Глава 1

Ы Джу умер. Кан Ы Джу, изгой из Чхова-ри, умер. Моим домом было место, прозванное в народе «Вари» — горный район, объединивший три деревни: Чхова-ри, Мэва-ри и Тонва-ри. По словам старосты, вплоть до Корейской войны эти места называли «посёлком Вари».

За исключением отца, который скончался, когда я была ещё младенцем, мне не доводилось сталкиваться со смертью близких. Поэтому я мимоходом расспросила маму, чтобы заранее узнать, как вести себя на похоронах. Я положила купюру в десять тысяч вон в белый конверт, села на последний автобус и, робея, добралась до похоронного бюро, перед которым курили мужчины в черных костюмах. Словно незваный гость, я долго стояла перед лестницей, ведущей в подвальное помещение траурного зала.

Девятнадцать лет — возраст расцвета, третий класс старшей школы. Я родилась в одном из тех бедных районов Сеула, про которые говорят: «Глазом моргнуть не успеешь, как нос отрежут», а выросла в Чхова-ри. Моя мама, утверждавшая, что ей на роду написана тяжелая доля, потеряла своего отца, затем в результате немыслимых несчастных случаев погибли трое её братьев и сестер, и так вышло, что осталась только одна старшая сестра. Та, кто приходится мне тетей. Мама, родившаяся младшей и до тошноты часто бывавшая на похоронах, после того как собственными руками похоронила мужа, пошла по жизни тяжёлой и одинокой дорогой. Терпя пренебрежение как вдова, она привязывала меня к спине и шла учиться парикмахерскому делу. И только когда заканчивался её стажёрский срок с зарплатой, похожей на мышиный хвостик, до нас дошли вести о старшей сестре, выданной замуж на юг страны.

Сестра, вышедшая замуж за сына владельца пивоварни — то есть моя тетя — однажды внезапно появилась в родительском доме, бросив лишь: «Надоело, что меня бьют, хочу развестись». В те времена, когда разведенной женщине в возрасте было трудно прокормить себя в одиночку, старомодная бабушка отправила тетю обратно с пустыми руками, велев терпеть. То, что мы связались с тетей, которая после этого случая порвала с семьей, было почти случайностью. Слухи о том, что она повторно вышла замуж, дошли до родного дома.

Мы собрали вещи и отправились к тете, когда мне только исполнилось семь. Мама, ставшая мастером переездов, сменив жильё при стройке, при лапшичной, при супной и парикмахерской, раздобыла коробки в супермаркете и позвонила знакомому водителю грузовичка. Она бросила салон красоты, который помог ей получить официальную лицензию. Но вместо того, чтобы изо всех сил искать жилье, мама импульсивно купила новейший холодильник. Мне, ребенку, этот двухдверный холодильник казался лишь предвестником несчастья. Фен, домашний телефон, шкаф — всё, что мама покупала в дни сильного стресса, всегда влекло за собой плохие события.

— Ну как?

— Просторный, хороший.

— Это наш дом.

Проехав три-четыре часа на грузовике, мы остановились перед частным домом. Белые, как зимний снег, ворота, виноградная лоза, обвивающая навес у колонки, шесть глиняных чанов, оставленных хозяином, двор, превращенный в грядку с перцем, и уютный домик с красной крышей — всё это было оформлено на мамино имя. Обнимая меня за плечи, пока я сжимала лямки рюкзака в виде кролика, мама едва сдерживала слезы. Это был собственный дом мамы, познавшей всю горечь жизни по съемным углам.

— Эй.

— Да?

Женщина с яркой внешностью, накрашенная алой помадой и в туфлях на шпильках, пришла посмотреть на наш переезд. Мельком взглянув, как водитель переносит вещи, она равнодушно спросила:

— Ты Джи Он?

— Да.

Позже я узнала, что в этот дом была вложена значительная часть тетиных денег. Обойдя дом неспешной походкой, словно хозяйка, сдавшая жилье в аренду, тетя велела мне не рассказывать никому, что она моя родственница. Настрого наказала считать её просто соседкой или маминой подругой. Лишь к окончанию начальной школы я узнала, что разведенная тетя вышла замуж за богача из Вари и живет, оглядываясь на чужое мнение; что её муж думает, будто она порвала с родней; что она действительно долго так жила, но всё же не смогла отвернуться от мамы, которая её разыскала, и одолжила денег на парикмахерскую и дом.

Мы с мамой начали новую жизнь, подстелив эти сложные взрослые обстоятельства под себя, словно подушку. Здесь, в Чхова-ри, откуда до автобусной остановки нужно идти 30 минут, чтобы уехать в город, мне приходится вставать в 5 утра каждый день, чтобы не опоздать в старшую школу. Уровень сложности жизни здесь высок, но это ерунда. Ведь моя цель — мамино счастье, мое счастье, а значит, и наше общее счастье. Поступив в городскую старшую школу со строгим разделением на мужские и женские классы, я начала мечтать о поступлении в университет, что совсем не соответствовало нашему достатку. Я хотела поступить в вуз в Сеуле, устроиться на работу, за которую не стыдно перед людьми, а после выхода на пенсию открыть цветочный магазинчик, пахнущий розами. Можно сказать, моей конечной целью было провести старость с лейкой в руках.

Эта новая цель — университет — родилась из-за классного руководителя в третьем классе средней школы, который вселил в маму надежду. В мои мечты выучиться парикмахерскому делу и пойти по маминым стопам ворвался резкий ветер амбиций. Тот самый сеульский университет, карьера, цветочный магазин. Поддержка тети (которая как бы и не тетя), одобрение мамы, набравшейся такой смелости, что она могла оттаскать за волосы скандального клиента, — я, впитавшая в себя скорбь и слезы двух женщин, жила припеваючи до семнадцати лет. Так было ровно до тех пор, пока семнадцатилетний Кан Ы Джу не переехал в заброшенный дом в Чхова-ри.

Кан Ы Джу.

Увидев имя на экране в холле похоронного бюро, я медленно двинулась вперед. Из одной комнаты доносился горестный плач, из другой — топот ног, а в третьей царила тишина, разрывающая сердце. Я встала перед залом 101 — самым темным, угловым и единственным, где не было венков из хризантем. Я не знала, идет ли церемония, есть ли там главный скорбящий. Как и ожидалось, на похоронах Ы Джу, изгоя Чхова-ри, было пусто. На полке для обуви стояла лишь одна пара старых мужских туфель. Глядя на пустоту на полках, я вспомнила кроссовки Ы Джу со стертыми задниками.

Дурак.

Я не хотела плакать и прижала пальцем кончик носа, в котором защипало. Надо было показать это Ы Джу. Сказать ему: «Я считаю тебя другом», «Я ни капли тебя не стесняюсь», «Я не жалею тебя». Надо было сказать. Когда я думала о том, насколько одиноким был конец Ы Джу, я едва смела стоять здесь.

— Пришла выразить соболезнования?

В этот момент из темного зала раздался голос, звучавший так, словно человек только что проснулся. Я не знала, что там кто-то есть, и от неожиданности вскинула взгляд. В глубине зала, от которого веяло холодом, там, где рядами стояли белые столы, сидел человек.

«У меня вообще-то есть брат».

Местные сплетничали, сомневаясь в происхождении Ы Джу. Даже я, хоть и возражала на словах, не верила ему до конца. Мать сбежала, когда ему было десять, отец — три года назад, а брат, говорят, уехал на заработки в прошлом году. Но он утверждал, что именно брат нашел жилье, присылает деньги и иногда звонит. Заброшенный дом мошенника, который провернул крупную аферу в округе и сбежал под покровом ночи... И именно туда, словно следующая мишень, въехал Кан Ы Джу. Естественно, у жителей Чхова-ри не могло сложиться о нем хорошего впечатления. О том, что состоятся похороны Ы Джу, мне сообщила тетя, у которой везде были связи. Оказавшись здесь, я поняла, что в словах Ы Джу не было лжи. Если только мои чувства к нему, о которых я говорила, не были ложью.

23:40. Сбежав из читального зала и добравшись сюда, я шмыгала носом перед братом Ы Джу. Брат, вышедший встретить гостя, был широкоплечим, высоким и выглядел здоровым. На 180 градусов отличался от Ы Джу, который обладал щуплым телосложением и постоянно кашлял. Это иссушенное лицо, в котором нельзя было найти и следа Ы Джу, вызывало лишь печаль.

— Вы брат Ы Джу, да? На самом деле, Ы Джу всё время вас ждал.

Ы Джу, который и так был слаб, окончательно слёг после того, как школьные хулиганы бросили его в воду. Я слышала краем уха, что у него слабые легкие или желудок. Ы Джу, не желая быть обузой брату, ходил только к местным врачам-шарлатанам и в итоге умер прямо на улице. Первой его обнаружила бабушка, которую звали «Чеджу-тэк», а я в это время была на зимних дополнительных занятиях и ничего не знала. О его смерти я узнала поздно, потому что мама и тетя всё замалчивали. Сказали, что его увезли на скорой в городскую больницу, но он умер, и похороны будут в похоронном бюро на окраине. У него, больного мальчика, пропускавшего школу так часто, словно это было в порядке вещей, из друзей и знакомых была только я одна.

Брат Ы Джу был единственным, на кого я могла выплеснуть свою обиду, поэтому я плакала и плакала так, что люди из соседнего зала заглядывали к нам. Брат Ы Джу просто смотрел на меня — в школьной форме, с белым конвертом в руках, ревущую, как капризный ребенок, — и ничего не делал. Внезапно появившаяся незнакомая девчонка льет слезы и сыплет упреками — это могло бы вывести из себя. Я, срывающая злость на человеке, потерявшем единственного брата, могла бы вызвать ненависть. Но брат того, кто был глупо добрым, лишь безучастно сидел на месте.

— Извините.

Мои слезы, не встретившие отклика, быстро сменились стыдом. Без лишних слов я протянула белый конверт обеими руками.

— Куда... куда это нужно положить?

Надеюсь, Ы Джу на небесах не стыдится меня. Хорошо, если он не держится за живот от смеха, глядя на этот позор. Однако прошло немало времени, а белый конверт так и не забрали. Мой взгляд, опущенный от стыда, в конце концов скользнул за носки его туфель. Его взгляд, приклеенный к белому конверту, тоже шевельнулся. Я пришла выразить соболезнования, но только сейчас наши глаза встретились впервые. Спокойный цвет глаз, экзотические черты лица, но впечатление он производил корейское. Казалось, у этого человека только одно выражение лица. Неподвижные уголки губ, мутные глаза. Казалось, он всем своим видом говорит: мне плевать, плачешь ты или нет.

— Ты ведь Ян Джи Он.

К тому же, меня потрясло, что он знает мое имя.

— Поешь со мной.

Именно поэтому я, которой нужно было скорее возвращаться, переступила порог этого зала. Первая встреча с его братом потрясла меня не меньше, чем смерть самого Ы Джу.

Глава 2

Все знания о похоронном этикете, которые я так старательно заучивала, оказались совершенно бесполезны. Кан Ы Тэ, старший брат Ы Джу и главный скорбящий, самовольно пропустил такие этапы, как минута молчания, воскурение благовоний и поклоны. Заявив, что раз пришел гость, надо сначала поесть, он потащил меня к столу. На его черном костюме со спины виднелись мелкие катышки. Галстук был повязан криво, и я поняла, что значит выражение «бедность видна по одежке».

Юккеджан в бумажной тарелке и остывшее прессованное мясо. Неопознанные зеленые закуски, три засохших рисовых пирожка с медом и кимчи, в котором почти не было приправы. Я пропустила и обед, и ужин, но, получив этот поднос, застыла с ложкой в руке.

Всё из-за брата Ы Джу, который ел так, словно голодал три дня, жадно мешая рис с супом. С самого начала он поразил меня тем, что запихнул в рот сразу два куска мяса. Я с ужасом смотрела, как он с каменным лицом орудует ложкой, когда свет моргнул. Подняв голову к потолку, я увидела, как люминесцентная лампа мигает, будто доживая последние минуты. Похоронное бюро старое, наверное, перебои с электричеством здесь дело обычное. Не зря мне показалось, что здесь неестественно темно. Лампа снова загорелась в полную силу только через пять минут.

Я положила пластиковую ложку, которую всё это время держала в руке, на стол. День рождения Ы Джу, его смерть — в моей жизни, где ничто не проходило бесследно, появилась странная загадка. Съехавший на затылок галстук, забинтованная рука, надорванный в уголке рот, лицо, лишенное эмоций, как у робота, и манера есть, словно в него вселился голодный дух. Но когда зажегся свет, среди ожидаемого я обнаружила и то, чего совсем не предвидела.

С первого взгляда было понятно, что он сильно отличается телосложением от тощего Ы Джу. По моим меркам, чтобы увидеть его лицо, нужно было задрать голову, а его мощная фигура, даже когда он сидел ссутулившись, подавляла. Но черты его лица, ставшие четкими при свете, были настолько аристократичными, что трудно было поверить в их родство с Ы Джу. Удивительно было и то, что при ярко-карих глазах волосы у него были черными.

Внешность, способная вызвать симпатию даже там, где её не было, заставила меня испытать одновременно восхищение и шок. Восхищение от того, что у Ы Джу был такой красивый брат, и шок от того, что он владел палочками хуже пятилетнего ребенка. Он зажимал палочки в кулаке, чтобы подцепить закуску — это было, мягко говоря, зрелище не для слабонервных. Чудо, что ему вообще удавалось что-то ими захватить и отправить в рот. Не обращая внимания на чужие взгляды, он опустошил тарелку с супом и грубо выдернул салфетку, чтобы вытереть рот. Из-за этого «дикого» брата Ы Джу у меня даже слезы высохли. Небрежно вытирая губы салфеткой, он скользнул равнодушным взглядом по столу и посмотрел на меня.

— Не будешь есть?

Спросил он, глядя на нетронутый рис и суп. От такого внезапного вопроса я не смогла скрыть растерянность и только беззвучно открывала и закрывала рот. Мужчина без колебаний протянул руку.

— Тогда я съем.

С того момента, как моя порция супа и риса перешла к нему, начался второй акт этого хаоса. У меня сами собой разомкнулись губы. Словно человек, не знающий вкуса еды, он вывалил рис в суп и начал стремительно поглощать его. Боясь, что он подавится, я открыла банку колы, стоявшую рядом, и поставила перед ним. Движения ложки, летавшей между тарелками, постепенно замедлились. Молча проглотив рис, мужчина опустил глаза и спросил:

— Вы были близки с Ы Джу?

В его тоне, когда он спрашивал о мертвом брате так, словно тот был жив, не было ни капли эмоций. Казалось, ему всё равно, отвечу я или нет — он тут же снова взялся за ложку.

— Да, были близки. Поэтому я и пришла.

— А школа?

— Сейчас зимние каникулы, я не учусь.

Обида, которая, казалось, утихла, снова начала поднимать голову. Кроме сбежавшей матери и сбежавшего отца, брат был единственным человеком, которого Ы Джу любил и на которого полагался. Слова о том, что же он делал, почему не приехал в Чхова-ри раньше и не позаботился о больном брате, подступили к самому горлу.

— Лучше, чем у меня.

Он выскреб пластиковой ложкой дно тарелки дочиста, а потом наклонил её и вылил остатки прямо в рот. Поставив пустую тарелку и вытирая рот салфеткой, он всем своим видом показывал отсутствие воспитания. Его поведение совершенно не вязалось с внешностью. Не то чтобы я росла как принцесса, но даже для меня его манеры, полные изъянов, стали шоком. Конечно, благодаря стараниям мамы и богатой тети, вышедшей замуж во второй раз, я жила как одуванчик в теплице. Во всей школе найдется немного таких везучих девочек, которым не нужно думать о хозяйстве, а только об учебе. Особенно в таком консервативном месте, как Чхова-ри. Здесь до сих пор жили призраки эпохи Чосон, и считалось, что если девочка уедет из родной деревни, случится беда.

Местные старики относились ко мне с симпатией только из-за старой памяти. Они видели меня с семи лет, еще пухлощекой малышкой, поэтому мы могли здороваться без неловкости. А вот случай с Ы Джу был другим. Атмосфера в деревне, где бабушку, прожившую здесь более 30 лет после замужества, до сих пор звали «Чеджу-тэк», возможно, и приблизила смерть Ы Джу.

— Ы Джу часто говорил, что скучает по вам. Даже когда я приносила ему еду, он экономил её. Говорил, что съест вместе с братом, когда тот приедет.

Я имела в виду: не сиди с таким каменным лицом, пророни хоть слезинку. Я попыталась, пусть и неуклюже, выпустить иголки, но противник был неуязвим. Его рука медленно опустилась на стол. Ток, ток — он ритмично постукивал ногтями по коробке с салфетками. Хотя разница в возрасте казалась небольшой, в его жестах и взгляде чувствовался опыт жизни в мире, о котором я ничего не знала. Затем он откинулся назад, упершись руками в пол, и выдохнул, словно наелся.

— Какую еду?

— Что?

— Ты сказала, приносила еду.

От совершенно неожиданного вопроса у меня в голове на мгновение стало пусто. В этом состоянии полного ступора я едва смогла разлепить губы.

— Жареные сосиски, стебли морской капусты, огурцы…

— Охеренно вкусно было, наверное.

— Что?

— Хорошо жил. Лучше, чем я.

Он так легко говорит, что мертвый Ы Джу жил лучше него. Видимо, еда уже успела перевариться, потому что мужчина снова сел прямо. Он продолжал свои попытки подцепить рисовый пирожок своими невозможными палочками. Прогнав пустоту из головы и вернув самообладание, я на этот раз сама взялась за палочки. Подхватила розовый пирожок с медом, на который он нацелился, и переложила на его прибор. В этот момент выражение его лица впервые изменилось. Глаза слегка расширились, и он пристально посмотрел на меня.

— Спасибо.

После этой сдержанной церемонии передачи он запихнул пирожок в рот, но вдруг перестал жевать, поднял подбородок и встретился со мной взглядом. Снова вздохнув, он спросил с набитым ртом:

— Иди уже. Поела ведь.

Вообще-то, я так и собиралась сделать. Атмосфера здесь явно не располагала к скорби. Но если я уйду сейчас, то буду думать о брате Ы Джу и днем, и ночью. О том, как уродливо он держит палочки, пытаясь подцепить кимчи. Я быстро адаптируюсь, поэтому подхватила кимчи — его следующую цель — и протянула ему. Второй раз мужчина принял помощь с бесстыдным лицом, словно так и надо.

— Я же спросила. Почему вы не приезжали... Я не злюсь, так что не смотрите на меня так.

Он перестал жевать и уставился на меня, поэтому я сменила тон на вежливый. Как только мое поведение изменилось, мужчина снова занялся уничтожением еды во рту. Глоть — его кадык дернулся резким движением. Прополоскав рот глотком воды, он выдохнул слова, похожие на вздох:

— Родители живы?

— ...Мои?

— Ага.

— А, я. Да. Отца нет, есть только мать.

— Она к тебе хорошо относится?

— Извините, но почему вы... спрашиваете об этом?

— Думал, может, тебе домой не надо. Если плохо относятся, можешь еще посидеть. А если берегут как зеницу ока, то лучше иди. Потом шум поднимется, хлопот не оберешься. Сейчас уже...

Он повернул голову, посмотрел на часы и нахмурился.

— Почти двенадцать.

Сунув руку во внутренний карман пиджака, он начал что-то искать. При виде появившейся красной зажигалки мой язык обрел свободу.

— Здесь же нельзя курить? Нельзя ведь?

— Что такое «нельзя»?

Он открыл пачку сигарет, которая появилась следом столь же естественно, и разочарованно сощурился. Увидев пустую пачку, я, наоборот, вздохнула с облегчением. Прислонила голову, в которой немного спало напряжение, к стене.

— Здесь курить запрещено...

— Ян Джи Он.

От внезапно произнесенного имени мои плечи рефлекторно вздрогнули. Атмосфера была такой, будто он сейчас скажет что-то важное об Ы Джу. Я выпрямила ссутуленную спину и стала ждать его следующих слов.

— Одолжи денег.

— Что?

— Мне сигареты купить.

— Что?

— Если сбегаешь и купишь, будет вообще отлично.

— Я несовершеннолетняя.

— Несовершеннолетним не продают? Вроде в мое время продавали.

— Что?

Видимо, то, как я постоянно переспрашиваю, показалось ему смешным — на его губах появилась ухмылка. Мужчина, бессовестно посылавший меня за сигаретами, при этом совершенно не интересовался деньгами в конверте, который я принесла. Только гораздо позже я поняла, что это была его своеобразная шутка высокого уровня.

Я пристально смотрела на него, пока он, доев пирожки, не забыл подчистить и оставшиеся закуски. Мне было странно любопытно узнать об этом брате Ы Джу, который свалился словно с неба.

— Послушайте.

Мужчина, который как раз клал в рот закуску, зафиксировал взгляд на мне.

— Как вас зовут?

Ответ подождет, палочки уже тянутся к засохшему куску мяса. Я опередила его. Смотреть, как мясо десятки раз выскальзывает у него из рук, было невыносимо, проще дать самой. Мужчина молча наблюдал, как я перекладываю мясо в его тарелку, и запоздало ответил:

— Кан Ы Тэ.

Ы Тэ. Кан Ы Тэ. Это был брат Ы Джу. Закончив краткий опрос, я обменялась с мужчиной взглядом. Разве не говорят, что ущелье, в которое мама запрещает ходить, самое глубокое и интересное? Тот факт, что я нахожусь не в читальном зале после двенадцати ночи, доставлял скрытое удовольствие.

Брат Ы Джу был странным человеком во многих отношениях. К счастью или нет, но этот день не стал днем, когда моя короткая жизнь рухнула от горя. В день похорон Ы Джу я продолжала вместе с этим мужчиной наше нелепое поминовение.

Глава 3

К тому времени, как замолчавший мужчина перепробовал все виды напитков, отключился свет. Когда наступил час ночи, даже в соседнем зале, где стояло пять венков, поток соболезнующих поредел. Я не могла позволить себе сидеть беззаботно, как советовал этот мужчина. Пришло время уходить. Хотя бы в момент ухода всё было как подобает на похоронах. Как учили, я воскурила благовония для Ы Джу и дважды поклонилась.

Мужчина, который всё это время вел себя так, будто этикет ему неведом, вышел за мной до самого входа в похоронное бюро. Втайне удивившись, я решила, что нам просто по пути или он вышел в туалет, и перестала обращать на него внимание. Однако, когда мужчина начал спускаться вместе со мной по лестнице, я не могла не спросить.

— Послушайте.

Я остановилась на середине лестницы, желая узнать, до каких пор он собирается идти за мной. Мужчина, спускавшийся с крайне хулиганским видом — одна рука висит вдоль тела, другая в кармане, — тоже остановился. Оставив левую ногу на ступеньку ниже, он спросил с очень спокойным выражением лица:

— Не уходишь?

— Я?

— Ага.

Это его «ага» прозвучало особенно лениво. Крепко сжав лямки рюкзака, я кивнула в сторону пустой дороги, где уже давно не ходили автобусы и не проезжали машины.

— Я пойду пешком.

— Чего?

— Пешком. Дойду до города, найду таксофон. Мама приедет за мной туда.

Бывало, я занималась в читальном зале до трех часов ночи, пока он не закрывался. После учебы я звонила маме из таксофона у входа. Мама никогда не спала, ждала звонка и приезжала за мной на своей старенькой машине. У меня был надежный тыл, поэтому я могла быть спокойной. Однако мужчина, который никак не мог знать этих обстоятельств, опустил правую ногу на ступеньку ниже, сокращая дистанцию. Зимняя ночь у уединенного похоронного бюро вдруг показалась жуткой.

— А мобильник куда дела?

— У меня его нет.

Я завидовала другим ребятам, которые обменивались смсками или болтали по телефону. Сейчас, похоже, у каждого дома есть компьютер, а в кармане — личный мобильник. Мне хотелось ту «раскладушку», которая так красиво складывается пополам, но пока она мне не нужна — будет только мешать учебе. Мы с мамой поклялись на мизинцах, что купим телефон, когда я поступлю в университет.

Мужчина посмотрел на меня как на дикого инопланетянина. Вместо телефона я достала MP3-плеер, который выбила себе десятидневной голодовкой. Вставила наушники в уши и вежливо поклонилась мужчине, прощаясь. В конце концов, я хотела проявить уважение к нему как к главному скорбящему. Учитывая, что разница в возрасте у нас невелика, я посчитала, что сделала всё, что требовалось. Пока я не перешла дорогу и не ступила на склон, всё было спокойно. Я прошла мимо огромной сосны с изогнутыми ветками, и показался виадук. Мой шаг замедлился, пока я разглядывала темный ручей, текущий под мостом.

Кан Ы Джу, который прятался от меня, словно дразня. Мальчик, который избегал меня, говоря, что связь с ним не принесет ничего хорошего. Однажды я случайно встретила его у реки, когда он купался. Мое сердце сжалось от его слов, что он собирается наловить речных улиток, чтобы набить пустой желудок. С того дня я начала тайком от мамы носить ему еду. Если бы мама узнала, что все те горы закусок, которые я просила готовить, ссылаясь на растущий организм, уходят в дом Ы Джу, меня бы выгнали голой на улицу. Ы Джу знал об этом и несколько раз отказывался от еды, но говорят же: вода камень точит. Поняв мою настойчивость, когда я оставляла контейнеры в почтовом ящике у его дома, он с какого-то момента стал выходить и забирать их лично.

Пусть это и было ненужным вмешательством. Мне нравился спокойный и умный Ы Джу, который отличался от других парней, гогочущих и задирающих юбки школьницам. То, что он был бледным, худым и болезненным, не мешало нашей дружбе. Наш случай был доказательством для тех, кто спрашивал, существует ли дружба между мужчиной и женщиной.

«С братом?» «Угу». «Это твоя мечта?» «Угу».

Мальчик, чьей мечтой было жить в одном доме с братом. Не выздороветь, не поступить в университет, не открыть свое дело. Но для того, кто называл жизнь с братом своей мечтой... этот самый брат не проронил ни слезинки в похоронном зале.

Я убавила громкость музыки, зазвучавшей в припеве, и вытащила наушники. Собиралась присесть на скамейку на автобусной остановке и выплакать оставшиеся слезы. Но звук катящегося камня — ту-ру-ру, ту-ру-ру — нарушил тишину. Это шумела тень, следовавшая за мной до самой остановки. Видимо, решив поиграть, он пинал камень. Брат Ы Джу, с которым мы должны были расстаться у похоронного бюро, пошел за мной. Человек, который должен охранять пустой зал, не должен быть здесь. Неужели этот мужчина не знает того, что известно даже мне, у которой проблемы с чувством реальности?

— Послушайте.

Я ненавидела этого мужчину, который заставлял Ы Джу быть одиноким и при жизни, и после смерти, но из-за его подавляющей ауры мой голос прозвучал тонким писком, как у комара. Убеждая себя, что он меня услышал, я продолжила:

— Почему вы здесь?

В этот момент мужчина, который усердно работал ногами, защищаясь и нападая в своем одиночном футбольном матче, поднял голову. В тусклом свете уличного фонаря его лицо выглядело на редкость безучастным.

— А если придут гости?

Мужчина прислонился спиной к голому дереву, словно у него болели ноги. На его губах появилась очень тихая улыбка.

— Ты что, не видела? Была только ты одна.

— ...А. Может быть, друзья брата или кто-то еще...

Холодный воздух, который он выдохнул, превратился в смешок. Мне, трусихе, это показалось насмешкой.

— Если бы были, пришли бы. Говорю же, ты одна.

— А, ну да...

Брат Ы Джу стоял на месте уже десять минут, и это начинало давить на меня. Ночная дорога пугала, но я знала этот район с тех пор, как была сопливой девчонкой, и лучше знала, где безопасно. Я осторожно обратилась к брату Ы Джу, который стоял, глядя на свою пустую пачку сигарет.

— Знаете. Если это из-за меня...

Мужчине, наконец, надоело пинать камни, и его взгляд вернулся ко мне. На его губах появилась улыбка, которую так хвалили взрослые.

— Можете идти.

— Я-то пойду. А ты.

— Тут недалеко до города. Можете совсем не волноваться.

Но не успела я договорить, как мужчина издал смешок, словно пораженный абсурдностью моих слов. Последующие слова прозвучали как его мысли вслух.

— Наивная или как...

— Что?

Пока его слова затихали, я посмотрела на наручные часы. Встала, словно убегая от мужчины, который, похоже, не собирался уходить. В тот момент, когда я отвернулась, успокоенная его безразличием...

— Пользуйся.

Что-то твердое прилетело мне в спину. Я завела руку назад, потирая ушибленное место. На земле одиноко валялся серый мобильный телефон.

— Зачем кидаться? Жалко же...

Я подняла телефон и протерла ладонью поцарапанный корпус. В это время бессердечный хозяин телефона подошел и сказал низким голосом:

— Звони маме. Пусть забирает.

— А, да.

Я поспешно набрала мамин номер. Мама, ответившая после долгих гудков, испугалась, услышав, что я звоню с чужого телефона. Она только сказала, что сейчас приедет, и повесила трубку. Я без сил вернула затихший телефон владельцу.

Несмотря на то, что я поклонилась, давая понять, что провожать меня не нужно, звуки за спиной продолжились. Бледный, как свинец, лунный свет и грубые шаги смешивались, вызывая головокружение. Кто-то, кроме звезд, освещающих ночную деревенскую дорогу, защищает меня. Ы Джу тоже часто провожал меня почти до дома, беспокоясь, хотя ходил этой дорогой каждый день. Я всё время сомневалась, настоящий ли он брат Ы Джу, но, заметив схожие черты, почувствовала легкий интерес.

Неровная грунтовая дорога, темная вода ручья, огромные опоры, поддерживающие эстакаду — проходя мимо этих ориентиров, я слегка повернула голову. И задала вопрос мужчине, который шел, глядя только в землю с непроницаемым лицом.

— Скажите.

Мужчина, который пинал придорожные камни, словно мстил им, поднял голову.

— Какую школу вы закончили? Вы всегда жили в районе Вари?

Каждый раз, когда я задавала вопрос, мужчина не мог скрыть усмешку. Разумеется, недобрую.

— Смотри вперед. И не интересуйся мной.

— Почему? Даже такие вопросы нельзя? Тогда вам и идти за мной не стоило, разве нет?

— Много болтаешь.

— Не так уж и много. Просто мне неуютно, что вы молча идете следом, вот и спрашиваю.

Я ответила с вызовом, не желая уступать ни в чем. Смешок мужчины превратился во вздох и ушел в землю.

— Не закончил, бросил.

— ...Бросил?

Услышав это, я снова отвернулась. Слова мужчины, которые не были похожи на мысли вслух, вонзились мне в спину.

— По уровню вопросов понятно, как ты живешь.

Слова мужчины, которые я посчитала не особо обидными, прилипли к мыслям, как пиявки. Выйдя из-под эстакады, я прошла еще минут двадцать и добралась до синей телефонной будки. За это время мужчина, бесплатно оказав услугу по сопровождению гостя, исчез, даже не попрощавшись.

Брат Ы Джу, похоже, и правда странный человек.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав! boosty.to/fableweaver

Глава 4

Девятнадцать лет без Ы Джу имели вкус желе из желудевой муки без соевого соуса. Ингредиенты отличные, но вкус пресный, лишенный сути. Чхова-ри забыла Ы Джу так же просто, как готовится карри-пятиминутка. Поскольку он был незаметным и в школе, и в деревне, большинство помнило лишь то, что он умер от болезни легких. В силу особенностей деревни, где терпеть не могли чужаков, стоило лишь заехать незнакомой машине, как все начинали дрожать и следить за ней в оба. Дом Ы Джу, который вонзился в эту деревню, как заноза, с каждым днем становился все более мрачным. Велосипед Ы Джу украли воры, а котел и прочую утварь кто-то подчистую вывез. Это место, ставшее эпицентром неприязни из-за зловещих слухов о том, что там по ночам загорается свет, превратилось в официально признанный заброшенный дом.

Мои весна и лето девятнадцати лет, примерной ученицы, были заняты подготовкой к вступительным экзаменам. Чтобы восполнить время, потраченное на скорбь по Ы Джу, были наняты репетиторы. К этому меня принудила мама — единственный человек в деревне, знавший о нашей дружбе. Мама, судя по всему, твердо верила, что мы с Ы Джу были просто знакомыми. Она, считавшая, что «мужчины — это волки, так что не подходи к ним», недолюбливала болезненного Ы Джу, но, видимо, ей было неприятно видеть, как дочь мочит подушку слезами из-за его смерти. Началась операция «отвлечь внимание». Это были мамина атака репетиторством и игры тети с карманными деньгами. К сожалению, эффект был незначительным. Я по-прежнему впадала в тоску, глядя на реку или тощих школьников.

Моим последним робким желанием стало лишь это: чтобы жизнь парней, изводивших больного Ы Джу, не была гладкой. Если на теле Ы Джу появлялись синяки, в девяти случаях из десяти это было дело их рук. Надо было наябедничать тому его брату-собаке — теперь я жалела об этом каждую ночь.

Казалось, похороны зимней ночью были только вчера, но вот уже закончился первый семестр третьего класса, и начались летние каникулы. В летние дни, когда прохладный ветер дул в сторону дома, даже учеба не доставляла удовольствия. Единственной радостью было есть нарезанный кубиками арбуз перед вентилятором. Когда решение задач надоедало, я среди ночи садилась на велосипед и ехала встречать маму. В дни, когда мама задерживалась на подработке почти до полуночи, я почему-то сворачивала к дому Ы Джу. Глядя на синие ворота с облупившейся краской, мне казалось, что завтра Ы Джу выйдет и заберет контейнер с закусками.

Тот день был таким же. Мама, для которой смыслом жизни стало увеличение сбережений, ушла на подработку на фабрику подруги, а я, сходив на церемонию начала каникул, каталась на велосипеде по деревне, чтобы успокоить летнюю тоску.

Раньше мы с восторгом говорили о том, что будем делать, став взрослыми: куда поедем, что съедим. Но когда я оторвала листок календаря за июль и перевалила за половину года, на душе стало неспокойно. Все знакомые взрослые в один голос твердили, что сейчас — лучшее время. И правда, было хорошо, что в тему моей жизни не входили счета за воду, электричество и рабочие горести. Было хорошо, что я могла почти полгода грустить, оплакивая друга. Я приняла к сведению слова мамы о том, что из-за борьбы за кусок хлеба у нее не было времени пролить и слезинку, даже когда умер муж.

Пустота, оставленная Ы Джу, наглухо заперла мой рот. Свои истинные чувства, о которых я не могла рассказать ни маме, ни болтливым подружкам-кокеткам, я доверяла Ы Джу. Тоскуя по другу-собеседнику, я снова поехала по привычному маршруту. Мимо табачного поля дядьки с мельницы, по узкой тропинке, где даже асфальта не было, мимо дома тетушки Ми Чжон, самой бедной в деревне, в уединенный переулок, где стоял тот самый дом из слухов.

— Ой.

Велосипедное колесо, прокручиваясь со скрипом, остановилось. Я не могла поверить своим глазам и неосознанно выпустила руль из рук. В доме Ы Джу, где ради экономии электричества всегда было темно, наверняка завелся призрак-светлячок. Раздался лай собаки — гав-гав. Не успела я опомниться, как свет зажегся и на веранде. Неужели брат Ы Джу продал дом? Но кто купит развалюху в такой глуши? Если бы купили, если бы приехал грузовик с вещами, радары местных стариков давно бы это засекли.

Я даже предположила, что Ы Джу на самом деле не умер, а сбежал. Что ему опостылела такая жизнь, что знакомых у него — только я одна, и он просто убежал, соскучившись по брату, уехавшему на заработки. Но пока я толкала ворота передним колесом велосипеда, надежда подвернула ногу. Запах сигарет, прерогатива взрослых, витал во дворе. Хозяин табачного дыма, щекотавшего ноздри, был совсем рядом.

На веранде, которую Ы Джу каждый вечер мыл и протирал сухой тряпкой, сидел незваный гость. Мужчина, который даже бровью не повел, увидев меня, внезапно появившуюся во дворе. Это неизменное бесстрастное лицо было мне знакомо. Он с безразличием, словно увидел приземлившегося голубя, очень естественно затушил сигарету.

— Здравствуйте.

Это был брат Ы Джу, человек по имени Кан Ы Тэ. В отличие от прошлого раза, когда он был весь в ранах и с перебинтованной рукой, теперь он выглядел куда лучше. Правда, казалось, что он похудел — может, из-за летнего отсутствия аппетита. Зрелище, как он сидел, положив на ноги провод от вентилятора, тянущийся из комнаты, было то еще. Особенно это его безразличное выражение лица, от которого поджилки тряслись. Мужчина в темно-коричневой футболке полулежал в неудобной позе.

Я подумала, что зашла не туда, и уже собиралась попятиться назад. Не успела я снова открыть ворота, как прилетел холодный вопрос мужчины.

— Как там тебя звали.

Мужчина, который, казалось, умел только наблюдать, уходит человек или нет, спросил это. Потерпев неудачу с побегом, я развернула велосипед, который уже выкатывала, и оглянулась. Мужчина одной рукой вертел зажигалку. Сглотнув слюну, я полностью вкатила велосипед во двор.

— Эм, ну, Ян Джи Он.

— Точно, Ян Джи Он.

Я склонила голову, показывая, что на этом наши дела закончены, и приподняла велосипед. Но этот день, когда что-то пошло наперекосяк, не собирался меня так просто отпускать.

— Джи Он.

От того, как он, не шелохнувшись, назвал меня по имени, велосипед с грохотом упал. Ба-бах! Колесо упавшего велосипеда вращалось вхолостую, словно слетела цепь. Даже пока я в панике поднимала велосипед, голос мужчины звучал отчетливо.

— Принеси каких-нибудь закусок.

— Что?

— Тут ни хрена нет. А если и есть, всё сгнило.

— Ну... так и есть?

— В качестве подарка на новоселье, прошу, принеси закусок. А, и если есть рис, то и его тарелочку.

От растерянности у меня отвисла челюсть. Принести еду несложно, но с братом Ы Джу мы изначально не были в таких отношениях. Его глаза, бегающие из стороны в сторону, словно он подсчитывал выгоду на калькуляторе, выглядели отвратительно. На губах играло подобие улыбки. Мужчина надул языком щеку и сделал весьма гнусное предложение.

— Комната слева — это же комната Ы Джу? Там вроде было письмо для тебя.

— Что?

— Не хочешь почитать?

Даже без такого искушения я бы, наверное, принесла ему еды. Ведь я лучше всех знаю, что в доме Ы Джу ничего нет. Сколько я туда перетаскала еды — уж мне ли не знать содержимое их холодильника. Но наглое поведение мужчины разбудило во мне дух противоречия.

— Если не хочешь...

В ответ на мою робкую реакцию, противоречившую внутреннему протесту, на его губах появилась улыбка, еще более нахальная, чем в прошлый раз.

— Придется помучить.

— Что?

Мои ноги, пока я как дурочка могла только повторять «что», уже несли меня за ворота. Я с силой дернула застрявшее на пороге колесо, и велосипед, громыхая, покатился сам собой. Думая только о словах мужчины принести еды, я вскочила в седло. Велосипед, вильнувший на старте, набрал скорость, вылетая из переулка.

Вернувшись домой, я, вместо того чтобы, как полагается, открыть сборник задач, начала собирать еду, словно беженка. В желтый рюкзак полетели огурцы, жареные кабачки, мясо в соевом соусе; я застегнула молнию. Мне было любопытно узнать об этом мужчине, который ни капли не походил на Ы Джу, было страшно, но в то же время хотелось выведать что-нибудь, связанное с Ы Джу. Это было исследовательское любопытство, которого я не испытывала ни к соседям, считавшим Ы Джу обузой, ни к маме, ни к тете. Возможно, мое терпение, с которым я проглатывала слова скорби, наконец иссякло.

В Чхова-ри переехал человек, с которым можно поговорить об Ы Джу. С радостью, грустью или просто с любопытством — не знаю, с каким именно чувством, но я захлопнула холодильник.

Как и просил мужчина, я положила рис в новый контейнер. Тяжесть лямок, давящих на плечи, не могла унять мой воодушевленный шаг. Сейчас я чувствовала то же, что и тогда, когда носила еду Ы Джу — будто пересекаю запретную черту в поисках свободы. Видимо, мне и правда одиноко. С другой стороны, у меня появилось дело, отличное от бесцельного шатания по деревне. Каждый раз, когда я с силой нажимала на педали, контейнеры в рюкзаке стукались друг о друга: звяк, звяк.

Может быть, мои настоящие летние каникулы начинаются только сейчас.

Глава 5

Дерево с бирюзовой листвой, на котором уже завязались плоды, тепло светилось в лунном свете, что незаметно пролился на землю. Осторожно прислонив велосипед к стене дома Ы Джу, я толкнула ворота плечом. Мое намерение отдать закуски, забрать обещанное письмо Ы Джу и, совершив обмен, уйти, пошатнулось, как только я увидела длинную тень, лежащую на веранде. При виде этой ленивой позы — словно еда, которую положили в холодильник и забыли, — я передумала.

Конечно, я пришла еще и потому, что мне было жаль его, живущего в пустом доме, но если так пойдет и дальше, мамины закуски просто испортятся и станут могилой для мошек. Игнорируя мужчину, который даже не подал виду, что заметил меня, я поднялась на веранду и разложила столик. Мужчина, притворяясь, что не знает о происходящем у него под ногами, лежал, закинув ногу на ногу, и безучастно смотрел в потолок.

Не желая выставлять еду прямо в контейнерах, я пошла на кухню. Я знала, где Ы Джу хранил вымытые ложки и палочки. Но в кухонном шкафу нашлись лишь три миски для риса, а подставки для приборов не было вовсе — там было чисто и пусто. Виновник, должно быть, тот мужчина. Меня разозлило, что он так бесцеремонно убрал вещи Ы Джу, но что может сказать посторонний человеку, который приходится ему родней?

— Послушайте.

Мужчина, который покачивал ногой, наслаждаясь душным ветерком, скосил глаза. Я, у которой раскраснелись щеки от суеты на кухне, нерешительно указала в сторону кухни.

— Где котел, тарелки, палочки? Где всё это?

Вчера в новостях говорили, что этот год будет жарче предыдущего. Возможно, поэтому мужчина, выглядевший вялым, отвернулся, словно теряя интерес, и ответил:

— Есть хочу.

— Нет, ну чтобы есть, нужны палочки. Вы что, пальцами черпать будете?

Я сама не заметила, как сорвалась на грубость от злости, но мужчина лишь вздернул подбородок. Под взглядом мужчины, который нагло требовал обслуживания, ничего не давая взамен, мои плечи сжимались все сильнее. В этот момент мужчина перевернулся на живот и расплылся в неряшливой улыбке.

— Палочки есть. Те, что с лапшой привезли.

Оказалось, он не смотрел на меня волком, а просто глубоко задумался. У него холодная внешность, так что его, наверно, часто понимают превратно. Я даже не рискнула спросить про тарелки для еды и, не имея выбора, поставила перед ним контейнеры с закусками как есть.

Как только рис и закуски оказались на столе, мужчина поднялся и сел напротив. Мужчина, который заставляет старшеклассницу доставлять ему еду. Я уже собиралась попросить письмо Ы Джу, когда он схватил палочки в кулак.

И снова он продемонстрировал худшие манеры за столом: акробатическое владение палочками, низко опущенная голова и истребление закусок. Мне стало жаль еду, которую его палочки похищали целыми пучками. Особенно ему, видимо, пришлись по вкусу жареные кабачки — половина уже исчезла.

Я не могла просто смотреть на это и перехватила его запястье, когда оно пролетало перед моими глазами. Мужчина, явно не ожидавший, что его прервут на середине пути, замер с набитыми щеками.

— А, ну чего еще.

— ...

— Ешьте медленнее. И эти палочки...

Мне было куда интереснее, как он умудряется брать еду своим невиданным кулачным хватом. Решив заодно взглянуть на его руки, я распечатала новые деревянные палочки и показала ему.

— Один палец сюда. Другим прижимаем здесь. Видите?

Мужчина молча засунул рис в рот, наблюдая за мной одними глазами. Кардинально ничего не изменилось, но я почувствовала его скрытое старание. Он стал жевать медленнее, чем раньше, и в его миске осталась примерно треть риса. Решив, что на сегодня с уроками покончено, я покачала головой.

— Сколько вам лет?

— Двадцать.

— Вы учитесь в университете?

Если ему двадцать, то он как раз должен был поступить на первый курс. Пробормотав, что мясо в соевом соусе вкусное, и прикончив его, он принялся за остатки кабачков.

— Сказал же, бросил старшую школу. В первом классе.

Значит, его образование ограничивается средней школой. Пока я про себя делала вывод, что он еще больший хулиган, чем я думала, раздался его скучающий голос.

— Отец продал сына вместо долга. Там и работаю.

Я, воображавшая бандита на мотоцикле, который гоняет по городу в стае таких же хулиганов, вздрогнула, и мои руки затряслись. Место, где он «работает», явно не обычный офис с бумагами. Мне стало стыдно за то, что я упрекала его в прошлом за то, что он не навещал Ы Джу. Я специально сменила удобную позу, в которой сидела, выпрямив ноги, на более сдержанную, и встретилась с ним взглядом. Наевшись, мужчина положил палочки и налил себе ячменного чая.

— За еду расплатился. Вопросов больше нет?

— Эм... то есть вы хотите сказать, что ответили мне, потому что я вас покормила.

— Ага. И чтобы в следующий раз не приходила.

Добавив вздох к удушающей жаре, мужчина встал, взял столик и понес на кухню. Я, которую словно ударили по щеке после того, как я ни с того ни с сего накрыла стол, только моргала. Тем временем мужчина, быстро убравший со стола, вернулся и плюхнулся на край веранды. Его спина, обращенная к старым воротам, в которые никто не войдет, гармонировала с упрямой летней погодой.

Он достал пачку сигарет, словно ему было скучно просто так сидеть, и я не удержалась от замечания.

— Не курите сразу после еды. Вы же недавно курили.

Впервые мужчина поморщился и повернул голову. Судя по тому, как он бунтарски закусил сигарету, он не собирался отказываться.

— По крайней мере, курите, когда я уйду. Я только заберу письмо и пойду.

— Письмо?

— Вы же сказали, что Ы Джу написал мне письмо.

Тут мужчина криво ухмыльнулся и откровенно смерил меня взглядом с головы до ног.

— С чего бы такому быть? К тому же я неграмотный, читать не умею.

— Что?

— Дурочка.

Бросив эти слова как попало, мужчина снова лег, но так и не поднес зажигалку к сигарете. На самом деле дураком был он — человек, который прожигал жизнь в том же положении, что и до еды.

Я была поражена тем, что этот мужчина, который раз за разом издевался надо мной, неграмотен, и возмущена тем, что он меня обманул. Чтобы не стать жертвой его непонятного самодурства снова, мне нужно было уйти прямо сейчас.

— Ян Джи Он.

Я думала, он отпустит меня без проводов, но мужчина тихо произнес:

— Мы с Ы Джу только наполовину одной крови. Только отцы общие.

— ...И что?

— Я для него более чужой человек, чем ты. Я просто сводный брат-половинка, так что не интересуйся мной.

Я, уже открывшая ворота и смотревшая только вперед, от удивления широко раскрыла глаза и оглянулась. Его волосы развевались на ветру от вентилятора, пока он сидел, опустив голову.

— Твоя мама, похоже, растит тебя как цветок. Поживешь — узнаешь: если люди говорят чего-то не делать или с кем-то не дружить, на то всегда есть причины.

Значит, он так сложно и витиевато просил меня больше не приходить. На затылок мне, фыркнувшей — мол, и без твоих слов больше не приду, — прилетела его следующая фраза.

— Закуски были вкусные.

Звук захлопнувшихся ворот — бам — заглушил его последние слова. Наверное, что-то вроде: «Надо же, нашлась дурочка, которая реально принесла, стоило только сказать». Пока я ставила велосипед, садилась и давила на педали, злость поднялась до самой макушки.

«Брат-половинка», бросил школу, продан за долги отца — несмотря на тяжесть этих обстоятельств, я поставила ему жирный минус за тот взгляд, которым он смотрел на меня, как на полную простофилю. Даже если он попросит прийти снова, я ни за что не пойду. Мужчина, у которого нет ничего общего с кротким, как молоко, Ы Джу, и который только и делает, что врет.

Вернувшись домой, я чистила зубы так, что десны закровоточили. Безобразная манера мужчины держать палочки маячила перед глазами, как налет на зеркале, но я яростно трясла головой, пытаясь это стереть. А вот слово «неграмотный» мне удалось выкинуть из головы только за полночь.

Моя спокойная жизнь пошатнулась один раз со смертью Ы Джу, и еще дважды — с появлением его брата. Но какие бы волны ни били, для меня, возведшей стену под названием «подготовка к экзаменам», это были лишь эпизоды, которые легко забыть.

— Джи Он.

— А?

На третий день каникул подруги, ходившие на зимние дополнительные занятия, позвонили и предложили встретиться в городе. Мы съели торт-мороженое, который рекламировали по телевизору, и на остатки карманных денег зашли в магазин «Всё по 1000 вон». Я забрела в отдел хозтоваров и разглядывала полку с посудой по две тысячи вон, когда мои руки и взгляд замерли одновременно. Одиноко висящие обучающие палочки без какого-либо бренда, казалось, подошли бы и взрослому.

— Ты чего там?

— А, просто. Смотрю.

— Мы тебя обыскались. Мы уже идем платить.

Подруги, рассматривавшие перчатки на распродаже, пришли за мной, застрявшей не в том отделе. Мои глупые руки теребили упаковку палочек, словно собираясь их купить.

— Давай плати быстрее и пойдем в караоке.

— Угу.

Не прошло и двух дней, как этот мужчина стал в Чхова-ри объектом номер один, которого следует избегать. Бандит, дымящий сигаретами посреди улицы; кровь Ы Джу, о котором ходили слухи, что он сирота; и сам сирота. Слухи, что он работает на ростовщика и ходит выбивать долги, слухи, что он связан с гангстерами, контролирующими провинцию и город, — всё сводилось к одному выводу: его надо избегать. Даже если в деревне режут свинью или быка, или делают рисовые лепешки, к нему не идут. Это был другой вид остракизма, нежели с Ы Джу. По крайней мере, Ы Джу, будучи школьником, получал свою долю лепешек и свиного сердца. А слух о том, что мужчину выгнали из школы за групповую драку, распространился к вечеру второго дня, и его личное дело стало достоянием общественности.

«Не приходи».

Мне стало немного жаль мужчину, который даже не подозревал, что стал главной темой обсуждений в клубе Чхова-ри. Может, это мертвый Ы Джу подталкивает меня позаботиться о его несчастном брате?

— Он говорит не приходить, с чего бы мне идти.

— Ты о чем?

— Нет, ничего, ничего.

Я поспешно отдернула руку от упаковки с палочками и отряхнула ладони. Пусть мужчину травят в деревне или нет — мне должно быть всё равно. Я решительно оборвала нить жалости, зная, что он всё равно не выдержит и уедет. Хватит с меня непрошеной заботы. Взяв подругу под руку по пути к кассе, я натянула на лицо улыбку.

Это был день, когда ясная летняя погода, казалось, душила меня.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав (до 20 главы)! boosty.to/fableweaver

Страница книги Прежде чем стать орхидеей в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

О книге