номер 8, и мысленно возликовал. Раз звонок дошёл до него, значит, и он сможет позвонить.

— Алло.

— Это Рю Довон.

Чха Минхёк резко вскочил. Стоя на валуне, он увидел вдалеке догорающее зарево заката.

— А, чего тебе? — он старался говорить небрежно, будто совсем и не ждал этого звонка, и даже намеренно понизил голос.

Рю Довон на другом конце трубки буднично изложил свою просьбу:

— Хотел бы встретиться, поэтому звоню узнать, можно ли мне прийти туда, где мы виделись в прошлый раз.

«Туда же… значит, в офис». Чтобы добраться отсюда до офиса, нужно было пересечь несколько врат, а чтобы снять барьер на развязке Мугван, потребуется время. И, что ещё хуже, если там окажутся Ким Сокхо или И Чонъюн, они опять начнут нести всякую чушь. Чха Минхёк, лихорадочно соображая, принял решение.

— Я буду у тебя дома в течение двух часов. Позвоню — выходи.

— Вы знаете мой адрес?

— А похож я на того, кто его знает? — самоуверенно бросил он.

Солнце окончательно скатилось за горизонт с выдохом Рю Довона. Гора погрузилась в безмолвную, непроглядную тьму. Вой диких зверей эхом отражал внутреннее смятение Чха Минхёка.

— А как же вы тогда узнали, в какой я больнице? И о студии, кстати, тоже?

— Тогда у меня были свои методы.

«Конечно, я и сейчас могу воспользоваться Зеркалом Кармы, просто из вежливости этого не делаю».

— Дома слишком много посторонних глаз. Я пришлю вам адрес другого места сообщением.

«Что? Посторонних глаз? То есть, несмотря на защитный амулет, к нему всё ещё липнет всякая мелочь?» Чха Минхёк мгновенно забыл о своей напускной невозмутимости и уже готов был выхватить меч, но его голос, в отличие от кипевшей внутри ярости, прозвучал ровно и потонул в ночной тишине.

— Пока меня не было, ничего не случилось?

Последовала короткая пауза, а затем Рю Довон кратко ответил:

— Случилось . Многое.

Он бросился к вратам раньше, чем успел закончиться разговор.

Завершив очередной прекрасный день в мире людей, Ким Сокхо, напевая, возвращался домой. Огромные сакуры, настолько большие, что их невозможно было обхватить руками, весной покрывались пышными цветами, осыпая всё вокруг розовым дождём. Опавшие лепестки красиво устилали дорогу. Он знал, что Чха Минхёк, ответственный за уборку, будет потом подметать их и ворчать, что не видит в этом мусоре ничего красивого, но Ким Сокхо всё равно любил мир людей с его чётко выраженными временами года больше, чем унылый загробный мир.

Его тело, казавшееся грузным из-за мышечной массы, осторожно перелезло через забор из колючей проволоки. В отличие от Царя Ёнчхона или Чха Минхёка, которые приземлялись эффектно и грациозно, Ким Сокхо, для которого безопасность была превыше всего, предпочитал приземляться не красиво, а без травм.

Внутри, у подножия горы, тоже росло несколько сакур. Ким Сокхо, продолжив свою прерванную песню, посмотрел на цветы, которые в темноте казались ещё ярче.

— Ух ты. Как красиво.

«Может, сфотографировать?» Всё равно никого нет. Он достал телефон, чтобы сфотографировать дерево, как вдруг что-то выскочило изнутри, пронеслось мимо него, перепрыгнуло через забор и с невероятной скоростью помчалось прочь.

— …А? Что это сейчас было?

Ким Сокхо, растерянно стоявший с телефоном в руке, уже собирался снова лезть через забор, но замер. Гора Мугван, за исключением деревьев и растений у подножия, была мёртвой. В этих руинах, где остались одни лишь врата, не могло быть животных. Он ухватился за прутья забора, и тут его взгляд упал на человека, одетого в небесно-голубую рубашку и джинсы – тот напоминал узника, запертого в тюрьме. Глаза Ким Сокхо, обладавшие острым зрением, загорелись.

— А?! Генерал Чха!

В ответ Ча Минхёк, который сломя голову мчался к своей машине, брошенной не на обочине, а прямо посредине разделительной полосы, резко обернулся.

— Ты уже закончил работу? Не может быть!

Даже такая рутинная работа должна была занять как минимум неделю, а он вернулся за четыре дня! Определённо, характер и способности Чха Минхёка поменялись местами. Если он так быстро справляется с работой, то даже директор, чей характер ещё хуже, чем у него, может проявить снисхождение. «Значит, генерал Чха не совсем с ума сошёл из-за этого кандидата в жнецы». Ким Сокхо с облегчением вздохнул и уже собирался сказать, что втайне поможет ему с отчётами, как вдруг Чха Минхёк подал ему какой-то безмолвный знак.

— Что такое?

Чха Минхёк указал на Ким Сокхо, а затем провёл пальцем по своим губам, от одного уголка к другому. «То есть, это… значит, „молчи в тряпочку“…? Почему?! Что он задумал, раз велит мне молчать?!»

— Эй, э-э! Генерал Чха! Куда ты! Подожди!

Тревога захлестнула его с головой. Ким Сокхо стряхнул с волос опавшие лепестки сакуры, поспешно перелез через забор и побежал к машине Чха Минхёка. Но догнать машину, которая, едва открылись врата развязки Мугван, рванула с места с такой скоростью, будто за рулём сидел последний герой человечества, он не смог.

«Что, что он…!» Ким Сокхо, задыхаясь, смотрел вслед исчезнувшей машине.

— Да что он творит!..

Чха Минхёк, бросив взгляд в боковое зеркало на удаляющегося Ким Сокхо, увеличил громкость радио. Вся эта ситуация, когда он, как бульдозер, прорывался через врата и гнал машину, была абсурдной, но в то же время его подгоняла спешка. И в этот момент его отвратительные навыки вождения проявились во всей красе: он мчался по первой полосе скоростной трассы, словно арендовал её, а когда впереди идущая машина не уступала дорогу, он яростно бил по клаксону.

— Эй! Мудозвон, с яйцами с горошину! Какого хрена ты на этой развалюхе выперся, а ну свалил с дороги! — заорал он, опустив все стёкла в машине.

Элегантная классическая музыка из радио служила диссонирующим фоном для его отборной брани. Видимо, услышав это причудливое сочетание,водитель впереди включил поворотник и перестроился на вторую полосу. Чха Минхёк, высунувшись в окно пассажирской двери, заорал ему вслед:

— Ты, блять, на педаль газа рукой, что ли, давишь?! Если ползёшь, как черепаха, нехуй соваться на первую полосу, понял, ублюдок?!

— Чё, сука?! — взревел водитель той самой машины, высунув из окна руку, сплошь покрытую угрожающими татуировками.

Но автомобиль Ча Минхёка, мчавшийся так, словно собирался вот-вот взлететь, безраздельно властвовал на дороге, а ругательства оппонента долетали до него блеклым эхом: «ска, ка, а…», и вскоре растаяли вдали.

В его мыслях был только Рю Довон.

Классическая мелодия, лившаяся из радиоприемника, стихла, и её сменил мягкий голос диджея.

[Вы только что прослушали Одиннадцатую фортепианную сонату Моцарта. Весьма известное произведение, не правда ли?]

«Ах, Моцарт, понял бы ты мои чувства?» — Чха Минхёк жаждал вызвать из небытия композитора этой волнующей классики и задать ему свой вопрос. — «Я спросил, случилось ли что-то, пока меня не было, а он ответил: “многое”. Что значит “многое”? Не должно быть много, так почему же “многое”? Я же к Кумихо ходил, расшаркивался перед ней, достал защитный амулет, чтобы с ним ничего не случилось. Тогда почему что-то случилось? Он же должен был просто заниматься своей актёрской игрой, в которой так хорош. Какие другие дела у него появились?»

Тревога. Какое к чёрту спокойствие? Это чувство уляжется, только когда он встретится с Рю Довоном и убедится, что тот в порядке. Чха Минхёк мчался сквозь рассвет, демонстрируя свой виртуозный, а может, и бездарный стиль вождения, — отличить было невозможно. На дороге он был настоящим отморозком.

Место, адрес которого дал Рю Довон, находилось у широкой набережной. Бросив машину на общественной парковке, Чха Минхёк с мечом в руке выскочил и огляделся. Вдоль дороги пышно цвели сакуры. Но у Чха Минхёка, в отличие от Ким Сокхо, не было и тени романтизма, чтобы фотографировать или восхищаться цветами. Он просто торопливо шагал по безлюдной дорожке, в поисках Рю Довона.

Рассветная набережная была пустынной и мрачной. Прохладный утренний ветер проникал под расстёгнутую рубашку. Любой, кто встретил бы в этот час мужчину с мечом и свирепым выражением лица, наверняка бы упал в обморок. Но Чха Минхёк, не ведавший о чужом страхе, был в отчаянии, как никогда в жизни.

Рю Довона не было видно. Он широкими шагами сбежал по каменной лестнице. В нос ударил запах речной воды. «Он сказал, где-то здесь. Чёрт, где этот теннисный корт? Почему такая штука вообще есть на берегу реки? Зачем играть в теннис на реке? Иди на теннисный корт и играй там».

Но тут.

— Ха?..

Шаги Чха Минхёка замерли. Неподалёку виднелся освещённый теннисный корт. И там, как и по дороге сюда, росла сакура. Под ней стоял Рю Довон в удобной одежде и смотрел на дерево. На запястье у него висела сумка, из которой торчали тамбурин и палочка для сого. Опавшие лепестки сакуры нежно опускались на его чёрные волосы и широкие плечи.

«Да. Мужчина с широкими плечами и крепкими мускулами. Настоящий мужчина. Человек-мужчина». Чха Минхёк определённо смотрел на мужчину. И он, обладающий таким твёрдым и определённым вкусом, бросил все свои дела и сломя голову примчался сюда из-за этого… этого надёжного мужчины. Его рука, смахивающая с волос и плеч лепестки, была грубой, но почему-то этот жест показался ему таким же изящным, как и падающие лепестки. «Изящным? Изящным? Что за бред? Красивый — так красивый, почему он кажется изящным? Чушь какая-то…»

…Ах. Внезапно Чха Минхёк схватился за грудь. Ощущение, будто его неистово терзают наждачной бумагой, спустилось от подбородка по жилистой шее и достигло в груди. Боль, сравнимая с отрыванием всех конечностей разом. Нечто похожее он испытал, когда его притащили в зал суда по делу Царя Ёнчхона, и он бесновался, крича «отпустите!» Та же пронзающая агония впилась в грудь, а затем резко вырвалась наружу.

— Что это такое…

Он невольно принялся колотить себя по груди, где разлилась невыносимая боль. Сердце, чьи удары он даже в человеческом облике редко замечал, теперь бешено колотилось. Предрассветное небо, затянутое тучами, будто накрыло его зрачки пеленой, и все вокруг стало мутным, а в глазах мелькали вспышки, словно ударила молния.

— Блять, да что это?

Но странности происходили и со слухом: классическая музыка, игравшая по радио, пока он ехал сюда, снова зазвучала в его голове.

[Вы только что прослушали Одиннадцатую фортепианную сонату Моцарта. Весьма известное произведение, не правда ли?]

Мягкий голос диджея, представлявшего композицию, словно витал в воздухе. Под захватывающие звуки фортепиано в груди начало болезненно ныть. Затуманенный взгляд Ча Минхёка постепенно прояснялся, а нечто призрачное, что прежде застилало его глаза, переместилось за спину Рю Довона, излучая неземное сияние.

— Ха…

Впервые в жизни он видел этот ореол. Чха Минхёк едва не выронил меч, что был дороже самой жизни. К счастью, он быстро пришёл в себя и не уронил его, но сердце не успокаивалось, а билось всё быстрее. Словно барабан, бьющий в набат перед выступлением войска, переместился ему в грудь.

— Ты, почему, нет, ты почему там…

Вдобавок ко всему, он начал позорно заикаться. Произошло беспрецедентное событие, которого не случалось за всю его долгую жизнь. Чха Минхёк был так поражён самим собой, что закрыл глаза рукой, в которой не было меча. Когда зрение оказалось заблокировано, стук сердца стал ещё громче.

Цветы сакуры, которые он никогда в жизни не считал красивыми, сейчас казались ему необыкновенно прекрасными. Те самые лепестки-мусор, что падали на Рю Довона.

«Этого не может быть. Рю Довон высокий, почти одного роста со мной, у него не миловидная внешность, и кокетства в нём нет ни капли. Нет ни одной причины для волнения. Так почему… нет, это, должно быть, потому, что я увидел его ночью».

Веки горели от жара ладоней.

«Я же клялся Царю Ёнчхону, что мне не по нраву такое, так какого чёрта у меня сейчас сердце так колотится?»

— А, вы пришли?

Сладкий голос Рю Довона пощекотал слух. Хоть Ча Минхёк и закрыл глаза рукой, он отчётливо чувствовал, как взгляд Рю Довона медленно скользит сверху вниз, от макушки до кончиков пальцев, задерживаясь на мече. По всему телу пробежали отвратительные мурашки, и он, почесав ни в чём не повинную руку, поморщился от отвращения. Во рту скопилась вязкая слюна. Чха Минхёк, делая вид, что сдался под напором чужого взгляда, опустил руку. Рю Довон, не отрывая глаз, пристально следил за движением его ладони.

«Вот чёрт!». Ругательство, готовое сорваться с языка, застряло в горле. Рука, грубая и покрытая шрамами, сжалась на рукояти меча. Во взгляде Чха Минхёка читалось глубокое потрясение.

— Ты…

Рю Довон был цел и невредим. Значит, не зря он мчался сюда как сумасшедший. Убедившись собственными глазами, что на Довоне нет ни единой царапины, Чха Минхёк с облегчением опустился на землю. И не мог поверить в то, что его ноги предательски подкосились. Его зрачки расширились, а глаза широко распахнулись от пережитого шока.

— Вы в порядке?

Встревоженный Рю Довон подбежал к нему и, опустившись на корточки, схватил его за плечи. Когда его лицо оказалось в считанных сантиметрах, у Чха Минхёка перехватило дыхание. Он беззвучно открывал и закрывал рот, прежде чем выдохнуть одно-единственное слово:

— Охренеть…

«Вот дерьмо».Раньше он лишь догадывался, но теперь получил неопровержимое подтверждение. Во всём теле была объявлена тревога. Чха Минхёк был настолько ошеломлён, что не мог выдавить ни звука. Ему хотелось заклеить себе рот скотчем или суперклеем, потому что он боялся, что, открыв его, он выпалит не просто «ты мне нравишься», а «я в тебя влюблён». В конце концов, он просто зажмурился.

— А-а-а!

Жнец, наблюдавший за этой сценой из-за футбольных ворот, вдалеке от теннисного корта, зажал себе рот и закричал. «Ребята, Чха Минхёк! Чха Минхёк! Чха Минхёк!» Ему хотелось немедленно броситься к своим коллегам-жнецам и выложить им всё, что он видел. Что тот самый, Чха Минхёк, неотёсанный подчинённый Царя Ёнчхона, в котором не было ни капли вежливости, влюбился в человека и рухнул перед ним на колени!

— Так вот зачем ему был нужен тот защитный амулет! Кошмар!

Его настигло великое прозрение. «А я-то думал, с чего бы этому психопату понадобился защитный амулет!»

Он твёрдо пообещал Рю Довону, что будет прятаться подальше, когда тот встретится с Чха Минхёком, и благодаря этому стал единственным свидетелем этой сцены. И «подхватил на руки, как принцессу» было правдой, и защитный амулет он достал, потому что влюбился! Он вспомнил своих коллег, которые не верили ему, и его охватила ярость. «Смотрите, я был прав!» Кусая пальцы, он ходил кругами у ворот, а затем, приняв решение, сжал кулаки.

Был только один человек, который поверит его словам. Ему было всё равно, расскажет ли Рю Довон Чха Минхёку о том, что он трогал амулет. Для него, переполненного азартом, это было неважно. К тому же, час Часи уже прошёл, а это означало, что наступил конец рабочего дня! Оглядевшись в поисках ближайших врат, жнец взмыл в воздух.

Рю Довон достал принесённую с собой воду. Чха Минхёк выглядел невероятно злым, и он, не решаясь заговорить, ждал, пока тот успокоится. Он просто убивал время, глядя на мотыльков, кружившихся у фонаря на пустом теннисном корте. Он и сам удивился, когда внезапно появившийся Чха Минхёк, увидев его, потерял дар речи, а затем и вовсе рухнул на землю.

Но Чха Минхёк не заметил удивления Рю Довона. Ситуация была совершенно иной, чем при их встрече в больнице. Тогда, хоть он и появился внезапно, они оба вели себя спокойно. А сейчас его реакция была настолько бурной, что он не знал, что и делать.

«Почему он посмотрел на меня с таким ужасом?»

Поскольку тот всегда был груб и равнодушен, он и сегодня ожидал от него чего-то подобного, но Чха Минхёк, встал, отряхнувшись, даже не посмотрев на него. Полная противоположность их предыдущим встречам.

Но Рю Довон тоже повидал достаточно людей, чтобы устать от них. Хоть ситуация и отличалась, он часто сталкивался с фанатами, которые стеснялись и отводили взгляд, и знал, как с этим справляться. Например, следовать за направлением их взгляда, заставляя смотреть в глаза.

— Вы не могли бы посмотреть на меня?

Здесь он добавлял лёгкую улыбку и кокетливый тон. Тогда фанаты, покраснев, смущённо поднимали глаза. Чха Минхёк, вздрогнув, отреагировал так же. Он пытался уйти от взгляда Рю Довона, но в конце концов был вынужден посмотреть на него прямо, словно в игре в гляделки. Его глаза, как и в прошлый раз, были красноватыми. Очень странный цвет. Тёмные, но с вкраплениями красного.

— Хотите воды?

Рю Довон открыл бутылку с водой и протянул ему. Это тоже был один из приёмов, чтобы снять напряжение у фанатов. Чха Минхёк, убедившись, что на бутылке нет конденсата, принял её с кислой миной. Их взгляды разошлись.

Рю Довон, привыкший к встречам с поклонниками, прекрасно знал, как завоевать их симпатию. И поэтому реакция Чха Минхёка казалась ему необычной. Конечно, Чха Минхёк — не фанат, но… это была и не симпатия, и не антипатия, а что-то среднее. Но и на поведение людей из индустрии это тоже не было похоже. Реакции обычных прохожих, случайно его узнавших, тоже были предсказуемы, так что эта ситуация ставила его в тупик.

Единственный тип человеческих отношений, с которым Рю Довон не сталкивался, была «дружба». Смог бы он понять это, если бы у него был хотя бы один человек, которого он мог назвать другом? Нет, да и можно ли было вообще назвать их отношения с Чха Минхёком дружбой? Как ни посмотри, это была не она. В итоге, Чха Минхёк оказался для него в какой-то третьей, неизведанной категории.

— …Долго ждал?

Наконец он, не заикаясь и без ругательств, задал вполне нормальный вопрос. Рю Довон, отбросив лишние мысли, с улыбкой покачал головой.

— Нет. Вы же пришли вовремя, режиссёр.

— Да какой из меня, к черту, режиссёр?

Ответ был похож на жалобу. Рю Довон и сам не мог подобрать подходящего обращения и назвал его режиссёром просто по привычке.

— Ваше имя ведь Чха Минхёк, верно? — невозмутимо спросил он. Левая бровь Чха Минхёка, достававшего сигарету, дёрнулась. Так он обычно реагировал, когда был чем-то недоволен.

— Кто тебе сказал моё имя? Кто к тебе приходил?

«Если это И Чонъюн, я ему руки поотрываю и насажу на кол у реки Сандзу». Рю Довон, видя его свирепый вид, медленно моргнул. «Чёрт, опять линзы». Прежде чем ответить, он достал из спортивной сумки футляр для очков и контейнер для линз, что лежали под тамбурином и палочкой для сого.

— Я целый день носил линзы, глаза ужасно болят. Минутку.

Когда Рю Довон снял линзы и надел очки, у Чха Минхёка дёрнулась уже обе брови, сойдясь на переносице. Всего лишь одна деталь – очки, но он совершенно преобразился, став воплощением интеллектуала. Пытаясь прикурить, он переложил сигарету изо рта в пальцы. И опять во рту скопилось столько слюны, что пришлось давиться. Сидя рядом на лавочке, где осыпались лепестки сакуры, и наблюдая, как этот здоровяк возится с линзами, Чха Минхёк чувствовал, как у него дрожат ноги.

— Т-так кто сказал тебе моё имя?

Когда он нарочито попытался вести себя надменно, Рю Довон, щёлкнув по выпирающему из спортивной сумки тамбурину, протянул руку к Чха Минхёку. Тот инстинктивно приготовился к защите, но его рука неловко замерла в воздухе. «Что я делаю? От кого защищаюсь?..»

Мозолистая от долгих тренировок рука слегка коснулась щеки Чха Минхёка и тут же отстранилась. Чха Минхёк с трудом удержался, чтобы не разинуть рот.

— У вас тут лепесток.

Он сдул с пальца лепесток, что был меньше ногтя. Ча Минхёк так стиснул бутылку с водой, что струя вырвалась фонтаном, окатив его руки, колени, скамейку и даже землю.

— Эй. Ты думаешь, я шучу?

Он больше не мог терпеть. Это зудящее чувство сводило его с ума. Его собственные несвойственно робкие движения вызвали у него приступ омерзения, и он, сам того не желая, создал напряжённую атмосферу.

Он примчался сюда сломя голову из-за одного звонка. Этого унижения было достаточно. Дальше выставлять себя идиотом было нельзя. Чха Минхёк собрался с мыслями, пытаясь вернуться к своему обычному хладнокровному и сильному "я".

Но каждый раз, как он пытался это сделать, перед глазами всплывала сцена, как он, потеряв голову от вида Рю Довона под сакурой, позорно рухнул на землю. Это была чёрная страница его истории, которую можно было бы смаковать тысячу лет. Хотелось утопиться в луже. «Надеюсь, никто не видел. Если кто-то видел, я ему глаза выколю. Серьёзно. И что это за запах? Воняет какой-то тухлятиной».

Знал ли Чха Минхёк о его смятении или нет, но Рю Довон не дрогнул, даже когда атмосфера накалилась. Он лишь покачал головой.

— Не знаю, шутите вы или нет. Но вот это…

Он достал из внутреннего кармана сумки помятую жёлтую бумажку и протянул её. Это был защитный амулет. Но Чха Минхёк смотрел не на него, а на мозоли, покрывавшие ладони Рю Довона. За столь короткое время тренировок с тамбурином и палочкой, на его руках образовались мозоли, идеальные для владения мечом. Это были следы его усердия.

— И что с ним?

— Мне интересно, почему вы мне его дали. Можете ответить?

Это было давление, обёрнутое в вежливую просьбу. Так же, как и тогда, когда он заставил жнеца, осквернившего амулет, остаться рядом. Сигарета, зажатая между пальцами Чха Минхёка, сломалась пополам. Рю Довон спросил не о значении амулета, а о причине, «почему».

Чха Минхёк, никогда в жизни не проявлявший заботы о чувствах собеседника, впервые замешкался.

«Ты в следующем месяце закончишь свою человеческую жизнь и станешь жнецом смерти в Аду. Мне приказали безопасно доставить тебя туда (плевать, по какой причине ты туда попадешь), а поскольку я чертовски занят, то использовал свой собственный метод».

Почему эти простые слова так сложно произнести?

Его разрывало от досады. «Неужели те, кто раньше молчали передо мной и получали по морде, чувствовали то же самое?» В горле застрял комок из тяжёлого предрассветного тумана. Раздражающий запах становился всё сильнее.

— …Раз дали, так и держи при себе. Что за вопросы?

В конце концов, он смог выдавить из себя лишь это. Сказав, он и сам невольно усмехнулся. Рю Довон, на мгновение задумавшись, кивнул.

— Хорошо. Вы же не стали бы давать мне то, что причинило бы мне вред, господин режиссёр?

— Да за кого ты меня принимаешь? И, эй, подожди-ка.

Чха Минхёк вцепился в запястье Рю Довона, когда тот собирался убрать амулет обратно в сумку. Когда тот пошевелил рукой, странный, раздражающий запах пошёл именно оттуда. «Чёрт, я-то думал, откуда так воняет, будто кто-то в реке Сандзу искупался, а это от амулета в руках Рю Довона». Это означало, что кто-то дотронулся до амулета, осквернив его.

Кумихо, создавая амулет с кровью Чха Минхёка, вложила в него заклинание, так что на нём должна была остаться только аура Рю Довона, объекта защиты. Лицо Чха Минхёка окаменело.

— Эй. С кем ты встречался за эти четыре дня?

В отличие от недавнего момента, его тон стал натянутым и угрожающим. И взгляд изменился. Рю Довон, чьё запястье было схвачено, не отвечал. Сила была нечеловеческой. Его просто держали за запястье, а ощущение было такое, будто на него давит огромный кусок железа. Без преувеличения, если бы Чха Минхёк повернул руку, кость бы легко сломалась. Покрасневшее запястье заныло. Он предчувствовал, что через несколько часов появится синяк. И схватили его за правую руку, которую он так часто использовал в сценах с мечом. Рю Довон не стал вырываться, а просто посмотрел на Ча Минхёка и попросил:

— Отпустите, пожалуйста. Больно.

— Тот, кто трогал это, он тебе и моё имя сказал?

Это был правильный ответ, но Рю Довон и на этот раз промолчал. Обещание, данное жнецу, было важнее. Можно было бы, конечно, всё рассказать и наплевать на безопасность жнеца, но, вспомнив его бледное, дрожащее лицо, когда он упоминал этого человека, он не мог так просто открыть рот. Не из жалости, а из-за боязни, что на него самого падёт тень.

К тому же, за эти четыре дня, пока жнец был рядом, он не видел никаких странных тварей, и всё было на удивление спокойно. Будь у него возможность, он бы хотел, чтобы жнец оставался его телохранителем как можно дольше, хотя бы до конца съёмок фильма.

Проблема была в том, что Чха Минхёк был из тех, кто шёл напролом. Восприняв молчание Рю Довона как подтверждение, он резко вскочил.

— Куда вы? — спросил Рю Довон, вскакивая следом.

Освобождённое запястье болело от одного прикосновения, и он мог лишь бессильно его опустить. «Это же помешает съёмкам». Чха Минхёк процедил сквозь зубы:

— Поймать и убить одного ублюдка.

Он на мгновение забеспокоился о судьбе жнеца, но, сохраняя спокойствие, развернул Чха Минхёка за плечи. Более того, он нежно погладил его по руке, словно успокаивая фаната, который от волнения не мог вымолвить ни слова. От этой неожиданной "техники” губы Чха Минхёка дрогнули, создавая безмолвный поток, предположительно, ругательств. Казалось, отпусти он его руку, тот сорвётся с цепи и бросится в бой.

— Я не хочу сейчас вас никуда отпускать. Я пожертвовал сном, чтобы встретиться с вами, режиссёр, а вы хотите меня бросить?

Рю Довон намеренно закатал правый рукав. Запястье, которое сжимал Чха Минхёк, постепенно окрашивалось в лиловый цвет. Цветом, похожим на предрассветное небо. Чха Минхёк, опустив взгляд, тяжело выдохнул.

— …Ты же сказал, что много всего случилось.

Вид изуродованного запястья всё же задел его совесть, и выражение его лица смягчилось. Рю Довон пожал плечами.

— А, это я сказал, потому что хотел встретиться поскорее

— Да ты, сука, где такие фокусы выучил… А? Что ты сказал? — Чха Минхёк, который рявкнул на автомате, как на своих подчинённых, опешил и глупо переспросил.

— Я по-своему торопился, — ответил Рю Довон.

Зрачки Ча Минхёка беспокойно задвигались. Классическая музыка, которую он с таким трудом заглушил, снова порывалась зазвучать в его ушах.

«Х-хотел поскорее встретиться? Тогда почему не позвонил? Если так хотел встретиться, то логично было бы позвонить с телефона, который я тебе купил, разве нет? Или он ждал, пока я сам позвоню? Что за пассивность для мужика? Выглядит так, будто может в порошок стереть целую армию, а сам мнётся и говорит, что хотел поскорее увидеться, в такую рань?»

Даже осознавая, что само его присутствие здесь нарушает приказ господина, его мысли неожиданно потекли в иное русло. Чха Минхёк с замешательством смотрел на Рю Довона, который, отпустив его руку, доставал из сумки тот самый тамбурин и палочку для сого. «И что это значит?..»

Вставший рядом Рю Довон достал телефон и включил видео. Ошарашенный взгляд Чха Минхёка упал на экран смартфона. Телефон был совершенно другой модели, не той, что он ему купил.

— Что это? Я же купил тебе телефон. Почему ты им не пользуешься?

Рю Довон, сделав вид, что не расслышал, поднёс телефон ближе. Чха Минхёк, не дрогнув от того, что телефон почти перекрыл ему обзор, повторно потребовал объяснений:

— Я спрашиваю, куда делся телефон, который я тебе купил?

— Это всё потом, а сейчас… это экшн-сцена, снятая два дня назад, посмотрите, пожалуйста, всё ли в порядке? Основы, которым вы меня учили, я потихоньку отрабатывал, и определённо почувствовал, что стал лучше держать баланс.

— Эй. Ты меня игнорируешь?

— Вы же сами сказали. Выбирай, у кого учиться. Вот я и выбрал. Для меня этот проект гораздо важнее, чем странные явления или амулеты. Вы не собираетесь мне помогать?

— Эй, ты.

«Почему он так хорошо говорит? Все эти знаменитости такие?»

— Я пользуюсь несколькими телефонами. Так вы ведь поможете?

Чха Минхёк моргнул. «А, пользуется несколькими телефонами? Ну, в офисе тоже десять телефонов, так что, наверное, это нормально». Он подумал, что если тот пользуется несколькими, то, когда один сломается, он, вероятно, воспользуется тем, что он ему купил.

Суть просьбы Рю Довона сводилась к тому, чтобы он снова стал его учителем по боевым искусствам. И, стоит повторить, в такое время. Когда до рассвета оставалось всего несколько часов. Чтобы он, командир гвардии Ада, который примчался сюда, нарушив приказ своего господина, снова занялся этим.

Чем больше он думал, тем больше поражался. Что это за тип такой? Рю Довон был человеком, которого он то понимал, то не понимал совершенно. С одной стороны, его усердие и упорство были идеальны для воина, а с другой — он, будучи простым смертным, обладал талантом мошенника, который несколькими словами мог вертеть командиром гвардии Ада, как хотел. До этого он реагировал на всё остро, а потом вдруг начал вести себя мило, сбивая с толку. А теперь вообще шёл напролом.

В общем, тот еще фрукт. Было ясно, что однажды он выкинет что-то грандиозное. Но проблема была в том, что стоило ему взглянуть на Рю Довона, как перед глазами проносилась сцена под сакурой, и все ругательства застревали в горле. «Неужели И Чонъюн знал и об этой его стороне, когда выбирал его кандидатом в жнецы?»

Пока Чха Минхёк долго молчал, сохраняя суровое выражение лица, Рю Довон, пытаясь поймать его взгляд, следовал за ним глазами. Ему вспомнилась похожая сцена, снятая с главной героиней несколько дней назад.

Обиженную главную героиню нужно было утешить, притворяясь слабым и кокетливым. Честно говоря, играть такую милую сцену перед этим огромным мужчиной было немного неловко. Но Рю Довон был из тех, кто не гнушался никакими средствами для достижения цели.

— Пожалуйста, посмотрите на меня.

В оригинале реплика была: «Супруга моя, вы не удостоите меня своим взглядом?». Он изменил её в соответствии с ситуацией, и на застывшем лице Чха Минхёка промелькнуло волнение, его суровые глаза и шрам под ними дрогнули.

— Я хотел встретиться с вами, режиссёр. А вы, похоже, нет.

Это тоже было похоже на реплику из сценария. Чха Минхёк, не знавший подоплёки, подумал: «Он что, с ума сошёл?», но не смог скрыть своего смятения. Рю Довон, исподтишка снова подсовывая ему телефон, нанёс решающий удар. На этот раз такой реплики в сценарии не было.

— Если вам не нравится обращение «режиссёр», может, мне впредь называть вас Минхёк-ним?

Он привык добавлять «-ним» к именам или никнеймам фанатов на автограф-сессиях, поэтому это обращение было для него самым привычным.

— …Давай сюда.

Простак Чха Минхёк, услышав ласковое «Минхёк-ним», тут же забыл обо всём и выхватил у него телефон. Проще говоря, он растаял. В отличие от того, как он со всей строгостью муштровал младших воинов, сейчас он серьёзно вглядывался в видео. Рю Довон, воспользовавшись моментом, застегнул манжеты на рукавах.

— Во время съёмок я чувствовал, что чего-то не хватает. Нынешний режиссёр по боевым сценам тоже хорош, но, как вы и сказали, это больше похоже на позёрство ради красивой картинки. А может, это просто мои завышенные требования.

Когда Рю Довон добавил, что его собственная игра его не устраивает, и он, получив разрешение от режиссёров, перенёс съёмки массовой боевой сцены на неделю, Чха Минхёк молча вернул ему телефон.

Страница книги Линия Смерти в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

О книге