Ветер, ласкавший моё лицо, воскресил в памяти времена годичной, а может, и двухлетней давности. Тогда мы с Пи Фа поехали на море вместе.

Середина октября на Ко Крадад (который Пи Фа до самого нашего приезда упорно называл «Крадад») — маленьком, никому не ведомом острове. Он плоский, как лист бумаги, без холмов, характерных для других островов. Но название его происходит не от этого; когда-то он был покрыт бумажными деревьями, но, увы, все они уступили место кокосовым пальмам.

На острове живёт больше сотни оленей, и это была одна из причин, по которой мы туда отправились. Пи Фа в восторге воскликнул: «Да это же Нара посреди моря! Было бы безумием не поехать!» Так я и посвятил свой скудный отпуск этому крошечному безымянному острову с оленями.

Все не так, как здесь.

Там морская вода прозрачная и голубая, прямо как имя “Пи Фа”. (имеется в виду небо). Песок здесь нежно-желтого цвета, чистый и нетронутый. На закате светит большое солнце. Пи Фа пытается построить замок из песка, но волны разбиваются о него, каждые две минуты захлестывая и разрушая его... Стадо оленей. Они бежали за нами, хаотично, но мирно. Здесь нет ничего похожего, кроме ветра, который заставляет меня чувствовать, что я вот-вот расправлю крылья и взлечу.

Я собираюсь отправиться в полет через несколько минут. Вообще-то, мне следовало сделать это уже давно, но последний проблеск сомнения цепляется за мои крылья, удерживая меня здесь, позволяя ветру трепать волосы и развевать рубашку. Я вглядываюсь в ночное небо, надеясь разглядеть яркую звезду перед полётом. Но все, что я вижу, - это самый глубокий оттенок синего.

Я знаю, что там, наверху, сотни, тысячи, миллионы или даже триллионы звезд, но этот сумасшедший город так ярко освещен, что, к сожалению, затмевает красоту природы. Часто я не могу избавиться от чувства раздражения, хотя знаю, что этот искусственный свет для многих является признаком жизни и смерти.

Я думал, что больше ничего не почувствую, но на самом деле страх по-прежнему является моим постоянным спутником. Кажется, говорят, что те, кто ни во что не верит , уже мертвы. Раньше меня переполняли миллионы чувств и эмоций, которые бушевали во мне и подталкивали меня туда, где я в итоге оказался. И когда я убедился, что мне больше не нужен этот мир, тяжелое бремя эмоций постепенно ослабло. Тревога, гнев, одиночество, даже печаль — все, что, как мне казалось, терзало мою плоть, исчезло.

Я не боюсь пожалеть о своём решении. Мне не о чем жалеть и не за что извиняться. Это доступно лишь тем, у кого за душой что-то есть, но у меня нет ничего. Есть только я сам, никчёмный, не имеющий сил даже заставить себя дышать. Так что этот страх — лишь последний сохранившийся инстинкт живого существа.

Когда я сталкиваюсь с ситуацией, угрожающей выживанию, разумная ткань в моём черепе выделяет страх в качестве предупреждения, используя сомнение как последнюю отчаянную попытку удержать меня. Я всё ещё отчётливо его ощущаю, но, увы, это ничего не меняет.

Я посмотрел вниз. Никто не проходил мимо моего дома. Конечно, была почти полночь, и на улице было мало людей. Даже охранник, вероятно, задремал в своей каморке. Поэтому я был относительно уверен, что из-за меня никто не пострадает. Возможно, будет неразбериха, но какая разница. Я больше не хотел переживать из-за этого. Что будет после моей смерти, не имело ни малейшего значения, пытался я убедить себя.

Я глубоко вздохнул, наверное, уже в пятый раз. Страх мешал мне дышать полной грудью, поэтому я перевёл взгляд с земли внизу и устремил его прямо перед собой. Напротив была крыша другого здания через дорогу. Офисное здание. Я никогда по-настоящему не замечал его раньше, и решил, что теперь уже слишком поздно это делать.

Если только что-то не привлечёт моё внимание.

На крыше кто-то стоит. Кто-то, кто, я был уверен, никак не мог там оказаться, и это тот самый человек, который привёл меня туда, где я нахожусь сейчас.

— Пи Фа.

Не может быть.

Это не он.

— Прыгай.

Он был на другой стороне улицы, но я отчетливо слышал его голос, шепот эхом отдавался в моих ушах. Я даже заметил, как слегка насмешливо дернулись его губы. Он, казалось, жалел меня, зная, что я не осмелюсь прыгнуть, и в то же время ожидал, ожидал, когда моё тело рухнет на бетон внизу, с переломанными конечностями, обезображенное, а мозг превратится в ужасное месиво. Он ждал, когда моя душа и тело окончательно разделятся.

Возможно, это знак.

Мой страх постепенно ослабел и исчез, едва я подумал об этом.

—Пи Фа, ты пришёл забрать Вона?

Пи Фа не ответил, только улыбнулся в ответ. Хотя это была не та улыбка, к которой я привык, она чудесным образом успокоила моё сердце.

— Прыгай.

Он повторил ту же фразу, на этот раз отчётливее.

— Чего ты ждёшь? Прыгай, сейчас же!

Я смотрел на его лицо, слёзы наворачивались на глаза, но в то же время широкая, необъяснимая улыбка расползалась по моим губам. Я лишь знал, что хочу улыбнуться, улыбнуться ему в последний раз как человек из плоти и крови, которого можно коснуться, потому что после этого я стану прахом, невесомой материей, лишённой субстанции, и моё имя начнет постепенно стираться временем.

Но что касается меня и Пи Фа, мы будем вместе навечно.

— Хорошо, — тихо ответил я, раскинув руки, словно птица, готовящаяся расправить крылья.

—Подожди меня, Вон.

Я закрыл глаза и бросился вниз с вершины здания, сердце сжимала тоска.

—Нет.

Я ответил нерешительно, скользя взглядом по отчёту о пациентах, которым назначена операция на завтра. В голове у меня было две мысли: о работе, конечно, и о человеке на другом конце провода, и я не мог игнорировать этот вопрос, хотя и понимал, что это не очень разумно.

—Нет, — сказал я низким, твёрдым голосом, чуть более настойчиво, чем прежде, когда собеседник начал хныкать и отказался принимать мой первоначальный ответ.

—Не будь ребёнком.

— Почему? Я же хочу, чтобы ты пошёл.

Я устало вздохнул. Я не знал, как описать этого человека. Иногда он был послушным, как глупый щенок, а иногда упрямился, как четырехлетний ребенок, который все время спрашивал “почему” и звал свою маму.

— Я знаю. И я говорил уже много раз — я не хочу идти.

—Жестокий ты тофу!

— Так-так.

— Поганый негодяй.

— Пхи Фа.

Тот, чьё имя я назвал, замолчал, когда я обратился к нему серьёзным тоном четвертого уровня — почти максимального. Но я знал, эта тишина была не из-за чувства вины. Тот взрослый мужчина, хоть и внушительный внешне, вовсе не считал зазорным так ныть передо мной. Он просто затих, закатывая глаза и что-то бормоча себе под нос, словно издеваясь над моей серьёзностью.

—Если будешь слишком часто закатывать глаза, они могут так и остаться.

— Пи Фа не закатывал глаза.

— Знаешь, на днях один пациент рассказывал, что закатил глаза своей девушке за её спиной и солгал, что не делал этого. Через три дня ему почудилось, будто кто-то—

—Ай! *Закатывает, закатывает* Я только разок закатил!

Я не смог сдержать смешок. Загнать этого парня в угол было проще простого. Он был самым большим трусом из всех, кого я знал. Из-за этого стоило лишь связать что угодно с потусторонним, как этот трус выкладывал все начистоту.

—Чего ржёшь? Не смешно. — голос в трубке звучал раздражённо. Хотя он и понимал, что я дразню его намеренно, каждый раз он всё равно съёживался от страха. — Пи Фа просто хотел, чтобы ты когда-нибудь пришёл посмотреть, как он играет в футбол. Разве это слишком много?

— Не слишком, но я не понимаю, зачем им так отчаянно нужно, чтобы я пошёл. Я же не умею играть в футбол, да и смотреть за игрой не умею тоже.

— Я хотел, чтобы ты пришёл, посидел и посмотрел.

— Он что, ребёнок? Мне что, нужно сидеть и наблюдать, как он играет с друзьями? — я ворчал по-детски, не отрывая глаз от экрана компьютера. Что-то показалось мне странным. Не знаю, то ли у пациента необычное состояние, с которым я не сталкивался, то ли ординатор, писавший этот отчёт, просто кое-как сдал информацию.

— Болельщики всех остальных приходят, почему же парень Пи Фа не может?

— Значит, короче говоря, завёл ты парня только чтобы хвастаться перед друзьями, да?

— Фа определенно есть чем похвастаться, кроме гордости, но его парень определенно достоин того, чтобы им похвастаться! Мы так редко видимся

Тук-тук-тук.

— Мне нужно идти, Пи Фа, работа, — немедленно прервал я его, услышав стук в дверь. Тот, кто только что ныл и жаловался, тут же умолк. Хотя он часто ведёт себя как ребёнок, Пи Фа никогда не создаёт мне проблем на работе. Он проглотил все свои слова и легко ответил.

— Ладно, возвращайся к делам. Потом ещё позаимствую твоё время, — и положил трубку так, словно и не жаловался вовсе.

— Войдите.

Я отозвался как раз в тот момент, когда дверь открылась.

— Профессор, тот случай, о котором я говорила утром.

— М-м, что там? — я откинулся на спинку кресла, стараясь расслабиться по максимуму, зная, что эти ординаторы меня побаиваются (или даже боятся), хотя я ни разу не угрожал и не ругал их. По правде говоря, я был самым добрым человеком в отделении. Но, возможно, всё из-за того, что я не особенно весел и улыбчив, особенно когда устаю; мое лицо в такие моменты выглядит еще менее приветливым. Поэтому втайне они любили называть меня «Строгий брат».

Что, собственно, означало: «Вы уже сделали предварительную оценку?»

— Всё сделано, — нерешительно произнесла ординатор третьего года. Хотя её речь была чёткой, глаза и язык тела ясно выдавали желание поскорее покинуть кабинет. — Пациент — ASA класс 3, ИМТ 40, интубирован. Процедура была сложной.

— И каков ваш план?

— Посмотрим, насколько сложной окажется интубация. Попробуем позицию «рампы», адекватную оксигенацию, ВПНК для апноической оксигенации и видеоларингоскопию».

— Приготовьте трубки разных размеров. Приготовьте ларингеальную маску. Если и это не сработает, вероятно, придётся использовать фиброоптическую интубацию в сознании.

Она, казалось, нуждалась в нескольких секундах, чтобы перевести дух после того, как выпалила длинную вереницу терминов. Я не стал сразу отвечать или задавать вопрос, хотя слова уже вертелись на языке, и дал ей время отдышаться и расслабить напряжённые плечи. Я думал, несколько секунд тишины помогут ей успокоиться, но, странно, она, кажется, занервничала ещё сильнее, и мне самому начало казаться, что я вот-вот задохнусь.

— А если фиброоптика не сработает? — спросил я. —  Падение сатурации, респираторная поддержка... что ещё?

— Трахеостомия, — мгновенно выпалила она, словно промедление даже на секунду заставит мои когти впиться ей в лицо.

— М-м, хорошо, — я слегка кивнул.

— Э? — ординатор слегка расширила глаза. Она смотрела на меня с недоумением.

— Тогда всё в порядке, действуйте, как сказали.

Она моргнула. Я предположил, что она ожидала от меня большего, чего и я бы хотел, но, честно говоря, не знал, что добавить, поскольку говорить больше было не о чем.

— Или вы хотите, чтобы я присутствовал? — начал я гадать о её предпочтениях, думая, что эта фраза может передать мою заботу.

— Э-э... пожалуйста, делайте так, как вам удобнее, профессор.

Но это мало помогло.

— Тогда я не пойду, — спокойно ответил я. Женщина-ординатор, кажется, на десятую долю расслабилась, но я не был уверен, то ли от облегчения, что я не войду в операционную, то ли от того, что, похоже, она скоро уйдёт. — Позовите, если что.

— Да, — она быстро поклонилась. — Спасибо, профессор.

Я слегка кивнул, прежде чем вернуться к своим делам. Ординатор  поспешно развернулась и почти побежала к двери моего кабинета, словно это была тёмная комната для допроса особо опасных преступников. Такое поведение задевало меня.

— Нонг Доктор.

— Да...?

Женщина выпрямилась и быстро обернулась на звук моего голоса. Её лицо выражало такое изумление, будто она при свете дня увидела призрака.

— Вчерашний случай прошёл превосходно, — сказал я ровным голосом. Я только сейчас осознал, что не сказал того, что хотел, ещё со вчерашнего дня. — Вы единственная, кого я могу отпустить с уверенностью, что вы справитесь самостоятельно.

Выражение ее лица слегка изменилось. Конечно, она все еще выглядела как человек, который увидел привидение, но ее взгляд смягчился. Спокойная уверенность расправила её плечи. Наконец мне показалось, что она снова дышит нормально, в привычном ритме.

— Большое спасибо, наставник.

Она вышла с широкой улыбкой, которую, я уверен, никогда прежде не видел на её лице. По крайней мере, я не был причиной этой улыбки. На самом деле, единственная улыбка, на которую я был способен, была вымученной. Останусь ли я в её глазах «Строгим братом» и после этого?

17:13. Я спустился на лифте с четвёртого этажа. Сегодня у анестезиолога была напряженная работа, поэтому я ушел с работы значительно позже обычного. Это изрядно меня вымотало, но моё настроение обычно мало влияет на окружающих. Будь я в духе или нет, они всё равно будут считать меня раздражительным, так что нет смысла особенно стараться и притворяться (чего я всё равно никогда не делаю).

Как только свет за дверью операционной погас, я быстро собрал свои вещи и выбежал на улицу. Не только потому, что отчаянно хотел уйти с работы, но и потому, что меня ждали.

Я поспешил вперед, не глядя на встречающихся людей, и через несколько минут оказался на больничной парковке. Беглый взгляд определил мою цель. Этот вид должен был принести облегчение, но, увы, я лишь глубже вздохнул.

Под деревом, на узкой дорожке, сидел молодой человек. Даже сидя там, было ясно, что он высок и хорошо сложен. На нём была облегающая чёрная футболка, выцветшие джинсы прямого кроя, чёрные кроссовки с белой полосой и бейсболка того же цвета, что и футболка, надетая, чтобы скрыть растрёпанные волосы. В правой руке он держал стакан с ярко-красной жидкостью - несомненно, содовой с лаймом. Его мизинец был изогнут крючком, на нём висел пакетик с фрикадельками. Левой рукой он протягивал стакан бродячей собаке у больницы, которая с большим энтузиазмом облизывала его, и я был почти уверен, что там тоже были фрикадельки.

— Давно ждёшь? — я остановился перед ним. Любитель собак поднял на меня взгляд и произнёс с бесстрастным выражением:

— С четверть пятого.

— Прости, я сильно задержался, — извиняющимся тоном сказал я. Я знал, что он придёт вовремя, но у меня не было даже времени написать ему, что работа затянулась. Вернее, время было, но я легкомысленно предположил, что он и сам поймёт: раз я задерживаюсь, значит, срочные дела.

— Всё в порядке, — он медленно покачал головой, и румянец на его щеках заставил меня почувствовать себя ещё виноватее. Потому что это означало, что ему было тяжело не только от ожидания; жара тоже была невыносимой.

И ещё вот это.

— Мне пришлось сидеть здесь и составлять Тонгу компанию.

— Тонгу?

— Вот, — он кивнул в сторону чайного окраса собаки, которая теперь сидела рядом, облизываясь. Она смотрела на него сверкающими глазами, с нетерпением ожидая следующего угощения.

— С чего ты взял, что его зовут Тонг?

— Сам дал имя.

— С каких пор?

— Давно. Мы не так уж часто виделись, — небрежно ответил он, поглаживая голову Тонга, словно показывая, как они близки. — Он всегда приходит навестить меня, когда я здесь. Мы большие друзья».

— Потому что знает, что, раз пришёл, значит получит еды.

— Не может же он быть таким жадным, — его ровный голос звучал серьёзно, полностью противореча содержанию речи. Это была одна из черт характера, заставлявшая считать его чудаком. Что интересно, операционная медсестра недавно сказала, что я тоже такой. — Вообще-то, я купил фрикадельки для тебя, но Тонг был голоден, так что я отдал всё ему.

— Ты голоден?

— Пи Фа был голоден и съел целых три шампура сам!

Пи Фа легко признался, как всегда. Это заставило меня улыбнуться против воли. Я опустился на колени перед ним, приподнял козырёк его кепки, полностью открыв лицо. Хотя щёки были раскрасневшимися, а на лице выступили капельки пота, смотреть на него было невероятно успокаивающе.

Он действительно красив. Слишком красив, чтобы сидеть здесь и делиться фрикадельками с бродячей собакой.

— Почему не ждал в машине? Разве не жарко? — спросил я, доставая маленькую упаковку салфеток, чтобы вытереть его пот.

— Жарко, но я не могу сидеть снаружи совсем один», — ответил красавец. Любой другой, услышав это, подумал бы, что он шутит, но что до меня? Я знаю, что ничего не могло быть серьёзнее. — Или, может, в следующий раз Пи Фа позволит мне прокатиться с ним в машине?

— Хочешь воспользоваться Пи Фа?

— Ребенок.

Он криво усмехнулся. Я знал, он не шутил, а просто прощупывал почву. Если бы я глупо поддался и разрешил, в следующий раз он, вероятно, привёл бы своего лучшего друга Тонга посидеть в машине с кондиционером.

— В следующий раз, если придётся долго ждать и не захочешь сидеть в машине, можешь посидеть внутри здания. Или в приёмной, это недалеко.

— Нет, спасибо, не хочу быть среди людей, — сказал Пи Фа, запрокидывая голову, чтобы мне было удобнее вытирать пот со лба. Я сдвинул его кепку почти с головы и промокнул салфеткой линию роста волос. Это не сделало его свежим, будто после душа, но было лучше, чем ничего. — Я сегодня итак насмотрелся на них.

Для окружающих Пи Фа мог казаться самым дружелюбным щенком в мире, но на самом деле он — мой робкий кот. Он покладистый, весёлый, разговорчивый, и я думаю, все, кто знает Пи Фа, говорят, что с ним легко подружиться, не осознавая, что они — посторонние, чужаки для его круга. Робкий кот общается с ними, но не намерен впускать на свою территорию.

Пи Фа — знаменитость, это очевидно. Невозможно, чтобы кто-то настолько красивый ускользнул от внимания публики. Сколько ни прячь или ни маскируй, прекрасное рано или поздно обнаружат. Так что Пи Фа, подобно коту в стеклянной клетке, проявляет себя естественно, одновременно проводя четкую границу между собой и внешним миром. Лишь немногим людям позволено переступить эту границу, и, без сомнения, я — один из них.

— Пойдём, — я взял Пи Фа за руку, помогая ему подняться. Он обернулся и легко помахал на прощание Тонгу, и его лицо в этот момент выражало куда больше грусти, чем когда он провожал меня на работу. Я начинал немного уставать от этого ледяного, любящего чай парня.

— Было тяжело, последний случай, — сказал Пи Фа, когда мы отъезжали от больницы. Прохладный воздух кондиционера в машине высушил его пот. Я предложил ему снять кепку, но он отказался, сказав, что причёска не в порядке.

— Да, пришлось присматривать за сестрой, — безразлично ответил я, слегка откинув спинку сиденья. Только сейчас, сидя на мягком сиденье и чувствуя прохладу, я осознал, как устало моё тело.

— Так ты пропустил?

— Пациент пришёл в себя.

— О, это пугает.

Дальнейших объяснений не требовалось. Даже не будучи врачом, можно догадаться, что пробуждение пациента во время операции — нечто недопустимое. А для меня как анестезиолога особенно. Моя работа — поддерживать баланс между оптимальными условиями, ходом операции и безопасностью пациента. Любое затруднённое дыхание, икота, лёгкое движение или повышение давления из-за боли считаются серьёзными рисками. Всякий раз, когда такое случается — будь то по моей вине или по вине ординатора, с которым я работаю, — в голове проносится образ «худшего сценария».

— Он не был в полном смысле «в сознании», но наркоз был слишком поверхностным, поэтому он тяжело дышал и двигался. После этого произошел эффект домино.

— Это был настоящий хаос.

— Это было тяжело, — вздохнул я, вспоминая беспорядок в операционной. Инциденты, когда пациент в сознании, хоть и не смертельны, всё равно должны учитываться...

Вся команда сидела как на иголках. Ординатор третьекурсник, допустивший ошибку, был совершенно раздавлен. Что до меня, сотрудника, присматривавшего за ним, когда мы вышли из операционной — он не просто ошибся, он ошибся в случае, где хирург был свирепее ротвейлера — я первым принял удар. Но поверьте, эмоционально это куда сильнее ударило по тому молодому человеку, чем по мне.

— Бедняга, — сказал Пи Фа, проводя рукой по моей голове (или, точнее, взъерошивая волосы). — Что хочешь поесть? Пи Фа приготовит.

— А ты не устал? — спросил я, всё ещё откинувшись назад с закрытыми глазами. — Целый день на съёмках, да?

«Но у меня ничего особенного, всё та же рутина».

— А какая Ая в жизни? Красивая?

— Оооочень красивая! — Пи Фа протянул слово, заставив меня расхохотаться. Видимо, та актриса наполовину японского происхождения должна быть поистине ослепительной; иначе этот обычно невозмутимый как скала оператор не стал бы восхвалять её столь открыто.

— Вживую она ещё красивее, чем на экране. Когда она играла детектива, Пи Фа не думал, что она так выделяется.

— Так что, фотографии получились удачные?

— Это также зависит от мастерства фотографа, малыш, — я протянул руку и слегка толкнул его в плечо, чувствуя лёгкое раздражение. Навыки Пи Фа действительно не имеют равных, и не только в Таиланде. Он фотограф моды такого уровня, что я порой чувствую себя незнаменитым парнем известного актёра. Но даже так его хвастливая манера действительно раздражает.

— Вот хвастун.

— Эй! Так ты думаешь, что у Пи Фа нет таланта?

Мой мужчина, топовый фотограф, сделал обиженное лицо. Вождение не было препятствием для его детского поведения по отношению ко мне, потому что, помимо того, что он великолепный фотограф, он ещё и мастер надувать губы, этот Пи Фа.

Он также отличный водитель. Мне никогда не приходится беспокоиться о его вождении, будь то мастерство или безопасность; он всегда справляется на отлично.

— Если ты не хорош, то я не знаю, кто тогда хорош, — спокойно сдался я. Результат был очевиден: я не мог спорить с ним о его способностях. — Просто подожди и увидишь.

— Вероятно, пройдёт еще много времени, прежде чем это выйдет.

— Думаешь, я не смогу дождаться?

— Просто говорю, что пройдет много времени. Эй! Этот ребёнок! — рука, лежавшая на рычаге переключения передач, потянулась и ущипнула меня за щёку. Он не был со мной особенно нежен. Пи Фа щипал и мял мою щёку, пока моё лицо не исказилось, а рот не скривился в уродливой гримасе. Увидев мой вид, полный стоического страдания, он расхохотался, явно позабавившись. Он делал это так часто, что мне уже лень было останавливать.

— В последнее время, когда Пи Фа называет меня «малыш», мне странно щекотно, — сказал я, потирая щёку после того, как его рука отпустила.

— Почему? Нельзя так называть?

— Мне уже тридцать два.

— Хочешь сказать, я старый? — его взгляд оставался прикованным к дороге, но выражение лица не сулило ничего хорошего. С тех пор как ему стукнуло тридцать, Пи Фа стал невероятно чувствителен к возрасту, хотя внешне это никак не проявлялось.

— Я ещё ничего не сказал.

— Если ты чувствуешь, что ты больше не ребенок, тогда как насчет Пи Фа, который называет тебя ребенком?

— Так вся жизнь в том, чтобы быть молодым или старым? Вон не считает себя старым; он просто уже не молод.

— Так может сказать даже тот, кому всего тридцать два.

— Так что, тридцать семь — это действительно так плохо?

— Ай — он вскрикнул так, будто я плеснул в него кипятком. Этот мальчишка застонал и пожаловался, когда я впервые за день упомянула его возраст. Я действительно не понимаю Пи Фа.

Зачем так переживать из-за возраста? В последнее время он совсем не выглядит на свои годы. Он выглядит намного моложе своих лет, и никто бы не догадался, что в этом году ему исполнилось тридцать семь, если бы он сам не сказал (а он обычно не говорит). «Зачем людям нужно взрослеть? Я не хочу взрослеть».

— В последнее время я не особо повзрослел, — пробормотал я.

— Может, сейчас ещё не так плохо, но через три года Пи Фа будет сорок, а Вону — всего тридцать пять. Не будет ли Вон стесняться, что у него парень старше?

— Сорок лет — и ты уже старик? Куда спешишь? — вздохнул я. — Словно твоя жизнь закончится в сорок. —  Да ладно тебе, это не в первый раз, — устало сказал я, испытывая одновременно усталость и сочувствие к нему. — Когда тебе было тридцать, мне было двадцать пять, и мы все равно справлялись без проблем.

— Но это не то же самое...

— И так будет продолжаться, Пи Фа. Это естественно. Я даже рад, что буду рядом с тобой, когда ты будешь взрослеть, не только с двух до трёх, с трёх до четырёх, с четырёх до пяти, с пяти до шести. Я буду наблюдать за всем этим.

Мои слова успокоили ворчуна. Пи Фа не стал возражать, только слегка дернул уголком рта, как будто хотел улыбнуться, но сдерживался. Я не понимал, почему он так себя ведёт.

—Если хочешь улыбнуться, то улыбайся, — протянул я, не думая, что мои слова произведут впечатление. Я просто сказал то, что думал. Но это нашло отклик в душе слушателя. — Ты когда-нибудь притворялся?

— Это было похоже на то, как если бы ты только что сделал Пи Фа предложение, — сказал Фа, улыбаясь.

— Я бы сделал предложение, — спокойно ответил я, — Если бы кто-то другой меня не опередил.

— В таких делах тебе до Пи Фа далеко, маленький поросенок.

Если хотите узнать, кого Пи Фа считает «своим», проще всего обратить внимание на прозвища. Пи Фа любит давать прозвища всем, кто ему близок, причём каждому по несколько раз, в зависимости от его настроения и происхождения человека. У меня столько прозвищ, что я их почти все не помню. Большинство из них связаны с едой: тофу, свиная колбаса, варёное яйцо, фрикадельки и так далее. Их так много, что каждый день появляются новые, и мне уже надоело спрашивать, откуда взялось каждое из них.

— Да, да, ты молодец. — Я тоже не собирался его перебивать. — Когда позвонит организатор, пожалуйста, поговори с ним.

— Конечно. Может, он и не сможет связаться с тобой, но он может связаться с Пи Фа.

— Ладно, в следующий раз поговори с ним сам. Ты просто напрашиваешься на головную боль.

— Это значит, что если Пи Фа...

— Но прежде чем принимать какие-либо решения, ты должен спросить меня, — перебил я его, точно зная, о чем он думает. — И не устраивай на свадьбе ничего странного, Пи Фа.

— Я знаю, — протянул он, надув губы и явно недовольный тем, что я его раскусил. На самом деле он уже должен был к этому привыкнуть. Неужели он думал, что за восемь лет я ничего о нем не узнал? Сейчас я готов ради тебя на все.

Часть Фа.

— Хорошо…Не торопись.

Свет периодически мигал, сопровождаясь знакомым звуковым сигналом. С тех пор как я освоил камеру, я слышал этот звук по меньшей мере миллион раз. Он похож на звук, с которым открывается дверь машины, и на звук, с которым открывается дверь в квартиру Вона. Он вызывает похожее чувство предвкушения, но не совсем такое же. Звук, с которым открывается дверь машины, сигнализирует о том, что вот-вот начнется работа, что я вот-вот поеду домой или что вот-вот увижу Вона. А вот звук, с которым открывается дверь в квартиру,

— Хмм.

Это значит, что я вот-вот встречусь с Воном. Неужели я радуюсь только из-за Вона, а не из-за работы? Я никогда раньше об этом не задумывался.

— Отлично, просто замечательно, — сказал я, проверив последний набор снимков на мониторе. — Съёмку можно заканчивать. Вы все отлично поработали. Спасибо.

В ответ раздались тихие возгласы и вздохи, а потом все разошлись, чтобы закончить свои дела. Модель, похожая на европейку, подошла ко мне, чтобы поблагодарить, а затем ушла со своей свитой. Стилисты начали убирать гримёрную и упаковывать косметику. Осветители выключили свет и начали перетаскивать оборудование, как будто давно ждали этого момента. Я тоже его ждал. Я люблю фотографировать, но это не значит, что я не люблю отдыхать. Мне нравится этим заниматься, но чувство удовлетворения от проделанной работы не менее приятно.

— Пойдем поедим? — раздался голос рядом, пока я укладывал вещи в коробку для хранения. Мне не нужно было поднимать голову, чтобы понять, кто это.

— Я сегодня занят, — спокойно ответил я.

— Опять на свидание идёшь?

— Почему ты так говоришь? Ты что, ревнуешь?

— Ну конечно, — протянул Оскар, и его лицо исказилось от нескрываемого отвращения. Каждый раз, когда он корчил такую гримасу, мне казалось, что мир несправедлив. Некоторые люди изо всех сил стараются выглядеть как можно лучше, но в итоге выглядят странно и нелепо. В то же время другие стараются выглядеть непривлекательно, но, как ни странно, выглядят хорошо. Оскар был одним из таких людей. В мире моды лицо, достойное Оскара, называют «модельным». В отличие от большинства кинозвёзд и интернет-знаменитостей, Оскар обладает пленительной красотой. А ещё он отличный водитель. Мне никогда не приходится беспокоиться о том, как он ведёт машину, — ни из-за его навыков, ни из-за того, что он соблюдает правила. Он всегда отлично справляется.

У него асимметричные глаза, высокий нос с небольшой горбинкой, на щеках россыпь веснушек, а подбородок острый. Добавьте к этому широкие плечи и рост выше 180 см, и вы поймёте, что даже один поход с ним в кафе-мороженое — это повод для гордости. И даже если не брать в расчёт нашу дружбу, он по-прежнему остаётся одной из моих любимых моделей.

— Я понимаю, что ты очень хочешь поужинать с Пи Фа, но, пожалуйста, не заставляй меня умолять, — сказал я, застегивая вторую сумку с фотоаппаратом.

— Пожалуйста, перестань вести себя так отвратительно, — поморщился Оскар. — Не смей меня ругать за такое поведение.

— Если Вон расстроится из-за чего-то подобного, свадьбы в этом году не будет.

— Хм, — усмехнулся Оскар. Я не мог понять, что он чувствует: раздражение, ревность или и то, и другое. — А может, мне стоит прийти к вам на ужин? Что ты готовишь?

— Извини, но сегодня бесплатной еды не будет, — я тут же поднял руку, чтобы его остановить. — У нас встреча в ателье.

— Свадебный костюм?

— Да.

— Хочешь узнать моё мнение? — спросил молодой манекенщик, сверкнув глазами. Иногда мне кажется, что он больше меня рад предстоящей свадьбе. Он что, думает, что он жених или что-то в этом роде? — Я лучше всех знаю, что подойдёт Вону.

— Серьёзно, даже если ты мой друг, я всё равно могу дать тебе в морду.

— Ох... — застонал Оскар, плюхнулся на стул и обхватил штатив для камеры так, словно его сердце вот-вот разорвётся. — Я тоже хочу нарядиться.

— Хм? —  Я резко развернулся.

— Я имею в виду, что женюсь на ком-то другом, — быстро поправился он. — Не ревнуй без причины.

— Тебе нельзя доверять.

— Ты думаешь, я настолько плохой, что стану претендовать на парня своего друга?

— А что, если мы расстанемся?

— Ты собираешься бросить его?

— Вот! — я поднял штатив, а мой змееподобный друг автоматически вскинул руку, принимая защитную стойку.

— Опусти оружие! — Оскар пренебрежительно взмахнул рукой. — Я просто шучу.

Я медленно опустил оружие (штатив), но не сводил глаз с этого опасного парня.

Хоть я и знал, что Оскар никогда бы так не поступил, я все равно разозлился.

С тех пор как я начал встречаться с Воном, Оскар постоянно нахваливал его, говорил, какой он классный.

У меня безупречный вкус, но, может быть, ему не стоит так расхваливать его.

Разве это не моя обязанность?

— Ты вот-вот женишься, а все еще ревнуешь, — сказал Оскар, изображая досаду.

— Я буду ревновать до самой смерти.

— Хотел бы я, чтобы «Фа» восьмилетней давности услышал эти слова.

Я ничего не ответил, просто пожал плечами, не обращая внимания на то, что он откопал старую легенду и пересказал ее, потому что, в конце концов, это была правда, хоть и довольно неприятная для меня.

— Я правда не могу пойти с тобой поужинать. Может быть, в следующий раз, — сказал я, перекидывая сумку через плечо.

— Да, да, иди. Думаешь, я заставил бы тебя отказаться от встречи с портным, чтобы поужинать со мной?

— Как и раньше.

— Но не в этот раз, — тихо проворчал Оскар. — Как я мог так подставить Вона?

— Он ещё не закончил.

— Просто веди себя прилично.

Вежливый человек ответил протяжным голосом и, совершенно обессилев, прислонился подбородком к штативу камеры.

Увидев это, я не мог не пожалеть модель, которой приходится есть в одиночестве. Что я мог сделать? Сейчас для меня нет ничего важнее свадьбы.

— Иди поешь с детьми. Они скоро уйдут, — предложил я.

— Нет, спасибо, я лучше пойду в свою комнату и закажу что-нибудь на ужин.

— Снова пытаешься вызвать сочувствие, да?

— Если ты всё равно собираешься выбрать своего парня, то не жалей меня.

— Ладно, тогда пошли.

— Хорошо! — воскликнул Оскар. Я рассмеялся. Хотя это и было похоже на шутку, мне действительно пора было уходить. Я ласково взъерошил волосы своего лучшего друга, собрал вещи и вышел из студии.

Часть Вона.

Дни, когда мы с Фа свободны, случаются редко. Почти каждый раз нам приходится самим всё организовывать. Приходится немного подстраиваться, чтобы всё получилось, иначе у нас не было бы возможности побыть вместе. И эти свободные дни мы обычно не тратим на поездки или что-то в этом роде. В основном мы просто хотим быть вместе.

Я поставил пакеты из супермаркета на кухонный стол. Сегодняшний поход за продуктами был проще обычного, потому что мне нужно было купить всего понемногу, в основном те ингредиенты, которые мы обычно не используем. Поскольку шеф-поваром на ужине будет Пи Фа, я воспользовался свободным временем утром, чтобы сбегать в магазин и купить всё для него. Конечно, все прошло гладко, потому что у Пи Фа с утра была онлайн-встреча с представителями международного агентства. У него не было времени спросить, почему я пошел за продуктами один, хотя обычно мы ходим вместе.

Тишина в доме навела меня на мысль, что второй обитатель дома где-то уединился.

Где же он может быть? Если сейчас день, то Пи Фа точно не в спальне, потому что он говорит, что спальни предназначены только для сна. Значит, если он не смотрит фильм в гостиной, то, скорее всего, чем-то занят на заднем дворе.

Как я и предполагал, первое, что я увидел, выйдя за дверь, была его широкая спина. У Пи Фа было свое укромное местечко в саду. Это была не совсем теплица, но по конструкции она была похожа на нее, только более открытая и воздушная. По обеим сторонам росли большие деревья, дававшие тень. Внутри стоял длинный деревянный стол, идеально подходивший для демонстрации растений в горшках, которые Пи Фа старательно выращивал. В центре стоял прямоугольный деревянный стол, на котором он размещал все, что хотел показать. Сегодня на нем лежали краски для плакатов, кисти разных размеров и прозрачное ведро с водой цвета воды в канале. Рядом на мольберте стояла рама для холста, деревянный стул и красивый мужчина, сосредоточенно работавший над мазками, совершенно не обращавший внимания на звук моих шагов.

Пи Фа страстно увлечен искусством. На самом деле я тоже (это одна из причин, по которой мы с ним нашли общий язык с первой же встречи). Но у него есть нечто большее, чем у меня. Я не знаю, как описать это одним словом. Иногда это похоже на одержимость, на опьянение, иногда — на свободу духа, а иногда — на стержень, который объединяет все вокруг него. Возможно... Я бы назвал это верой — страстью, которую Пи Фа испытывает к искусству, в отличиие от меня. Это пылкая вера, и именно поэтому он может посвятить свою жизнь тому, что любит, в то время как я предпочитаю посвятить себя тому, что у меня хорошо получается, — медицине.

Я взял запасную раму для холста и мольберт, которые стояли в сторонке, и развернул их рядом с Пи Фа. Мне не нужно было красться или двигаться тихо, как вор, потому что, пока я не кричал и не звал его, Пи Фа не отрывал глаз от холста. Даже сейчас он не замечает, что я здесь. Пи Фа всегда такой, когда на чем-то сосредоточен.

Когда он чем-то увлечен, то часто забывает обо всем на свете. Или, другими словами, весь его мир сужается до размеров холста.

Прошел почти час, и наконец я держал в руках его портрет. На моем холсте был изображен Пи Фа, его кисть касалась поверхности перед ним. Выражение его лица было расслабленным, но в то же время серьезным, как будто он обо всем забыл. Жаль, что я не нарисовал его выцветшие джинсы, оставив только белую футболку. В следующий раз попробую изобразить его целиком. Мне очень нравится, как пояс его брюк облегает нижнюю часть талии и как из-под него выглядывает нижнее белье. Если бы я нарисовал Пи Фа таким, это могло бы довести меня до оргазма без какой-либо другой физической стимуляции.

— Хм... — наконец мир Пи Фа начал обретать очертания. Он выпрямился, не сводя глаз с собственной картины на холсте, а затем медленно покрутил шеей, чтобы размять затекшие мышцы. Когда он начал поворачиваться, его взгляд встретился с моим, и я сел рядом с ним.

— Оу!

Пи Фа слегка вздрогнул, заметив, что я за ним наблюдаю.

— С каких пор ты тут сидишь?

— Примерно час, — спокойно ответил я, окуная кончик кисти в стакан с водой.

— И ты мне ничего не сказал?

— Мне нечего говорить.

— По крайней мере, мог бы предупредить, что ты здесь.

— Кто бы посмел тебя отвлечь?

Фотограф нахмурился, встал и нежно поцеловал меня в макушку. Он спрятал обе руки за спину, боясь испачкать меня краской, хотя мне было все равно.

— Но это действительно опасно. А вдруг сюда ворвется грабитель или выползет змея?

— Должно быть, это что-то серьезное, — сказал я, нанося серую краску на волосы Пи Фа на холсте. Я решил добавить немного тени, чтобы они выглядели мягче и реалистичнее, как настоящие волосы, к которым я прикасаюсь каждый день. —Может, попробуешь не так сильно давить?

— Я стараюсь.

— Все равно не получается.

— О боже... — тихо простонал Пи Фа, но не стал возражать.

— Оо! Ты нарисовал Пи Фа? — спросил он, прежде чем переключиться на что-то другое.

— М-м, — тихо ответил я, не отрывая взгляда от картины и тщательно прорисовывая волосы Пи Фа. На этот раз у меня неплохо получилось. Кажется, я полная противоположность Пи Фа: лучше всего у меня получаются те вещи, за которые я даже не берусь.

— Как красиво, — сказал Пи Фа. — Ты нарисовал меня таким красавчиком!

— Брат Фа и так красавчик.

— Хи?

— Этот Пи Фа тот, кого я хочу видеть каждый день.

Мой собеседник молчал, пока я отводил взгляд от холста, обмакивал кисть в краску и поворачивался к нему.

— Что? —   спросил я, потому что Пи Фа продолжал смотреть на меня странным взглядом.

— Если бы Вон был женщиной, у нас была бы целая куча детей еще до того, как мы поженились. — Пи Фа,

Я расхохотался. Я хотел шлепнуть его по руке, но у меня уже были грязные ладони. В итоге я просто пнул его в голень, смущенный его грубой шуткой.

— Пи Фа превратился в красивого дельфина! - Сказал Пи Фа, посмеиваясь, и увернулся от моего пинка.

— Дельфина?

— Помнишь тот документальный фильм, который мы смотрели вместе прошлой ночью? У дельфинов-самцов сильное сексуальное влечение, и они могут заниматься сексом по нескольку раз в день.

— Но ведь это длится всего двенадцать секунд, верно?

Молодой дельфин прикрыл рот рукой и широко раскрыл глаза, как будто не мог поверить в то, что я сказал, хотя именно он первым поднял эту тему.

— Эта свиная колбаса такая вкусная!

Пи Фа подошел ко мне сзади и обнял меня, обхватив руками за шею, но все еще стараясь не испачкать меня краской. Он крепко обнял и поцеловал меня в ухо и шею; его желание подразнить меня было поистине непреодолимым.

— Неужели прошло всего двенадцать секунд? — прошептал он тихим голосом.

— А как ты думаешь, это правда?

— Пи Фа никогда не записывает. Это ты должен вести.

— Я никогда не считал, — честно ответил я, наклоняя шею, чтобы ему было удобнее уткнуться в нее лицом. Выступающий нос Пи Фа прижался к моей коже. Он сделал глубокий вдох, как будто хотел вдохнуть в свои легкие каждую частичку моего аромата. — Но, честно говоря, это заняло не двенадцать секунд.

— Меньше?

— Клянусь богом, Пи Фа, — саркастически возразил я. Я услышал тихий смешок молодого человека, похожего на дельфина. Конечно, он прекрасно знал, что двенадцать секунд — это в тысячу раз меньше его обычного среднего времени.

— Клянусь, — тихо прошептал он, не отрываясь от моего затылка. Его испачканные краской ладони высохли, и он начал водить рукой вверх по моей руке. От тепла его губ, коснувшихся моей шеи, по спине побежали мурашки. Я закрыл глаза, пытаясь подавить охватившее меня возбуждение. Я не хотел отталкивать его, но в то же время не думал, что стоит поддаваться ему сейчас.

Я снова услышал его смех.

Пи Фа нежно прикусил мочку моего уха и просунул руку мне под футболку. Его горячая ладонь намеренно коснулась моих сосков, заставив меня слегка напрячься. Я знал, что он просто хочет меня подразнить, но мысленно представлял, как он сметает все со стола, поднимает меня и укладывает на себя, срывает с меня хлопковые брюки и дорогое нижнее белье, которое он мне купил, а потом заполняет пустоту внутри меня. Внезапно его тело с такой силой прильнуло ко мне, что я задрожал. Старая деревянная ножка стола, должно быть, жалобно застонала. Но мы оба были бессердечны до последней секунды. Мой прекрасный мужчина безжалостно уничтожит меня вместе с этим деревянным столом.

— О!

От ласк Пи Фа у меня ослабели руки, кисть выскользнула из пальцев, и я инстинктивно попытался поймать ее обеими руками. Кисть, испачканная серой краской, затанцевала у меня в руках и наконец упала на пол, оставив на моих ладонях серые разводы.

— Ну и бардак. — Пи Фа неохотно отстранился, потому что я испортил атмосферу. Он тихо усмехнулся, сходил за влажной тряпкой и вернулся, чтобы вытереть мне руки, без тени раздражения.

— Мне правда не стоит носить его постоянно, — вздохнул я, злясь на себя. Я заметил пятно на кольце на безымянном пальце левой руки — обручальном кольце, которое Пи Фа подарил мне три месяца назад.

— Всё в порядке, — небрежно произнёс Пи Фа. Он опустился передо мной на колени и осторожно стёр пятно с серебряного кольца, украшенного красивым бриллиантом.

Конечно, это не такой огромный камень, как в женском обручальном кольце. Носить что-то подобное показалось бы мне странным. Даже выбирая мужское кольцо, Пи Фа постарался остановиться на максимально простом дизайне — он знает, что я терпеть не могу всё слишком броское.

Ну… за исключением него самого.

— Ты можешь стереть пятна. Я специально выбрал такую модель, чтобы ты мог носить его каждый день, — с улыбкой сказал Пи Фа, аккуратно убирая следы краски с моих волос. — К тому же это кольцо безумно дорогое. Носи его почаще, чтобы оправдать потраченные деньги, пожалуйста.

Я рассмеялся, глядя на красивого мужчину, который был на пять лет старше меня, и мысленно поблагодарил себя. Восемь лет назад, по какой бы то ни было причине, я приобрёл его — и теперь был безмерно благодарен за это. Потому что всё, что я когда-то потерял, вернулось ко мне тысячекратно, стотысячекратно.

Мне нравится слышать свой смех, когда я рядом с ним.

— Ты тоже носишь его каждый день, да? — спросил я, глядя на серебряное кольцо, которое было очень похоже на мое, на его безымянном пальце.

— Да, — ответил Пи Фа. — Я ношу его постоянно. Теперь я ношу с собой камеру вот так.

Без лишних слов фотограф принял необычную позу, держа в руках камеру, — казалось бы, ничего не выйдет, но кольцо было хорошо видно.

— Твои друзья тебя возненавидят за такую театральщину, — усмехнулся я и погладил своего парня по голове рукой, которую только что вытер.

— Это и есть главная цель, — с гордостью ответил он. — Пусть завидуют! Пи Фа женится!

— Ты так рад?

— Конечно рад, — тут же ответил будущий жених. — Я ждал этого всю жизнь. Я хотел жениться, хотел быть с человеком, которого люблю до смерти.

Пи Фа говорил с улыбкой, выглядя словно воздушный шарик, переполненный счастьем. Я боялся, что если он попытается вместить в себя еще больше счастья, то лопнет и исчезнет прямо у меня на глазах. Это было бы ужасно.

— Теперь, когда я нашел того самого, я не могу дождаться дня, когда смогу жениться на тебе!

Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду, когда говорит «не могу». Это уже третье предложение руки и сердца с тех пор, как мы вместе. Даже не хочу представлять, как расстроится этот маленький комочек счастья, если я снова ему откажу.

— Просто подожди. Мы еще даже арку для свадьбы не установили.

— Не волнуйся, Пи Фа уже заказал арку из разноцветных воздушных шаров. На нашей свадьбе она точно будет.

— Пи Фа, — тихо сказал я.

— Шучу, — ухмыльнулся он, произнеся это своим обычным милым голосом. «Никаких разноцветных шаров».

— А если Вон не против?

— Это хорошо, тогда мне не придется звонить в магазин воздушных шаров и отменять заказ.

— Идиот.

Я легонько оттолкнул голову этого глупца, прежде чем он успел схватить меня за руку.

Пи Фа поцеловал тыльную сторону моей ладони, а затем кольцо, которое он собственноручно надел мне на палец.

— Не снимай кольцо, ладно? — тихо сказал он. Его лицо стало серьезнее, чем раньше, и я это почувствовал. — Если только ты меня больше не любишь. Если ты все еще любишь меня, носи его не снимая.

Его обещания были выражены в его взгляде и теплых прикосновениях. Мне казалось, что мы уже женаты, прямо здесь, на заднем дворе, только вдвоем.

Ни арки, ни свидетелей, ни священника, ничего, кроме меня, его и двух колец на наших пальцах.

Легкий ветерок колыхал листву, а воробьи неустанно чирикали.

Кисти были испачканы краской, деревянный стол — в засохших пятнах краски, а над головой висело ведро с цветной водой, похожей на стоячую воду в канале. Руки Пи Фа были перепачканы засохшей краской для плакатов.

Его рисунки — это мои работы.

А на его холсте — изображение стрекозы.

— Если ты так говоришь, значит, я упустил свой шанс снять его, — сказал я.

— Это хорошо, — ответил он с улыбкой. — Очень хорошо.

Не знаю, почему Пи Фа сегодня решил нарисовать стрекозу. Он никогда раньше не говорил об этом. Мы никогда не смотрели вместе документальные фильмы о стрекозах, и я почти ничего не знаю об этих насекомых.

Но это изображение вызвало у меня чувство тревоги и перемен. Возможно, оно означало начало нашего брака, а может, и нет.

Я вышел из ванной. Пи Фа, который уже принял душ, сидел на кровати и ждал меня. На нем были его обычные очки, и он был погружен в чтение нового романа, который его увлек. Как обычно, он был полностью поглощен сюжетом и не замечал ничего вокруг. Даже когда я встал в изножье кровати, он не обратил на меня никакого внимания.

В конце концов я сдался, перестал пялиться на заядлого книголюба и плюхнулся на свою половину кровати. Матрас прогнулся под моим весом, и Пи Фа слегка вздрогнул, но ничего не сказал. Он лишь бросил на меня короткий взгляд и снова сосредоточился на книге.

Когда я придвинулся ближе, книжный червь автоматически обвил меня руками. Пи Фа притянул меня к себе еще ближе, не отрывая глаз от захватывающей истории на страницах. Я положил голову ему на грудь и стал слушать, как ровно бьется его сердце, словно колыбельную. Мне больше ничего не было нужно.

Я просто люблю быть рядом с ним, особенно когда он такой взбалмошный и в то же время спокойный. Это мой золотой момент. Он такой классный, когда молчит.

— Переверни мне страницу, — тихо попросил Пи Фа. Я молча перевернул страницу, посмеиваясь про себя над нашим поведением. Один хотел нежности, другой — читать, но не хотел, чтобы его оставили в покое.

Поскольку правая рука Пи Фа обнимала меня, он не мог сам переворачивать страницы.

— Ты закончил? — спросил я, когда он спокойно дочитал обе страницы.

— Ещё нет, — ответил Пи Фа. Он помолчал секунд десять, а потом снова заговорил: — Всё, закончил.

Я снова перевернул страницу.

Так мы просидели еще довольно долго. Это было не намного удобнее, чем обычно, и казалось немного безумным, но мне было весело. По-своему весело.

— Ты еще не устал? — спросил Пи Фа.

— Нет, — просто ответил я и слова перевернул страницу. На этот раз Пи Фа даже не успел подать знак: моя рука двигалась сама по себе, как будто знала, что он дочитал страницу. Прошло минут двадцать, и я постепенно расслабился. Я крепко обняла Пи Фа, как будто обнимала подушку. Мне было так тепло и уютно, что не хотелось двигаться. Пи Фа нежно поцеловал меня в макушку, словно желая усыпить, хотя я совсем не хотел спать.

— ...Я правда хочу заняться сексом, — тихо пробормотал я.

— Что? — Пи Фа резко обернулся. Он наклонился, чтобы посмотреть на меня, и на его лице появилось растерянное выражение, отчего я рассмеялся.

— Шучу, — сказал я, хихикнув и легонько похлопав его по груди. — Давай, читай дальше.

— Ты уверен? — спросил Пи Фа, широко раскрыв глаза от страха, что я совру, чтобы его успокоить, хотя на самом деле я не имел в виду ничего такого. Отчасти мне просто нравилась эта атмосфера, а с другой стороны я хотел его подразнить. — Я могу.

— Правда? — Я рассмеялся, а Пи Фа продолжал смотреть на меня, часто моргая и не понимая, шучу я или нет.

— Ладно, — кивнул он. — Иди в ванную. Пи Фа ждёт.

Я уставился на него, гадая, действительно ли он думает о том, о чём говорит, или просто дразнит меня. Как бы хорошо мы ни понимали друг друга, Пи Фа всегда был таким игривым. Он постоянно придумывал новые способы меня подразнить. Вот почему общение с этим человеком требует большого самообладания.

— Чего ты так насторожился? Давай, — усмехнулся Пи Фа. — Или хочешь, чтобы я пошёл с тобой?

— Это точно правда?

— О да, точно! — твёрдо ответил он. — Ты ведь хотел это сделать, да?

Я мгновение смотрел ему в лицо, а потом вздохнул и положил голову ему на подушку.

— Я не хочу.

— Ого! — воскликнул Пи Фа, удивлённо глядя на меня. — Что это? То в гору, то под гору, как при менопаузе!

— Я не хочу этого делать.

— Но ты ведь хотел, да?

— Но Пи Фа не хотел.

Пи Фа молчал. То, что он не стал возражать, означало, что я был прав, и это не было напряжённым моментом. Мы всегда были такими. Мы наблюдаем друг за другом и общаемся настолько честно, насколько это возможно, и, конечно, не обижаем друг друга.

— Но ты можешь это сделать, — сказал Пи Фа, поглаживая меня по голове. Он нежно провёл пальцами по моим волосам, словно играя с маленьким длинношёрстным щенком. — Сейчас может показаться, что ничего не происходит, но как только ты разденешься, Пи Фа будет в деле.

Я рассмеялся. Так всегда. Я даже представить себе не могу, что когда-нибудь разозлюсь на Пи Фа за его слова. Он может показаться странным, несущим всякую чушь, но на самом деле все, что он говорит, тщательно продумано. Он просто странный, но не бездумный.

— Может, в следующий раз, — небрежно ответил я. — Мне лень.

— Действительно?

— Хм…

Пи Фа несколько секунд смотрел мне в лицо, а потом слегка кивнул, как бы говоря: «Теперь я тебе верю». Наконец-то.

— Ладно, тогда давай спать. — Пи Фа закрыл книгу, положил её на прикроватную тумбочку, снял очки, лёг и укрылся тем же одеялом. — Иди сюда, поросёночек, обними меня.

Я придвинулся ближе, чтобы он мог меня обнять, как и просил. Пи Фа нежно поцеловал меня в лоб и прошептал:

— Увидимся во сне.

Он повторял это каждую ночь, пока это не стало нашей традицией.

Тишина окутывала нас всего несколько минут, пока мой беспокойный разум вдруг не подкинул мне мысль, которая давно не давала мне покоя.

— Пи Фа, — и мой рот тут же зашевелился, — ты уже спишь?

— Ещё нет, — вяло ответил Пи Фа. — Что случилось?

— Ты сказал Бигу, что хочешь, чтобы он был шафером?

— Ещё нет.

— Скажи сейчас, а то мы опоздаем.

— Угу, — просто ответил Пи Фа. Его короткий ответ вызвал у меня смутное ощущение, что он что-то скрывает.

— Или ты не хочешь, чтобы он был шафером?

— Хочу, — ответил Пи Фа. — Биг — старший брат Пи Фа.

— Почему ты ноешь? Хочешь, я сам им скажу?

— Нет, не надо... — в его голосе слышались детские нотки. Если бы мне пришлось угадывать, то я бы предположил, что Пи Фа сделал что-то, за что его отругал старший брат.

Теперь он дуется и отказывается с ним разговаривать. Он всегда такой, хотя очень любит брата. — Но Биг всегда меня ругает. Я уже слишком ленив, чтобы с ним разговаривать.

Вот видите? Я никогда не ошибался в своих догадках.

— Просто веди себя так, чтобы не злить его.

— Что бы Пи Фа ни делал, он злится.

Я вздохнул. Я могу понять, почему Пи Фа так сказал. Эти двое — братья, которые практически полные противоположности друг другу. Старший — серьёзный парень, соблюдающий все правила. Он — воплощение идеального старшего сына в азиатской семье. Младший же — свободолюбивый парень, который не позволит никому и ничему помешать ему вырваться за рамки. Из-за этого мы с Пи Фа всегда были на ножах. Единственное, что у них общего, — это внешность. Если хотите узнать, как будет выглядеть Пи Фа через пять лет, просто посмотрите на Пи Яя.

— Что ж, тогда хорошо. Будет здорово, если он станет шафером.

— Ты можешь помириться с Пи Яй от моего имени?

— Ладно, но только старший брат хочет получить один конверт.

— Ого, значит, Биг много на себя берет, да? — младший брат скорчил гримасу, и его бормотание рассмешило меня. — Лучше бы шафером был Бенни.

— Бенни уже договорился, что будет мальчиком с цветами.

— А я не могу взять его на две должности?

— Не можешь.

Будущий жених тяжело вздохнул, как будто наступил конец света, когда понял, что не может пригласить своего семилетнего племянника в качестве шафера на свою свадьбу.

— Ох, от одних мыслей об этом я начинаю скучать по Бенни.

— Хм, я давно его не видел, — я кивнул в знак согласия.

В последнее время мы оба были так заняты работой и подготовкой к свадьбе, что у нас не было времени навещать нашего маленького племянника. Раньше мы виделись по несколько раз в месяц. — Нам правда нужно найти время, чтобы сходить к нему.

— Ты пытаешься уговорить Пи Фа пойти к Бигу, да?

— Это было неизбежно. Ты что, так и будешь на него злиться?

— Хм, — раздражённо фыркнул Пи Фа. Если бы не то, что я наконец-то удобно устроился, этот идиот получил бы пощёчину. — Я помирился с ним только потому, что скучал по Бенни. Пи Фа хочет купить новый конструктор «Лего», чтобы поиграть с Бенни.

Я невольно улыбнулся, представив, как Пи Фа играет с Беном, сыном старшего брата. Они с Беном невероятно похожи, как два неразлучных друга. Они часто проказничают, за что старший брат их ругает, но это никак не умаляет их игривости.

Когда Пи Фа играет с Беном, это не похоже на игру взрослого с ребёнком. Скорее, это похоже на то, как два ребёнка веселятся вместе. Они говорят на одном языке, как друзья одного возраста. Тётя ведёт себя так, будто у неё больше власти. Я, который обычно не слишком энергичен, нахожу это очень милым.

Мне тоже нравится наблюдать за тем, как Пи Фа играет со своим племянником.

— Тебе правда так нравится играть с детьми? — спросил я.

— Хмм… Я не знаю. Раньше я не особо задумывался о том, нравится мне это или нет. Наверное, я понял, как весело играть с детьми, когда родился Бенни.

— Тогда почему ты не хочешь завести своего?

Пи Фа рассмеялся в ответ на мой вопрос. Он не ответил, наверное, потому что задумался. Я уже знал ответ, поэтому сделал вид, что это несерьезный вопрос, на который не нужно отвечать.

— Серьезно?

Но мне действительно нужен ответ.

Пи Фа на мгновение замолчал. Думаю, он был удивлен тем, что я вдруг поднял эту тему после того, как мы много лет назад поговорили об этом и пришли к согласию.

— Как я уже говорил тебе, — спокойно ответил Пи Фа, — я не хочу детей. Ты же знаешь, Вон.

— Да, знаю. Но прошло много лет. Может быть, со временем ты передумаешь и познакомишься с Бенни. Думаю, Пи Фа может изменить свое мнение.

— Я не собираюсь ничего менять, — ответил он без колебаний. Честно говоря, от этих слов у меня перехватило дыхание. — А ты хочешь что-то изменить?

— Не знаю.

— Вон однажды сказал, что не хочет растить ребенка.

— Да, но тогда я думал только о себе. — С каждым словом, которое слетало с моих губ, образ в моей голове становился все более четким. Я не осознавал, чего хочу, пока не попытался произнести это вслух. — Я не мог представить себя в роли отца, но теперь... когда я представляю себя в роли отца вместе с Пи Фа... думаю, это не так страшно, как мне казалось.

Пи Фа молчал, но я знал, что в его голове царил хаос. Шестерёнки бешено крутились, механизм раскачивался вверх-вниз, как на американских горках.

— Возможно, я пересмотрел свои взгляды. Тогда, когда мы договорились не усыновлять ребёнка, я искренне согласился. Но теперь я думаю, что мы оба справимся. Мы готовы во всех отношениях, и в финансовом плане, и с точки зрения работы. Возможно, нам придётся тщательнее планировать своё время, но я теперь работаю в штате, так что всё не так напряжённо, как раньше. А работу Пи Фа можно перераспределить, если мы захотим.

Я понял, что говорю дольше, чем рассчитывал. Неужели я всё это время думал об этом? Никогда.

— У меня есть знания. Я хочу быть врачом. Я уверен, что смогу вырастить здорового ребенка. И самое главное... — я сделал глубокий вдох, прежде чем продолжить, — Я думаю, что этому ребенку очень повезет, если его отцом будешь ты, Пи Фа.

Пи Фа слишком молчалив. Надеюсь, он не заснул и не сбежал раньше меня.

— Пи Фа определенно станет отличным отцом. Я в этом уверен.

— Но чтобы стать хорошим отцом, нужно в первую очередь искренне хотеть им стать.

Его ответ мало чем отличался от того, что я ожидал, но все равно было тяжело его услышать. Я все знаю: я знаю, что Пи Фа не хочет детей, и знаю почему. Но я все равно надеюсь, что наши отношения изменят его мнение, как изменили мое.

Я сам изменил свое мнение благодаря ему. Но с Пи Фа все может быть иначе. Я не могу его переубедить.

— Возможно, Вон прав. Пи Фа сможет вырастить ребенка здоровым и счастливым. Но будет ли Вон в порядке, если все это время Пи Фа не будет его настоящим отцом?

Я не могу отрицать, что Пи Фа прав, но в то же время смириться с разочарованием непросто, особенно если это разочарование исходит от человека, от которого я ожидал слишком многого, возможно, даже невозможного, до такой степени, что он начал чувствовать себя неловко.

— Воспитывать детей и быть отцом — это разные вещи, Вон. Играть с чужими детьми несколько раз в месяц — это не то же самое, что иметь собственного ребенка.

Я все знаю, но все равно хочу, чтобы он сделал это ради меня. Хочу, чтобы он передумал. Я хочу, чтобы он забыл обо всём, через что ему пришлось пройти. Я хочу, чтобы он отпустил эту боль. Я хочу, чтобы его раны зажили. Я хочу изменить его прошлое, чтобы у него было то будущее, которого я для него хочу.

— Я так рад, что ты так сильно в меня веришь, Вон.

Но у меня ничего не вышло.

— Но Пи Фа не может быть чьим-то отцом.

***

— Не забудь ланч-бокс, — предупредил меня Пи Фа, прежде чем я вышел из машины, как будто знал, что я его возьму. Я совсем забыл, что на заднем сиденье лежит мой обед.

— Хорошо. — Я взял сумку и ланч-бокс, который собрал для меня Пи Фа. Он делает это не каждый день из-за своего непредсказуемого графика, но в основном, если у него есть время и продукты, Пи Фа собирает мне еду, чтобы я мог поесть на работе. Он делает это с тех пор, как я стал интерном.

— Пока.

— Да, сэр, — Пи Фа слегка улыбнулся, перегнулся через сиденье и легонько чмокнул меня в щёку. — Удачи.

— И тебе того же, Пи Фа, — ответил я, прежде чем открыть дверь машины и выйти. — До вечера.

— Да.

Пи Фа закончил своё прощание улыбкой и лёгким взмахом руки, как корейская знаменитость на камеру, после чего его машина отъехала от больницы. Я какое-то время смотрел ей вслед, испытывая странное чувство. Обычно я не стою и не смотрю вслед машине Пи Фа до тех пор, пока она не скроется из виду. Но в последнее время между нами возникла какая-то странная атмосфера, и мне становится не по себе почти каждый раз, когда мы расстаёмся.

С той ночи мы не говорили о ребёнке. Я не поднимала эту тему. Пи Фа ведет себя так, будто того разговора никогда не было, и это, наверное, хорошо. Но меня раздражает то, что я все равно чувствую, что между нами происходит что-то странное. Пи Фа по-прежнему ведет себя как обычно, но я не знаю почему. Мне все равно кажется, что его что-то постоянно беспокоит. Он по-прежнему заботится обо мне и относится ко мне так же, как и всегда, но что-то его тревожит, и он отказывается об этом говорить, хотя обычно я был бы первым, к кому он обратился бы, что бы ни случилось.

«Вздох».

— Мэнди, чем ты его заткнула? — проворчал Чианг, глядя на меня с крайним раздражением. Я знал, что срываю всем обед (в 14:00), но ничего не мог с собой поделать. — Хватит вздыхать.

— Мой друг спорит со своим парнем, — Глой легонько похлопала меня по плечу, чтобы успокоить. Я подумал: «Спасибо тебе за это», потому что хотел сделать то же самое, но у меня не было сил пошевелиться. — Одинокие люди, просто заткнитесь.

— Ты тоже одинока.

— Я не одинок и делаю все правильно, в отличие от тебя, одинокого и злобного.

— Я начинаю понимать, почему я одинока.

Я сидел и смотрел, как дерутся двое моих друзей, и даже не пытался их разнять. Втайне я гадал, что было бы, если бы пациенты увидели, как сотрудники бьют друг друга по голове. Хм... наверное, ничего бы не случилось, разве что за ужином все бы об этом посплетничали.

А вот старшие преподаватели волнуются. Они вечно попадают в неприятности из-за пустяков.

— Посмотри на это, Глой, — пожаловался Чианг, после того как попытался подраться, но потерпел сокрушительное поражение, несмотря на то, что он крупный и сильный мужчина. Доктор Чианг, специалист по ортопедии, восхищался молодыми ординаторами, но, глядя на его состояние, я не мо понять, что в них такого впечатляющего. — Я говорю правду, а ты ведёшь себя так, будто не можешь этого принять.

— Что значит «правда»? У меня просто нет времени. Ты что, не знаешь, что даже у хирургов нет времени на всё?

— Он здесь только для того, чтобы пялиться на девушек, как какой-нибудь похотливый ортопед.

— Ого! Какие стереотипы. Есть много хороших ортодонтов.

— Но не ты.

— Ты что, правда зациклился на ортопедической хирургии?..

Я медленно потягивал вторую чашку кофе, стараясь не обращать внимания на детские перепалки этих двоих. Я бесцельно листал телефон, а потом зашел в чат, чтобы проверить, ответил ли Пи Фа, но сообщений от него не было. Обычно я не сижу так и не жду его ответа. Я знаю, что он ответит, как только у него появится время воспользоваться телефоном, но сейчас мои мысли слишком разрозненны. Меня тревожит его обычное поведение.

— Эй...Он действительно расстроен, — Чианг наконец перестал спорить с Глой и переключил внимание на меня. На самом деле в этом не было необходимости: я и сам не хотел об этом говорить. — Не переживай. С ним все будет в порядке. Мы даже не сильно повздорили.

— Иногда, когда все так, мне просто хочется поспорить, чтобы поскорее с этим покончить.

— Холодная война, — Глой слегка кивнула, словно прекрасно меня понимая.

— Это удушающее чувство, да? Я понимаю.

— Все... как в тумане, — медленно ответил я. — Он не изменился, но и не стал прежним. Это сложно объяснить.

— Возможно, он тоже в стрессе и пытается найти выход, — Глой ободряюще похлопала его по спине. — И ты тоже не виноват. Правильно, что мы говорим об этом, чтобы знать, чего хочет каждый. Это лучше, чем держать все в себе и не обсуждать.

— Но дело в том, что мы уже говорили об этом. Пи Фа всегда был категоричен: он совершенно не хочет детей. Но я все равно поднял эту тему.

— Я понимаю, Пи Фа, наверное, чувствует давление, — непринужденно сказал Чианг, за что получил еще одну оплеуху от Глой за то, что сболтнул лишнего.

Но я не виню Чианга, потому что думаю так же, как и он. — Я не говорю, что Вон не прав, но и Пи Фа тоже не прав. У каждого свои причины. Просто их потребности не совпали.

— Но я понимаю, Вон, — Глой проигнорировала слова Чианга и повернулась ко мне, чтобы нежно сжать мое плечо. — Найти хороших людей непросто, а Пи Фа просто потрясающий. У него хорошая работа, деньги, он красив, у него хороший характер, и он ответственный. На его месте, даже если бы я изначально не хотела детей, после встречи с таким человеком я бы, наверное, передумала.

— Внутренний мир, — пробормотал он.

— Те, кто думает только о том, как бы прокормиться, не поймут.

Глой повернулась, чтобы съязвить в адрес человека, который «день за днём цепляется за жалкие крохи».

— Если подумать, просто невероятно, что Чианг до сих пор не женат. Обычно симпатичные врачи-ортопеды не доходят до уровня штатных сотрудников. Если у них нет девушки, с которой они встречаются ещё со времён интернатуры, они сразу же женятся. Некоторые даже заводят детей, не закончив специализацию. Только мой друг до сих пор ни с кем не связал свою жизнь. Он такой независимый и немного странный.

— Зачем так заморачиваться? — равнодушно пожал плечами Чианг, его совершенно не волновало, что его считают упрямым глупцом в медицинском халате.

—  Вот именно, ты не задумываешься о таких вещах, поэтому тебе уже за тридцать, а ты до сих пор не женат, — саркастично сказала Глой с самодовольным видом.

— Вот именно, ты слишком много думаешь о таких вещах, поэтому тебе уже за тридцать, а ты до сих пор одинока, — парировал Чиенг.

Впервые я почувствовал, что мои отношения создают проблемы для других.

Пока Глой и Чианг выясняли отношения во второй раз, у меня зазвонил телефон. Увидев входящий номер, я почти сразу понял, кто мне звонит.

— Да, — ответил я на звонок, и через несколько секунд зазвонил телефон Глой.

Мы все одновременно вскочили, а молодой врач-ортопед поднял голову и заморгал, уставившись на нас ничего не понимающим взглядом.

— Ты уже уходишь? — спросил Чианг.

— Пока-пока, — одновременно помахали мы с Глой на прощание, прежде чем каждый из нас взял свою чашку с кофе и поспешил из кафетерия в отделение неотложной помощи.

В неотложке сегодня, как и всегда, царил хаос. Если бы я сравнивал больницу со страной, то отделение неотложной помощи я бы поместил в столицу, потому что это действительно город, который никогда не спит.

В отделение Глой пришла с 22-летним пациентом, который попал в автомобильную аварию. Он жаловался я на сильную боль в животе, особенно в левой его части, боль при дыхании и болезненность при пальпации верхней левой части живота. Анализы крови и аспирация жидкости из брюшной полости однозначно указывают на разрыв селезенки со значительным внутрибрюшным кровотечением. Поэтому необходима срочная операция. Доктор Глой — ведущий хирург, а я, как обычно, буду анестезиологом.

Как анестезиолог, я должен тщательно собрать анамнез и оценить состояние пациента перед каждой операцией, чтобы подобрать наиболее подходящий метод анестезии. В данном случае я получил информацию от родственников пациента (скорее всего, от его девушки) о том, что у пациента в анамнезе была злокачественная гипертермия (аллергическая реакция на анестезию), а также что он лечился от депрессии и тревожности и регулярно принимал селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС). Судя по информации, которую мне предоставила девушка пациента, он принимал оба препарата.

Эсциталопрам и сертралин, которые стимулируют серотониновые нейроны, назначаются относительно небольшому числу пациентов с депрессией. Честно говоря, их прием сопряжен со значительным риском опасных побочных эффектов. Однако, исходя из текущего состояния этого пациента, я не думаю, что это станет серьёзной проблемой. Гораздо важнее убедиться, что в операционной, на оборудовании и во всех лекарствах нет ничего, что могло бы спровоцировать реакцию на анестезию.

Атмосфера в операционной была спокойной, как и при большинстве операций. Хотя слова «разрыв селезенки» или «кровотечение» звучат пугающе, состояние этого пациента не считалось критическим. Если не возникнет никаких осложнений (или того, что мы в просторечии называем «волком в овечьей шкуре»), шансы на выздоровление были вполне реальными.

Пока операция шла гладко, у меня, как у анестезиолога, которому почти ничего не оставалось делать, кроме как следить за состоянием пациента, было немного свободного времени. Глой шепотом рассказывала медсестре о новом профессоре, а ординатор-первокурсник, наблюдавший за операцией, медленно приближался ко мне.

— Профессор, — тихо прошептал он, — вам звонят.

— Ответьте. Скажите, что я в операционной, — небрежно ответил я, даже не взглянув на ярко светящийся экран телефона.

— Я принял звонок. Сказали, что это срочно.

Услышав это, я кивнул, показывая, что хочу, чтобы трубку поднесли к моему уху. Я решил, что, скорее всего, кто-то снаружи звонит, чтобы узнать о пациенте на одной из коек или сообщить дополнительную информацию.

Что касается пациента, которому сейчас делали операцию, я мог только молча скрестить пальцы и надеяться, что ничто не нарушит тишину и спокойствие во время этой операции.

— Алло.

Я спросил, и голос на другом конце провода ответил почти сразу. Я нахмурился, удивленный тем, что это был голос Оскара, а не медсестры или врача из больницы.

— Э-э, что случилось, Ос?

— Извини, что отвлекаю тебя от работы, но это действительно не терпит отлагательств. —  От его серьезного тона у меня бешено заколотилось сердце. Оскар обычно такой же шутник, как и Пи Фа, поэтому я редко вижу его серьезным. — Успокойся.

— Брат Ос... что случилось?

И для меня это совсем не хороший знак.

— Пи Фа… небеса…

В конце этой фразы у меня в ушах зашумело. По телу прокатилась волна жара. Ком в груди сжался и начал яростно колотиться, пока боль не разлилась по всему телу. Внезапно я почувствовал, что не могу нормально дышать: сколько бы воздуха я ни вдыхал, его все равно не хватало.

Это... неправда.

Должно быть, что-то пошло не так. Если это не ошибка Оскара, то, наверное, я ослышался.

— Я что-то не так понял? — мой голос дрожал, и я старался говорить как можно тише, чтобы эта мысль осталась только в моей голове и не дошла до остальных, которые были сосредоточены на операции и непринужденном разговоре.

— Вон…

— Вы уверены? Врач подтвердил это перед тем, как позвонить и сообщить?

— Мы всё проверили. Пожалуйста, послушай нас. Мы знаем, что это

трудно, но сейчас никто, кроме тебя, не справится.

— Это неправда. Вы все сговорились, чтобы снова разыграть Вона, да?

— Нет, Вон, это не шутка.

— Нет...

В лучшем случае это мог бы быть звонок от медсестры, которая сообщает важную информацию, что-то, что семья только что вспомнила о пациенте. Эта информация может заставить нас в срочном порядке изменить планы. Многие из нас могут оказаться в ситуации, когда придется решать проблему до окончания операции. Но это не тот случай.

Дело не в человеке, лежащем на операционном столе, и не в каком-то конкретном пациенте, за которого я несу ответственность. Дело в людях за пределами больницы, в людях, из-за которых я чувствую себя подавленным и удрученным, когда ем, в людях, о которых я забываю, когда нахожусь в операционной, в людях, с которыми я собираюсь разобраться после работы, чтобы наконец вернуть всё на круги своя.

— Небо и правда потемнело.

Я попытался отрицать услышанное, но Оскар не дал мне такой возможности. Он говорил с такой убеждённостью, и хотя я чувствовал, что он вот-вот заплачет, он без колебаний повторил эту ужасающую правду.

— Врач сказал, что он был уже мёртв, когда приехала скорая. В аварии выжил только второй участник, поэтому их обоих доставили в больницу.

Я больше не хотел ничего слышать. Наверное, это очередной сон. Пи Фа всегда смеётся и называет меня глупым, потому что мне постоянно снится, что он умирает. Когда сон сбывается, я просыпаюсь и плачу. А он смеётся и обнимает меня. «Пи Фа должен дожить до ста лет, да? Свинка ты эдакая, тебе только кажется, что Пи Фа так часто умирает!» В конце концов я перестаю плакать и смеюсь вместе с ним.

И в этот раз всё так же.

Мне нужно проснуться.

— Я слышал, что у этого парня серьёзные проблемы. Врач сказал, что у него разрыв селезёнки. Можешь считать меня придурком, но я правда не хочу, чтобы он выжил. Местные говорят, что этот придурок вёл себя как идиот, пытался подрезать Фа, а потом врезался в него.

Но чем дольше я слушал голос на другом конце провода, тем глубже погружался в сон. Я уже не надеялся проснуться. Я слишком глубоко увяз в этом кошмаре.

— Если мой друг умрёт, а этот ублюдок выживет, значит, этот мир несправедлив.

Оскар безудержно рыдал, он едва мог говорить, а я не проронил ни слезинки. Почему? Неужели мне было грустно? Или я злился? Я не знал. Никто не мог мне сказать.

— У него есть имя? — спросил я. — У того, кто сбил Пи Фа.

— Полиция попросила меня сфотографировать его удостоверение личности. Сейчас.

Голос на другом конце провода звучал приглушенно, потом раздался шорох. Наверное, он искал фотографию. Через несколько секунд Оскар ответил: — Нашел. Имя...

Сначала я подумал, что это просто совпадение. Слова «автокатастрофа», «разрыв селезенки» или «ребенок» были недостаточно конкретными, чтобы делать какие-то выводы.

Поэтому я хотел получить окончательный ответ, который подтвердил бы все мои предположения.

— Фамилия тоже известная.

Сначала я думал, что это не имеет отношения к человеку, лежащему без сознания на кровати, но теперь я так не считаю.

— Профессор, — позвал меня анестезиолог, когда показатели жизнедеятельности пациента на кровати изменились, — у пациента очень высокая температура.

Я попросил ординатора повесить трубку, а сам вернулся к операционному столу. Нет, разве это уместно? Я даже не заметил, что стою здесь.

Этот человек — кто-то, кто беззаботно гонял по дороге, полной ничего не подозревающих людей, живущих с предельной осознанностью, невинных людей, направляющихся к своей цели. Невозможно знать, насколько это важно или кто их ждёт. Этот человек забрал человека, которого я любил больше всего в жизни, и теперь я изо всех сил стараюсь помочь ему выжить.

Когда он импульсивно издевается над незнакомцами на улице, задумывается ли он о том, что это неправильно? Поймет ли он когда-нибудь, сколько жизней и сердец может лишить это мимолетное удовольствие? Если жизнь других людей для него ничего не значит, то что тогда говорить о его собственной жизни? Стоит ли защищать жизнь человека, лежащего на операционном столе?

— Учитель...

— Вон, — окликнула меня медсестра, прежде чем вмешалась Глой, которая была занята операцией. Она на мгновение взглянул на меня, стоявшего у изголовья кровати. Этого было достаточно, чтобы понять: он почувствовала, что со мной что-то не так.

— Что с пациентом?

Я на мгновение замолчал, изо всех сил стараясь взять себя в руки и обдумать всю информацию, чтобы дать ответ, который, как мне казалось, был лучшим из возможных в тот момент.

— Возможно, серотониновый синдром, — ответил я. — У пациента депрессия и анемия, он принимает эсциталопрам и сертралин.

— А это не злокачественная гипертермия? — спросила Глой. Внезапно мне показалось, что она делает это нарочно.

[Злокачественная гипертермия — нарушение регуляции кальция в скелетных мышцах, вызванное усилением метаболизма под воздействием стимуляторов, таких как анестетики. Это приводит к повышению уровня углекислого газа в крови, мышечным спазмам, высокой температуре, учащённому сердцебиению, ацидозу и повышению уровня калия в крови, что может привести к сердечной аритмии и даже к смерти.]

— Проверь мои знания. — Глой — хорошая подруга, но она часто не может скрыть свою склонность к соперничеству, и это соперничество обычно достается мне. Но я обычно не обращаю на это особого внимания. И в этот раз ничего не изменилось. — У него в анамнезе...

— Но он не был напряжен, — спокойно возразил я. — Симптомы похожи, но если бы это действительно была миастения, он бы напрягался. Кроме того, и лекарство, и устройство изготовлены без использования веществ, провоцирующих миастению. У него не должно быть на них аллергии.

Глой ничего не ответила. Она даже не издала ни звука в знак согласия, и я не мог разглядеть выражение ее лица под хирургическим халатом.

На мгновение в операционной воцарилась тишина. Никто не произносил ни слова, пока не зазвучал сигнал монитора жизнедеятельности.

В тот момент, когда из зияющего брюшного отверстия хлынула красная жидкость, сердца всех присутствующих в операционной забились в унисон. Каждый лихорадочно пытался решить возможные проблемы, выполняя свои обязанности по мере сил. Однако один из них, казалось, не испытывал того страха за жизнь пациента, который должен был испытывать, в то время как другой, хоть и был в отчаянии, делал все возможное, чтобы спасти пациента.

В конце концов, пациент умер.

Я не могу описать свои чувства. Сказать, что я рад, было бы слишком грубо. Я врач и, что еще важнее, человек. Я не могу радоваться чьей-то смерти. Каждый раз, когда я не могу спасти пациента, у меня разрывается сердце. Я чувствую себя виноватым и сочувствую тем, кто еще жив и с надеждой в глазах ждет за дверью операционной, молясь о защите своих близких высшей силе, которая даже не умеет держать скальпель. Я чувствую себя виноватым из-за того, что часто не могу ответить на их пылкие надежды.

Но, честно говоря, я уже не так убит горем, как раньше.

Его смерть не выбила меня из колеи так, как должна была. Я словно находился где-то между радостью и печалью. Я помогал ему, чем мог, хотя мое сердце было разбито и наполнено гневом, потому что я хотел, чтобы его постигла еще более страшная участь, чем та, что выпала на долю моего любимого. Я хотел, чтобы он до конца своих дней чувствовал себя виноватым за то, что отнял у меня моего парня. Я хотел, чтобы он очнулся и взял на себя ответственность за все, что с ним произошло, и чувствовал, что умирает медленной смертью с каждым вздохом. Вот почему я помогал ему — не только потому, что я врач, но и потому, что хотел, чтобы он очнулся и дышал в аду на земле, как дышу я, а не умер, так и не узнав ничего подобного.

Почему страдать приходится только мне?

Что я сделал не так?

Боже, что я сделал не так?

Многие могут подумать, что врачи знакомы со смертью не хуже монахов и гробовщиков, но я, как врач, видевший бесчисленное множество мертвых людей, наблюдавший за трупами в таком состоянии, что меня начинало тошнить от одного взгляда на них, даже лично провожавший живых в мир мертвых, видевший, как некогда румяные лица бледнеют и приобретают зеленовато-бурый оттенок, — я знаю, что это совсем другое. Этот опыт не помог мне справиться с собственной утратой.

Совсем не помог.

Я почти не чувствовал своего тела, и даже душа моя, казалось, была цела лишь наполовину. Я оставил все в больнице и поехал в судебно-медицинский институт.

Перед этим я отправил все необходимые документы Оскару и своему старшему брату, чтобы они передали их в полицейский участок. После того как я закончил выполнять свои врачебные обязанности, у меня наконец появилась возможность вернуться к роли его возлюбленного.

Я не хотел заходить. Я пытался убедить старшего брата, что не хочу этого видеть, но он твердил, что я пожалею, если не увижу все своими глазами. Он был так жесток. Неужели он хотел, чтобы я тоже умер?

В конце концов я сдался. Я подумал, что хуже уже не будет. По крайней мере, я бы доказал, что это не ошибка: лежащий там человек действительно был Пи Фа, а не просто кто-то, похожий на него.

Как только я открыл дверь, у меня перехватило дыхание. Я никогда раньше не чувствовал такого запаха, хотя и сталкивался с ним, когда учился на медицинском факультете. Он был мне незнаком. Я старался не смотреть по сторонам и смотрел только на спину офицера, который вел меня вперед. Позади меня шли старший брат и Оскар, которые, казалось, пристально следили за мной.

Это самое ужасное зрелище, которое я видел за свои тридцать два года, и я не думаю, что какое-либо другое зрелище когда-нибудь сотрет его из моей памяти.

Мой возлюбленный, самый прекрасный мужчина на свете. Я мог бесконечно любоваться его красотой: красивым лицом, лучезарной улыбкой и сладким ароматом, который всегда окутывал меня, когда он обнимал меня. Теперь всего этого нет.

Его кожа бледная, почти зеленая, лицо опухшее, а тело покрыто ранами. В нем нет ничего от того Пи Фа, которого я помню. И все же я уверен, что это он.

Это действительно он.

— О...

Все, что было у меня в желудке, — вода, кофе, обед, который приготовил Пи Фа, — вдруг поднялось по пищеводу. В горло ударил кислый запах. Я зажал рот рукой, выбежал из морга, из здания и вырвал все, что было в желудке, под большим деревом.

— Фу... — меня действительно вырвало всем, что было в желудке. Я чуть не вывернул все внутренности наизнанку. Горло горело, лицо пылало, в ушах звенело, по щекам текли слезы, перед глазами все плыло. Это была самая сильная реакция, которую когда-либо давало мое тело.

— Вон... — за мной выбежал старший брат. Он подошел ко мне, похлопал по спине и протянул салфетку, а потом... — Просто воды. —  Не знаю, где он ее взял. Может быть, у персонала в морге, потому что я уверен, что не первый, кого здесь вырвало.

— Ты в порядке?

Я покачал головой и рухнул на пол, закрыв лицо руками и безудержно рыдая. Как он мог спросить такое? Неужели я должен с этим смириться? Я и так едва сдерживал слезы, пытаясь закончить операцию, зная, что того, кого я люблю, больше нет. И теперь мне еще и это видеть?

— Почему... — мой голос звучал совсем не так, как обычно. Это был чужой голос, голос человека, которого растоптала судьба, голос души, кричащей о том, что хочет покинуть свое тело, потому что существование в этой физической оболочке невыносимо больно.

— Почему... почему... почему...

— Вон... — старший брат притянул меня к себе. Раньше я думал, что он очень похож на Пи Фа. Иногда я даже путал их.

Но сегодня я знаю, что это не так. Они совсем не похожи. Ни капельки.

Тепло, которое я раньше получал от Фа... у моего старшего брата его больше нет.

— Все в порядке. Я всё ещё с тобой. И Бен тоже. Вон, ты не один.

— Почему... почему... — в голове у меня крутилось только одно слово. Я больше ничего не воспринимал.

— Почему... почему... почему! — кричал я, колотя себя в грудь и по голове, потому что не знал, кого наказывать. Настоящий виновник эгоистично покинул этот мир. Теперь только я, ни в чём не повинный, должен расплачиваться за его поступок, и у меня нет возможности что-то изменить.

— Вон, Вон... успокойся, — старший брат пытался удержать меня за руки, чтобы я не убежал. Оскар выбежал из здания в панике. Я знал, что он хочет мне помочь, но он мог только стоять и смотреть, как я плачу. — Пойдём домой, пожалуйста. Я отвезу тебя домой. С остальным я разберусь позже.

— Почему... почему... — почему этот мир такой несправедливый?

— Почему... Пи Фа... почему...

Почему Бог не может видеть меня счастливым?

Я вообще не участвовал в похоронах. Я просто очнулся от сна, который был таким глубоким, что казалось, будто я вообще не спал. Я надел чёрную одежду, которую приготовил для меня Оскар, и сел в церкви, как он и велел. Я никому не сказал ни слова, даже родственникам Пи Фа, о том, что он не был религиозен. Согласно моему удостоверению личности, я единственный христианин в семье, поэтому мой старший брат решил, что мы должны провести христианскую панихиду, и я не стал возражать, потому что это ничего бы не изменило.

В конце концов, Пи Фа всё равно умер.

Я сидел на скамье, слушая молитвы и соболезнования, которые пролетали мимо меня. Многие пытались заговорить со мной, выражая сочувствие, но я не мог выдавить из себя даже вежливую улыбку. Я сидел неподвижно, как статуя, и смотрел, как мой старший брат блаженно улыбается всем вокруг, словно не замечая происходящего. Неужели он не понимал, как сильно я, стоящий здесь, хочу последовать за ним?

Даже когда все гости разошлись, я продолжал сидеть, переводя взгляд с портрета Фа на букет цветов, лежащий рядом с ним.

Белые цветы вперемежку с нежными бледно-розовыми — я думал, что на нашей свадьбе они будут выглядеть еще прекраснее. Но Фа, будучи таким эгоистом, приберег все эти красивые цветы для себя.

— Вон.

Это был кто-то, сидевший рядом со мной. Я не повернулся, чтобы посмотреть, кто это, но по голосу понял, что это он.

— Соболезную, — сочувственно сказал он, — Глой заразилась.

— Это был экстренный случай, поэтому мне пришлось уйти пораньше. Он сказал, что завтра зайдёт к тебе домой.

Хм... Я слышал это слово сотню раз, но не знаю, сколько людей по-настоящему понимают, как сильно я сейчас сожалею о случившемся. Ни Глой, ни Чианг никогда этого не поймут.

— Я знаю, что тебе сейчас очень тяжело, но я верю, что ты справишься. И я уверен, что Пи Фа чувствует то же самое.

Откуда мне знать? Может быть, Пи Фа переживает за меня. Что касается других вещей, он, наверное, на 100 % уверен, что я справлюсь сам. Но в этом... может быть, он не так уж мне доверяет. Но если бы это было так...

— И... я знаю, что сейчас тебе, наверное, не хочется ничего слышать, но я подумал, что должен хотя бы сказать тебе вот что.

Почему все вокруг постоянно мне это говорят? Я знаю, что они не хотят этого слышать, но, пожалуйста, дайте мне это сказать. Я знаю, что сейчас не время, но я должен это сказать. Они действительно переживают или просто делают то, что считают нужным, чтобы почувствовать себя лучше и не оставаться безучастными в этой ситуации?

— В больнице сейчас очень напряжённая обстановка. Они оперировали пациента, которому удалили селезёнку из-за разрыва, и он скончался, — прошептал Чианг, и в его голосе явно слышалось беспокойство. — Ты же знаешь, что он сын влиятельного политика. Сначала мы сказали им, что состояние его сына не критическое и шансы на успешную операцию высоки. Но в итоге его сын умер от аллергической реакции на анестезию. Они собираются подать на вас в суд, потому что утверждают, что сообщили анестезиологу о том, что у их сына аллергия на анестезию.

Умер... из-за аллергической реакции на анестезию.

О чём ты говоришь? У этого парня не было аллергии на анестезию. Я даже не использовал препарат, на который у него аллергия, чтобы его усыпить. Он умер от потери крови. Все в операционной это видели.

— Он очень серьезно настроен. Дело дошло до профессора Нопа, и он сказал, что добьется твоего увольнения, чего бы это ни стоило.

Вот так просто.

Неужели моя жизнь и без того недостаточно ужасна?

— Он сказал, что ты намеренно убил его ребенка, потому что... ты злился из-за Пи Фа.

Если бы я знал об этом, я бы так и сделал. В конце концов, неважно, кто я — врач или убийца. Концовка все равно будет одна и та же.

— Но я знаю, что ты этого не делал, поэтому и говорю тебе. Я знаю, что сейчас тебе, наверное, не до этого, но если ты оставишь все как есть и ничего не предпримешь, Вон, тебя могут посадить. Ты же знаешь, какими страшными могут быть эти влиятельные люди.

Партнер умирает, пациент умирает, увольнение, суд, тюрьма.

Я начинаю злиться на Пи Фа за то, что он бросил меня разбираться со всем этим дерьмом в одиночку. Он что, думает, я такой сильный? Думает, я такой же способный, как он, и могу сам пройти через этот ад? Неужели он и правда хочет, чтобы я жил без него?

— Пожалуйста, умоляю тебя, борись. Я так за тебя переживаю.

Бороться?

Бороться, даже зная, что не победишь?

Ситуация не улучштся, потому что единственное, чего я хочу, уже не вернуть. Я борюсь, даже зная, что, даже если судьба будет на моей стороне и я выиграю, моя жизнь уже не будет прежней.

Так за что же я борюсь?

Думаю, я поступил правильно, не вернувшись домой, а оставшись в кондо. Потому что, если бы я вот так умер в своем доме, моему старшему брату было бы трудно его продать. Я предпочел умереть здесь.

Это место лучше. Возможно, оно какое-то время будет шокировать людей, но они быстро об этом забудут.

Теперь меня здесь нет.

Он исчез вместе с Пи Фа. Возможно, если бы они умерли примерно в одно и то же время, мы бы встретились.

Мы могли бы встретиться сразу же. Мы могли бы даже взяться за руки и вместе пройти через врата загробного мира.

Я не знаю, существует ли загробная жизнь на самом деле, и если да, то так ли она ужасна, как о ней говорят.

Это нам предстоит выяснить позже.

Он уже давно смотрел на меня.

Мужчина, стоявший на крыше напротив, высокий, хорошо сложенный, был еще больше похож на Пи Фа, чем его старший брат Пи Яй. Даже с такого расстояния он казался мне похожим на Пи Фа. А может, это из-за расстояния. Я не знаю. Наверное, я схожу с ума. У большинства людей, находящихся при смерти, бывают такие галлюцинации.

Я думал так до тех пор, пока не услышал его голос.

Он был таким отчетливым, словно кто-то шептал мне прямо в ухо:

— Прыгай.

Даже звук был похож на его голос.

Должно быть, это действительно был Пи Фа.

Пи Фа знал, как сильно я хочу его увидеть, поэтому сам пришел за мной. Как мило! В каком бы мире мы ни оказались, Пи Фа всегда будет таким же, как прежде, всегда готовым быть рядом со мной.

Тем не менее я улыбнулся ему и без лишних вопросов согласился сделать то, что он велел.

Когда мое тело стало легким, а страх, сжимавший сердце, начал отступать, на мой безымянный палец села стрекоза с прозрачными крыльями. На тот самый палец с кольцом, которое подарил мне Пи Фа.

— Даже на такой высоте есть стрекозы? — удивился я, одновременно вспомнив рисунок стрекозы, который Пи Фа нарисовал во время праздника на нашем заднем дворе.

— Она выглядит точь-в-точь как...

Пока я размышлял о том, насколько знакомой мне кажется эта стрекоза, я случайно пошевелил рукой, и она улетела. Нет, она полетела вниз. Стрекоза нырнула в воздух, и я даже не уверен, что стрекозы обычно летают в таком направлении.

Возможно, это второй знак.

Не только человек в здании через дорогу, но и эта стрекоза.

— Чего ты ждешь? Прыгай, сейчас же!

Как я мог отказаться, когда Пи Фа позвал меня таким голосом?

— Подожди, пока я выполню твою просьбу.

Подожди, стрекоза.

Я медленно закрыл глаза и позволил силе тяжести подхватить меня. Ветер обдувал мое тело. Он был таким прохладным и свободным. Это было то, что я искал. Я больше ничего не боялся.

Меня так клонит в сон.

Наверное, пора спать.

— Вон. — эхом прозвучал голос в моей голове, прежде чем я потерял сознание. Он был похож на голос Пи Фа, но я хорошо его знал.

Это не мой старший брат.

Я проснулся. И это проблема.

Самая большая проблема, которая, как мне кажется, вообще не должна была возникнуть, заключается в том, что я уверен: все произошедшее не было сном. Я действительно поднялся на крышу кондо и действительно позволил себе упасть. Я до сих пор чувствую холодный ветер на лице и переворачиваются мои внутренности.

Логично предположить, что я должен был разбиться вдребезги о бетон перед домом, а не лежать вот так в своей комнате с кондиционером.

Несколько минут я лежал, уставившись в потолок, медленно двигая частями тела, приходя в себя, полностью сосредоточившись и осознавая, что все органы в моем теле функционируют нормально. Я мог свободно дышать, хотя в груди было какое-то мимолетное ощущение пустоты, которое я даже не мог описать.

В моей спальне был выключен свет, но в комнате не было полной темноты, потому что шторы были раздвинуты. С улицы проникал свет, и я мог различить силуэт человека, лежащего на длинном диване у изножья моей кровати.

Кто?

Мало того, что я не смог умереть, так теперь еще и должен проснуться и разбираться с грабителями, которые вломились в мою комнату? Или прыжок с крыши — это слишком легкая смерть? Насколько же я грешен, чтобы заслужить такое?

— Ты проснулся?

По спине пробежал холодок, когда таинственный молодой человек нарушил тишину. Он сидел спиной к кровати, но чувствовал, что я не сплю, хотя я не шевелился, не садился и не издавал ни звука.

— Ты проснулся раньше, чем я думал.

Но если подумать... его голос кажется таким знакомым.

— Я думал, ты будешь слабее.

Вот оно...

Я осторожно приподнялся и сел, не сводя глаз с его спины. В голове была полная каша из мыслей. Что мне делать? Вызвать помощь? Но где мой телефон? А может, мне и не нужно ничего делать. Если я все равно хотел умереть, пусть этот вор делает со мной все, что хочет: с моими вещами, деньгами, жизнью. Мне не нужно сопротивляться.

Так стоит ли мне бояться?

— Кто ты? — спросил я ровным голосом, крепко сжимая одеяло дрожащими руками. — Как ты попал в мою комнату? И почему я здесь?

— Ты много спрашиваешь.

— Я имею право спрашивать.

— Но это не значит, что я должен отвечать, верно?

— Ты должен ответить, — я постарался, чтобы мой голос не дрожал. Мужчина больше не спорил. Он встал и медленно направился к двери спальни. Его тень была высокой и внушительной. Я думал, что если он решит что-то со мной сделать, я буду в полном проигрыше.

Легче было бы смириться со смертью.

— Если ты не ответишь, я вызову полицию.

Он молчал и стоял неподвижно. Я попытался сфокусировать взгляд на его лице, но его заслонила тень.

— Позволь мне предупредить тебя: хорошенько подумай, прежде чем что-то делать. Даже если ты меня убьешь, я ничего не почувствую. Я все равно хочу умереть. Но если ты убьешь меня в надежде забрать мои деньги и вещи, ты не сможешь жить спокойно. Мой парень был знаменитостью, он умер всего несколько дней назад, и это до сих пор у всех на слуху. На меня вот-вот подаст в суд один политик. Если со мной вдруг что-то случится, как ты думаешь...

Щелкнул выключатель.

Комната внезапно осветилась, прежде чем я успел договорить. В свете лампы я увидела лицо таинственного мужчины, который до этого был скрыт в тени. Он стоял перед дверью, держа руку на выключателе, и смотрел на меня с нейтральным, слегка раздраженным выражением лица.

— Чушь какая-то, совсем не похоже на человека, который хочет умереть.

Наконец я понял, почему его голос показался мне таким знакомым. На самом деле было странно, что я не узнал его с первого взгляда. Возможно, я был сбит с толку и дезориентирован, мой мозг работал не в полную силу.

То, что я должен был вспомнить, казалось лишь смутно знакомым. Но, честно говоря, шокировал меня не только голос.

— Брат... Фа, — мой голос оборвался, словно что-то застряло у меня в горле. Сердце колотилось так сильно, что я слышал его стук в ушах.

Я часто моргал и тайком щипал себя, но чувствовал только боль. Это не помогало мне очнуться от этого бредового сна. Что бы я ни делал, он продолжал стоять там и смотреть на меня с бесстрастным выражением лица, которого Пи Фа никогда раньше не показывал.

— Хватит себя щипать, — устало сказал он и медленно побрел обратно к тому же дивану. Он остановился позади меня, прислонился к подлокотнику и уставился на меня. — Можешь щипать себя сколько угодно, мне от этого не станет легче.

Это правда. Мне не кажется, я не сплю и у меня не галлюцинации, хотя все происходящее кажется нелогичным.

— Если ты проснешься, то...

Внезапно!

Его голос затих, но я знал, что он ничуть не удивился, когда я вскочил с кровати и бросился к нему в объятия. Я крепко прижался к нему, ощущая тепло его тела, пытаясь вдохнуть знакомый запах, но ничего этого не было. Объятия были односторонними и не такими теплыми, как я помнил.

Но разве это важно? Он стоит прямо передо мной. Он может двигаться, вставать, ходить, связно говорить и осознает мое присутствие. Вот что важно. Мне все равно, как это произошло, правильно это или нет. Главное, что я снова обниму Пи Фа, а все остальное неважно.

— Что ты делаешь? — проворчал он своим обычным медлительным голосом. — Отпусти меня.

— Пи Фа, — я прижал Пи Фа к себе еще крепче, не обращая внимания на его жалобы, хотя прекрасно знал, что Пи Фа никогда бы так не сказал. Он бы никогда не отказался от моих объятий. Но мне все равно хотелось его обнять. Я бы ни за что не отпустил его, только не во второй раз.

— Пи Фа, прости меня. Прости за эгоизм. Прости, что давил на тебя, зная, что ты чувствуешь. Я больше так не буду. Я не стану заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь.

— Я сделаю все, что ты захочешь, Пи Фа. Пожалуйста, не оставляй меня снова.

Пожалуйста... пожалуйста.

Наконец я снова расплакался.

Это лучшее, что я мог сделать с тех пор, как все это началось. Я не могу мыслить здраво, я просто плачу и плачу. Стоит мне заговорить о Пи Фа — нет, даже просто подумать о нем, — и мои глаза снова наполняются слезами.

— Я согласен на все, Пи Фа. Пожалуйста, не уходи.

— Это... — сказал он безразличным голосом, резко контрастировавшим с переполнявшими меня эмоциями, — Похоже на ужасные отношения.

Закончив говорить, Пи Фа оттолкнул меня. Я попытался сопротивляться, но тщетно. Он оторвал мои руки от себя, просунул ладони мне под мышки и поднял меня, как будто я был маленьким щенком весом меньше килограмма. Он несколько раз поднял и опустил меня, хмурясь, и наконец поставил на землю.

— Он такой легкий! Он что, набит ватой или чем-то еще?

Это так странно (как и все остальное, что происходит сейчас).

Обычно Пи Фа был очень сильным, он легко поднимал меня, но не так, как сейчас. Обычно Пи Фа несет меня, как человек, несущий другого человека, но сейчас он обращается со мной, как с маленьким щенком. Он необычайно силен.

— Перестань плакать. Я знаю, что ты рад видеть меня, но я не тот, по кому ты скучал, — спокойно сказал он, подошел и сел на край моей кровати. Этот Пи Фа вел себя так, будто все было в порядке, — его слова и действия были совершенно естественными. Но на самом деле, если отбросить мое страстное желание, в нем не было ничего естественного.

— Пи Фа... — начал я.

— Перестань меня так называть, — строго сказал Пи Фа. — Я не... Пи Фа... и не...

как бы ты меня ни называл.

Ему, похоже, было неловко произносить свое имя, и он продолжал смотреть на меня раздраженным взглядом, как будто его заставили здесь находиться.

— Как это не так? Перестань надо мной издеваться! — возразил я. Я не настолько сошел с ума, чтобы не понимать причинно-следственные связи, но я верил в то, что видел.

Я видел это своими глазами и чувствовал всем сердцем, что человек передо мной — настоящий. Это был мой Пи Фа.

— В какие бы игры ты ни играл, Пи Фа, не перегибай палку. Я не шучу.

— Клянусь богом, ты действительно думаешь, что я — это он.

— А с чего бы мне думать иначе?

— Ты прекрасно знаешь с чего.

Между нами повисло неловкое молчание. Я напрягся, чувствуя, как будто невидимые руки скользят по моему телу, а потом крепко хватают меня, заставляя стоять на месте и смотреть на него.

— Ты своими глазами видел его тело. Ты видел, как его укладывали в гроб. Ты знаешь, что он мертв, — сказал он ровным голосом, и от него повеяло холодом. Я почувствовал это сразу после того, как он меня обнял. От него не исходило той теплой, безопасной ауры, которая была у Пи Фа. — И по тому, как ты сейчас на меня смотришь, ты понимаешь, что мы с ним — не одно и то же.

В нем совсем нет эмпатии. Этот Пи Фа бессердечен, в отличие от прежнего Пи Фа, который был полон сострадания и окружен теплым солнечным светом, а не холодными, пустынными океанскими глубинами, как человек, стоящий передо мной.

— Может, ты меня и не знаешь, но ты не мог не узнать его, верно?

Мне пришлось увидеть то, чего я не хотел видеть, услышать то, чего я не хотел слышать, и думать о том, о чем я не хотел думать. Я пытался отгородиться от всего и сосредоточиться только на том, что Пи Фа вернулся ко мне, хотя в глубине души, в той ее части, которая была самой дальней, я знал, что это не тот человек, которого я хотел видеть.

Он действительно похож на Пи Фа. У них одинаковое телосложение и черты лица, только у того, что стоит передо мной, волосы короче. У него есть шрамы на лице, которых не было у Пи Фа: один у виска, другой — на правой скуле. Его тело внешне кажется более мускулистым, чем у Пи Фа, — я обнаружил это, когда воспользовался возможностью и обнял его. Если бы на Пи Фа был полностью черный костюм, он выглядел бы таким же сексуальным и загадочным.

Он похож на Пи Фа... но я его не знаю. Он как будто через многое прошел, через что-то гораздо более жестокое и бесчеловечное, чем все, что когда-либо выпало на долю моего Фа. Кажется, ему безразлично все на свете. Должно быть, он презирает слово «любовь» и мои поцелуи и мог бы убить меня и физически, и морально, не испытывая при этом чувства вины.

— Что...что случилось? — Я не осмеливался произнести вслух, что Пи Фа не вернулся, что его на самом деле здесь больше нет. Мне оставалось только не обращать на это внимания.

— Я видел, как ты собирался покончить с собой, — спокойно ответил он. — Ты стоял крыше здания через дорогу.

— Я видел тебя, — ответила я. — И слышал.

— Так и должно быть.

— Как ты это сделал?

— В каком смысле?

— Во всех смыслах. — Я даже не знаю, какого ответа ждал от него. Я думал, что все под контролем, но когда меня вернули в реальность, у меня закружилась голова и я совсем запутался. Теперь я уже не понимаю, что реально, а что нет. Может, я и правда схожу с ума.

Мне казалось, что я прыгнул, но на самом деле это было не так.

— Я пришел за тобой. Я так долго ждал, когда ты прыгнешь, но ты не решался. Пришлось тебя подтолкнуть. Сначала я обрадовался, что ты наконец-то решился, но потом, когда ты прыгнул, все пошло не по плану.

— Подожди, — я поднял руку, чтобы он замолчал.

Я не понял.

— Что ещё тебя смущает? — спросил он.

— Всё, — ответил я, выделяя каждый слог. Неужели он не понимает, что несёт чушь? Он просто говорил первое, что приходило в голову, не заботясь о том, понимает ли его слушатель. — Что ты здесь собираешься забрать? И вообще, кто ты такой?

— А! — он щёлкнул пальцами, как будто внезапно осознав, что совсем забыл о самом важном. — Ты знаешь Жнеца?

— Жнеца... как Мрачного Жнеца, — пробормотал я.

— Мрачного Жнеца, да?

— Мрачного Жнеца, — задумчиво повторил он моё слово, но в конце концов слегка кивнул, как будто говоря: «Да какая разница, мне лень об этом думать. Да, можешь называть меня так».

У меня голова идёт кругом. Сейчас я склоняюсь к мысли, что окончательно сошёл с ума, потому что это единственное правдоподобное объяснение.

Иначе как бы я мог выдумывать такие фантастические и притянутые за уши сценарии?

Но ведь обычно люди, страдающие бредовым расстройством, не осознают этого, верно? Если бы я понимал разницу между тем, что реально, и тем, что мне только кажется, разве это можно было бы назвать бредом? Или так и должно быть? Чёрт, я в этом не разбираюсь. Может, стоит позвонить другу-психиатру?

— Кто из нас двоих сумасшедший — ты или я? — спросил я, совершенно не зная, что ответить. Он просто посмотрел на меня и тяжело вздохнул. Не понимаю, почему я так его раздражаю. Разве не я должен был устать первым? — Мрачный Жнец? Что за бред? Ты что, роман пишешь?

— Да, оба такие, правда? — он снова вздохнул. — Иди сюда.

Он ласково поманил меня, как свою любимую собаку.

— Что?» Я настороженно прищурилась.

— Иди сюда.

— Что ты собираешься делать? Почему ты мне не говоришь?

— Я тебе объясню.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Он вглядывался в мои глаза, и выражение его лица было лишено всякого смысла. Невозможно было понять, о чем он думает. Пожалуй, это был самый опасный признак для человека, которого ты совсем не знаешь.

Но, как ни странно... я просто сделал, как он сказал.

Я подошел к нему и остановился напротив. Он слегка развел колени и притянул меня к себе, чтобы я встал между его ног. Затем он посмотрел на меня, взял мою правую руку и приложил ее к своей шее.

— Что...

— Ты не чувствуешь? — перебил он меня, пока я все еще не понимал, что он делает.

— Держи вот так.

— Что ты делаешь?

— Ты правда врач? — его голос звучал ровно, но я уловил в нем явное раздражение. Но откуда он узнал, что я врач? Он что, заранее навел обо мне справки?

— Возьми себя в руки, — он серьезно посмотрел мне в глаза, — ты чувствуешь?

Я попытался успокоиться, сделал глубокий вдох, сосредоточился на ощущениях на кончиках пальцев и ладони и через несколько секунд понял, что он хотел мне сказать.

У этого человека не было пульса.

— Ты уже понял?

— Как такое возможно? — растерянно спросил я. Внезапно я почувствовал  странное ощущение в животе, и по коже побежали мурашки.

— Ты что, призрак?

— Ты можешь перестать дурачиться?

— Только у мертвых нет пульса.

— Да, потому что я не человек.

Что мне делать в этой ситуации? С кем я имею дело? С сумасшедшим?

Или с призраком? Или я действительно умер и это какое-то испытание, чтобы понять, попаду ли я в рай или в ад?

Если это действительно так, то могу ли я попасть в рай? Пи Фа никогда не попадет в ад.

Пожалуйста, позволь мне отправиться к нему.

— Я... не понимаю, — прошептал я, пытаясь осознать происходящее. Но это было слишком сложно, сложнее, чем наука, в которую я верил всю свою жизнь.

Смерть — это момент, когда тело перестает функционировать. После этого самое совершенное живое существо превращается в бесформенную массу плоти и костей, которую кремируют и предают огню, а прах хоронят в земле, чтобы он стал удобрением и вернулся в природу, из которой произошел. И на этом все. После этого не происходит ничего. Ни души, ни загробной жизни, ни Страшного суда, ни...

Мрачного жнеца.

— Мертвые не могут попасть туда сами, их должен кто-то проводить, — спокойно сказал он.

— Туда? — я удивленно поднял бровь. — Куда?

— Ты умер или хочешь узнать что-то еще?

— А если ты не скажешь, как я пойму?

— Я просто понимаю, что есть место, куда тебе нужно попасть, но ты не можешь отправиться туда один, тебе нужен проводник. Я здесь, чтобы стать твоим проводником. Я имею в виду... По крайней мере, поначалу.

— А сейчас?

— Не знаю, — равнодушно ответил он. Его поведение раздражало меня.

В эти безумные вещи и так-то трудно поверить, но те, кто должен знать больше, просто ленятся объяснять.

— А что насчёт тебя?

— Если честно, я даже не знаю, кто ты такой.

Его голос изменился, когда он произнёс эту фразу. Он продолжал смотреть на меня, не отрывая взгляда, словно искал ответ. Несколько раз я чуть не потянулся к нему, чтобы поцеловать, из-за его лица, похожего на лицо Пи Фа, но мне пришлось сдержаться, напомнив себе, что я думаю не о нём.

— Пожалуйста, объясни мне что-нибудь, — прошептал я. — Пожалуйста.

— Что такого сложного в том, чтобы понять то, что я сказал?

— Все сложно. Я думал, что схожу с ума, и выдумал историю о Мрачном Жнеце, чтобы себя успокоить.

Он снова вздохнул, слегка покачал головой, словно в замешательстве, а затем поднял руку и закрыл мне глаза. Его рука была огромной, он мог бы закрыть ею всё моё лицо. А если бы захотел, то мог бы раздавить мне голову, но он этого не сделал.

В тот момент, когда мой мир погрузился во тьму, я почувствовал, что меня с силой толкнули. Меня подбросило в воздух, и на мгновение я завис в невесомости, а потом снова ощутил землю под ногами. Мне показалось, что нужно открыть глаза, и я послушался инстинкта и огляделся.

Земля, на которой я стою, — мягкий мелкий песок пустыни. Надо мной — ночное небо, ни луны, ни звезд, ни единого облачка. Воздух ледяной, и мое тело вздрагивает от малейшего дуновения ветерка. Куда ни глянь, везде одно и то же. Нет ничего, кроме неба и песка. Я не знаю, куда идти.

Я продолжал идти, не зная, в какую сторону направляюсь, но понимая, что не могу просто стоять на месте. Расстояние от исходной точки до моего нынешнего местоположения становилось все больше и больше, но я совсем не чувствовал усталости. Я мог идти так еще долго, не останавливаясь. Даже не зная, куда я иду, я понимал, что идти вот так не совсем плохо.

Потом я увидел вдалеке что-то и радостно побежал туда. Чем ближе я подходил, тем отчетливее оно становилось. Это был мост, и в этом не было никакого смысла. Откуда посреди пустыни взялся мост? Для чего он нужен? Неужели я дошел до края пустыни?

Я не знаю. Я знаю только, что это и есть цель, которую я ищу. Я должен туда попасть...

Неожиданно

Но не успел я добраться до моста, как все исчезло в одно мгновение. Мне показалось, что меня снова куда-то тянут. В следующий миг я уже стоял на том же месте, в своей спальне, у изножья кровати, между длинных ног мужчины, который был очень похож на Пи Фа. Он убрал руку, закрывавшую мне глаза, и посмотрел на меня с непроницаемым выражением лица.

— Ты еще не умер. Ты не можешь туда попасть, —  спокойно сказал Мрачный Жнец.

— Туда... — повторил я.

— Ну и как тебе? — он слегка приподнял бровь. — По-прежнему кажется, что это выдумка?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, и в конце концов я смирился с тем, что все, произошедшее за последние сутки, было на самом деле. Моя жизнь по-настоящему ужасна. Я поднялся на крышу, увидел мужчину, который был очень похож на Пи Фа, и он велел мне прыгнуть. Я действительно прыгнул, и меня спас... Мрачный Жнец.

Мрачный жнец, который выглядит точь-в-точь как мой парень.

Он сказал, что то, что я видел, — это царство между жизнью и смертью. После того как тело перестает функционировать, душа попадает туда, но обычно это происходит не так долго, как мне показалось, потому что Мрачный Жнец направляет ее к мосту.

То, что я видел, было правдой: это был настоящий мост, перекинутый через пустыню. Каждая душа должна попасть туда с определенной целью, но Мрачный Жнец сказал, что мне пока рано об этом знать.

— Твое имя появилось на экране, а это значит, что сегодня ночью ты должен был умереть. Но когда ты был уже готов прыгнуть, произошло что-то странное.

— Странное? —  Я в замешательстве повторил его слова. Я отступил назад и прислонился к дивану (конечно, я не мог стоять там вечно), а Мрачный жнец как раньше удобно устроился в изножье моей кровати, как будто это место принадлежало ему. — Что странного?

— Пока ты умирал, я думал, что умру тоже, — тихо ответил он, как будто сам был в таком же замешательстве от происходящего.

— Я думал, ты умер.

Как только я закончил говорить, он снова бросил на меня раздраженный взгляд.

Я опять что-то не то сказал?

— То, что я не человек, как ты, не значит, что я не могу исчезнуть, — ответил он. — Я слышал, что бывают события, из-за которых такие, как я, исчезают, но никто не может сказать, что это за события.

— О... — я медленно кивнул, начиная понимать, о чём он говорит. — Но этот инцидент, о котором ты говоришь, он как-то связан со мной?

— Похоже на то. — Мы с тобой родственные души?

— Не говори глупостей.

— Оу

— Я тебе не парень, — твёрдо сказал он. — Сколько раз я тебе это говорил?

— Но ты действительно на него похож, — не удержался я. Несмотря на то, что у них было много различий, они не были настолько существенными, чтобы их нельзя было узнать. Если бы мы сделали Пи Фа новую причёску, добавили бы ему шрам над бровью, заставили бы его больше заниматься спортом и одели бы его с ног до головы в чёрное, я уверен, он был бы похож на человека, стоящего передо мной.

— Верно. Так и должно быть.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы Мрачный жнец выглядел устрашающе или был незнаком, ты бы бросился ко мне и обнял, как сделал только что?

Одного этого предложения мне было достаточно, чтобы сразу понять его ответ. Я подумал, что в этом есть смысл. Когда чувствуешь себя потерянным или напуганным, знакомое лицо успокаивает. Так иногда делают педиатры, наряжаясь в милые костюмчики, чтобы завоевать доверие маленьких пациентов и заставить их перестать плакать.

— Он — человек, которого ты любил больше всех на свете, — медленно произнёс юный Мрачный жнец. — Вот почему я на него похож.

В последние мгновения своей жизни я больше всего на свете хотел увидеть Пи Фа. Стоило мне увидеть его лицо, и я перестал чего-либо бояться. Он придавал мне спокойствия и смелости. Если бы мне предстояло умереть, я был бы очень рад, если бы именно он забрал меня туда, куда мне нужно было отправиться. Я бы пошел с ним, не задавая никаких вопросов.

Но, с другой стороны, мне казалось жестоким то, что он использовал лицо того, кого я люблю. Он использовал меня как инструмент для манипуляций . Он дал мне надежду, а потом разрушил ее, оставив меня разочарованным и опустошенным, как сейчас.

Но в обычной ситуации обычные люди, скорее всего, не узнали бы эту правду. Они бы знали только, что их близкие пришли за ними. Если бы Мрачный жнец был просто проводником, то время, которое он проводил бы с душами, было бы очень коротким. Он бы просто сохранял спокойствие, притворялся бы, пока не доберется до места назначения, и на этом все. Каждая душа чувствовала бы себя умиротворенной и довольной, зная, что по крайней мере в самый одинокий момент своей жизни у нее была возможность в последний раз пройтись рядом с близкими, даже если это происходило посреди ледяного моря.

Я спросил:

— Значит ли это, что твой облик будет постоянно меняться в зависимости от того, в какого духа ты вселишься?

— Можно и так сказать, — медленно кивнул он. — Но на самом деле у меня нет ни лица, ни тела. Я всего лишь образ в твоих глазах.

— Но я только что крепко тебя обнял.

— О, сейчас это не считается.

— Что это значит?

— Это значит, что ты особый случай. Ты не обычный дух. Нет, ты даже не дух, ты еще не умер. Если бы ты не умер, ты бы не смог меня видеть. Вот почему я должен быть в человеческом обличье, чтобы мы могли поговорить.

— Если ты собираешься притвориться человеком, почему бы тебе не заставить свое сердце биться? Это жутковато.

— А как бы ты отличал людей от Мрачных жнецов, если бы я сделал это?

— Просто поставь метку. Можешь даже на лбу, чтобы было хорошо видно.

— Эй, я тебе не булочка на пару!

Меня раздражает, что я никогда не смогу с ним поспорить, хотя он, похоже, невероятно ленив и не хочет ничего объяснять. Он никогда не сдастся и всегда будет заставлять меня чувствовать себя невинным, наивным ребенком.

— Итак, вкратце... Ты спас меня, потому что боялся умереть. Я правильно понимаю?

— Да, — мгновенно ответил он. — Но я пока не знаю, в чем причина. Так что, пока я ищу ответ, ты ни в коем случае не должен умереть.

— Эмм... вот так».

Впервые кто-то говорит мне прямо: «Не умирай». Раньше я думал, что помимо желания жить меня удерживают на этом свете любовь к другим, осознание того, что меня любят, и понимание, что я кому-то дорога. Из-за этого мне казалось, что я еще не могу умереть. Но после смерти Пи Фа я так уже не думал. Меня больше ничего не сдерживает — ни любовь, ни мечты, ни жажда развития. У меня ничего не осталось.

Но теперь есть Мрачный жнец, который приказал мне не умирать, потому что если я умру, он тоже умрет. Забавно, правда? У меня действительно ничего не осталось. Даже моя последняя причина жить — ради кого-то другого, и я даже не знаю, кто это. Честно говоря, мне больше не хочется жить.

— Сколько времени это займет? —  спросил я.

— В смысле?

— Сколько времени потребуется, чтобы найти ответ?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Но я сделаю это как можно быстрее. Однажды когда я узнаю ответ и решу проблему, я дам тебе знать. А потом, если ты захочешь умереть, я не буду тебе мешать.

Ему действительно было всё равно. Ему было всё равно, выживу я или умру. Единственное, что имело значение, — это то, что он сам не должен умереть. Было невероятно странно слышать эти слова от человека, который был похож на Пи Фа, потому что настоящий он никогда бы не сказал ничего подобного, никогда бы не стал заботиться о своей жизни больше, чем о моей. От этих мыслей мне стало совсем грустно.

Я очень скучаю по Пи Фа.

— Сегодня ты можешь отдохнуть, — сказал Мрачный Жнец, вставая и слегка потягиваясь. — У меня спина болит от того, что я так долго сидел в одной и той же позе. Я ухожу.

— Тебе правда нужно идти..? — выпалил я, хотя не должен был этого делать.

Я понизил голос, но это не помогло: он всё равно всё услышал.

— Да, — он повернулся и посмотрел на меня с невозмутимым видом. — Хочешь, я останусь и убаюкаю тебя?

Было бы здорово увидеть перед сном лицо Пи Фа, но, если подумать, мне, наверное, будет трудно уснуть, когда он здесь. Я просто держался, потому что хотел видеть лицо Пи Фа, вот и всё.

— Нет, спасибо, — резко ответил я.

— Я ухожу, — он махнул рукой, открыл балконную дверь и вышел.

— Подожди, ты, дверь...

Я инстинктивно крикнул ему, что это не дверь в спальню (хотя это было очевидно, как он мог не знать?). Он не обернулся, чтобы послушать, и я пошел за ним на балкон, но, когда открыл дверь, там была только пустота ночи.

Он исчез.

Он нигде не прячется. И внизу его тоже нет.

— Призрак... определенно призрак.

Прошли сутки. Я все еще на том же месте. Лежу в той же постели и не встаю. Я ничего не ел и не пил, даже в туалет не ходил. Я не понимаю, что делаю. Не знаю, что делать дальше. Стоит ли встать с кровати и вернуться к нормальной жизни?

Ни за что. Если я выйду на улицу, меня просто завалит соболезнованиями от всех и каждого. Репортёры будут снова и снова задавать мне одни и те же вопросы о том, как я переживаю внезапную смерть своего жениха. Это такие глупые вопросы. Как я могу переживать смерть своего парня? Счастлив?

С прошлой ночи я не брал в руки телефон. Мне пытались дозвониться многие, в том числе мой старший брат Оскар, Чианг, Глой и многие другие с неизвестных номеров (вероятно, из СМИ). Я не хотел ни с кем разговаривать, поэтому вел себя как проблемный ребенок, заблокировал все контакты и весь день пролежал под одеялом.

В больнице, особенно в моем отделении, сейчас, наверное, царит хаос, ведь я внезапно исчез, не сказав ни слова. Я знаю, что поступил невероятно безответственно, но мне плевать. Просто увольте меня. Я больше не хочу этим заниматься. Если я сейчас вернусь, директор, скорее всего, вызовет меня на большое совещание, где руководители и старшие врачи будут отчитывать меня. Они попытаются заставить меня взять на себя ответственность за то, чего я не совершал. Этот крупный политик, наверное, сделает все, чтобы меня посадили в тюрьму в обмен на жизнь его сына.

Все хорошо.

Я лучше умру здесь.

Время тянулось медленно, словно убивая меня. Я мог смотреть только на потолок в спальне. Все остальное время я думал о Пи Фа. До того как мы купили наш дом, эта квартира был нашим первым домом. Пи Фа практически перевез сюда все свои вещи, но всегда говорил, что просто временно остановился у меня. Он прибегал к этому трюку еще с тех пор, как мы начали встречаться. Даже после того, как я прошел несколько курсов, он так и не вернулся в свою квартиру. В конце концов мы купили дом вместе, чтобы ему больше не приходилось говорить, что он просто остановился у меня.

В полной тишине я услышал звук, который был непривычен. Откуда-то донесся сигнал уведомления — точно не с моего телефона, потому что я его выключил. По какой-то причине я медленно сел на кровати, встал и пошел на звук. Найти его было несложно: в темноте светился экран моего айпада. До этого я даже не замечал, что планшет лежит на кофейном столике перед диваном.

Когда я его туда положил? Не помню.

Я взял его в руки и не нашел ничего важного. Только письмо от бренда, в котором я состою, с предложением акции, которой я никогда не воспользуюсь. Я усмехнулся про себя, вспомнив об этом, но вместо того, чтобы положить планшет обратно, стал листать непрочитанные уведомления, как будто мне больше нечем было заняться. И вот моя бесцельная бесцельность привела меня к кое-чему.

Три дня назад мне пришло уведомление о чате от моего старшего брата. На заблокированном экране я увидел только то, что он прислал фотографию. Я почти уверен, что в последнее время мы с ним не общались. Мы возобновили общение только в тот день, когда произошел инцидент с Пи Фа. Так что же он мне прислал?

Из любопытства я открыл чат. Увидев название чата, я понял, что сообщение пришло не от старшего брата, а от Пи Фа. Не знаю, когда он зашел в мой айпад, но, должно быть, давно, потому что я почти не пользуюсь LINE на нем. Кажется, только Пи Фа заходит во все приложения, не опасаясь кражи личных данных.

Я позволил себе заглянуть в переписку между Пи Фа и Пи Яем, мысленно спросив разрешения: «Можно, Пи Фа?» Он не ответил, но я знал, что он не против. Пи Фа никогда не жалуется на такие вещи, он никогда не скрывал от меня ничего (кроме предложения руки и сердца).

Фа назвал свой чат «Big Bro». Я думал, они нечасто общаются, но, просмотрев сообщения в чате, понял, что они переписываются чаще, чем я думал (хотя в основном это переписка между Фа и Бенни). Особенно на этой неделе Big Bro общался с Фа каждый день. Что касается того, о чем они говорили... последняя фотография, отправленная три дня назад, говорит сама за себя.

Big Bro:

Давай выберем.

Пришли фотку.

На фото — скриншот с сайта. На нем длинный список контактных номеров. В верхней строке экрана написано: «Государственный приют для сирот и детей, оставшихся без попечения родителей».

У меня задрожали руки. Нет, все тело тряслось. Чем больше я читал их переписку, тем сильнее сжималось сердце. Меня снова охватило то чувство, которое я испытал в первый день, когда узнал об уходе Пи Фа.

Big Bro: Но сначала тебе действительно стоит посоветоваться с Воном.

Пи Фа: Я уже с ним посоветовался, но сначала хочу сам все проверить.

Это было совсем не то, чего я ожидал. Я отказался от этой идеи. Хотя это немного противоречит моим желаниям, для меня  нет ничего важнее, чем Пи Фа. Я могу прожить без детей, но я не смогу жить без Пи Фа. Вот что я хотел сказать ему после возвращения домой в тот день.

Хотя я и подумал, что это ультиматум с его стороны, Пи Фа сказал "нет",что означало, что он не передумает. После той ночи он вел себя так, словно ничего не произошло, и больше никогда не упоминал при мне о ребенке. Вместо этого он пошел посоветоваться со своим старшим братом, который его раздражал, потому что он знал, что никто не разбирается в юриспруденции лучше, чем его старший брат, ведь юрист из известной фирмы.

Я перечитал разговор братьев, стараясь глубоко дышать и сдерживать слезы, потому что, если я сейчас начну плакать, я больше ничего не смогу понять.

Big Bro: Превосходно

Нонг Ку - герой.

Пи Фа: несомненно. Я пошел и спросил его. Как я могу этого не сделать?

хахахаха.

Я ничего не понимаю. Все неправильно. Моя жизнь не должна была так закончиться. Еще один шаг, и у меня было бы все, чего я хотел. Я собирался официально выйти замуж за мужчину, которого любил, то, что, как я всегда думал, никогда не произойдет в этой стране, по крайней мере, пока мы оба живы. Я бы стал профессором медицины, у него было бы много возможностей в качестве фотографа за границей, и у нас были бы замечательные дети.

Я просто хочу, чтобы Пи Фа стал отцом. Я хочу, чтобы он знал, что сможет справиться с этой ролью, даже несмотря на то, что его детство было не из приятных. Я хочу залечить его душевные раны. Я хочу, чтобы он знал, как повезло этому ребенку, что у него есть такой отец, как он. Я хочу доказать, что Пи Фа совсем не похож на своего отца. Я хочу, чтобы он увидел себя таким, каким я его вижу.

— Пи Фа.

Но я знаю, что такое мышление эгоистично. Я не имею права доказывать что-либо, чего человек от меня не хочет. Я не могу навязывать свои убеждения людям, которых люблю. Я не имею права указывать им, что правильно и что следует делать. Я не имею права бередить чьи-либо душевные раны, независимо от того, сколько во мне любви или искренней доброжелательности.

Теперь мне больше нечего отдать. Нечем пожертвовать. Единственное, что осталось, — это мое никчемное дыхание, никому не нужное. Но если смерть этого ребенка действительно моя вина, тогда забери мою жизнь. Пусть все это закончится.

Я больше не могу этого выносить.

Я ходил взад-вперед по комнате, открывая ящики и роясь в поисках инструмента, который мог бы мне помочь, но безрезультатно. Потом я подумал, что, должно быть, хранил его в одном из ящиков в спальне. Поэтому я пошел в гостиную и порылся в шкафах, думая, что это может быть тот самый случай. Через некоторое время я, наконец, нашел его.

В моей руке был большой канцелярский нож. Я отломил кусочек лезвия, чтобы заточить его, затем глубоко вздохнул, изучая вены на запястье. Это было не так страшно, как я думал. Возможно, это было потому, что я врач, я все это видел. Разрезание человеческой кожи, кровь, хлещущая как вода, печень, почки, кишечник, сердце, мозг — я видел это так же часто, как ем свою пищу. Так что разрезать собственную руку было несложной задачей.

Но где я должен делать разрез? На самом деле, если порезать руку, то это не приведет к летальному исходу. Разрезать нужно очень глубоко. Если разрезать по всей длине руки, кровеносные сосуды будут повреждены сильнее, и ты потеряешь больше крови. Но ты, вероятно, еще долго будешь испытывать боль, прежде чем умрешь.

Или нанести удар ножом в момент смерти?

Хм... но чтобы убить одним ударом, требуется много силы. Особенно с канцелярским ножом, который не такой острый, как хирургический. Если я не умру, это будет проблематично.

Ни одно из лекарств в этой комнате не является эффективным; все они в чрезмерных дозах причиняют страдания, но смерть неизбежна.

Наверное, было бы проще просто дать мне умереть от обезвоживания.

А как насчет веревки?

Такой длинной веревки нет. Даже если бы она была, она была бы недостаточно прочной. Нужно ли мне пойти и купить ее? Где бы я мог ее купить в такое время? Хм... или, может быть, подойдет простыня?

С этой мыслью я бросил резак и побежал в спальню, прямиком к кровати. Я уже собирался откинуть простыни, пока мои глаза осматривали потолок, пытаясь найти что-нибудь достаточно прочное, чтобы выдержать мой вес, что-нибудь, что не рухнет. У меня перехватило дыхание. Кажется, что здесь может быть возможно что-то такое.

Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы все приготовить. Как только я разобрался, все прошло гладко. Не успел я опомниться, как оказался стоящим на стуле. Это чувство было похоже на то, что было прошлой ночью, перед тем, как я спрыгнул с крыши, — страх и нерешительность, но гораздо менее сильные. Возможно, это потому, что я однажды я уже проходил через это, и теперь у меня есть еще одна причина желать  смерти. Надеюсь, на этот раз это сработает.

— Прости, господи, — пробормотал я. На этот раз я не заплакал. Я не знаю, было ли это потому, что я был сильным, или потому, что я уже плакал, пока у меня не кончились слезы. — Прости меня за то, что я была эгоистом. Теперь я знаю, как сильно ты меня любишь.

Но это хорошо. Теперь я могу по-настоящему широко улыбаться Пи Фа, когда вижу

его.

—Пусть в следующей жизни у нас будет общая дочь.

Пришло время.

В этот раз.

Внезапно

Я шагнул со стула, готовясь к мучительной боли от удушья. Я знал, что это будет мучительно, но если я смогу это вынести, то вся эта боль закончится.

Нет. Это было не так больно, как я думал. Простыня, которую я привязал к потолку, даже не душила меня.

— Ты действительно ничего не понимаешь, не так ли?

Я действительно шагнул со стула, и мои пальцы оторвались от опоры, но я не задохнулся, потому что кто-то подхватил меня одной рукой и поддержал под ягодицы.

— Я же говорил, что тебе не позволено... тебе не позволено умирать.

Страница книги Мрачный возлюбленный в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

О книге