Пролог

— Ты обманул меня!

Дрожащее дуло пистолета нацелилось на мужчину. Тот приподнялся на кровати.

Смятая белая простыня соскользнула вниз, обнажая его тело — на нем не было ровным счётом ничего. Только тогда я вспомнила, что и сама нага, как и он.

Ещё совсем недавно я делила ложе с этим гнусным лжецом, сплетаясь с ним телами.

Меня пробила дрожь. От кончиков пальцев до самой груди все ещё живо ощущалось то послевкусие, что оставил этот мужчина.

Прикосновения его языка, который, казалось, благоговейно вылизывал мою кожу, теперь воспринимались лишь как алчные движения змеи, обвивающей жертву перед тем, как сожрать.

Семя, которое он излил в моё чрево этой ночью, вдруг толчком вышло из меня, медленно потекло по внутренней стороне бёдер и начало капать на пол.

Словно яд с клыков гадюки.

В тот момент, когда я осознала, что яд этого коварного, как змея, мужчины уже распространился по моему телу, меня накрыла новая волна потрясения.

— Не подходи!

Мужчина попытался приблизиться ко мне, покачнувшейся, словно в обмороке. Но в это мгновение ко мне вернулась ясность рассудка.

Щелк.

Я вскинула опущенный ствол и взвела курок.

— Подойдёшь — выстрелю.

Пусть знает, что я не бросаю слов на ветер.

— Говори. Кто ты такой?!

С кем же я до сих пор делила любовь?

Любовь? Нет. Это обман.

То, что я считала любовью, было лишь ложью.

Глава 1

Звон церковных колоколов разносился по долине. Этот звук возвещал о скором начале праздничной мессы, поэтому жители деревни, отложив свои дела и облачившись в лучшие одежды, потянулись к часовне.

— ...Молим Тебя, присмотри за всеми отцами, мужьями, сыновьями и братьями, что противостоят злу, защищая Родину и свои семьи...

Сегодня молитва священника снова была посвящена благополучию мужчин, сражающихся на фронте. Спокойный голос святого отца начал тонуть в тихих всхлипываниях прихожан.

Войне с соседней страной не было видно конца.

Пока преимущество переходило из рук в руки, а линия фронта то отступала, словно отлив, то накатывала приливом, земля, истерзанная армейскими сапогами и гусеницами танков, превращалась в руины.

Эта горная деревушка, расположенная далеко от границы, избежала участи быть поглощённой пламенем войны, но уйти от её последствий не смогла.

В часовне, где когда-то не хватало мест и опоздавшим приходилось стоять позади, теперь зияли пустоты. И это при том, что часть скамей занимали чужаки вроде меня.

Большинство собравшихся в церкви составляли женщины. Немногочисленные мужчины были либо слишком стары, чтобы держать оружие, либо слишком юны, либо увечны. Почти все молодые и крепкие парни ушли на фронт.

Из-за этого в деревне отчаянно не хватало мужских рук.

— Лизе.

Когда месса закончилась и на площади перед церковью началась подготовка к празднику, ко мне подошла Бригитта. Она жила на ферме под холмом в чисто женской компании — мужа она тоже проводила на войну.

— А где Йохан?

Похоже, у нее было дело к моему супругу.

— Святой отец позвал Йохана к себе.

— Опять?

Бригитта сузила глаза, превратив их в игольные ушки, уставилась на церковь и недовольно прошептала:

— Неужели святой отец наметил Йохана тем, кто поднимется на его колокольню?

Колокольня?

Я перестала расстилать потёртую скатерть на старый стол, взглянула на башню, а затем снова посмотрела на Бригитту.

Колокольня выглядела совершенно целой. Ей не требовался ремонт.

— Ему нужен человек, чтобы перенести мебель из ризницы в подвал.

— Хм-м... Ну, допустим.

Я не стала продолжать разговор. Бригитта часто говорила странные, непонятные вещи, и от долгих бесед с ней у меня начинала болеть голова.

Йохан не вернулся даже когда я закончила расставлять столы. В отличие от моего мужа, которого то и дело искали и тут и там, мои рабочие руки не были особо востребованы.

«Чем же мне теперь заняться?»

Я оглядела площадь. Все были заняты делом.

Коренные жители участвовали в этом празднике с детства, поэтому без лишних вопросов находили себе занятия. Я же, как чужачка, понятия не имела, что нужно делать.

Все выглядели такими занятыми, что бегать за ними с расспросами казалось лишь помехой. Я направилась к группе людей, которые выглядели наименее загруженными.

— О-о-о!

— Ах вы, сорванцы! А ну убрали руки!

Старики, исполнявшие роль оркестра во время деревенских праздников, были окружены детьми и издавали жуткую какафонию.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Дедушка, настраивавший старую скрипку, посмотрел на меня так, будто я явилась как нельзя кстати.

— Я, старый дурак, забыл загнать кур в курятник перед уходом.

— Тогда я могу...

Я подумала, что он просит меня сходить и закрыть кур, но ошиблась.

— Я быстро сбегаю туда и обратно, а ты присмотри, чтобы эти проказники не трогали мою скрипку.

Глядя в спину спешно удаляющемуся старику, я опустила взгляд на старую скрипку, которую он мне вручил.

«Странно».

Почему-то скрипка и смычок казались привычными на ощупь.

Четыре месяца назад, очнувшись в больнице, я иногда ловила себя на ощущении узнавания в совершенно незнакомых вещах. И это чувство ни разу меня не подводило.

«Неужели я умею играть на скрипке?»

Поколебавшись, я перебрала пальцами гриф и коснулась струн. В этот момент мои пальцы начали двигаться сами по себе, словно обладали собственным разумом.

Боже мой... Я и правда умею играть.

Я смотрела на то, что делаю, и не могла поверить собственным глазам. От испуга я остановилась, но затем снова приложила пальцы.

И вновь левая рука сама зажимала струны, а правая вела смычок. Я не знала, что это за мелодия, но знакомый мотив полился легко и естественно.

Голова не помнит, но помнит тело.

Я не знаю саму себя.

Пораженная своим новооткрытым талантом, я забыла обо всем вокруг и даже не заметила, что на меня смотрят другие люди. Очнулась я только тогда, когда вернулся хозяин скрипки и спросил:

— Лизе, ты умеешь играть?

— Ох, простите.

Я ожидала нагоняя за то, что трогала его драгоценный инструмент, но старик не принял протянутую скрипку, а оттолкнул ее обратно ко мне.

— Нет-нет. У тебя отлично получается, продолжай.

Я растерянно продолжила играть, и старики, слушавшие с закрытыми глазами, восхищённо зацокали языками.

— И правда, замечательно!

— Говорю же, Лизе наверняка была барышней из богатой семьи.

— Только мелодия незнакомая. Что это за песня?

— Я и сама не знаю, — ответила я и продолжила играть.

Ки-и-ик.

Внезапно появившаяся из-за спины рука схватила скрипку, резко оборвав музыку. Я подняла глаза на владельца руки.

— Йохан?

Йохан выхватил скрипку из моих рук и вернул её старику. Лицо у него было недобрым. Я не понимала, в чем дело, пока он не сказал:

— Тебе нельзя переутомляться.

Мой муж всегда такой. Если бы мог, он уменьшил бы меня до размеров большого пальца, завернул в самый мягкий лепесток и носил у себя за пазухой.

Я понимаю его беспокойство. Не так давно я была на волосок от смерти.

«Но ведь игра на скрипке не вредит здоровью... Зачем же бежать со всех ног, чтобы остановить меня?»

Йохан, видимо, бежал от самой церкви — он тяжело дышал. Увлекая меня за собой, я возбужденно затараторила:

— Йохан, я, оказывается, умею играть на скрипке.

Он не удивился, словно уже знал это. Тогда, может, он знает и это?

— Ты знаешь, что за мелодию я сейчас играла?

Йохан покачал головой.

Знает.

Его лицо на мгновение помрачнело, когда я задала вопрос. Значит, слова о том, что он не знает, — ложь. Муж солгал мне. Но я не стала допытываться.

— Лизе, больше никогда не играй на скрипке.

Я не стала спрашивать почему.

«Прошу тебя. Не спрашивай и делай, как я говорю. Когда придет время, я сам все объясню».

Так он просил.

Говорят, четыре месяца назад вражеская авиация разбомбила место, где мы жили. Тогда я получила тяжёлую травму головы и многое забыла.

Так я стала взрослой лишь телом, но разумом не отличалась от ребёнка. Йохан, с которым мы поженились незадолго до этого, должно быть, тяготился такой женой, но не бросил меня, а окружил невероятной заботой.

Когда я открыла глаза, потеряв все воспоминания, присутствие рядом незнакомца, называющего себя моим мужем, лишь пугало и сбивало с толку. Как же я его сторонилась, как боялась...

И все же он терпеливо оставался рядом. Видимо, у прежней «меня» был отличный вкус на мужчин.

— Хорошо. Я больше не буду играть.

Не знаю причины, но раз такой хороший муж запрещает — значит, для меня это вредно.

Йохан — лучший муж в деревне.

И это не хвастовство влюблённой дурочки, а мнение местных женщин. Они говорят, что деревенские мужики Йохану и в подмётки не годятся.

Он не тратит деньги на алкоголь и табак, ставшие из-за войны на вес золота. Каждое утро он ходит на мессу, да ещё и молится в одиночестве в свободное время — настолько он набожен, а к любой работе относится добросовестно.

В военной время, когда не хватает еды и одежды, а человеческая доброта становится дефицитом, к нам, чужакам, относятся тепло только потому, что Йохан — хороший человек.

К тому же, говорят, здешние мужчины часто грубы, бьют жён и сквернословят, но Йохан ни разу не позволил себе ничего подобного.

Напротив, он всегда так почтителен и ласков, словно я какая-то знатная леди, что мне даже становится неловко.

Разве что он слишком застенчив.

— Как мы поженились?

Даже от такого простого вопроса Йохан отвел взгляд и покраснел.

Глава 2

— ...По любви.

Надо же, мы шепчем друг другу такие обычные для супругов признания, но при этом оба смущаемся.

— Конечно, мы поженились по любви. Я имею в виду другое: как мы встретились, как влюбились, когда и какие слова ты сказал, делая мне предложение? Мне интересна наша маленькая история любви.

Неужели это настолько неловкая тема? Стоит мне заговорить об этом, как Йохан краснеет до корней волос и либо переводит тему, либо вовсе сбегает.

Но мне нравится даже его застенчивость. Преодолевая смущение, он выражает свои чувства — это значит, что его любовь настолько велика, что он просто не может её скрывать.

Каждый день, возвращаясь с работы, Йохан приносит букет полевых цветов, чтобы украсить наш обеденный стол, и вручает его мне с лицом, пылающим, как закат.

Он ничего не говорит, но в этом букете, где каждый лепесток диких цветов цел и невредим, я чувствую, как сильно он меня любит.

Я молча посмотрела на Йохана снизу вверх. Он убрал с лица чёрные пряди, упавшие на глаза от быстрого бега, и улыбнулся мне. И я, словно нимфа, очарованная богом солнца, невольно улыбнулась в ответ.

К тому же, если верить женщине, бежавшей, как и я, из города, далеко не все городские мужчины так хороши собой и утончённы, как Йохан.

Как же мне удалось выйти замуж за столь безупречного мужчину?

— Все ещё прохладно.

Йохан усадил меня за стол и, сняв с себя пиджак, накинул мне на плечи. Поправляя воротник, он кончиками пальцев коснулся моей ключицы.

Вздрагиваю.

Его рука тут же отдёрнулась. Как обидно.

Прикосновение длилось лишь мгновение, но ощущение, будто меня обожгло огнём, не проходило ещё долго.

Наверняка Йохан даже не догадывается, как бешено колотится моё сердце каждый раз, когда я смотрю на его крепкие плечи и руки, или когда он изредка прикасается ко мне.

— Я сам все сделаю, посиди.

Судя по тому, что он опекает меня, как ребёнка...

Но я хочу, чтобы он любил меня иначе. Как взрослую. Как женщину.

У моего идеального мужа был лишь один недостаток.

Отсутствие тактильности.

Он не прикасается ко мне.

С наступлением вечера жители деревни, опьянённые вином и музыкой, пустились в пляс — и стар и млад, разбившись на пары. А мы лишь сидели рядом за столом и наблюдали за ними.

— Даже Петер на своей деревянной ноге танцует! Чего же вы сидите, господин Леннер? Идемте скорее!

Какая-то тётушка настойчиво махала нам рукой.

«Йохан, я тоже хочу танцевать».

Набравшись смелости от чужого подстрекательства, я послала мужу красноречивый взгляд. Только тогда Йохан смущённо протянул мне руку.

Его большая ладонь накрыла мою. Очень осторожно, словно боясь сломать, если сожмёт чуть сильнее.

«Теплая. Мягкая. Заботливая».

Мне нравилось держаться с Йоханом за руки, но он делал это только в случае крайней необходимости.

Мне приятно, когда наши тела соприкасаются. Хотя на самом деле это случается редко: мы почти не касаемся друг друга, разве что случайно заденем при движении, если повезёт.

«Каково это — уткнуться в эту твёрдую, широкую грудь?»

Наверняка это приятнее, чем просто держаться за руки, но я не помню, чтобы мы обнимались. Даже случайных прикосновений, как сейчас, почти не бывает. И это при том, что каждую ночь мы спим в одной постели.

Его губы, вечно плотно сжатые в линию, словно от напряжения, никогда не тянулись к моим.

Я поняла это только недавно. С тех пор как я очнулась, мы ни разу не целовались. Даже обычного поцелуя в щеку при встрече или прощании между нами не было.

Пока мы чинно танцевали, пары одна за другой покидали площадь, забыв о танцах и увлечённо целуясь, чтобы скрыться в темноте.

Вскоре и Йохан увлёк меня прочь, в темноту. Освещая путь маленьким фонарём, мы шли к ферме, где снимали жилье, и то и дело слышали смущающие звуки.

Шуршание мокрой травы и сена становилось все быстрее и громче. Откровенные стоны и тяжёлое дыхание, вырывающиеся из уст, которые не успели зажать рукой.

Йохан, оказавшись посреди тех, кто не дотерпел до дома и предавался утехам в сараях или лесу, ускорил шаг, словно его терпение было на исходе. Моё сердце забилось так же быстро, как и его шаги.

«Может быть, сегодня ночью мы, наконец, займёмся любовью?»

Насколько я помню, у нас не было супружеской близости.

Когда меня выписали из больницы и мы начали жить вместе, я волновалась: вдруг он, несмотря на мою неловкость и скованность, потребует исполнения супружеского долга?

Но сейчас мои страхи были диаметрально противоположными, и прежняя «я» показалась бы мне смешной.

«Почему мой муж не занимается со мной любовью?»

Опьянённая праздничной атмосферой, я надеялась, что сегодня все будет иначе, но мои ожидания оказались напрасными. Йохан, едва мы поднялись в нашу съёмную комнату на чердаке, помылись и легли в постель, снова лишь пожелал мне спокойной ночи и закрыл глаза.

— Йохан.

Я долго смотрела на него в темноте и, не выдержав, спросила:

— У нас была брачная ночь?

Видимо, он ещё не спал — его глаза широко распахнулись. Но стоило нашим взглядам встретиться, как он тут же отвернулся.

«Что? Неужели...»

Я от удивления приподнялась на локте.

— Неужели мы...

— Если мы супруги...

— Если мы супруги?

— Раз мы супруги, то, разумеется, у нас была брачная ночь.

А, он просто стеснялся? Мне и самой было неловко спрашивать подробности.

«Если попробовать один раз... может, и спрашивать не придётся, сама все пойму?»

Я повернулась к нему, свернулась калачиком и прошептала:

— Йохан, мне холодно.

Тогда он обнимет меня. А там, глядишь, и дойдёт до того, что должен делать мужчина.

Однако моё тело накрыло не тело Йохана, а толстое пальто, которое он достал из шкафа.

— Потерпи сегодня под этим. Завтра я попрошу господина Кёллера достать нам ватное одеяло.

— ......

— Приятных снов.

Мы супруги. Но мой муж не прикасается ко мне.

Из-за потери памяти я мало что знаю. Я не знаю, что умею играть на скрипке, не знаю, как такой идеальный мужчина женился на мне, и не помню, была ли у нас брачная ночь.

Но одно я знаю точно.

Наша пара — не совсем обычная.

***

Сегодня на рассвете корова хозяйки отелилась. Поэтому с самого утра соседские женщины собрались у хлева, и их разговоры цвели пышным цветом.

— Крепкий какой.

Соседка, жившая выше по склону, погладила через изгородь телёнка, сосущего материнское вымя, и восхищённо цокнула языком.

— Говорят, в деревне у реки Арген телята рождаются мертвыми один за другим.

Река Арген служит границей между нашим Хайландом и вражеским Фолклендом.

Говорят, ещё несколько месяцев назад весь северо-запад за рекой Арген был оккупирован войсками Фолкленда. Город, где мы с Йоханом жили, тоже находился там.

Однако сейчас, когда большая часть территорию была отвоёвана до прежних границ, река Арген снова стала передовой.

— Госпожа Берндт из нижней деревни родом оттуда. Говорит, в её родном селе и скот, и люди мучились в агонии и умирали, а листья репы чернели и засыхали на корню.

— Видать, фолклендские дьяволы распылили яд на нашей земле, прежде чем уйти.

— Похоже на то, но нет.

Соседка сверху замахала руками и с ужасом продолжила:

— Оказалось, что чужак, пришедший в деревню наёмным работником, был шпионом Фолкленда и отравил колодцы и реку!

Разве репа засохнет, если отравить реку?

Я усердно взбивала масло в маслобойке, думая, что слухи явно преувеличены, как вдруг почувствовала на себе взгляд.

«Что это с ней?»

Хозяйка дома глазами указывала на меня соседке сверху, делая ей какие-то знаки.

«А, я ведь тоже чужачка».

Соседка, спохватившись, заметила мое присутствие и замолчала. Повисла неловкая тишина.

Вот незадача. Я ведь даже не обиделась. Но если покажу, что мне неприятно, вдруг они и вправду заподозрят во мне шпионку?

Мне тоже стало не по себе. Я постаралась улыбнуться как можно лучезарнее и пошутила:

— Если бы я была шпионом Фолкленда, то вошла бы в историю как самый глупый шпион. Отравить воду, которую пьём мы с мужем?

— Ой, да что ты! Где это видано, чтобы шпионки были такими милыми и прелестными.

— Верно, верно. Дьяволы Фолкленда не бывают такими красивыми и милыми, как Лизе.

Когда напряжение спало, я вернула разговор в прежнее русло.

— Так что же стало с тем дьяволом?

— Схватили и повесили на деревенской площади.

— Тьфу, туда ему и дорога. Пусть горит в аду.

— Появись такой в нашей деревне, я бы лично насадила его на кол и сожгла.

У этих женщин были родные, погибшие от рук фолклендских солдат или рискующие погибнуть. Неудивительно, что они ненавидели Фолкленд.

Я тоже лишилась из-за их бомбёжек и дома, и памяти, так что у меня не было причин не ненавидеть их.

— Я лишь молюсь, чтобы эти дьяволы никогда не появились в нашей деревне.

Глава 3

Я не хотела лишиться даже того единственного пристанища, которое с таким трудом обрела, спасаясь от войны.

— Эй, ну-ка отойди.

Когда сытый телёнок отпустил сосок матери, тема разговора сменилась. Хозяйка дома поставила низкий табурет рядом с коровой и принялась за дойку.

Молоко с весёлым журчанием хлынуло в большое ведро. Я, продолжая сбивать масло и наблюдая за процессом, недоуменно спросила:

— Почему молоко такое жёлтое, как заварной крем?

— Это потому что молозиво.

— Молозиво?

— Молоко, которое идёт в первые дни после отёла.

— А-а...

— Молозиво гораздо гуще и питательнее. В нем полно всего, что нужно новорожденному.

— Но если забрать всё это ценное молоко...

Хозяйка нацедила уже почти два полных ведра, но не останавливалась. Она взялась за другой сосок и подставила третье ведро.

— Разве телёнку не останется еды?

Что смешного в моем вопросе? Собравшиеся женщины захихикали.

— Чего вы?

— У Лизе ещё нет детей, вот она и не знает.

— Нужно сдаивать, чтобы молока приходило больше.

— К тому же, если раздоить соски руками, телёнку потом легче сосать.

— Вот оно что.

— Ну, разве я не права? Лизе точно была благородной барышней, которая только и делала, что раздавала приказы служанкам, вскинув подбородок.

— Вовсе нет. Какая из меня барышня.

Местные жители сегодня снова пытались разгадать моё прошлое, о котором я, ничего не понимающая в сельском хозяйстве, и сама не помнила. Может быть, вместе с памятью исчезли и знания о фермерском деле?

— Нет-нет, ты наверняка росла в роскоши. Посмотри, какое у тебя нежное лицо, какие руки. Если бы ты полола сорняки под палящим солнцем, кожа не была бы такой белой, как молоко.

— Она же городская. Откуда там взяться сорнякам.

В голосе Бригитты звучали колючие нотки. Она недолюбливала не только меня, но и всех городских женщин.

Хозяйка рассказывала, что уехать в город было мечтой всей жизни Бригитты, но её выдали замуж за местного старого холостяка, словно продали, и мечта так и осталась мечтой. Но почему она срывает злость не на семье, сломавшей ей жизнь, а на чужаках, которым повезло больше?

— Не думаю, что она из богачей.

Бригитта без спроса схватила мою руку и подняла её.

— Кожа не такая уж и гладкая. Это руки человека, знающего тяжёлый труд. У Йохана руки куда нежнее.

Бригитта отшвырнула мою руку и упомянула моего мужа. В этот момент её тон смягчился. К моему мужу эта женщина была не так уж и враждебна.

— Говорят, Йохан был учителем.

Мне не очень-то хотелось, чтобы эта женщина знала что-то о моем муже. Но хозяйка не догадывалась о моих чувствах.

— А, ну конечно! Я так и думала, что он похож на учителя.

Не знаю, издевалась Бригитта или нет, но она была права: он действительно походил на учителя.

Йохан был крепким и высоким, но в нем не чувствовалось грубости или жёсткости. Ему больше шла книга в руках, нежели топор.

— Кстати, а кем работала Лизе?

— Я...

«Ты была медсестрой».

Я вспомнила слова, которые недавно сказал мне Йохан. Бригитта оказалась пугающе проницательной — мои руки и правда знали грязную работу.

«Если узнают, что ты медсестра, тебя могут забрать на фронт. Так что, если спросят, отвечай, что ты...»

— Я была домохозяйкой.

Услышав, что моё положение ничем не отличалось от её собственного, Бригитта не скрывала радости.

— Ты вспомнила, что случилось с твоими родителями? — обеспокоенно спросила хозяйка.

Мои слова о том, что я была домохозяйкой, прозвучали так, будто память вернулась.

Когда меня спрашивали, я отвечала, что связь с родителями прервалась после бомбёжки, но на самом деле они живы.

«Сейчас встретиться с ними невозможно. Мне очень жаль, но я даже не могу ничего рассказать тебе о них».

Судя по словам Йохана, дела обстояли именно так.

— Фрау Бауэр, вам письмо с фронта.

Как раз вовремя появился почтальон, приходивший раз в два дня, и прервал неудобный разговор. Однако лицо хозяйки в тот момент застыло в тревоге.

С начала войны почтальон для людей стал сродни вестнику смерти. Почтальон, которому, должно быть, до тошноты надоело видеть такие лица, нарочито бодро помахал конвертом и крикнул:

— Почерк господина Бауэра!

Услышав, что это письмо от мужа, а не похоронка, хозяйка просияла и бросилась к нему со всех ног.

— Спасибо, господин Хубер! Да пребудет с вами милость Божья!

Хозяйка не ограничилась щедрым благословением и вручила почтальону кружку парного молока. Как только он ушёл, она дрожащими руками осторожно вскрыла драгоценное письмо, которое всё это время прижимала к груди, и тут же протянула его мне.

— Лизе, читай скорее.

У меня не было никаких воспоминаний о себе.

Но я помнила законы этого мира: огонь горячий, снег холодный. Помнила и общественные правила: когда воет сирена, нужно бежать в бомбоубежище. Видимо, это работало так же, как и с моими руками, помнящими скрипку.

И грамота была одним из тех навыков, которые я не забыла.

— Моей любимой жене Хайке. Я пишу это письмо, сидя в окопе и вспоминая тебя и детей.

В деревне, где многие были неграмотны, умение читать и писать считалось редким талантом. Тем, кто не знал грамоты, приходилось просить об одолжении соседей или таких, как мы, приезжих из города.

Йохан зарабатывал не только работой на ферме, но и написанием писем, пусть и немного. Я тоже хотела внести свой скромный вклад в наши сбережения этим способом, но Йохан почему-то мне не разрешил.

— Я так скучаю по тебе, что всё тело зудит. С того дня, как я вернусь, забудь о том, чтобы ходить на двух ногах. Ты будешь ползать на четвереньках, как сучка, и выть, и даже не сможешь встать с кровати...

Я осеклась на полуслове.

«Неужели он собирается бить жену?»

Читать дальше или нет? Я в растерянности подняла глаза, пытаясь понять реакцию хозяйки, которая слушала со слезами на глазах, но теперь её лицо залила краска.

«Пожалуй, лучше не продолжать?»

Что же за человек этот господин Бауэр, раз пишет такие ужасы своей жене, которая из последних сил в одиночку тянет хозяйство и детей? Обещает мучить её, как животное, когда вернётся. Бедная женщина.

«Но почему она пытается сдержать смех?»

Оглядевшись, я заметила, что и остальные женщины, до этого слушавшие с благоговейными лицами, теперь давились смехом. И вдруг одна из них прыснула, и все дружно расхохотались.

— Боже мой, господин Бауэр всё ещё полон сил!

— Вот это настрой! Надо попросить сына укрепить кровать до возвращения мужа.

— Ой, да зачем? Если кровать сломается, можно и на полу.

А... Так речь шла не о побоях.

Мне стало стыдно за то, что я плохо подумала о незнакомом мне господине Бауэре, и одновременно лицо вспыхнуло от смущения за него, благо я его не знала.

— Дорогой, я тоже так соскучилась, что у меня промеж ног всё горит, — ответила хозяйка письму, словно перед ней стоял муж, и тяжело вздохнула.

— Ох, в последнее время меня выворачивает наизнанку, даже когда я вижу, как бык взбирается на корову.

— Так почему ты вчера не попросила господина Кёллера почесать, где чешется?

Хозяйка зыркнула на соседку сверху, давая понять, чтобы та больше не смела заикаться об этом.

Не все пары, что вчера пьяными исчезли в темноте, были законными супругами. Это была измена, но мужчин не хватало, война была тяжелой для всех, поэтому люди закрывали на такое глаза.

«Неужели постель так важна для мужчины и женщины?»

Если долго этого не делать, становишься голодным, как зверь, кажется, что умрёшь с голоду, а сделав — насыщаешься. Неужели сексуальное желание — это такая же потребность, как аппетит, которую обязательно нужно удовлетворять?

Судя по тому, что я видела и слышала, так оно и было. Если думать в таком ключе, то мы с Йоханом, у которых вообще нет близости, кажемся ещё более странными.

«Тогда как Йохан удовлетворяет свои потребности?»

Меня начали одолевать тревожные мысли, как вдруг соседка сверху, как назло, позавидовала мне.

— Лизе, тебе так повезло, ты каждую ночь спишь в одной постели с мужем. Йохан такой усердный работник, наверняка и в ночных делах старается.

В этот момент лицо хозяйки стало таким же озадаченным, как и моё. Я догадывалась почему.

Мы живем прямо над спальней хозяйки. Так что она ни разу не слышала шума нашей «любви» по ночам.

Раз уж меня раскусили, может, попросить совета?

— Дело в том, что...

Пока Бригитта была занята тем, что, перегнувшись через забор, орала на свою свекровь из дома под холмом, я решила быстренько проконсультироваться с женщинами.

— Что мне сделать, чтобы Йохан со мной...

Но когда я попыталась произнести это вслух, голос пропал.

— М-м?

— Ну... Что мне сделать, чтобы Йохан увидел во мне не ребёнка, а взрослую женщину?

— О чем ты?

Я ходила вокруг да около, пытаясь выразиться помягче, но они не понимали. Боясь, что Бригитта вернётся, я в отчаянии выпалила:

— Мы ни разу этого не делали.

Глава 4

— Значит, у вас и первой брачной ночи не было?

Хозяйка дома спросила с таким изумлением, что я, запоздало поняв, как двусмысленно прозвучали мои слова, поспешно замахала руками.

— Нет-нет, была! Йохан говорит, что была. Просто я этого не помню. Но с тех пор, как я очнулась, мы ни разу этим не занимались.

— Может, он бережёт тебя, беспокоясь о здоровье?

— Я тоже так думала...

Я тяжело вздохнула и сделала ещё одно смущающее признание.

— Он даже не целует меня.

— Разве ответ не очевиден?

Бригитта, невесть когда и как умудрившаяся подслушать весь разговор, высунула голову из-за моей спины и уставилась мне в лицо.

— Потому что ему не хочется целовать это лицо.

— ......

— Бригитта, что за чушь ты несешь. Если бы он не хотел её целовать, разве женился бы на ней? Это же не брак по расчёту, они поженились по любви.

Пока я растерянно хлопала глазами, не находя слов, хозяйка отчитала Бригитту за злой язык.

— Можно подумать, мало мужиков меняются после свадьбы?

С этим фактом было трудно поспорить, поэтому даже хозяйка не нашлась что возразить.

— Может, Йохан больше не видит в Лизе женщину.

— Откуда тебе знать, Бригитта?

— Лизе, представь, — прошептала Бригитта мне на ухо. — Как выглядела жена в глазах Йохана после бомбёжки? Переломанные, вывернутые руки и ноги, изодранная плоть, вся в крови... Наверняка как труп.

— ......

— Не думаешь, что при виде тебя Йохан до сих пор вспоминает тот труп? У него, может, и встаёт, но стоит взглянуть на тебя — и тут же падает, как огурец, побитый морозом.

От грубых слов Бригитты я поморщилась, но голова закружилась от внезапной догадки. Об этом я как-то не подумала.

— Посмотри. Одна кожа да кости.

Бригитта схватила меня за руку и потрясла. Рукав, который и так висел на мне мешком, сполз до самого плеча, обнажив тонкую руку.

— Бледная, точно покойница. Какой мужик захочет спать с трупом?

— Бригитта! Следи за языком.

На этот раз она говорила громко, и остальные женщины, услышав всё, принялись её стыдить, а меня — утешать.

— Лизе, Бригитта просто хочет тебя подразнить. Не принимай близко к сердцу.

Но утешения хозяек пролетали мимо ушей. Все моё внимание было приковано к Бригитте, сжимающей мою руку.

Её слова о том, что я тощая и бледная, как мертвец, были грубыми, но правдивыми. Сама же Бригитта была красавицей: румяная, как спелый персик, и крепкая, как дикая кобылица.

Возможно, до бомбёжки и борьбы за жизнь в больнице я тоже была такой же привлекательной, как она. Может быть, Йохан изменился, потому что изменилась я?

— Лизе, где это видано, чтобы трупы были такими красивыми?

— Верно. Лизе — настоящая красавица. И хоть сама худенькая, грудь-то какая пышная!

— Ах...

Соседка сверху ни с того ни с сего схватила меня за грудь прямо через блузку и встряхнула. Я подпрыгнула на месте от неожиданности, а женщины захихикали.

— Знаешь, сколько парней сохнут по тебе и жалеют, что у тебя есть муж? Иначе давно бы уже приударили.

И правда, некоторые мужчины смотрели на меня странным взглядом и даже преследовали, из-за чего Йохан запретил мне выходить за пределы фермы одной. Значит, я всё-таки привлекательна?

— Тогда, может, проблема не в Лизе, а в Йохане?

— Что?

— Вдруг у него слабое желание?

— Кстати, я ни разу не видела, чтобы он заглядывался на других женщин.

— Правда?

— Ну, он и не выглядит как бабник.

— Настоящий добропорядочный учитель.

— Хм, скорее не учитель, а как бы сказать...

Хозяйка дома на мгновение задумалась, а затем хлопнула в ладоши.

— Священник!

— А...

— У него аскетичный вид, прямо как у святого отца, не так ли?

Все, даже я, вынуждены были согласиться.

— Лизе...

Хозяйка внимательно посмотрела на меня и осторожно спросила:

— А у него вообще... стоит?

От столь откровенного вопроса моё лицо вспыхнуло, но тут же похолодело.

— Я... я не помню, чтобы видела такое...

— Боже мой, так может, он просто не может, потому и не делает?

— Это никуда не годится. Как же вы детей заведёте?

Женщины, решив, что дело серьёзное, засучили рукава, готовые давать советы, словно речь шла об их собственной проблеме.

— Сегодня ночью обязательно проверь, стоит ли у него.

— К-как?

— Ох... И что же нам делать с такой наивной Лизе?

Женщины, вздыхая, рассмеялись. Хозяйка, покачав головой, снова подсела под корову с ведром. Она взяла в руку один из сосков. Неужели она уже поставила на мне крест?

— Я тебя научу, смотри внимательно.

Она обещала научить, как возбудить мужа, но почему показывает, как доить корову?

— Обхвати его вот так рукой и — шших-шших!

Только тогда я сообразила, что длинный вытянутый сосок напоминает мужское достоинство, и чуть не вскрикнула от испуга.

— Не тяни слишком сильно, ласкай нежно.

Кто бы мог подумать, что дойка коровы может выглядеть так непристойно.

— Будешь так делать — он набухнет и станет твёрдым.

Значит... я должна мять рукой эту... штуку Йохана вот так?

— У мужиков всегда встаёт, если потрогать.

— Точно, точно.

— А если все равно не встанет, делай то же, что телёнок с мамкиной сиськой.

— Что?

— Возьми его штуку в рот и соси.

Я так удивилась, что не смогла закрыть рот, и в этот момент струя молока угодила прямо в него. Вздрогнув, я увидела, что хозяйка, хихикая, специально направила сосок в мою сторону.

Только теперь до меня дошло.

— Вы что, смеётесь надо мной?

— Нет. Чистая правда.

— Жаль, показать наглядно не могу...

— Мужики с ума сходят, когда им сосут, аж задыхаются от удовольствия.

Теперь подключилась даже Бригитта. Судя по её взгляду, полному презрения к моему невежеству, это была правда.

— Ой!

Очередная струя молока попала мне в рот, который я снова разинула, как дурочка.

— Если будешь сосать слишком сильно, мужчина тоже может брызнуть «молоком», так что аккуратнее.

Женщины снова захихикали. Даже я, при всем своём незнании, поняла, о чем речь.

Проглоченное молоко показалось мне противным на вкус. Я зажала рот рукой и замотала головой.

— Я не смогу.

— Не переживай. Может, до этого и не дойдёт.

— Да, стоит разок лизнуть, и у него глаза на лоб полезут, набросится как жеребец! А дальше пусть Йохан сам всё делает.

— Но если Йохан даже после этого будет сдерживаться, покажи ему, что ты взрослая женщина, способная выдержать бурную ночь.

— Как?

— Разденься.

— ......

Лица женщин, пристально смотревших на меня, начали странно меняться.

— Неужели ты, Лизе...

— Ты ни разу не показывала мужу своё тело?

— ...Ну, случая не было.

Я ведь вижу себя голой только в ванной. Мне казалось это естественным, но, видимо, для других женщин это не так.

— Ты что, спишь в белье?

Я кивнула и добавила то, что повергло их в ещё больший шок:

— А так как холодно, я поверх пижамы ещё и кардиган надеваю...

— Так нельзя!

— Если ты залезаешь в постель, укутанная как капуста, любой подумает, что ты не хочешь близости!

— П-правда?

Значит, я, сама того не ведая, отталкивала Йохана, а думала, что это он отвергает меня?

Боже. Какая же я дура.

***

— Я не смогу. Но... Нет, не смогу.

Я металась по чердаку, когда в дверь постучали.

— Лизе.

Это Йохан. Только он стучится, даже входя в собственный дом.

— Я вернулся.

— С возвращением.

Он открыл дверь и поднялся по лестнице, нагруженный вещами. Я указала на самый большой свёрток.

— Что это?

— Ватное одеяло.

— А...

— Нам повезло. Господин Кёллер сказал, что их как раз сегодня завезли в лавку.

— Я же просила не покупать.

Нам нужно экономить. Наш дом разбомбили, всё имущество превратилось в пепел, а сбережения ушли на моё лечение, так что денег у нас не было.

— Жалко денег...

— Если ты будешь спать в тепле, мне не жалко отдать и в десять раз больше.

— Йохан...

Как можно не любить такого мужчину?

— И не волнуйся. Когда будем уезжать, продадим одеяло.

Вряд ли мы продадим его за ту же цену, что купили.

Я вчера соврала, и мы лишь зря потратили деньги.

Мне стало стыдно, но я не смогла признаться этому мужчине, который с такой довольной улыбкой расстилал одеяло на моей половине кровати, что дело было вовсе не в холоде.

Пока я мялась, не зная, что делать, Йохан распаковал остальные вещи на столе и протянул мне что-то пёстрое.

— Это тебе.

— О, гиацинты. Какие красивые!

Даже нагруженный вещами, он не забыл нарвать цветов для стола. Я взяла разноцветные гиацинты и уткнулась носом в их лепестки.

— Словно на пикник в цветущий сад попала.

— Я подумал, тебе понравится.

Значит ли это, что он думает обо мне каждый раз, видя цветы?

— Спасибо, Йохан.

Глядя на его губы, тронутые мягкой улыбкой, я набралась смелости.

«Уж это я смогу сделать».

Раз Йохан не делает первый шаг, я сделаю его сама. Я приподнялась на цыпочки и потянулась губами к нему.

Глава 5

«Это же самое обычное приветствие».

Но словно это обыденное действие было под строжайшим запретом, стоило моим губам коснуться его щеки, как Йохан вздрогнул и отпрянул назад.

— Что с тобой?

— А, это...

— Я тебе противна?

Неужели Бригитта была права, и ему не хочется меня целовать? Настолько, что даже невинный поцелуй в щеку вызывает отторжение?

— Ты не можешь быть мне противна...

Произнеся это, Йохан зажал рот рукой, будто сболтнул лишнее.

— Если не противна, почему избегаешь меня?

Он смотрел мне в глаза и беззвучно шевелил губами, словно подбирая слова. Но что бы он ни придумал, это будет ложью.

— Йохан, если я тебе не нравлюсь, скажи честно. Я все пойму.

Я лгунья. Говорю, что все пойму, а у самой на глаза наворачиваются слезы. Я чувствую себя жалкой, цепляясь за мужчину, которому явно не нравлюсь. Опустив голову, я отвернулась от него.

— Буду считать, что ответ получен.

— Лизе.

Йохан схватил меня за запястье, останавливая. Развернул к себе и приподнял мою опущенную голову.

Чмок.

Его губы коснулись моей щеки. И не один раз, а дважды — по разу в каждую щеку. И довольно долго.

— Что сегодня на ужин?

Стоило ему отстраниться, как он покраснел, словно варёный рак, и перевёл тему. Видимо, дело было всего лишь в смущении.

Мы сели друг напротив друга за стол, разделённые вазой с гиацинтами. Перед едой полагалось вознести благодарственную молитву за хлеб насущный.

«...Благослови нас, чтобы мы, подкрепившись дарованным Тобой хлебом, в своих телах, также дарованных Тобой, смогли исполнить супружеский долг этой ночью. Если Йохан и вправду не может иметь детей, как говорят соседки, это будет ужасно».

Господь благоволит многодетным семьям, так что моя молитва вряд ли была кощунственной.

Закончив мысленную молитву, я открыла глаза, но Йохан все ещё сидел с закрытыми глазами и сложенными руками.

«Сегодня он молится особенно долго».

Пока ждала окончания молитвы, я невольно залюбовалась им.

В молитве он выглядел не просто благочестивым, а почти святым. Даже вздувшиеся вены на его больших руках, которые обычно заставляли моё сердце трепетать, сейчас казались не признаком дикой силы, а воплощением праведности.

«Слова о том, что он похож на священника, верны».

С его искренней верой и кротким нравом из Йохана вышел бы отличный священник.

Как же хорошо, что он им не стал. Было бы грешно, если бы такой заботливый и красивый мужчина прожил жизнь в безбрачии.

С этими мыслями я подпёрла подбородок рукой и уставилась на него. Йохан закончил молитву и открыл глаза. Увидев его вопросительный взгляд, я улыбнулась, сощурив глаза. Йохан смутился, отвёл взгляд и потянулся за хлебом.

— Прости, молитва затянулась. Давай есть.

Хороший муж. Хоть и слишком застенчивый.

Сегодняшний ужин был настоящим пиром по сравнению с обычным. Обычно мы ели грубый хлеб из смеси ячменя и овса, размачивая его в супе из квашеной капусты. Но сегодня у нас было масло, которое я взбивала весь день, и мёд, который Йохан получил в благодарность за помощь на другой ферме.

— Йохан, попробуй это.

Я смешала жёлтое масло с густым мёдом, намазала толстым слоем на ещё тёплый ломоть хлеба и протянула ему.

— Ну как?

Спросила я с гордостью, глядя, как он откусывает кусок.

— Это масло я сделала сама.

Глаза Йохана расширились.

— Отличается от другого масла, правда?

Йохан кивнул и поспешно проглотил хлеб.

— Гораздо вкуснее.

— Потому что я вложила в него свою любовь.

— А...

Его реакция на признание в любви была прохладной, но моё разочарование длилось лишь мгновение.

— Ты, наверное, устала взбивать молоко весь день, руки болят. В следующий раз предоставь это мне.

— Я не настолько слабая, Йохан.

Йохан, поедая хлеб, читал мне нотации о том, что нельзя перенапрягаться, но при этом не сводил глаз с масла. А стоило мне отлучиться за солью, как он отрезал огромный кусок масла и отправил его в рот. Просто так, без хлеба.

Словно он изголодался по моей любви.

Йохан был нелюдим и не умел говорить красивых слов, как я, но его поступки говорили сами за себя. Он любил меня.

Сегодня у меня было предчувствие, что все получится.

Эта уверенность переполняла меня, когда я мылась внизу после ужина. Но стоило подняться на чердак и увидеть Йохана, сидящего за столом, как моя смелость испарилась, словно вода в колодце засушливым летом.

Вняв наставлениям соседок, под пижаму я не надела белья. Но снять кардиган так и не решилась.

Так что для Йохана я выглядела так же, как и всегда. Он бросил на меня короткий взгляд и снова вернулся к письму, которое писал. В его глазах не было ни искорки интереса.

— Кому на этот раз письмо?

Я подошла и села рядом с ним. Решила начать с разговора, как обычно, надеясь, что подвёрнется момент применить полученные знания.

— Это по просьбе святого отца.

Теперь даже священник просит Йохана писать письма? Очередь желающих и так огромная, а из-за работы на ферме он успевает писать только одно письмо в день.

Я тоже могла бы это делать. Если бы я помогала, мы бы быстрее накопили денег.

«Мы должны быть готовы вернуться домой в любой момент».

«Значит, дома теперь безопасно?»

«...Мы просто должны вернуться».

Поэтому нам приходится экономить каждую монету. Возможно, Йохан думает о деньгах круглые сутки, и у него просто нет времени на другие мысли.

А я тут думаю о всякой ерунде. Может, я слишком легкомысленна?

Сгорая от стыда, я опустила взгляд на левую руку Йохана, прижимающую бумагу. Место, где должно быть обручальное кольцо, пустовало.

— Йохан, почему у тебя нет кольца?

— А... это...

— Неужели ты продал его, чтобы оплатить моё лечение?

— ...Прости.

— Не извиняйся за то, что продал его ради меня.

Я бы тоже продала своё кольцо ради него.

— Йохан.

Я сняла со своего безымянного пальца кольцо, которое так беспечно носила до сих пор, и протянула ему.

— Продай и это.

При виде кольца лицо Йохана окаменело. Не дав ему возразить, я быстро положила кольцо поверх письма и начала убеждать:

— Обручальные кольца имеют смысл только в паре. Теперь, когда одного нет, это кольцо бессмысленно, так что давай продадим его, а когда станем богаче, закажем новые.

Но он был непреклонен.

— Оставь его себе. Нет, никогда не теряй его. Если я вдруг погибну...

Тогда мы больше никогда не сможем заказать парные кольца?

— Это кольцо — единственное доказательство нашего брака.

Причина, которую назвал Йохан, отличалась от моей. Его слова о смерти на миг опечалили меня, но затем сменились недоумением.

«Единственное доказательство брака? О чем он? В наших удостоверениях личности, выданных мэрией, чёрным по белому написано, что мы супруги».

Впрочем, сомнения тут же улетучились. Сердце забилось чаще. Поскольку я не забирала кольцо, он сам надел его мне на палец.

«Наверное, на нашей свадьбе он так же надевал мне кольцо?»

Йохан бережно взял мою руку и медленно, с невероятной осторожностью надел кольцо на безымянный палец. Его руки дрожали от напряжения.

«Неужели и это его смущает?»

Как только кольцо оказалось на моем пальце, он тут же отпустил мою руку и отвернулся к письму. Но за ручку больше не взялся.

Кажется, дело было не в смущении. Йохан молча смотрел на недописанное письмо с мрачным выражением лица. Словно его охватила глубокая печаль.

«Почему он так расстроен?»

Глядя на его тоскливый взгляд, я и сама начала грустить. Мне так хотелось утешить его, но как?

И тут, как назло, в голову пришёл совет, который сегодня дали деревенские женщины: как «утешить» мужчину.

«О Боже. Господи...»

Подумав о непристойном, я тут же ещё более кощунственно обратилась к Богу.

В меня точно вселился бес блуда. Иначе с чего бы мне в голову лезли такие грязные мысли?

«Что делать? Может, завтра с утра побежать в церковь на исповедь?»

Но представив, как говорю священнику: «Святой отец, я постоянно испытываю похоть к собственному мужу», я тут же отбросила эту идею.

— Лизе?

— Д-да?

Йохан внезапно окликнул меня. Вздрогнув, я подняла голову и встретилась с его взглядом — теперь в нем вместо тоски читалась тревога. Я не смогла выдержать его взгляд и отвела глаза.

— Что с тобой?

— А? В-в смысле, что?

Глава 6

— У тебя красное лицо.

— А...

— Все-таки ты переутомилась сегодня.

— А, это...

Сказать правду о том, почему я покраснела, было совершенно невозможно. Может, лучше согласиться, что я устала? Но тогда завтра он не выпустит меня с чердака ни на шаг.

— Кажется, у тебя жар...

Йохан протянул руку, чтобы проверить температуру.

«Нет. Я не хочу сидеть взаперти весь день».

Я откинула голову, уклоняясь от его руки, но Йохан не дал мне ускользнуть. Он удержал меня, приложив силу, что было на него не похоже — обычно он обращался со мной как с хрупким цветком. Видимо, помнил, как я уже притворялась здоровой, когда мне было плохо.

— Йохан.

— Не шевелись.

Моё лицо оказалось в плену его больших ладоней, способных полностью скрыть его. Я замотала головой.

— У меня нет жара.

— Ты горячая.

— Это просто у тебя руки холодные.

Йохан улыбнулся, словно находя мои отчаянные оправдания милыми, но отступать не собирался.

— А...

Он прижался своим лбом к моему. В тот момент, когда Йохан наклонился ко мне, притягивая ближе, я подумала, что он наконец поцелует меня, и не смогла скрыть разочарования, когда поняла, что ошиблась.

— И какое оправдание ты придумаешь теперь? Ты все ещё горячая.

Его губы двигались совсем рядом. Близко. Еще чуть ближе.

Недавно я чувствовала его щекой, теперь хочу почувствовать губами.

Заворожённая, я смотрела на него и невольно издала горячий вздох. В то мгновение, когда моё дыхание коснулось его губ, он резко замолчал на полуслове.

Он попытался отстраниться. Но я обвила руками шею Йохана и притянула его к себе.

— Ли... мм...

Наклонив голову, чтобы не столкнуться носами, я прижалась к его губам. Сначала с силой, словно запечатывая, а затем слегка приоткрыла рот — и его губы приоткрылись вслед за моими.

И в этот раз, как и со скрипкой, моё тело помнило и действовало само. Я определённо когда-то целовалась.

Чмок.

— Ха-а...

Значит, это не первый наш поцелуй, так почему же он отталкивает меня?

Когда он отстранил меня, я увидела лицо Йохана — оно было бледнее моего, которое сравнивали с трупом. Рука, прикрывающая то место, где я его коснулась, мелко дрожала. Его взгляд метался, не зная, на чем остановиться, и в нем читалось смятение.

— Лизе, это...

Как ни посмотри, он был шокирован моим поцелуем. Словно я силой украла его поцелуй. Я тоже была в шоке.

— ...Мы ведь супруги.

Это была прописная истина, но Йохан долго молчал, глядя на меня растерянными глазами, словно услышал что-то неуместное. Я не понимала, что с ним происходит, и от этого сама впала в замешательство.

— Все супруги делают это, почему же мы...

Обида накатила, как грозовая туча, и пролилась дождём из моих глаз.

— Люди говорят... хнык... что ты не целуешь меня, потому что я тебе противна. Это правда?

Только когда я жалко разрыдалась, как ребёнок, Йохан наконец заговорил...

— Лизе, не обсуждай нас с другими людьми.

Это был не тот ответ, которого я ждала.

— Йохан, скажи мне. Я тебе не нравлюсь?

Боясь, что не смогу вынести его молчания так же стойко, как когда он уклонился от поцелуя в щеку, я зажмурила глаза и спросила.

— Разве я могу тебя не любить?

Йохан стер слезы, текущие по моим щекам.

— Моя фея незабудок.

Он прошептал это тихо, словно доверяя мне тайну. Почему-то его голос тоже дрожал от влаги.

Я впервые слышала это прозвище. Но Йохан произнёс его так естественно, будто часто называл меня так раньше. Неужели это моё ласковое прозвище?

«Почему же я совершенно этого не помню?»

С сожалением запечатлевая в новой памяти прикосновение его руки к моей щеке, я вдруг почувствовала, как ощущение изменилось. Нет, это не рука. Это губы. Йохан поцеловал меня в щеку.

— Ах...

Видимо, я очень упрямая женщина. Я повернула голову и снова накрыла губы Йохана своими.

На этот раз Йохан не оттолкнул меня. После пары вдохов он перестал просто позволять себя целовать и начал отвечать.

Тёплая, мягкая плоть сначала лишь слегка коснулась меня, отстранилась, а затем прижалась снова. На этот раз дольше и настойчивее.

«Йохан поцеловал меня».

Осмелев, я сделала то, что подсказало мне тело. В тот момент, когда Йохан приоткрыл рот, чтобы выдохнуть, я просунула кончик языка в щель и провела по нежной коже внутри.

Йохан вздрогнул, но не оттолкнул меня, как раньше. Наоборот, поколебавшись, он принял мою ласку, а когда я отступила, сам потянулся ко мне.

«Йохан тоже меня хочет».

Чувство унижения от мысли, что я желаю его одна, исчезло без следа, уступив место радости, от которой сердце готово было разорваться.

«...А? Йохан чувствует то же самое?»

У Йохана готово было разорваться не сердце, а ширинка брюк. Целуясь и обнимаясь, я и не заметила, как оказалась у него на коленях.

Когда я только села, подо мной было твёрдое и большое. Я едва не закричала от восторга, не отрываясь от его губ.

«Бригитта ошибалась».

Он видит во мне женщину. Он тоже хочет этого со мной.

И подозрения соседок насчёт импотенции Йохана тоже оказались ложными. Мне даже не пришлось делать ничего постыдного руками или ртом, чтобы возбудить его — он справился сам. С Йоханом всё в порядке.

«Наверное, он сдерживался из-за моей болезни».

Но, похоже, он сдерживался и сейчас: спрятав своё возбуждение, которое стало настолько большим, что причиняло неудобство, он не заходил дальше поцелуев.

«Но если Йохан даже после этого будет сдерживаться, покажи ему, что ты взрослая женщина, способная выдержать бурную ночь».

«Как?»

«Разденься».

Набравшись смелости до краёв, я решилась на то, что, казалось, никогда не смогу сделать. Я сняла кардиган.

Йохан, увлечённый поцелуем, опустил взгляд и оторвался от моих губ. Моя пижама была белой и тонкой. Сквозь неё просвечивало тело, и лицо Йохана, глядящего на это, начало багроветь.

«Если сунешь ему под нос грудь, ни один мужик не откажется! Набросится с радостью, будет сосать как младенец, а потом глаза на лоб полезут, и он превратится в пса, виляющего задом».

Значит, теперь, как говорила соседка сверху, этими самыми губами, что только что ласкали мой язык, Йохан будет кусать и сосать мои соски? От одной мысли об этом мне стало стыдно и странно, но в то же время между ног разлился жар.

— Лизе, оденься. Ты простудишься.

Однако Йохан не набросился на меня, а попытался оттолкнуть. Я изо всех сил обняла его, удерживаясь на его бёдрах.

— Йохан, я в порядке. Не сдерживайся.

— Лизе, прошу, отпусти. Мы... я...

Бормоча себе под нос, что так нельзя, он пытался отцепить меня от себя.

— Почему нельзя? Мы же муж и жена. Я выздоровела. Я выдержу. Я готова!

Словами убедить его в готовности моего тела не получалось. Придётся дать ему почувствовать это самому.

Я не собиралась так просто отступать. Я крепко схватила его руку, пытающуюся оттолкнуть меня, и сунула её себе под юбку.

— Ах!

— Лизе!

Когда кончики его пальцев коснулись влажной плоти между моих ног, вздрогнула не только я, но и Йохан. Но вместо того, чтобы потерять рассудок и овладеть мной, как предсказывали соседки, он с грубой силой, которой никогда раньше ко мне не применял, оторвал меня от себя.

Бам.

— Ай!

Он оттолкнул меня так сильно, что я слетела с его колен и больно ударилась попой об пол.

— Больно.

Но Йохан не помог мне подняться, не извинился. Он вскочил и выбежал с чердака, словно боялся, что я снова схвачу его.

И не возвращался до самого рассвета.

***

«Лизе, не обсуждай нас с другими людьми».

Даже без просьбы Йохана я не собиралась рассказывать кому-либо о том, что произошло прошлой ночью.

— Вчера ночью ничего не вышло? Вы что, даже поругались?

Но хозяйка уже всё знала.

— Мы не ругались.

— Тогда почему ты выгнала Йохана?

— Что? Я выгнала Йохана?

Оказалось, хозяйка, встав рано утром вынести ночной горшок, наткнулась на Йохана в коридоре и перепугалась. Он спал, прислонившись к стене в углу коридора прямо под дверью на чердак, сжимая в руке чётки.

Вот она и решила, что мы поссорились и я в гневе выставила его за дверь.

Я его не выгоняла. Йохан сам ушёл туда, где ему было спокойнее — в продуваемый сквозняками угол коридора, где нет меня, чем в тёплую постель рядом со мной.

Глава 7

Йохан вернулся на чердак, когда запел первый петух. Я не сомкнула глаз ни на минуту, но притворилась спящей.

Впрочем, особой нужды в притворстве не было. Он лишь накинул пальто и сразу же ушёл. Я гадала, куда он мог пойти, даже не позавтракав, но, похоже, он провёл все утро в церкви.

Когда месса закончилась и все разошлись по рабочим местам, Йохан тоже вернулся на ферму и принялся за работу. Я же, словно ничего не случилось, занялась стиркой, но то и дело ощущала на себе назойливый взгляд.

«Что это с ним?»

Работая, Йохан постоянно крутился поблизости, украдкой поглядывая на меня. Он и раньше присматривал за мной при любой возможности, но сегодня это происходило слишком часто.

«Сначала сам меня отверг, а теперь ходит кругами, словно это его отвергли».

Я делала вид, что ничего не замечаю, с остервенением натирая белье о стиральную доску.

— Ой...

Ушибленное при падении место иногда давало о себе знать тупой болью. Я остановилась, потирая больное место. Йохан, до этого наблюдавший издалека, только теперь подошёл и впервые после вчерашнего заговорил со мной.

— Если тебе больно, иди отдохни. Я доделаю за тебя.

— ......

Я не ответила и даже не взглянула на него, снова взявшись за стирку. Тогда Йохан выхватил белье у меня из рук. А когда я все равно не сдвинулась с места, он даже коснулся меня, пытаясь заставить уйти.

«Толкнул меня, потому что не хотел касаться, а теперь сам лезет руками. Зачем?»

Внезапная обида захлестнула меня, и я резко сбросила его руку с плеча.

— Я в порядке, иди занимайся своим делом.

— Лизе...

Вместо отобранной вещи я швырнула в таз другую и принялась ожесточённо тереть. Йохан не уходил, молча наблюдая за мной.

— Прости меня за вчерашнее.

— Разве не я должна извиняться? Это ведь я принуждала того, кто не хотел. Прости. Больше я не доставлю тебе неудобств, так что с сегодняшнего дня не спи в коридоре, возвращайся в постель.

Почему я должна так унижаться? Моя гордость была уязвлена.

Казалось, у меня, нищей дурочки, у которой из всего имущества — только муж, гордости осталось не меньше, чем у богатой наследницы.

— Если тебе со мной неудобно, я могу найти другую комнату...

— Лизе.

Теперь я поняла, что и я способна на жестокие слова.

— А если ты хочешь найти другую жену, то пожалуйста, делай как знаешь.

— Умоляю, не говори так. Господь всё слышит.

Я говорю, что уйду к другому, а он не ревнует, а лишь останавливает меня, потому что это безнравственно. Кто я для тебя вообще? Гордость заныла ещё сильнее.

— Раз ты так любишь Бога, почему стал женихом, а не священником?

На мою колкость Йохан зажмурился и потёр лоб, словно у него раскалывалась голова. Неловкое молчание затянулось надолго, прежде чем он снова заговорил.

— Ты прекрасна и достойна любви, но...

Как только прозвучало это «но», все похвалы померкли.

— И тот факт, что ты желаешь меня, дарит мне чувство, будто я владею всем миром, пусть и на миг, но...

И здесь это проклятое «но».

— Это неправильно. Ради твоего же блага мы должны воздерживаться.

Кто передо мной — мой муж или священник?

— Сейчас ты не готова, поэтому я не могу сказать, но когда придёт время, ты пожалеешь.

Надоело.

Йохан всегда так говорит. «Ты ещё не готова». «Сейчас не могу сказать». «Не спрашивай почему, просто делай, как я говорю». «Это всё ради тебя».

Ложь.

Я не утёнок, который слепо следует за первым, кого увидел, считая его матерью. Я человек. И моя слепая вера в Йохана начала давать трещину.

— Мне не нужны оправдания, уходи.

Но Йохан не уходил, пытаясь поднять мне настроение.

Он снова и снова извинялся, говоря, что виноват, но я чувствовала, что на самом деле он так не думает. Его предложение съездить в город на выходные было лишь попыткой сменить тему и ничем не отличалось от обращения с ребёнком, что ещё больше задевало мою гордость.

Чем больше он старался, тем больше портилось моё настроение, вместо того чтобы улучшаться.

— Йохан!

Я продолжала его игнорировать, когда Бригитта, вышедшая из кухни вместе с хозяйкой, во все горло позвала Йохана. Но он смотрел только на меня, словно не слышал.

— Тебя зовут. Иди.

Я велела ему уйти, пока Бригитта не подошла и не заметила, что между нами что-то не так, и не начала бы весь день донимать расспросами о ссоре. Только тогда Йохан отступил.

Похоже, у Бригитты была к нему просьба. Они перекинулись парой слов и вместе исчезли с территории фермы.

Как только они скрылись из виду, я бросила стирку. Разве могла работа идти на ум?

«Почему именно Бригитта...»

Я ведь ещё со вчерашнего вечера начала подозревать их.

С телом Йохана всё в порядке. Целуя меня, он возбудился, значит, я привлекаю его как женщина.

Тогда почему он меня отвергает?

Ответ, к которому я пришла после бессонной ночи, заключался в том, что у него может быть другая женщина. Я надеялась, что ошибаюсь, но, к сожалению, версия о том, что он держит дистанцию со мной, храня верность новой возлюбленной, казалась самой логичной.

«Другая женщина?»

Перебирая в уме деревенских женщин, я вспомнила, что Йохан на удивление часто ходил помогать по хозяйству именно к Бригитте.

В доме Бригитты не было мужчин. После того как мужа забрали в армию, она жила втроём со свекровью и дочерью, которая только начала ходить.

Но ведь на другой стороне долины жили её отец и брат, да и родственники мужа жили в этой же деревне. Почему она постоянно зовёт именно Йохана?

Я смутно догадывалась, что Бригитта имеет виды на Йохана, но мысль о том, что это может быть взаимно, пришла мне в голову только сейчас.

Стоило зародиться сомнению, как каждое слово, которое я раньше пропускала мимо ушей, стало казаться подозрительным.

«У Йохана руки куда нежнее».

Она говорила так, словно держала его за руки.

Этого мало, чтобы быть уверенной. Но если, паче чаяния, Йохан изменяет мне с Бригиттой и отвергает меня потому, что его чувства к ней серьёзны...

«Что мне тогда делать?»

Промучившись всю ночь, я приняла решение. Если он разлюбил меня, но остаётся рядом лишь из жалости, не в силах бросить жену, потерявшую всё, — я уйду сама.

Без гроша в кармане и без памяти я не смогу уйти прямо сейчас, но нужно начать готовиться к самостоятельной жизни.

Но прежде чем делать это, нужно было выяснить: мои подозрения — это бред или реальность.

Я спряталась за забором внизу холма и стала наблюдать за домом Бригитты.

Тук. Тук.

Йохан колол дрова перед сараем. Бригитта постоянно что-то говорила ему, вертясь рядом. Даже отсюда было видно, что вырез её блузки спущен так низко, что открывает грудь.

То, что Бригитта соблазняет моего мужа, было очевидным фактом, но о чем думает Йохан, я понять не могла.

Он даже не смотрел в её сторону, молча продолжая колоть дрова, словно Бригитта его вовсе не интересовала.

Однако, когда работа была закончена, атмосфера изменилась.

Бригитта с кокетливой улыбкой протянула ему стакан воды и что-то сказала. Йохан охотно кивнул. А затем — пошёл вслед за ней в сарай.

Было очевидно, что они собираются делать.

Я бросилась вниз с холма. Ноги дрожали так, что я чуть не упала несколько раз. К счастью, мне удалось не скатиться кубарем и не выдать себя. Пробравшись во двор Бригитты, я встала у задней стены сарая.

Сначала я приложила ухо к щели между досками, но слышала лишь приглушённые голоса и шорох. Понять, что происходит, было невозможно.

«Нужно увидеть своими глазами. Но я не хочу смотреть».

Какая женщина захочет видеть своего мужа полуголым и запыхавшимся с другой?

Я прижала руки к груди, пытаясь унять сердце, колотившееся так, словно готово было разбиться. Если я посмотрю в щель, оно и вправду может разорваться. Но если ему суждено разбиться, то лучше сейчас.

«Ах...»

Набравшись смелости, я прильнула глазом к щели, и сердце моё рухнуло. В сарае действительно происходило то, что я себе представляла.

Бригитта, сидя на стоге сена, стянула блузку, полностью обнажив грудь, и раздвинула ноги перед стоящим перед ней моим мужем.

Бригитта вела себя точно так, как я и думала, но поведение Йохана отличалось от моих ожиданий. Он не набросился на полуголую красавицу, а лишь протянул руку.

— Заплатите мне то, что задолжали.

Его голос звучал ледяным холодом. Это был не тот нежный и мягкий Йохан, которого я знала; он казался совсем другим человеком.

— Ну так иди и возьми!

Бригитта соблазнительно улыбнулась и указала на мешочек с деньгами, зажатый в ложбинке между грудей. Видимо, она заманила Йохана обещанием расплатиться.

Глава 8

— Я наёмный работник, а не мальчик по вызову.

— Боже, Йохан, не пойми превратно. Я не покупаю тебя, а просто предлагаю почесать друг другу там, где чешется. Ты ведь не трогаешь Лизе, верно?

Зачем я только ляпнула это тогда? Хотелось зашить себе рот.

— У молодого здорового мужчины не может не быть желания... Значит, проблема в Лизе?

Я затаила дыхание, надеясь услышать истинную причину, почему Йохан отвергает меня.

— Наивность хороша в меру. Женщина, которая из-за брезгливости не может даже отсосать, вряд ли удовлетворит твои особые потребности.

Какие ещё особые потребности? Неужели у Йохана есть какие-то необычные сексуальные предпочтения?

— Йохан, я не такая невинная овечка, как Лизе. Я с радостью выполню любую твою прихоть. На самом деле, чем развратнее, тем больше меня это заводит.

Однако, видя, что слова не действуют на Йохана, Бригитта перешла к действиям. Она легла животом на стог сена и, задрав юбку, выставила напоказ свой зад.

— Ах-х...

Издав томный стон, Бригитта провела рукой между ягодиц, а затем поманила Йохана мокрым пальцем. Только тогда Йохан, стоявший неподвижно, сделал шаг вперёд.

— Госпожа Циммерман, я буду считать, что пожертвовал свою плату несчастной женщине. И прошу вас больше никогда меня не искать.

Йохан развернулся и направился к выходу. Бригитта, с перекошенным от ярости лицом, бросилась за ним и вцепилась в него, но Йохан без колебаний, резко оттолкнул её.

— Ха...

Это было куда грубее, чем когда он оттолкнул меня. И если на меня он смотрел тогда с растерянностью, то на неё — как на отвратительное насекомое.

Йохан мгновенно вернул себе привычное спокойствие, но теперь от него исходила какая-то пугающая торжественность. Возможно, из-за слов, которые он произнёс следом:

— Похоть — это дар Божий человечеству, и сама по себе она не греховна, но прелюбодеяние — это грех. Немедленно покайтесь в своих грехах перед Господом и молите о прощении. Я тоже буду молиться за вас, госпожа Циммерман.

— Ха, не смеши меня. Ты что, посланник Божий? Не строй из себя святого, ты такой же грязный грешник, как и я!

Бригитта злобно сверлила его взглядом и выплёвывала проклятия. Йохан, который был совершенно не похож на эту женщину, не должен был бы реагировать на её слова, но он на мгновение крепко зажмурился, словно пытаясь сохранить самообладание.

— Госпожа Циммерман, прошу вас, изгоните дьявола из своего сердца. Идёт война, дьявол мутит рассудок людей и превращает их в зверей, но мы не должны забывать, что мы люди, а не животные, и должны сохранять человеческое достоинство.

Закончив проповедь тоном и словами, совершенно не свойственными обычному Йохану, он вышел из сарая. Бригитта, ошарашенная, просто смотрела ему вслед, не пытаясь больше остановить.

В любом случае, это не Бригитта. И не другая женщина.

Были и другие, кто пытался соблазнить моего мужа. Пять дней я тайком следила за ним и видела, как он решительно отвергал каждую, кто пыталась его соблазнить, и отчитывал их, призывая молить о прощении у Бога. А потом неизменно шёл в церковь.

«Хорошо, что он мне не изменяет, но всё же...»

Мой муж был странным.

***

Я тоже оставила попытки соблазнить Йохана.

Мне было стыдно за себя: в последнее время, словно одержимая дьяволом, я предавалась таким тяжким грехам, как похоть и ревность. Я не так набожна, как Йохан, и не боюсь гнева Божьего, но боюсь, что Йохан начнёт смотреть на меня как на мерзкое насекомое.

С другой стороны, я начинала догадываться о тайне моего мужа, который был так не похож на обычных мужчин, и правда пугала меня ещё больше. Я не хотела его терять.

Поэтому я решила похоронить всё в себе и жить мирно, как раньше, делая вид, что ничего не произошло. Но через неделю этот мир рухнул.

— Это он.

Бригитта ворвалась к нам в сопровождении полиции.

— Йохан, беги скорее!

Но Йохан лишь быстро сказал мне, где спрятаны наши сбережения, и настойчиво попросил:

— Если меня арестуют, возьми эти деньги и беги далеко отсюда. А если тебя схватит полиция, говори, что потеряла память и ничего не знаешь.

Сказав это, он сам вышел навстречу полицейским.

— Йохан Леннер?

— Да, я Йохан Леннер. В чем дело?

— На вас поступил донос, что вы гомосексуалист.

В конце концов тайна моего мужа раскрылась перед всем миром. У меня потемнело в глазах.

Гомосексуализм незаконен. Согласно закону о борьбе с гомосексуализмом, таких людей отправляют в психиатрические лечебницы. Но это ещё лёгкий исход — в случае признания тяжкого преступления их сажают в тюрьму.

Когда у меня зародились подозрения насчёт Йохана, во время поездки в город я тайком пролистала свод законов в книжном магазине.

Но сейчас война. Преступников, которых должны были отправить в психушку или тюрьму, забирают на передовую в качестве пушечного мяса.

Скрывал ли Йохан свою ориентацию, женившись на мне, или нет — я не хотела его терять. Я была на грани обморока от ужаса, но Йохан почему-то выглядел гораздо спокойнее, чем до объявления обвинения.

— Это просто смешно. На каком основании госпожа Циммерман обвиняет меня в гомосексуализме?

Полицейский перевёл взгляд на Бригитту, прятавшуюся за его спиной, перекладывая обязанность отвечать на неё. Бригитта возмущенно округлила глаза, мол, почему спрашивают её, но, не имея выбора, заговорила сама.

— Эта женщина.

Первым делом она указала на меня.

— Жена Йохана Леннера жаловалась жителям деревни, что муж не спит с ней и даже не целует. Верно, фрау Бауэр?

Наша хозяйка, невольно ставшая свидетельницей, растерялась и замялась.

— Это правда?

— Да... это так, но...

— И фрау Бауэр тоже говорила, что странно, ведь она ни разу не слышала звуков супружеской близости от пары Леннер, живущей на чердаке.

— Бригитта! Ах ты, дрянь! Как ты можешь говорить такое здесь!

Хозяйка, бросая на нас виноватые взгляды, попыталась заткнуть Бригитту. Значит, и она распускала слухи о нас по всей деревне.

— К тому же он сторонится женщин и целыми днями пропадает в церкви, любезничая со священником. И не я одна нахожу это странным.

— И что, вы видели, как я валяюсь со священником?

— Нет, это...

— Видели или нет?

Когда Йохан надавил, полицейский тоже потребовал ответа от Бригитты. В конце концов, не выдержав давления, она призналась:

— Такого я н-не видела.

— Разумеется, не видели. Потому что такого не было, и я не гомосексуалист.

Теперь уже Бригитта оказалась в положении обвиняемой.

— Офицер, это месть госпожи Циммерман.

— Месть?

— Я хотел сохранить это в тайне ради чести госпожи Циммерман, но раз уж моя безопасность оказалась под угрозой, у меня нет выбора.

— Ложь! Все, что говорит этот мужчина, — ложь!

— Офицер, госпожа Циммерман пыталась меня соблазнить, но я отверг её, вот она и оклеветала меня, назвав гомосексуалистом.

— Неправда! Не было такого! Я же говорю, он врёт!

Она начала вопить, что это ложь, ещё до того, как Йохан рассказал, что именно произошло, тем самым выдав себя с головой. Но, похоже, ни Бригитта, ни полицейский не заметили этого противоречия.

— Мой муж говорит правду.

В конце концов, я тоже вмешалась.

— Я свидетель.

Йохан обернулся ко мне с изумлением. Я опустила голову и прошептала:

— Прости. Я подглядывала.

— Я же говорил тебе не выходить одной за пределы фермы, это опасно.

— Офицер, посмотрите. Мой муж обращается со мной как с ребёнком. Я попала под бомбёжку, была на грани смерти в больнице и очнулась меньше полугода назад. У нас нет близости только потому, что он бережёт меня и сдерживается.

— Верно. Йохан души не чает в своей жене.

Хозяйка начала нас защищать. К ней присоединилась и соседка с верхнего дома, спустившаяся на шум.

— Йохан любит мужчин? Это самая смешная шутка, которую я слышала в этом году.

То, что они заступились за нас, чужаков, говорило о том, что Йохан заслужил большое доверие в деревне. Хотя, возможно, дело было и в том, что молодых работников не хватало, и они не хотели терять Йохана.

— Йохан — набожный и порядочный человек, каких нынче мало, офицер. Разве не естественно для женатого мужчины держать дистанцию с чужими женщинами?

— Вот именно. А то, что он часто ходит в церковь, должно ставиться в пример, а не в укор. Впервые слышу, чтобы кого-то в этом обвиняли.

— Тётушки, вы что творите?

Бригитта выглядела так, словно получила удар в спину. Она, видимо, полагала, что односельчане, с которыми она прожила бок о бок всю жизнь, безоговорочно встанут на её сторону, и поэтому затеяла всё это без доказательств.

Она планировала с помощью жителей загнать Йохана в угол и приручить его, раз уж он не поддавался ей по доброй воле.

«Наивность хороша в меру».

Я тоже больше не буду молча сносить оскорбления.

Глава 9

— Послушайте, госпожа Циммерман. Почему вы обвиняете моего мужа в том, что он отверг вас, когда вы приставали к нему как похотливая свинья? Вините в этом только себя!

— Что ты сказала? Ты, мелкая шваль, выглядишь как кость, которую выплюнула наша собака!

Бригитта попыталась наброситься на меня, но мне даже не пришлось защищаться — деревенские женщины тут же встали стеной. Тем временем я обратилась к полицейскому, который всё ещё не уходил, явно продолжая сомневаться в Йохане.

— Если вы всё ещё не верите мне, может, мне прямо здесь возбудить мужа, чтобы вы убедились?

— Лизе...

— О, нет, что вы. Раз уж вы говорите об этом с такой уверенностью...

Полицейский, смутившись не меньше Йохана, поспешил ретироваться.

***

Лунный свет заливал чердак через маленькое окно. Сквозь щели в расшатанной раме просачивалось уханье филина.

Но сегодня я не могла уснуть не из-за яркой луны и не из-за тоскливых криков птицы.

— Фух...

Я отвернулась от окна и уставилась в затылок мужчины, лежащего рядом со мной, но на почтительном расстоянии. То ли он услышал мой вздох, то ли почувствовал взгляд, но вскоре Йохан обернулся.

— Тебе нездоровится?

Я покачала головой. Я не болела.

— Не спится.

— Чай с валерианой поможет тебе уснуть.

Вряд ли даже снотворный чай мне поможет. Йохан приподнялся, собираясь заварить мне чай, но я схватила его за край рубашки и потянула на себя.

— Йохан.

— Да?

— Скажи мне правду.

— О чем?

— Тебе нравятся мужчины, да?

Йохан лишь посмотрел на меня растерянным взглядом, но не стал отрицать.

— Значит, правда.

Только тогда он выдохнул и наконец заговорил:

— Нет. Я просто на мгновение потерял дар речи, услышав такую чушь даже от тебя.

— Но... это не чушь. Днём я отрицала это, потому что боялась, что тебя заберут на фронт, но ты действительно странный.

— Что во мне странного?

— Ты ведёшь себя не как обычный мужчина, не как нормальный муж.

Йохан не смог возразить. Я села в кровати, повернулась к нему лицом и пообещала:

— Йохан, я буду хранить твой секрет до конца. Так что скажи мне честно. Я ведь твоя жена.

Йохан снова посмотрел на меня с невыразимой тоской. Его губы дрогнули — он колебался, признаваться или нет.

Неужели это правда?

Я спрятала свою боль и попыталась придать голосу бодрость.

— Это так, да?

Но Йохан вдруг усмехнулся, словно я снова сказала глупость.

— Лизе, мне не нравятся мужчины.

— Правда?

— Конечно. Клянусь Богом.

Я с облегчением выдохнула, даже не став переспрашивать. Этот набожный человек никогда бы не поклялся Богом во лжи.

— И если уж признаваться честно, даже рискуя быть наказанным Богом... единственная, кого я любил всю свою жизнь, — это ты.

Я не поняла, почему за такое признание его должен покарать Бог, но просто обрадовалась. Впервые я узнала, что была единственной женщиной в жизни Йохана.

Но это не решало всех загадок, которые и заставили меня сомневаться в нем.

— Тогда почему ты не занимаешься со мной любовью?

И речь шла не только о постели. Он не брал меня за руку, если в этом не было крайней нужды, не обнимал, когда мне было холодно, не целовал даже в щеку, как это делают другие при встрече. Йохан никогда не выражал свою любовь физически.

Услышав мои слова, Йохан снова посмотрел на меня долгим, полным отчаяния взглядом, затем глубоко вдохнул, словно решаясь на прыжок, и выдохнул:

— На самом деле...

Но решимости хватило ненадолго. Едва начав, он тут же замолчал и снова уставился на меня, будто что-то взвешивая. Какой он видит меня сейчас? Внезапно я вспомнила выражение его лица, когда другие женщины домогались его, и спросила:

— Я тоже показалась тебе отвратительной, как те женщины, когда пыталась затащить тебя в постель?

— Вовсе нет.

Йохан сказал, что когда я желаю его, он чувствует, что недостоин этого, и просто не знает, как себя вести. Я не понимала его чувств и не знала, что на это ответить.

— Почему ты хочешь заниматься со мной любовью? — спросил он. В его глазах смешались волнение и страх.

— Зачем спрашивать о таких очевидных вещах?

— Потому что раньше ты была не такой. Почему вдруг... и именно со мной...

Я все ещё не понимала его сомнений, но мой ответ был неизменным, понимала я его или нет.

— Потому что я люблю тебя.

Глядя прямо в его дрожащие глаза, я накрыла своей ладонью руку Йохана, сжимающую чётки. Его рука была холодной.

— Поэтому я хочу держать тебя за руку, хочу, чтобы ты меня обнимал...

Я прижалась щекой к его груди, которая замерла, словно каменная. Тук-тук. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь у меня в ушах.

— Хочу целовать тебя...

Я потянулась губами вверх по его груди. Когда мои губы коснулись его шеи, его кадык дёрнулся. Но он не оттолкнул меня.

Я тут же накрыла его губы своими. Его руки были холодными, но дыхание — горячим. Йохан сначала лишь позволял себя целовать, но когда я попыталась отстраниться, он словно с сожалением потянулся за мной, пытаясь вернуть поцелуй.

Но замер в миллиметре от моих губ и плотно сжал рот. Почему он все еще сдерживается?

— Я хочу делать все, что делают любящие люди.

Моя рука, до этого лежавшая на его щеке, скользнула на его вспотевшую шею, на грудь, что тяжело вздымалась и опускалась, а затем ниже... ещё ниже. Но моя смелость иссякла, и рука остановилась чуть ниже пупка.

— Но почему со мной...

Йохан по-прежнему не касался меня, продолжая задавать тот же очевидный вопрос, а его взгляд метался всё сильнее.

— Почему именно со мной...

— Потому что я люблю только тебя.

Трак!

Четки, которые Йохан всё это время сжимал в руке, упали на деревянный пол и покатились.

— Я тоже люблю тебя. Я люблю только тебя, одну-единственную.

Йохан изменился в одно мгновение. Он сжал меня в объятиях так, что хрустнули кости, и начал осыпать страстными признаниями прямо мне в ухо. Теперь в нем не чувствовалось ни капли сомнения, но и тело, и голос его дрожали.

— Люблю тебя. Настолько, что ради тебя готов даже отречься от Бога.

Сейчас Йохан был в отчаянии. Почему он любит меня так, словно он — проигравший, приготовившийся к смерти?

— М-м...

Едва я подумала, что этот мужчина все ещё странный, как тут же забыла об этом. Поцелуй, в который он вложил всё своё сдерживаемое желание, заставил меня потерять голову.

«Ох...»

Прижимаясь к нему, моя рука скользнула ещё ниже, и я наткнулась на что-то твёрдое. Я была ошеломлена силой его желания, но в то же время безумно рада.

Чмок.

— Ха-а...

Я погладила его через брюки, чувствуя, как его возбуждение растёт без предела. Он простонал мне в рот и поспешно разорвал поцелуй. Но мою руку убирать не стал.

— Я сделаю для тебя всё, что делают любящие люди.

Прошептал Йохан мне на ухо, просовывая руку под подол моей сорочки.

— И любовью займемся.

— Ах...

Горячая рука скользнула вверх по бедру и ухватилась за резинку панталон. В то же мгновение меня опрокинули на спину. Едва уложив меня, Йохан одним движением стянул с меня панталоны и отбросил их в сторону. И посмотрел на меня взглядом, в котором горел чистый, ничем не сдерживаемый огонь страсти.

Оказывается, Йохан может быть и таким.

Мужчина, который, казалось, не имел ни малейшего интереса к плотским утехам, в конце концов оказался просто мужчиной. Моё сердце забилось как сумасшедшее.

Он широко развёл мои сомкнутые ноги и вклинился между ними. Представив, что сейчас произойдёт, я почувствовала, что сердце вот-вот разорвётся.

— Ах-х...

Первым, что коснулось моего сокровенного места, были пальцы Йохана. Два грубых пальца осторожно раздвинули влажные складки.

Йохан трогает меня.

Я чувствовала мужскую руку там, где сама почти никогда не касалась — в самом укромном и нежном месте. Уже от одного этого мне было стыдно, но, как назло, Йохан, лаская меня, пристально смотрел мне в лицо. Я готова была умереть со стыда.

Я с трудом подавила желание сжать дрожащие бедра и закрыться. Если я это сделаю, он подумает, что я отвергаю его.

— Йохан, поцелуй меня.

Вместо того чтобы закрыться, я спряталась в поцелуе. Влага текла и из уголков моих губ, и снизу. Во рту было тесно от его языка, но внизу живота все ещё зияла пустота.

Только когда желание пересилило стыд, я поняла, почему Йохан всё ещё возится рукой у меня между ног. Он не мог найти вход.

— Не там...

— А... Слишком темно...

Его голос звучал растерянно и смущённо. Если он сейчас уберёт руку, я, кажется, упущу этот с трудом добытый шанс. В отчаянии я забыла о стыде и сделала то, чего никогда раньше не делала. Я сама потянулась рукой между ног и раздвинула плоть.

— Вот здесь...

Его пальцы, ведомые моей рукой, дрожали, когда скользили вниз.

Глава 10

Но затем пальцы Йохана проскользнули сквозь мои, влажные от смазки, и погрузились в плоть.

— Ах-х!

В тот момент, когда что-то толстое раздвинуло меня и вошло внутрь, скопившаяся внутри влага хлынула наружу.

Почему я так промокла?

Место, куда входили его пальцы, горело и покалывало, словно от раскалённого железа.

Сама того не осознавая, я сжала мышцы и вцепилась в пальцы Йохана. В этот момент его кончики пальцев внутри меня сильно задрожали.

— Ох!

Едва он коснулся чего-то глубоко внутри, меня пронзила странная дрожь, и я выгнулась.

— Больно?

— А, м-м...

— Прости.

Йохан, решив, что я стону от боли, попытался вытащить пальцы. Ощущение того, как они скользят по стенкам, сжимающимся сами по себе, даже без моих усилий, было настолько сильным, что я вздрогнула.

— Ах! Н-не вынимай. Мне так... странно.

Йохан замер, оставив пальцы внутри, и ждал, пока я переведу дух.

— Ты уверена, что всё в порядке?

Я уже проходила через это. Просто не помню.

Раз пережила и осталась цела, значит, всё будет хорошо.

Я энергично закивала и попросила:

— Теперь двигай... медленно и нежно.

Хоть я и не помню, но инстинктивно чувствую: прежде чем в меня войдёт та штука, что прячется в его брюках и кажется устрашающе огромной, нужно подготовить тело.

Хлюп, хлюп.

В тишине чердака раздались непристойные звуки. Йохан сначала просто вводил и выводил палец, но заметив, что я привыкла, сменил движения.

Он начал водить пальцем по кругу, массируя изнутри. Каждый раз, когда его суставы задевали какую-то точку, внутри меня словно вспыхивали искры.

— Ах-х...

— Ха-а...

Не только моё дыхание становилось тяжёлым — Йохан тоже дышал всё громче и чаще. Лунный свет был тусклым, но я отчётливо видела пылающий в его глазах огонь. Он то и дело сглатывал, кадык на его шее дёргался, словно у него пересохло в горле.

Он получал удовольствие просто от того, что касался меня. Что же он чувствует? Не сдержав любопытства, я спросила. Йохан прикрыл глаза, словно смакуя ощущения, и ответил:

— Ты горячая.

— И?

— И влажная...

Йохан осторожно протолкнул палец до упора, долго исследовал меня изнутри и продолжил:

— Никогда не чувствовал ничего такого мягкого...

Но почему он вдруг замолчал? И перестал двигать пальцем. Я вопросительно посмотрела на него снизу вверх, и в этот миг Йохан начал быстро входить в меня, ударяя по стенкам.

Хлюп-хлюп-хлюп.

— А, а, ах-х...

От внезапной дрожи, пронзившей меня, как молния, я не могла нормально дышать и вся затряслась. Он скреб меня изнутри без передышки, но щекочущее чувство нарастало, сводя с ума.

— Йохан, я... хнык... мне так странно. Н-н... так и должно быть?

Но Йохан не отвечал, продолжая ласкать меня. Пока я боролась со странными ощущениями, он ввёл ещё один палец.

Два пальца тёрли и раскачивали меня изнутри. Казалось, я теряю рассудок.

— Ах!

И тут настал момент, когда перед закрытыми глазами вспыхнул свет, а дыхание перехватило, но затем вырвалось свободным потоком. В этом ощущении, похожем на смерть, я почувствовала себя живой как никогда.

Это и есть оргазм? Невыразимо страшно и в то же время божественно прекрасно. Наверное, встреча с Богом вызывает похожие чувства.

— Ха-а...

Я сжала пальцы Йохана, всем телом содрогнулась в последний раз и обмякла.

— Что с тобой?

— Я видела рай.

Судя по его лицу, он и не подозревал, какой невероятный подарок мне сделал.

Это было потрясающе, но слишком коротко. Желая продлить и усилить это чувство, я вытолкнула пальцы Йохана, обвила его талию ногами и притянула к себе. Этого было достаточно, чтобы он понял, чего я хочу.

Йохан поспешно расстегнул брюки, освободил свою плоть и прошептал мне на ухо:

— Теперь ты занимаешься любовью со мной.

— Я ждала этого.

Едва я прошептала это в ответ, как Йохан со стоном крепко прижал меня к себе.

— Ты точно дьявол.

— Разве дьявол... ха... может быть таким милым?

— Именно поэтому ты и дьявол.

Говорят, дьявол приходит с лицом ангела, смущает сладкими речами человеческие сердца и превращает людей в животных.

— С тобой я готов забыть, что я человек, и стать зверем.

— Тогда это ты дьявол.

Потому что перед ним я тоже превращаюсь в похотливое животное.

— М-м...

Горячая, толстая плоть тяжело надавила на вход, раскрывая его. Головка Йохана начала протискиваться внутрь.

— Ха-а...

Слишком толстый. Не сравнить с пальцами. От напряжения я судорожно вдохнула.

Заметил ли он мой страх? Йохан замер на полпути. Я открыла глаза и посмотрела на него.

«Почему он так смотрит на меня?»

В глазах Йохана, устремлённых на меня, читались одновременно печаль и скорбь. Но это было ещё не всё.

Рваное дыхание, вырывающееся сквозь приоткрытые в улыбке губы, казалось полным восторга, но челюсти были сжаты так сильно, что желваки ходили ходуном. Я не понимала, что это значит.

— Йохан...

Стоило мне позвать его, как губы Йохана дрогнули, словно он хотел что-то сказать.

Но он молчал и медлил, и от этого я начала нервничать. Я крепче обхватила его руками и ногами, притягивая к себе.

Не знаю, о чем ты думаешь, но я хотела показать всем телом, что готова принять тебя целиком.

Наши губы встретились, языки сплелись. Член Йохана, лишь едва вошедший в меня, снова двинулся вперед.

Страх вернулся, но ничего. Я слышала, что больно только в первый раз.

Не знаю откуда, но я знала, что у Йохана всё гораздо больше обычного, и это пугало. Но раз я уже принимала это в себя и осталась жива, значит, всё будет...

— Ай!

Ничего не было в порядке. В какой-то момент, когда он вошёл чуть глубже, я почувствовала острую боль, будто меня разрывают. Боль была такой сильной, что на глаза навернулись слезы.

Неужели я когда-то терпела боль сильнее этой?

Движение плоти внутри меня прекратилось, как только я вскрикнула. Йохан задрал подол моей сорочки, пытаясь рассмотреть, что там происходит.

— М-м... не смотри.

От стыда мне хотелось сжать ноги, но он был между ними, и я не могла. Йохан даже приподнял мои ноги выше, не только разглядывая место нашего соединения, но и ощупывая его пальцами.

— М-м-м...

Ощущения были странными. Но когда я, извиваясь, взглянула на Йохана, его выражение лица показалось мне ещё более странным.

Сейчас он был бледнее лунного света. Словно увидел призрака.

— Что случилось?

Только тогда Йохан оторвал взгляд от своих пальцев и покачал головой.

«Ох...»

Йохан внезапно снял рубашку. Этот мужчина даже дома, даже обливаясь потом за тяжелой работой, всегда был застегнут на все пуговицы.

Поэтому даже я, его жена, не помню, чтобы видела его обнажённым. Заворожённая его телом — с рельефными мышцами, как у породистого жеребца с соседней фермы, — я смотрела на него, забыв про стыд.

Тем временем Йохан свернул снятую рубашку, вытер то, что текло у меня между ног, и подложил её мне под бедра.

За время этой паузы острая боль утихла. Йохан обнял меня так, словно хотел спрятать в себе, и начал медленно вводить свой член.

— Ах-х...

Чем глубже он входил, тем труднее мне было поверить, что я уже выдерживала это раньше. Ощущение инородного тела, словно толстый кол вбили между ног, было странным и неприятным. А жар от плоти внутри меня пугал.

Я задыхалась, пытаясь вытерпеть бесконечное проникновение, а Йохан тяжело дышал мне в ухо, то и дело останавливаясь.

— Ох!

Вдруг он сильно вздрогнул и замер.

— Б-больно?

— Не больно, просто слишком...

Йохан прошептал остаток фразы мне на ухо, словно кто-то мог подслушать.

— Не сжимай так сильно. Я сейчас кончу, ах...

Я не сжимала.

Я пыталась расслабиться, но не знала как. Видимо, до потери памяти у меня было не так уж много опыта. Тело ничего не помнило.

Глава 11

— Ах, н-н...

Каждый раз, когда я пыталась расслабиться, Йохан останавливался, страдая ещё больше. От моих судорожных движений мышцы сжимались, охватывая его плоть ещё сильнее.

— Не сжимай... расслабься... чуть-чуть... ох...

— М-м... я н-не могу.

Разве я вообще могу растянуться ещё шире? У Йохана слишком большой. Я ничего не могу с этим поделать.

После долгих усилий, когда наши тела уже взмокли от пота, мучительное и трудное проникновение наконец завершилось. Йохан вошел до самого конца — его бедра плотно прижались к моим.

Живот, вместивший этот огромный и длинный орган, ныл от напряжения. Неужели он достал до пупка? Ощущение было такое, словно меня пронзили насквозь, до самого верха.

Кажется, меня вот-вот порвёт.

Мне было страшно, но в то же время я была безумно счастлива. Наши животы соприкасались без малейшего зазора. Наконец-то...

— Мы стали одним целым.

Йохан, который до этого лишь пристально смотрел на меня сверху вниз, вдруг крепко, до хруста в костях, обнял меня и осыпал страстными поцелуями.

— М-м, ха-а...

— Ох...

Скрип-скрип.

— А, а, ах-х...

Он начал двигаться. Снаружи его движения казались едва заметными и медленными, но внутри меня словно орудовали огромной дубиной, ворочая и толкаясь во все стороны.

Когда он выходил, казалось, что моя плоть тянется за ним, а когда входил — будто твёрдый кол пронзает меня насквозь. С этого момента радость начала угасать.

Страшно.

Это было несравнимо страшнее и страннее, чем с пальцами. С пальцами удовольствие нарастало, а с членом приятные ощущения никак не хотели появляться.

Почему все так сходят с ума по этому пугающему занятию? Я думала, что пойму, когда попробую, но чем дальше, тем меньше понимала.

— Н-н, ах...

Но сказать, что мне расхотелось, я не решалась. Я лежала под Йоханом, постанывая и ожидая, когда же закончится это страшное действо.

— Люблю тебя. Я люблю тебя.

Йохан начал снова и снова шептать мне на ухо слова любви, целуя. От этих сладких, как мёд, слов страх растаял.

Мужчина, который меня любит, не сделает мне ничего плохого. Отбросив страх, что я могу сломаться, я решила полностью довериться ему.

— Ха...

Стоило моему напряжённому телу расслабиться, как произошло чудо. Знакомое щекочущее чувство, которое я испытывала от пальцев, начало подниматься где-то ниже пупка. Но теперь, благодаря толщине, с которой не могли сравниться пальцы, оно давило на все стенки внутри, делая ощущения гораздо более интенсивными.

От предвкушения того, что я снова увижу рай, сердце забилось быстрее.

— Ах, как хорошо...

Я невольно пробормотала это, погружаясь в экстаз, и в этот момент горячее, возбуждённое дыхание, похожее на бычье, обрушилось на мою шею вместе с поцелуем.

— Тебе тоже, ах, хорошо?

Спросила я. Йохан поднял голову от моей шеи. Прижавшись своим горячим лбом к моему и ни на секунду не прекращая движений бёдрами, он посмотрел на меня взглядом, пьяным от наслаждения.

Ответ читался в его глазах, но я хотела услышать его голос. Я снова поторопила его с ответом, и Йохан прошептал сладким голосом, прерывисто дыша:

— Ты говорила, что видела рай. Теперь и я его вижу.

Я могу подарить ему рай. Переполненная радостью, я крепко обняла Йохана.

Скрип-скрип-скрип-скрип.

— А, х-х, Йохан, а, а, ах-х!

Йохан начал двигаться ещё энергичнее. Хлюпающие звуки соприкосновения наших тел смешивались с моими бесстыдными стонами, эхом разносясь по чердаку.

«Так нас и на улице услышат».

Я хотела закрыть рот, но не получалось. Его толчки становились всё размашистее, он входил и выходил всё грубее. Каждый раз, когда он с скрежетом проходился по стенкам влагалища, выходил почти полностью, а затем, не давая передышки, вонзался до упора, я теряла рассудок и билась в конвульсиях.

— Ох!

И снова приходила в себя, чтобы тут же потерять рассудок. Каждый раз, когда он хватал меня и вбивал себя в меня, моя грудь сильно тряслась, и напряжённые соски безжалостно тёрлись о грубую ткань пижамы.

— М-м...

Было больно от трения, но я не могла даже пожаловаться.

Шлеп!

— Ха!

В моменты, когда Йохан вбивал свой член в меня до самого основания, у меня перехватывало дыхание, и я снова теряла связь с реальностью.

Что же там, на этом лобке?

Каждый раз, когда низ живота Йохана с глухим звуком ударялся о мою промежность, меня пронзала острая боль и головокружительное удовольствие одновременно. Я цеплялась за мужчину, который толкал меня к вершине, то рыдая, то смеясь в экстазе.

— А, ах, Й-Йохан, а-а-ах!

И, наконец, настал тот момент, которого я так ждала. Перед глазами потемнело, тело словно рухнуло в бездну, а затем мир вспыхнул ослепительно белым светом, и я взмыла вверх. Это был оргазм.

— А-а...

Удовольствие, добытое через боль. Это было похоже на рай в самом сердце ада.

Теперь я поняла, почему Бог, даровав похоть как подарок, назвал её грехом и запретил предаваться ей бездумно. Видимо, Он имел в виду, что не стоит слишком часто открывать врата в рай.

— Ещё, ещё, ещё.

Ведь найдутся такие глупые люди, как я, которые будут цепляться за этот рай и не захотят его покидать.

Задыхаясь, я умоляла Йохана продолжать. И он не останавливался.

— Дэйна, люблю тебя. Люблю. Люблю тебя.

Глядя на меня, пребывающую в раю, он изливал на меня слова любви вместе со слезами.

— Запомни, что мужчина, подаривший тебе любовь, — это я.

Было странно, что Йохан плачет и умоляет не забывать его, но в пучине удовольствия, заставившего меня забыть даже собственное имя, я не придала этому значения.

— Нет. Не запоминай.

Даже когда он внезапно грубо выдернул из меня член и отказался от своих слов, я лишь с сожалением смотрела на медленно закрывающиеся врата рая.

Пусто.

Место, где он был, опустело. Ощущение того, как густая жидкость вытекает из меня по ставшему пустым проходу, было пугающе отчётливым.

— О... Боже...

Йохан взывал к Богу, глядя на то, что творилось у меня между ног — зрелище, которое Богу точно не стоило бы показывать.

— Что я наделал...

Видимо, в момент оргазма он не сдержался и кончил в меня. Судя по его раскаянию, он считал, что нам ещё рано заводить детей.

Но я думаю, сейчас самое время. Дети рождаются и во время войны. А эта глухая деревня, далёкая от фронта, — самое безопасное место, чтобы растить ребёнка.

«Наш ребенок, похожий на нас с Йоханом, будет таким милым. Я хочу поскорее взять его на руки».

Пока я переводила дыхание и не могла озвучить свои мысли, Йохан самовольно вытер меня своей рубашкой. То, что вытекло наружу, всё равно уже бесполезно, так что я позволила ему.

— М-м...

Но когда он попытался засунуть пальцы внутрь, чтобы вычистить семя, я не могла этого позволить. Я впервые свела ноги, которые были готовы раздвинуться перед ним в любой момент. Свернулась калачиком и задрожала.

— Мне холодно, Йохан.

Вдруг он снова накроет меня ватным одеялом?

К счастью, мои опасения были напрасны. Помолчав немного и глядя на меня сверху вниз, он лёг рядом и обнял меня. Я зарылась в его объятия, удовлетворенно вздохнула и спросила:

— Наша первая брачная ночь была такой же приятной?

Он все ещё держал это в руках? Я услышала звук падающей на пол скомканной рубашки, которой он вытирал меня. Только после этого он осыпал меня поцелуями и прошептал на ухо низким голосом, словно доверяя тайну:

— Это было время, которое я не забуду до конца жизни. Воспоминание, способное превратить даже ад в рай.

Раз уж этот сдержанный мужчина говорит такое, значит, это было действительно волшебно? Лучше, чем сегодня? Я хотела расспросить подробнее, но в объятиях Йохана было так тепло. Сон сморил меня.

— Приятных снов.

— И тебе, любимый.

— Любимая...

Засыпая под все ещё гулкий стук его сердца, звучавший как колыбельная, я почувствовала облегчение.

Теперь и мы — обычная пара.

***

В пылающий очаг была брошена ткань, испачканная кровью и семенем. Доказательство того, что, ослепленный похотью, он нарушил обет воздержания и осквернил невинную деву, мгновенно обратилось в чёрный пепел.

Но даже если улики сгорят, грех не исчезнет. Руки мужчины, стоящего на коленях на холодном полу, дрожали, сжимая чётки с отломанным краем креста.

— Не лги. Не прелюбодействуй.

Сквозь стиснутые зубы вырвался голос, полный муки:

— ...Не возжелай жены.

Глава 12

— Лизе, у тебя что-то хорошее случилось? Вся цветёшь и пахнешь, как спелый персик.

Это я слышу в последнее время от всех женщин в деревне вместо приветствия.

— А вот Йохан сохнет на глазах, как старое дерево.

И это тоже добавляют.

— Смотри, загоняешь мужа до смерти, вдовой останешься. Если не хочешь потом ночами выть от тоски и ласкать себя сама, сбавь обороты.

Соседка сверху, знающая нашу ситуацию, советует «сбавить обороты» с Йоханом, но это не так-то просто. Да и не кажется мне, что он сохнет из-за меня.

В последнее время, просыпаясь посреди ночи или на рассвете, я часто видела Йохана бодрствующим. Он стоял на коленях, сжимая в руках чётки, и молился.

Он и так был набожным, но теперь его молитвы стали чаще и длиннее. Я спрашивала, не случилось ли чего, но он отвечал, что ему просто не спится.

В любом случае, он действительно мало спал и заметно осунулся.

«Надо кормить его получше».

Я стала чаще ходить в лес за съедобными травами и кореньями, доила корову и взбивала масло при любой возможности.

«Не знал, что ты такая худенькая под одеждой...»

Это сказал Йохан на следующее утро после той ночи, когда я в порыве страсти сбросила с себя кардиган и пижаму. С тех пор на нашем столе не переводились мясо и жирная пища.

Наш стол стал богатым как никогда, но сегодня вместо того, чтобы насытить желудок, мы первым делом занялись насыщением моего «нижнего рта» прямо на этом столе.

— Ах, н-н, Йохан, ах, там!

Всё началось с пустяка. Йохан, как обычно, принёс охапку полевых цветов, чтобы украсить наш скромный ужин, а я в благодарность поцеловала его.

Всегда всё начиналось с такой мелочи. Достаточно было встретиться взглядами или случайно коснуться друг друга, как вспыхивал огонь.

— Ах, ха-а, м-м... Боже... как хорошо...

Теперь я прекрасно понимала, почему жители деревни вели себя как похотливые звери. Познав это удовольствие, я и сама превращалась в такого зверя.

Хотя правильнее будет сказать, что огонь вспыхивал во мне. Йохан-то оставался прежним.

Хотя нет. Не совсем прежним. Теперь он не отталкивал меня, когда я просила.

Если я умоляю, он соглашается. Но сам никогда не предлагает. И когда я начинаю приставать, он поначалу всегда выглядит так, словно ему это не по душе.

Но стоит начать, и он, как и я, теряет голову от удовольствия.

Однажды я спросила его: «Ты же тоже любишь заниматься со мной любовью, почему тогда не хочешь?» А он ответил вопросом на вопрос:

«Разве я не кажусь тебе жалким или отвратительным, когда забываю, что я человек, и становлюсь зверем, движимым одной лишь похотью?»

Я не могла понять его тревог. Это же так волнующе, когда такой благопристойный, почти святой мужчина теряет рассудок и превращается в похотливого зверя только ради меня.

«Почему ты так думаешь?»

«Ты самая чистая и невинная в мире, а я, как животное, вожделею тебя и трусь о твоё тело...»

Йохан вспоминал себя в такие моменты с тем же выражением отвращения, с каким смотрел на женщин, домогавшихся его.

«Йохан, это я должна так говорить».

Ведь это я вешаюсь на него, когда он сопротивляется или не хочет, и чувствую себя при этом похотливой сучкой, что мне самой противно.

«Значит, я тоже кажусь тебе жалкой и отвратительной, когда пристаю к такому благородному мужчине, как ты?»

«Вовсе нет. Ты всегда прекрасна».

«И ты тоже. Ты так любишь меня, что я не могу сдержать ответных чувств».

Тогда Йохан крепко обнял меня, словно тоже не мог сдержать чувств от моей «прекрасности», но, почувствовав, как моё тело разгорячилось, снова замер и сказал:

«Но любовь ли это... Кажется, будто мы просто удовлетворяем животные инстинкты...»

«Йохан, ты хочешь делать это с другими женщинами?»

«Нет. Никогда».

Йохан поморщился, словно услышал самую ужасную вещь на свете.

«Тогда при чем тут животные инстинкты? Если хочешь только любимую женщину — это проявление любви».

Йохан кивнул, соглашаясь. Но даже признав, что секс — это любовь, он никогда не набрасывался на меня первым.

Конечно, если не считать моментов, когда я сама задирала юбку — тогда он менялся в лице.

А иногда, очень редко, он действительно превращался в зверя, ведомого одними инстинктами. В такие моменты, даже если я плакала и говорила, что мне страшно, он не отпускал меня, кусал, сосал и вбивался в меня всю ночь напролёт, словно хотел сожрать.

«Йохан, ах! Отпусти, отпусти меня!»

«Не отпущу. Теперь, ха-а, ты пойдёшь со мной в ад».

В те моменты я боялась Йохана, но мне не было неприятно. На следующее утро я просыпалась на удивление бодрой и счастливой, а Йохан стоял передо мной на коленях, как грешник, и молил о прощении.

«Вчера я сделал то, чего не должен был. Больше этого не повторится. В наказание я не притронусь к тебе некоторое время».

Какое же это наказание для тебя? Это наказание для меня!

Но стоило мне вечером лечь в постель голой, не укрываясь одеялом, как Йохан, не в силах смотреть на это, обнимал меня, и ему поневоле приходилось нарушать свой обет.

«Ах, Йохан, а, люб-блю, тебя, ах!»

«Ох, ха-а... Завтра принесу святой воды и окроплю тебя».

Может, я и правда дьявол, искушающий человека?

Даже этот набожный мужчина поддавался моим соблазнам за пределами спальни. Раньше я не понимала людей, совокупляющихся где попало, как звери, но теперь понимаю.

Первый раз, когда я взяла член Йохана в рот, был в конюшне. Я подкралась к нему, когда он складывал свежее сено, и набросилась. Йохан в панике пытался меня остановить, но в итоге уложил на стог сена и сам занялся мной орально.

В соседнем стойле на нас пялилась лошадь, а снаружи доносился голос хозяйки, зовущей меня. Этот секс, совершенный в спешке, словно мы были преступниками, стал самым возбуждающим в моей жизни.

Йохан клялся, что больше никогда не совершит такого аморального поступка, но стоило мне задрать юбку, как он становился лжецом.

Однажды хозяйка застукала нас в сарае, когда голова Йохана была у меня под юбкой. С того дня слухи о гомосексуальности Йохана в деревне исчезли без следа.

«Хорошо, что мой муж не любит мужчин, но кто такая Дэйна?»

Иногда, на пике наслаждения, Йохан шептал имя «Дэйна» грустным голосом.

«Кто такая Дэйна?»

В деревне не было женщин с таким именем.

«Может, первая любовь Йохана?»

Но имя «Дэйна» не хайландское. Может, это женщина другой национальности, которую он любил, но с которой ему пришлось расстаться, и теперь он представляет её на моем месте?

Я мучилась догадками, пока однажды не набралась смелости спросить:

— Кто такая Дэйна?

Йохан спросил, где я услышала это имя, и заявил, что никогда его не произносил. Сказал, что мне почудилось в порыве страсти.

Но, судя по тому, как он побледнел, услышав это имя, он лгал.

Было неприятно, но я не стала допытываться. После этого я больше не слышала имя «Дэйна» во время секса, да и женщины с таким именем поблизости не наблюдалось.

«И вряд ли он с ней спал».

Я решила не копаться в его прошлом ещё и потому, что Йохан явно плохо знал женское тело.

Я тоже плохо знала своё тело. Поэтому, когда мы с Йоханом, блуждая впотьмах, случайно находили что-то, от чего искры сыпались из глаз, мы радовались, как дети, нашедшие клад в лесу.

Однажды, исследуя свои «джунгли», я действительно нашла сокровище. Во время оргазма я замечала, что где-то в промежности что-то пульсирует, как сердце. Я случайно коснулась этого места, и меня пронзило такое острое наслаждение, что я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Сначала было страшно, но потом мне всё время хотелось повторить. Постепенно я научилась получать удовольствие: если смочить это место или поглаживать через тонкую плёнку слизистой, было очень приятно. А лучше всего — тереть там, когда Йохан входит в меня и двигается. Оргазм накрывал гораздо быстрее и мощнее. Несколько раз я чуть не теряла сознание от удовольствия.

Чмок, чмок.

— М-м... быстрее...

На самом деле, ласкать языком этот бугорок ещё приятнее, чем пальцем. Это мы выяснили в тот день, когда я ублажала Йохана ртом, а он сделал то же самое для меня.

— Ха-а! Ах, Йохан!

Вот и сейчас Йохан, усадив меня на стол, занимался именно этим.

Глава 13

— Ах, н-н-н!

Я снова кончила, сжимая голову Йохана бёдрами и задыхаясь от наслаждения. Это никогда не надоедает. Но мой клитор, уставший от долгих ласк, немного потерял чувствительность, и ощущения были уже не такими острыми, как в начале.

«Теперь я хочу, чтобы он приласкал и здесь...»

У меня есть ещё два чувствительных места, которые Йохан может поласкать ртом. Я опустила взгляд на грудь, все ещё целомудренно скрытую под белой блузкой.

Когда мы только начали возобновлять близость, я всегда оставалась одетой. Каждый раз, когда он двигался надо мной, моя грудь тряслась, и соски болезненно тёрлись о грубую ткань.

В конце концов, не в силах больше терпеть боль, я сама стягивала одежду, обнажая грудь. Я массировала покрасневшие, натёртые соски пальцами, и только тогда могла расслабиться.

Открыв глаза, я увидела, что Йохан замер и смотрит на меня сверху вниз. Его лицо было таким же красным, как и мои соски. В его дрожащих глазах читался шок, но он не мог отвести взгляда от моей груди, которую я сжимала руками.

Я знала, о чем он думает, глядя на меня такими глазами. Ему хотелось потрогать, попробовать на вкус. Но почему он этого не делает?

Я твоя жена, моё тело принадлежит тебе. Делай с ним что хочешь.

Но он всегда подавлял свои желания и терпел. Пока я сама не начинала его соблазнять.

«Мне больно от трения ткани».

«А... мазь...»

«Ты не мог бы полизать?»

Внешне Йохан колебался, но та его часть, что была внутри меня, тут же согласно кивнула. Я почувствовала, как его член стал ещё тверже и больше, выдавая его возбуждение.

Йохан, сгорая от смущения, медленно наклонился и осторожно лизнул кончик моей груди. Ощущение мягкого языка и горячего дыхания на соске было головокружительным. Даже сейчас, вспоминая тот момент, у меня сердце готово выпрыгнуть из груди, а внизу живота становится влажно.

Поэтому мои руки сами тянутся расстегнуть одежду. Блузка натянута так туго, что готова лопнуть, и пуговицы вылетают с громким стуком: тук, тук.

Йохан, который целовал внутреннюю сторону моих бёдер, все ещё дрожащих от непрекращающегося оргазма, поднял голову, оценивая, готова ли я принять его снова.

Его взгляд упал на ложбинку груди, открывшуюся в расстёгнутой блузке, и его дыхание, касающееся моих ног, стало тяжелее. А когда я стянула блузку с плеч...

— М-м...

— Ах...

Не успели соски показаться наружу, как тут же исчезли в его рту. Он захватил их глубоко, вместе с ореолами, и начал жадно сосать, словно пил молоко. Это было ничуть не больно, а тянущее, покалывающее ощущение приносило лишь восторг.

«Стало еще лучше».

Мой муж до потери моей памяти явно не имел опыта с женской грудью. В первый раз он лизал и посасывал очень осторожно, но так долго мучил одно и то же место, что на следующий день на сосках появились корочки.

Мне было так хорошо, что я не говорила, что мне больно. Честно говоря, я и боли-то не чувствовала.

После того неловкого инцидента Йохан наловчился и больше не ранил мои соски. А способов доставить мне удовольствие у него становилось всё больше.

Он обвивает языком твёрдый, набухший сосок и перекатывает его во рту. Надавливает на него, погружая в мягкую плоть, а затем кончиком языка щекочет расплющенную вершинку.

— Ах! М-м...

Делая это, Йохан внимательно следит за тем, как меняется моё лицо, чувствует, как сжимаются мои мышцы вокруг его пальцев. Он быстро учился, запоминая, какие движения языка доставляют мне наибольшее наслаждение.

— Н-н-н... ах...

Чмок, чмок, чмок.

Вскоре Йохан, заразившись моим возбуждением, тоже теряет контроль. Началом служит момент, когда он оставляет следы зубов на ореоле.

— Ах, ха-а...

Мой муж сосёт мою грудь, и это наполняет меня странным чувством удовлетворения. А когда он начинает мять и сжимать её руками, я просто не знаю, куда деться от счастья. Ведь это те редкие моменты, когда Йохан теряет самообладание из-за меня.

Присосавшись к одной груди так, что слышно причмокивание, другую молочно-белую грудь он жадно сжимает своей загорелой от работы рукой. От одного этого зрелища у меня внутри всё вспыхивает.

— М-м...

Два пальца Йохана без устали двигаются внутри меня, но этого уже недостаточно.

— Йохан...

Я коснулась стопами его паха. Потёрла затвердевший бугор через ткань брюк ногой в носке...

— Ха-а, ах...

Йохан, тяжело дыша, оторвался от моего распухшего соска.

— Суп остынет.

Он убрал мои ноги со своего паха и выпрямился.

Это было так в стиле Йохана. Он может быть зверем, ведомым инстинктами, но стоит мне захотеть продолжения, как к нему тут же возвращается рассудок.

Йохан склонен к ласкам, но избегает самого акта. Однажды, устав от того, что он каждый раз доводит меня до оргазма, но не идёт дальше, я спросила:

«Йохан, почему ты не занимаешься со мной любовью по-настоящему?»

«Если это не любовь, то что же мы тогда делаем?»

«Я имею в виду, почему ты не делаешь того, что принесло бы удовольствие и тебе?»

«Мне сейчас так хорошо, что я едва держусь, ха-а...»

Меня раздражало, что он прекрасно понимает, о чем я, но притворяется непонимающим и уходит от ответа.

«Я спрашиваю, почему ты не вставляешь это в меня и не двигаешься?»

Я сказала это, сжав его каменный от возбуждения член рукой. Йохан тогда страшно смутился и покраснел.

«Мне было хорошо, а тебе разве нет? Я что-то делаю не так?»

«Не говори так. Ты не продажная женщина. Тебе не нужно стараться удовлетворить меня. На самом деле, каждый раз с тобой мне настолько хорошо, что это даже становится проблемой».

«Проблемой? Почему?»

«Я боюсь... что ты забеременеешь».

Я испытала облегчение, узнав, что дело не в отсутствии удовольствия. Но что плохого в беременности?

«Йохан, если Господь пошлёт нам ребёнка, я с радостью приму его в любой момент».

Наоборот, я очень расстроилась, когда через несколько дней после той ночи, когда он кончил в меня, у меня начались месячные.

Я хочу ребенка.

Пусть нам немного не хватает, но мы не голодаем; пусть одежда не самая лучшая, но мы не ходим в лохмотьях; у нас нет своего дома, но есть крыша над головой. И самое главное — здесь мирно.

Но Йохан никак не поддавался. Твердил, что подумаем об этом, когда вернёмся домой.

Но наш родной город, скорее всего, разрушен ещё сильнее, чем здесь. И если наши семьи, о судьбе которых мы ничего не знаем, не богачи, то и там мы будем нищими. Возможно, в разорённом городе будет даже тяжелее, чем здесь.

Я не могла понять Йохана.

— Давай сначала поедим.

Йохан и сегодня отказался от продолжения, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы и застегнул мою блузку. Мгновенно превратился обратно в благопристойного джентльмена.

Но до полного успокоения ниже пояса ему было ещё далеко. Я провела рукой по внушительному бугру на его брюках и взмолилась:

— Если ты дашь мне сначала «поесть» это, я съем за ужином всё, что ты скажешь, до последней крошки.

Для меня, с моим плохим аппетитом и маленьким желудком, это была смелая сделка. И очень заманчивая для мужа, который больше всего переживал из-за того, что я мало ем и не набираю вес.

— Правда?

— Конечно. Разве я когда-нибудь нарушала обещание, данное тебе?

— Тарелка супа, два куска хлеба, шесть ломтиков салями и сыра размером со сливу.

От одного перечисления мне стало дурно и показалось, что я уже наелась, но я тут же кивнула.

— Съем всё, что дашь.

— Хорошо. Тогда...

Йохан расстегнул брюки и достал свой член. Он был таким длинным, что не поместился бы даже в моих ладонях, способных закрыть лицо, и таким тяжёлым на вид, что действительно напоминал огромную палку тёмной салями.

Мысль о том, что сейчас я это «съем», вызывала чувство сытости до отвала, но в то же время — невыносимый голод. Аппетит пропадал при мысли о шести кусках салями, но при виде этого огромного куска плоти у меня потекли слюнки, и я сглотнула, предвкушая, как заглотну его целиком.

Йохан, наблюдавший за мной сверху вниз, тоже сглотнул, его кадык дёрнулся. Он притянул меня к себе и поцеловал.

После короткого поцелуя он вложил свой член мне в руку. Оторвавшись от моих губ, он одной рукой обнял меня, а другой сдвинул все, что стояло на столе, в сторону.

Тем временем я с жаром ласкала ствол, горячий, как свежеиспечённый хлеб. У хорошо поднявшегося хлеба корочка трескается. На его переполненном кровью члене тоже отчётливо проступали вздувшиеся вены и напряжённые мышцы, готовые вот-вот лопнуть.

Глава 14

«Как он может быть таким спокойным, когда я так возбуждена?»

Выдержка Йохана поистине удивительна. Видимо, украв мое сердце, он прихватил заодно и мою выдержку.

Даже когда я сжимала и ласкала его самое чувствительное место, Йохан не спешил. Он спокойно убрал всё со стола, хотя покрасневшая от возбуждения головка его члена уже источала прозрачную смазку в мою руку.

Я так распалилась от этого зрелища, что прижалась соском к этой влажной плоти, и только тогда Йохан вздрогнул.

— М-м, Йохан...

— Почему ты такая нетерпеливая?

Его тон был строгим, но губы улыбались. А глаза говорили, что он без ума от меня. Как же тут не быть нетерпеливой?

Йохан осыпал моё лицо поцелуями и только после этого уложил меня на стол. Поднял мои ноги и положил их себе на плечи.

Юбка задралась до пупка, и прохладный воздух коснулся кожи между ног. Но как только я вздрогнула, горячая головка нежно ткнулась в мою промежность. Теперь причина моей дрожи изменилась.

«Сейчас этот столб плоти войдёт в меня, начнёт трясти и ворошить все внутри...»

В моем воображении Йохан уже вбивался в меня, как зверь, но настоящий Йохан лишь неподвижно стоял между моих ног.

Он смотрел на меня сверху вниз, и выражение его лица сильно отличалось от того, что было мгновение назад. Он выглядел испуганным. Словно хотел отступить в последний момент.

— Если будешь морить голодом здесь, то и тут останешься голодным.

Я коротко пригрозила, указав сначала на свой низ, а потом на его рот.

— Ох... Боже...

Этот набожный мужчина призвал Господа и начал входить в меня.

— Ах! М-м...

— В тебя точно вселился дьявол...

— Глубже, ах! Да, там, ха, хорошо. Так хорошо...

— Я, тот, кто с радостью поддаётся дьяволу, вместо того чтобы изгнать его, — вот кто одержим, ах...

Стоило мне пару раз сжать мышцы и качнуть бёдрами, как Йохан забыл о дьяволах и богах и начал двигаться в ответ.

Хлюп-хлюп-хлюп.

Скрип-скрип-скрип.

Стол скрипел в такт шлепкам наших тел, словно готовый сломаться. А когда Йохан толкался особенно сильно, ножки стола скрежетали по деревянному полу, сдвигаясь с места.

— А, а-а, ах-х...

Мои стоны становились такими же быстрыми и грубыми, как и звуки нашего соития. Всё из-за того, что движения Йохана стали яростными.

Дзинь.

Даже чётки, всегда аккуратно лежавшие в кармане его брюк, не выдержали этой бешеной скачки и упали на пол.

— Ах, а, ха-а!

Не в силах вынести внезапно нахлынувшее удовольствие, я сжала свою трясущуюся грудь и выгнулась. Каждый раз, когда головка члена ударялась о шейку матки, заставляя меня кричать в экстазе, Йохан притягивал меня к себе и вбивался ещё глубже.

Мой муж всё-таки странный.

Ниже пояса он был зверем, спаривающимся с самкой, но выше пояса всё еще напоминал монаха. Он смотрел на меня, превратившуюся в самку из-за его члена, грустными глазами и бормотал сквозь сбивчивое дыхание:

— Ха-а, так нельзя...

И сегодня, занимаясь любовью с женой, он говорил непонятные вещи.

— Ты делаешь из меня мужчину.

Тогда докажи, что ты мужчина. Сделай мне ребенка.

— Йохан, а-а-ах!

В момент оргазма я широко раздвинула ноги, обхватила его талию и притянула к себе. Член, который наполовину вышел, вонзился в меня до самого основания. Я сжала его как можно ближе к матке, словно пытаясь выжать до капли. Теперь даже этот монах не сможет сдержаться.

— Ах... постой!

— М-м, нет. Не вынимай.

Но каким бы монахом он ни был, он всё же мужчина, и он сильнее меня. Йохан легко разжал мои ноги, которыми я изо всех сил удерживала его, и выдернул член.

Семя брызнуло, попадая на бусины четок, лежащих на полу. Туда же упали и мои слезы.

— Почему... почему ты это делаешь?

В моменты оргазма я становлюсь уязвимой, словно обнажила не только тело, но и душу. Не в силах сдержать обиду, я заплакала. Йохан обнял меня, утешая, и прошептал на ухо:

— Люблю тебя. Я делаю это, потому что люблю.

Не могу понять, как можно любить и не хотеть ребёнка от любимой. Еще меньше я понимала, почему он тоже плачет. Но, несмотря ни на что...

— Я тоже тебя люблю.

Мы крепко обнялись и поцеловались, отчего стол сильно качнулся. Цветы незабудок, которые Йохан нарвал для меня, посыпались к нашим ногам.

Пока мы смотрели только друг на друга, забыв обо всем, время шло, и наступил конец весны — пора цветения незабудок.

***

Похоже, Йохану нравятся незабудки.

Он сказал, что нашёл холм, сплошь усеянный незабудками, и очень хочет мне его показать. В один тёплый солнечный день мы взяли выходной и отправились на пикник.

Холм был окрашен в синий цвет. Мы устроились под большим каштаном на вершине, откуда открывался вид на деревню.

Цветы, рассыпанные по траве, как голубые снежинки, были милыми и нежными. Я плела из них венки и кольца, украшала ими свою соломенную шляпку.

А Йохан, который позвал меня любоваться цветами, смотрел только на меня. Казалось бы, он видит моё лицо каждый день, мог бы и заскучать.

— Хочу, чтобы время здесь остановилось.

Судя по этим словам, Йохану тоже было хорошо.

Когда мне надоело возиться с цветами, мы досыта наелись пирогом с малиной, который испекли дома. Меня разморило, и я легла на траву, считая облака, похожие на овечек, но сон не шёл, стало скучно.

Я перевела взгляд на Йохана, сидевшего, прислонившись к дереву. Он читал книгу с потертыми краями.

Это был сборник стихов. Насколько я помню, эта книга была у него с самого начала. Раньше я не видела, чтобы он её читал, но в последнее время он часто открывал её.

Я села напротив него. Смотрела на него в упор, но Йохан был так погружен в чтение, что не обращал на меня внимания.

Смотри на меня, а не в книгу.

Я стала ревновать его внимание ко всему, что отвлекало его от меня. Положив подбородок на страницы книги, я умоляюще посмотрела на него.

Только тогда Йохан взглянул на меня. В его глазах читался вопрос: «Что-то случилось?» Я не решилась признаться, что ревную к книге, и глупо улыбнулась.

Он молча смотрел на меня, а затем протянул палец, которым перелистывал страницы, к моему лицу. Сухой кончик указательного пальца медленно скользнул от уголка губ вниз по нижней губе и нежно надавил на самую пухлую её часть. Я с готовностью вытянула губы и поцеловала его палец.

Йохан тут же убрал руку и отвёл взгляд, а затем перелистнул страницу пальцем, смоченным моей слюной. И снова уткнулся в книгу. Оказывается, он просто смочил палец, чтобы перевернуть страницу.

Жестоко.

Чем больше он меня игнорировал, тем больше мне хотелось его внимания. На этот раз я просунула голову между книгой и его коленями. Йохан от неожиданности поднял книгу, и я оказалась лицом к лицу с ним, совсем близко.

— Любимый, хватит читать, посмотри на меня.

Он тихо усмехнулся, словно моя ревность к книге была нелепой, но в глубине души, казалось, был доволен. Он крепко поцеловал меня, сжал в объятиях и снова и снова шептал мне на ухо «любимая».

— Тогда придётся заняться делом, где нужно смотреть только на тебя.

Я подумала, что он имеет в виду любовь, но ошиблась. Йохан достал из сумки карандаш и блокнот, сказав, что нарисует меня.

— Ты умеешь рисовать?

— Учился в детстве, но давно не рисовал. Не знаю, получится ли хорошо после такого перерыва. Так что не жди многого.

Он усадил меня так, чтобы фоном служили деревня и река, и начал водить карандашом, переводя взгляд с меня на бумагу. Мне стало любопытно, как у него получается, и я вытянула шею, пытаясь подсмотреть, но Йохан наклонил блокнот так, чтобы я не видела.

— Пока не смотри. И не шевелись.

Я-то хотела обниматься и целоваться. Чувствую себя обманутой. Но мне было так интересно увидеть себя глазами Йохана, что я послушно сидела и ждала.

Насколько я помню, я впервые позирую для портрета. Не знаю, как себя вести. Я поводила глазами и спросила:

— Мне улыбаться?

Если буду сидеть с напряжённым лицом, как сейчас, на рисунке это будет выглядеть смешно.

— Чтобы получилось красиво...

Спросила и поняла, что вопрос глупый. Конечно, надо улыбаться.

Но Йохан, продолжая быстро штриховать, покачал головой.

— Нет, ты красива, даже когда не улыбаешься.

— А...

Йохан бросил на меня быстрый взгляд и снова покачал головой.

— Не надо улыбаться специально.

— Я не специально.

Улыбка появлялась сама собой.

Крак.

Йохан замер, глядя на меня, и вдруг грифель карандаша сломался. Он достал перочинный нож, чтобы заточить карандаш, но вдруг остановился.

Глава 15

— Ах...

На кончике пальца, которым он держал карандаш, выступила капелька крови. В то же мгновение, забыв о его просьбе не шевелиться, я подалась вперёд. И взяла окровавленный палец в рот.

Если бы моей целью было только остановить кровь, я бы уже отпустила его руку.

Но даже когда вкус крови исчез, я продолжала сосать его палец, облизывать его языком и ласкать губами. Точно так же, как ласкала головку его члена.

— Ха...

Йохан, ошарашенно глядя на меня, выдохнул и покачал головой.

— Если бы прежняя ты увидела тебя сейчас, она бы, наверное, упала в обморок.

Прежняя я?

Йохан усадил меня обратно на место, оставив меня в недоумении. Я снова послушно застыла в позе модели, наблюдая за тем, как он рисует, но любопытство распирало меня.

— Говорить-то можно?

— Конечно.

— Какой я была раньше?

Йохан поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах появилась тёплая, ностальгическая улыбка — он явно смотрел не на меня, а в прошлое.

— Леди.

Ответ Йохана ошеломил меня.

— Ты сейчас лжёшь, чтобы мне было приятно?

— Клянусь Богом, это чистая правда.

— Серьёзно? Я?

— Ты была очень скромной и строгой.

— Да быть не может.

— Поэтому, когда ты поцеловала меня первой...

Йохан оборвал фразу на полуслове, покраснел и прочистил горло. Его взгляд скользнул по моей груди и тут же отпрянул. Я поняла. Он имел в виду тот случай, когда я пыталась наброситься на него в полупрозрачной сорочке.

— ...Представляешь, как я удивился.

Кажется, я начинаю понимать, почему Йохан тогда так растерялся и оттолкнул меня, почему говорил, что я пожалею.

Прежняя я была совсем другой.

«Боже мой. Леди вела себя как деревенская простушка...»

Но я не знаю, как ведут себя леди. Я думала, что потеряла только память, а оказалось, что потеряла саму себя.

«Вернуться к прежней себе... уже не получится».

Врач говорил, что память может вернуться со временем, но прошло уже полгода, а я ничего не вспомнила. Видимо, травма головы была слишком серьёзной.

Значит, я больше никогда не стану той леди. Та леди — это не я. Это другой человек.

Потеряв себя, я загрустила, но в то же время позавидовала той, прежней себе. Нет, я ревновала. Ведь именно ту, прежнюю, Йохан полюбил по-настоящему.

«Йохан любил леди. И любит меня, потому что я была ею».

От этой мысли... обручальное кольцо на безымянном пальце вдруг стало неудобным, словно я украла его у другой. Я неловко покрутила его.

— Что же делать? Йохан женился на мне, потому что любил прежнюю меня, а теперь я стала совсем другой...

Может быть, он хотел расторгнуть брак, но был слишком добрым, чтобы бросить меня. Может, поэтому он не хотел близости — ведь я уже не та женщина, которую он любил.

— Ты не стала другим человеком.

— Правда?

— Твоя способность лишать людей дара речи и твоя решительность остались прежними.

— Я такая?

Йохан сказал, что когда я шокировала полицейского заявлением о том, что возбужу мужа прямо здесь, он, конечно, смутился, но в то же время узнал во мне прежнюю Лизе.

— Неужели я и раньше вытворяла такое?

— Ну, конечно, вульгарных вещей ты не говорила...

Он рассказал, что когда я работала медсестрой, один солдат начал приставать к медсёстрам, обращаясь с ними как с девками из таверны, и я дала ему отпор. Я даже влепила пощечину этому детине, который был на голову выше меня.

— Ого... Значит, раньше я была храброй.

Сначала я восхитилась собой, но потом снова поникла. Йохан, заметив это, сказал:

— Но мне нравится и нынешняя ты.

Может, Йохан по доброте душевной снова лжёт мне во спасение? Я, не поднимая головы, скосила на него глаза и спросила:

— Можешь поклясться Богом и в этом?

Зря я спросила. Йохан посмотрел на меня растерянно и тихо вздохнул. Наверное, я слишком назойлива. Так можно и разлюбить.

— П-прости...

— Любимая.

— А?

— Я люблю тебя настолько, что даже если бы ты убила меня, я бы умер с радостью. Даже зная, что Бог уготовил мне ад за эту любовь, считая её грехом.

Любит, даже если убью? Но зачем мне его убивать? Видимо, он хотел сказать, что любит меня, что бы я ни сделала и какой бы я ни была.

— Йохан...

— Сядь смирно.

Я хотела броситься к нему с поцелуями, но Йохан поднял карандаш, жестом останавливая меня. Я снова замерла, и он продолжил рисовать. Шевелиться нельзя, но говорить-то можно.

— Тогда что именно тебе во мне нравится сейчас? Почему?

— Хм...

Йохан на мгновение задумался.

— Ты искренняя, но при этом очень стеснительная, у тебя богатое воображение, которое иногда заводит тебя в самые неожиданные дебри...

— Это точно комплименты?

Йохан тихо рассмеялся в ответ на мое возмущение.

— Мне нравится, что ты напоминаешь себя в детстве. Я ведь влюбился в тебя именно тогда и до сих пор не могу разлюбить.

Значит, Йохан влюбился не в идеальную леди, а в такую же незрелую и несовершенную меня, как сейчас? Причина для ревности к прошлому исчезла.

— Так мы знакомы очень давно?

После долгих уговоров я наконец услышала историю нашей первой встречи.

Оказывается, он впервые увидел меня в лесу, где так же цвели незабудки.

— Ты увидела меня, испугалась и убежала. Исчезла в лучах света.

И в тот момент Йохан подумал, что я фея незабудок.

— Так вот почему ты назвал меня феей незабудок?

Йохан заметно смутился и кивнул.

— В темном лесу, именно в тот момент, когда наши взгляды встретились, на тебя упал луч света. И твои глаза были такого же цвета, как незабудки.

У меня глаза цвета весеннего неба, но в темноте, если на них падает свет, они могут казаться голубыми с легким фиолетовым оттенком.

Йохан был первым, кто сравнил их с лепестками незабудки.

— Но потом я снова встретил тебя, когда вернулся домой. И понял, что ты не фея, а человек. Я был так рад.

— Значит, ты уже тогда в меня влюбился?

Он снова смущенно кивнул. Удивительно.

— Я думала, это я влюбилась в тебя первой и бегала за тобой хвостиком.

Ведь именно так я веду себя сейчас.

— Вовсе нет. Наоборот. Ты просто стояла, а все мальчишки в светском обществе... то есть, в округе, влюблялись в тебя и бегали за тобой. Парня вроде меня ты бы даже не заметила.

— Но в итоге я тебя заметила, раз приняла твое предложение.

Йохан не рассказал, как именно он привлек мое внимание и почему я отвергла толпу поклонников ради него.

«Так интересно...»

Мы говорили о том, как полюбили друг друга, но почему-то в его глазах была такая грусть, что я не решилась расспрашивать дальше.

В любом случае, я — первая любовь Йохана. И единственная женщина, которую он любил.

«Значит, мне действительно показалось, что я слышала имя Дэйна».

Честно говоря, это имя не давало мне покоя. Но после слов Йохана причин для беспокойства не осталось.

— Ну вот, готово.

Йохан аккуратно вырвал страницу из блокнота и протянул мне. Увидев готовый портрет, я не могла сдержать восхищения.

— Ого... Ты действительно умеешь всё.

Рисунок был настолько хорош, что если бы Йохан сказал, что он художник, а не учитель, любой бы поверил.

Хотя он рисовал недолго, Йохан передал всё с невероятной точностью и нежностью: от моего характерного мягкого изгиба глаз до мелких складочек на губах.

Женщина на рисунке была определенно мной, но в то же время не совсем. В нарисованной мне чувствовалось благородство и изящество богатой леди.

— Ты нарисовал меня слишком красивой.

— Рисунок красив, потому что красива ты.

— Йохан...

— На самом деле, ты красивее моего рисунка. Я рад, что тебе понравилось, но сам я недоволен. Потренируюсь еще и в следующий раз нарисую так же красиво, как ты есть на самом деле.

— Йохан... Ты лжец.

Мои слова застали его врасплох.

Глава 16

— Что-то я соврал...

— Что я не бегала за тобой хвостиком?

— А... это чистая правда.

— Но как можно не влюбиться в такого мужчину, как ты?

Он говорит такие вещи, от которых сердце замирает, с самым невинным видом. У Йохана есть эта ужасная привычка — нечаянно попадать прямо в женское сердце.

— Даже если прежняя я была самой благовоспитанной леди, уверен, она сходила по тебе с ума так же, как и я сейчас.

Почему-то я снова потянулась к Йохану, на чьём лице появилась грустная улыбка, обхватила его щеки ладонями и поцеловала. Он замер на мгновение, но вскоре начал отвечать на поцелуй.

В итоге мы занялись любовью прямо на поле незабудок. В память о том времени года, когда мы полюбили друг друга.

После этого я заснула, положив голову на колени Йохану и укрывшись прохладным весенним ветерком. И мне приснился очень яркий сон.

Во сне я была в том возрасте, когда уже не ребёнок, но ещё не взрослая. Не знаю, что я там делала, но я неловко стояла на склоне в глубине леса, сжимая в руке букетик незабудок.

Шурх. Топ-топ.

Послышались шаги сверху. Я невольно подняла голову и встретилась взглядом...

С красивым мальчиком моего возраста, у которого были чёрные волосы и зелёные глаза.

— Ах!

От испуга я дёрнулась, и нога соскользнула.

Плюх!

Я в мгновение ока скатилась по склону и плюхнулась в мелкий ручей. Мальчик бросился вниз, чтобы помочь мне. Но мне было так стыдно за свой мокрый, совсем не подобающий леди вид, и так страшно перед незнакомцем, что я вскочила и убежала.

Сон, который был лишь пугающим и неловким, в момент пробуждения стал таким радостным, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ведь это могло быть не просто сном, а воспоминанием! Вдруг я вспомнила тот самый момент нашей первой встречи, о котором рассказывал Йохан?

Хотя, может, это просто плод моего воображения, подсознание нарисовало картинку, услышав рассказ Йохана.

Ведь в моем сне был персонаж, которого не было в истории Йохана.

Мальчик.

Тот мальчик, что пытался меня поймать, и ещё один, тоже черноволосый, стоявший в шаге позади него и смотревший на меня точно такими же глазами.

Они были очень похожи, различалось только выражение лиц.

Кто из них Йохан?

Я даже подумала, не близнецы ли они, но это было невозможно. Йохан говорил, что у него есть только старший брат, который намного старше его.

Значит, это всё-таки игры разума.

Но даже если это лишь фантазия, сон был чудесным.

Было бы ещё чудеснее, если бы я действительно могла вспомнить нашу первую встречу.

***

Наступило лето.

Даже в палящий зной война и не думала заканчиваться. Наоборот, ситуация на фронте изменилась не в нашу пользу, и Хайланд, вернувший было свои границы, снова потерял северо-западные территории.

Даже наша горная деревушка, далёкая от фронта и безопасная, стонала от ужасов войны. Всё чаще вместо писем с поцелуями приходили извещения о гибели с армейскими жетонами внутри.

Некоторым повезло вернуться живыми. Раненых, которые больше не могли держать оружие, отправляли домой. Хотя с какого-то момента число дезертиров, вернувшихся самовольно, превысило число раненых.

Церковь стала домом слез и стенаний, где каждый день проходили похороны без тел. Но сегодня, впервые за долгое время, церковь наполнилась слезами радости и смехом.

— Дорогие братья и сестры, мы собрались здесь сегодня, чтобы отпраздновать священный союз Пауля и Анны.

Сегодня местный парень, вернувшийся с ранением, женился на своей подруге детства, с которой они были обручены. Вся деревня собралась в церкви, чтобы искренне поздравить жениха и невесту и послушать слова священника.

— Любовь — это свет, который освещает нам путь во тьме...

Я глубоко прониклась этими словами и тихо прошептала «Аминь». Для меня, потерявшей себя и блуждающей во тьме, любовь Йохана была единственным путеводным светом.

Я повернулась к своему «свету», сидящему рядом. Йохан почему-то не смотрел на священника, а сидел, опустив голову.

Я протянула руку и накрыла его ладони, сложенные на коленях.

— Любовь не терпит лжи...

Но стоило мне попытаться переплести пальцы, как Йохан отдёрнул руку.

— Господь смотрит.

Но ведь я взяла его за руку не с грязными мыслями. Впрочем, Йохан, который в церкви превращался в настоящего монаха и избегал даже встречаться со мной взглядом, вполне мог испугаться.

— Йохан, что с тобой?

Мой вопрос касался не того, почему он отверг мою руку. А того, почему у него лицо такое печальное, словно он пришел на похороны.

— У тебя плохой вид.

— Ничего страшного.

Ложь.

— О чем ты думал?

Йохан не ответил. Не знаю, о чем он думал, но я решила отвлечь его и специально заговорила бодрым шёпотом:

— Они такая красивая пара, почти как мы, правда?

— ......

— Анна сегодня просто цветок. Йохан, я тоже была такой же красивой, как Анна, на нашей свадьбе?

Сколько бы я ни щебетала, Йохан молчал, глядя на сжатые в руке чётки. И только потом наконец заговорил.

— Ты была прекрасна. Так, что у меня сердце болело.

Теперь даже его голос звучал так, будто он оплакивал покойника.

— Наша свадьба была грустной?

Только тогда Йохан поднял голову и посмотрел на меня.

— Нет, конечно нет.

Это было похоже на ложь. Хоть он и улыбнулся, приподняв уголки губ, его глаза все ещё были печальными.

— Родители были против нашего брака? Или на свадьбе случилось что-то плохое? Неужели во время церемонии началась бомбёжка, и я стала такой? Поэтому ты грустишь?

— Нет, не в этом дело...

Йохан, упорно молчавший на мои расспросы, заговорил только тогда, когда моё воображение начало рисовать совсем уж дикие картины.

— Это была спешная свадьба, мы были готовы к смерти в любой момент.

— А... Но мы ведь живы. И очень, очень счастливы.

Йохан наконец улыбнулся мне в ответ.

— Расскажи про нашу свадьбу, Йохан.

— Позже...

— Какое у меня было платье?

Он снова замолчал, и я решила, что он не хочет рассказывать здесь. Но его плотно сжатые губы начали медленно растягиваться в мягкой улыбке — видимо, он вспоминал меня в тот день. Его лицо стало таким нежным и тоскливым, что даже у меня, ничего не помнящей, затрепетало сердце.

— Старое свадебное платье.

— Старое платье?

— Была война, новое сшить было невозможно, пришлось купить подержанное. Платье было старше десяти лет, его носило больше десяти невест. Подол был истрёпан, кружева выцвели, так что белым его назвать было нельзя.

Видимо, оно было ещё старее того, что сейчас на Анне.

— Мне было так больно, что тебе приходится надевать такое...

Вот почему у него болело сердце при виде меня.

— И всё же ты была прекраснее, чем я когда-либо мог себе представить...

Йохан не закончил фразу. Улыбка снова исчезла. Я прошептала на ухо Йохану, который снова опустил голову:

— И каково это было — взять в жены свою первую любовь, которая оказалась ещё прекраснее, чем в мечтах?

Я ожидала, что он тут же с улыбкой ответит, но Йохан продолжал молчать с мрачным лицом.

Что происходит?

Чем дольше длилось его молчание, тем тревожнее мне становилось. Я теребила пальцы, отдирала заусенец, пока Йохан не взял меня за руку. Я думала, он просит прекратить, но нет.

Он просто держал мою левую руку и смотрел на неё. А потом, накрыв её своей ладонью, начал вертеть моё обручальное кольцо.

Это было так не похоже на того мужчину, который отдёргивал руку во время мессы, говоря, что Бог смотрит. Йохан долго крутил кольцо, не отрывая от него взгляда, а затем...

— «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви».

Пока священник продолжал проповедь, Йохан вдруг встал, держа меня за руку.

— Что случилось?

Он молча поднял меня и потянул к выходу. Мы сидели в последнем ряду, поэтому не сильно помешали церемонии, но сидевшие рядом жители проводили нас удивлёнными взглядами. Даже священник на мгновение прервал речь и посмотрел в нашу сторону.

Но Йохан, словно не замечая чужих взглядов, вывел меня из церкви.

— Йохан.

Даже на улице он не объяснил, что происходит. Я, все ещё ничего не понимая, шла за ним и звала его.

— Ты уронил чётки!

Перед тем как встать, он выронил чётки, которые все время сжимал в руке, но даже не попытался поднять их. Я думала, он просто не заметил, ведь он ими очень дорожил. Но Йохан не вернулся в церковь, даже когда я сказала ему об этом.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав! boosty.to/fableweaver

Глава 17

— Йохан, что с тобой? Куда мы идем? Йохан... прошу, скажи, почему ты так себя ведёшь?

С этого момента мне стало по-настоящему страшно. Мой муж вёл себя совсем не так, как тот человек, которого я знала. Только когда я начала всхлипывать, он остановился. Но так и не объяснил, в чем дело.

Йохан, все ещё крепко сжимая мою руку, замер посреди площади и уставился на шпиль церкви.

О чем он думает, глядя на крест?

Раньше он смотрел на него с благоговением и страхом, а теперь — с решимостью, словно бросал вызов. Я могла лишь догадываться, что его мысли сейчас далеки от обычных.

Йохан глубоко вздохнул, не отрывая взгляда от креста, и позвал меня.

— Лизе.

— Д-да?

— Я люблю тебя.

Йохан наконец нарушил тягостное молчание. И сделал это, произнеся вслух слова любви, которые раньше шептал как тайну, теперь — чтобы слышали все. Тревога исчезла, как снег под весенним солнцем, уступив место цветущей радости.

— Я тоже люблю тебя.

Одни и те же слова, но когда их произносил Йохан, они казались драгоценными, а из моих уст звучали так обыденно и жалко.

Простого «люблю» было недостаточно, чтобы выразить всю глубину моих чувств. Теперь я понимала, почему Йохан тогда говорил о готовности умереть.

Я тоже хотела поклясться ему в любви, поставив на кон самое дорогое.

— Если бы Бог велел мне выбрать между возвращением памяти и тобой, я бы без колебаний выбрала тебя. Вот как сильно я тебя люблю, Йохан.

Только тогда Йохан наконец повернулся ко мне и сжал в объятиях так, что у меня перехватило дыхание.

— Прошу, сдержи эту клятву.

— Конечно. Клянусь своей жизнью.

Вдруг Йохан отпустил меня и опустился на одно колено.

— Лизе, ты выйдешь за меня?

Я едва сдержала слезы радости и ответила:

— Да, с радостью.

Даже если он спросит сотни, тысячи раз, мой ответ будет неизменным.

Йохан, наверное, пожалел меня, видя, как я пытаюсь восстановить воспоминания о нашей свадьбе на чужом торжестве, и решил сделать мне предложение заново. Но на предложении дело не закончилось.

Он отвёл меня на наш чердак. И начал раздевать.

Это был первый раз, когда Йохан сам инициировал близость. Я видела, как он срывает с меня юбку, словно в нетерпении, но не могла поверить своим глазам. Сердце бешено колотилось, а ноги дрожали. Я нервничала, как невеста в первую брачную ночь.

Раздевая меня с пылом обезумевшего самца, Йохан вдруг замер. Его взгляд упал на мою левую руку. Он снял обручальное кольцо с моего пальца. Я подумала, что он хочет надеть его заново, раз уж сделал предложение, но ошиблась.

— Это больше не нужно.

Йохан отшвырнул кольцо в сторону.

— Ах...

Я хотела продать его, чтобы заказать новые. Нельзя его выбрасывать.

В испуге я потянулась за кольцом, катящимся в угол чердака, но Йохан схватил меня за запястье и развернул к себе с неожиданной силой.

— Йохан?

— Я, Йохан Леннер, беру тебя, Лизе Айнеман, в законные жены...

Йохан смотрел на меня, стоящую в одной белой сорочке, как на невесту в подвенечном платье, и начал произносить слова, которые должны были звучать в церкви. Он хотел сыграть нашу свадьбу заново.

— И клянусь любить и оберегать тебя, какие бы испытания ни послала нам судьба, пока смерть не разлучит нас.

Переполненная эмоциями, я роняла слезы на наши сплетенные руки, слушая его клятву. Когда он закончил, я повторила ту же клятву.

— Я, Лизе Айнеман, беру тебя, Йохана Леннера, в законные мужья... хнык...

Это воспоминание останется со мной на всю жизнь, поэтому я должна сделать всё правильно. Но слезы не останавливались, а голос дрожал, я забывала слова и начинала заново, поэтому у меня ушло в три раза больше времени, чем у Йохана.

— И клянусь любить и оберегать тебя, какие бы испытания ни послала нам судьба, пока смерть не разлучит нас.

Йохан терпеливо выслушал мою сбивчивую клятву и крепко обнял меня.

— Ты моя жена. Только моя жена.

Он осыпал меня поцелуями, повторяя эту очевидную истину, а затем сказал еще одну очевидную вещь:

— С этого момента мы будем жить как обычная пара.

— Хорошо.

— Не будем возвращаться домой, останемся здесь и будем жить как семья Леннер в этой деревне.

— И это хорошо.

Я ответила, не раздумывая ни секунды. У меня не было воспоминаний о родном доме, поэтому и тоски по нему не было. Мой дом там, где мой любимый муж.

После жаркого поцелуя Йохан продолжил раздевать меня. Лишь полностью обнажив меня, он сбросил одежду сам.

— Ах!

В тот момент, когда за окном раздался звон колоколов, возвещающий о чьем-то бракосочетании, он вошёл в меня. Я, блаженно закрывшая глаза, наслаждаясь ласками, резко распахнула их от неожиданности.

Что происходит?

Я чувствовала размер, вес и жар Йохана, заполняющего меня, но не могла поверить в происходящее.

Йохан вошёл в меня прежде, чем я начала его умолять.

— Ха-а, Лизе, давай ещё раз, ещё только раз.

Более того, мужчина, который обычно останавливался после одного раза, сделал это трижды подряд и просил ещё.

— Столько, сколько захочешь.

Ты впервые возжелал меня сам. До вчерашнего дня Йохан вёл себя так, словно оказывал мне услугу, удовлетворяя мои потребности.

— М-м... Йохан... я устала.

— Тебе не нужно ничего делать, Лизе. Я всё сделаю сам.

— Ты не даёшь мне покоя, даже лежать смирно уже сил нет.

— Тогда позволь мне просто остаться внутри. Только внутри, прошу.

Но сегодня он ублажал и уговаривал меня, обессиленную и уже неспособную чувствовать возбуждение, лишь бы удовлетворить своё желание.

Наконец-то Йохан сошёл с ума по мне.

Моё тело обмякло, как тряпичная кукла в его руках, я даже голову поднять не могла, но в душе ликовала.

Всё, о чем я мечтала, сбывалось одно за другим. Я даже усомнилась, не задремала ли я во время мессы и не снится ли мне это.

— Лизе, роди мне ребёнка.

А когда Йохан, поглаживая мой живот, в котором всё ещё находился его член, сам заговорил о ребёнке, против которого всегда возражал, я окончательно решила, что это сон, и разочаровалась. Но, провалившись в сон и проснувшись, я поняла, что это была реальность.

Я сидела не в церкви, а лежала в постели. И ягодицы болели не от жёсткой скамьи, а из-за мужчины, который будил меня, щекоча нос полевыми цветами.

— ...Йохан?

— Хорошо спала?

Открыв глаза, я увидела Йохана, сидящего на краю кровати. Он протягивал мне букет красно-белых маков.

Уже вечер?

В полудрёме я приняла цветы и уставилась на него. Йохан поправил мои растрёпанные волосы. Я подняла на него глаза и удивилась.

Раньше, даже когда он улыбался, в его взгляде была грусть. Но теперь та тень, что преследовала его повсюду, исчезла без следа. Он улыбался мне чистой, лучезарной улыбкой.

— В доме Анны в самом разгаре пир.

— А, свадьба...

Мы сбежали с чужой свадьбы и занимались любовью средь бела дня.

Как неловко. Что, если спросят, куда мы пропали?

Йохан ответил так, словно прочитал мои мысли:

— Я сказал Анне и Паулю, что тебе нездоровилось.

— А... спасибо.

— Лизе, не нужно благодарить мужа за каждую мелочь.

Йохан обнял меня и помог сесть.

— Одевайся скорее. Нужно успеть к Анне, поесть и потанцевать.

Он впервые сам предложил потанцевать.

Мой муж изменился.

Что же с ним случилось сегодня?

***

«С этого момента мы будем жить как обычная пара».

Сначала я не поняла, зачем Йохан даёт клятву в очевидном, но со временем смысл его слов дошёл до меня.

Йохан изменился. Настолько, что я перестала думать о нем как о «странном муже».

Он больше не говорил загадками, не грустил в моменты радости, не колебался и не избегал близости.

Это была удивительная перемена.

Более того, с того дня Йохан стал выражать свою любовь гораздо пылче и активнее. Он переписывал стихи о любви из своего сборника, рисовал меня, посвящая мне свои творения, и даже...

— Любимая.

— Ох...

Он мог внезапно появиться, как сейчас, когда я собирала виноград, обнять меня, страстно поцеловать, прерывая мою работу, и исчезнуть.

— Давай немного отдохнём.

— Йохан, надеюсь, под отдыхом в той хижине ты не имеешь в виду физический труд, который будет тяжелее нынешнего?

— А разве нельзя?

С того дня он постоянно проявлял инициативу в постели. Этот благочестивый и сдержанный мужчина — первым, да ещё и на природе!

— Господь смотрит.

— Лизе, любовь — это дар Божий. Поэтому Господь будет только рад, видя, как мы, Его дети, наслаждаемся этим даром.

— Боже мой, Йохан... Впервые слышу такую благочестивую и одновременно распутную проповедь.

Глава 18

Судя по всему, фанатичная, почти безумная вера Йохана претерпела изменения.

Человек, который раньше не пропускал ни одной утренней мессы и молился в любое время дня, теперь ходил в церковь только по выходным и праздникам. И его личные молитвы сократились до обязательных перед едой и сном.

Освободившееся от молитв время он тратил на меня. Раньше я чувствовала себя на втором плане, уступая Богу главное место в сердце Йохана, но теперь мне казалось, что я заняла это место.

Так что теперь отговорка «Бог смотрит» на него больше не действовала.

— Йохан, если мы продолжим, ты выбьешься из сил и мы не успеем собрать виноград до заката.

С тех пор как Йохан стал одержим моим телом, я, наоборот, перестала зацикливаться на сексе. Не потому, что моё желание к нему остыло. Вовсе нет.

Рыба, живущая в воде, не чувствует жажды. Я была сыта любовью, которую Йохан щедро изливал на меня.

Но мой «настоящий» голод все ещё не был утолён. Йохан, видимо, беспокоясь, что я могу умереть при родах, поставил мне условие, которое я должна выполнить, прежде чем он разрешит мне забеременеть.

«Когда сможешь расколоть десять поленьев подряд без передышки».

Колоть дрова? Это жестоко.

Я никогда в жизни не держала топор в руках. И даже до потери памяти, видимо, тоже, потому что чуда не произошло, и дрова не разлетались от моих ударов.

В итоге я попросила Йохана научить меня, но мой рекорд был жалок — два полена. Целую неделю я лишь едва поднимала топор, дрожащими руками, и беспомощно роняла его на полено, прежде чем мне удалось расколоть хотя бы два.

«Йохан, неужели я и раньше была такой слабачкой?»

«Нет, ты была медсестрой, которая могла в одиночку перевернуть грузного пациента».

Но с моей нынешней силой мне впору не ухаживать за больными, а самой ложиться в больницу. Видимо, долгая болезнь и кома лишили меня былой силы.

Узнав, что раньше я была сильнее, я загорелась надеждой и упрямством. Я стала усердно есть и работать, чтобы восстановить силы.

Прошло два месяца, и результаты стали заметны. На моих руках, где были только кожа да кости, появились хоть и тонкие, но мышцы, и теперь я могла расколоть шесть поленьев подряд.

Так что теперь я могла собирать виноград, как сейчас, но виноградник был бескрайним, и работать без отдыха было невозможно. Не выдержав осеннего зноя, мы решили передохнуть в тени дерева.

Йохан сидел и читал книгу, а я обняла его сзади, прислонившись к широкой спине.

— Передумала? — спросил он.

— Нет, не передумала. Читай.

Я услышала его тихий смешок и шуршание страниц. Теперь я не ревновала его к книге.

Я закрыла глаза, слушая его дыхание, шелест страниц и шум ветра в листве над головой. Вдыхая запах Йохана, я чувствовала умиротворение.

— Ха-а...

Я сладко вздохнула и потерлась щекой о его рубашку, пропитанную его запахом. Он вздрогнул.

«Ой, неужели я задела шрам?»

У моего мужа на спине был шрам. Я, его жена, узнала об этом только месяц назад. Когда Йохан, после нашей дневной любви, отвернулся, чтобы одеться.

Увидев длинный, бугристый шрам на его спине, я испугалась. И хоть я ничего не помнила, во мне, видимо, проснулась медсестра: я сразу поняла, что это след от ожога.

«Йохан, ты ранен? Когда это случилось? Почему ты мне не сказал?»

Оказалось, это старый шрам, полученный в детстве.

«Может, он все еще болит?»

Я хотела спросить, вздрогнул ли он из-за того, что я коснулась шрама, но промолчала. Йохан не любил говорить об этом.

«Даже старые шрамы можно убрать».

Когда я предложила спросить у деревенских бабушек про целебные травы или зайти в аптеку в городе, Йохан покачал головой.

«Лизе, этот шрам для меня как медаль. Я не хочу его убирать».

Но и показывать его он не хотел. Называл медалью, а прятал как позорное клеймо.

Йохан изменился, но в одном остался прежним. Он по-прежнему молчал о прошлом. Даже больше, чем раньше.

«Давай забудем прошлое и будем жить настоящим».

Поэтому я решила не поднимать тему шрама и отодвинуться. Но Йохан перехватил мою руку и снова прижал её к своей талии.

— Лизе, ты точно дьявол.

А, значит, он вздрогнул не из-за шрама, а потому что с трудом сдерживался, когда я терлась об него.

Йохан называл меня дьяволом каждый раз, когда я подливала масла в огонь его сдерживаемой страсти.

— Разве бывают дьяволы, которые показывают рай? Значит, я ангел.

Я снова прислонилась головой к его спине и закрыла глаза. Когда моя грудь прижалась к его лопаткам, Йохан издал протяжный стон, смешанный со вздохом.

Раз я не даю согласия, ему приходится терпеть, но, видимо, это давалось ему нелегко — он то и дело мял мою левую руку, лежащую у него на животе.

На наших левых руках всё ещё не было колец.

Я хотела продать своё одинокое кольцо и купить новые, но Йохан был против. Он сказал, что война не кончается, цена на золото растёт, так что лучше подождать и продать его в случае крайней нужды. Но это была не единственная причина.

«Наши обручальные кольца я куплю на деньги, которые заработаю сам».

Значит, наши первые кольца покупал не он? Мы молодожёны, но моё кольцо было потёртым и поцарапанным, словно семейная реликвия.

В любом случае, в последнее время Йохан работал еще усерднее. Был сезон сбора урожая, работы хватало, и наши сбережения росли, как тыквы на грядке.

Но это временно. Зимой работы станет меньше.

«Нужно найти стабильную работу на круглый год».

Все советовали ему вернуться к преподаванию, раз уж он был учителем, но это было непросто. Диплом и сертификат Йохана сгорели вместе с домом, а школы, где он работал, закрылись, так что подтвердить его квалификацию было некому.

Когда мы уже почти отчаялись, пришла помощь. Деревенский священник, оценивший набожность и усердие Йохана, получил для него рекомендацию от епископа. Благодаря этому Йохан смог устроиться учителем литературы в школу у подножия горы.

Книга, которую он сейчас читал, была учебником для класса, который ему предстояло вести. Уроки начнутся только после новогодних праздников, но этот прилежный мужчина уже готовился.

— Фрау Леннер, за то, что вы так мучаете меня, сегодня ночью вам придётся расплачиваться подо мной.

— Боже мой, герр Леннер. Разве учителю пристало говорить такие непристойности?

Когда Йохан станет учителем, мы перестанем быть чужаками и станем полноправными жителями деревни.

«Но учитель не может вечно ютиться на чужом чердаке».

Деньги, отложенные этой осенью на кольца, придётся потратить в следующем году. Нужно найти дом поближе к школе. На этот раз настоящий дом, а не чью-то мансарду.

От одной мысли о нашем новом гнёздышке я становлюсь счастливой. Окрылённая мечтами, я закончила сбор винограда раньше, чем планировала.

Поскольку время еще оставалось, Йохан пошел помогать другим фермерам переносить урожай, а я вместе с другими женщинами забралась в повозку, груженную корзинами с виноградом, и мы отправились на винодельню.

— Лизе, ты, наверное, впервые будешь делать вино? — спросила Анна, сидевшая рядом и таскавшая виноградины из корзины.

— Наверное. Честно говоря, сама не знаю. Может, когда залезу в чан и начну давить виноград, ноги сами вспомнят движения, и я всех удивлю.

— Да уж... удивительно и печально одновременно...

Хозяин винодельни, правивший повозкой, поцокал языком, жалея меня, и спросил:

— А в больнице это не лечат?

— Не знаю.

— Пусть Йохан узнает.

— Я в порядке. Я и так счастлива.

На самом деле, я уже просила Йохана об этом. На следующий день после того сна, где я видела нашу первую встречу — или то, что я считала ею.

«Йохан, я хочу вернуть память».

Я думала, что он найдёт мне хорошего врача. Но Йохан с грустными глазами покачал головой.

«Я бы хотел, чтобы ты ничего не вспоминала».

«Почему?»

«Потому что незнание — это лекарство».

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав! boosty.to/fableweaver

Глава 19

— Я буду помнить за тебя.

Так сказал Йохан, и лицо его исказила мука. Видимо, в моем прошлом действительно нет ничего, кроме боли.

Глядя на его лицо, я и сама начала бояться возвращения памяти. Поэтому я старалась не расспрашивать о прошлом и не пыталась его вспомнить.

«Давай забудем прошлое и будем жить настоящим».

Как и сказал Йохан, на месте забытого прошлого можно создать новые воспоминания.

— Интересно, канцлер жив? Говорят, он защищал столицу до последнего.

— А я слышал, что он сбежал самым первым.

— Канцлер? Быть того не может.

Разговор, начавшийся с моей амнезии, естественным образом перетёк к её причине — войне.

— Кто бы мог подумать, что фолклендские дьяволы захватят даже столицу...

Хозяин винодельни тяжело вздохнул, прицокнул языком и покачал головой.

— Что же будет дальше...

— Неужели фолклендцы доберутся и сюда?

Линия фронта была ещё далеко, но раз даже столица, считавшаяся оплотом безопасности, пала, то и наша горная деревушка в тылу больше не могла чувствовать себя в безопасности.

— Не дай Бог...

Я смотрела на мирную лесную дорогу, до которой ещё не дотянулись когти войны, и молилась.

Прошу, пусть этот мир не будет нарушен. Я только-только оправилась от несчастья и нашла своё счастье, не дай мне потерять его из-за новой беды.

В тот момент, когда я с жаром молилась, сложив руки, в конце дороги показалось что-то чёрное, несущееся в нашу сторону.

«Автомобиль?»

Машины были роскошью, доступной лишь богачам, к тому же правительство реквизировало их для нужд армии, так что они стали редкостью. В нашей глуши их и вовсе не видели.

Я недоуменно уставилась на приближающуюся точку и вдруг вздрогнула. Это был не просто автомобиль. Это был военный грузовик.

— Ох... С-смотрите туда.

На мой крик все обернулись. Вскоре все поняли, что эта штука, похожая на телегу без лошади, — военный грузовик, и побледнели.

— Н-неужели дьяволы Фолкленда добрались и сюда?

С нами были только один старик и молодые женщины. У нас не было ни сил, ни оружия, чтобы сопротивляться солдатам.

— Бежим в лес!

Я схватила за руку Анну, которая в панике хотела спрыгнуть с повозки.

— Стой. Не нужно.

Грузовик приблизился, и мы отчётливо увидели флаг, развевающийся на капоте. Это был флаг не Фолкленда, а Хайланда.

Конечно. Если они не свалились с неба, то невозможно, чтобы враги появились в нашей деревне без вестей о прорыве фронта поблизости. Мы так испугались, что на миг потеряли способность мыслить здраво.

— Это наши доблестные солдаты.

Лесная дорога была узкой, поэтому хозяин винодельни остановил повозку на обочине и отдал честь проезжающей колонне. Я смотрела на машины, проносящиеся мимо, и гадала.

«Но почему армия здесь?»

Говорили, что даже тыловые войска перебросили на передовую. Воинские части в округе стояли почти пустыми. Поэтому солдат здесь почти не видели.

«А?»

Среди грузовиков с солдатами ехал чёрный лимузин. Окна задних дверей были занавешены шторками, так что разглядеть пассажира было невозможно.

«Кто это? Что вообще происходит?»

Я в ещё большем недоумении провожала колонну взглядом, когда встретилась глазами с молодым мужчиной, сидевшим в военном автомобиле, следовавшем за лимузином. По коже пробежал мороз, и я поспешно отвернулась.

«Почему он так на меня смотрит?»

Его взгляд напомнил мне взгляд дикой собаки, которую я недавно встретила в лесу. Я перестала глазеть на машины и опустила глаза, растирая внезапно покрывшиеся мурашками руки.

— Мм? Случилось что-то?

Когда хозяин винодельни пробормотал это, любопытство пересилило, и я подняла голову. Одна военная машина отделилась от колонны и остановилась на обочине.

Я подумала, что у них поломка, но из машины вышел не водитель и не механик, а пассажир с переднего сиденья. Тот самый мужчина, с которым я встретилась взглядом.

Судя по форме и фуражке, это был не рядовой, а офицер. Прежняя я, видимо, разбиралась в воинских званиях, потому что, едва взглянув на погоны, я поняла: майор.

«Что он хочет сделать?»

Погоны становились видны всё чётче — офицер приближался. И шёл он, как назло, прямиком к нашей повозке. Когда хозяин винодельни отдал честь, офицер лишь пренебрежительно усмехнулся и достал сигарету.

— Красавчик.

Девушки зашептались, украдкой поглядывая на курящего офицера. Но я, напуганная тем взглядом, смотрела не на его лицо, а на пистолет на поясе.

Почему-то мне казалось, что он сейчас выхватит его и выстрелит в меня...

— Эй, блондинка.

Офицер поманил пальцем, в котором дымилась сигарета. В повозке было три блондинки, но я сразу поняла, что он обращается ко мне. Потому что его глаза смотрели прямо на меня.

Мне было страшно, но я покорно слезла с повозки и встала на дороге. Офицер направился ко мне.

Топ-топ.

Хотелось развернуться и убежать в лес. Это свои, почему же мне хочется бежать от них, как от врагов?

Топ.

Офицер подошёл вплотную и остановился. Я нервно смотрела на его сапоги, когда перед моим лицом возникла рука в кожаной перчатке, схватила меня за подбородок и подняла голову.

— А...

Мне снова пришлось встретиться с этим взглядом дикой собаки.

Мерзко.

Офицер голодным взглядом прошёлся по мне от лица до груди и выплюнул короткий приказ, словно лающий пёс:

— Имя.

— ...Лизе Леннер.

— Лизе. Означает «Бог — моя клятва» или «Бог есть изобилие». Тебе подходит.

Говоря это, он откровенно пялился на мою грудь. Хотелось прикрыться шалью.

«Но если я это сделаю, могу спровоцировать его на что-то худшее».

В итоге мне пришлось стоять и безропотно сносить его грязный взгляд.

— Где живёшь?

У меня было предчувствие, что если отвечу, случится беда. Я замешкалась, чем вызвала подозрение.

— Если ты не шпионка Фолкленда, то у тебя нет причин не отвечать доблестному офицеру армии Хайланда, где ты живёшь.

— Я... в деревне Мюленбах...

— В каком доме?

— Живу на ферме герра Бауэра.

К счастью или нет, офицер больше ничего не спросил. Но то, как он облизнулся, глядя на моё лицо, не предвещало ничего хорошего.

Он ещё долго пожирал меня глазами, а затем резко отпустил. Возвращаясь к машине, он бросил фразу, от которой у меня всё внутри похолодело:

— Ещё увидимся.

***

Жизнь во всех деревнях этой горной долины тихо перевернулась с ног на голову.

Кто бы мог подумать, что в лесу спрятан бункер. Что канцлер укрылся в этом бункере. Что правительство Хайланда и верховное командование перебрались в эту глушь.

Причиной того, что всё произошло тихо, без шума, был приказ о неразглашении, отданный старостам деревень, которых вызвали в штаб.

Но слухи все равно мгновенно разлетелись по округе. Ведь из бункера в окрестные деревни пришёл приказ о мобилизации рабочей силы.

Мужчин в штабе хватало, поэтому забирали в основном женщин. Нужны были прачки, уборщицы и прочий обслуживающий персонал.

Я почти не выходила из дома, прячась, чтобы меня не забрали в бункер. Не потому, что боялась тяжелой работы без оплаты. А потому, что мне было тревожно.

И наша тревога была не напрасной.

— Сегодня я встретила фрау Бауэр. Она сказала, что вчера приходил солдат и искал Лизе Леннер.

Некий майор Фелькнер приказал привести Лизе Леннер из дома герра Бауэра в деревне Мюленбах. Мне не нужно было видеть его лицо, чтобы понять: это тот самый офицер, которого я встретила на лесной дороге в день сбора винограда.

— Фрау Бауэр это тоже показалось подозрительным, поэтому она сказала, что не знает, куда мы переехали.

— Какое счастье. Спасибо ей.

Узнав о том, что в лесу обосновался штаб, мы сразу же переехали в съёмный дом рядом со школой.

Йохан не стал отмахиваться от моих страхов, что тот офицер может меня искать.

«Мы всё равно в том же районе. Узнать, куда мы переехали, — вопрос времени».

Йохан нервничал даже больше меня и предлагал уехать из этого региона совсем. Но я не решалась.

Мы только-только обустроились, и снова бросать всё и скитаться?

К тому же Йохан нашел здесь хорошую работу. В другом месте такой удачи может не быть. Я не могла позволить ему упустить этот шанс.

«Йохан, штаб может скоро переехать. Давай продержимся хотя бы эту зиму».

Тогда мои слова о том, что надо «продержаться», казались смешными. Ведь на тот момент тот офицер меня еще не искал.

«Ещё увидимся».

Из-за одной этой фразы мы с Йоханом, готовые сорваться с места, казались параноиками, страдающими манией преследования.

Но теперь паранойя становилась реальностью. И все же мы не могли уехать.

Глава 20

С затягиванием войны жизнь, которая и так была несладкой, когда мы только обосновались здесь в начале года, стала ещё тяжелее. Люди ожесточились, а цены взлетели до небес. Поэтому уезжать в место, где у нас никого и ничего нет, казалось самоубийством.

Нам и здесь-то было трудно прокормиться, так что даже думать о переезде стало непозволительной роскошью.

Надежды людей на то, что сезон урожая принесёт изобилие, были обмануты. Государство ввело карточную систему на продукты первой необходимости.

Пайки были ничтожно малы, поэтому муку и сахар, которые и раньше было непросто достать, теперь стало практически невозможно купить.

Люди сходили с ума, пытаясь запастись едой до наступления зимы. Мы тоже при любой возможности ходили в лес за грибами, ягодами и кореньями.

— Йохан! Смотри сюда.

Сегодня, возвращаясь с фермы, мы снова зашли в лес. Зайдя глубже обычного, мы обнаружили нетронутое ореховое дерево. Пока я выбирала целые грецкие орехи, Йохан собирал хворост для растопки.

— Ах, Йохан... м-м, здесь нельзя.

Я всего лишь хотела помыть руки в ручье перед тем, как идти домой. Но мы начали брызгаться водой, дурачиться, и, прежде чем я успела опомниться, уже лежала на ворохе опавших листьев.

— На улице уже прохладно...

Но я не стала отталкивать Йохана, нависшего надо мной. Снаружи было прохладно, но внутри дома нас ждал ледяной приём хозяйки.

Мы снимали комнату на третьем этаже над пекарней, рядом со школой. Владелица здания и пекарни, фрау Беккер, в отличие от добродушной фрау Бауэр, была женщиной строгой и придирчивой.

«Лизе, куда это вы?»

«На чердак, в кладовую. Что-то не так, фрау Беккер?»

«Нет, ничего».

К тому же, обладая скверным характером, она, пустив нас к себе жить, держалась с нами отчужденно, словно мы были незваными гостями, и каждый раз, стоило нам открыть дверь, допытывалась, куда мы идём.

Только пожив у фрау Беккер, я поняла, насколько фермеры были терпимы и свободны в вопросах секса.

«Воздерживайтесь от блуда! Всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела! Блудники Царства Божия не наследуют!»

Стоило нам начать раскачивать кровать или стол, как снизу, из-под половиц, тут же доносился голос фрау Беккер, во всё горло цитирующей Библию.

Мы супруги, что плохого в том, что мы занимаемся любовью? Разве это наша вина, что полы тонкие и слышимость отличная?

В мыслях я была возмущена, но на деле её укоры действовали на нервы, и я не могла расслабиться. Из-за этого мы не занимались любовью по-настоящему уже больше месяца.

Месяц воздержания для молодожёнов — это слишком жестоко. Этого достаточно, чтобы превратить их в диких зверей, готовых спариваться в лесу средь бела дня.

— Можно не раздеваться.

Рука Йохана скользнула под мой кардиган, развязывая завязки жилета и расстёгивая пуговицы блузки.

— Ах-х...

В тот момент, когда его влажная от речной воды рука сжала мой сосок, я почувствовала головокружительный трепет и потёрлась бёдрами.

— М-м... ха-а... ох...

Губы, подарившие мне поцелуй, от которого перехватило дыхание, ласкали мою щеку, а затем спустились к шее. Ожидание того, что он вот-вот возьмёт в рот мой сосок и начнёт сосать, стало уже привычкой.

— Ха...

Узнав, что сегодня этого не будет, я разочарованно вздохнула. Разочарование было таким сильным, что я готова была передумать.

Не замёрзну же я насмерть, если разденусь ненадолго.

— Ах, Йохан... потрогай еще.

К тому же его холодные руки оказались неожиданно приятными. Настолько, что я сама начала тереться затвердевшими сосками о его прохладные ладони.

«Может, и холодный лесной воздух будет приятен?»

Я представила, как мой сосок, сначала оказавшийся в теплом рту Йохана, а затем, влажный от слюны, встречает холодный ветер... От одной мысли об этом между ног стало мокро.

Перестав колебаться, я сама потянулась к пуговицам кардигана. Но не успела расстегнуть и половину...

— Ты уже мокрая.

— Ах!

Пальцы, скользнувшие под панталоны, провели по липкой от влаги промежности, заставив меня вскрикнуть и замереть.

— А, Йохан... м-м, ох... я сейчас кончу...

Все мои чувства сосредоточились там, где он ласкал меня. Извиваясь от невыносимого удовольствия и постанывая, я откинула голову назад.

И встретилась взглядом с мужчиной, который смотрел на меня сверху вниз. Это был не Йохан.

Майор Фелькнер?

— А-а-а!

Я закричала, вскочила и спряталась за спину Йохана. Йохан мгновенно схватил лежавший рядом топор и встал между мной и мужчиной, загораживая меня собой.

— Что вам нужно?

Спросил Йохан с вызовом, но ответа не последовало. Мужчина, стоявший на вершине склона, смотрел не на Йохана, а на меня, сжавшуюся за его ногами.

Когда он успел подойти так бесшумно и как долго наблюдал за нами? Я дрожащими руками судорожно запахивала кардиган и блузку.

Чирк.

Раздался звук зажигаемой спички, и лишь спустя время, раскурив сигарету, офицер заговорил.

— Гадал, куда ты пропала, а ты, оказывается, валяешься под другим мужчиной.

Я, до этого боявшаяся, что офицер причинит вред мне, теперь испугалась другого — в его словах сквозила ярость и чувство предательства.

«Он может навредить Йохану».

Сначала он игнорировал Йохана, словно того не существовало, но теперь перевёл на него ледяной взгляд. И даже заговорил с ним.

— Герр Леннер?

— Да, это я.

Услышав сухой ответ Йохана, офицер усмехнулся, словно поражённый нелепостью ситуации.

— Ха, думал, ты девица, а у тебя, оказывается, есть муж.

Значит, он всё это время искал меня, думая, что я не замужем?

— А обручальное кольцо куда дела? Продала?

Офицер швырнул недокуренную сигарету на землю и яростно растоптал её. Его нервозность пугала меня всё больше. Заметив это, мужчина ухмыльнулся.

— В маленьких горных деревушках слухи летят быстрее пуль. Наверное, ты уже слышала, что я бабник. Это правда. Но замужних женщин я не трогаю, так что можешь расслабиться.

Не знаю, можно ли верить этим словам, но майор заявил, что просто следит за теми, кто ходит здесь, так как бункер недалеко.

— Поэтому спрашиваю...

Майор протянул руку и пошевелил пальцами.

— Документы.

Получив наши удостоверения личности, майор внимательно изучил их, сверяя с лицами.

— Йохан Леннер.

Он пронзительным взглядом сравнил Йохана с фотографией в документе.

— В жизни выглядишь немного иначе. Ну, это бывает. Чёрные волосы, зелёные глаза. Рост... хм... Похоже, это ты.

Убедившись в личности, майор, однако, не вернул документы, а начал допрос.

— Чем занимаешься, Йохан Леннер?

Вопрос о профессии прозвучал с издёвкой. Услышав, что сейчас Йохан разнорабочий, а со следующего года будет учителем, майор усмехнулся, но тут же стал серьёзным и спросил с нажимом:

— Как избежал призыва?

Все здоровые мужчины Хайланда в возрасте от 20 до 50 лет подлежали призыву.

— Я был призван два года назад, но комиссован по болезни.

— Какой болезни?

— Туберкулез.

— Сейчас, похоже, здоров?

Майор посмотрел на Йохана так, словно хотел отправить его обратно в армию, раз он выздоровел, а затем поднёс моё удостоверение к моему лицу.

— Лизе Леннер. Девичья фамилия Айнеман. Лизе Айнеман мне нравится больше.

Это прозвучало так, будто ему не нравится, что я замужем.

— Лизе Айнеман, значит, ты вышла замуж за Йохана Леннера, когда он был болен туберкулезом? Не заразилась?

— ......

Неожиданный вопрос застал меня врасплох. Я по привычке, когда меня спрашивали о прошлом, бросила взгляд на Йохана, но майор счёл это подозрительным.

— Почему не отвечаешь, а смотришь на мужа? Пытаетесь согласовать ложь?

— Моя жена год назад получила тяжёлую травму головы во время бомбёжки и потеряла память. Поэтому она просто не может ответить на ваш вопрос, господин майор.

— Потеряла память?

Майор уставился на меня. Долго и неприятно. Лишь услышав от Йохана, что я не болела туберкулёзом, он швырнул нам документы и отвернулся.

— Если не хочешь, чтобы твою молодую аппетитную жену сожрали голодные псы, иди домой.

Очень надеюсь, что любопытство, мелькнувшее в его глазах перед тем, как он отвернулся, мне просто почудилось.

Глава 21

— Майор Фелькнер не трогает замужних женщин, это правда?

В тревоге я расспрашивала хозяйку дома, фрау Бауэр.

— Говорят, что да.

Прошло уже два месяца, как майор Фелькнер появился здесь. Слухи гласили, что он спит со всеми подряд — от девиц до вдов, но замужних женщин действительно обходит стороной.

— Ты спрашиваешь, потому что этот блудливый кобель преследует тебя?

— Да.

— Он уже посылал своих людей ко мне, но ушел ни с чем. А потом, говорят, спрашивал у женщин, работающих в бункере, куда переехала Лизе Леннер.

— Боже мой...

Значит, он искал меня целых два месяца.

— К счастью, все догадались, зачем этому бабнику нужна Лизе, и сказали, что не знают.

— Какое облегчение, спасибо им.

— Но почему он так привязался к Лизе, если даже не смотрит на замужних?

— Наверное... он подумал, что я не замужем, потому что я была без кольца.

— А... Тогда, если он снова будет искать, намекни, что ты замужем...

— Он уже знает.

Я рассказала, как мы с Йоханом встретили его в лесу несколько дней назад, и хозяйка с облегчением выдохнула.

— Раз он знает, что ты замужем, волноваться не о чем.

Похоже, за это время уже случалось что-то подобное.

— Говорят, он приставал к Анне.

— Но Анна жена Пауля.

— Вот именно. Узнав об этом, он тут же потерял к ней интерес и стал игнорировать, словно её не существует.

— Слава богу.

Раз он теперь знает, что я замужем, он и ко мне потеряет интерес.

Я немного успокоилась, но удача была не на моей стороне. Через два дня в нашу дверь постучали солдаты, приехавшие на военном грузовике.

— Лизе Леннер! Майор Фелькнер вызывает вас!

Как назло, это случилось, когда Йохан ушел на работу. Подумав об этом, я поняла: они приехали в то время, когда обычный сбор работников уже давно закончился.

Это не было совпадением. Они специально выбрали время, когда мужа не было дома. Этот человек не скрывал своих грязных намерений.

Зная всё это, я все же была вынуждена открыть дверь и спросить:

— Зачем я понадобилась господину майору?

— Граждане Хайланда обязаны безоговорочно подчиняться приказу о мобилизации в военное время! Выходи немедленно!

— П-подождите минутку.

Бежать было некуда. А если бы я и попыталась сбежать, меня бы объявили дезертиром, и нам пришлось бы навсегда покинуть наш новый дом.

«Мне нужно хоть какое-то оружие, чтобы защититься, если этот маньяк попытается напасть...»

В поисках защиты я выбрала наши обручальные кольца, которые прятала для продажи.

Если я буду носить кольцо, может, это напомнит ему, что я замужем, и он отступится?

Хотя надежды было мало, ведь он позвал меня, зная, что у меня есть муж.

— Ха...

В отчаянии я дрожащей рукой взяла ручку.

«Нужно сообщить Йохану, что меня забрали».

Но, написав «Йохану», я замерла. Я не знала, что сказать.

«Если Йохан узнает, что меня забрали, он помчится в бункер».

Воображение рисовало страшные картины: как он пытается прорваться в бункер, чтобы найти меня, и солдаты избивают его или стреляют.

В итоге я так и не смогла оставить записку и вышла к солдатам.

Как я и боялась, в грузовике никого, кроме меня, не было, что явно указывало на личный интерес майора. Машина, везшая только меня одну с пугающей «почестью», миновала единственную торговую улочку в этой глуши и направилась в чащу леса.

Определенно, я уже ездила на машинах. Тряска, отличающаяся от телеги с резиновыми колесами на грунтовке, едкий запах выхлопных газов и рокот двигателя вызывали у меня тошнотворное чувство дежавю.

Вскоре показалась старая ферма, спрятанная в густом лесу. Грузовик миновал усиленно охраняемые ворота и заехал прямо в огромный сарай.

— Выходи.

Вслед за солдатами я прошла через люк в полу сарая и спустилась в подвал. За железной дверью открылся коридор, разветвляющийся на три направления и тускло освещенный редкими лампочками.

«Так вот он какой, бункер».

Ощущение было такое, словно я вошла в гробницу.

— Господин майор, мы привели женщину.

Солдат отвел меня к майору Фелькнеру. К счастью, это был кабинет, а не спальня. Но я уже не наивная девочка и знаю, что для секса кровать не обязательна.

Майор, сидевший за столом, подперев подбородок рукой, уставился на меня все тем же голодным взглядом. Я чувствовала себя добычей, брошенной в клетку к хищнику.

— Свободен.

Солдат вышел, и дверь за моей спиной закрылась. Я оказалась в ловушке — в комнате без окон, наедине с мужчиной, который мог сделать со мной всё, что угодно.

«Нет».

Мысль о том, чтобы лечь с кем-то, кроме Йохана, вызывала тошноту. Но если бы это был мужчина, которого остановило бы моё «нет», он бы не стал использовать свою власть, чтобы притащить меня сюда силой.

Кровь отхлынула от лица. Дыхание перехватило.

Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Я с трудом держалась на дрожащих ногах, а майор, глядя на меня своим мерзким взглядом, усмехнулся.

— Чего дрожишь, как загнанная крыса? Думаешь, я позвал тебя, чтобы изнасиловать? Разве не слышала слухов? Я таким не занимаюсь.

Слухи о том, что он хоть и бабник, но насильником не является, действительно ходили. Но верить слухам слепо я не могла. Ведь слух о том, что он не интересуется замужними, был опровергнут в эту самую минуту.

— Приберись в моем кабинете. Тщательно.

Майор кивнул на ведро и тряпку в углу. Хоть он и сказал, что позвал меня для уборки, я не могла успокоиться. Уборку могла сделать любая другая женщина, но он позвал именно меня, и на то была причина.

Я лихорадочно принялась за работу, надеясь закончить как можно скорее и уйти. Но при этом я то и дело бросала взгляды на майора, сидящего за столом.

Кто знает, когда он передумает и набросится на меня?

Каждый раз наши взгляды встречались. Значит, он не сводил с меня глаз. Видя мой страх и настороженность, он лишь криво ухмылялся.

— Сегодня ты с кольцом.

Он сказал это с насмешкой.

— Надеваешь обручальное кольцо только тогда, когда к тебе пристаёт такой развратник, как я?

Развратник. Он сам признал, что испытывает ко мне похоть. Сердце ухнуло вниз.

— Наивная затея, достойная твоего наивного муженька-учителя, который думал защитить жену топором от человека с пистолетом.

Заметив, как я застыла с тряпкой в руке, майор упомянул моего мужа.

— Йохан Леннер. И как только такому никчёмному учителишке досталась такая красавица?

Никчемному? Этот человек точно ослеп от иприта на фронте.

— Лизе Айнеман, что ты нашла в Йохане Леннере?

Майор задал вопрос, но не дал времени на ответ.

— А, ты же говорила, что не помнишь. Нет. Муж наверняка рассказал тебе. Рассказывай всё: как ты познакомилась с Йоханом Леннером и как вышла за него замуж. Всё, от начала до конца.

Он вёл себя как начальник, требующий отчёта о происшествии, допрашивая меня о нашем браке. Но мне нечего было сказать.

— Не знаю.

— Почему не знаешь? Муж никогда не рассказывал?

— Нет.

— Почему?

У меня не было ответа.

— Странно. Будь я на его месте, заманив такую красотку и привязав её к дому, чтобы она всю жизнь обслуживала только мой член, я бы на каждом углу хвастался своими подвигами. Чтобы весь мир знал, какой у меня выдающийся член.

Для него женщина — не объект любви, а лишь сосуд для удовлетворения похоти? Не знающий любви и движимый лишь инстинктами, он был не человеком, а животным.

Но этот зверь в человеческом обличье ограничился лишь грязными словами, низводящими меня до уровня скота. Он действительно меня не тронул.

Дзинь.

— Фелькнер.

Вскоре майор потерял ко мне интерес и занялся работой.

— Уже приехал? Пусть ждёт у главных ворот.

Но он постоянно стряхивал пепел на пол или бросал окурки и мусор мимо урны, так что я никак не могла закончить уборку.

— Можешь идти.

Спустя пару часов, так и не дав мне закончить, майор отпустил меня. Я поспешно выбралась из бункера и добежала до главных ворот фермы.

— Лизе!

— Йохан!

Я бросилась в объятия Йохана, стоявшего за оградой. Его тело было холодным. Узнав, что меня забрали, он примчался сюда и всё это время ждал меня на холоде.

— Ты в порядке? Ничего не случилось?

— Ничего не случилось.

Йохан не верил, оглядывая меня с тревогой и гневом. Только когда я с улыбкой заверила его, что просто убиралась, он немного успокоился.

— Слава богу, ты цела.

Пока Йохан обнимал и утешал меня, сзади раздалось цоканье языком.

— За кого вы меня принимаете, голубки?

Майор Фелькнер, оказывается, вышел следом и наблюдал за нами.

Глава 22

Пока я думала, что он может навредить нам, Йохан отпустил меня и спрятал за своей спиной.

— Иди вперед.

Он велел мне идти первой и медленно, широкими шагами пошёл следом, заслоняя меня собой.

— Эй, герр Леннер. А топор сегодня дома забыл?

Йохан пятился, не сводя глаз с вооружённого офицера.

— Смешно.

Я, запыхавшаяся от бега, оглянулась и увидела, что майор, выпуская клубы дыма, смеётся над нами.

— Вот поэтому я не люблю вмешиваться в чужие отношения. Вечно используют невинного человека как злодея, мешающего «истинной любви».

Так он попрощался со мной, хотя еще недавно говорил, что не интересуется замужними.

— Ещё увидимся, Лизе Айнеман.

Всё так же называя меня девичьей фамилией.

***

В тот день мы впервые крупно поссорились. Мы спорили об этом каждый день, и на третий день скандал достиг апогея.

«Лизе Леннер, вы обязаны являться по вызову майора Фелькнера в любое время».

Это произошло потому, что приходил солдат и передал приказ майора. Хоть мне и поручали только уборку, Йохан в это не верил. Чтобы защитить меня, он вызвался работать вместе со мной, но ему запретили вход в бункер.

— Уезжаем отсюда, пока тебя снова не забрали. Сегодня же, немедленно.

Как только солдат ушёл, Йохан начал собирать вещи.

— Йохан, подожди. Не надо.

Еще вчера этот мужчина прислушивался ко мне, но теперь он меня не слышал.

— Ты правда хочешь уехать?

— А ты хочешь остаться, получив такой приказ?

— Йохан, давай мыслить рационально. Если мы уедем, то умрём с голоду.

— Значит, с твоей «рациональной» точки зрения лучше подвергнуться насилию, чем умереть с голоду?

— А ты считаешь, что лучше нам обоим умереть с голоду?

— Лизе... Я не хочу, чтобы ты жертвовала собой.

— Я не собираюсь жертвовать своим телом. Если мы уедем зимой, голод и холод неизбежны. Но если останемся, это не значит, что он обязательно сделает со мной что-то плохое.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

— В прошлый раз ведь ничего не случилось. Я правда только убиралась. В его кабинете постоянно кто-то входит и выходит. В бункере полно свидетелей.

— Конечно. Пока он будет заставлять тебя только убираться. Пока ты не потеряешь бдительность.

— Думаешь, он пытается усыпить мою бдительность, чтобы напасть? Но если бы он хотел изнасиловать, зачем ему эти сложности?

Ему достаточно было бы наставить на меня пистолет. Зачем тратить время на усыпление бдительности?

— Возможно, он хочет сломить твою волю.

Несмотря на серьёзность ситуации, я рассмеялась над нелепым предположением Йохана.

— Думаешь, меня можно сломить? Йохан, ты что, боишься, что я посмотрю на другого мужчину?

Надо же, Йохан ревнует. Редкое зрелище.

— Лизе, если бы он пытался соблазнить тебя как обычный мужчина, я бы не волновался.

— Верно. Волноваться не о чем. У меня есть только ты.

Я прижалась к нему, и Йохан крепко обнял меня, поцеловав в лоб. Поцелуй был долгим, с тяжёлым вздохом, чего обычно не случалось. Затем он отстранился, крепко сжал мои плечи и посмотрел мне в глаза. Его взгляд был решительным.

— Лизе, я не сомневаюсь в твоей любви. Но то, что ты любишь только меня, не решает проблемы. «Сломить волю» — это не только про соблазнение.

— А что же тогда?

— Шантаж.

— Шантаж?

Йохан объяснил. То, что майор Фелькнер никого не насиловал, формально было правдой.

— Я навел справки. Женщины действительно ложились с ним добровольно, но во многих случаях это была, по сути, проституция.

Кто-то продавал себя за пару лишних продуктовых карточек или освобождение от работ. Но были и те, кто продавал себя за то, от чего невозможно отказаться.

За жизнь.

Как только штаб обосновался в этой долине, они прочесали окрестные деревни в поисках дезертиров. Арестованных отправляли на передовую как пушечное мясо или заставляли минировать территорию вокруг бункера, по сути, превращая в смертников.

И то, и другое означало верную смерть.

— Но говорят, трое или четверо избежали этой участи. И, по слухам, у всех этих дезертиров сестры или дочери имели тайные связи с майором. Думаешь, эти женщины правда хотели с ним спать?

— А...

Если он обещал сохранить жизнь их близким, у них не было выбора.

— Он коварный дьявол. Создаёт ситуации, когда у женщины нет другого выхода, кроме как лечь с ним, а потом говорит, что не принуждал.

«Я не насилую». Это была всего лишь игра слов.

Йохан, видя мой страх, подчеркнул:

— Лизе, он найдёт, чем шантажировать и тебя, чтобы ты сама пришла в его постель.

Оставив меня, лишённую аргументов, в оцепенении, Йохан снова принялся паковать вещи.

— Поэтому мы должны уехать. Твоя безопасность для меня важнее всего.

Но человек, для которого моя безопасность важнее всего, предлагал отправиться в самое опасное место.

— Нам нужно вернуться в родной город.

— Что?

— Надо было сразу возвращаться... Там бы тебе не пришлось так мучиться, я ошибся.

Йохан закрыл лицо рукой и простонал:

— Я, должно быть, ненадолго сошёл с ума.

Нет, я думаю, он сошёл с ума сейчас.

Наш родной город уже захвачен Фолклендом. Туда невозможно вернуться.

Но Йохан настаивал, что мы должны, рискуя жизнью, отправиться на вражескую территорию. Ради моей безопасности и комфортной жизни.

Это не имело смысла.

«Этот человек не в себе».

Мне нужно было сохранять рассудок за двоих.

— Ты предлагаешь пойти на минное поле, потому что боишься собаки? Ты хочешь меня убить?

Я упёрлась и отказалась ехать. Заявила, что останусь здесь одна и выживу, а если он хочет умереть — пусть едет один. В конце концов, Йохану пришлось уступить.

— Возьми.

Вскоре вместо побега Йохан предложил другое решение.

— Йохан, это...

Револьвер.

— Откуда у тебя пистолет? За эти деньги можно было купить муки и дров...

— Я его не покупал.

— То есть он был у нас всё это время?

Йохан кивнул. Оказалось, раньше их было два, но один мы продали в прошлом году, и остался только этот револьвер.

— Но я никогда не стреляла...

— Возьми в руки, и всё поймёшь.

Йохан был прав. Видимо, прежняя я умела обращаться с оружием, потому что, стоило начать тренировку, как руки сами сняли предохранитель и взвели курок.

Патронов было мало, достать новые было трудно, поэтому стрелять по-настоящему мы не могли, только целились из незаряженного оружия. Но благодаря мышечной памяти ко мне вернулась уверенность.

Конечно, тело помнило, как стрелять, но голова — нет.

— Чтобы он не подвёл в нужный момент, нужно регулярно смазывать...

Поэтому Йохан объяснил мне, как пользоваться оружием и ухаживать за ним. Похоже, он тоже хорошо разбирался в оружии.

Он ведь уже служил в армии. Конечно, он знает.

— Ты правша, так что всегда держи пистолет в правом кармане пальто или юбки.

Для наглядности Йохан сунул пистолет мне в карман юбки. Рукояткой вверх, чтобы можно было выхватить в любой момент. И показал, как прикрыть его носовым платком, чтобы снаружи не было видно очертаний оружия.

— Представь, что эта дверь — это он, и попробуй выстрелить.

Я выхватила пистолет так быстро, как только могла, взвела курок и нажала на спуск, целясь в дверь. Я думала, что все сделала идеально, но лицо Йохана помрачнело.

— Не так?

Не так.

— Зачем обязательно вынимать пистолет, чтобы выстрелить?

— А?

Но ведь обычно так и делают.

Йохан велел мне снова сунуть пистолет в карман и на этот раз не вынимать его, а прицелиться и выстрелить прямо через ткань. Видя моё недоумение, он объяснил:

— Пока будешь доставать, тебя скрутят.

— А...

Я не самый быстрый стрелок на Диком Западе. Пока я буду рыться в кармане и доставать оружие, противник поймёт, что у меня пистолет, и бросится на меня, чтобы отобрать его. Или выстрелит первым. Пытаясь убить, я погибну сама.

— Значит, бах! Вот так?

Юбка была широкой, места в кармане хватало, чтобы направить ствол на врага. Юбка будет продырявлена, но зато в моем теле дырок не прибавится.

«Дырки будут в теле того мерзавца».

Тренируясь с револьвером в кармане, я невольно представляла ситуацию, когда мне придётся стрелять в майора Фелькнера.

Не только момент выстрела, но и то, что будет после.

— Если я застрелю майора...

Я достала пистолет, посмотрела на него и озвучила мысль, пришедшую с опозданием.

— Меня посадят в тюрьму?

Йохан не стал лгать, что этого не случится.

— Если повезёт.

В тюрьму — это если повезёт. Если не повезёт — меня казнят за убийство офицера в военное время

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав (до 90 главы)! boosty.to/fableweaver

Глава 23

— Герр Леннер.

— Лучший исход — если ты застрелишь его, сбежишь из бункера живой, встретишься со мной, и мы убежим вместе. Но если в итоге нам всё равно придётся бежать, то шансов на успех больше сейчас, чем потом.

Йохан снова заговорил о побеге, глядя мне прямо в глаза.

— Но, похоже, ты не собираешься бежать. Считай это выбором, который я даю тебе, чтобы ты не была беззащитной в опасный момент.

Выбор... Пистолет, который ещё минуту назад казался спасательным кругом, теперь выглядел как обоюдоострый меч.

Если цена защиты моей чести — смерть, будет ли это правильным выбором? Если я смогу выжить, стерпев любое унижение, будет ли это правильным выбором?

— Когда придёт время, решать тебе.

Да, это решение никто не сможет принять за меня. Йохан, видя, как я уже сейчас мучаюсь вопросом, стрелять или нет, если мне будет угрожать опасность, зажмурился, словно не в силах больше терпеть, и сказал:

— Я не хотел говорить этого, чтобы не давить на тебя, но что бы ни случилось...

Он долго мучился, не в силах вынести необходимость произнести эти слова, но в конце концов с трудом выдавил:

— Мне нужно лишь, чтобы ты была жива.

— Йохан.

Я обняла его и попросила:

— Что бы со мной ни случилось, знай, что я люблю тебя. И что ты ни в чем не виноват.

Что бы ни случилось, какой бы выбор я ни сделала, расплачиваться буду я. Я лишь не хотела, чтобы Йохан страдал из-за меня.

***

Два дня спустя, на закате, солдаты, развозившие рабочих по домам, постучали в нашу дверь. К счастью, они не требовали, чтобы я ехала прямо сейчас. Мне велели явиться в бункер завтра, в то же время, что и другие рабочие.

Хотя вряд ли это можно назвать удачей.

— Всё в порядке. Ничего не случится.

Я бодро заверила Йохана, но это была лишь игра, чтобы успокоить его. Той ночью я не смогла уснуть.

«Если Йохан заметит, что я ворочаюсь, он будет волноваться».

Поэтому я неподвижно лежала в его объятиях, притворяясь спящей. Но мои мысли метались и не давали покоя.

Словно солдат на учениях, я проигрывала в голове возможные сценарии завтрашнего дня и пыталась найти выход. В процессе у меня возник один вопрос, который не давал мне покоя.

— Йохан.

В конце концов, я перестала притворяться и спросила мужчину, который лежал с закрытыми глазами, тоже притворяясь спящим.

— Я когда-нибудь убивала человека?

Ответа не было. Я уже подумала, что он и правда спит, когда Йохан наконец разомкнул плотно сжатые губы.

— Нет. Ты была медсестрой, спасала жизни.

— А ты?

— Я тоже нет.

Понятно. Я уже собиралась снова закрыть глаза, когда Йохан вдруг распахнул свои и спросил:

— Ты хочешь, чтобы я убил его? Если ты хочешь, я сделаю это.

В его глазах была искренность. Взгляд проигравшего, готового принять смерть.

— Нет. Не нужно.

Желать, чтобы любимый остался жив, несмотря ни на что — в этом мы с ним похожи.

Я не допущу, чтобы этот набожный человек попал в ад из-за меня. Даже если ему повезёт избежать тюрьмы, от ада ему не уйти.

— Я просто спросила, потому что мне стало любопытно, почему я умею обращаться с оружием.

Это была ложь. Я спросила, потому что для убийства нужна смелость. Глупая и трусливая мысль, но мне казалось, что если я уже убивала, то нажать на курок будет легче, даже если я этого не помню.

Йохан, должно быть, понял, что у меня на душе.

— Мы не убиваем людей, но другие люди с оружием убивают без колебаний. Ты научилась этому, чтобы они не убили тебя.

И добавил в конце:

— Такие люди, как этот майор.

***

На следующее утро я положила револьвер в карман юбки и отправилась в бункер. К счастью, как и в прошлый раз, обыска не было.

Половину женщин, приехавших со мной на грузовике, отправили в прачечную на поверхности, а остальные спустились убирать подземный бункер. Каждой выделили свой участок, а мне досталась всего одна комната — кабинет майора Фелькнера.

— Снова встретились, Лизе Айнеман.

Как и в прошлый раз, майор заставил меня убираться, а сам занялся работой.

Только на этот раз он не мусорил специально, создавая мне работу. Поэтому я закончила меньше чем за час, но он меня не отпустил.

— Садись.

Майор кивком указал на стул в конце стола для совещаний, стоявшего перед его рабочим столом. Это было самое дальнее место, но мне пришлось сесть лицом к нему. Я села, как было велено, прикидывая в уме пути к отступлению.

Раз он посадил меня напротив, я думала, что он снова устроит мне допрос. Но майор долго молчал, работая. Заговорил он снова только спустя полчаса, когда я уже сидела, как статуя, глядя на свои руки.

— В следующий раз принеси вязание.

Если у него нет для меня работы и он не собирается меня принуждать, зачем держать меня здесь?

— Если, конечно, разглядывание собственных рук часами напролёт не является твоим хобби.

Звучало так, будто я не смогу уйти, пока не истечёт отведённое мне время. А мне никто не говорил, сколько этого времени. Пока майору не надоест?

— Не опускай голову. Смотри прямо. Я тебя не насилую, так что убери это выражение лица и улыбнись.

Похоже, я здесь в качестве картины на стене. Скорее бы я ему наскучила.

Если бы во время бомбёжки я повредила не голову, а лицо, может, я не привлекала бы такого опасного внимания? Но любил бы меня Йохан, если бы я не была красивой? Если бы моё лицо было...

Нет. Не может быть. Я хочу к Йохану. Он, наверное, тоже скучает. И волнуется.

Сидя в неудобном месте без дела, я начала думать о всякой ерунде, когда майор снова заговорил.

— Лизе Айнеман, ты умеешь читать?

— Да.

Я подумала, он хочет поручить мне бумажную работу, но ошиблась.

— Значит, документы нельзя оставлять на виду.

Всё, что лежит на его столе, наверняка военная тайна. Разве я, гражданская, имею право это видеть?

«Тогда не лучше ли не держать меня здесь?»

Но майор, похоже, не собирался меня отпускать. Он перестал работать и теперь пристально смотрел на меня.

«Что это с ним?»

Взгляд был острым. Теперь я действительно чувствовала себя как на допросе. Я ничего не сделала, но начала нервничать.

— Умеешь читать. В деревне, где женщины — это скот для ведения хозяйства и рождения детей, это редкость, но в городе, где женщины работают и зарабатывают, — обычное дело. Но...

Майор, словно анализируя меня вслух, нахмурился, будто что-то не сходилось.

— У тебя выговор высшего общества. Это редкость даже для городских.

Высшего общества? У меня выговор аристократки?

Я знала, что мой говор отличается от деревенского. Но думала, что это просто разница между городским и сельским диалектом, а не признак принадлежности к высшему классу.

«Так вот почему люди говорили, что я наверняка была богатой барышней?»

Неужели я действительно из знати? Но Йохан никогда об этом не упоминал. Точнее, он старался не говорить об этом.

«Прошу тебя. Не спрашивай и делай, как я говорю. Когда придёт время, я сам все объясню».

Просил даже не спрашивать причин.

— Почему благородная леди живёт в нищете в этой глуши?..

Слова, словно ковыряющие меня изнутри, привели меня в чувство.

— Война может сделать богача нищим за один день.

— Значит, Лизе Айнеман признает, что она из высшего общества?

— ......

— Не знаешь.

Майор усмехнулся, словно ожидал этого.

— Муж тебе не сказал?

Он постоянно пытался выставить Йохана в дурном свете.

— Я никогда не спрашивала.

— Тогда вот тебе домашнее задание к следующему разу. Спроси у мужа, из знати ли Лизе Айнеман, и расскажешь мне.

— Зачем мне спрашивать?

— Мне любопытно.

— Если вам любопытно, господин майор, можете сами спросить у моего мужа или навести справки обо мне.

— Хм...

Майор снова впился в меня взглядом. На этот раз с явным интересом, даже облизнулся.

— Самой, значит, знать прошлое не хочется?

Теперь он говорил так, будто со мной тоже что-то не так.

— Лизе Айнеман, тебя раскусили, так что признавайся.

— В чем?

— Потеря памяти — это ложь.

Майор так уверенно выдвинул ложное предположение, что я чуть не рассмеялась.

— Ты всё помнишь, но притворяешься, что нет.

— Зачем мне это делать?

— Потому что прошлое у тебя постыдное, вот ты и делаешь вид, что забыла.

— Постыдное прошлое?

Майор начал строить свои догадки о моем прошлом.

Глава 24

— А не сбежала ли благородная девица, бросив родителей, чтобы предаться грешной любви с бедняком? Или, может, не девица, а замужняя дама, спутавшаяся с сыном своего престарелого мужа?

Этот тип умеет быть вульгарным и наглым, даже когда ошибается.

— Если бы это было так, не стоило ли и моему мужу притвориться, что он потерял память?

Майор на мгновение замолчал. Окрылённая тем, что смогла возразить, я не смогла подавить желание заставить его замолчать окончательно и сделала то, что мне несвойственно.

— Господин майор, позвольте и мне сделать одно предположение?

— Валяй.

— Вы сейчас пытаетесь сфабриковать мою уязвимость.

Словно он, как и предупреждал Йохан, искал ложные поводы, чтобы придраться и вынудить меня лечь с ним в постель.

— Что ты сказала?

— Потеря памяти — это правда, но даже если бы это была ложь, это не может стать тем слабым местом, с помощью которого меня можно шантажировать.

Майор выглядел так, словно получил пощечину. Но не из-за моих слов.

— Совсем другой человек.

— ......

— Женщина, которая раньше дрожала и заикалась передо мной, вдруг преобразилась. Стала говорить надменно, как благородная леди.

Честно говоря, я сама удивилась не меньше его. Внутри я все ещё дрожала, но слова вылетели из меня неожиданно спокойно и уверенно.

«Это и есть настоящая я?»

Почему же я нашла потерянную себя именно в такой ситуации?

Моё замешательство, должно быть, отразилось на лице. Майор усмехнулся и пошёл в атаку.

— Забыла, что нужно играть роль? Растерялась? Или теперь пытаешься выкрутиться, делая вид, что сама удивлена собой?

— Господин майор, то, что я потеряла память из-за травмы мозга, может подтвердить доктор Зайдель из университетской клиники Ленингена.

Я назвала конкретные данные, чтобы доказать правду, но майор действительно записал название больницы и имя врача.

Неужели он готов пойти на такие сложности только ради того, чтобы найти повод переспать со мной? Это было смешно и жалко одновременно.

С другой стороны, если бы он действительно хотел найти повод, были способы и попроще. Его настойчивость казалась странной.

— Если памяти действительно нет, почему не пытаешься её вернуть?

Этот упрямый, как гончая, человек не забыл о главном и снова вцепился в меня.

— Разве не должен любящий муж первым делом постараться вернуть жене её драгоценные воспоминания? Это же здравый смысл.

Предчувствуя неладное, я решила молчать, что бы он ни говорил.

— Видимо, с прежней Лизе Айнеман случилось что-то настолько ужасное, что вспоминать об этом нельзя?

Майор высказал ту же догадку, что была и у меня.

«Потому что незнание — это лекарство».

Слова Йохана, сказанные им с мукой на лице, когда я просила вернуть память, всплыли в голове.

— Похоже, я угадал.

Майор, наблюдавший за моим лицом, ухмыльнулся.

— Может, угадать и что это было за ужасное событие?

— ......

— Похищение невесты.

— Что?

— Простолюдин изнасиловал благородную девицу и заставил выйти за него замуж. Вот почему Йохан Леннер скрывает обстоятельства вашего брака. Если ты узнаешь, то снова захочешь убить мужа, как и раньше.

— ......

— Так вот оно что. Теперь понятно, как этот никчёмный тип заполучил такую красавицу-жену.

— Господин майор...

— Что? Вспомнила наконец?

— Мой муж говорит с тем же акцентом, что и я.

Это значит, что мы с Йоханом принадлежим к одному социальному слою.

Я снова заткнула ему рот. Но этот человек, похожий на дикого пса, даже получив пинок, не разжал челюстей и не отбросил своих подозрений насчёт нас с Йоханом.

***

После этого меня вызывали в кабинет майора четыре-пять раз в неделю.

Так прошёл последний месяц года, и мне ни разу не пришлось браться за пистолет. Всё, что делал майор, это...

— Муж всё ещё не рассказал?

Строил догадки и пытался очернить моего мужа.

— Говорю тебе, у него точно рыльце в пушку.

Он даже не был моим поклонником. У него ко мне похоть, а не любовь, так что он и не соперник Йохану.

Я никак не могла понять, чего майор добивается, клевеща на моего мужа, простого сельского учителя.

— Если напишете книгу — это будет роман, но когда вы говорите это вслух — это бред, господин майор.

— Ох, прошу прощения, леди. Как посмел я, жалкий простолюдин, быть таким дерзким.

К тому же, майор всё ещё не оставил подозрений, что я из высшего общества, и пытался подловить меня при любой возможности.

— Леди Лизе.

— ......

— Не обидно ли вам? Жалкий простолюдин заставляет благородную даму заниматься чёрной работой. Будь вы знатной особой, вы могли бы дать мне пощёчину и остаться безнаказанной, несмотря на то, что я офицер.

— ......

— Не хочется ли теперь спросить мужа, хотя бы ради того, чтобы иметь право влепить мне пощёчину?

— Я спросила.

— И что?

Кажется, ему действительно интересно. Майор, до этого вальяжно развалившийся в кресле, выпрямился, готовый слушать.

— Ответ таков: господину майору знать это не обязательно.

— Ха...

Майор усмехнулся и снова откинулся на спинку кресла.

— Раз знаешь ответ и не бьёшь меня по лицу, значит, всё-таки не аристократка.

Я не знаю. Потому что не спрашивала.

«Если майор снова начнёт, придумай правдоподобную ложь или надуй губы и скажи, что не обязана отвечать. Или дай туманный ответ, пусть сам додумывает».

Я просто следовала совету Йохана.

Я рассказывала Йохану обо всем, что происходило в бункере, чтобы он не воображал худшего. Он успокаивался, узнав, что не было ни непристойных действий, ни слов, но...

«Майор просто сочиняет небылицы про нас».

«Небылицы?»

Когда я рассказала, что майор копается в моей амнезии, нашем социальном статусе и причинах молчания Йохана о прошлом, Йохан сильно встревожился.

«Постарайся не говорить с майором о нас с тобой. Переводи тему, а если не выходит — просто молчи».

Такая скрытность казалась подозрительной даже мне.

Но я не хотела знать.

Может быть, именно потому, что это казалось подозрительным.

«Давай забудем прошлое и будем жить настоящим».

Я счастлива сейчас. Прошлое, которое заставляет Йохана страдать, принесёт лишь несчастье, если я о нем узнаю.

«Да, как и сказал Йохан, незнание — это лекарство».

Несмотря на то, что мне пришлось неделями выслушивать «чтения бульварного романа» в исполнении майора, я успела закончить подарок для Йохана до Рождества, занимаясь вязанием и шитьём в его кабинете.

И вот, наконец, в сочельник мы повесили по новому вязаному носку над камином. Наша гостиная, украшенная еловой веткой и венком из шишек, выглядела скромно, но по-рождественски уютно.

— Лизе, посмотри в окно. Снег идёт.

Но за окном праздника не чувствовалось. Хотя мы жили на самой оживлённой улице в округе, снаружи царила кромешная тьма.

Светомаскировка. С тех пор как здесь обосновались правительство и штаб, с наступлением темноты нужно было гасить все уличные фонари и плотно зашторивать окна, чтобы свет не просачивался наружу и не привлекал вражеские бомбардировщики.

«Совсем не чувствуется Рождества. Жаль».

Мы не видели украшенных окон, которыми жители обычно хвастались в праздники, не только из-за штор. Жители просто отказались от украшений.

Еда и деньги кончились, а вместе с ними иссякли спокойствие и доверие. В такие времена, когда все затягивали пояса, хвастаться достатком было неразумно.

Поэтому все словно сговорились провести Рождество тихо. На улицах не было видно украшений, не слышно было детских голосов, распевающих гимны.

Но снегопад заставил моё сердце трепетать, как в детстве.

— Снег в сочельник... так романтично.

— Кажется, будто Господь укрывает тёплым снегом замёрзшие сердца тех, кто переживает эту суровую зиму.

Мы долго смотрели сквозь щель в шторах на крупные хлопья снега, падающие с неба, подсвеченного тусклой луной. Только когда у меня заурчало в животе, мы снова плотно задёрнули шторы и сели ужинать.

Сегодняшний ужин был простым. Зато завтра, в Рождество, будет настоящий пир.

После еды мы посидели, тихо беседуя, и рано легли спать.

— Приятных снов, Лизе.

— И тебе, Йохан.

Чтобы Санта-Клаус успел прийти и положить подарки в носки, пока мы спим.

Конечно, я потеряла память, но не впала в детство. Я знаю, что Санты нет, и что мы сами — Санты друг для друга.

Когда Йохан заснул, я тихонько выскользнула из постели. И положила свой подарок в его носок.

Мой носок был уже полон. Видимо, он положил подарок, пока я мылась в ванной.

«Что же там?»

Мне до смерти хотелось посмотреть, что приготовил Йохан, но я решила не доставать подарок. Я смогу потерпеть пару часов ради того удовольствия, чтобы открыть подарки вместе с Йоханом утром.

Бам-бам-бам.

— Лизе Леннер! Майор Фелькнер вызывает!

Но на следующий день, еще до того как я успела открыть глаза, меня вызвал майор Фелькнер. Кто бы мог подумать, что «пара часов» растянётся на полдня.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав (до 100 главы)! boosty.to/fableweaver

Глава 25

На этот раз меня повели не в кабинет. Солдат, получив приказ, провёл меня мимо служебной зоны в жилой отсек для офицеров.

«Зачем меня ведут сюда?»

Когда мы остановились перед дверью с табличкой «Майор Фелькнер», мои худшие опасения подтвердились.

«Это же его спальня».

Как и предсказывал Йохан, я, видимо, потеряла бдительность. Голова закружилась, словно меня ударили. Если бы громкий стук солдата в дверь не вернул меня к реальности, я бы так и осталась стоять, оцепенев.

«Неужели он наконец решил показать своё истинное лицо?»

Ответа изнутри не последовало, но солдат приоткрыл дверь и жестом велел мне войти.

Кто в здравом уме войдёт в клетку к голодному псу по доброй воле?

Я замерла, умоляюще глядя на солдата, но он лишь молча и непреклонно смотрел на меня сверху вниз.

«Если попытаюсь сбежать, меня схватят».

Застрелить его и выбраться из бункера незамеченной, когда по коридору ходят офицеры, невозможно. Дрожащей рукой сжимая рукоятку револьвера в кармане пальто, я неохотно переступила порог.

Стены здесь толстые, звукоизоляция хорошая. Если выстрелить при закрытой двери, никто не услышит, и у меня будет время скрыться.

Раз я автоматически просчитываю такие вещи, значит, в прошлом я училась стрелять не ради забавы.

«А?»

Войдя, я растерялась — мои расчёты оказались неверны.

«Никого нет?»

Это действительно была спальня, но майора здесь не было. О том, что здесь кто-то был, говорил лишь царящий в комнате хаос.

«Может, он просто вызвал меня убраться, пока он на службе?»

Я с облегчением выдохнула и уже хотела вынуть руку из кармана, как вдруг...

— Сонное лицо возбуждает ещё больше.

Сзади раздался знакомый наглый голос. Обернувшись, я увидела майора, входящего в комнату. Он был в купальном халате, видимо, только что из душа.

Под халатом ничего не было. При ходьбе полы распахивались, открывая голые ноги. Пояс был завязан небрежно, обнажая грудь. Короче говоря, он был почти голым.

«А ведь он сказал...»

Может, он сейчас набросится на меня? Выход перекрыт, бежать некуда. Я снова сжала револьвер в кармане, настороженно глядя на него. Но майор прошёл мимо, не тронув меня, и плюхнулся в кресло напротив кровати.

Он сел, широко раздвинув ноги, и халат распахнулся окончательно. Бесстыдник даже не подумал прикрыться, выставив напоказ своё мужское достоинство.

«Хвастается, что ли? Чем тут хвастаться?»

Если бы он увидел, что у Йохана, он бы больше никогда не заикнулся о том, что мой муж «никчёмный».

Странно, но вид обнаженного мужчины меня не напугал. Скорее, вызвал безразличие.

«А ведь когда я впервые увидела гениталии животных в хлеву, я была в шоке...»

Неужели, работая медсестрой, я насмотрелась на мужские прелести? Мне не было ни страшно, ни стыдно, просто неприятно.

Поэтому я смотрела на него спокойно, и майор, который сначала наблюдал за мной с ожиданием, вскоре тоже заскучал.

— Чего встала как истукан, Лизе Айнеман? Ты уборщица, так убирай.

Майор достал сигарету из пачки на столе, закурил и кивнул на бардак вокруг.

— Приступай.

Оглядевшись внимательнее, я начала закипать.

На полу валялись три пустые бутылки из-под вина. Одна, видимо, была недопита, и на ковре расплылось большое багровое пятно. Что-то, бывшее когда-то тортом, было размазано по простыням и полу.

Пока мы скромно праздновали, экономя каждую крошку, майор устроил здесь разгульную оргию, транжиря дефицитные продукты.

А когда я поняла, что постель и ковёр испачканы не только едой, меня захлестнула ярость.

«Заставляет меня убирать следы его похождений. Грязное животное».

Видимо, в прошлом мне не приходилось убирать подобное. Подняв щипцами мужские трусы, с которых капнуло что-то вязкое, я не сдержала рвотный позыв.

— Ха...

Майор, наблюдавший за мной с сигаретой в зубах, фыркнул.

— Строишь из себя невинную девицу. Хотя нет. Если бы ты не знала, что это за следы, тебя бы не тошнило. Тошнит, потому что знаешь.

Он оскорбил меня, а потом сам же обиделся на мою реакцию.

— И чего тебя так воротит? Постель четы Леннер сейчас выглядит так же, разве нет?

Отвечу — он начнёт издеваться.

— А... неужели... Вчера ничего не было?

Промолчу — тоже даст повод для насмешек.

— Такая молодая, красивая, аппетитная...

При слове «аппетитная» он сделал жест руками, словно сжимает что-то круглое и мягкое. Мою грудь.

Сдерживая желание запихнуть эти грязные трусы ему в глотку, я швырнула их в корзину для белья.

— ...Жена лежит рядом в одной сорочке, а он ничего не делает? Бред. Не может, вот и не делает.

Надо скорее закончить и уйти.

— Лизе Айнеман, скажи честно. У мужа не стоит, да? Бедняжка. Как же тебя утешить?

Но что, если он, как и в кабинете, не отпустит меня даже после уборки? Только на этот раз мы в спальне.

И тут майор, словно прочитав мои мысли, выдал:

— Я вчера кончил десять раз, а он все ещё стоит. Может, мне сделать работу за твоего никчёмного муженька?

«Даже если вы будете долбить своим корнишоном, господин майор, я ничего не почувствую, потому что у моего мужа агрегат побольше вашего».

Хотелось ответить именно так, но я сдержалась. Это только раззадорит его.

Майор только болтал, но к действиям не переходил. Видимо, поэтому вместо страха я чувствовала всё нарастающий гнев. Я начала бояться не того, что он набросится на меня, а того, что я не сдержусь и пристрелю его.

— Будь я твоим мужем, в сочельник я бы нафаршировал тебя, как рождественского гуся, своей колбаской до отказа.

Он продолжал изливать потоки пошлости.

— Зажравшаяся скотина.

Похоже, он просто срывает на мне злость.

Я игнорировала его, продолжая уборку с каменным лицом, пока мой взгляд не упал на часы.

— Вам не пора на службу?

— К несчастью для фройляйн Лизе, которой так неприятно общество грубияна, в армии даже в военное время на Рождество дают выходной. Если ты не дежурный. А я, к твоему несчастью, сегодня не дежурю.

Значит, он собирается смотреть на меня до конца. Руки отяжелели — мне совсем не хотелось знать, что он прикажет делать, когда уборка закончится.

— А где мой подарок?

Видя, что его пошлости меня не трогают, майор сменил тему.

— В нынешние тяжёлые времена подарки — это роскошь, господин майор.

— А я-то думал, ты так усердно вяжешь носки, чтобы подарить парочку мне. Разочарован.

Честно говоря, я думала об этом. Не хотелось портить отношения с человеком, у которого есть власть, каким бы мерзким он ни был.

Но представив, как этот извращенец натягивает мой носок на свой член и демонстрирует мне, как он «отлично сидит», я передумала. И, судя по сегодняшнему поведению, правильно сделала.

«Кстати, откуда я знаю, что мужчины занимаются этим с носками?»

Йохан никогда так не делал, да и не стал бы.

— Боюсь, мои кривые носки вам не подойдут. У человека, который льёт вино на ковёр, наверняка носков в избытке.

— А, так ты недовольна тем, что я богат, а ты бедна? Намекаешь, чтобы я подарил тебе продуктовые карточки на Рождество? А что ты дашь взамен?

Спросил он, ложась на кровать, которую я только что застелила чистым бельём. Очередная грязная намёк.

— Я не приму ничего, даже если дадите.

Я отошла подальше от кровати, всем своим видом показывая, что не собираюсь торговать телом.

— А что подарил муж?

— Не знаю.

— Даже на Рождество ничего не подарил?

Почему он так старательно выставляет Йохана плохим мужем?

— Я просто ещё не открывала.

— Почему?

— Из-за вас, господин майор.

— Из-за меня?

— Вы вызвали меня ещё до того, как я проснулась, поэтому я не успела открыть подарок.

Майор, уже поднесший сигарету ко рту, замер и уставился на меня с недоумением.

— Зачем открывать рождественский подарок утром в Рождество?

— Потому что я умею терпеть.

Он прищурился.

— Лизе Айнеман, когда открывают рождественские подарки?

Зачем спрашивать очевидное? Я ответила, не прекращая подметать:

— Утром в Рождество.

После этого ответа майор замолчал и перестал меня доставать. Я не придала этому значения, но, убрав осколки бокалов и подняв голову, увидела, что он смотрит на меня с окаменевшим лицом.

— Господин майор, что с вами?

— ...Рождественские подарки открывают в сочельник.

Глава 26

Я впервые слышала об этом. Я была уверена, что подарки открывают утром. Откуда у меня вообще эта уверенность?

— Если теряешь память, забываешь и традиции, которые соблюдал всю жизнь?

— Похоже на то.

— Но почему твой муж, который ничего не забыл, тоже наплевал на традиции?

— Мужчины часто не обращают внимания на такие мелочи.

Я и сама удивилась, что Йохан перепутал, но мужчины и правда обычно невнимательны к датам и традициям. К тому же Йохан в последнее время так занят.

Когда люди заняты тем, чтобы не умереть с голоду и холода, какая разница, когда открывать подарки? Но майор снова использовал эту незначительную оплошность, чтобы очернить Йохана.

— Йохан Леннер... Подозрительно.

***

Не знаю, что на него нашло, но после уборки майор отпустил меня.

— Йохан! Любимый! Я дома!

Как только грузовик высадил меня, я взлетела на третий этаж и постучала в нашу дверь. Сегодня выходной, значит, Йохан дома.

— Лизе.

Дверь распахнулась, стоило мне постучать один раз. Я увидела наш уютный, безопасный дом и родные объятия. Я бросилась к Йохану.

— Я вернулась.

Йохан обнял меня и нежно погладил по спине.

— Ты устала.

Я и правда устала.

Я думала, что смогу выдержать общество майора, но, видимо, переоценила себя. При виде Йохана напряжение отпустило, и на глаза навернулись слезы.

Но я сдержалась. Нельзя, чтобы он волновался.

— Я скучала.

Вместо слез я подарила ему страстный поцелуй.

«Вот поэтому я не люблю вмешиваться в чужие отношения. Вечно используют невинного человека как злодея, мешающего "истинной любви"».

Майор был прав, он отлично играл роль злодея. Благодаря ему моя любовь к Йохану стала крепче, а желание — острее.

— Кхм...

В самый разгар поцелуя я услышала покашливание за спиной. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это.

«Фрау Беккер снова следит за нами».

Майор был не единственным злодеем, мешающим нашей любви. Фрау Беккер, фанатичная пуританка, навязывала свои строгие правила окружающим.

Она не только цитировала Библию, когда мы были в постели, но и бросала на нас испепеляющие взгляды, если наш поцелуй у двери длился чуть дольше обычного.

Мне было обидно. Мы же не на улице целуемся, а в коридоре, где никого нет.

Если бы фрау Беккер не преследовала нас специально...

«Странная и неприятная женщина».

Если бы не майор, нам не пришлось бы в спешке искать жилье и сталкиваться с такой хозяйкой.

В любом случае, продолжать под её взглядом было невозможно. Я уже собиралась отстраниться, когда...

— Мм?

Йохан, который обычно прерывал поцелуй первым, прижал меня к себе еще крепче, удерживая за затылок. Я удивлённо открыла глаза и увидела, что он указывает рукой вверх. Проследив за его взглядом, я чуть не расхохоталась прямо в губы мужу.

«Это же омела!»

Когда он успел повесить ветку омелы над дверью? Мужчина и женщина, стоящие под омелой, обязаны поцеловаться. Мы не предавались разврату, а лишь следовали старинной традиции.

Конечно, для фанатички даже древний обычай был грехом. Фрау Беккер начала размахивать бутылочкой со святой водой, словно изгоняла бесов, и бормотать библейские стихи о блуде.

— Вся земля осквернилась блудом, и гнев Господень...

— Ох...

Даже мой «монах» вздохнул, устав от этой фанатички. В конце концов, Йохан сдался и завёл меня в квартиру, закрыв дверь.

Теперь, когда помех не было, мы целовались вволю. Когда наши губы наконец разомкнулись, Йохан крепко обнял меня и спросил:

— Сегодня ничего не случилось?

Я всегда была с ним честна, но сегодня не могла сказать, что убирала спальню, полную следов оргии. И уж тем более промолчать о том, что майор был полуголым.

— Ничего. Сегодня Рождество, так что я просто убралась и меня отпустили пораньше.

Прости, что лгу тебе, Йохан. Но у нас нет способа остановить майора, так что лучше тебе не знать и не мучиться.

«Ты хочешь, чтобы я убил его? Если ты хочешь, я сделаю это».

Если он узнает, то может решиться на крайние меры, а это будет ещё большей проблемой.

— Бедная моя Лизе.

Даже сейчас, услышав, что я просто убиралась в кабинете, он чувствовал себя виноватым.

— Это я виновата, что такая красивая, почему ты извиняешься?

Я попыталась отшутиться, но это не сработало.

— Если бы у меня была власть, тебе не пришлось бы страдать...

И снова завёл песню про возвращение домой. Хорошо хоть, теперь он говорил о весне, а не о немедленном побеге. Видимо, к нему возвращался разум. Но это всё равно было глупо.

— Думаешь, дома у тебя появится власть?

Йохан лишь улыбнулся, ничего не ответив. Давно я не видела этого печального взгляда.

— Мы что, тайные члены королевской семьи или что-то в этом роде?

Только после моей нелепой шутки тень с его лица исчезла.

— Лизе, давай откроем подарки.

— Ах, точно.

Мы сели у камина и взяли в руки подарки, которые не успели открыть из-за помех.

— Что там такое большое?

Йохан потряс коричневый свёрток, лежавший под его носком. Мой подарок не поместился внутрь, поэтому часть я положила в носок, а остальное упаковала отдельно.

— Костюмы.

Одежда для его работы учителем в следующем году. Новые костюмы сейчас не достать даже за деньги, так что все три были подержанными.

В деревне, к сожалению, было много вдов, продававших одежду мужей, так что найти их было нетрудно. Я перешивала их в тайне от Йохана, когда он был на работе или когда я была в бункере.

— Примерь. Надеюсь, подойдёт.

— Сидит как влитой.

— Слава богу.

Даже в старой домашней рубашке и брюках, накинув пиджак, Йохан выглядел как настоящий джентльмен. Я достала галстук из носка, висящего над камином, приложила к его шее и представила «учителя Леннера» у доски. Сердце забилось чаще от восхищения.

— Боюсь, другие учительницы и ученицы влюбятся в тебя без памяти. Может, мне связать из остатков пряжи обручальное кольцо?

Йохан рассмеялся над моей шуткой, в которой была доля правды, и поцеловал меня.

— Спасибо, Лизе. Твои маленькие ручки, наверное, устали перешивать всё это под меня. Как мне отблагодарить тебя?

Йохан взял мои руки и расцеловал их. Это и была лучшая награда.

— Мой подарок по сравнению с твоим...

Йохан с сожалением посмотрел на мой носок.

— Даже если там кусок угля, для меня это драгоценность, потому что это от тебя.

Йохан улыбнулся и покачал головой, мол, не настолько всё плохо.

— Это не дешёвка, но я это не покупал и не делал сам...

Он достал из носка маленький свёрток и протянул мне.

— Не знаю, понравится ли тебе.

Что же там такое, что он так нервничает? Я с трепетом развернула упаковку.

— ......

— ......

— Это...

Это был кулон овальной формы размером с маленькое яйцо. Я осторожно провела пальцем по серебряному рельефу незабудки на крышке и спросила:

— Серебро?

Йохан, наблюдавший за мной с серьезным видом, вдруг рассмеялся.

— Почему ты смеёшься?

— Ты такая милая.

— Я серьёзно.

— Да, это серебро.

— Правда? Значит, дорогой?

— Я его не покупал. Я просто хранил его вместо владельца долгое время.

Чей он? Откуда? Можно ли мне его принять? Сколько бы я ни спрашивала, Йохан лишь улыбался и молчал.

Может, это кулон его матери?

Вещь явно женская и старинная. Но блестела как новая — видно, что за ней ухаживали. Йохан очень берег её.

Может, это память о покойной матери, поэтому он не хочет говорить?

— Лучше открой его.

Открыть?

Оказалось, это медальон. Внутри что-то было, и Йохан ждал моей реакции.

Глава 27

— Что там внутри?

— Женщина, которую я люблю.

Наверное, он нарисовал мой портрет.

Но когда я открыла медальон, внутри оказалось старое зеркальце с помутневшими краями. В чистом серебряном центре отражалось моё широко улыбающееся лицо.

— Ошибаешься.

Я развернула зеркальце к Йохану.

— Там мужчина, которого я люблю.

В этот момент улыбка исчезла с лица Йохана. Мужчина, который, казалось, должен был рассмеяться вместе со мной, выглядел так, словно готов заплакать.

— Ах, Йохан, м-м...

Он так крепко обнял меня и начал целовать, что я не смогла спросить, в чем дело. В конце концов, я, опьянённая поцелуями, и сама забыла, о чем хотела спросить. Мы едва не занялись любовью прямо на полу, рискуя вызвать гнев фрау Беккер.

Придя в себя, мы пообедали, сходили на прогулку, а потом читали книги или играли в карты, наслаждаясь бездельем. Давно мы не проводили вместе целый день, время летело незаметно.

Когда начало темнеть, мы задёрнули шторы и приготовили рождественский ужин. Блюд было немного, но целый запечённый окорок — разве это не пир?

— Помолимся.

Мы сели за стол, перекрестились и сложили руки в молитве.

«Благодарю Тебя за прошедший год. И прежде всего — за то, что позволил нам любить друг друга».

Этой весной Йохан каждый день молил Бога дать ему силы исполнить супружеский долг. Похоже, Господь с лихвой ответил на его молитвы.

«Я благодарна за все, но не могу понять Твоего замысла насчёт испытания, посланного нам в лице майора Фелькнера. Прошу, дай нам мудрости преодолеть это и пошли нам ещё больше счастья в следующем году».

Если война закончится, майор исчезнет, мы станем жить богаче, и нас станет трое — большего мне и не надо.

После долгой молитвы мы приступили к ужину, запивая окорок вином, которое нам дали на винодельне в благодарность за помощь.

Бутылки на двоих хватило, чтобы приятно захмелеть. Мы словно парили в облаках.

— Ах, Йохан...

Конечно, опьянев, мы поднялись не на облака, а на кровать.

— А, х-х... м-м...

Пока что мои стоны были тише звуков поцелуев и ласк. Но так как мои стоны никогда не бывают тихими, это означало, что звуки, с которыми Йохан вылизывал меня между разведённых ног, разносились по спальне очень громко.

— Ха-а... так хорошо...

Стыд давно испарился.

Когда он ласкает спрятанный в складках бугорок мягким языком, по телу разливается нега, как в тёплой ванне.

— Ах! М-м...

А когда я расслабляюсь слишком сильно, он острым кончиком языка поддевает клитор и начинает постукивать по нему.

От неожиданности я пытаюсь сжать бедра, но его большие мозолистые руки разводят их обратно. И я снова оказываюсь во власти его беспощадного языка.

— Ох...

В такие моменты кажется, будто меня, разомлевшую в горячей ванне, голую вытащили на мороз. От пронзительного удовольствия я застываю и дрожу всем телом.

— Х-х, ха-а...

А когда становится невыносимо, он перестаёт двигать языком и просто прижимается губами к самой чувствительной точке, успокаивая. И от этого нежного поцелуя напряжение снова тает, сменяясь истомой.

И бурные, и нежные ласки Йохана были божественны.

Этот мужчина невероятно чуток. Без слов, читая лишь реакции моего тела, он меняет ритм и силу нажима, чтобы я, слабая здоровьем, не уставала, а мои чувства не притуплялись, позволяя наслаждаться процессом бесконечно долго.

— М-м... ах... Йохан... х-х, как хорошо.

Отдавшись воле волн наслаждения, которые то поднимали, то опускали меня, я вдруг почувствовала, что готова бесстрашно отдаться цунами.

— Я сейчас, ах...

Я даже не успела попросить. Йохан напряг кончик языка и вонзил его в плоть. Теперь он не постукивал, а широко вращал языком вокруг клитора.

— Ах!

Какой же смелой я была.

— Ха-а-а...

Хорошо, что я такая смелая.

— М-м, м-м, м-м...

Невыносимо хорошо, кажется, я умираю. Выгнувшись дугой, как в предсмертной агонии, я изо всех сил старалась сдержать крик, чтобы фрау Беккер не услышала.

Я должна тратить все силы на то, чтобы вознестись в рай, а приходится тратить их на то, чтобы не спалиться перед дьяволом с нижнего этажа. Это так утомительно.

Мы супруги, почему мы должны прятаться в собственном доме?

— М-м-м...

Поэтому, как и всегда в последнее время, я лишь заглянула в рай одним глазком и рухнула обратно на землю. Но взгляд мужчины, который, не отрываясь от моих ног, пристально смотрел на меня снизу вверх, был таким возбуждающим, что я осталась довольна. Опьяненная вином и страстью, я улыбнулась...

Чмок.

Губы с непристойным звуком оторвались от моей плоти. Йохан поцеловал мой мокрый лобок и спросил:

— Тебе было хорошо?

— Ха-а...

У меня не было сил ответить, я лишь слабо кивнула.

— Не расслабляйся.

— М-м...

— Это еще не конец.

— Ах...

Язык скользнул вниз по ложбинке и вонзился во влагалище. Толстая мышца начала входить и выходить с хлюпающим звуком.

— О, х-х, Йохан, эт-это...

Мне все ещё немного стыдно. Проникновение языка кажется более «диким», чем обычный секс.

Секс — это то, что заповедал Господь, но язык... Даже животные так не делают. И этот благопристойный мужчина делает такое со своей женой...

— М-м-м...

Но это не значит, что мне не нравится. Йохан знает это, поэтому не останавливается.

— Ах!

Наоборот, он приподнял мои бедра, чтобы удобнее было проникать глубже.

— М-м-м-м...

Губы плотно прижались к входу, и язык толкнулся внутрь. На этот раз глубоко. Мягкая, но сильная мышца ворочалась внутри, задевая чувствительные стенки, которые после оргазма стали ещё нежнее. Дрожь удовольствия докатывалась даже до клитора снаружи.

— Ох...

Я и так уже умирала от наслаждения, а Йохан, словно дразня меня, протянул руку, которой держал моё бедро, и коснулся клитора. Видимо, сегодня он решил испробовать всё.

Два пальца, мокрые от слюны и смазки, зажали бугорок и начали крутить его. Я извивалась, не находя себе места, а Йохан в ответ ещё яростнее работал языком внутри.

— Ах...

Каждый раз, когда он задевал клитор, низ живота сжимался сам по себе. Мышцы сокращались, пытаясь вытолкнуть инородное тело, но Йохан с силой вдавливал язык обратно. Движения внутри стали тяжелее и настойчивее.

— Ха-а, Йохан, м-м...

Меня терзали изнутри и снаружи, и я, не в силах сдержать подступающий оргазм, зажала рот рукой и забилась в конвульсиях.

Чмок.

От моих рывков губы соскользнули с громким звуком, и поток влаги хлынул по бёдрам.

Я, наверное, залила всю кровать, но мне было не стыдно. Не только из-за экстаза. А из-за взгляда Йохана, который смотрел на моё содрогающееся тело с благоговением, словно на чудо.

Он покрыл мелкими поцелуями внутреннюю сторону моих бёдер, словно поклоняясь телу, которое сам же довёл до исступления, и только потом опустил меня на простыни. Я обняла его за шею и притянула к себе для поцелуя. Вдоволь насладившись вкусом его языка, пропитанного запахом нашей страсти, я отпустила его.

— Хочешь... ха... еще раз?

Спросил Йохан, тяжело дыша. Я покачала головой. С его помощью я села, а затем перебралась к нему на колени, лицом к лицу.

С тех пор как мы переехали, Йохан старался удовлетворить только меня, а сам сдерживался, чтобы не шуметь. Я знаю, как сильно он хочет. Даже если он не показывает этого. Ведь на ферме он был готов наброситься на меня в любой момент.

— Теперь я сделаю тебе хорошо.

Я начала расстёгивать его брюки, и он не стал меня останавливать — значит, его желание действительно на пределе.

«Привет, мой друг. Давно не виделись».

Я просунула руку в белье и сжала горячую плоть. Пока он был в штанах, он казался мягким, но стоило достать его, как он мгновенно затвердел и встал дыбом. Словно радуясь встрече со мной.

Глава 28

Разве не удивительно, что этот мужчина красив даже здесь?

Чмок.

Я стала покрывать его член мелкими поцелуями, так же как Йохан целовал меня. Это напоминало поклонение идолу, но ведь этот «предмет» создан Богом, так что идолом считаться не может, верно?

Я двигалась губами вверх по стволу, следуя за напряжёнными венами. Кожа под моими губами становилась всё горячее и влажнее.

— Ха-а...

Добравшись до тёмно-багровой, раздувшейся от прилива крови головки и поцеловав её, я услышала сдавленный стон над головой. Из щели на головке выступила прозрачная капля.

— Ах...

Крупная капля дрожала на кончике, готовая вот-вот сорваться. Мои губы были как раз у основания головки, так что капля упала бы прямо на них. Йохан попытался прикрыть головку рукой, но я опередила его и слизнула влагу языком.

— Боже мой... Лизе...

Йохан вздрогнул от потрясения. В его глазах мелькнула искра рассудка. Я не понимала его реакции.

— Ты же делал то же самое со мной.

Но когда я делаю это с ним, он смущается и краснеет, словно я совершаю святотатство.

— Тебе не нравится?

— Н-нет, мне нравится... но ты...

— Мне тоже нравится. Значит, никто не против?

«Господи, закрой глаза на минутку».

Я обхватила головку губами и с громким чмоком втянула её в рот. Затем склонила голову набок и посмотрела на Йохана снизу вверх. Его лицо залилось краской ещё сильнее. Но вместо того, чтобы остановить меня, он лишь обессиленно опустился на пятки и вздохнул, словно сдаваясь.

— Ха... я точно попаду в ад.

— Нет, нет. Ты сейчас попадёшь в рай. М-м-м...

— Ох...

Слово «ад» разожгло во мне желание отправить моего любимого в рай. Обычно я посасывала только кончик, но сегодня решила постараться и заглотнуть ствол целиком.

— Кхе...

Впрочем, мне не удалось взять в рот и половины — член упёрся в горло, вызвав рвотный рефлекс.

— Лизе, что ты делаешь?

Хотя я склонила голову и ему не было видно, Йохан почувствовал спазм моего горла и насильно вытащил член у меня изо рта.

— Ха-а...

Я глубоко вздохнула и попыталась взять его снова, но Йохан прикрыл головку ладонью, останавливая меня.

— Я уже почувствовал глубину твоей любви всем своим нутром, так что хватит.

— Не хочу. Убери руку.

— Лизе, если ты задохнёшься, что я скажу на Страшном суде? В чем будет мой грех?

— Не задохнусь. В этот раз я возьму немного. Вот столечко.

Я широко развела большой и указательный пальцы, показывая размер. Но даже так, учитывая мои маленькие руки, это была лишь малая часть той длины, что блестела от моей слюны.

— Фух...

Йохан тяжело вздохнул. Видя его колебания, я поняла: ему слишком приятно, чтобы отказать наотрез.

Он боролся с собой. Помочь любимому не тратить нервы на пустые сомнения — разве это не проявление истинной любви?

Чмок.

Я пару раз лизнула и пососала его средний палец, которым он прикрывал головку.

— В мою жену точно вселился бес...

Йохан снова вздохнул и убрал руку. Но тут же схватился за ствол и направил его ко мне, ограничивая глубину.

— Только досюда.

Всего на фалангу пальца ниже головки. Гораздо меньше, чем я просила.

Всего столько? Ну ладно, может, в процессе он передумает.

Я послушно взяла член в рот, двигая головой ровно до тех пор, пока мои губы не коснулись кулака Йохана. И тут до меня дошло: это выглядело так, словно Йохан кормит меня своим членом.

Это было слишком непристойно.

Лицо вспыхнуло. Я замерла, перекатывая головку языком во рту, и украдкой взглянула на него. Похоже, Йохану пришла в голову та же мысль — его уши пылали огнём.

Встретившись со мной взглядом, он отдёрнул руку, словно обжёгся. Попытался прикрыть пылающее лицо, но тут же снова схватился за член, потому что я, воспользовавшись моментом, заглотила глубже дозволенного.

— Попробуй есть столько же ветчины, сколько этого, Лизе.

Мне снова пришлось довольствоваться тем, что он «скармливал» мне. Но даже так рот был полон. Я посасывала головку, а когда не хватало воздуха, играла с ней языком, проникая в щель. Видимо, из-за долгого воздержания Йохан реагировал быстрее обычного.

— Ах...

Его дыхание становилось всё более рваным, стоны — громче. Взгляд, блуждавший в пустоте, упал на меня, кадык дёрнулся, он сглотнул и зажмурился. Словно увидел что-то запретное.

«Что с ним?»

Это было странно, но я продолжала работать языком. Йохан резко вдохнул и снова открыл глаза. И тут же отвёл взгляд, закрыв лицо свободной рукой.

«В чем дело?»

Я остановила язык. Поморгала, глядя на него снизу вверх. Йохан медленно перевел взгляд на меня. Рука, закрывавшая лицо, потянулась к моей щеке.

— Заставлять жену делать такое и получать от этого удовольствие...

Только когда он погладил мою оттопыренную щеку, я поняла, почему ему было трудно на меня смотреть. Я загнала головку за щеку и вылизывала её там. Только так я могла дышать и двигать языком.

«Йохан такой стеснительный».

Успокоившись, что ничего страшного не случилось, я снова принялась за дело.

— Ха-а, ладно я, я плохой человек, но ты... почему тебе нравится это делать... ах...

Фразу «не могу понять» оборвал мой особенно сильный засос, от которого на щеках появились ямочки.

«Ты ведь знаешь ответ».

По той же причине, по которой ты вылизываешь меня.

Когда ты сходишь с ума от удовольствия, которое я тебе дарю, я тоже схожу с ума.

Видеть то, что ты не показываешь никому другому, — вот почему я сосу твой член так, что у меня немеет язык.

— Ах... то, что сейчас... ха-а, было очень хорошо.

Мужчина, который обычно молчит, говорит откровенно...

— Ещё раз...

Мужчина, который всегда спокоен, проявляет нетерпение...

— Ох...

Мужчина, чьё лицо всегда безмятежно, хмурится от напряжения.

И в конце концов он отпускает поводья — убирает руку с члена. Я даже не успела заглотить глубже, как Йохан начал двигаться сам.

— М-м, м-м-м...

— О-ох...

Опираясь одной рукой о кровать, он начал совершать короткие толчки бёдрами, втирая головку мне в щеку изнутри. Он смотрел на меня взглядом, в котором читалось: «Нельзя, но я не могу остановиться».

Он входил неглубоко, так что я не задыхалась и мне не было больно. Рука, сжимавшая член, теперь лежала на моем затылке. Даже обезумев от страсти и трахая меня в рот, он старался не причинить мне вреда.

Я теряла рассудок не от боли или удушья, а от радости видеть Йохана таким.

«Йохан без ума от меня».

Мужчина, равнодушный к инстинктам, наконец-то сдался им.

Но я хорошо знаю своего мужа. Скоро рассудок вернётся, он резко остановится, пробормочет: «Что я делаю...», уложит меня в постель и пожелает спокойной ночи.

«Ну уж нет».

Я плотно обхватила твёрдый ствол губами. И резко втянула в себя.

— М-м-м...

— Ах!

Движения бёдер прекратились, но Йохан не произнёс ни слова раскаяния, не пожелал спокойной ночи. Он лишь запрокинул голову и простонал. Рука, опиравшаяся о кровать, сжала простыню так, что побелели костяшки. На члене, который я быстро заглатывала и выпускала, вздулись вены, готовые лопнуть.

Конец близок. Йохан скоро увидит рай.

Я собрала последние силы, чтобы сосать ещё интенсивнее, мотая головой, но вдруг Йохан выпрямился и попытался оттолкнуть меня за лоб.

— М-м, Лизе, ах, хватит!

Я не остановилась, и тогда он грубо выдернул член у меня изо рта с громким чмоканьем.

— Ха-а, зачем остановился? Тебе, ха-а, было нехорошо?

Ему было хорошо, я видела. И мне было хорошо видеть его лицо, искажённое самым развратным выражением, какое я когда-либо видела.

Йохан осыпал поцелуями мои губы, словно благодаря их за доставленное удовольствие. Нежно помассировал мои уставшие щеки и челюсть, а затем ответил на мой вопрос:

— Твой рот прекрасен, но...

Его взгляд скользнул вниз. Рука погладила моё тело, нырнула под юбку и проникла между бёдер.

— Ах!

— Сегодня я хочу войти сюда.

Я сжала пальцы, которые уже были внутри меня, и тут же закивала. Я тоже этого хотела, так зачем раздумывать?

Конечно, причина была — фрау Беккер, бдящая под полом. Но после полбутылки вина мне было плевать на фанатичку, одержимую чужой половой жизнью.

Глава 29

Хотя, честно говоря, нам всё ещё было не всё равно. Если фрау Беккер снова начнёт буянить внизу, это испортит всё удовольствие в самый разгар.

Поэтому я решила, что двигаться буду я. Я намного легче Йохана, кровать будет меньше скрипеть, и шума будет меньше.

Йохан сел, прислонившись к изголовью кровати, а я оседлала его. В нетерпении я даже не стала раздеваться, а сразу вобрала его в себя.

— А-а...

Это чувство заполненности в животе... После долгого воздержания одно лишь проникновение вызывало дрожь по всему телу.

— Лизе...

Пока я, потеряв голову, покачивала бёдрами взад-вперед, втирая толстый ствол в самую чувствительную точку внутри, Йохан начал меня раздевать. Но увидев корсет, он тяжело вздохнул.

— Зачем ты носишь столько одежды дома?

Мы экономили дрова, поэтому даже дома ходили одетыми как капуста. Но корсет был неудобен, и я обычно его снимала.

Однако сегодня я надела его ради рождественского ужина. Особый день, хотелось выглядеть нарядно.

— Трудно снять...

Йохан это понимал, поэтому спрашивал не всерьез. Просто ворчал от нетерпения.

Но нынешний Йохан — это не тот неловкий парень, который весной не знал, как подступиться к корсету.

Он рванул шнуровку на спине так, словно хотел разорвать, и одним движением расстегнул все крючки спереди. Ещё до того, как его ворчание стихло, я осталась в одной полупрозрачной сорочке.

В комнате было прохладно, поэтому сорочку снимать не стали. Вместо этого он расстегнул пуговицы до солнечного сплетения и стянул ткань с плеч, обнажив только грудь. Чтобы соски не натирало при движении.

Сделал он это вроде бы для меня, но и ему понравилось. Когда ткань сползла, я почувствовала, как член внутри меня дёрнулся и стал ещё тверже.

— Ха-а...

До этого я лишь слегка покачивалась, но теперь начала двигаться по-настоящему. Впрочем, я лишь двигала тазом вперёд-назад, принимая его в себя и выпуская, так что кровать почти не качалась. Но меня беспокоило другое.

— М-м...

Без поддержки корсета грудь тряслась как сумасшедшая. Тяжёлые полушария жили своей жизнью, подпрыгивая даже тогда, когда я не двигалась.

Больно.

Я сжала руки, придерживая грудь. Тряска уменьшилась, но ощущение колышущейся плоти все равно мешало.

Тогда я прижала грудь предплечьями к центру. Стало лучше, но напрягать одновременно и верх, и низ было утомительно. Йохан, молча наблюдавший за моими мучениями, спросил:

— Помочь подержать?

Если Йохан будет держать мою грудь, легче мне не станет. Я знала это, но все равно позволила.

Чмок.

— Ах...

Как только моя грудь оказалась в его руках, он потянул одну ко рту. Другую сжал в ладони. Один сосок он ласкал языком, другой — пальцами. Спасения не было. Оба соска затвердели одновременно.

— А... ах-х...

Он вытянул соски наружу, а затем вдавил их обратно в мягкую плоть и принялся терзать расплющенные вершинки языком и пальцами.

Всё моё внимание сосредоточилось на груди, и я больше не могла двигать бёдрами. Я же говорила: легче не станет.

— М-м-м...

Откинув голову назад и опираясь на его руку, поддерживающую меня за поясницу, я стонала. Невольно сжала мышцы внизу, и член, до этого неподвижно покоившийся во мне, выскользнул и снова вонзился глубоко.

— Ох!

Заметив, что я перестала двигаться, Йохан взял инициативу на себя. Он начал толкаться снизу вверх, вбиваясь в меня. А грудь так и не отпускал.

— Н-н, а, Йохан, ах, ха-а...

Он терзал меня везде: и соски, и внутри. Несколько движений бёдрами и языком — и я уже была на грани. Но как бы мне ни хотелось закричать и кончить, я не могла...

Скрип-скрип.

Скрип кровати действовал на нервы.

Сейчас снизу снова закричат про блуд.

— М-м, Йохан, хватит...

Встревоженная, я оттолкнула его плечо. Йохан виновато улыбнулся и выпустил сосок изо рта. Видимо, решив, что был слишком груб, как голодный зверь, он нежно поцеловал покрасневшую, припухшую вершинку, словно джентльмен.

— Я не потому, что больно...

Я надавила на его бедра, чтобы он не двигался, снова обхватила грудь руками и начала осторожно покачиваться. Йохан понял мой намёк и тяжело вздохнул.

Но почему он вдруг расстёгивает рубашку? Распахнув её и обнажив торс, Йохан обнял меня, прижимая к себе.

Так я не смогу двигаться...

Я ошибалась. Верхняя часть тела была крепко прижата к Йохану, но бедра оставались свободными. Я повисла на нем, перенеся весь вес, и стало даже удобнее.

Хлюп-хлюп-хлюп.

В его объятиях я двигала только тазом — вперёд-назад, вверх-вниз. Грудь тряслась, но, прижатая к его твёрдой груди, не мешала и не причиняла боли.

— А, м-м...

— Ха-а...

Единственное, что было трудно вынести, — это грубое трение наших тел.

— Х-х, ха-а, ха...

Я сжала его член изо всех сил и двигалась, пока дыхание не перехватило. Йохан, который уже забыл обо всем на свете, шептал мне на ухо слова любви, перемежая их поцелуями.

— Любимая...

Но вскоре под напором моих бешеных движений он потерял контроль, и шёпот сменился звериным рычанием и тяжёлым дыханием.

— А, кх!

Издав сдавленный стон, словно его душили, Йохан схватил меня за ягодицы и резко приподнял. Длинный ствол выскользнул из меня, и липкая горячая жидкость брызнула мне на ягодицы.

Сегодня было на грани. Значит, Йохану очень понравилось.

— Спасибо, Лизе.

— Ха-а...

— Люблю тебя.

Как обычно после секса, я уткнулась в его грудь, подставляя лицо под поцелуи, и улыбалась, чувствуя гордость. Стоило терпеть усталость и желание упасть без сил, повторяя про себя «ещё разок, ещё разок».

Йохан разминал мои дрожащие бедра и вздыхал:

— Вместо десяти поленьев придётся поставить условие: два раза сверху.

— Это очень, очень хорошая идея.

Цель труднее, чем дрова, но процесс достижения куда приятнее.

«А? Сначала надо помыться...»

Йохан уложил меня на кровать, и я подумала, что мы будем спать. Но он навис надо мной. Я послушно раздвинула ноги, но посмотрела на него с недоумением.

— Ты еще не кончила.

— А...

Я не настолько искусна, чтобы мы кончали одновременно. Я так старалась довести Йохана до финиша, что сама не успела. Думала, он не заметит, но он следил за мной.

— Если будешь двигаться ты, будет шумно...

Я глянула на пол, притянула Йохана к себе и быстро прошептала на ухо, словно подбивая на шалость:

— Входи скорее.

Не дам фрау Беккер времени, чтобы испортить нам праздник.

Моё тело горело от непрерывного трения, так что пары движений хватит, чтобы взорвать фитиль.

— Ах-х...

Толстый ствол раздвинул сжавшуюся плоть и вошёл до самого основания. Ощущение того, как он продирает нежные стенки, было ошеломляющим.

Влажная плоть тёрлась о влажную плоть, но почему казалось, что вылетают искры? Я была готова кончить от одного только проникновения.

Скрип-скрип-скрип.

— М-м... а, м-м...

Йохан прижал мои бедра к животу и начал двигаться. Я видела, как бронзовый кол пронзает меня, входя и выходя. От этого зрелища становилось жарко и стыдно. В такой позе, если он будет вбивать его, как сваю...

— Ах!

Он попадал прямо в ту самую точку.

— А-а-ах... Йохан, я... ах, сейчас...

Тяжёлая головка безжалостно долбила в одно и то же место. Это будет мощно. Я чувствовала, как внутри накапливается невыносимое напряжение, и дрожала от страха и предвкушения.

Глава 30

— Он наверняка разорвёт меня.

Яростно вбивающийся в меня член наводил ужас. Ощущение, что меня заполняют до отказа, сменилось страхом.

— Ах, н-нет, кх, Йохан, х-хватит...

— Ха-а, всё хорошо. Тебе, ха-а, понравится.

Йохан перехватил мои руки, которыми я пыталась его оттолкнуть, и сжал их одной рукой. Его бедра не останавливались ни на секунду.

— Н-но...

Страшно.

Мысль о том, чтобы кончить поскорее, уже улетучилась. Йохан знал, что иногда, когда оргазм подступает слишком мощно, я пугаюсь и пытаюсь сдержаться. Поэтому его голос прозвучал так же твердо, как и его толчки.

— Лизе.

— М-м...

— Кончай.

— Н-нет...

— Давай.

— А-ах!

Пальцы Йохана нащупали клитор, ставший доступным из-за того, что влагалище было широко раскрыто его членом, и надавили. От пронзительного удовольствия я вскрикнула.

— Ох, н-не...

Но он проигнорировал мои мольбы и сделал одно круговое движение пальцем. И в этот миг молния ударила мне в поясницу. Напряжение в животе лопнуло. Плотина прорвалась, и сдерживаемый оргазм накрыл меня с головой.

— Ик...

Когда оргазм слишком силён, я не могу даже кричать, мне не хватает воздуха. Я выгнулась дугой, застыв в позе сломанной куклы, и хватала ртом воздух, словно умирала. К счастью, этот момент «смерти» длился недолго.

— А-а-ах...

И тут же на меня обрушилось блаженство рая. Чем страшнее был пик, тем слаще и дольше было послевкусие. Я уже готова была насладиться этим моментом, когда...

Бам! Бам! Бам!

Что-то ударило в пол снизу, мгновенно выдернув меня из сладких грёз в суровую реальность съёмной квартирки.

«Воздерживайтесь от блуда!»

Бам!

Фрау Беккер снова завела свою шарманку. На этот раз она ещё и колотила чем-то, может, тростью, в потолок своей комнаты — наш пол.

«Всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела!»

Ха... Ну не жестоко ли? Не могла подождать еще минуту? Испортила такой момент.

Присутствие третьего лишнего подействовало как ушат ледяной воды. Радость испарилась, уступив место кипящей злости.

Мы же не каждый день трясем кровать.

Мы живём здесь уже три месяца, а это всего четвёртый раз. Причём после третьего мы терпели два месяца. И даже в такой особенный день, как Рождество, она не может потерпеть?

Я бы поняла, если бы ей просто мешал шум, но причина не в этом.

«Блудники Царства Божия не наследуют!»

Да я благодаря этому «блуду» только что там побывала!

Хотелось пойти и высказать ей всё, но с фанатиком спорить бесполезно. А ссориться с хозяйкой — себе дороже.

Смирившись, я попыталась встать, чтобы помыться. Но Йохан мягко надавил мне на плечи, укладывая обратно.

«Что ты делаешь?»

Йохан с выражением глубокого отвращения посмотрел на пол, который продолжал сотрясаться от ударов снизу, и сделал то, чего я от него никак не ожидала.

«Воздерживайтесь от блуда!»

— «Во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа!»

Он ответил другой цитатой из Библии на выкрики фанатички.

— Это означает, что физическая близость между супругами не является блудом! Это написано прямо под тем стихом, который вы цитируете, почему вы делаете вид, что этого там нет?

«Пострадавший плотью перестаёт грешить!»

Но фрау Беккер проигнорировала замечание Йохана и выкрикнула другой стих.

— Там не сказано, что нельзя искать удовольствия в плоти! Искажать волю Божью — тоже грех, знайте это!

Как ни крути, даже набожному человеку трудно спорить с фанатиком. Йохан говорил разумные вещи, но фрау Беккер не слушала, продолжая выкрикивать цитаты о блуде. Каждый раз новые.

«О Боже... Не знала, что Ты так часто говорил о сексе».

Благодаря фрау Беккер я узнала, что в Библии полно стихов о блуде. Выходит, это она блудница, раз выискивает в Священном Писании только непристойности?

«Как ты смеешь, блудница, соблазнять, имея мужа!»

Но блудницей она назвала меня. Осуждая майора Фелькнера, которого здесь даже не было.

В этой долине уже не осталось никого, кто бы не знал, что майор положил на меня глаз и часто вызывает к себе. Те, кто хорошо нас знал, жалели нас, а те, кто не знал — думали, что я соблазнила майора.

«Прелюбодеи мерзки Господу!»

Наверняка есть и те, кто считает, что я с ним сплю. Не думала, что и фрау Беккер такого мнения обо мне.

— Я никогда с ним не спала!

Не выдержав несправедливости, я закричала.

— Разве вы не знаете, что лживый язык тоже мерзок Господу?

«Твой язык — тоже лживый!»

Когда она назвала меня лгуньей, я почувствовала то, чего не замечала утром.

Взгляды других людей. Я была так занята мыслями о том, как выбраться из спальни майора живой, что не подумала о том, как это выглядит со стороны.

Женщина выходит из закрытой спальни, где была наедине с полуголым мужчиной. Кто поверит, что я там только убиралась?

«Солдаты, видевшие, как я вхожу в ту комнату, наверняка думают, что мы спали».

Обида и горечь захлестнули меня. Я ничего не могла с этим поделать.

— Хнык... Я не делала ничего, что было бы мерзко Господу...

Я должна была сдержаться перед Йоханом, но не смогла и разрыдалась. Йохан крепко обнял меня и начал утешать.

— Я знаю, любимая. И Господь всё знает.

Голос его был спокойным, но руки дрожали, а челюсти были сжаты до скрежета. Йохан был в ярости. Я впервые видела его таким злым.

— Йохан...

Испугавшись, что он натворит глупостей, за которые ему будет стыдно перед Богом, я вцепилась в него. Но Йохан, перекрестившись мне на спине, произнес молитву, от которой у меня похолодело внутри.

— Господи, прошу, прости меня.

Что он задумал, раз заранее просит прощения? В этот момент густой голос Йохана тяжело упал на пол спальни.

— Фрау Беккер, а вашего сына в подвале вы зачали от Святого Духа?

В тот же миг истерика фанатички прекратилась.

Я тоже замерла от неожиданности. После его глубокого вздоха наступила тишина.

Йохан снова уложил меня, переставшую плакать, на кровать и посмотрел на меня с нежностью, ласково поглаживая.

— Фрау Беккер больше не будет распространять грязную ложь. Так что, любимая, забудь всё, что сказала эта дьяволица.

— ...Спасибо.

Медленно и нежно поцеловав меня, Йохан улыбнулся и сказал:

— Давай закончим то, что начали.

Скрип-скрип-скрип.

Кровать снова начала качаться. На этот раз, сколько бы мы ни ждали, голоса, цитирующего Библию, не было слышно.

Я не смогла сказать, что у меня пропало настроение. Да и вскоре в этом не было нужды — Йохан приложил все усилия, чтобы вернуть мне радость, и я не смогла устоять.

— Ах, Йохан, так хорошо...

Башню наслаждения, которую разрушил зловредный нарушитель спокойствия, он отстроил заново в мгновение ока.

— А, а-ах-х...

Благодаря Йохану я забыла обо всем и наслаждалась этой ночью, но об одном я не забывала.

— М-м-м...

Закрывать рот рукой.

Мне тоже не хотелось, чтобы мои стоны долетали до подвала, где прятался сын фрау Беккер.

***

Тук-тук.

— Фрау Беккер?

На следующее утро хозяйка пришла к нам. Судя по её лицу, дело было во вчерашнем.

— Возьми.

Но вместо уведомления о выселении она молча протянула мне мешок сахара.

— Зачем это...

Сахар, который можно было достать только по карточкам или на чёрном рынке, стал драгоценностью, особенно для пекарни. Зачем она отдаёт нам такой ценный продукт?

— Это плата за молчание. Я тоже буду молчать.

Иными словами, мешок сахара был ценой жизни её сына.

В подвале этого дома прятался сын фрау Беккер. Он прятался в собственном доме, потому что был дезертиром.

Фрау Беккер нуждалась в деньгах, поэтому пустила жильцов, но следила за каждым нашим шагом, боясь, что мы узнаем о её сыне.

Несмотря на все её старания, мы узнали её тайну. Но она об этом не догадывалась. Пока Йохан вчера не сказал об этом вслух.

«Фрау Беккер, а вашего сына в подвале вы зачали от Святого Духа?»

Слова Йохана были не злой шуткой и не сарказмом, а шантажом. Угрозой сдать её сына военным, если она продолжит меня мучить.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 110 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 31

— Господи, прости меня.

Это был поступок, недостойный человека, живущего по заповедям Божьим, поэтому он просил прощения.

«Неужели мы должны доходить до такого?»

Глядя на мешок сахара, который фрау Беккер насильно сунула мне в руки, я чувствовала смуту на душе. Обычное трение между хозяйкой и жильцами, которые не сошлись характерами, превратилось в сделку, на кону которой стояла жизнь. И всё из-за войны.

Я, не желающая связываться ни с кем, кроме мужа, но не имеющая возможности сопротивляться приказу о мобилизации.

Йохан, желающий жить праведно, но вынужденный идти на крайние меры, чтобы защитить жену.

Фрау Беккер, нарушающая собственные принципы ради спасения сына, пусть даже её манера навязывать другим аскетизм и была сомнительной.

Война заставила всех нас предать свои убеждения. Все мы стали жалкими.

— Фрау Беккер, не нужно нам этого.

Если я приму этот сахар, это будет равносильно вымогательству дефицитного товара. Чувствуя себя неловко, я вернула мешок. Йохан, похоже, думал так же и не возражал.

— Мы съедем так быстро, как только сможем.

Йохан передал ей решение, к которому мы пришли за завтраком. Но, видимо, даже эти слова прозвучали для неё как угроза.

— Нет, нет. Не делайте этого.

Фрау Беккер начала нас уговаривать остаться. Она даже снизила арендную плату, хотя мы об этом не просили. Она боялась, что если мы уедем, то донесем на её сына. А мы боялись, что если уедем, ситуация только ухудшится.

— Клянемся Богом, мы будем молчать. Но и вы, фрау Беккер, прошу, прекратите распространять беспочвенные сплетни о моей жене.

— Я тоже клянусь Богом.

В итоге, приняв мешок сахара и поклявшись друг другу в молчании именем Господа, мы заключили эту неприятную сделку. Не знаю, что фрау Беккер думала о нас на самом деле, но после этого она затихла. И теперь даже эта тишина казалась мне зловещей.

«Хочу уехать».

Теперь и я начала думать так же, как Йохан.

***

Но мысли не переросли в действия. Среди множества причин, по которым мы не могли уехать, была одна-единственная хорошая новость, пришедшая через десять дней.

Герр Леннер возвращался к преподаванию.

Но в этот знаменательный день я не смогла проводить Йохана на его первый урок. Мне пришлось выйти из дома раньше него. Майор Фелькнер вызвал меня с первыми лучами солнца.

Как и в прошлый раз, он вызвал меня в спальню. Я стояла перед закрытой дверью с ведром и тряпкой, ожидая, когда меня пустят. Дверь открылась только после того, как мимо меня прошли пятеро офицеров, спешащих на службу.

Скрип.

Из комнаты вышла молодая женщина. Волосы её были небрежно собраны, словно наспех расчесаны. Лицо было мне знакомо. Я уже видела её здесь утром первого января.

— ......

— ......

Раньше мы приветствовали друг друга громко и радостно, но после того случая лишь коротко кивали и неловко отводили взгляды.

— Эм... Фрау Леннер...

Но сегодня она не прошла мимо, а подошла ко мне. С лицом, полным тревоги, она достала из кармана новенькую продуктовую карточку и протянула мне.

— Возьмите.

— Зачем это мне?..

— Я дам вам это, только прошу, никому не рассказывайте обо мне, хорошо?

Это была плата за молчание. Я отказалась от карточки, которая, несомненно, была платой за услуги, оказанные Фелькнеру.

— Не волнуйтесь. Я никому не говорила и не скажу.

— Фрау Леннер, спасибо вам огромное. Умоляю, и впредь храните это в тайне.

— Взамен я тоже хочу попросить вас об одолжении.

— Говорите.

— Если поползут слухи, что я сплю с майором, прошу, опровергните их. Скажите, что я просто уборщица.

Ты скажешь правду, а я скрою истину.

— Скажите, что я просто убираю кабинет, куда заходят все.

Я добавила ложь к сделке.

Не ради своей чести, а ради Йохана. Если он узнает, что я убираю спальню майора, да еще и сразу после того, как тот развлекался там с женщиной, это его убьет.

— Конечно. Разумеется.

Как только женщина ушла, дав обещание, я вошла в спальню майора. И не просто вошла, а оставила дверь распахнутой настежь, подперев её тяжелым ведром. Чтобы все, проходящие мимо, видели: между мной и майором не происходит ничего предосудительного.

— Чего не заходила, шепталась там с кем-то? Кости мне перемывали?

Майор лежал на кровати полуголый, прикрытый лишь простыней ниже пояса. Он спросил, о чем мы говорили с той женщиной, но закрыть дверь не потребовал.

«Я не войду, пока вы там, господин майор».

Когда меня вызвали в спальню во второй раз, я устроила забастовку в коридоре, и это сработало. Мое первое требование — не входить, пока он внутри, — было отвергнуто, но я добилась компромисса: дверь остается открытой, пока я там.

— Если вы не планировали мое убийство, то что это за секреты? А? Фрау Леннер, вы замышляете покушение на офицера?

Под давлением его угроз мне пришлось признаться.

— Мы просто договорились сделать вид, что не видели друг друга здесь.

Я ответила уклончиво.

— А, ну да. Если пойдут слухи, что леди посещает спальню жалкого армейского майора, её репутация будет втоптана в грязь.

Я сделала вид, что слишком занята уборкой, чтобы отвечать. В коридоре не смолкал топот сапог, но майор, похоже, не собирался на службу, продолжая наблюдать за мной.

— Уже болтают, что ты со мной спала?

— ......

— Обидно, наверное.

Раз понимаете, что обидно, могли бы и опровергнуть. Но просить о порядочности стоит только порядочных людей. Я продолжала молчать.

— Леди Лизе, хотите снять с себя ложные обвинения? Я помогу.

Майор поманил меня пальцем.

— Раздевайся и залезай на меня.

То, что он снова начнет домогаться, я поняла еще тогда, когда его рука скользнула под простыню и начала ритмично двигаться. С тех пор как он стал вызывать меня в спальню, его предложения стали более откровенными. Но он только предлагал, не принуждал.

Первые несколько раз я не была в этом уверена и держалась настороже. Держать дистанцию и сжимать пистолет в кармане было разумно, но вот пытаться взывать к его совести было пустой тратой времени.

«Разве вы не говорили, что не трогаете замужних женщин?»

«Разведись и приходи. Переспим, а потом снова сойдетесь. Тогда это не будет изменой, верно?»

«Любая связь вне брака — это прелюбодеяние».

«А, ну тогда я сделаю фрау Леннер фрау Фелькнер».

«Отказываюсь».

«Сам Дитрих Фелькнер так хочет тебя трахнуть, что готов даже жениться, а ты отказываешь без тени благодарности? Жестоко».

«Надеюсь, вы сделаете предложение той, кто сочтет это за честь».

«От того, что я тебя пару раз трахну, ты не сотрешься. А если бомба накроет, твое тело все равно станет куском гнилого мяса. Дай хоть разок перед тем, как сгнить».

«Боже мой... Господи...»

Чем разумнее были мои доводы, тем безумнее были его ответы. Похоже, ему просто нравилось меня дразнить. Поняв это, я перестала реагировать. И сегодня, услышав «раздевайся», я продолжила мести пол как ни в чем не бывало.

— Обидно, что не спала, а слухи ходят? Так переспи по-настоящему, и обидно не будет. Логично?

Майор хихикал, довольный своей «гениальной» идеей, даже не получая от меня реакции. Пепел с сигареты упал на простыню, он перестал смеяться и затушил окурок в пепельнице на тумбочке.

Я думала, раз перекур после секса окончен, он начнет собираться, но майор не встал. Вместо этого он взял со столика пачку плотной бумаги. Это были продуктовые карточки. Видимо, приготовил, чтобы расплатиться с той женщиной.

— Лизе Айнеман, нужны карточки?

Он помахал пачкой перед моим носом.

— Сколько тебе отсыпать?

— Не нужно.

Бесплатно он их точно не даст.

— Видимо, не сильно голодаешь.

Майор цокнул языком, услышав мой решительный отказ, и бросил карточки обратно в ящик. Но сдаваться он не собирался.

Глава 32

«Подумай хорошенько. До конца зимы еще далеко, а до конца войны — тем более».

Но в газетах писали, что благодаря морозам наступление врага замедлилось, и конец войны не за горами — нужно продержаться только эту зиму.

Противоречивая информация сбивала с толку. Слова человека, имеющего доступ к военным тайнам в штабе, должны быть достовернее, но я не могла отделаться от подозрения, что он снова врет. Ведь это не первый раз, когда он сочиняет небылицы, чтобы напугать меня.

«К весне ты будешь так голодать, что сама будешь умолять меня купить тебя. И твое тело, которое сегодня стоит десять карточек, тогда будет стоить одну. Подумай об этом».

У него был удивительный талант отбивать всякое желание с ним связываться, даже если оно и было. Такими словами он мог заставить возненавидеть себя даже ту, что была в него влюблена.

— Господин майор...

Я прервала молчание, решив высказать то, что давно вертелось на языке.

— Вы красивы, у вас хорошая работа и высокий чин.

— И что?

Майор, собиравшийся прикурить, замер и посмотрел на меня с удивлением, не ожидая комплиментов.

— У вас есть всё, чего женщины ищут в мужчинах...

Конечно, характер оставлял желать лучшего, но я решила пока закрыть на это глаза.

— Большинство женщин сами бы упали в ваши объятия от одного ласкового слова.

Честно говоря, даже ласкового слова не нужно. Посмотрите на Йохана. У него есть всё, что нужно женщинам, и они вешались на него сами, даже когда он этого не хотел и, более того, был женат, что является фатальным недостатком.

— Поэтому я не понимаю, зачем вы отталкиваете женщин грубостью, а потом пытаетесь купить их за деньги.

Тех, кто хотел лечь с ним добровольно, он заставлял делать это против воли. Это противоречило его словам о том, что он не насилует. Даже если считать это игрой слов, его поведение было абсурдным и гротескным.

Может, какая-то женщина причинила ему боль? И теперь он не верит в искренность чувств?

«Ты всё равно меня предашь». Вот такое недоверие. Может, поэтому он извращает любые отношения, превращая их в сделку? Чтобы не привязываться и не страдать снова, он видит в женщинах только объект похоти.

— Вы платите, чтобы женщины знали свое место?

Конечно, мои романтические догадки рассыпались в прах, стоило ему открыть рот.

— Если спят бесплатно, начинают воображать, что это по любви. И лезут в душу, пытаются контролировать, будто я обещал на них жениться. Знаешь, как это утомляет? Поэтому я просто покупаю тебя. Чтобы ты четко понимала: это всего лишь отношения «хозяин — слуга».

Хозяин и слуга.

Он не искал любви и даже не удовлетворял похоть. Он просто хотел утвердить свою власть.

Мне стало смешно от того, что я пыталась найти в нем что-то человеческое, думая, что он просто сломлен жизнью. Я поняла: нет смысла пытаться понять его или исправить.

— Простыню не меняешь?

Спросил майор, когда я закончила уборку, оставив нетронутой только кровать, на которой он сидел, завернувшись в простыню.

— Вас тоже в корзину для белья положить, вместе с простыней?

Майор усмехнулся и сбросил простыню. Сегодня у него тоже не стоял.

— Как прикажете, леди Лизе, уступаю место.

Наконец он встал с кровати и начал одеваться. Я подошла к постели с другой стороны.

Под простыней всё было еще хуже. Слава богу, стирать буду не я. Я брезгливо подцепила простыню щипцами, как мусор, и сунула в корзину, когда майор, застегивая брюки, спросил:

— Сегодня у твоего мужа первый рабочий день в школе, верно?

Он не спрашивал, он проверял.

Он знал, что сегодня важный день для нас, и специально вызвал меня пораньше.

Я разозлилась, но знала: если отреагирую, он добьется своего. Молча натянула чистую простыню.

— А, не первый. Говоришь, он и раньше был учителем. И как прошел его самый первый день, он рассказывал?

— ......

— И это он тебе не рассказал? Странно. Учитель, который снова возвращается к любимому делу, наверняка бы вспомнил о своем первом опыте.

Я думала, сегодня обойдется, но нет. Песня «твой муж странный» началась.

— И где он работал в первый раз, тоже не сказал, да?

Я никогда не спрашивала. Если отвечу так, он снова даст мне «домашнее задание» — спросить у Йохана, а потом будет мучить расспросами, выполнила ли я его. В позапрошлый раз это был родной город Йохана, в прошлый — университет, который он окончил.

— Лизе Айнеман, подумай сама. Если скрывать нечего, зачем молчать? Не странно ли?

— Йохан ничего не скрывает. Вызовите его и спросите сами, если вам так интересно.

— Всё равно соврет.

Насильник смеет называть моего ангела-мужа лжецом? Очень смешно.

— Говоришь, он ничего не скрывает? Лизе Айнеман, ты тоже лгунья. Признайся, тебе ведь тоже любопытно и странно, почему он молчит.

Майор вызывал меня ради двух вещей: потребовать секса и убедить, что мой муж подозрителен. Возможно, цель у этих действий одна.

— Господин майор, вы пытаетесь подорвать мое доверие к мужу, чтобы сделать меня «женщиной без мужа»?

— Нет. Если бы я хотел этого, проще было бы отправить твоего мужа обратно в армию.

Он может отправить Йохана на фронт, на верную смерть, чтобы отобрать меня. От этих слов у меня похолодело внутри.

— Господин майор.

Майор, одевавшийся, не глядя на меня, замер и обернулся. Я посмотрела ему прямо в глаза и сказала с мольбой в голосе:

— Если мой муж умрет, я тоже умру.

— ......

— Наши жизни связаны.

Майор посмотрел на меня с тем же выражением, с каким Йохан смотрел на женщин, домогавшихся его, и цокнул языком.

— Фанатичка.

Он низвел любовь до фанатичного поклонения. Разве вы, не знающий любви, сможете меня понять? Так же, как я не могу понять вас, готового убить человека ради одной ночи плотских утех.

Я пристально смотрела на него, чтобы убедиться, что он понял мою решимость: всё будет не так, как он хочет. Майор отвел взгляд, небрежно оправил одежду, взял халат и полотенце и вышел из комнаты.

«Надо закончить уборку и уйти, пока он не вернулся снова полуголым».

Я ускорила темп, но майор вдруг остановился в дверях и спросил:

— Йохан Леннер — учитель литературы, так?

Я этого не говорила. Значит, майор навел справки о Йохане. Неприятно. Тревожно. Я только начала думать, что пистолет пригодится скорее Йохану, чем мне, как майор сделал неожиданное предложение.

— Собери всё, что написал Йохан Леннер, и принеси мне. Канцлер как раз ищет человека для написания речей и заявлений. Если тексты твоего мужа хороши, я порекомендую его.

***

Как только майор ушел, я быстро закончила уборку и поспешила к выходу. Солдат, регистрирующий вход и выход у ворот бункера, даже не спросил моего имени.

— Проходите.

Увидев лицо, он просто открыл дверь. Видимо, приказа задерживать меня не было. Какое облегчение.

Грузовик, развозящий рабочих по домам, отправлялся за полчаса до обеда. Оставалось меньше двух часов, но я решила не ждать и пойти пешком.

Снега давно не было, идти по лесу было легко. Только немного страшно из-за того, что до деревни далеко и вокруг ни души.

— О боже, женщина одна в лесу в такой холод?

— Куда путь держите?

— В деревню Эшброн. К пекарне фрау Беккер.

— Нам как раз по пути.

— Садитесь скорее.

К счастью, когда ноги начали уставать, мне встретилась пара, ехавшая в торговый район долины, где я жила, и они подвезли меня.

— Спасибо большое!

Благодаря им я вернулась домой на полчаса раньше, чем рассчитывала.

«Может, отдохнуть полчасика?»

Старый диван сегодня выглядел особенно мягким и манящим, но я отогнала эту ленивую мысль. Полчаса отдыха не повредили бы, но я была слишком взволнована и спешила. Я даже не присела, сразу закатала рукава и встала к плите.

— Ого... Идеально.

Тесто, которое Йохан замесил утром вместо меня, так как меня забрали, отлично поднялось. Я сформировала буханку, положила в чугунный котелок и накрыла полотенцем.

Пока тесто снова поднималось, я не сидела сложа руки. Сварила яйца, взбила сливки, которые вчера дала фрау Бауэр, подготовила другие ингредиенты.

Когда церковный колокол пробил третью четверть часа, я надрезала пышное тесто, посыпала маком и поставила котелок в разогретую печь.

«Как раз вовремя»

Глава 33

Я и впрямь становлюсь умелой хозяйкой. Хлеб испекся как раз в тот момент, когда я закончила подготовку начинки и десерта.

— Ого... На этот раз корочка треснула очень красиво.

Открыв крышку котелка, я не смогла сдержать восхищения. Отломила кусочек хрустящей корочки, попробовала и снова восхитилась.

— Я уже проголодалась.

Но есть сейчас было нельзя. Пока хлеб остывал, я поспешила в спальню. Сняла старую рабочую одежду, в которой ходила к майору, и надела своё лучшее платье — то, в котором ходила в церковь.

Распустила волосы, тщательно расчесала и снова заплела. Я дважды переплетала косу, пока результат меня не удовлетворил, хотя под шляпкой её всё равно почти не будет видно. Хорошо, что я не села отдыхать сразу по возвращении домой.

Закончив сборы, я взяла корзину с обедом и отправилась в школу, которая находилась в пяти минутах ходьбы. Как раз начался обеденный перерыв.

— Кто это?

— Никогда её раньше не видел.

Дети, обедавшие или игравшие группами во дворе, перешептывались, провожая меня взглядами.

Я так обрадовалась новой работе Йохана, что прибежала сюда без раздумий, но под прицелом стольких детских глаз, не скрывающих любопытства, мне стало не по себе.

«Можно ли жене приходить в первый же день?»

Но Йохан сам сказал мне прийти. И если я не приду, он останется без обеда.

Вообще-то, я должна была встать рано утром и вручить ему обед перед уходом, но из-за вчерашней ночи, выжавшей из меня все силы, я проспала.

«Я принесу тебе обед к перерыву».

Когда я это предложила, Йохан сначала сказал, что ему хватит вчерашнего черствого хлеба. Но, узнав, что меня вызвал майор, передумал.

«Я замешу тесто. Если вернешься пораньше, приходи в школу, пообедаем вместе».

Видимо, он хотел убедиться, что я благополучно вернулась домой.

«Тем более нужно зайти и показаться ему».

Я улыбнулась детям, смотревшим на меня с любопытством, и вошла в школьное здание.

— По какому вы делу?

Дети только шушукались, а взрослый человек спросил прямо. Я не знала, где находится Йохан, и заглядывала во все двери подряд, пока случайно не наткнулась на кабинет директора. Мужчина средних лет, обедавший за столом, смахнул крошки с усов, встал и подошел ко мне.

— О, здравствуйте.

Это начальник Йохана, нужно произвести хорошее впечатление. Я поправила сбившуюся от ветра шляпку и с улыбкой поздоровалась.

— Я ищу учителя Леннера.

— Вы имеете в виду нового учителя литературы, который приступил к работе сегодня?

— Да, верно.

Директор поправил свои круглые очки, словно удивляясь, что к новому учителю уже пришли посетители.

— А по какому вы делу?..

— Я принесла ему обед. Ах, точно.

Боже мой. От волнения забыла представиться.

— Меня зовут Лизе Леннер. Я жена учителя Леннера.

Глаза директора стали большими, как его очки. Чему он так удивляется?

Раньше я бы самодовольно решила, что он поражен моей красотой. Но после появления в этой долине майора Фелькнера причина могла быть совсем иной.

«Пожалуйста, подумайте обо мне хорошо».

Я улыбнулась кроткой улыбкой Йохана, надеясь выглядеть как скромная леди. Директор молчал, пока мимо не пробежал с шумом какой-то ученик, а затем представился.

— Меня зовут Фолькер Вернер. Я директор этой школы.

— Для меня честь познакомиться с вами, господин директор.

— И мне очень приятно, фрау Леннер. Класс учителя Леннера вон там. Позвольте, я провожу вас.

— О, не стоит беспокоиться. Вы ведь еще не доели.

— Ничего страшного. Я почти закончил. И я просто обязан проводить первую гостью в моей школе.

— Вы так добры, господин директор. Я так рада, что мой муж работает с таким великодушным человеком.

— Ну что вы. Это я рад, что к нам пришел такой спаситель, как учитель Леннер.

Класс Йохана находился в углу на первом этаже этого небольшого двухэтажного здания, где учились дети с первого по десятый класс.

— Учитель Леннер.

Директор открыл дверь класса. Я увидела Йохана, встающего из-за учительского стола у окна. Вид знакомого мне Йохана в костюме, на рабочем месте, был непривычным и волнующим.

— Я привел вам приятную гостью.

Йохан заметил меня за спиной директора, и в его глазах тоже вспыхнула радость. Директор перевел взгляд с меня на Йохана, понимающе хмыкнул, рассмеялся и отошел в сторону, пропуская меня.

— Я слышал, что чета Леннер из Мюленбаха — необычайно красивая пара, но слухи не передают и половины правды. Приятного аппетита.

— Ах, господин директор.

Я протянула директору, собиравшемуся уйти после такого лестного комплимента, небольшой подарок-взятку.

— О, какая ценность!

Как я и предполагала, директор любил сладкое. Он очень обрадовался баночке сливочного десерта, который я взбивала до боли в руке, и исчез.

Только тогда я поцеловала Йохана в щеку и огляделась. Класс был маленьким и старым, но чистым и уютным. То ли благодаря теплу от печки у стены, то ли из-за того, что окна выходили на запад и в них заглядывало послеполуденное солнце.

«После обеда все будут клевать носом».

Почему-то у меня возникло смутное ощущение, что и со мной такое бывало. Пейзаж класса казался одновременно незнакомым и привычным — видимо, я все-таки ходила в школу.

Даже в холодную зиму на улице лучше, чем в классе? В классе осталось всего пять-шесть девочек. Они сбились в кучку в углу и шептались, а встретившись со мной взглядом, кивнули в знак приветствия.

Ученицы, смотревшие на меня с любопытством, выглядели лет на семь. Гораздо моложе того возраста, который Йохан должен был учить.

«Что случилось?»

Спрошу за едой. Йохан взял у меня корзину, достал обед и аккуратно разложил его на столе, затем принес стул и положил на него подушку.

— Садись здесь.

Мы сели за учительский стол и приступили к еде. Сегодня на обед были сэндвичи с вареными яйцами, ветчиной и сыром.

— Не слишком ли расточительно?

Спросил Йохан, удивившись толщине сэндвичей, которая была гораздо больше обычной.

— Это же первый день.

В нынешние времена показывать достаток опасно, но...

— Если будем выглядеть слишком бедно, нас могут начать презирать.

Поэтому я так постаралась с обедом.

— Поэтому и накрасилась?

Какой догадливый. Йохан не стал делать вид, что не заметил моих стараний приукрасить себя.

— Если жена учителя будет выглядеть слишком жалко, её тоже могут презирать.

— Ты и так слишком красива, я боюсь, что ты будешь бросаться в глаза, где бы ни была.

Я была права: он думает о майоре Фелькнере.

— Сегодня ничего не случилось?

— Со мной ничего, но...

Йохан уловил намек, что с кем-то другим что-то случилось. Он перестал наливать чай в мою чашку и вопросительно посмотрел на меня.

— Майор знал, что у тебя сегодня первый рабочий день. И что ты учитель литературы. Я ему ни того, ни другого не говорила.

— Значит, майор наводил обо мне справки.

— Он вообще очень тобой интересуется из-за меня, но интерес этот недобрый...

— Пытается найти слабые места...

Лицо Йохана стало слишком серьезным, и я, несмотря на важность разговора, тихонько хихикнула.

— Думаешь, он что-то найдет, если будет копать под тебя?

Под человека по прозвищу «монах». Йохан был не только набожным, но и невероятно порядочным, так что компромата на него быть не могло.

— Я за это совсем не волнуюсь. Боюсь только, как бы он не навредил тебе.

Я придвинулась к задумавшемуся Йохану и прошептала:

— Может, дать тебе пистолет?

Йохан, не раздумывая ни секунды, покачал головой и спросил:

— Что еще он говорил обо мне?

— Сказал собрать твои сочинения и принести ему.

В этот момент лицо Йохана потемнело так, словно за окном внезапно сгустились тучи.

— Зачем?

— Сказал, что канцлер ищет писателя, который будет писать речи и заявления. Если твои навыки хороши, он порекомендует тебя на это место.

— Он порекомендует меня, бельмо на своем глазу, на такую хорошую должность? С чего бы такая щедрость?

— Я тоже так думаю.

Не знаю, зачем ему твои тексты, но такой человек ни за что не посадит Йохана в теплое местечко.

Такой человек.

Я озвучила мысль, которая пришла мне в голову по дороге домой, когда я размышляла о поиске писателя для канцлера.

Глава 34

— Быть писателем для канцлера — это невероятный карьерный рост. Если бы кто-то мог порекомендовать тебя на это место, это было бы замечательно, правда?

Тогда у нас было бы больше денег, больше продуктовых карточек, и мы получали бы привилегии и товары, недоступные другим.

— Может, спросишь у старосты или священника, не могут ли они связать тебя с каким-нибудь надежным высокопоставленным офицером?

Но Йохан без колебаний покачал головой, даже не задумываясь.

На самом деле, я хотела, чтобы Йохан добился успеха, не только из-за бедности. Была причина гораздо важнее.

«Самый простой способ сделать тебя женщиной без мужа — отправить твоего мужа обратно в армию».

Жизнь Йохана.

«Теперь, когда ты здоров, майор может использовать свои связи и отправить тебя на передовую. Он на это способен».

Но если Йохан станет приближенным канцлера и заслужит его благосклонность, майор ничего не сможет сделать. Йохан понимал мои опасения, но работа спичрайтера его по-прежнему не интересовала.

— Не волнуйся, Лизе. Я не оставлю тебя одну и не пойду в армию.

У него есть какой-то план? Но даже если так, я всё равно не понимаю его равнодушия к такой должности. Работать на главу государства — мечта любого гражданина. Я знала, что Йохан скромен, но не думала, что у него настолько нет амбиций.

«Ты хочешь, чтобы я убил его? Если ты хочешь, я сделаю это».

Я думала, он готов на всё, чтобы защитить меня, нас. Неужели это были лишь пустые слова?

— Лизе, ни в коем случае не передавай никому мои тексты. И если он будет спрашивать о нас, не отвечай так просто, как сейчас. Если он будет строить странные догадки, расскажи мне.

Я рассказала о нелепых теориях майора: похищение невесты, побег мачехи с пасынком. Йохан слушал с серьезным лицом, но в конце концов не выдержал и рассмеялся.

— Ну и фантазия.

— Может, он тайком почитывает дешевые любовные романы в газетах?

— Или сам их пишет.

Я представила майора, тайком отправляющего пошлые рассказы в редакцию под псевдонимом вроде «Лила Кристалл», и рассмеялась. Мы вместе хихикали над его домыслами.

— Йохан, мы ведь не мачеха и пасынок, правда?

— А как же тогда наша встреча в детстве?

— Ну... ты увел первую любовь у отца... ой...

Улыбка исчезла с лица Йохана. Я поняла, что сморозила глупость. Даже в шутку выставлять его отца человеком, способным отбить девушку у сына, было некрасиво. Ему, наверное, неприятно.

— Йохан...

— Где кулон?

Я хотела извиниться, но Йохан перебил меня, взглядом указывая на мою шею.

— А... Забыла дома.

Это просто суеверие, но я боялась испачкать блестящее серебро в грязной спальне майора, поэтому сняла его перед уходом. А потом в спешке забыла надеть.

— Пожалуйста, носи его всегда, когда ты со мной, любимая.

— Хорошо.

— А это что?

Йохан снова улыбнулся и указал на баночку с десертом.

— Взбитые сливки с малиновым джемом.

Он открыл банку и протянул мне ложечку. Я отодвинула её и насильно вложила ложечку ему в руку.

— Давай вместе. Я съем пару ложек, и мне станет приторно, одна не осилю.

Йохан не любил сладкое и жирное. Если бы это было только для вида, можно было бы не есть, но я заставила его доесть то, что осталось после моих двух ложек. Я волновалась.

«Кажется, он похудел».

Если он худеет уже сейчас, что будет к концу зимы? И станет ли лучше с едой, когда зима закончится?

«До конца зимы еще далеко, а до конца войны — тем более».

Лжец.

Я невольно вспомнила слова майора. Он наверняка лжет, не стоит поддаваться.

Я посмотрела в окно на играющих детей и попыталась найти надежду вместо отчаяния. Родители отправляют детей в школу, учителя учат. Все продолжают жить обычной жизнью, как будто ничего не происходит.

Но стоит прилететь бомбардировщикам, и всё...

— Ох...

Я вздрогнула и очнулась от мрачных мыслей. В рот мне залетела ложка. Йохан скормил мне последнюю порцию десерта, пока я витала в облаках.

— Это же было для тебя...

— Не надо было зевать.

Йохан сложил ложку и пустую банку в корзину и спросил:

— О чем ты так глубоко задумалась?

— А... Смотрела на детей за окном.

Это не ложь. Я хотела скрыть свои мысли, поэтому сменила тему.

— Как прошел первый урок?

— Не провалился.

Йохан улыбнулся, отвечая как ученик после экзамена, а не как учитель.

— Для первого и второго классов они довольно смирные и послушные.

Школа была одна на три деревни в долине Айзенталь, но детей было немного, поэтому первый и второй классы учились вместе.

— А, кстати, у меня в классе младшая дочь фрау Бауэр.

— Правда?

Младшей дочери фрау Бауэр было шесть лет, она пошла в первый класс.

— Сначала она растерялась, увидев «дядю Йохана» вместо учителя.

— Как мило. Но...

У меня в классе?

— Разве ты не должен был вести только уроки литературы с пятого по десятый класс?

— Так и было, но директор попросил взять еще и объединенный первый-второй класс.

— О... Видимо, учителей совсем не хватает.

Наверное, это было неизбежно. В сельской школе мало классов, и держать по учителю на каждый предмет — роскошь.

К тому же выяснилось, что учительница начальных классов уволилась и уехала домой, узнав о размещении здесь штаба и правительства. До прихода Йохана уроки вели директор и другие учителя по очереди.

Слова директора про «спасителя» не были преувеличением.

— Так что придется вести и другие предметы. Чтение, Закон Божий, даже географию...

Первые два еще ладно, но география...

— Будет тяжело.

— Зато зарплата и паек больше, так что это к лучшему. Может, Бог мне помог. Директор не повесил на меня математику и естествознание, это точно знак свыше.

Мне нравится, что Йохан умеет смеяться над трудностями.

— Учитель Леннер, вы ведь могли бы преподавать и рисование.

— Фрау Леннер, если не хотите стать вдовой, умоляю, не говорите об этом директору.

Недавно я была разочарована отсутствием у него амбиций, но ведь именно эта способность молча и без жалоб делать свое дело — и есть его очарование.

Мы проговорили весь обеденный перерыв и вышли из школы за десять минут до звонка. Достаточно было проводить меня до выхода, но Йохан хотел проводить до дома.

До дома пять минут ходьбы. До урока меньше десяти. Ему придется бежать обратно. Нельзя.

— Йохан, я не первоклашка, которую нужно водить за ручку.

Мое упрямство победило, но Йохан настоял на том, чтобы перевести меня через дорогу перед школой.

В основном здесь ездили повозки, иногда военные машины, но сейчас двухполосная дорога была пуста. Переведя меня на другую сторону, Йохан наказал:

— Ты устала с самого утра. Ужин приготовлю я, так что дома не работай, отдыхай. Можешь даже вздремнуть.

Но я намусорила на кухне, пока готовила обед, надо убрать. Йохан, словно прочитав мои мысли, добавил:

— Кухню оставь как есть. Я уберу. И даже не думай мыть котелок. Это моя работа.

Он и так отчитал меня за то, что я таскала тяжелый котелок без него. Если он будет делать за меня всё тяжелое, как я накачаю мышцы, чтобы расколоть десять поленьев?

— Обещай, Лизе.

— А что будет, если нарушу, учитель Леннер?

— Получишь очень суровое наказание.

— Положите на колено и отшлепаете?

— Это слишком мягко для такого проступка.

— Тогда не выпустите из постели все выходные...

— Перепишешь Библию пятьдесят раз. От Ветхого Завета до Нового.

— ...Учитель Леннер, вы действительно жестоки.

Даже услышав от жены, что он жесток, Йохан широко улыбнулся, довольный. И с этой «жестокой» улыбкой на губах несколько раз нежно поцеловал мои руки.

Какой плохой учитель.

Глава 35

К тому же Йохан — опытный педагог.

«Я не смогу переписать Библию пятьдесят раз».

Вернувшись домой, я, как прилежная ученица, сразу легла отдохнуть. Усталости я не чувствовала, но, видимо, она накопилась — стоило голове коснуться подушки, как я провалилась в сон.

И в следующий момент я оказалась намного моложе и ниже ростом. Вместо старого свитера мужа и поношенной юбки на мне была ослепительно белая блузка и длинная черная юбка до щиколоток, а на шее повязан темно-зеленый галстук.

«Это же... школьная форма?»

Другие девочки вокруг были одеты так же. Значит, я снова ученица.

«Неужели посещение школы вызвало воспоминания о моих школьных годах?»

Судя по всему, во сне была большая перемена. Я сидела в школьном саду в кругу ровесниц, мы обедали и болтали. Но я смотрела на шевелящиеся губы подруг и ничего не понимала.

Почему-то я не слышала ни звука, словно уши были заложены водой. Я хотела что-то сказать, но в этот момент...

— Дэйна!

Женский крик отчетливо прорезал тишину. В то же мгновение я проснулась в своей съемной квартире. Сон исчез, но голос все еще звучал в ушах.

— ...Дэйна?

***

«Дэйна... Дэйна...»

Был ли этот сон игрой моего подсознания или возвращением утраченных воспоминаний?

Если это фантазия, значит, имя Дэйна засело у меня в голове настолько глубоко, что я слышу его даже во сне?

«Лучше бы так».

А если это воспоминание, значит, мне не показалось, когда я услышала это имя. И если этот сон — осколок памяти...

«Значит, я знала ту женщину, которую мой муж звал в постели?»

Во сне кто-то позвал Дэйну, глядя в нашу сторону, и несколько девочек обернулись. Была ли Дэйна среди нас? Кто из них Дэйна?

Я пыталась вспомнить лица девочек, но сон уже давно улетучился.

Нет, это просто бессмысленный сон...

— О чем задумалась так глубоко, что аж в ступор впала?

— Ох...

Голос майора над самым ухом заставил меня вздрогнуть. Я почувствовала его присутствие прямо за спиной.

— Можно было бы войти сзади, а ты бы и не заметила.

Оказавшись в ловушке между кроватью и его массивным телом, я выронила простыню и сунула руку в карман.

— Чего дергаешься... Если бы я хотел тебя трахнуть, я бы уже прижал тебя к кровати без предупреждения.

К счастью, стрелять не пришлось. Майор отошел, открыл шкаф и сбросил халат.

— Так о чем ты так глубоко задумалась, скажи-ка?

Я снова подняла упавшую простыню и расправила её.

— Думала, что приготовить на ужин.

— Не ври. У тебя было не такое лицо.

Кто бы говорил про вранье. Как он мог видеть мое лицо, стоя сзади?

— О чем можно думать, меняя постельное белье?..

Я думала, сейчас снова польются пошлости, но...

— Вспоминала, что вытворяла с мужем прошлой ночью? Если даже утром смакуешь подробности, значит, было весело?

Как и ожидалось, ничего нового.

— Нет? Неужели не было? Почему?

Я молча продолжала застилать постель, и он снова начал выставлять Йохана импотентом.

— Будь я твоим мужем, отправляя тебя к типу, который только и мечтает затащить тебя в постель, я бы накачал тебя своей спермой под завязку. Представь: он наконец-то добрался до заветной дырочки, а оттуда течет моё семя. Весь аппетит бы пропал.

В отличие от вас, Йохан — достойный мужчина.

Он не «домогается» женщин так вульгарно, а ухаживает романтично и благородно.

«Любимая, какой цветок ты хочешь сегодня?»

Зимой цветов не было, но Йохан все равно дарил их мне. Рисовал. И писал стихи о любви.

Чем больше я узнавала этого вульгарного майора, тем больше убеждалась, что мне невероятно повезло с мужем и что у прежней меня был отличный вкус.

Да, леди, которой я была, не выбрала бы мужчину с сомнительным прошлым. Йохан не из тех, кто запутывается в связях. Значит, Дэйна — плод моего воображения.

«А что, если я отбила Йохана у Дэйны?»

Внезапно пришла в голову дикая мысль. Дикая, но не невозможная, поэтому я не смогла сразу её отбросить.

«...Способна ли я увести мужчину у другой?»

Ответа не было. Сейчас я бы сказала «нет», но я не знаю ту, прежнюю себя.

«Нет. Быть того не может».

Посмотрев на ситуацию глазами Йохана, я нашла ответ. Если бы он все еще любил ту женщину настолько, чтобы звать её во время секса со мной, смог бы он относиться ко мне с такой любовью? Я бы на его месте ненавидела разлучницу. Но в Йохане нет и тени ненависти ко мне.

Значит, Дэйна — это всего лишь фантазия, рожденная моей неуверенностью или поврежденным мозгом.

«А что, если она умерла, и он женился на мне?»

Стоило отбросить одну мысль, как появлялась другая. Куда меня занесло? Романы сочинял не майор, а я.

— Фух...

Надо скорее закончить уборку. Я вздохнула и наклонилась, чтобы поднять с пола брошенный халат. В этот момент майор, зашнуровывавший сапоги, замер и сказал то, что офицеру говорить не пристало:

— Надеюсь, война не кончится до лета.

Мне стало интересно почему, но я промолчала. Причина наверняка была грязной.

— Хочу увидеть, как ты наклоняешься передо мной в летней блузке с глубоким вырезом.

Мои предчувствия насчет майора всегда сбываются.

— Всё будет видно. Если повезет, даже соски. Тогда я пойду к твоему мужу и скажу: твоя жена показала мне грудь.

Майор хихикал, представляя эту сцену.

— Твой муж, конечно, разозлится и скажет, что этого не может быть. А я назову ему точное количество родинок на твоих сосках, и он заткнется.

На моей груди нет родинок. Я проигнорировала его фантазии и подняла тапочки, которые он швырнул. Снова пришлось наклониться.

— Лизе Айнеман, ты хочешь, чтобы война скорее закончилась?

Вдруг спросил он. Очевидный вопрос, но я не ответила.

«Это ловушка».

Ловушка, чтобы снова втянуть меня в пошлый разговор.

— Почему молчишь? Неужели не хочешь конца войны? Хочешь, чтобы твоя семья, соседи, соотечественники продолжали гибнуть?

Но майор не собирался меня отпускать. Он решил загнать меня в угол.

— Желаешь поражения Хайланда? Лизе и Йохан Леннеры — предатели родины?

— Нет, господин майор.

Раз он затронул Йохана, я не могла молчать.

— Тогда повторяй: фолклендцы — это отродье дьявола, совокупившегося со свиньей.

Я тоже считала фолклендцев дьяволами, но повторять эти слова было противно. Словно я извергала нечистоты ртом.

— Фолклендцы — это отродье дьявола, совокупившегося со свиньей.

Но если я буду медлить, он снова обвинит нас в измене, так что пришлось послушно повторить мерзость. Майор долго смотрел на меня, а потом спросил:

— А Хайланд?

— Страна Божья, да пребудет вечно в славе Его.

Я процитировала девиз, начертанный под гербом страны. Майор смотрел на меня, ставшую покорной, с вожделением, облизнулся и спросил:

— Лизе Айнеман, если ты истинная патриотка, готова ли ты сделать всё, чтобы война закончилась до лета?

Я видела насквозь этого похотливого зверя, притворяющегося патриотом, и понимала, к чему он клонит, но не могла не ответить.

— ...Да.

— Пожертвовать своим телом.

Я прикусила губу и ответила:

— Да.

Майор откинулся на спинку стула, подпер подбородок рукой и уставился на меня, словно собираясь насладиться зрелищем. А затем, откровенно глядя на мою грудь, приказал:

— Покажи грудь.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 120 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 36

— ......

Я не повиновалась приказу, продолжая смотреть на майора.

— Чего ждешь? Сама же сказала, что готова пожертвовать телом ради скорого конца войны. Я не прошу тебя отдать всё тело, а всего лишь показать грудь. И даже этого жалко? Предательница.

Если я не покажу грудь офицеру, я предательница. Видимо, война не заканчивается именно потому, что в верховном командовании сидят люди, у которых мозги находятся на кончике члена.

— Вы хотите сказать, господин майор, что если я покажу вам свое тело, война закончится раньше?

Майор попытался что-то сказать, но я не дала ему вставить слово.

— Значит, вы намеренно затягиваете войну, которую можно было бы закончить раньше, и обрекаете миллионы граждан на смерть и страдания только ради того, чтобы увидеть грудь замужней женщины? Кто же тогда настоящий предатель родины?

— ......

Блеск в глазах майора, которому так нравилось издеваться надо мной, померк. Он нахмурился и достал сигарету.

— Глупая баба, а иногда строишь из себя умную.

Я продолжила уборку, прерванную майором, а он принялся за свое обычное занятие, когда я затыкала ему рот и портила настроение.

— От одного раза не убудет. Эгоистка. Один солдат рассказывал, что, когда он уходил на фронт, самая красивая девушка в деревне лишила его девственности в благодарность за то, что он идет её защищать. А ты, живая только благодаря мне, даже спасибо сказать не можешь.

Словесный понос.

— Господи, пошли изобилие на столы всех хайландцев, но пусть на столе четы Леннер будет только пыль. Эта женщина еще недостаточно наголодалась, раз не хочет раздеваться.

Господи, почему Ты приделал ему задницу вместо рта?

— Хм...

Теперь он смотрел на меня прищурившись, делая руками движения, будто мнет что-то в воздухе. Оценивал размер моей груди.

— Плохо, если от голода она уменьшится... Хотя нет. Ты и сейчас худая, а грудь большая. Значит, даже если похудеешь, сиськи останутся.

— ......

— В тот раз в лесу, когда ты стонала под мужем, я кое-что разглядел в просвет одежды.

Значит, он все-таки видел? Я занервничала, но постаралась не подать виду. И правильно сделала, судя по его следующим словам.

— Но руки твоего мужа всё закрывали. Вцепился, как в своё, и не отпускал.

Цок. Майор разочарованно причмокнул.

— Я ждал, когда ты начнешь раздеваться, но ты остановилась.

Какое счастье.

— А я так надеялся. Сиськи большие, интересно, соски тоже большие?

Говорит как фермер, выбирающий корову.

— Бывает, сиськи огромные, а соски — с мизинец. Сосать нечего, тьфу. Хм, а у тебя как? Торчат, чтобы удобно было сосать? Если стесняешься сказать, покажи на пальцах, какой толщины.

Теперь даже когда майор выливал на меня ушаты грязи прямо мне в лицо, я не чувствовала стыда, только скуку.

— Ни один мускул на лице не дрогнул. Тьфу, скучно.

Цель майора — моя реакция. Сегодня я не реагировала, и он сам угомонился.

— Принесла сочинения учителя Леннера?

— Нет.

— Почему? Он запретил?

Да, потому что твои намерения кажутся подозрительными.

— Я искала, но не нашла ни одного его сочинения.

— Тогда хоть переписанные тексты или заметки.

Требовать то, что даже не является его сочинением, еще подозрительнее. Что он собирается с этим делать?

«Может, собрать образцы почерка?»

Как только эта мысль пришла мне в голову, я начала подозревать, что майор хочет подделать почерк Йохана, чтобы что-то сфабриковать.

— Этого тоже нет. Бумага дорогая.

— У меня в кабинете полно лишней, дать?

Какой настойчивый.

— Если дадите, с радостью приму.

Я не стала отказываться, чтобы не вызвать подозрений, что специально не приношу тексты.

— Взамен принеси писанину мужа.

— Но зачем вам так нужно рекомендовать моего мужа в спичрайтеры к канцлеру? Вам же нет выгоды от того, что мой муж сделает карьеру.

— Как это нет выгоды? Если твой муж разбогатеет и бросит тебя ради молоденькой жены, ты перестанешь быть личным туалетом Йохана Леннера и станешь общественным. Когда дверь откроется, я тоже зайду справить нужду.

Ложь.

— Хорошо, я принесу.

И это тоже ложь.

***

Каждый раз после визита к майору мне казалось, что мои уши осквернены. Сегодня я шла в церковь, чтобы омыть их святой водой, но на полпути свернула, обнаружив нечто более священное.

— Кто находит удовольствие в зле, а не в добре...

Спустя некоторое время я сидела на корточках под окном класса Йохана, вслушиваясь в его мелодичный голос, доносящийся через щель.

— Кто чаще говорит ложь, чем правду, того Господь...

Это урок Закона Божьего? Слушая его красивый, правильный голос, я чувствовала, как смывается вся грязь, осквернившая мои уши. На душе стало легко и светло, и я невольно вздохнула.

«Надо делать так почаще».

Приходить каждый обед неприлично, да и Йохана это может поставить в неловкое положение. Но вот так, тайком послушать его голос, когда захочется, — почему бы и нет? Если меня не поймают.

— ...Немного поспишь, немного подремлешь, немного сложишь руки, чтобы полежать, — и придет, как прохожий, бедность твоя, и нужда твоя, как разбойник.

Точно проповедь священника. В сон клонит. Я невольно закрыла глаза...

Шурх.

Звук шагов заставил меня распахнуть глаза.

— Ох...

Если бы я не зажала рот рукой, меня бы услышал не только директор, но и Йохан.

— Фрау Леннер? Что вы тут делаете?

Директор, появившийся из-за угла, подошел ко мне. К счастью, он говорил тихо, но он шел прямо мимо окна класса Йохана. Изнутри должно быть отлично видно, как директор разговаривает с кем-то под окном.

«Йохан, пожалуйста, не выглядывай».

Я поспешно оттолкнулась от стены и выпрямилась. Со стороны я, наверное, выглядела странно.

— Я не сумасшедшая, господин директор.

Я прижалась спиной к стене и попятилась от окна, шепча оправдания приближающемуся директору.

— Знаю. Вы жена учителя Леннера.

— И не ревнивая жена, пришедшая следить за мужем.

Только отойдя на расстояние, с которого меня не было видно из окна класса, я остановилась и повернулась к директору.

— Просто проходила мимо и захотела услышать голос мужа. Это в первый раз, я не делаю так каждый день.

Я хотела делать так каждый день, но меня поймали в первый же раз, так что теперь не получится.

К счастью, директор, похоже, не счел меня странной. Спросил, как давно мы женаты, и, узнав, что недавно, добродушно рассмеялся, сказав, что в это время молодоженам всегда не хочется расставаться.

— Пожалуйста, не говорите Йохану.

— Бесплатно?

Я пошарила в карманах, но там были только револьвер и кошелек. Никаких сладостей.

— Ох, сегодня у меня нет взятки.

— В кабинете директора этого добра навалом. Если не спешите, может, выпьете чаю со скучающим директором? Сегодня никого не выгнали из класса, так что мне нечем заняться.

— Почту за честь.

Слова о том, что в кабинете полно сладостей, оказались правдой. Директор сказал, что родители и ученики часто приносят угощения. А он раздает их другим родителям и ученикам. Я слушала его рассказы, жуя печенье с медом вместо дефицитного сахара.

— Учитель Леннер тоже скоро начнет приносить домой всякую всячину. Народ у нас щедрый. До войны бывало, я уходил домой с корзиной яблок и тремя мешками картошки, хо-хо.

От разговоров о щедрости местных жителей директор плавно перешел к тому, как мы, городские, приживаемся в деревне.

— Я, как коренной житель, горд тем, что вы решили обосноваться здесь навсегда, хо-хо. Но не скучаете ли вы по городской жизни?

— А... ну... я ведь ничего не помню, так что...

Разговор естественным образом перетек к моей амнезии. К счастью, директор был тактичным человеком. Он не стал слишком углубляться в подробности, задал пару вежливых вопросов и сменил тему.

— ...Так что сейчас я домохозяйка, и четыре-пять раз в неделю хожу убираться в бункере.

— А, моя жена и невестка тоже там убираются.

Значит, директор знает, что меня вызывает майор Фелькнер. И наверняка слышал слухи о том, что я с ним сплю.

— Если встретите их, пожалуйста, не говорите ради сохранения моей шевелюры, что я весь день бездельничал в теплом кабинете.

Но он тактично обошел эту тему, делая вид, что ничего не знает. Опытный, проницательный и добрый человек.

Я расслабилась, и за одной чашкой чая последовала вторая, третья... Мы увлеклись беседой.

Вжи-и-ик.

Снаружи послышался шум двигателя, шуршание шин и визг тормозов.

«Машина в школе?»

Директор, видимо, уже догадался, в чем дело. Он коротко цокнул языком, поставил чашку и подошел к окну. Я подошла следом и увидела роскошный лимузин, остановившийся перед зданием.

Глава 37

Машины в этой глуши водили только обитатели бункера. Водитель, который поспешно выскочил, чтобы открыть заднюю дверь, был одет в офицерскую форму.

«Если даже водителем работает офицер, значит, пассажир очень высокого ранга».

Однако из машины вышли женщина лет тридцати в шубе и с ярким макияжем и мальчик лет семи. Мальчик, с напомаженными волосами и в слишком дорогом для школы шерстяном костюмчике, выглядел так, словно собрался на светский прием.

Видимо, жена и сын высокопоставленного офицера. Я слышала, что некоторые чиновники и военные, укрывшиеся в бункере, привезли с собой семьи.

— Не знала, что дети из бункера тоже ходят в эту школу.

— В бункере детей мало, школу открывать ради них нет смысла. А так как их всего по одному-два на класс, нам не составило труда принять их.

Директор коротко объяснил ситуацию и отвернулся от окна.

— Пришел родитель, мне нужно выйти.

— Тогда и я пойду. Спасибо за чай и приятную беседу.

— И вам спасибо, фрау Леннер. До встречи.

Попрощавшись, я вышла из кабинета директора и увидела, что дама с ребенком уже в здании. Точнее, дама тащила упирающегося мальчика за шиворот, как нашкодившего щенка. Директор, привыкший к этой сцене, невозмутимо поздоровался.

— Доброе утро, фрау Хильдебрандт.

— Доброе утро, господин директор.

Дама отпустила мальчика и вернула приветствие с элегантной улыбкой. И тут же с суровым лицом отчитала сына, потиравшего шею.

— Томас, поздоровайся с директором.

Мальчик не поздоровался. Он попытался убежать, но офицер, стоявший позади, поймал его, ясно давая понять, что мальчик не рад видеть директора.

Дама, смутившись, снова потащила ребенка. Она остановилась перед дверью класса Йохана.

«Значит, этот мальчик — ученик Йохана».

Дама схватила за плечи снова пытавшегося сбежать сына и, глядя ему в глаза, сказала:

— Если не хочешь в школу, скажи, что не хочешь.

Это звучало и как приказ, и как мольба. Странно.

— ......

Мальчик был не менее странным. Ему сказали, что если он откажется, то может не идти, но он молчал, сверля мать взглядом. Дама смотрела на него в ответ, на мгновение ее лицо исказилось, словно она готова была расплакаться, но тут же стало снова суровым.

— Значит, молчание — знак согласия. Заходи. Немедленно.

Мальчик не сдвинулся с места, и в итоге дама постучала в дверь и втолкнула его в класс. Едва дверь закрылась, она устало вздохнула. Директор подошел к ней и что-то сказал. Я не расслышала, но, кажется, это были слова утешения.

Мне показалось, что это не просто обычный ребенок, который не хочет в школу. И тут я поняла: мальчик не произнес ни слова.

«Может, он немой?»

Вечером я спросила у Йохана:

— Что с мальчиком по имени Томас Хильдебрандт?

— Откуда ты знаешь Томаса, Лизе?

Из-за этого вопроса мне пришлось признаться, что я тайком приходила в школу. Йохан долго отчитывал меня за то, что я не дождалась перемены и ушла, не показавшись ему, и только потом я получила ответ.

— Он не немой. Он просто не говорит.

— Не говорит, но не немой?

— Он может говорить, но не хочет.

Оказалось, мальчик молчит только вне дома. Дома он не разговаривает с отцом, но с матерью и сестрой болтает без умолку.

— Фрау Хильдебрандт очень переживает, что из-за молчания его считают умственно отсталым, хотя он очень смышленый.

— Конечно, она переживает.

Каково ей, наверное... Теперь я понимала её резкое и отчаянное поведение.

— А причина известна?

— Точно не знаю, он ведь молчит, но, похоже, он боится мужчин.

Осенью, когда он только пришел в школу, он хоть и молчал, но ходил на уроки каждый день. Класс вела женщина. Но как только она уволилась, он перестал ходить.

— Даже если приходит, норовит сбежать, стоит учителю отвернуться. Поэтому теперь адъютант его отца дежурит у двери до конца уроков.

— Боже мой...

— Сегодня он тоже попытался сбежать, как только увидел меня.

Кажется, я видела этот момент. Когда фрау Хильдебрандт втолкнула его обратно и захлопнула дверь. Бояться даже такого мягкого человека, как Йохан...

— Если он так боится мужчин, наверное, у него есть плохие воспоминания?

— Скорее, дело в отце. Сегодня я разговаривал с фрау Хильдебрандт, и у меня сложилось такое впечатление.

Отец мальчика — генерал армии, второй человек в штабе. И семья у них потомственных военных. Этого достаточно, чтобы представить атмосферу в доме.

— Дом как казарма.

— Наверное. К тому же Томас — единственный сын, и его судьба была предрешена с рождения: стать блестящим офицером, как отец.

Но мальчик робкий, и, видимо, у него были конфликты с отцом. А теперь еще и переезд в бункер, кишащий страшными солдатами.

— Бедный ребенок. Что же делать... Ты должен показать ему, что не все мужчины страшные.

— Не знаю, откроется ли он мне, но я постараюсь.

— Кстати, тебе тоже не позавидуешь. Трудный ученик в первом же семестре...

— Он не трудный. Проблем не создает, просто молчит и пытается сбежать по-тихому. А так — тихий и смирный ребенок.

— Это хорошо.

— Трудная работа у тебя.

— У меня? Я просто убираюсь и вяжу, пропуская мимо ушей болтовню майора.

Я солгала, чтобы успокоить его, и тут же почувствовала укол совести, поэтому сменила тему.

— Ах, да! У меня есть подарок.

— Подарок?

Я указала на стопку бумаги у дивана.

— Майор дал мне кучу бумаги.

Майор действительно дал бумагу. Видимо, опасаясь утечки информации, он дал только чистые листы, ни одного исписанного.

— Просто так дал?

В голосе Йохана звучало недоверие. Он успокоился, узнав, что платой должны стать его сочинения, но всё равно выглядел обеспокоенным.

— Сказал, что если ты добьешься успеха, то бросишь меня, поэтому он помогает тебе.

— Чушь какая.

— Я тоже так думаю. Не знаю точно, зачем ему твои тексты, но лучше не показывать ему твой почерк. Я придумаю отговорку.

— Спасибо. Тебе приходится нелегко.

Йохан поцеловал меня и встал, подходя к дивану.

— Но он дал так много...

Стопка бумаги, которую Йохан поднял одной рукой, была толщиной больше моей ладони. Видимо, солдат, получивший приказ, перестарался. В любом случае, теперь у нас было полно бумаги.

— Отлично. Как раз бумага была очень нужна.

У многих детей не было денег на тетради, они писали мелом на грифельных досках.

Вечером мы сшивали листы нитками, делая тетради, и смеялись, представляя радостные лица детей. А потом вместе проверяли сочинения, представляя их кислые мины при получении оценок, и снова смеялись.

Проведя вечер за подготовкой к урокам, мы рано легли спать. Я думала, что всё обошлось, но Йохан, обняв меня так, что я не могла сбежать, задал вопрос, которого я избегала.

— Зачем ты приходила слушать мой голос? Ты же можешь слышать его каждый день, он принадлежит тебе. Зачем красться, как вор?

— Я же не могла ворваться посреди урока с криком: «Любимый, я пришла послушать твой голос! Не обращай на меня внимания, продолжай!»

Вопросов было два: зачем пришла и зачем подслушивала. Я ответила только на второй и поспешила перевести тему, пока он не повторил первый.

— И надо же было попасть именно на урок Закона Божьего. У тебя голос и так спокойный, как у священника, а тут еще и тема такая... Я почувствовала себя как в церкви на проповеди и задремала, слушая про то, что лень ведет к бедности. И тут меня застукал директор.

Наговорила лишнего от нервозности. Выглядело, наверное, подозрительно, но Йохан молчал. Я думала, он просто слушает, но...

Глава 38

— ......

Даже когда я замолчала, он ничего не сказал.

— Йохан?

— Да?

— Ты спишь?

— Да.

— Как спящий может отвечать?

— Во сне разговариваю?

Хех. Мы оба рассмеялись.

— Йохан, скажи честно, о чем ты думал втайне от меня?

Я шутливо оттолкнула его, но он лишь крепче сжал объятия, прижимая меня к себе.

— Тебе настолько скучно слушать мой голос, что ты засыпаешь?

Так вот о чем он беспокоился?

— Твой голос не скучный, а убаюкивающий. Мягкий и сладкий, как колыбельная.

Я закрыла глаза и прижалась ухом к его груди, торопя его.

— Скажи что-нибудь.

Слушать его голос, прижавшись ухом к груди, еще приятнее — низкий тембр вибрирует глубоко внутри.

— Что ты хочешь услышать?

Мне уже хорошо. Но моменты заканчиваются слишком быстро. Нужна долгая история.

— Может, почитаешь Библию?

Библия бесконечна. И для набожного Йохана это должно быть в радость.

— Лучше не это...

Но Йохан не горел желанием. Странно.

— Я прочитаю тебе стихотворение.

— Хорошо.

Я была готова слушать даже инструкцию по применению мыла, лишь бы ее читал Йохан. Но он не начал сразу. Его грудь трижды глубоко поднялась и опустилась, прежде чем он прошептал первую строку голосом, полным глубокой печали.

— Забудь, как цветок забывается.

Большой палец Йохана погладил серебряную незабудку на моем медальоне.

— Забудь, как огонь, что золотом когда-то горел. Забудь навсегда, навсегда.

Я слушала и удивлялась. Раньше Йохан переписывал для меня только полные надежды стихи о любви. Почему же сейчас он читает такое грустное стихотворение?

— Если кто-то спросит, скажи, что давно, очень давно всё забыла.

Его голос звучал так, будто он сам погружен в печаль. Я хотела спросить, случилось ли что-то плохое, но если он читает это стихотворение, чтобы забыться, стоит ли спрашивать?

— Как цветок, как огонь, как шаги, занесенные снегом давным-давно, скажи, что всё забыла.

Пока я колебалась, короткое стихотворение закончилось. Но Йохан продолжил.

— Забудь. И цветок, и огонь, и меня, и себя — всё забудь.

Теперь это звучало не как стихи, а как мольба, обращенная ко мне. Не в силах противиться этой печальной и отчаянной просьбе, я провалилась в сон, словно забыв обо всем.

«Ты до сих пор не можешь забыть Дэйну».

Я проснулась от голоса другого мужчины.

«...А?»

Нет, я не проснулась. Я открыла глаза, но была не дома, не в объятиях Йохана. Йохан стоял поодаль от меня. Рядом с другим мужчиной, которому принадлежал голос.

«Мне снится сон?»

Во сне я подслушивала разговор Йохана с незнакомцем.

«Кажется, я снова слышала имя Дэйна...»

...Подумала я, когда услышала ответ Йохана.

«Забыл. Уже давно».

«Нет. Не забыл. Зачем тому, кто забыл, вмешиваться в наши отношения?»

«Я не вмешивался. Я просто поддержал её как друг».

«Друг Дэйны?»

Мужчина усмехнулся.

«Ты никогда не был ей другом, что ты несешь? Ты с самого начала смотрел на нее как на женщину, и сейчас смотришь. Очнись. Дэйна — моя женщина. Тебе не стыдно с твоим-то положением зариться на чужую женщину?»

Мужчина безжалостно нападал на Йохана, а тот лишь молча слушал, сверля собеседника ледяным взглядом.

«Это последнее предупреждение. Забудь о своих чувствах к Дэйне».

Йохан, молчавший до этого, открыл рот, словно чаша его терпения переполнилась после «последнего предупреждения». Я так хотела услышать, что он скажет, но именно в этот момент проснулась.

— Забудь всё. Оставь только ту любовь, что нельзя забыть.

Йохан прошептал это, целуя меня в макушку. Он не знал, что я проснулась. И не мог знать.

Потому что я замерла, едва проснувшись.

Его объятия казались чужими. Йохан был не таким, как перед сном. Образ Йохана из сна, любившего чужую женщину и оттого казавшегося далеким, наложился на образ Йохана, который клялся в любви только мне.

«Глупая, это всего лишь сон...»

Я снова уткнулась щекой в его грудь и закрыла глаза.

«Странный сон».

Но тут меня осенило, и я резко распахнула глаза.

«А только ли сон?»

***

Прошло уже больше полдня, как я проснулась, но сон стоял перед глазами, как живой.

«Йохан не мог забыть Дэйну?»

Чем больше я об этом думала, тем меньше это походило на сон. И дело не только в яркости образов.

Йохан любит женщину по имени Дэйна. Это безответная любовь. У Дэйны есть возлюбленный, и он предупреждает Йохана, чтобы тот не смел на неё зариться.

Даже с моим богатым воображением, могла ли я придумать такую детальную и сложную ситуацию, не имея ничего, кроме имени «Дэйна»? Это точно не просто сон.

«Если это воспоминание, значит, Йохан любил другую? И к тому же чужую женщину?»

Я мучилась этой мыслью всю ночь, ворочаясь в постели. И даже когда меня вызвали в бункер еще до рассвета, я не могла выбросить это из головы.

«Соберись».

Только оказавшись перед логовом «дикого пса», я заставила себя отвлечься.

— Сегодня можете заходить сразу.

Солдат, проводивший меня до спальни майора, бросил эту фразу и ушел. Сегодня женщина ушла рано? Хорошо бы и майора не было, но тогда бы он меня не вызвал. Я открыла дверь, ожидая увидеть привычную картину, но замерла от неожиданности.

Женщина еще не ушла.

Голая женщина лежала ничком рядом с майором, тяжело дыша, а сам майор сидел, прислонившись к изголовью, и курил. Воздух в комнате был спертым и пах потом и сексом. Видимо, они только что закончили.

Почему тот солдат сказал, что можно заходить?

— Прошу прощения.

Я в испуге попыталась закрыть дверь, но майор, стряхивая пепел, поманил меня.

— Входи.

— Нет, я подожду снаружи.

— Я сказал, входи.

Майор прорычал приказ, сверля меня взглядом. Только тогда я поняла: это не ошибка солдата. Майор специально позвал меня в комнату, где была женщина.

«...Что он задумал?»

Видимо, то, что я застыла на месте, он воспринял как неповиновение.

— Леди Лизе, мне что, выйти и затащить вас? Если вы желаете, чтобы голый мужчина тащил вас силой...

Майор откинул простыню, прикрывавшую его ниже пояса, и сделал движение, чтобы встать. В панике я выпалила первое, что пришло в голову:

— Дверь должна быть открыта.

— Оставь открытой.

Он ответил так, словно я спросила очевидную глупость. Даже не поинтересовавшись мнением женщины, чье голое тело было выставлено напоказ, так как она даже не прикрылась простыней.

— М-м...

Женщина, которая явно не спала, не возражала против открытой двери. Может, она еще не пришла в себя настолько, чтобы оценить ситуацию? Глядя на пустые бутылки на полу, я склонялась ко второму варианту.

Даже если видно только спину, каково ей будет узнать потом, что солдаты в коридоре видели её голой? Это унизительно.

Но и войти и закрыть дверь я не могла. Поползут слухи, что я присоединилась к оргии майора и этой женщины.

— Господин майор...

— Ну что еще?

В конце концов, вынужденная войти с открытой дверью, я жестами и взглядом попросила его прикрыть женщину простыней. Но для майора, для которого женщины были не больше чем свиньями в хлеву, просьба одеть свинью показалась нелепой. Он лишь фыркнул.

— Многовато требований сегодня. Я выполняю прихоти только тех сучек, которые стоят передо мной на четвереньках, задрав задницу. Я потакал тебе в последнее время, и ты решила, что я твоя собачонка? Показать тебе, кто здесь хозяин?

Майор затушил недокуренную сигарету и встал. Я в ужасе попятилась, бормоча слова, противоречащие моим действиям:

— Н-не подходите. Я зайду.

Только тогда майор усмехнулся, сел обратно и закурил новую сигарету. Я неохотно переступила порог. Из-за настороженности к майору мне приходилось смотреть на кровать.

Лицо горело, сердце колотилось. Судя по моему смущению, прежняя я, может, и видела голых мужчин, но уж точно не видела голых мужчину и женщину, лежащих вместе в постели.

«Кто вообще показывает такое другим?»

Никто, кроме этого похотливого зверя. Не знаю, зачем он это устроил, но раз он специально позвал меня, когда здесь женщина, просто так он меня не отпустит. Хоть бы эта женщина поскорее пришла в себя и ушла.

Глава 39

— М-м...

Женщина, лежавшая ближе к двери, простонала и начала приподниматься. Видимо, приходит в себя. Я начала беспокоиться за нее.

Дверь распахнута, в комнате уборщица — она наверняка испугается. Чтобы не смущать ее, я решила сделать вид, что ничего не вижу, и уже собиралась отвести взгляд от кровати, на которую смотрела из-за майора, как...

— А-а...

Женщина резко подняла голову и посмотрела прямо на меня.

— О, кто это тут у нас?

Увидев меня, она не испугалась и не попыталась сбежать. Видимо, стыд и совесть были ей незнакомы.

«Бригитта?»

Женщиной, которая провела ночь с майором, оказалась Бригитта Циммерман, жившая по соседству с фрау Бауэр. Та самая бесстыдница, которая пыталась соблазнить Йохана, а потерпев неудачу, распустила слух, что он гомосексуалист.

После того случая Бригитта сидела тихо, как мышь. Даже во время войны, когда на измены смотрели сквозь пальцы, есть границы. Пытаться соблазнить женатого мужчину — уже перебор, а мстить за отказ грязными сплетнями, которые в итоге обернулись против нее самой, выставив ее на посмешище всей долины, — тем более.

С тех пор Бригитта, чья репутация упала ниже плинтуса, почти не показывалась на людях, а после нашего переезда мы и вовсе перестали встречаться. Последнее, что я о ней слышала, — это некролог ее мужа в церковном вестнике.

Муж Бригитты погиб совсем недавно. Похороны без тела были всего пару дней назад? И вот она, едва овдовев, уже в постели другого мужчины.

Будь на ее месте другая женщина, я бы пожалела ее, вынужденную продавать тело, чтобы выжить, не успев даже оплакать мужа. Но к Бригитте жалости не было.

И не потому, что у нас плохие отношения. А потому, что Бригитта легла под майора не от безысходности, как другие.

В прошлое воскресенье в церкви фрау Бауэр рассказала мне, что происходило в доме Циммерманов.

«Пусть даже этот брак был не по любви... но человек умер... Господи, позаботься об этой несчастной душе и их ребенке...»

Оказалось, муж Бригитты вернулся домой еще прошлой осенью. Не потому, что его комиссовали по ранению, а потому, что он дезертировал.

Его семья, проявив чудеса проницательности, спрятала его в доме и никому, даже соседям, не сказала ни слова.

«А, так вот почему...»

Прошлой осенью я пару раз видела Бригитту издалека.

«У нее на лице было написано недовольство всем миром. Я думала, это от усталости из-за осенней страды».

«Ей просто не нравилось, что муж сидит дома».

Но вскоре в долине обосновался штаб, и с поздней осени начались облавы на дезертиров, перевернувшие всю округу вверх дном.

«Я только тогда узнала, что Уве всё это время был дома».

Неизвестно как, но военные узнали про него, ворвались в дом Циммерманов и забрали его. Его отправили на передовую, и меньше чем через два месяца домой вернулся только его жетон вместе с похоронкой.

«Семья Циммерманов проклинает Бригитту, называя её дьяволицей, а не человеком».

«Но ведь не она его убила».

Но, возможно, она стала причиной его смерти.

«Неужели... она?»

«Она отрицает, но кто знает. Она вела себя так, что все подумали, будто это она донесла на мужа. Эх, если не хочешь, чтобы тебя подозревали, могла бы хоть немного потерпеть...»

Я не поняла, о чем речь, пока мне не объяснили: пока семья Циммерманов рыдала над похоронкой, Бригитта собрала вещи и заявила, что уходит. «Сами растите дочь от покойника», — бросила она.

В тот день она так разругалась с родней мужа, что крики были слышны даже на ферме фрау Бауэр, и сразу же уехала к своим родителям в соседнюю деревню.

«Точно кобыла, сбросившая узду».

Я думала, она сбежит в город, о котором так мечтала. Но «кобыла» сбросила узду лишь для того, чтобы прыгнуть в постель к похотливому псу.

— Давно не виделись, Лизе.

Бригитта, голая, со следами бурной ночи на теле, поздоровалась так, словно мы встретились на улице. Наши взгляды встретились, так что сделать вид, что я не слышу, было нельзя.

— ...Давно не виделись, фрау Циммерман, о...

В тот момент, когда я назвала ее фрау Циммерман, взгляд Бригитты стал злым. Майор выпустил облако дыма и усмехнулся. Он решил, что это намеренная провокация под видом оговорки.

Но клянусь Богом, это вышло случайно. Я хотела исправиться, но не знала ее девичьей фамилии. Мое замешательство было заметно, и Бригитта, смягчившись, бросила:

— Ратц.

Крыса? Это подходит ей куда больше, чем прежняя фамилия, означающая «плотник».

— Давно не виделись, фройляйн Ратц.

Бригитта криво усмехнулась. Она, видимо, решила, что я подчинилась ей, просто исправив ошибку. Неприятно. Но следующая ее фраза была еще неприятнее.

— А ты всё еще фрау Леннер?

«Всё еще»? Что она имеет в виду?

— Видимо, молодость и ум мужа не помогают? Раз он не может помешать своей драгоценной женушке бегать в спальню к другому мужчине.

Неприязнь сменилась тревогой.

Интуиция подсказывала: она распустит слухи обо мне и майоре. Придумает то, чего не было. Йохан не поверит ее сплетням, но...

«Если Йохан узнает, что это правда — что меня вызывают в спальню майора, будет беда».

А если Бригитта узнает, что Йохан еще не в курсе, будет еще хуже. Она может побежать к нему и рассказать. Нет. Она может шантажировать меня этим.

Лучше всего было бы не связываться с ней, а во-вторых — скрыть от нее, что я здесь убираюсь. Но оба варианта уже провалены. Мы встретились взглядами, и я уже вошла в эту спальню.

«Что теперь делать?»

Хочется уйти, но тогда майор может погнаться за мной. Голый. На глазах у всех. Это будет выглядеть так, будто он тащит меня насиловать. И никто мне не поможет.

В голове стало пусто. Бригитта смотрела на меня, застывшую в нерешительности, с насмешкой и продолжала поливать грязью Йохана.

— Ну да, он же не военный, а всего лишь учителишка, откуда у него сила?

С этими словами она подползла к майору и положила голову ему на грудь. Словно она — его жена. На мгновение я даже забыла о своих страхах.

«...Неужели у них всё так серьезно?»

Я моргнула от удивления, а майор вынул сигарету изо рта и ухмыльнулся. Похоже, и правда серьезно.

«Ну и отлично. Может, он теперь отстанет от других женщин? И от меня тоже? Но зачем он позвал меня сегодня?»

Майор, пристально смотревший на меня, вдруг нахмурился. Резко оттолкнув Бригитту, он накинул халат. Выходя из спальни, он бросил приказ:

— Пока меня нет, не вздумайте сбежать, как крысы.

Он не уточнил, кому адресован приказ — мне или Бригитте.

Бригитта, видимо, решила, что «крыса» — это я. Она села на место майора, достала сигарету из его пачки и закурила. А затем кивнула на беспорядок, который они устроили за ночь.

— Чего застыла? Убирай давай.

...Она что, обращается со мной как со служанкой?

Бригитта вела себя так, словно она — аристократка, а я — прислуга. Хотя она — женщина, продающая тело солдату, а я — уборщица, пришедшая убирать следы, так что классовой разницы между нами нет.

Вообще-то, мы никогда не были разного сословия, так что между нами не было классовой пропасти. Конечно, это только мое мнение, а Бригитта, наверное, всегда считала меня, городскую, выше себя. А теперь в ее воображении мы поменялись местами.

«Невероятно».

С чего бы мне выполнять ее приказы? Я стояла и смотрела на нее с недоумением.

— Не будешь убирать? Хочешь нарушить приказ о мобилизации? Наказания не боишься?

Теперь она вела себя так, будто сама стала офицером.

«Она что, действительно кто-то для майора?»

Кольца на руке нет, значит, не жена и не невеста, но может быть постоянной любовницей. Если так, то ссора с ней может усложнить мне жизнь.

Придя к выводу, что придется подчиниться, я, подавив гнев, начала уборку.

«Это всё равно моя работа».

Я пыталась убедить себя, что делаю это не по ее приказу, чтобы хоть как-то сохранить гордость, но...

Глава 40

— Подними.

Бригитта продолжала унижать меня, обращаясь как со служанкой. Я собрала её одежду, разбросанную по полу, отряхнула, аккуратно сложила и положила на стол. Но она не унималась.

— Пить хочу. Принеси чаю. Черный, три ложки сахара.

Я без возражений отправилась выполнять приказ. Повод хоть ненадолго выбраться из этого логова псов был как нельзя кстати.

Мой шаг, быстрый до этого, замедлился, как только я оказалась в коридоре. Я нарочито медленно брела на кухню, когда...

— А!

Кто-то схватил меня за руку сзади и резко развернул.

— Ох...

Увидев майора, только что вышедшего из душа, я снова вздрогнула. Но не от его вида, а от того, что он меня коснулся. Раньше он сотни раз раздевал меня словами, но пальцем не трогал.

— Господин майор, отпустите.

— Крыса, я же велел не сбегать.

В итоге, если я сбегу, именно я буду той крысой, за которой погонится гончая.

— Фройляйн Ратц попросила чаю, я просто шла на кухню.

Майор нахмурился, прищурился и, просканировав меня взглядом, отпустил руку.

— Три минуты. Если не вернешься, пеняй на себя. Я найду тебя, где бы ты ни была, и потащу обратно. Голым.

За что мне это наказание в виде бешеного пса?

Проклиная тот день прошлой осенью, когда я вызвалась помочь на винодельне, я заварила чайник и вернулась в спальню. Бригитта всё так же сидела на кровати, прикрывшись лишь простыней, а майор стоял у шкафа, застегивая брюки. Собирался на службу.

«Странно...»

Обычно перед уходом он выпроваживал женщин. Но Бригитту не выгнал.

«Значит, она действительно его любовница».

Придя к такому выводу, я налила чай и подала Бригитте. Она сделала глоток и с грохотом вернула чашку на блюдце, которое я держала.

— Горячий же!

Из-за резкого движения чай выплеснулся, едва не ошпарив мне руку.

— Ах...

— Ты что, решила сварить мне язык?

Бригитта начала отчитывать меня, как провинившуюся служанку. Я молчала, не имея возможности сварить ее язык на самом деле. Майор, перестав одеваться, бросил на нас суровый взгляд. Я думала, сейчас и он начнет орать, что я обожгла его драгоценную любовницу.

— Держи.

Но он достал из бумажника три продуктовые карточки и швырнул их. Не мне, а Бригитте. Мы обе опешили. Майор равнодушно отвернулся и бросил:

— Сойдет. Можешь идти.

Это была плата.

«Значит, не любовница?»

Увидев мое лицо, Бригитта тут же подобрала карточки с грязной простыни и расплылась в улыбке.

— Пригодятся. Спасибо, Дитрих.

Она назвала его по имени и потянулась обнять. Значит, не плата...

— Ах...

Пока я гадала, кто они друг другу — любовники или клиент и проститутка, майор дал ответ действием. Он схватил Бригитту, льнувшую к нему, за волосы и швырнул лицом в подушку.

— А-ах!

Но этим дело не ограничилось. Он расстегнул брюки, достал член и с размаху вонзил его в Бригитту, оказавшуюся на четвереньках.

Шлеп-шлеп-шлеп.

Звуки ударов плоти о плоть больно резали слух. Майор, прижимая голову женщины к кровати, грубо двигался и цедил сквозь зубы не менее грубые слова.

— Сучка, как смеешь называть хозяина по имени? Собака не понимает человеческого языка? Забыла, что я тебе говорил? Придется учить тебя, как псину?

— П-простите. А, а-а, п-простите, господин майор. А-а-а!

Бригитта то скулила от боли, то стонала от удовольствия.

Передо мной двое людей, тяжело дыша, спаривались, как кобель с сукой. И дело не только в позе. То, как они совокуплялись на глазах у постороннего, не обращая ни на что внимания, было поистине скотским.

Дзынь!

Чашка выпала из моих рук и разлетелась на осколки. Этот звук вывел меня из ступора. Я развернулась и бросилась к двери, спотыкаясь на бегу, когда в спину ударил грозный окрик майора.

— Лизе Айнеман! Куда собралась! Ко мне!

Он подозвал меня, как собаку. Хотя сам, не прекращая ритмично двигать бедрами и сверлить меня взглядом, больше походил на пса.

Заставляет смотреть на это. Он точно бешеный.

— Я н-не убегаю...

Дрожащей рукой я указала на разбитую чашку.

— Я... з-забыла тряпку... с-сейчас п-принесу...

Выпалив оправдание, я снова бросилась бежать. Майор крикнул вслед:

— Три минуты! Не вернешься — голый мужик верхом на сучке приедет за тобой, где бы ты ни была!

Плевать. Я бежала. Я неслась через утренний лес в одиночку и не чувствовала страха. Что бы ни выскочило из чащи, это будет не бешеный пес по имени Фелькнер.

«Точно псих».

В последнем крике майора слышался смех. Ему доставляло удовольствие видеть, как я в ужасе убегаю. Значит, всё это было подстроено, чтобы посмотреть на мою реакцию.

«Точно. Он весь день наслаждался моим замешательством».

В последнее время ему стало скучно, потому что я перестала реагировать на его пошлости. Вот он и нашел новый способ развлечься, используя другую женщину как инструмент.

И этой женщиной оказалась именно Бригитта. Майор наверняка знал о нашей вражде и специально привел ее.

Может, они сговорились, чтобы поиздеваться надо мной?

У них разные причины, но общая цель — унизить меня. Идеальный союз. Но, похоже, они не договорились о ролях.

«Сойдет. Можешь идти».

Теперь понятно. Она пыталась выставить меня служанкой, а он в ответ выставил ее шлюхой и попытался выгнать. Значит, пренебрежение Бригитты ко мне не входило в планы майора.

«Пригодятся. Спасибо, Дитрих».

То ли она глупая, то ли жадность ослепила ее. Когда Бригитта назвала его по имени, возомнив себя равной, он тут же поставил ее на место.

«Сучка, как смеешь называть хозяина по имени? Собака не понимает человеческого языка? Забыла, что я тебе говорил?»

Значит, роль «возлюбленной» не была оговорена? В итоге союз оказался лишь иллюзией Бригитты, а майор просто притащил в спальню «собачку», чтобы напугать меня.

«Придется учить тебя, как псину?»

Разве недостаточно было просто заставить ее подчиниться? Это уже было ужасно, но зачем было сношать ее, как животное, да еще и на моих глазах?

«Ублюдок!»

В любом случае, план майора удался на славу. Я была так шокирована, что потеряла всё свое хладнокровие, заикалась от страха и разбила чашку. Майор получил свое шоу.

Смех майора, преследовавший меня, звучал в ушах громче собственного бешеного сердцебиения. Сердце готово было выпрыгнуть из груди не только потому, что я бежала без остановки путь, который обычно занимает больше часа.

— Йохан!

— Лизе?

К счастью, Йохан еще не ушел на работу. Едва дверь открылась, я бросилась в его объятия.

— Хнык...

— Что случилось?

Я хотела притвориться, что просто запыхалась от бега, но, увидев спокойное лицо Йохана, не выдержала и разрыдалась.

— Йохан, хнык, всхлип, я, ик, так, испугалась, ик...

Плач перешел в икоту.

— Лизе, говори. Что этот ублюдок с тобой сделал?

Пока я пыталась объяснить причину слез, Йохан уже сделал вывод, что майор причинил мне вред.

Щелк.

Он выхватил револьвер из моего кармана, проверил, все ли патроны на месте, и вернул барабан на место. Лицо ангела сменилось маской смерти. Казалось, он прямо сейчас пойдет и пристрелит его.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 130 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Страница книги Я молюсь, чтобы ты меня забыл в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

О книге