- Джонатан Кауфман

- Персонажи

- Карта

- Введение

- Часть 1. Шанхай зовет

- 1. Патриарх

- 2. Империя сыновей и опиума

- 3. Лаура и Элли

- Часть 2. Короли Шанхая

- 4. Шанхайский восход

- 5. Импресарио

- 6. «Значит, я хожу по натянутому канату»

- 7. Война

- 8. «Я отказался от Индии, а Китай отказался от меня»

- Часть 3. Изгнание и возвращение

- 9. Расплата

- 10. Последний тайпан

- 11. Возвращение на Бунд

Джонатан Кауфман

ПОСЛЕДНИЕ КОРОЛИ ШАНХАЯ

Соперничающие еврейские династии, которые помогли создать современный Китай

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

* * *

Для Барбары, а также для Молли, Бена и Ника, которые разделили это приключение с любовью и смехом.

Персонажи

СЕМЬЯ САССУН

Дэвид Сассун (1792–1864). Патриарх. Выходец из знатной еврейской семьи из Багдада, он и его восемь сыновей построили бизнес-империю по всей Азии. Хотя он так и не выучил ни китайский, ни английский языки, он привел свою семью к доминированию в китайской торговле, подчинил себе Шанхай, контролировал опиумный бизнес, финансировал будущего короля Англии и консультировал премьер-министров.

Элиас Сассун (1820–1880). Одиночка, худой и безглазый, Элиас основал бизнес Сассунов в Шанхае, а затем и во всем Китае. Даже горькая размолвка со старшим братом, расколовшая семью, не смогла помешать его успеху в бизнесе.

Флора Сассун (1859–1936). Жена одного из восьми сыновей Дэвида. Блестящий ученый и деловая женщина, Флора взяла на себя управление бизнесом Сассунов в Бомбее и Шанхае после смерти мужа, работая из своего дома, поскольку женщинам в Индии в то время не разрешалось даже посещать деловые офисы. Она преуспела сверх всяких ожиданий, пока ее шурины не выгнали ее в результате семейного переворота.

Рейчел Сассун Бир (1858–1927). Одна из целой плеяды талантливых женщин Сассуна, она была социально прогрессивной и ранней феминисткой, боролась против антисемитизма и стала самой влиятельной журналисткой в Англии, редактируя газеты The Observer и The Sunday Times. Однако семья презирала ее, и она умерла в одиночестве от депрессии после того, как ее признали сумасшедшей.

Виктор Сассун (1881–1961). Миллиардер-плейбой, ставший калекой в тридцать лет, Виктор превратил Шанхай в город мирового класса, финансировал националистическое правительство, бросил вызов японцам и спас тысячи еврейских беженцев, спасавшихся от нацизма. Однако один друг сказал о нем: «Виктор всегда принимал неправильное решение в неправильное время в неправильном месте».

Эмили Хан (1905–1997). Американская писательница из журнала The New Yorker, жившая в Шанхае. Она стала любовницей и спутницей Виктора Сассуна и раньше него увидела подъем коммунистов и неравенство колониального Шанхая. Виктор, ревнуя Ханн к ее роману с китайским писателем, не слушал ее.

СЕМЬЯ КАДУРИ

Элли Кадури (1865–1944). Элли начинал как студент и сотрудник Сассунов, но быстро отправился на поиски собственного состояния. Будучи всегда аутсайдером, он заключал союзы с китайскими революционерами, такими как Сунь Ятсен, иммигрантами, как он сам, и местными китайцами, накопив состояние, которое сделало его одним из самых богатых и влиятельных людей в Азии.

Лаура Кадури (1859–1919). Родившись в богатой и влиятельной британской семье, Лора оставила все это, вышла замуж за Элли и переехала в Китай. В Шанхае она пережила войны, была свидетелем нищеты и преобразований Шанхая и стала самой эмансипированной женщиной в городе. Ее смерть разрушила семью и превратила ее в фигуру, вызывающую восхищение и почтение у китайцев.

Лоренс Кадури (1899–1993). Старший сын Элли и Лоры. Крепкий, с мощными плечами и любовью к быстрым автомобилям, Лоуренс мечтал стать юристом, но отец заставил его заняться семейным бизнесом. Отказавшись покинуть Китай после захвата Шанхая коммунистами, он восстановил семейное состояние в Гонконге и был принят Дэн Сяопином и китайцами, когда Китай вышел из изоляции в 1970-х годах.

Гораций Кадури (1902–1995). Младший брат Лоуренса. Застенчивый там, где его брат был общительным; высокий и худой там, где его брат был пяти футов девяти дюймов и сложен как боксер. Пожизненный холостяк, Гораций жил с отцом в самом большом особняке Шанхая, а затем в загородном доме вдали от центра Гонконга. Их с братом связывала необыкновенная дружба, и вместе они спасли 18 000 еврейских беженцев, бежавших от нацизма, а позже помогли 360 000 китайцев, бежавших от коммунизма, заново отстроить свою жизнь в Гонконге.

В КИТАЕ

Джардин, Мэтисон и Ко (1832-?). Крупный британский торговый дом, созданный для торговли опиумом с Китаем. Его руководители убеждали Великобританию вторгнуться в Китай и открыть Шанхай для иностранцев.

Одолев более успешную деловую тактику и технологию Сассунов, компания отказалась от торговли опиумом в 1870-х годах и обижалась на Сассунов в течение следующих полувека.

Роберт Хотунг (1862–1956). Самый богатый человек в Гонконге начала XX века. Он стал деловым союзником и другом Элли Кадури. Два аутсайдера начали серию корпоративных набегов на британские учреждения в Шанхае, в результате которых они получили контроль над обширными районами города.

Сайлас Хардун (1851–1931). Как и Сассуны, Хардун был багдадским эмигрантом и был нанят семьей для работы в компании Сассунов в Шанхае. Он уволился в 1920 году и стал магнатом в сфере недвижимости.

Сунь Ятсен (1866–1925). Китайский Джордж Вашингтон, Сунь возглавил революцию, свергнувшую Китайскую империю. Он рано заключил союз с Элли Кадури, который принес пользу обоим, и отношения между семьями сохранились в XXI веке, закрепив связь между Кадури и Китаем.

Мадам Сунь Ятсен, также известная как Сун Цин-лин (1893–1981). Жена Сунь Ятсена, получившая образование в США, обратившаяся в коммунизм, ловкий дипломат. Мадам Сунь стала вице-президентом коммунистического Китая и связным Китая со многими странами Запада, включая Кадори.

Хо Фэн Шань (1901–1997). Китайский дипломат, работавший в Вене во время Второй мировой войны, Хо выдал тысячи выездных виз евреям, спасавшимся от нацистов, многие из которых бежали в Шанхай.

Семья Ронг (1873-?). Самые успешные бизнесмены Китая, они учились у Сассунов и Кадури, начиная с XIX века, и катались на волнах политики в Китае от капитализма к коммунизму и обратно к капитализму. Их связи с Кадури помогли преобразовать Гонконг, но их возвышение также угрожало власти Кадури, поскольку Китай стал более напористым в XXI веке.

Корешиге Инудзука (1890–1965). Японский капитан-антисемит, Инудзука был польщен и привлечен Виктором Сассуном для защиты 18 000 еврейских беженцев, бежавших в Шанхай во время Второй мировой войны.

Чан Кай-ши (1887–1975). Лидер антикоммунистической националистической партии Китая, Чан манипулировал западными бизнесменами, американскими политиками и общественным мнением, чтобы поддержать его репрессии против диссидентов и его гражданскую войну против Мао Цзэдуна. Его армия была вынуждена бежать из Шанхая и покинуть материк в 1949 году и основать новое правительство на острове Тайвань.

Мао Цзэдун (1893–1976). Китайский революционер-коммунист был арендатором Сайласа Хардуна. Мао Цзэдун любил Шанхай за его радикализм и ненавидел за капитализм, и город сыграл ключевую роль для него и его жены Цзян Цин в процессе преобразования Китая. Его смерть открыла путь к возвращению Кадори в Шанхай и переоценке Сассунов.

Дэн Сяопин (1904–1997). Возглавляя Китай с 1978 по 1992 год, он был полон решимости модернизировать Китай. Он приказал чиновникам связаться с Лоуренсом Кадури, чтобы построить первую в Китае атомную станцию, и приветствовал Кадури в Большом зале народных собраний.

Карта

Бунд в Шанхае в 1930-е годы

Введение

В душный день конца лета 1979 года я вышел из шанхайской жары в прохладный мраморный вестибюль отеля «Мир».

Мне было двадцать три года, я был начинающим иностранным корреспондентом на задании. Соединенные Штаты только что установили дипломатические отношения с Китаем после тридцати лет холодной войны.

Китай начал открывать себя миру. Отель располагался на изгибе Бунда — пешеходной набережной, проходящей вдоль оживленной набережной реки Хуанпу. Его фасад, подобно носу могучего корабля, устремлялся к морю, подпирая линию зданий в стиле ар-деко, с которых открывался вид на реку внизу. Китай сохранился в янтаре, примерно до 1949 года, когда коммунисты захватили власть и «освободили» страну от капитализма и иностранных вторжений. Все было выдержано в черно-белых тонах. Ни билборды, ни реклама, ни красочные витрины магазинов не оживляли улицы. По дорогам ездили прочные велосипеды с толстыми черными рамами, изредка прерываемые черными родстерами. Белые кружевные занавески на пассажирских окнах лимузинов скрывали находящихся внутри чиновников Коммунистической партии. Китайские мужчины и женщины были одеты в белые рубашки и строгие темно-синие костюмы в стиле Мао, задрапированные на каркасах. Вся одежда выглядела на один размер больше. В течение тридцати лет Китай был отрезан от мира и, конечно, от большинства американцев. «Красный Китай» воевал с Соединенными Штатами в Корейской войне, выступал на стороне северовьетнамцев во Вьетнамской войне, осуждал Соединенные Штаты как «бегущих собак» и «империалистов», угрожал ядерной войной. Семью годами ранее Ричард Никсон своим президентским визитом нарушил изоляцию Китая, но страна все еще казалась чужой и угрожающей. За три года до этого умер лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун, который в последнее десятилетие своей жизни руководил хаосом и почти гражданской войной во время Культурной революции. Его преемники во главе с Дэн Сяопином быстро арестовали и посадили в тюрьму радикальная «Банда четырех», возглавляемая вдовой Мао Цзян Цин и ее левыми последователями Культурной революции, многие из которых были родом из Шанхая.

Каждый разговор с «простыми» фермерами и фабричными рабочими, которых выставляли правительственные чиновники, с бюрократами Коммунистической партии, даже с водителями такси начинался с запрограммированного обличения свергнутой «Банды четырех»:

«При „Банде четырех“ наши коровы никогда не выполняли свою норму молока, но после ареста „Банды четырех“ производство молока выросло на 30 процентов».

«При „банде четырех“ наша фабрика не выполняла квоту на производство текстиля. После свержения „банды четырех“ наши рабочие стали более эффективными, и мы увеличили производство в три раза».

Встречи были настолько заурядными, что в какой-то момент мы с коллегами-журналистами надели куртки и кепки Мао и разыграли софоморические сценки в своих гостиничных номерах, подальше от любопытных глаз наших официальных китайских надсмотрщиков: «При „Банде четырех“ мой муж никогда не занимался со мной сексом. После свержения „Банды четырех“ мы занимаемся сексом три-четыре раза в неделю!» Более двадцати лет спустя, когда я вернулся жить в Китай в качестве шефа бюро The Wall Street Journal, я разговорился с пекинским таксистом об этом странном времени. Он рассмеялся. «Я тогда водил такси, и нам говорили, что говорить иностранцам: При „Банде четырех“, бла-бла-бла».

Если Шанхай 1979 года был черно-белым фильмом с нескладными диалогами, то, зайдя в Peace Hotel, вы словно попали в фильм 1940-х годов. В цвете. С французскими субтитрами.

Со сводчатых потолков свисали люстры. Вдоль коридоров, ведущих из вестибюля, тянулись настенные бра, освещавшие путь к мраморным и ковровым лестницам. В углу висела афиша, рекламирующая ночной джаз-банд.

Я подошел к лифтам. Пожилой посыльный, одетый в белые брюки, обрезанный белый пиджак и маленькую белую шапочку, подошел ко мне.

«Может, я вам помогу? Que voulez-vous voir? Могу я вам помочь? Что бы вы хотели увидеть?»

«Je ne parle pas français», — заикаясь, ответил я на давно забытом школьном французском.

«Quel dommage», — сказал он с улыбкой. Какая жалость.

Что это было за место? Что это был за реликт европейской роскоши и даже гедонизма, сохранившийся в городе и стране. Коммунистический тоталитаризм превратился в унылый, эгалитарный, регламентированный и немного странный?

Прошло десятилетие, прежде чем я снова посетил Шанхай. Это был 1989 год, через несколько дней после бойни на площади Тяньаньмэнь, в результате которой погибли сотни студентов в Пекине, а весь Китай погрузился в шок и вооруженную блокаду. Большую часть времени я проводил в беседах со студентами и другими китайцами. Одним из немногих официальных визитов, которые мне разрешили, была экскурсия в «Детский дворец». Я знал, что это будет безобидный и явно постановочный контраст с гневом, который кипел снаружи: Китайские дети играют на пианино и берут уроки балета — вынужденная нормальность.

Я был прав насчет пропаганды, но «дворец» меня ошеломил. Это был особняк в европейском стиле, «большой дом», который был бы неуместен на окраине Парижа или Лондона. Повсюду был мрамор, парящие потолки и сложные люстры, роскошная комната за роскошной комнатой с инкрустированными деревянными полами, изящными наличниками и каминами. Крутая лестница вела на второй этаж. Казалось, что это дом британской знатной семьи. Это неудивительно, — искренне сказал мне мой китайский гид.

В течение двадцати пяти лет, с 1924 года и до прихода к власти коммунистов в 1949 году, здесь жила богатая британская капиталистическая семья Кадори. Я остановился. Кадури? Из своего пребывания в Гонконге я знал, что Кадури, возглавляемые сэром Лоуренсом Кадури, были одной из самых богатых и влиятельных семей города, владельцами легендарного отеля Peninsula с его элегантным вестибюлем, экстравагантными послеобеденными чаями и изысканными — и дорогими — номерами. Кадори также владели крупнейшей в Гонконге электрической компанией. И доля в туннеле, проходящем через гавань. И трамвай, который ходил по Пику. Они были «тайпанами» — оставшийся от колониальной эпохи термин, обозначавший власть, деньги и корни, уходящие во времена опиумных войн.

Они не были китайцами. На самом деле я знал, что они были евреями. Кадоры помогали финансировать программы в синагоге, в которую я ходил в Гонконге, пока жил там как репортер.

Тогда у меня не было возможности узнать больше о Кадори. Мои репортажи привели меня в Берлин, где я освещал падение Берлинской стены и крах коммунизма в России и Восточной Европе. Я не возвращался в Китай почти пятнадцать лет, даже когда он вновь возник и зашевелился.

В 2002 году я снова оказался в Шанхае, чтобы освещать подъем Китая как мировой экономической державы для The Wall Street Journal. Мой репортаж привел меня в район, удаленный от набережной и от суеты деловых кварталов. Китай начал понимать достоинства туризма и вновь открыл синагогу, построенную другой еврейской семьей, Сассунами, в 1920-х годах. Коммунистическое правительство превратило синагогу в музей.

Над входом были вырезаны ивритские буквы, но внутри здание было лишено всяких признаков того, чем оно когда-то было. На втором этаже находилась небольшая библиотека с пожилым служителем-китайцем. Мы сели за стол и разговорились о его воспоминаниях. Он вспомнил, что в 1949 году, до революции, в Шанхае жили еврейские семьи. Он работал на некоторых из них, зажигая печи, потому что, по его словам, по субботам они почему-то не могли этого делать. Как я понял, он был «шаббос гой» — нееврей, нанятый соблюдающими евреями для выполнения определенных работ, которые еврейский закон запрещает им делать в субботу.

Я спросил его, знакома ли ему фамилия Сассун. Как я узнал, это была богатая семья, которая построила и владела отелем «Мир» до того, как коммунисты захватили власть.

«Конечно», — сказал он. — «Отель „Катай“». Он использовал название, которое было дано отелю, когда он только открылся, в 1930-х годах, до того, как коммунисты переименовали его. «Все знали имя Сассун», — сказал он и выразительно кивнул.

В Шанхае была основана коммунистическая партия, и богатство, которым наслаждались Сассуны, резко контрастировало с нищетой, голодом и отчаянием, которые стали причиной победы коммунистов. «Вы ненавидели их, их богатство?» — спросил я. спросил я. Он кивнул. Это было неудивительно.

В памяти еще свежи были воспоминания о разговорах с пожилыми немцами, чехами и поляками, все еще отравленными антисемитизмом, и я осторожно спросил: «Вы ненавидели их, потому что они были евреями?»

Он сделал задумчивую паузу.

«Нет», — сказал он. «Мы ненавидели их, потому что они были британскими империалистами».

На улице, когда я уходил, я заметил двух пожилых китаянок, перебиравших фрукты на ближайшем рынке. Они выглядели достаточно старыми, чтобы, как и смотрительница, помнить Шанхай до того, как коммунисты захватили город в 1949 году.

Я подошел к ним и с помощью своего китайского помощника объяснил, что посещаю здание старой синагоги. До «Освобождения», как китайцы называют победу коммунистов в 1949 году, в этом районе могли жить евреи. Помнят ли они об этом?

«Вы вернулись за мебелью?» — спросила одна из женщин.

«Что вы имеете в виду?» спросил я, озадаченный.

Она взвалила на руки два мешка с продуктами и, отказавшись от моего предложения помочь донести их, грубо направила нас через дорогу и вверх по лестнице в единственную комнату, где она жила. Очевидно, когда-то она была частью большой квартиры. Теперь же первоначальная квартира была разделена на несколько комнат с перегородками из фанеры и ткани, чтобы разместить полдюжины семей. Двуспальная кровать красного дерева времен Второй мировой войны занимала один из углов комнаты, рядом с ней стоял комод.

«Еврейский народ жил здесь», — говорит она. «Потом они уехали.

Они оставили мебель». Я быстро посоветовался со своим китайским помощником. Имела ли она в виду, что евреев забрали, депортировали китайцы или японцы? Взяли в лагеря, заставили исчезнуть или убили?

Нет, нет, — объяснила женщина. «Они жили здесь во время войны.

После освобождения евреи остались на некоторое время, а потом уехали. В Израиль, в Палестину. Далеко-далеко». Она снова указала на кровать и сундук из красного дерева.

«Вы вернулись за мебелью?» В каком-то смысле, наверное, да.

* * *

На протяжении десятилетий коммунистические правители Китая замалчивали истории Сассунов и Кадори, двух соперничающих иностранных семей, которые приехали в Китай в XIX веке и стали династиями. Они нарисовали век, который сформировали эти семьи, — от окончания Первой опиумной войны в 1842 году, открывшей Китай для Запада, до прихода к власти коммунистов в 1949 году — широкой кистью пропаганды. Они стерли историю и, подобно политикам во всем мире, мобилизовали поддержку, ссылаясь на национальные мифы и истории. В классах начальной школы по всему Китаю висит плакат, на котором написано: ВУ ВАН ГУО ЧИ — НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАТЬ О НАЦИОНАЛЬНОМ УНИЖЕНИИ.

Руководство хочет, чтобы школьники помнили, как иностранцы вроде Кадури и Сассунов жили в роскоши, эксплуатируя китайский рабочий класс и заключая китайских граждан в нищету, невежество и опиумную дымку. Только когда Мао и его преданная армия коммунистических партизан свергли этих алчных капиталистов, Китай снова встал на ноги. По мере роста могущества Китая и усиления его соперничества с Соединенными Штатами понимание историй, которые он рассказывает, приобретает важное значение. Они могут помочь нам понять, что заставляет Китай работать. Выяснение правды, стоящей за ними, также может подсказать иные способы взаимодействия с Китаем и Китая с миром.

В китайской коммунистической версии истории есть много правды. Но есть и другие истины. Шанхай был плавильным котлом Китая, тиглем, в котором сошлись все силы, формировавшие Китай, — капитализм, коммунизм, империализм, иностранцы и национализм. К 1895 году в Шанхае была современная трамвайная система и газовые заводы, не уступавшие лондонским. К 1930-м годам под руководством тайпана Виктора Сассуна здесь появились небоскребы и линия горизонта, которая соперничала с чикагской. Это был четвертый по величине город в мире. В то время как весь остальной мир погрузился в Великую депрессию, правительство Чан Кай-ши совместно с Сассунами стабилизировало валюту и создало экспортный бум. Шанхай стал китайским Нью-Йорком, столицей финансов, торговли и промышленности. Он также стал китайским Лос-Анджелесом, столицей популярной культуры. В 1920–1930-е годы шанхайские издательства выпустили более 10 000 брошюр, газет и журналов. Его киностудии выпускали сотни фильмов, многие из которых снимались в вестернизированном городе. Колледжи процветали. Процветала и политика. Международная концессия Шанхая управлялась как деловая республика. Совет из семи членов, состоящий из бизнесменов, включая представителей Сассунов, управлял городом независимо от китайских законов. Парадоксально, но это означало относительно либеральную политическую атмосферу, защищавшую китайских активистов, реформаторов и радикалов от жестких ограничений со стороны националистического китайского правительства на свободу слова, коммунизм и протесты.

Коммунистическая партия Мао Цзэдуна, ставшая впоследствии коммунистической партией, провела своую первую встречу в Шанхае, всего в нескольких милях от деловых штаб-квартир и особняков Сассунов и Кадори.

Вместе Сассуны и Кадори помогли сформировать город, который сделал их миллиардерами, вдохновил и дал возможность целому поколению китайских бизнесменов стали успешными капиталистами и предпринимателями. Они помогли создать процветающую культуру предпринимательства, которую коммунисты уничтожили в 1949 году. Виктор Сассун сделал Шанхай частью «Большого тура», который открыл Китай для мировой элиты. Его балы-маскарады и бальный зал отеля Cathay привлекали Ноэля Коварда, Чарли Чаплина и американскую светскую львицу Уоллис Симпсон, которая, по слухам, научилась в Шанхае сексуальным техникам, которые через несколько лет соблазнили бы короля покинуть свой трон.

В Ревущие двадцатые и 1930-е годы в Шанхай стекались китайцы из среднего класса и богатые люди, привлеченные экономическими возможностями и жизнью, недоступной нигде в Китае: гламурные универмаги, отели, ночные клубы, игорные казино. После десятилетий застоя и отступления перед британцами, американцами, французами и другими, многие китайцы верили, что в Шанхае формируется новая, динамичная китайская культура, устремленная вовне, космополитичная, готовая принять двадцатый век. Сассуны и Кадори помогли открыть мир Китаю и открыли Китай миру.

Когда японцы вторглись в Китай и присоединились к Германии в качестве державы Оси, Сассуны и Кадори объединили усилия и совершили одно из чудес Второй мировой войны. В то время как 18 000 европейских евреев преодолели 5000 миль от Берлина и Вены и устремились в Шанхай, спасаясь от нацизма, Виктор Сассун вел тайные переговоры с японцами, а представители нацистов призывали японских оккупантов сгрузить еврейских беженцев на баржи и затопить их посреди реки Хуанпу. Вместе Сассуны и Кадори сделали то, что не смогли сделать евреи Европы, Палестины и даже США: они защитили каждого еврейского беженца, ступившего на порог их города, среди которых были тысячи детей — в том числе Майкл Блюменталь, ставший министром финансов США, художник Питер Макс, голливудский менеджер Майкл Медавой и профессор Гарвардской школы права Лоуренс Трайб.

Когда коммунисты завоевали Шанхай и захватили Кадори, Сассуны, отели, особняки и фабрики, Кадори отступили в британскую колонию Гонконг на южной оконечности Китая. Сассуны бежали в Лондон, на Багамы и даже в Даллас, штат Техас. Но они никогда не переставали думать о Шанхае.

Мир этой книги, как и наш сегодняшний мир, определялся инновациями и глобализацией, растущим неравенством и политическими потрясениями. Задолго до Марка Цукерберга, Стива Джобса, Microsoft и Google пыталась разобраться с Китаем и политическим давлением в США, а Сассуны и Кадори, имея офисы в Шанхае, Гонконге, Бомбее и Лондоне, осваивали глобальную экономику и боролись с моральными и политическими дилеммами работы с Китаем. И Сассуны, и Кадури продемонстрировали, на что способен бизнес, особенно просвещенный бизнес. Они шли туда, куда не хотели или не могли идти правительства. Их решения изменили жизнь сотен миллионов людей. Сассуны помогли стабилизировать экономику Китая в 1930-х годах, когда весь остальной мир погрузился в депрессию. Они обучили целое поколение китайцев глобальному капитализму, проложив путь к поразительному успеху Китая сегодня. Кадури подарили электричество миллионам людей в Гонконге, преобразив регионы, где темп жизни не менялся сотни лет. Решение семьи Кадури после 1949 года объединиться в Гонконге с китайскими владельцами фабрик из Шанхая, бежавшими от коммунизма, открыло мировые рынки, запустило рост Гонконга и помогло заложить основу для экспортного бума, который в XXI веке превратил Китай в мировую фабрику.

И все же, несмотря на всю свою политическую и экономическую хватку, Сассуны и Кадури пропустили коммунистическую революцию, которая разразилась прямо за стенами их офисов и пышных гостиных в Шанхае. Когда в 1949 году, к их удивлению, коммунисты восторжествовали, Сассуны и Кадори потеряли почти все. Они оставили после себя наследие, которое по сей день преследует отношения Китая с Соединенными Штатами и остальным миром. Ни одно посещение музея, ни одна экскурсия по Китаю, ни одна деловая встреча или дипломатические переговоры не обходятся без упоминания истории иностранной эксплуатации и империализма в Китае, унижений, которые Китай пережил, и решимости, что это никогда не повторится. От гнева по поводу торговли опиумом до драматической линии шанхайского Бунда и напряженности по поводу будущего Гонконга — история и наследие этих семей нависают почти над каждым решением, принимаемым Китаем сегодня.

Читатели могут заметить, что хотя Китай стоит в центре этого повествования, китайские персонажи часто оказываются на периферии. Это отражает своеобразный колониальный мир, в котором жили эти семьи. Даже живя в Шанхае, они общались с китайцами на расстоянии, разделенные языком, богатством и колониальными стереотипами. Показательно, что ни один китаец никогда не проникал во внутренний круг ни одной из этих семей.

За почти двести лет жизни в Китае ни один из Сассунов или Кадори не потрудился выучить китайский язык. В то же время их отдаленность от большинства китайцев позволила китайским и особенно коммунистическим лидерам и историкам легко отбросить или карикатурно изобразить эти семьи и свести к минимуму их влияние и воздействие. Одна из целей этой книги — принять эту сложность и помочь нам понять, какой выбор сделали Кадори и Сассуны.

Многие из их действий соответствовали времени или были более прогрессивными, чем оно, даже если руководствовались соображениями выгоды или патернализма. В других случаях они были слепы к последствиям и принимали колониальные представления того времени. Их собственное еврейское происхождение усложняло то, как они ориентировались в этих разных мирах. Нижеследующий рассказ — это не история Китая с 1840 года; скорее, он восстанавливает часть мозаики китайской истории.

В то время как Китай вступает в век, который многие считают китайским веком, отправляя студентов, бизнесменов и гостей за границу, его лидеры избегают сложностей истории. Им нравится изображать Китай, даже когда он поднимается, как историческую жертву. Если бы Китай оставался бедным, слабым и изолированным, история Шанхая, Сассунов и Кадори могла бы стать курьезом, альтернативной историей того, что могло бы быть. Но проблемы, с которыми Китай сталкивается сегодня — работа с иностранцами, неравенство и коррупция, поиск своего места в мире, баланс между национализмом и открытостью, демократией и политическим контролем, разнообразием и переменами, — это те проблемы, которые формировали Шанхай и с которыми Кадори и Сассуны сталкивались каждый день. Как и Кадори и Сассуны, Шанхай — его рост, его развитие, его борьба и противоречия — является персонажем этой книги.

Немногим странам дается второй шанс. История Китая в ХХ век и двадцать первый — это образ великой державы, которая пала, доведенная до упадка внутренней коррупцией, западным колониализмом и японским империализмом, а затем боролась за то, чтобы снова подняться. Если Китай добьется успеха, это произойдет не только потому, что он будет подражать духу Пекина, центра политической власти Китая, с руководством, которое поддерживает репрессивное государство и подавляет инакомыслие. Это произойдет потому, что он также будет подражать Шанхаю, элегантному, трудолюбивому, утонченному, стремящемуся к внешнему миру и космополитизму городу, и купеческим князьям — ныне забытым — которые помогли втянуть Китай в современную эпоху. Более шестидесяти лет Шанхай и Китай скрывали эту историю в шкафах и буфетах, в пожелтевших бумагах из старых офисных сейфов, в историях, рассказанных шепотом за чаем в закрытых комнатах и за кухонными столами.

В 2014 году сеть отелей Fairmont была нанята китайской гостиничной компанией для реставрации некогда элегантного отеля Cathay Hotel Виктора Сассуна с видом на Бунд. Вернувшись туда вскоре после этого, я поднялся по узкой лестнице из вестибюля в комнату, заставленную стеклянными шкафами и витринами. Вскоре после покупки отеля новые владельцы разместили в местной китайской газете небольшое объявление о поиске антиквариата и артефактов времен славы отеля в 1930-х годах. Они рассчитывали получить пару старых меню или сувенирную пепельницу. Сотни шанхайцев откликнулись. Они завалили отель чеканной посудой, хрустальными бокалами и изящно напечатанными меню. Они присылали фотографии китайских женщин в облегающих чонгамах длиной до пола и китайских мужчин в западных костюмах, празднующих свадьбы и дни рождения в столовой отеля, а также сэра Виктора Сассуна, британского аристократа, парящего с моноклем и тростью на заднем плане. За пятьдесят лет коммунизма Китай пережил революцию, голод и Культурную революцию. И все же, как и женщина, которую я встретил в продуктовом ларьке и которая каждую ночь спала на западной кровати, сотни китайских семей сохранили эти кусочки прошлого в шкафах квартир, разбросанных по всему Шанхаю, — память, мечту о Шанхае, который когда-то обещал другой Китай.

Часть 1. Шанхай зовет

1. Патриарх

Дэвид Сассун

По темным улицам богатейший человек Багдада бежал, спасая свою жизнь.

Всего несколько часов назад отец Дэвида Сассуна выкупил его из тюрьмы, куда его заточили турецкие правители Багдада, пригрозив повесить, если семья не заплатит непомерный налог. Теперь тридцатисемилетнего Дэвида ждала лодка, чтобы отвезти его в безопасное место. Он повязал на талию пояс с деньгами и надел плащ.

Слуги вшили в подкладку жемчуг. «Только его глаза виднелись между тюрбаном и высоко надвинутым плащом, когда он проскользнул через ворота города, где когда-то чествовали целые поколения его родственников», — писал историк семьи. Это был 1829 год. Его семья жила в Багдаде как виртуальная королевская семья уже более восьмисот лет.

Бегство евреев от деспотичных правителей было распространенной исторической темой даже в XIX веке. Евреи были изгнаны из Великобритании в 1290 году, из Испании в 1492 году. Венеция приказала заключить их в гетто с 1516 года. Ужасы Холокоста были еще впереди.

Бегство Дэвида Сассуна было иным. В Европе евреи всегда жили на задворках общества. Но более тысячи лет евреи процветали в Багдаде, известном в Библии как Вавилон. Больше, чем любой город Европы, больше, чем Иерусалим, Багдад был перекрестком культур с 70 года н. э. до 1400-х годов.

Когда Европа погрязла во тьме Средневековья, Багдад был одним из самых космополитичных городов мира. Здесь жили ведущие математики, богословы, поэты и врачи. Сырая шерсть, медь и пряности путешествовали по караванным путям через пустыню. Жемчуг и серебряные изделия наполняли базары. Торговцы, врачи и художники собирались в багдадских кофейнях. Дворец правителя был окружен тремя квадратными милями лесистой парковой зоны с фонтанами и озерами, в которых водилась рыба.

В этом мире евреи процветали. Впервые они появились в 587 году до н. э., когда вавилонский царь Навуходоносор осадил Иерусалим и, победив, увел 10 000 еврейских ремесленников, ученых и лидеров — лучших и ярчайших представителей иудаизма — в Багдад, где Библия назвала их «вавилонским пленом». Книга Псалмов знаменито описывает отчаяние этих изгнанных евреев:

У рек Вавилона мы сели

и плакали, вспоминая Сион.

На самом деле «Вавилонский плен» изменил ход еврейской истории. Еврейское образование и религиозные инновации расцвели, дав евреям религиозные, политические и экономические инструменты и образ мышления, которые они использовали для выживания и процветания по всему миру в течение следующих тысячелетий и до наших дней. Это ознаменовало начало еврейской диаспоры: рассеяние и выживание евреев по всему миру, даже когда они составляли лишь небольшую часть населения. Раввины изменили еврейские ритуальные практики, чтобы приспособить иудаизм к современной жизни и позволить евреям участвовать в бизнесе. Уведя евреев в плен, Навуходоносор не стал обращаться с ними как с рабами. Он обратился к евреям, чтобы укрепить экономику Багдада. Он призывал их стать купцами и торговать между различными частями своего разросшегося царства. Евреи были настолько важны для деловой жизни Багдада, что многие неевреи, работавшие в сфере торговли и финансов, не ходили в офис по субботам, в еврейский шаббат. Когда персы завоевали Багдад и предложили евреям вернуться в Иерусалим, лишь немногие согласились. Большинство решило остаться. Багдадские евреи считали себя еврейской аристократией. Подобно евреям Лондона и Нью-Йорка столетия спустя, багдадские евреи, возможно, и жаждали вернуться в Иерусалим во время субботней молитвы в местной синагоге, но в остальные шесть дней в неделю они использовали открывающиеся перед ними возможности и построили процветающий мегаполис.

Руководя этим динамичным, уверенным в себе сообществом, он возглавляет его и лелеяли его — стояли Сассуны. Торговля золотом и шелком, пряностями, занимались поставками шерсти на Ближний Восток, Сассуны стали богатейшими багдадскими купцами. Начиная с конца 1700-х годов турки-османы назначили главу семьи Сассун «наси», или «князем евреев», — своим посредником в отношениях с влиятельным еврейским населением Багдада. Среди бумаг семьи Сассун сохранились меморандумы на турецком и арабском языках, свидетельствующие о масштабах власти Наси. Наси Сассун благословлял браки и разрешал религиозные споры. Наси также играл ключевую роль в консультировании османского правителя, особенно в экономических вопросах. Он вел переговоры о займах, планировал бюджеты, придумывал и собирал новые налоги. Он был фактическим секретарем казначейства, которому было поручено создать современную финансовую систему. Когда Наси отправлялся на встречу с турецким правителем Багдада в королевский дворец, его везли на троне по улицам; евреи и неевреи почтительно склоняли головы.

Опираясь на эти связи, Сассуны построили многонациональную экономическую империю, простиравшуюся от Багдада через Персидский залив и Азию. Семья снабжала багдадские базары богатым ассортиментом товаров и отправляла членов своей расширенной семьи путешествовать среди бедуинских племен, чтобы покупать их шерсть в обмен на хлопковую одежду, обувь и специи. Купцы со всего Ближнего Востока, из Индии и Китая проходили через роскошный дом и комплекс Наси. Спасаясь от 120-градусной жары, они отдыхали во внутреннем дворике, обнесенном стеной и затененном апельсиновыми деревьями.

В подземных кладовых хранилось золото семьи.

В XIX и XX веках, по мере роста их богатства и состояния, Сассуны привыкли к тому, что деловые партнеры и конкуренты называли их «Ротшильдами Азии» за то, как быстро их богатство и влияние распространились по Китаю, Индии и Европе. Но в частном порядке они считали это сравнение вводящим в заблуждение и немного унизительным. В понимании Сассунов, Ротшильды были приезжими — бедной семьей, которая за одно поколение вырвалась из европейских гетто к известности в бизнесе и политическому влиянию.

Сассуны могли быть неизвестны китайскому императору, индийскому радже или британской королевской семье, но они были богаты, известны и влиятельны на протяжении веков.

Дэвид Сассун родился в 1792 году и с детства обучался, чтобы стать будущим Наси. Он был вундеркиндом в бизнесе и обладал необыкновенным даром к языкам. В тринадцать лет он начал сопровождать отца в «счетные дома» — предтечи банков и бухгалтерских фирм, где подсчитывались доходы Сассунов. Когда утром открывались базары, отец отправлял его вниз, чтобы он научился рассчитываться в разных валютах и освоил разрозненные системы мер и весов. Дома он изучал иврит (язык религии), турецкий (язык правительства), арабский (язык Багдада) и персидский (язык ближневосточной торговли). Он присутствовал на вечерних визитах представителей Британской Ост-Индской компании, недавно прибывших из Бомбея, которые поощряли Сассунов расширять торговлю в Индии, хотя он так и не удосужился выучить английский. Ростом в шесть футов, Дэвид возвышался над своей семьей и людьми, которых ему предстояло однажды возглавить. Его окружение одобрило запланированное возвышение Дэвида; он излучал доверие и авторитет, и, как это было принято, в пятнадцать лет он вступил в брак по расчету с дочерью преуспевающего торговца. Его жена быстро родила ему четырех сыновей.

Когда Дэвид готовился принять свою знаменитую роль Наси, в доме появился

Удобное положение, в котором Сассуны и багдадские евреи находились на протяжении веков, рухнуло. В результате борьбы за власть среди османских правителей Багдада к власти пришла фракция, враждебно настроенная по отношению к евреям. Отчаянно нуждаясь в деньгах для поддержания разрушающейся экономики, турки начали преследовать и заключать в тюрьмы Сассунов и других богатых евреев, требуя за них выкуп. Один богатый еврейский торговец был задушен до смерти возле своей камеры. Когда ситуация ухудшилась, некоторые еврейские купцы бежали в Индию, ища защиты у британских колонизаторов.

Напуганный нестабильной политической ситуацией, отец Давида принял необычное решение уйти с поста Наси и передать власть Давиду, который по традиции должен был дождаться смерти отца. Но Давид отказался, правильно поняв, что эта должность больше не имеет большой силы. Вместо этого, вопреки совету отца, Давид обратился за помощью к турецкому султану в Константинополе от имени евреев и сасунов Багдада, обвинив правителей города в коррупции. Но он ошибся, доверившись императорскому правительству, и весть о его предательстве быстро достигла Багдада. Его арестовали; турецкий паша приказал повесить его, если семья не заплатит за его освобождение. Взяв дело в свои руки, престарелый отец выкупил сына из тюрьмы, переодетым провез его через весь город и зафрахтовал лодку, чтобы доставить его в безопасное место.

Дэвид покинул Багдад в состоянии ярости и беспомощности.

После смерти первой жены он снова женился. Он отказывался от его новой невесты и детей. Вся слава Сассунов, их богатство и положение, обещанные ему, теперь были отняты. Когда корабль отчалил, он повернулся к исчезающему берегу и разрыдался.

* * *

ДАВИД приземлился в Бушире, портовом городе, который контролировался Ираном и находился за пределами досягаемости турок. Многие беженцы, покинувшие Багдад в связи с ухудшением обстановки, обосновались в этом городе. Но хотя они рассказывали о богатстве и успехе, на самом деле им приходилось нелегко: они теснились в бедных кварталах, добывая себе пропитание. Дезориентированный и подавленный, Дэвид провел свою первую ночь вдали от Багдада, ночуя на полу склада на набережной, который ему одолжил один моряк. Он держал под рукой пистолет, чтобы стрелять в крыс, которые шныряли по полу.

По мере того как он собирался с силами в первые несколько недель, его настроение улучшалось. Все торговцы в Бушире знали фамилию Сассун и были наслышаны о кампании, проводимой против евреев. Некоторые из них, имевшие ранее дело с семьей, одолжили ему денег, чтобы он мог создать кредит. Его отец, все еще находившийся в Багдаде, организовал караваны с товарами и валютой, которые контрабандой вывозились из города и доставлялись сыну. Как и многие другие иммигранты, вынужденные бежать, Дэвид оказался перед выбором: поддаться гневу и депрессии, которые, несомненно, поглотили его, или в тридцать семь лет переосмыслить себя. В первые месяцы он получил известие из Багдада, которое ободрило его. Кампания против евреев в Багдаде ослабевала, и его отец начал давать взятки, чтобы семья могла присоединиться к нему в Бушире. Человек, который когда-то планировал стать багдадским наси, стал буширским торговцем. Он свободно владел несколькими языками, разговаривая на арабском с арабскими морскими капитанами и на иврите с еврейскими беженцами. Он начал экспортировать арабских и азиатских лошадей, финики, ковры и жемчуг. Осторожно надев дорогое арабское одеяние и тюрбан, он встретился с британскими представителями Ост-Индской компании, напомнив им, как их коллеги встречались с Сассунами в Багдаде. Англичане написали, что восхищены возросшим «достоинством его внешности», и призвали его рассмотреть возможность переезда в Бомбей, чтобы основать там компанию.

Ближневосточный торговец Самуэль Захария, предложил ему беспроцентную ссуду для старта в Бомбее.

Захария — и британцы тоже — увидел человека, сильно отличающегося от других иммигрантов и беженцев, омывающих Бушир. Он был лучше образован, чем большинство торговцев, более сведущ и опытен, чем даже большинство правительственных чиновников и британских офицеров. Им двигало нечто почти шекспировское — не бедный беженец, пытающийся найти лучшую жизнь, а королевский отпрыск, у которого отняли право первородства и который теперь полон решимости вернуть его, если не в Багдаде, то где-нибудь еще. Он был воспитан для того, чтобы управлять торговой империей и давать советы королевским особам. Он не стремился подняться от бедности и безвестности к богатству и влиянию; он стремился к восстановлению.

В 1830 году, через год после бегства Дэвида из Багдада, к нему в Бушире присоединились остальные члены семьи. Долгое путешествие оказалось слишком утомительным для его престарелого отца, который умер на руках у Дэвида вскоре после прибытия. Воссоединившись с женой и детьми, Дэвид задумался о возможностях, которые открывались перед ним в Бомбее. Через несколько лет, когда его жена забеременела, Дэвид наконец решился на переезд, ища защиты и возможностей под британским владычеством.

Высадившись в Бомбее, Дэвид Сассун присоединился к Британской империи в период расцвета ее политического и экономического могущества. Почти треть мира находилась под британским контролем, включая часть Индии, Австралии, Малайзии, Сирии и Египта. Британцы разгромили Наполеона в Европе и командовали крупнейшим в мире военно-морским флотом. Власть и деньги текли через Лондон, крупнейший город мира. Некоторые страны строили империи в первую очередь для того, чтобы захватить рабов или природные ресурсы, или чтобы возвести барьер между собой и своими врагами. Великобритания создала империю для развития торговли, финансов и бизнеса. «Великая цель правительства во всех уголках мира», — заявил британский премьер-министр лорд Пальмерстон в парламенте в 1839 году, — «расширить торговлю страны». На протяжении десятилетий британская Ост-Индская компания обладала санкционированной государством монополией на торговлю в Индии и Азии. В 1832 году — в год прибытия Дэвида в Бомбей — британское правительство отменило эту монополию, открыв торговлю по всей Азии для частных компаний и лиц. Началась новая эра свободного предпринимательства.

С того момента, как он и его семья прибыли в Бомбей, Дэвид вступил в союз с англичанами, и экспансия британцев. Несмотря на то, что он был темнокожим и иммигрантом, он решил поддержать империализм. Это было неудивительно. Дэвид считал себя частью элиты; Сассуны в Багдаде возвысились отчасти благодаря советам и услугам турецких правителей. Определяющий момент его жизни — бегство из Багдада — был вызван тем, что он неправильно понял политику Багдада и поверил, что султан выступит на его стороне против багдадских правителей. Он твердо решил, что он и его семья никогда больше не совершат этой ошибки.

Дэвид прибыл в Индию в удачное время. Расширяющаяся Британская империя открывала не только торговые пути, но и сознание британцев. Сама Британия оставалась стратифицированным обществом, где клубы и земельные аристократы смотрели на «чужаков» свысока. Но бизнес и политика проявляли больше терпимости. В Индии британцам нужны были амбициозные предприниматели, чтобы расширить торговлю на границах растущей империи. Перед отъездом из Лондона в Индию новый британский генерал-губернатор Бомбея сэр Роберт Грант дважды предлагал парламенту законопроекты о прекращении всякой дискриминации евреев Великобритании. Поначалу законопроекты были отклонены, но вскоре официальная дискриминация британских евреев прекратилась. Возможно, евреев никогда не примут в британских клубах Бомбея, но их собственность и бизнес теперь были защищены законом — в большей степени, чем когда-либо, даже в Багдаде. А новый британский правитель города оказался проверенным другом евреев.

Дэвид был искренне впечатлен британским. Он позвонил в британское правительство, на иврите малка чекан — справедливое и доброе правительство. «Я верю в британцев, потому что они на правильной стороне истории», — сказал Дэвид своей семье. Там не было взяток; Британия была страной законов. В Багдаде, напротив, взятки были способом ведения бизнеса. Британские колониальные власти приветствовали человека, которого они считали умным, культурным и полезным союзником. Говоря через переводчика, Дэвид начал встречаться с британским генерал-губернатором Бомбея и с британским археологом, чтобы обсудить Ветхий Завет.

Дэвид стал англофилом. Он поручил ученому перевести текст песни «Боже, храни королеву» на его родной иудео-арабский язык и нанял репетиторов, чтобы те обучили его сыновей английскому языку и британской истории. Летним днем через пять лет после высадки в Бомбее он привел двух своих старших сыновей, девятнадцатилетнего Абдуллу и семнадцатилетнего Элиаса, в толпу на городской набережной, чтобы послушать прокламацию, объявляющая о восшествии на престол королевы Виктории в Лондоне. Его сыновья хотели носить британские жилеты и галстуки. Дэвид запретил. Все трое Сассунов носили багдадскую одежду — белые муслиновые рубашки и широкие белые брюки, подвязанные у лодыжки. Дэвид надел свой вышитый тюрбан и темный халат. Когда заиграл британский военный оркестр, все трое присоединились к толпе, выкрикивая по-английски «Боже, храни королеву!».

Дэвид никогда не терял своего иммигрантского мироощущения, чувства чужака. Даже в космополитичном Бомбее, где на пристанях и в узких переулках города толкались люди самых разных сословий, Дэвид казался многим встречным чужим и пугающим — «высокий, крепкий, мускулистый, с лицом цвета светлой корицы, окаймленным бородой, уже покрытой сединой», — писал семейный биограф. Несмотря на дружбу с губернатором, его статус чужака означал, что он был отрезан от британских компаний и банков, доминировавших в индийской торговле, которые не стали бы иметь дело с багдадцем или евреем.

Ему нужно было мыслить творчески. Например, чтобы добраться из Англии в Индию, кораблям требовалось пять месяцев. Дэвид услышал о новшестве — пароходах, которые сократят время в пути до нескольких недель. Он вложил свою прибыль в покупку дополнительных мест в доках, сделав ставку на то, что вскоре в Бомбей будут прибывать все новые и новые корабли. Это означало, что, когда корабль причаливал к причалу Сассуна, Дэвид получал право первым выбирать товары, прежде чем они попадали на городские базары. Когда корабли отплывали, половина их грузовых трюмов была заполнена сассунскими товарами, предназначенными для Англии. Общение с морскими капитанами в доках, разговоры с ними на арабском, персидском и турецком языках давали ему ключевые крупицы коммерческой информации. От морских капитанов Дэвид узнал, что рост промышленных хлопкоочистительных заводов в Англии, скорее всего, приведет к увеличению спроса на индийский хлопок-сырец. Понимая, как важно уметь вести переговоры с местными бизнесменами, он выучил хиндустани и близко подружился с одним из крупнейших индийских торговцев хлопком. От него Дэвид узнал, что британские брокеры жаловались на то, что в тюках, закупаемых в Индии, слишком много камней. Используя эту информацию, Дэвид импортировал новые хлопковые джины, которые решили эту проблему и производили больше товарного хлопка. Когда ему отказали в сети британских банков, он помог основать Бомбейский банк, который позволил ему финансировать новые железнодорожные линии для перевозки хлопка и быстрее осваивать сельскую местность. Два десятилетия спустя, когда Север блокировал Юг в ходе Гражданской войны в Америке, отрезав крупнейшего поставщика хлопка в Британию, Дэвид оказался в идеальном положении, чтобы заступить на брешь и заработать миллионы.

Дэвид стал связующим звеном между традиционной торговой практикой Ближнего Востока и новой глобальной системой, развивавшейся под властью Британской империи. Вести бизнес в Азии означало иметь дело с солянкой из разных мер и весов, разных валют, разных языков. Дэвид ввел стандартизацию. Внутри его компании сотрудники Sassoon вели дела на иудейско-арабском языке — арабских словах, написанных еврейскими буквами — языке, который они привезли с собой из Багдада. Но когда дело дошло до деловой переписки, Дэвид приказал писать письма клиентам, поставщикам и другим компаниям точным английским шрифтом, хотя сам он почти не читал и не говорил на этом языке. Он приказал, чтобы на канцелярских принадлежностях стоял фирменный знак Сассуна, а чеки компании печатались как на иврите, так и на английском. Он перешел на более формальную систему бухгалтерского учета — бухгалтерские книги и бухгалтерские проводки, используемые крупными британскими фирмами. Он не одобрял торг, который был типичным способом ведения бизнеса торговцами в доках и на базарах. Вместо этого он восхищался британской моделью приличия. Он считал, что в кризисные времена спокойствие будет полезно для бизнеса.

Дэвид понял, что для достижения успеха ему необходимо быть гибким и сохранять собственную идентичность и ценности, даже когда он управлял новой и могущественной империей. Он поклялся в верности Британской империи и готовил своих сыновей и бизнесменов к служению ей. Но его иудаизм и статус аутсайдера смягчили некоторые жесткие грани его принятия британского колониализма. В Багдаде Сассуны активно поддерживали благотворительность и продолжали делать это в Бомбее, строя синагоги и поддерживая евреев, впавших в нищету. Как и многие представители его класса, Дэвид владел рабом в Индии, но он освободил его и зафиксировал факт освобождения в официальном документе, чтобы гарантировать, что он не попадет в рабство снова. Он основал и построил первую больницу, которая принимала индийских пациентов. Оглядываясь назад, легко критиковать то, что Дэвид принял колониализм и империализм. В Европе, России и, позднее, в Соединенных Штатах многие евреи, оказавшиеся перед аналогичным моральным выбором, связанным с колониализмом и эксцессами капитализма, приняли социализм.

Дэвид был первопроходцем в том, что станет привычной фигурой.

В то время как индустриализация и современные финансы охватили весь мир: либеральный еврейский бизнесмен, чьи навыки и таланты привели к баснословному финансовому успеху, но чья история личных трудностей и приверженность еврейским ценностям сделали его более прогрессивным в социальном и политическом плане.

* * *

В БАГДАДЕ Сассуны опирались на вековые связи и отношения, которые простирались по всему Ближнему Востоку. Теперь Дэвид начинал работу в новой стране, не имея налаженных связей. Как им управлять? Как создать лояльную рабочую силу, обученную его методам и готовую воспользоваться возможностями, открывающимися благодаря новым коммуникациям, индустриализации и транспорту?

Он придумал идею создания школ Сассуна. Дэвид создал эквивалент города компании Сассуна, призванный привлечь еврейских беженцев, сначала из Багдада, а затем со всей Османской империи, и превратить их в преданных работников. Бедные и стремящиеся к успеху семьи присылали своих сыновей-подростков из Багдада, Сирии, Ирана и Афганистана. Они поступали в Благотворительный институт Дэвида Сассуна, где по учебникам, разработанным по заказу Дэвида, подростков обучали арабскому языку, географии, арифметике, бухгалтерскому учету и ивриту. Затем их нанимали в качестве клерков для учета покупок и продаж на складах Сассуна или отправляли на переговоры о продаже тюков хлопка с британскими покупателями. По субботам, в еврейский шаббат, склады Сассуна закрывались.

Сотрудники собирались на религиозные службы в доме Дэвида Сассуна, а позже — в первой синагоге Бомбея, которую он построил. Если сотрудники заболевали, они могли обратиться за помощью в больницу Sassoon General Hospital в соседней Пуне, построенную и одаренную Дэвидом. Если они хотели продолжить обучение, то могли посещать лекции или пользоваться библиотекой в Механическом институте Дэвида Сассуна, где были представлены механические модели и читались лекции по науке и технике.

Сотрудникам, вышедшим на пенсию и не имеющим семьи, которая могла бы позаботиться о них, давали деньги на еду. Когда они умирали, их хоронили на еврейском кладбище, основанном Сассуном. Социальная сеть Дэвида «от школы до могилы» привлекала все больший поток рабочих на его склады и офисы. Это стоило ему около 300 000 долларов в год в пересчете на сегодняшние деньги — и купило его амбиции, талант и преданность.

Менее чем через десять лет после прибытия в Бомбей Дэвид Сассун стал одним из самых богатых людей в Индии. Британский губернатор Бомбея назвал его «первым из наших неевропейских купцов по богатству и ответственности». Он только начинал.

* * *

В то время как Великая Британия расширялась по всему миру благодаря завоеваниям, агрессивной торговой политике, быстрым технологическим инновациям и использованию амбиций и способностей иностранцев и чужаков, таких как Дэвид Сассун, Китай становился все более замкнутым, склеротичным, устремленным внутрь себя и высокомерным. Его слабость проистекала из его успеха. Уже в 1800 году Китай был доминирующей мировой державой, чья власть и влияние распространялись на всю Азию. Корабли торговали с Юго-Восточной Азией, а приезжие торговцы и дипломатические делегации выражали свое уважение, обращаясь к китайским правителям с почтением — хорошо известный ритуал «коутоу», или поклон до касания лбом земли, при приближении к императору. Отношения с некитайскими народами поддерживались чиновниками, которые подчеркивали культурную неполноценность иностранцев.

Британцы, со свойственным им высокомерием, отказались играть по этим правилам. Британские дипломаты и военные отказались подчиниться правилам. Начиная с конца XVIII века, всего через несколько лет после того, как Американская революция нанесла первый удар по британскому имперскому экспансионизму, Великобритания и Китай столкнулись в эскалационной серии дипломатических и военных конфронтаций. Британия отправила в Китай эмиссаров, требуя, чтобы Китай открыл свои города и порты для торговли и продажи британских товаров. Они предложили британскому послу поселиться в Пекине и отправили в качестве подарков образцы лучших британских технологий: часы, телескопы, оружие и текстиль. В часто цитируемом письме королю Георгу III в 1793 году китайский император Цяньлун дал отпор британским усилиям и выразил удивление, что король может быть настолько невежественным в отношении превосходства Китая: «Мы владеем всеми вещами», — писал император королю Георгу. «Я не придаю никакого значения странным или изобретательным вещам и не имею никакого смысла в мануфактурах вашей страны». Но баланс сил в мире менялся. Когда он покидал Китай после отставки Императора, униженный британский посол сообщил своему начальству, что Китай блефует. Его вооруженные силы слабы и не смогут противостоять британскому давлению. Китай, писал он, был похож на дырявую лодку, «старый, сумасшедший, первоклассный военный корабль, который удачливая череда способных и бдительных офицеров умудрялась держать на плаву все эти сто пятьдесят лет и подавлять своих соседей только своей массой и внешним видом». На самом деле, предсказывал британский посол, Китай находится в списке и вскоре будет «разбит на куски на берегу».

Торговля опиумом стала очагом напряженности. В Европе и Великобритании XIX века опиум был лучшим лекарством для снятия боли и успокоения тревоги; аспирин был запатентован как лекарство только в 1899 году. Опиум также вызывал привыкание, галлюцинации и ощущение благополучия. «Иногда мне казалось, что я прожил 70 или 100 лет за одну ночь», — писал один из британских курильщиков опиума XIX века. Опиум оказался тем товаром, в котором китайцы действительно нуждались. В XVII и XVIII веках спрос на китайские товары в Европе, особенно на шелк, фарфор и чай, создавал классический торговый дисбаланс. Британия платила за все эти товары серебром, но Китай ничего не покупал взамен. Чтобы противостоять этому, британская Ост-Индская компания поощряла продажу опиума, несмотря на то что несколько китайских императоров, обеспокоенных опасностью зависимости, пытались ограничить продажу наркотика или запретить его. Британцы выращивали опиум в Индии и продавали его посредникам, которые затем получали огромные прибыли, продавая наркотик в Китае, сотрудничая с коррумпированными китайскими чиновниками и избегая попыток потопить их корабли и конфисковать наркотики. Почти треть торговли Бомбея была связана с опиумным бизнесом, санкционированным государством. В контрабанде опиума в Китай доминировала британская компания — Jardine, Matheson & Co. была основана двумя шотландскими торговцами. Когда англичане надавили на императора, чтобы тот пустил корабли для продажи часов, часов и оружия, опиумная зависимость превратилась в огромную социальную проблему. К началу XIX века каждый десятый китаец страдал от этой зависимости. (Для сравнения, на пике общественного беспокойства по поводу опиоидного кризиса и «войны с наркотиками» в США около 3 % американцев злоупотребляли тяжелыми наркотиками, такими как опиоиды, отпускаемые по рецепту, кокаин и героин, или имели зависимость от них). Китайский чиновник, которому было поручено ликвидировать торговлю опиумом, обратился напрямую к одной из преемниц короля Георга, королеве Виктории. «Где находится ваша совесть?» спрашивал Линь Цзэсюй в бесстрастном официальном письме. Он заявил, что товары, которые Китай экспортировал в Великобританию — чай, шелк, ремесленные изделия — приносили пользу. Но подданные королевы Виктории «продавали товары, вредные для других, чтобы удовлетворить ваше ненасытное желание. Предположим, что есть люди из другой страны, которые перевозил опиум для продажи в Англию и соблазнял ваш народ покупать и курить его; конечно, ваш достопочтенный правитель глубоко возненавидел бы его и был бы горько возбужден». Королева Виктория так и не ответила.

Когда Линь по приказу императора сбросил в море сундуки с опиумом и начал брать в заложники британских чиновников, компания Jardine, Matheson & Co. предоставила британским военным подробные карты и стратегии, а также предложила помощь морских капитанов компании, которые знали лучшие маршруты в Китай и слабые места китайского флота.

Британия вторглась в Китай в 1839 году в ходе событий, получивших название Первой опиумной войны. Как и предсказывал британский посол, отвергнутый китайским императором за пятьдесят лет до этого, Китай потерпел поражение и был легко побежден. Нанкинский договор, подписанный в 1842 году, уступил Великобритании остров Гонконг и открыл пять городов для западной торговли, включая ранее малоизвестный Шанхай. Иностранные торговцы, ведущие бизнес в Китае, не платили налогов. На них не распространялось китайское законодательство — этот статус известен как «экстерриториальность». Любые коммерческие или юридические споры рассматривались британскими судьями и решались на основе британского законодательства. Торговля опиумом оставалась технически незаконной, но китайцы вряд ли стали бы снова бросать прямой вызов британским торговцам так скоро после сокрушительного военного поражения. Это было начало того, что китайские историки назовут «сто лет унижения». Линь Цзэсюй, бесплодно взывавший к совести королевы Виктории и не сумевший остановить британское вторжение, был отправлен в изгнание.

Дэвид Сассун поддерживал британское вторжение в Китай. Он начал заниматься продажей опиума. Со своих складов и офиса в Бомбее он приобрел корабль, загрузил его опиумом и нанял капитанов, чтобы они отправили его в Китай. Это было опасное путешествие. Поскольку китайцы считали опиум запрещенным, кораблю Сассуна приходилось выгружать наркотики на небольших островах вблизи южного порта Кантон, а затем подкупать китайских чиновников и платить китайским дилерам, чтобы те распространяли его.

Тем не менее, каждый ящик опиума, отправленный в Китай, приносил прибыль в размере около 100 фунтов стерлингов, или 10 000 долларов в пересчете на сегодняшние деньги. Дэвид регулярно посещал Калькуттскую опиумную биржу, чтобы делать ставки на опиум.

В соответствии с привычной стратегией, он покупал землю и строил склады для хранения опиума, купленного другими купцами, и предоставлял кредиты торговцам опиумом. Он был слишком мал, чтобы конкурировать с крупными компаниями — ему принадлежал один пароход, перевозивший опиум, по сравнению с компанией Jardine, Matheson & Co., которая владела двенадцатью большими пароходами, дополненными сотнями более мелких судов, — но он закрепился в прибыльном бизнесе.

Индия сделала Дэвида Сассуна богатым, а его самого — британцем. Он перевез свою семью в особняк на Малабарском холме в Бомбее — элитном районе с прохладными бризами, расположенном высоко над грязью и шумом города. Он создал свой новый дом по образцу итальянского палаццо и назвал его «Сан-Суси» в честь прусского дворца Фридриха Великого в Потсдаме. В 1853 году он принес присягу и стал британским гражданином, написав свое имя на иврите, поскольку все еще не знал, как писать по-английски. Четыре года спустя британцы столкнулись с серьезнейшей угрозой своему контролю над Индией, когда местные индийские наемники, нанятые Британской Ост-Индской компанией, подняли мятеж сипаев; Дэвид от всего сердца присоединился к Британии, внося деньги и собирая средства у других багдадских семей, обосновавшихся в Бомбее. В качестве драматического жеста Дэвид обратился к британским чиновникам в Доме правительства в Бомбее и предложил собрать и снарядить еврейский легион, чтобы сражаться на стороне британцев в случае распространения индийского восстания. Добровольцы не понадобились, но Давид купил государственные облигации, чтобы финансировать развертывание британских войск, и вложил значительные средства в бомбейский фондовый рынок, чтобы продемонстрировать свою уверенность в британском правлении. Он также объявил, что его семье и всем его сотрудникам будет «разрешено носить западную одежду так часто, как они пожелают, чтобы было известно, на чьей вы стороне». Когда британские войска подавили восстание, Дэвид возглавил факельное шествие в честь праздника и устроил банкет и бал в Сан-Суси. Военный оркестр приветствовал прибытие нового колониального губернатора, лорда Элфинстоуна. Он поднял тост за Дэвида Сассуна: «Мы не должны забывать, что во время мятежа, когда некоторым угрожала опасность и паника, мистер Сассун и его семья были первыми, кто выступил в поддержку британского правительства». Абдулла, старший сын Дэвида, стал называть себя «Альбертом» в честь принца Уэльского, полное имя которого было Альберт Эдвард.

Англофилы полностью англизировались. После победы Британии в Опиумной войне 1841 года Бомбей был воодушевлен перспективами торговли с Китаем. Англичане активно призывали предпринимателей следовать за «Юнион Джеком» и обещали защиту британских войск и канонерских лодок. Прошла дюжина лет с тех пор, как Дэвид пронесся по улицам Багдада и скрылся в ночи. Он преуспел в Багдаде. Он преуспел в Бушире. Он преуспел в Бомбее. Новая возможность манила. Он обратил свой предпринимательский взор на север, в Китай, и в Шанхай.

2. Империя сыновей и опиума

Дэвид Сассун (сидит) с тремя сыновьями в Бомбее в 1858 году

Даотай сидел в своем кабинете в обнесенном стеной городе Шанхае и ждал известий о прибытии иностранцев. Он был китайским эквивалентом мэра — имперским китайским чиновником, посланным в пекинском дворце он курировал шанхайские суды, полицию, транспорт и сбор налогов. Работа оплачивалась достаточно хорошо и, что еще важнее, была трамплином к высшим должностям. Предыдущие даотаи руководили периодом растущего процветания Шанхая.

За несколько сотен лет до этого Марко Поло даже не потрудился посетить город, обойдя его стороной и отправившись в Ханчжоу на юге. Но Шанхай рос и процветал. Он располагался у широкого устья реки Янцзы, впадающей в центральный Китай, и его близость к Тихому океану имела решающее значение. Торговля с Японией и Юго-Восточной Азией превратила Шанхай в оживленный город с населением более 200 000 человек, хотя китайцы по-прежнему ограничивали европейскую торговлю. В любой день портовые смотрители направляли сотни китайских парусных судов, называемых джонками, чтобы выгрузить свой груз в большие каменные склады на берегу. За толстыми кирпичными стенами, которые тянулись на несколько миль, окружая город, — изначально они были построены для защиты от пиратов — лавочники продавали товары и продукты с витрин магазинов, украшенных ярко-красными вывесками с золотыми китайскими иероглифами. На улицах и в переулках толкались уличные торговцы, продавцы чая, парикмахеры, портные и сапожники. Библиотекари выдавали книги с передвижных тележек. На углах улиц выступали акробаты. Шанхай гудел на дюжине разных диалектов и пах дюжиной разных видов еды. Он вибрировал энергией и открытостью, что контрастировало с чопорной столицей Пекином, где император много лет назад отверг британских эмиссаров, а иностранцы были неприемлемы. Шанхайцы «всегда были вежливы и приветливы, встречали нас улыбками и вежливыми приветствиями», — писал один из иностранных туристов.

Однако теперь даотай знал, что грядут перемены. За восемнадцать месяцев до этого британцы вторглись в пределы империи. Сейчас шел 1843 год, и китайцы были вынуждены подписать договор, который открывал пять городов для британской торговли, включая Шанхай. В Кантоне, городе на юге страны, жители сопротивлялись приходу британских купцов.

На европейцев нападали на улицах, заставляя англичан отступать в свои арендованные дома для безопасности. В Шанхае такого не будет, надеялся даотай. Шанхай был меркантильным городом, привыкшим к торговле и деньгам. Здесь к иностранцам отнесутся если не тепло, то, по крайней мере, должным образом.

В этот ноябрьский вечер до даотая, находившегося в своем кабинете внутри крепостной стены, дошла весть о том, что небольшой британский пароход бросил якорь у берегов Шанхая. Прибыли первые британцы. Даотай не стал спускаться на берег, чтобы приветствовать их. Он решил заставить их подождать.

Когда рассвело, даотай отправил два старых кресла-седана в доки с носильщиками, чтобы доставить британскую делегацию в свой офис.

Толпы китайских зрителей собрались и смеялись над тем, какими кустистыми казались «британцы» с их бородами и бараньими бакенбардами в отличие от гладколицых китайцев. Ноги и ступни иностранцев «вытягивались и сгибались с трудом», — написал один китаец. Они напоминали ему «скачущих маньчжурских пони» и «водяных буйволов». Британский дипломат писал, что китайцы «всегда были удивлены, чтобы не сказать поражены, узнав, что у нас есть фамилии и что мы понимаем семейные различия: отец, брат, жена, сестра и т. д. — короче говоря, что мы живем иначе, чем стадо скота».

Британцы приехали с переводчиком, что было очень кстати, поскольку ни даотай, ни его чиновники не говорили по-английски. Они потребовали предоставить им место для открытия офиса и размещения своих людей, но даотай вежливо отказал. Свободного места просто не было.

Тогда один шанхайский торговец выступил с предложением арендовать для британских купцов пятидесятидвухкомнатный дом в городе. Некоторое время они жили там, но вскоре даотаю стало не по себе от их присутствия в обнесенном стеной городе. Он опасался, что их странные привычки могут нарушить гармонию Шанхая. Тогда он отправил их на пустырь, расположенный вдоль реки за стенами старого китайского города. Там росли тутовые деревья и родовые дома.

Могилы, и китайцы верили, что здесь водятся призраки. Жители, живущие выше по реке, сбрасывали фекалии в водоток, который проходил вдоль болота. Даотай полагал, что новоприбывшие уедут через несколько лет. Шанхаю нужно было только пережить их.

* * *

Семь лет спустя Элиас Сассун, второй старший сын Дэвида Сассуна, высадился на берег Шанхая. Его прибытие ознаменовало следующий этап превращения Сассунов в поистине глобальное предприятие. В то время как Jardine, Matheson полагались на британские канонерские лодки и пушки, чтобы открыть Китай и расширить свою империю, Дэвид Сассун задействовал своих сыновей. Они стали его послами и агентами разведки, его продавцами и советниками. Во времена до появления телефонов и телеграфов, когда на доставку сообщений из Индии в Шанхай или Лондон уходили месяцы, восемь братьев работали как одна команда, интуитивно понимая правильные ходы в бизнесе и поддерживая друг друга и своего требовательного отца с аванпостов, расположенных вдоль побережья Китая, до Японии и, в конце концов, через моря в Лондон. Глобальный бизнес требовал глобализированной семьи. Чтобы познакомить их со всеми странами и всеми аспектами бизнеса, Дэвид переводил своих сыновей из города в город на несколько месяцев, а иногда и на много лет подряд, в сопровождении и при помощи квалифицированного персонала, получившего образование в школах Сассунов и связанного с семьей общей религией и культурой. Старший Сассун продемонстрировал проницательную способность как поддерживать свою глобальную семейную империю, так и сохранять верность сыновей. Он платил каждому из них щедрую зарплату и поощрял их к самостоятельным инвестициям. Но никто из них не мог стать партнером в фирме. Патриарх правил единолично. Он составил подробное завещание, в котором изложил свои ожидания относительно будущего семьи, своих детей и внуков: мальчики должны жениться на еврейках из Багдада и продолжать посещать ортодоксальную синагогу.

Когда его сыновья были еще подростками, Давид привел их в порты Бомбея он практиковался в ведении торговых дел с морскими капитанами, как его учил отец в Багдаде. Он показывал им бухгалтерский учет, объяснял различные системы мер и весов, а также качество различных товаров. Он настоял на том, чтобы они выучили английский язык и ознакомились с новыми технологиями — пароходами и железными дорогами, которые меняли торговлю и создавая возможности для торговли на международных рынках. Когда пришло время отправляться в мир иной, Дэвид решил, что их жены и дети останутся в Бомбее под присмотром его жены. Он нанял слуг для семей и репетиторов для жен своего сына — удивительно прогрессивный шаг в стране, где женщины редко получали образование. Дэвид предполагал, что в какой-то момент им придется постоянно жить за границей со своими мужьями — в конце концов, возможно, даже в Лондоне, — и хотел, чтобы они были к этому готовы.

Когда пришло время приводить в движение свои глобальные усилия, Дэвид выбрал для поездки в Китай своего второго старшего сына, двадцатичетырехлетнего Элиаса.

Элиас был более замкнутым и сдержанным, чем его братья. В отличие от своих братьев и сестер, которые приняли западный стиль, Элиас продолжал носить традиционную багдадскую одежду, единственным современным штрихом были очки для коррекции близорукости. Очки придавали ему вид замкнутого и сосредоточенного академика. Дэвид считал, что тихий и чувствительный Элиас, немного одинокий, лучше всего подойдет для суровой и одинокой жизни вдали от семьи в незнакомой стране.

Оставив жену и новорожденного сына дома, как того требовал отец, Элиас отправился в опасное семидесятидневное плавание из Бомбея к берегам Китая. Во время плавания корабли часто оставались на мели в течение нескольких дней. Пассажиры не спали по ночам, держа наготове ружья, готовясь к нападению пиратов. Первой остановкой Элиаса в Китае стал Кантон, где он, следуя стратегии своего отца, финансировал поставки опиума и текстиля, предоставлял кредиты мелким торговцам и отправлял свои собственные товары на побережье для продажи и распространения. Через год, оставив в Кантоне своего заместителя, прошедшего обучение в школе Сассуна, Элиас отплыл на семьдесят миль к югу, в новую британскую колонию Гонконг, где процветала торговля опиумом компании Jardine, Matheson & Co. Элиас отметил их хитроумную систему сигнализации для контроля цен на опиум.

Джардин загружал клиперы в Индии опиумом, а затем отправлялся в плавание.

Они добирались до гавани Гонконга и там останавливались, чтобы подождать. Тем временем на суше сотрудники Jardine отслеживали цены на опиум. Когда запасы сокращались, а цены росли, служащий Jardine поднимался на вершину одной из гор Гонконга, известной как Пик, в место, известное как «смотровая площадка Jardine». Там он подавал сигнал ожидающим клиперам, что пора заходить в гавань и продавать опиум по высоким ценам. Элиас был слишком мелким импортером опиума, чтобы создать собственную сигнальную систему. Урок о ценности отслеживания спроса остался с ним. Два десятилетия спустя он аналогичным образом использует новые технологии телеграфа и пароходов, чтобы уничтожить преимущество Джардина и захватить контроль над опиумным рынком для Сассунов.

Из Гонконга Элиас отправился в другие китайские города, теперь открытые для торговли. Гонконг, по его мнению, был слишком переполнен из-за наплыва других мелких торговцев. Жесткая конкуренция по ценам означала меньшую прибыль на всех товарах, включая опиум. В итоге он решил перенести штаб-квартиру Сассунов в Шанхай. Как он сказал отцу, Шанхай был не только большим городом, чем Гонконг, но и ближе к более холодным северным китайским городам, жаждущим покупать шерстяную пряжу и текстиль, которые Сассуны могли поставлять из Индии.

На дворе был 1850 год, семь лет прошло с тех пор, как первые британцы высадились в Шанхае, и еще около сотни человек присоединились к ним в болотистом поселении, которое выделил им даотай. Условия жизни были мрачными. Британский врач призвал своих соотечественников «искать возвышенные места», чтобы избежать желтой лихорадки, чумы, холеры и тифа.

Расположенный на одной широте с Новым Орлеаном и Каиром, Шанхай летом превращался в паровую баню. Новоприбывшие боролись с колючей жарой, стригущим лишаем и другими кожными высыпаниями. Плесень обесцвечивала их ботинки и туфли. Но британцы не проявляли признаков того, что собираются уезжать. Они строили склады и офисы вдоль берега, добавляли дома, британский клуб, даже ипподром. Болото исчезло, сменившись сетью широких улиц в европейском стиле. Вдоль реки тянулась извилистая дорога, которую британцы, многие из которых, как и Сассуны, приехали из Индии, назвали словом на языке урду, используемым для обозначения дачи или речной набережной: «Бунд».

Даотай надеялся изолировать иностранцев и предотвратить проникновение западных идей в Шанхай. Поначалу единственными китайцами, которым он разрешил жить в «Международном поселении», были слуги. Но гражданские войны в китайской глубинке заставили многих китайцев искать убежища в новом Международном поселении под защитой британских канонерских лодок, которое китайцы считали более безопасным, чем те части Шанхая, которые император все еще контролировал. Китайцы и иностранцы теперь жили бок о бок в городе, где «бедра касаются бедер. И плечи трутся о плечи», — так пишет на сайте китайский ученый, составляющий новую карту Шанхая.

«Судьба Шанхая — стать постоянным центром торговли между [Китаем] и всеми странами мира», — писал редактор новой англоязычной газеты города. Британские корабли и пушки «открыли путь» к колонизации Бунда и прилегающих к нему земель, заметил один европейский посетитель, и «маловероятно, что их когда-нибудь удастся вытеснить». Император уволил даотай и отправил в Шанхай ряд китайских чиновников, которые должны были наладить отношения с иностранцами. Никто не смог бы остановить их восхождение.

Верный замыслу своего отца, Элиас прибыл в Шанхай в возрасте тридцати лет, и это стало сигналом того, что для Сассунов началась новая, более международная эра. Парусник, который несколькими годами ранее доставил его вместе с измученными матросами и торговцами в Гонконг, исчез. Сассуны приобрели пароход, который значительно сократил время плавания между Индией и Китаем и обеспечил более комфортное путешествие. Элиас сошел на берег в Шанхае, гордо одетый в свой багдадский плащ, с бухгалтерскими книгами, мешками с деньгами и золотой табакеркой, заправленными в большие карманы, вшитые в ткань. Его окружала свита помощников, обученных в Бомбее в школах Сассуна бухгалтерскому делу, математике и основам коммерческой торговли. Элиас говорил на нескольких языках, но не на китайском. Он сразу же начал посещать склады и доки вдоль реки, разговаривая своим мягким голосом с капитанами более чем 400 кораблей, которые ежегодно причаливали к Шанхаю из азиатских и европейских портов в поисках текстиля, хлопка, шелка и других товаров. Шанхай, по словам одного из морских капитанов, был страной, в которую стекались «шелк и деньги».

Применяя уроки своего отца, Элиас построил собственные склады в Шанхае, чтобы не платить за аренду. Он продавал китайцам опиум, индийские специи и индийскую шерсть, а также покупал шелк, чай и шкуры животных, которые затем продавал капитанам опиумных судов, стремящимся заполнить свои пустые грузовые трюмы для обратного пути в Индию. Он выступал в качестве посредника для других торговцев, желающих отправить товары в Индию, используя свои связи с китайскими купцами, чтобы заполнить их грузовые места. Корабли, идущие в Шанхай, стали бороться за место у причалов Элиаса. Конкуренция с другими торговцами оказалась очень жесткой. Элиас постоянно беспокоился об опасности шпионажа. Поскольку он не знал китайского языка, ему, как и большинству иностранцев, приходилось прибегать к помощи англоговорящих китайских посредников, известных как компрадоры, которые помогали заключать сделки и ориентироваться в сложном мире китайской деловой практики.

Возможности для коррупции были велики. Элиас, как и другие иностранцы, жаловался на то, что ему приходится давать взятки китайским чиновникам, известные под названием «удавка», чтобы доставить свои товары в другие районы Китая. Элиас подал в суд. Несколько судебных исков против компрадоров за кражу и нецелевое использование денег Сассунов.

Влияние Элиаса на Шанхай было глубоким. Он искал союзы и деловые возможности с другими людьми, включая новый класс китайских предпринимателей, которые были заинтригованы прибывшими иностранцами и хотели работать с ними. Когда напряженная обстановка во внутренних районах Китая привела к восстаниям и мятежам, которые императору с трудом удалось подавить — наиболее известным стало восстание тайпинов, фактически гражданская война, начавшаяся в 1850 году, — десятки тысяч китайских беженцев хлынули в управляемые британцами районы Шанхая в поисках безопасности, многие из них были зажиточными китайскими купцами. Элиас приобрел землю и начал строить простые деревянные дома, которые сдавал в аренду семьям беженцев. Они увеличивали население Шанхая и приумножали иммигрантскую энергию и амбиции города.

Дэвид Сассун был прав в том, что Элиас лучше всего подходит в эмоциональном плане за изолированность жизни в Шанхае. Но цена, которую заплатил Элиас, была очевидна в разладе, который он устроил в своей семье. Между рождением детей прошло девять лет, и он редко мог приплыть домой в Бомбей, чтобы провести время с женой. В Шанхае Элиас построил двухэтажный дом у реки, обнес его защитной стеной и устроил внутренний дворик, в котором посадил пионы и цветущие вишни. Он нанял десятки китайских слуг с косичками. Время от времени он заходил в недавно основанный Шанхайский клуб, где собирались иностранные торговцы, чтобы выпить и посплетничать. По воскресеньям он посещал новый ипподром, чтобы посмотреть, как карликовые монгольские пони бегают по дорожке. Но он избегал большинства других светских мероприятий для эмигрантов.

Его соперники считали Элиаса умным и жестким бизнесменом, но при этом одиноким и скрытным. Он прогуливался по двору своего дома, одетый в аристократические китайские халаты и очки. Иногда он гулял в одиночестве в парке вдоль Бунда, ища облегчения от жары и какофонии города. Когда его старший брат Абдулла приезжал в гости, торговцы отмечали, что он гораздо более общительный и харизматичный, чем его младший брат. В какой-то момент Элиас подвергся жестокому нападению «пьяного урода» и был вынужден обратиться за помощью в британское консульство. Он начал носить с собой пистолет. Несмотря на то что он оставался оторванным от города, ставшего ему домом, Элиас превзошел коммерческие ожидания отца, развив бизнес в Китае и открыв процветающие представительства Кантон, Гонконг и Япония — все они проходили через Шанхай. Теперь он ожидал вознаграждения за принесенные им жертвы.

* * *

Еще в БОМБАЕ Дэвид разделил шестерых младших братьев Элиаса между Индией и Китаем, отправив некоторых работать с Элиасом. Редко живя в одних и тех же городах, восемь братьев Сассун написали друг другу более 7000 писем в период с 1860 по 1900 год.

Дэвид ежедневно писал каждому из своих сыновей. Они делились семейными сплетнями, сравнивали цены на хлопок и опиум, беспокоились о коммерческом шпионаже, обсуждали улучшенные схемы социального обеспечения, чтобы сохранить лояльность своих рабочих. «Надеюсь, в следующем месяце у меня будут хорошие новости о цене на хлопок, потому что война в Америке приносит финансовую прибыль», — писал один из братьев в начале Гражданской войны в США.

Стремясь получить преимущество перед конкурентами, Дэвид искал способы ускорить принятие деловых решений Сассунами. Если Элиас хотел построить склады в Шанхае, купить землю для строительства дома или профинансировать поставку товара, то ожидание одобрения бизнес-кредита от банкиров в Бомбее или Лондоне занимало слишком много времени. Дэвид отправил одного из братьев Элиаса в Гонконг, чтобы вместе с предпринимателями из Jardine и других фирм создать Гонконгский и Шанхайский банк, который мог быстро утверждать кредиты для бизнеса в Китае — особенно для членов правления, таких как Сассуны. Для штаб-квартиры банка Артур Сассун арендовал здание, которое Элиас приобрел в Гонконге десятилетиями ранее. Через несколько месяцев банк открыл отделение в Шанхае на Бунде, установив перед входом двух величественных бронзовых львов. Вскоре банк стал самым богатым и влиятельным в Азии.

Крупные компании, такие как Jardine, могут зарабатывать больше денег и становилась все более известной, но начинающие многоязычные Сассуны стремительно набирали обороты. «Серебро и золото, шелка, камеди и специи, опиум и хлопок, шерсть и пшеница — все, что движется по морю или суше, чувствует руку или несет на себе клеймо Sassoon & Co.», — рассказывал один из конкурентов в англоязычной газете в Китае. Джейкоб Сапфир, европейский исследователь и писатель, путешествовавший по Азии, в 1859 году сообщил, что Сассуны, объединив свои интересы в Китае и Индии, «достигли большого богатства, примерно пяти миллионов стерлингов» — почти 600 миллионов долларов в пересчете на сегодняшние деньги.

Спустя почти двадцать лет после отправки Элиаса в Шанхай со спекулятивной миссией с неопределенными шансами на успех, Дэвид вызвал его обратно в Бомбей в 1862 году, чтобы начать планировать преемственность семьи. Дэвиду было семьдесят лет. Пришло время Элиасу и его старшему брату Абдулле работать бок о бок и взять на себя управление бизнесом.

Абдулла, которому уже отдали предпочтение как старшему сыну, вырывался вперед в семейной преемственности. Шанхай не казался важным местом работы, когда там поселился интроспективный одиночка Элиас. Дэвид дал Абдулле, более общительному и коммуникабельному сыну, гораздо более важное международное задание. Его отправили в Багдад, который вновь открылся для бизнеса Сассунов после свержения местных правителей. Это была более легкая и прибыльная должность, чем Шанхай. Большая часть бизнеса Сассунов по-прежнему шла через Персидский залив, и имя Сассунов было хорошо известно. Все говорили на арабском, который был родным языком Сассунов. К тому же Багдад был гораздо ближе к Бомбею, чем Шанхай, а значит, Абдулла мог чаще приезжать домой, чтобы повидаться с отцом и его семьей.

И его отец, и его брат ошиблись в оценке того, насколько Элиас изменился и вырос за годы жизни в Шанхае. Он стал более уверенным в себе, более предприимчивым. Он расширял семейный бизнес, путешествовал по Китаю и Японии, открывая новые офисы. Он вел целеустремленную жизнь, стремясь приумножить успех и влияние семьи Сассун и своего отца.

В отличие от одинокой, тяжелой работы, которую он вложил в их бизнес в Шанхае, в Бомбее Элиас застал своего старшего брата за роскошной жизнью. Абдулла роскошно развлекался в новом особняке на холмах за городом. Он вернулся из успешной поездки в Багдад и все больше времени проводил рядом с отцом. Дэвид часто обращался к нему за советом, а Абдулла стал играть более публичную роль, контролируя благотворительные пожертвования семьи. Он наметил амбициозные планы дальнейшего развития, в том числе строительство фабрик по производству индийского текстиля. Он общался с британскими бизнесменами и колониальными чиновниками.

После грандиозного бала с участием 300 британских гостей и представления итальянской оперы в его доме, газета Bombay Gazette поздравила Абдуллу и его семью «с их очевидным желанием вступить в союз с английским обществом в Бомбее».

Однажды ноябрьским днем 1864 года Дэвид Сассун прогулялся по садам своего особняка Сан-Суси, а затем удалился в спальню, чтобы написать ежедневные письма с наставлениями своим сыновьям, живущим в Гонконге, Шанхае, Бомбее и Лондоне. Он умер во сне в возрасте семидесяти двух лет. Его сыновья, разбросанные по всему миру, посетили поминальные службы и спустили до полупояса «Юнион Джек», развевающийся на кораблях Сассуна и перед складами Сассуна.

Согласно завещанию Дэвида, Абдулла стал новым председателем совета директоров, а Элиас — его заместителем. Недовольство Элиаса росло по мере того, как становилось ясным будущее. Абдулла предположил, что Элиас, семейный интроверт, будет рад поработать за кулисами. Он предложил, чтобы Элиас и его сын Джейкоб, двадцати трех лет, курировали Шанхай, Гонконг и порты Персидского залива в качестве бродячих менеджеров, повторяя многие из путешествий Элиаса, совершенных им двадцать лет назад. Когда Абдулла был готов отказаться от председательства, руководство Сассунами, разумеется, перешло бы к его собственному сыну. Элиас попытался поднять своих братьев на восстание против старшего брата, но Абдулла переубедил их, отправив в Лондон и пообещав щедрые доходы. Шанхай мог рассказать о том, как Элиас унаследовал деловую хватку своего отца. Но Абдулла обладал силой личности и властностью Дэвида.

Менее чем через три года после смерти отца, осенью в 1867 году Элиас объявил, что выходит из состава семейной компании и основывает собственную фирму. Его доля в наследстве отца составляла не менее 250 000 фунтов стерлингов — более 25 миллионов долларов в пересчете на сегодняшние деньги. Никто из других братьев не присоединился к нему. Все они решили остаться с Абдуллой. Абдулла сказал семье, что рассчитывает на то, что Элиас откроет в Шанхае небольшую торговую компанию — ничего такого, что могло бы помешать могущественной материнской фирме с ее международной репутацией. В сопровождении сына Джейкоба Элиас назвал свою новую компанию E. D. Sassoon & Co. и сел на корабль, чтобы отправиться в обратный путь в Шанхай. Китайцы, сбитые с толку, окрестили компанию Абдуллы «Старый Сассун», а компанию Элиаса — «Новый Сассун».

По мере того как «Новые Сассуны» разрастались, социальные контакты между Элиасом и его братьями прекратились. Они собирались на свадьбы и похороны, обменивались формальными поздравлениями с днем рождения, но не более того. Но оба они извлекли выгоду из своего самого крупного вложения и продукта, который закрепил их состояние и влияние: опиума.

* * *

Еще до Первой опиумной войны, за много лет до того, как Элиас отделился от братьев и основал собственную компанию, Сассуны делали деньги, занимаясь контрабандой опиума в Китай. Но они все еще были мелкими бизнесменами. Они не могли конкурировать с контрабандными операциями крупной британской компании Jardine, Matheson, которая использовала хорошо вооруженные клиперы и шхуны для сбора сундуков с опиумом в Индии, где он выращивался легально, а затем переправляла их к побережью Китая, чтобы доставить наркотик на продажу в Китай, где он был запрещен. Контрабанда опиума в Китай означала ускользание от пиратов и китайских патрулей или борьбу с ними, подкуп китайских чиновников и пробирание в Кантон и другие китайские порты. Контрабанда опиума приносила головокружительные прибыли — больше, чем торговля шелком, хлопком или текстилем. Даже вычитая расходы на доставку опиума и его распространение среди наркоманов в Китае, Джардин получал от 30 до 50 процентов прибыли с каждого сундука опиума. Во время одной поездки в 1832 году один капитан Джардин продал опиума на 200 000 долларов (в нынешних долларах) за четыре дня.

Несмотря на победу Великобритании в Опиумной войне, опиум по-прежнему технически незаконный в Китае. У мелких фирм, таких как Сассуны, не было другого выбора, кроме как полагаться на Джардина, который перевозил опиум и занимался его контрабандой. В 1851 году британские документы зафиксировали сорок два опиумных клипера, зарегистрированных на британские фирмы, занимающиеся торговлей опиумом, многие из них — на Джардина. Одиннадцать были зарегистрированы на американские компании. Только два были зарегистрированы на компанию David Sassoon Sons & Co.

Уильям Джардин злорадствовал, что в опиумный бизнес не допускаются «люди с небольшим капиталом». В бухгалтерских книгах за 1842 год, страницы которых осыпаются от старости, аккуратным почерком записано, как Жардин покупал опиум у Сассунов по низкой цене в Индии, получал огромные прибыли, продавая его в Китае, и постоянно давил на Сассунов. «Мы дали указания, чтобы ваш испорченный опиум был заменен свежим качественным препаратом», — писал Элиасу чиновник Джардина в Шанхае. В другом случае Jardine отказалась платить за опиум, купленный у Сассунов, который был доставлен в лепешках и прокипячен для проверки чистоты — «из-за плохого внешнего вида лепешек и плохого кипячения». Элиас строил прибыльный бизнес во всех областях, которые выбирал.

Но в самой прибыльной торговле Китая Сассуны контролировали не более 20 процентов опиумного рынка.

Все изменилось в 1857 году, через семь лет после того, как Элиас впервые высадился в Шанхае. Решив открыть для торговли весь Китай, а не только пять городов, и официально легализовать продажу опиума, Британия вторглась в страну.

Китай снова вступил в войну, которая стала известна как Вторая опиумная война. Объединенные британские и французские войска вошли в Пекин, разграбили и сожгли Летний дворец императора. Вскоре после этого цинское руководство Китая сдалось франко-британским экспедиционным силам, положив конец Второй опиумной войне и надеждам Китая переломить тенденцию иностранного господства в национальных делах. Европейские солдаты лишили Летний дворец ценностей; Британскому музею были переданы две латунные пластины, сорванные с двери во время грабежа. Из дворца была вывезена собака породы пекинес, которую подарили королеве Виктории.

Китай был вынужден отдать еще большую территорию — полуостров Коулун на юге Китая, который стал частью Гонконга. Продажа опиума была разрешена. Компания Jardine, Matheson & Co. выпустила пресс-релиз, в котором приветствовала победу Британии, заявив, что «употребление опиума — это не проклятие, а удобство и выгода для трудолюбивых китайцев».

Для Сассунов легализация изменила все. Продажа опиума превратилась из преступления в бизнес. Сыновья Дэвида, работавшие в Индии, Гонконге, Шанхае и Лондоне, поняли, что им больше не нужны вооруженные шхуны Джардина и сеть контрабандистов, чтобы доставить свой товар в Китай. Они могли покупать опиум в Индии, перевозить его коммерческими пароходами или на собственных судах, а на другом конце нанимать китайцев, чтобы те распространяли опиум для них. Они могли создать сквозную монополию.

Монопольная цепочка началась в Индии. Компания Jardine не производила свой собственный опиум. Она покупала опиум у индийских фермеров через местных индийских агентов. Сассуны решили обойти агентов и договориться напрямую с индийскими фермерами, одолжив им деньги на выращивание опиума в обмен на эксклюзивное право покупать урожай. Они искали фермеров, которые выращивали опиум Мальва, самый популярный в Китае. Когда Джардин решил применить эту стратегию и покупать опиум напрямую у фермеров, было уже слишком поздно. Сассуны заключили контракты на большую часть урожая. Они могли покупать опиум и хранить его до тех пор, пока не придет время продавать.

Далее речь шла о ценообразовании. Опиум закупался в Индии, а продавался в Шанхае. Помня о «соглядатае Джардина» в Гонконге и о том, как Джардин задерживал поставки опиума до тех пор, пока цены не вырастут, Элиас посоветовал братьям использовать хорошо налаженную семейную разведывательную сеть для обмена новостями о ценах на опиум, чтобы определить лучшее время для наводнения рынка. «Торговля опиумом приносит убытки по мере снижения цен», — гласило типичное письмо из офиса Sassoon в Калькутте в Гонконг. «У нас огромные запасы в Калькутте. Если мы продадим их сейчас, то понесем огромные убытки». Вместо этого Сассуны решили придержать опиум до повышения цен. Сассуны вложили деньги в новую технологию телеграфа, которая произвела революцию в коммуникациях между странами и континентами. Одними из первых телеграмм в Азии были закодированные сообщения из одного офиса Сассунов в другой, в которых обсуждалась цена на опиум — информация, которой они делились до того, как Джардин или любой другой конкурент мог ее получить. К концу XIX века Сассуны считались одними из ведущих экспертов в области телеграфных технологий, их приглашали выступать в Палате общин.

И наконец, настал черед дистрибуции. Jardine опиралась на свою давнюю репутацию, сеть контрабандистов и коррумпированных китайских чиновников. Но теперь, когда торговля опиумом была легализована, Элиас увидел более эффективный и дешевый способ найти клиентов. Он договорился с чаочжоу, китайским меньшинством, которое поселилось недалеко от побережья Китая, но имело связи на торговых путях по всему Китаю. В обмен на часть прибыли Чаочжоу продавали опиум Сассунов другим китайцам. Чтобы обойти Жардина и других дилеров, Сассуны иногда продавали свой опиум со скидкой или давали деньги в долг китайским опиумным магазинам. Чаочжоу получали огромную прибыль от сотрудничества с Сассунами. Один западный турист отметил растущее благосостояние «местных опиумщиков», которые выглядели «веселыми, респектабельными… и… очень вежливыми». Критики опиумной торговли ожидали, что ею будут заниматься гангстеры. Вместо этого она породила новый класс китайских бизнесменов: «Торговля ведется людьми высочайшей репутации, обладающими огромным капиталом, которые известны и почитаемы как купцы первого класса». Чаочжоу использовали деньги, вырученные от продажи опиума Сассунам, для инвестиций в банки и магазины.

Влияние всего этого на компанию Jardine было быстрым и разрушительным. С растущей тревогой руководители Jardine наблюдали за растущим успехом Sassoons. «Я не могу слишком сильно убедить вас в том, как важно внимательно следить за действиями [Сассунов] и спекулянтов, чья деятельность серьезно подрывает цены», — писал один из руководителей Jardine в Индии своему сотруднику. Тактика Сассунов позволяла им снижать цены на опиум и продавать его лекарство дешевле. «Меня удивляет, что грузоотправители находят цены, которые не могут не приносить убытков», — писал тот же руководитель. Падение цен становилось «разорительным» для Джардина. Торговля опиумом «полностью пошла псу под хвост», — писал другой руководитель. В одной партии опиума из Индии в Шанхай 10 сундуков были от Джардина против 42 от Сассунов. В другой партии 260 сундуков были от Сассунов и только 42 — от Джардина. К 1870-м годам, несмотря на разлад между Элиасом и его братьями, Сассуны контролировали 70 % опиума, поступающего в Китай.

В 1872 году, через тридцать три года после того, как Джардин подговорил Британию вторгнуться в Китай, чтобы защитить свой опиумный бизнес, компания полностью отказалась от торговли опиумом. Джардин продолжал получать огромные прибыли от торговли хлопком, недвижимостью, шахтами и судоходством. Но опиум и прибыль, которая обеспечила первоначальный успех Джардина, теперь принадлежали Сассунам. Также, как и власть и доступ к ней. Британское колониальное правительство в Индии полагалось на налоги от продажи опиума, чтобы поддерживать себя. Теперь британский вице-король вежливо попросил Абдуллу Сассуна, старшего сына Дэвида и избранного преемника, предоставить «хорошую информацию… [о] перспективах торговли опиумом на следующие 12 месяцев», добавив: «Я не знаю никого, кто мог бы предоставить ее лучше». Через несколько лет британцы попросили Абдуллу войти в состав законодательного собрания Индии. Вскоре после этого они пожаловали ему рыцарское звание, и он стал сэром Альбертом Сассуном.

Страдания китайских опиумных наркоманов редко становились предметом обсуждения. Письма, телеграммы или бухгалтерские книги Сассунов. Сассуны знали, какой урон опиум наносит здоровью китайских рабочих. Продавцы опиума «развратили, деградировали и уничтожили моральное существо» китайцев, «и каждый час приносит новые жертвы», — писал британский чиновник в Гонконге в 1844 году. В какой-то момент офис Элиаса в Шанхае написал в офис Сассуна в Калькутте, что ему необходимо уволить самого высокопоставленного китайского служащего, потому что он стал «бесполезным» после чрезмерного курения опиума. Протестантские миссионеры в Китае собрали данные, доказывающие вред наркотика, и создали Антиопиумную лигу, в которую вошли ведущие врачи Шанхая. В 1875 году в Сан-Франциско, опасаясь распространения опиума среди китайских железнодорожников-иммигрантов, был принят первый американский закон о борьбе с наркотиками, согласно которому посещение опиумных притонов считалось преступлением.

Зигфрид Сассун, один из ведущих британских писателей начала XX века, отдалился от семьи и ее «чудовищного богатства».

«Они заработали на Востоке грязной торговлей, миллионами и миллионами монет», — писал он. Под давлением групп, выступавших против опиума, британское правительство в 1893 году создало в Индии Королевскую опиумную комиссию.

Выступая перед комиссией, представители Сассунов настаивали на том, что при умеренном употреблении опиум безопасен. Это было «просто развлечение для высших классов», — заявил один из руководителей Сассуна, а другой добавил, что «при умеренном употреблении опиум очень полезен». Подобно тому, как европейцы баловались алкоголем, китайцы инстинктивно тянулись к опиуму. Действительно, «китайцы, которые курили или употребляли опиум, вели себя лучше, были спокойнее и гораздо благоразумнее, чем те, кто пристрастился к алкогольным напиткам», — заявляли Сассуны.

Сассуны активно боролись против любых попыток ограничить или запретить торговлю опиумом. Решающую роль в их успехе сыграло растущее влияние семьи в британской политике и в Букингемском дворце. В 1858 году S.

D. Сассун, работавший со своим братом Элиасом в Шанхае, был отправлен их отцом в Лондон, чтобы открыть офис для семьи Сассун. С. Д. ухватился за эту возможность. Он ненавидел летнюю влажность и жару в Шанхае, и ему, как ни странно, разрешили взять с собой жену и маленького сына. Семья уехала в Англию. С. Д. открыл офис на Фенчерч-стрит в Лондоне, шумном финансовом эквиваленте Уолл-стрит, и купил старый королевский замок в Эшли-парке в Кенте. В Багдаде Сассунов готовили к роли наси, советника королей и финансового помощника правительства. Семья хорошо понимала взаимодействие политиков, королевской власти и бизнеса, сделки и союзы, заключаемые на садовых вечеринках и ужинах в богатых поместьях. Вскоре к С. Д. присоединились два его младших брата, чтобы они могли купить недвижимость на и начать развлекать британскую аристократию. В письмах от брата к брату меньше внимания уделялось ценам на хлопок и опиум, а больше — ужинам с королевскими особами. Лондонские братья отправляли в Индию газетные вырезки, хвастаясь своим растущим доступом и обмениваясь советами по светскому этикету и социальному восхождению. Когда британские аристократы посещали Индию, братья убеждали друг друга приглашать их на балы в семейный особняк. «Это добавит славы нашей семье. Пошлите сообщение в прессу, чтобы они написали об этом в газете».

Главной целью был самый важный человек в Британии — сын Королевы Виктория и ее наследник Эдуард, принц Уэльский, известный в народе как «Берти». Прежде чем стать королем в 1901 году в возрасте пятидесяти девяти лет, Берти был законным наследником дольше, чем любой из его предшественников. В социальном плане он отличался более широкими взглядами и космополитизмом, чем многие другие королевские особы, и подружился с несколькими видными и богатыми евреями, включая Ротшильдов. Ему также нужны были деньги, чтобы поддерживать распутную жизнь. Берти любил азартные игры, охоту и яхтинг. Он содержал целую вереницу любовниц, включая актрис и певиц, и заваливал их дорогими подарками. Сплетни ходили о его долгах.

Братья Сассун начали заводить романы с наследником британского престола на домашних вечеринках и скачках, устраиваемых Ротшильдами. Один из братьев, Рубен, стал сопровождать полноватого принца во время его месячного «лечения», чтобы сбросить вес в Чехии. Семья запасалась любимыми продуктами Берти и засиживалась допоздна, играя в бридж, танцуя шотландский рил и куря сигары.

Самое главное, они помогали покрывать его игорные долги, в том числе давали ему советы по выбору акций и предоставляли возможность «пролететь» на опиуме — купить акции опиума в Индии, а затем получить прибыль, когда он продавался в Шанхае. Семья принесла Берти столько денег, что он шутил, что должен назначить Рубена Сассуна — своего компаньона по похудению — канцлером казначейства, секретарем казначейства Великобритании.

Когда Берти посетил Индию, Альберт устроил для принца вечеринку в особняке Сан-Суси, который он унаследовал от отца. «Это будет стоить нам много денег, но добавит славы семье», — писал Альберт своим братьям в Лондон. После отъезда Берти Альберт заказал колоссальную конную статую, изображающую принца верхом на лошади. В основании статуи в резьбе на видном месте был изображен сын Альберта — Эдуард, названный в честь будущего короля.

Стремительное возвышение Сассунов также вызвало обратную реакцию. Многие богатые британские семьи были богаты землей, но бедны деньгами. Как британские аристократы внезапно прониклись симпатией к богатым американкам и их наследствам, так и они научились терпеть и даже приветствовать таких чужаков, как Ротшильды и Сассуны, которые могли позволить себе инвестировать в новые отрасли промышленности, устраивать изысканные вечеринки, развлекать короля, покупать и ремонтировать обветшавшие загородные поместья. «Что ни говори, евреи — соль умного общества и единственный интеллектуальный стимул», — заявил о Сассунах один лондонский писатель.

«Такое гуманизирующее влияние, как закваска модного сегодня Лондона, во многом исходит от еврейского элемента».

Но другие представители британской аристократии с презрением отнеслись к приезду этих новичков и в частном порядке обменивались антисемитскими ругательствами, даже когда присоединялись к Сассунам за ужином. Один британский герцог отказался сдать Рубену Сассуну свой загородный дом, несмотря на тесные связи Рубена с королевской семьей, «по религиозным соображениям». Герцог сказал друзьям, что возьмет «более низкую арендную плату у более желанного арендатора». Когда принц Уэльский посетил скачки к северу от Лондона в компании нескольких Сассунов, кто-то из толпы выкрикнул: «Славься, король евреев».

«Мне интересно узнать о короле», — писал Уинстон Черчилль своей матери накануне коронации Берти в 1901 году. «Изменит ли она полностью его образ жизни? Продаст ли он своих лошадей и рассеет ли своих евреев, или Рубен Сассун будет закреплен среди драгоценностей короны и других регалий?»

Когда глава семьи Альберт Сассун решил переехать из Бомбея в Лондон на постоянное место жительства к своим братьям, в одной из британских газет появился лимерик, высмеивающий его как «енота», любящего золото:

Сэр Альберт Абдулла Сассун

ЭТОТ ИНДИЙСКИЙ УШАСТЫЙ ЕНОТ

КУПИЛ ПОМЕСТЬЕ ПОД НАЗВАНИЕМ «ВОРОТА КОРОЛЕВЫ»

и въедет в него в июне.

Сассуны, собирающие рыцарские ордена и королевские приглашения, наслаждающиеся ужином и лечением от лишнего веса с наследником британского престола, считали себя британцами. Китайцы, видя, что деловые интересы Сассунов продвигаются под Юнион Джеком, считали Сассунов британцами. Но многие британцы считали Сассунов евреями.

Тем не менее, интересы Сассунов и их союзников в Лондоне объединились, чтобы торговля опиумом продолжала процветать. В 1891 году британский парламент под давлением общественности принял закон о прекращении торговли. Используя свои политические и социальные связи, Сассуны смогли отсрочить его реализацию. В 1906 году парламент принял еще один закон, запрещающий продажу опиума в Китае. «Мы понесем огромные убытки, и к кому нам обращаться за компенсацией?» — писал представитель Сассунов. «Наши потери ежедневно увеличивается. Мы, британские купцы, имеем право на поддержку нашего правительства в законном ведении нашей торговли». Продажа опиума продолжалась. В 1909 году в Шанхае была созвана международная конференция по запрету опиума. Три года спустя десятки стран, включая США, подписали международное соглашение о запрете торговли опиумом. Представители двух компаний Sassoon совместно писали, что запрет приведет к «огромным убыткам». Тем не менее, запрет вступил в силу. «Теперь запрет стал свершившимся фактом», — сокрушались Сассуны. — «Обращение с опиумом стало „уголовным преступлением“».

Взгляд Сассунов на торговлю опиумом в самом благоприятном свете совпадал с тем, который впоследствии заняли предприниматели, торгующие табаком и алкоголем. Они знали о его вредных последствиях, но их задачей было зарабатывать деньги, а не запрещать пороки. Опиум был легальным. Британское правительство в Индии облагало его налогами. Китайские бизнесмены сотрудничали с Сассунами для его распространения.

Однако стремление Сассунов торговать опиумом и десятилетиями противостоять попыткам запретить его отражало расизм, лежавший в основе колониального взгляда на Китай. Читая письма Сассунов об опиуме, трудно избавиться от убеждения, что Сассуны, как и другие британские купцы и чиновники, относились к китайцам снисходительно и поэтому дистанцировались от разрушительных последствий опиумной зависимости. Сассуны сами избегали наркотика, и они, как и многие англичане в Шанхае, ругали и упрекали всех западных людей, которых видели употребляющими его, особенно если те приобретали бледно-желтый цвет наркомана.

Миллионы китайцев страдали от последствий опиумной зависимости, а широкое распространение опиума в сочетании с множеством других факторов ослабило способность императора ответить на вторжения Запада. Один китайский поэт оплакивал след опиума от цветущего красного мака в индийской пустыне до зеленого дыма, витавшего над курильщиками опиума:

Жаркие индийские пустыни выдыхают ядовитые миазмы, жарят червей из песчаного золота;

Черные вороны срывают плоть с костей трупов, клюют жир, с которого капает кровь;

В связи с этим распускаются кроваво-красные маки,

они превращаются в пасту тоски.

Зеленоватый дым появляется, когда пасту размалывают на куски, он вытягивает золото и деньги из страны.

Жизнеспособность района исчезает с каждым днем…

После того как опиум был запрещен, Сассуны вложили свои деньги в недвижимость и фабрики, сколотив еще большее состояние. Придя к власти в 1949 году, коммунисты конфисковали деловую документацию компаний Сассуна в Шанхае. В 1980-х годах китайское правительство разрешило двум китайским экономистам провести детальное расследование и учет многочисленных активов Сассунов за столетие их бизнеса. Китайцы обнаружили, что прибыль от продажи опиума принесла Сассунам 140 миллионов «лианов» (общее название китайской валюты XIX века) — эквивалент 2,7 миллиарда долларов в долларах 2018 года. Затем они вложили эти деньги в шанхайскую недвижимость, акции и компании, чтобы увеличить свою прибыль более чем в два раза, до эквивалента 5,6 миллиарда долларов. Как заметил французский писатель Оноре де Бальзак, размышляя о таких баронах-разбойниках XIX века, как Сассуны: за каждым большим состоянием скрывается преступление.

3. Лаура и Элли

Лаура и Элли Кадори

Всего за одно поколение Дэвид Сассун и его сыновья прошли путь от беженцев, бежавших из Багдада, до вершины британского бизнеса и общества. Они заседали в законодательном собрании колониальной Индии и консультировали британское колониальное правительство. Они общались с королем в своих домах и навещали его в Виндзорском замке. Они были первооткрывателями многих инструментов современного капитализма и применяли их безжалостно, внедряя пароходы, телеграф и современные банки. В их лондонской штаб-квартире был целый этаж переводчиков, которые переводили коносаменты, контракты, страховые полисы и деловые запросы, поступавшие на иврите, арабском, персидском, китайском и хиндустани. Вынужденный открыть Шанхай для иностранных торговцев, китайский император надеялся ограничить их влияние и в конце концов вытеснить их. Вместо этого Сассуны продолжали расширяться и начали менять Китай и представления китайцев о бизнесе. «Имя Сассуна в Европе известно меньше, чем имя Ротшильда, — пишет новая шанхайская англоязычная газета The North-China Herald, написанный в 1881 году, но среди китайских купцов, „Это имя, с которым можно колдовать“.

По мере того как распространялась информация об успехе Сассунов и других магнатов, другие иностранные бизнесмены из Великобритании, США и Европы начали прибывать, чтобы воспользоваться этой новой возможностью.

Самое поразительное нововведение Дэвида Сассуна — создание школ Сассуна для ежегодного привлечения новых сотрудников в семейную фирму — также таило в себе опасность. По мере того как распространялись слухи о деньгах, которые можно было заработать в Китае, росли и амбиции бедных багдадцев, стекавшихся на работу к Сассунам. Сассуны чеканили деньги. Но у них были и конкуренты.

Рима Кадури узнала о школах Сассуна, когда ее семью постигла финансовая катастрофа. Она и ее муж, Салих, жили в Багдаде неплохо — не так богато, как их дальние родственники Сассуны, но, тем не менее, комфортно. Салих был „торговым фермером“ — багдадский эквивалент торгового банкира. В сельской местности вокруг Багдада отары овец служили залогом при заключении деловых сделок. Кочевники следили за овцами, а Салих выступал в роли банкира и посредника, предоставляя кредит, а овцы служили залогом. У Кадури было семеро детей — шесть сыновей и дочь. Шестерых мальчиков они отдали в частную школу при парижской еврейской организации, где мальчики научились читать и писать на английском, иврите и французском языках. В 1876 году, когда его дети были еще подростками, Салих умер, оставив Риму содержать их в одиночку. Никто не был достаточно взрослым, чтобы взять на себя управление семейным бизнесом. Рима слышала, что Сассуны, открыв новые предприятия в Индии и Китае, предоставят обучение, стажировку и работу. Хотя мальчики были еще подростками, для них это была прекрасная возможность, ведь они могли посылать деньги обратно, чтобы поддержать свою овдовевшую мать. Сассуны, конечно, будут рады им. Их обучение бизнесу и языкам сделает их ценными. Их вера поможет им быть рядом. Рима решила отправить четырех своих сыновей в Индию, чтобы они работали на Сассунов. Самому младшему, Элли, было пятнадцать. Сассуны приняли его: родственник семьи из Багдада, переживающий трудные времена; подросток с деловым складом ума; должность обеспечена; благодарность и преданность гарантированы.

Путешествие Элли из Багдада и траектория его жизни не могли быть более непохожими на Дэвида Сассуна. Их отличало несколько факторов. Дэвиду было тридцать семь, когда он бежал из Багдада, он был мужем и отцом, наследником огромного состояния и готовился возглавить свою семью, еврейскую общину и бизнес, простиравшийся по всему Ближнему Востоку. Элли было пятнадцать лет. Он говорил по-английски и по-французски, но у него не было связей и контактов Сассунов, а также уважения и почтения, которыми они пользовались. Элли должен был вырасти в Китае и там же сделать свой самый важный выбор в бизнесе и семье. В отличие от Сассунов, которые несли мантию успеха и авторитета с собой от Багдада до Бомбея и Шанхая, Элли был человеком, сделавшим себя сам, с той неуверенностью в себе, которую многие self-made men скрывают. Если Дэвид чувствовал себя чужаком, то положение Элли было еще более шатким. Оказавшись в Китае, Элли пришлось создавать альянсы и связи с другими иммигрантами и китайцами. Его решительность и ловкость произвели впечатление на многих китайцев, которые увидели в его голоде и борьбе с британским истеблишментом часть своей собственной борьбы и стремлений. Он свяжет судьбу своей семьи с Китаем и, работая в тени Сассунов, будет подниматься, пока однажды его семья не превзойдет их.

После недолгого пребывания в Бомбее, где он проходил практику в школе Сассуна и изучал основы торговли джутом, кофе и текстилем, Элли получил работу клерка в Гонконге, работая на Э. Д. Сассуна — все еще новое предприятие, основанное отступником Элиасом, который порвал с семьей и ушел в самостоятельную жизнь. Сначала Элли пришлось получить „пропуск“ — проездной документ, который позволял ему путешествовать по Британской империи, Индии и Китаю. Он прибыл в Гонконг 20 мая 1880 года и отчитался перед Э. Сассуна в оживленной штаб-квартире на набережной. К 1880 году — почти через четыре десятилетия после Первой опиумной войны, когда британская власть прочно укрепилась в Гонконге и Международном поселении Шанхай — Гонконг кипел амбициями. Штаб-квартира Сассунов выходила на оживленную набережную; семья уже входила в число ведущих торговцев города. Элли получал жалованье в тридцать семь рупий в месяц, половину которого он отсылал матери в Багдад.

Элли хорошо училась, и вскоре ее отправили на север, в небольшие портовые города с заставами Сассунов вдоль китайского побережья, и в итоге она оказалась в небольшом поселке Вэйхайвэй, в трех днях плавания от Шанхая, где у Сассунов был склад. В восемнадцать лет Элли переехала в большой дом с садом, видом на гавань и должностью „Клерк номер три“. Далее ее ждала прибыльная должность в Шанхае.

Вэйхайвэй, как и многие другие китайские города, страдал от антисанитарии и постоянных вспышек болезней. Вскоре после прибытия Элли разразилась эпидемия бубонной чумы. Начальство Элли было в отпуске и посещало другие заставы. Временно возглавив склад, Элли взяла со склада бочку с дезинфицирующим средством и облила здание, чтобы отогнать блох и крыс, распространявших болезнь. Когда рядом со складом начали умирать люди, Элли предложила дезинфицирующее средство китайским служащим. С теми, кто не мог заплатить, он договорился, что оплата будет произведена позже.

Когда вернулись старшие менеджеры, они отчитали Элли за использование дезинфицирующего средства без разрешения. Чума или не чума, но он раздал продукцию, принадлежащую Сассунам. Его вызвали в головной офис Сассунов в Шанхае, где он стал горячо спорить. Кузен Сассуна, отвечавший за это, посоветовал ему не горячиться. Если Элли пообещает „исправиться“, инцидент будет забыт.

„Если вы так цените жизнь, если вы не цените человечество, я ухожу в отставку прямо сейчас“, — ответил Элли. Эта история вошла в семейную историю, потому что в ней отразилось то, каким Элли видел себя: принципиальным, упрямым человеком, выступающим против глупости и недальновидности других. Не менее вероятно, что молодой и амбициозный Элли, очарованный возможностями, открывавшимися перед ним в Китае, просто устал работать на властных Сассунов и решил, что настало время вырваться на свободу. Оглядываясь на состояние, которое впоследствии сколотили Кадури, сын Элли Лоуренс шутил, что семья должна отметить уход Элли от Сассонов надписью „бочка дезинфицирующего средства“ на фамильном гербе Кадури.

* * *

Покинув офис Сассунов в Шанхае, Элли отправился в Гонконг, чтобы обратиться за помощью к своему старшему брату Мозесу, которого мать тоже отправила из Багдада в поисках работы у Сассунов. Моисей дал брату 500 гонконгских долларов и предупредил: „Больше ко мне не возвращайся“.

Элли отвезла его 500 долларов в лучший отель города — „Гонконг“.

— Четырехэтажный дом, увенчанный богато украшенным куполом и обсерваторией. Внутри находились просторный внутренний двор, бар и бильярдная, а также парадная лестница, которая вела в комнаты для гостей. Вдоль трех сторон отеля тянулась крытая веранда, защищавшая гостей от жары. На веранде ежедневно собирались брокеры и трейдеры Гонконга, чтобы обменяться финансовыми советами, прорекламировать акции и купить доли в компаниях — предтеча официальной фондовой биржи. Имя Дэвида Сассуна открывало двери и привлекало торговцев. А вот Элли Кадури — нет. Опасаясь, что его имя звучит слишком „по-иностранному“, Элли взял себе псевдоним: Э. С. Келли. У „Э. С. Келли“, рассуждал он, было больше шансов в бизнесе, чем у „Элеазера Сайласа Кадури“ из Багдада с его густым багдадским акцентом и всего 500 долларами за имя. Веранда оказалась отличной площадкой для молодого аутсайдера, такой как Элли Кадури, заводил связи. Вместе с двумя другими трейдерами Элли создал брокерскую компанию Benjamin, Kelly & Potts. Теперь он мог покупать доли в компаниях, основываясь на информации, полученной от других брокеров, и выявлять возможности для раннего инвестирования. Работа под псевдонимом делала его скрытным, позволяя не выдавать себя, пока он не был готов публично объявить о своих инвестициях. В марте 1891 года, в возрасте двадцати пяти лет, он купил свои первые акции в компании, владевшей отелем, который он посещал каждое утро.

Более скромное происхождение Элли и стесненные обстоятельства не позволили ему сколотить капитал, необходимый для участия в торговле опиумом. Он был вынужден более диверсифицировать свой бизнес и создать более широкую сеть деловых партнеров, чем британские торговцы, прибывавшие из Лондона в поисках своего состояния, или даже Сассуны. Он стал биржевым маклером, приобрел доли в десятках компаний и работал за кулисами с партнерами и владельцами, накапливая влияние и власть по мере продвижения — стратегия, которую американский инвестор Уоррен Баффетт усовершенствовал столетие спустя. Неизменно вежливый и корректный на публике, Элли мог быть упрямым и безжалостным в зале заседаний совета директоров, выдавливая партнеров и используя преимущества финансовых неурядиц для захвата контроля.

В погоне за бизнесом Элли начала преодолевать социальные барьеры, которые в то время было почти неслыханно. Население Гонконга в подавляющем большинстве состояло из китайцев, но это была британская колония, и к китайцам относились как к гражданам второго сорта. Они могли жить только в определенных кварталах, и им было запрещено посещать живописный пик Виктория, возвышающийся над центром города. Мелкие преступления наказывались публичной поркой. Это не помешало Элли подружиться с самым богатым местным бизнесменом Гонконга — Робертом Хотунгом. Хотунг был евразийским магнатом, чей отец был голландцем, а мать — китаянкой. Он выучил английский язык и работал компрадором у Джардина, заключая деловые сделки с китайцами и накапливая собственные инвестиции. Он идентифицировал себя как китаец, и к тому времени, когда Элли вернулась в Гонконг и занялась покупкой акций начинающих компаний, Хотунг был одним из самых богатых китайцев в городе. Они начали вкладывать деньги в новые, инновационные компании, которые в конце XIX века меняли жизнь и приводили к модернизации. Они приобрели долю в зарождающейся электрической компании Гонконга, акции отелей, привлекавших иностранных бизнесменов и путешественников, и часть владелец механизированного трамвая, который поднимался на Пик, самую высокую гору Гонконга, с видом на гавань, вытесняя кули, которые перевозили британские семьи в креслах-седлах в пекло.

Отношения между Элли и Хотунгом продолжались на протяжении многих поколений. Спустя годы Хотунг с нежностью писал детям Элли, что видел, как они растут. Это была близость с китайцами, с которой никто из семьи Сассун не мог сравниться.

* * *

ПОСЛЕ ДВУХ ДЕСЯТИЛЕТИЙ колес и сделок Элли, в возрасте тридцати двух лет, начала задумываться о замужестве. Сассуны, по указанию отца, женились на женщинах из зажиточных багдадских семей, обычно оставляя их в Бомбее воспитывать детей, пока они переезжали из Шанхая в Гонконг и далее в Лондон. Другие британские и иностранные авантюристы, высаживающиеся в Китае, встречались с шанхайскими „певчими птицами“ — китайскими проститутками, которые зазывали мужчин на пристани. Брат Элли, Эллис, так и не женился, но, как оказалось, имел ряд связей с китайскими женщинами. Когда он умер, Эллис оставил дом и деньги в доверительное управление, чтобы содержать китаянку и ее дочерей. Несколько других китаянок заявили, что он обещал им имущество и драгоценности.

Все это не устраивало Элли. Он отплыл в Англию, чтобы узнать, как налаживает деловые партнерские отношения с богатыми евреями и знакомится с Фредериком Мокаттой, лидером лондонской еврейской общины. Мокатта пригласил Элли к себе домой, чтобы познакомить со своей племянницей Лаурой.

Лаура была всем тем, чем не была Элли. Она была образованной британской аристократкой. Ее семья принадлежала к „кузенам“ — группе богатых еврейских семей, которые обосновались в Англии на протяжении сотен лет. Мокатты были изгнаны из Испании инквизицией в 1492 году и поселились сначала в Голландии, а затем переехали в Лондон после того, как Оливер Кромвель разрешил евреям вернуться в Англию. Они разбогатели на золотой и серебряной бирже Лондона, и Фредерик Мокатта занялся филантропией, основав школы и библиотеки в лондонском Ист-Энде, где проживало большинство бедных евреев. Элли влюбился в Лауру. Она считалась скромной и приближалась к сорока годам, давно вышла замуж и была на несколько лет старше Элли. Она путешествовала в Индию с кузеном, что было необычно для женщин того времени, а ее мать недавно умерла.

Скорее всего, Лауре предстояла жизнь богатой незамужней женщины, занимающейся благотворительностью и помогающей лондонским беднякам.

Но Элли был сражен наповал. Он отложил свое возвращение в Китай и через несколько месяцев сделал предложение. В те времена, когда браки по расчету были верным путем к успеху в бизнесе, Элли не мог придумать ничего лучше: он женился на представительнице известной богатой семьи в Лондоне, чтобы дополнить свои растущие инвестиции в Китае. Но если Элли рассчитывал только на это, он ошибся в выборе жены. Какими бы ни были его мотивы, в итоге он получил брак, который был гораздо более партнерским, чем многие другие браки того времени. Лора дала Элли возможность войти в мир лондонского общества.

Они воспитывали своих двух мальчиков как британцев, начиная с имен — Лоренс и Хорас — и заканчивая школой-интернатом и особняком, который они купят в Лондоне. Но Лора также не собиралась довольствоваться жизнью праздных богачей, помогающих время от времени благотворительным обедом. Большинство китайских авантюристов оставляли своих жен в Англии — Китай был слишком неприятен. Но Лора любила путешествовать и жаждала перемен после смерти матери. Когда Элли объявил, что возвращается в Китай, чтобы найти новые возможности для бизнеса, Лора решила, что поедет с ним.

* * *

Когда они с новым мужем приехали в Гонконг, было „очень жарко“, призналась Лаура в своем дневнике. Когда жара спала, они погрузились в „ужасный влажный туман“. Они с Элли переехали в дом на полпути к Пику — горе, возвышающейся над центром Гонконга и предназначенной для европейцев и других иностранцев. Там они могли спастись от жары и влажности. Вскоре после приезда Лоры тайфун оторвал часть веранды Кадори и обрушил ее на оранжерею в саду внизу. Соседний дом, возвышающийся над землей на четырехфутовых колоннах, сорвало с фундамента. Через гавань в Коулуне Элли и Лора могли наблюдать, как рабочие подбирают трупы. „Поначалу моей матери было трудно жить в Гонконге, он сильно отличался от атмосферы, к которой она привыкла в Лондоне“, — много лет спустя с горечью заметил ее сын Лоуренс. Ее дядя пожертвовал значительные суммы на помощь бедным еврейским иммигрантам, населявшим Восточный Лондон — аналог нью-йоркского Нижнего Ист-Сайда. Здесь, в Гонконге, бедность и катастрофы были еще страшнее. Многие потребности были одинаковыми. Получателями помощи были бы не евреи. Это будут китайцы.

В Лондоне Лора считалась частью британского высшего класса, богатство и социальные связи ее семьи облегчали ей путь. В Гонконге все было не так. Колония была „снобистским“ местом, вспоминал ее сын Лоуренс много лет спустя. Статус здесь буквально складывался из слоев.

На вершине Пика располагался летний особняк губернатора. „По мере того как вы спускались вниз, социальные слои соответственно уменьшались“, — вспоминал Лоуренс. „Вся атмосфера с точки зрения любого человека, приехавшего из Англии и имевшего хоть какое-то положение, была удивительной. Поначалу они не могли понять, что происходит“.

Когда Лора пыталась завести друзей, ей пришлось приспосабливаться к обычаям гонконгского высшего общества. Например, никто не стал бы общаться с Лорой, пока она не предъявила бы визитную карточку, похожую на визитку, в их доме. Ей даже приходилось загибать уголок карточки, чтобы показать, что она оставила ее сама, а не просто прислала со слугой или извозчиком. Пока долгожительница не обронила в ответ одну из своих карточек, тем самым признав ее существование, протокол запрещал Лоре посещать их снова.

В отличие от Шанхая, который ощущался как граница, Гонконг был британской колонией с королевским губернатором, гражданской службой и сопутствующим наложением протокола, послеобеденных чаев и острого понимания класса и акцентов. По словам посетителей, он был более британским, чем Британия. Дамы в Гонконге „вели малоответственную жизнь, разъезжая по вагонам и раздавая косяки визитных карточек, договариваясь о тиффине (обеде) на следующий день, сплетничая о растущих ценах на устриц и фазанов“, — писал протестантский миссионер. „Некоторые из дам, несомненно, были веселы и безответственны, но в жаркие дни в своих обтягивающих платьях они обычно выглядели изможденными и слегка запыхавшимися“. Обильная еда усиливала их дискомфорт. Британцы не сделали никаких уступок ни жаре Гонконга, ни местной кухне. Ужин начинался в семь часов, как и в Лондоне, с хереса, затем следовали суп, рыба, два мясных блюда, сыры и салаты. Затем шли десерты и фрукты, которые запивались бокалами вина и портвейна.

В течение четырех лет у Лауры родилось трое детей. Один ребенок, Виктор, умер в пять месяцев. В 1901 году Элли отбросил притворство „Келли“ и с гордостью переименовал свою компанию в „Элли Кадури и сыновья“. Он принял герб и девиз, позаимствованный у семьи Лауры, богатой семьи Мокаттас: „Прилепиться и процветать“.

* * *

Лора была полна решимости не задыхаться от предписанной колониальной жизни Гонконга. Ее семья активно занималась благотворительностью в Лондоне, а двоюродные братья Элли Сассуны строили и поддерживали синагоги и школы в Индии и на Ближнем Востоке. Теперь она вместе с Элли начала поддерживать новаторское дело: школы для девочек. Супруги договорились построить в Багдаде школу для девочек, названную в честь Лоры. Элли договорился со своими связями в Багдаде о покупке земли и оплате строительства; Лора, свободно пишущая по-французски, договорилась с их женами о стипендиях для учениц и об организации мероприятий.

По мнению Лауры, образование девочек имеет решающее значение для модернизации Багдада, так же как образование и библиотеки сыграли решающую роль в улучшении перспектив бедных еврейских иммигрантов в лондонском Ист-Энде. Учителя новой школы боролись с детскими браками и добились повышения возраста невест, окончивших школу. Кадори поддержали создание при школе библиотеки, которой женщины могли пользоваться и после ее окончания. В школу поступило более 700 девочек, в большинстве своем бедных и еврейских, хотя несколько родителей-мусульман, привлеченных прогрессивными идеями, также прислали своих дочерей. По мере развития багдадской школы Лора и Элли стали поддерживать усилия брата Элли, Эллиса, по открытию сети школ для бедных китайских учеников, которым обычно не давали образования в Гонконге и Кантоне. В этих школах преподавали арифметику, китайский и английский языки, и в итоге в них обучались 1000 учеников.

В поисках новых инвестиций Элли все чаще обращался в Шанхай и весь Китай. Лора, решив не оставаться в удушливом Гонконге, решила отправиться в путешествие вместе с ним, взяв с собой двух маленьких мальчиков, гувернантку и дюжину чемоданов. В течение следующих двух десятилетий Лора вела дневник своих впечатлений, который временами напоминает Кэтрин Хепберн в фильме „Африканская королева“.

Во время одного из первых путешествий она заметила, что все, включая Элли и мальчиков, не спали всю ночь от морской болезни. Ей удалось ее преодолеть. „Теперь я неплохой моряк“, — писала она, хотя непрекращающаяся жара все еще была проблемой. „С тех пор как мы покинули Гонконг, было очень жарко, но, к счастью, на сайте Шанхая дул приятный ветерок, хотя температура достигала 105 градусов“.

Запахи и грязь Китая потрясли ее. Улицы Пекина были „ужасно плохими, повсюду густая грязь. Грязные убогие лачуги, называемые базарами, выстроились по обе стороны широкой улицы“. Наряду с толкающимися толпами людей по улицам „прогуливались верблюды, перевозившие товары“.

Это были жалкие, неухоженные животные. Рикши мчались по ужасным дорогам с колеями и ямами на каждом шагу, их рикши виляли из стороны в сторону». На фоне нищеты Пекина и Шанхая лондонский Ист-Энд выглядел благородно. «Мы метались между грязными магазинами и ларьками, стоящими перед ними, каждую минуту ожидая, что нас выкинут, ведь у нас было очень мало лишней одежды, и нас должны были бросить среди этих грязных, немытых и часто совершенно голых детей», — продолжает она в своем дневнике. Британская пара, путешествовавшая с Лорой, хотела поспешить вернуться в отель. «Но меня поразила комичность всей этой сцены, и я бы ни за что не вернулась», — заявила Лора.

Чем больше она путешествовала, тем смелее становилась Лаура. «Я заметила парусник с двумя мужчинами пересекает наш корабль прямо напротив его носа», — писала она во время одного китайского путешествия из Гонконга в Шанхай. Она стояла на палубе и показывала семилетнему Лоуренсу пейзажи. «Прежде чем мы поняли, что происходит, наша лодка перевернулась на бок. Она опускалась все ниже и ниже». Лора схватила своего маленького мальчика. «Мы уцепились за поручни на высоком борту, и тут нас охватило ужасное чувство: где Элли, малыш Гораций и А Нин (няня малыша)? Что я могу сделать, чтобы спасти Лоуренса? Где мы все будем через минуту, если так будет продолжаться?» — пронеслось в моем мозгу, как вспышка молнии. Когда лодка накренилась и едва не опрокинулась, она застряла в грязи, а Лора и ее сын уцепились за высокий борт. Элли и медсестра, державшая на руках Горация, бросились на палубу, чтобы избежать столкновения с рекой. Медленно лодка выправилась и продолжила путь. «Конечно, на борту, как обычно, было несколько глупых людей, которые плакали и кричали, и их пришлось угощать бренди», — заметила Лора. В тот вечер многие женщины спали с четырьмя спасательными поясами, привязанными вокруг них. «Не могу понять, как некоторые люди могут быть такими глупыми», — написала Лора. Остаток пути он провел, спокойно зарисовывая достопримечательности, играя на пианино и подпевая пассажирам.

Путешествуя по Китаю, Лора видела, как медленно разрушается страна, когда другие страны, в том числе и Япония, вторгаются в нее и требуют территорий и торговых уступок. Как и Китай, Япония была шокирована появлением западных кораблей и доказательством превосходства западного оружия и технологий. В отличие от Китая, Япония отреагировала на это, отправив ученых и солдат по всему Западу, чтобы они учились у других стран, перевооружались и готовились к самостоятельной экспансии. В 1894 году Япония напала на Китай с севера и захватила иностранные концессии для себя.

Во время сентиментальной поездки в 1905 году в Чефу, один из городов, где Элли работала клерком у Сассунов «как бедный багдадский мальчик», Лора заметила пушки на всех кораблях, включая тот, на который они с Элли сели. Китайское правительство требовало, чтобы корабли были вооружены для защиты от японских рейдеров. Лора поднялась на палубу, и капитан показал ей, как «управлять» пушками в случае нападения японцев. «Мы услышали, что только что произошла битва, в которой япошки захватили 5 их [русских] кораблей, а некоторые потопили.

Балтийский флот, от которого ожидали таких чудес, был захвачен или потоплен япошками, а главные адмиралы взяты в плен». Поход Кадори закончился без происшествий, но это был зловещий знак подъема Японии.

Несколько месяцев спустя, находясь на борту другого корабля вместе со своей семьей, Лаура призналась в своем дневнике, что «есть определенные места.

Считается опасным, и если бы мы прибыли в эти места ночью, нам пришлось бы бросить якорь из-за плавающих мин». Тем не менее она покинула корабль в хорошем настроении, написав в капитанском журнале шутливый стих: «Так мы приятно прошли над волной / И не встретили ни одной мины, которая заставила бы нас чувствовать себя тяжело».

Лора наслаждалась вниманием, которое ее авантюрный дух привлекал к другим иностранцам. Разместившись среди пассажиров первого класса на корабле, пересекавшем Тихий океан, чтобы отдохнуть в Канаде, она встретила русских и японских чиновников, направлявшихся в Соединенные Штаты для обсуждения вопросов мира с президентом Теодором Рузвельтом, и побеседовала с ними о «военном вопросе». Она наслаждалась тем, как другие пассажиры «считали нас чудесами, прибывшими из такой далекой страны, как Китай, и хотели знать все подробности нашей жизни там».

Проезжая в конном экипаже по одной из улиц Шанхая в 1905 году, Лора увидела ужасные последствия русско-японской войны, которая перекинулась в прибрежные воды Китая: Раненые солдаты лежали на берегу, «ряды носилок, по 2–3 в ряд, и продолжались около мили, а на них лежали несчастные раненые русские, накрытые простыней, с искаженными мукой лицами, обращенными к кипящему солнцу: это была поистине мучительная сцена».

* * *

Через десяток лет после женитьбы на Лоре и налаживания жизни в Китае Элли разбогател настолько, что смог остепениться и прекратить свои бесконечные путешествия. Шанхай был хорошим местом для заработка, но не местом для воспитания семьи. Элли перевез Лору и двух их мальчиков в Лондон. Они купили дом рядом с семьей Лоры и записали мальчиков в элитную английскую подготовительную школу. Элли начала подыскивать загородный дом.

Их пребывание в Лондоне было недолгим. Элли и Лора едва успели обжиться в новом доме в Лондоне, как Элли получил письмо о том, что один из менеджеров его гонконгского бизнеса спекулировал деньгами компании и воровал ее средства. Его фирме грозили «серьезные убытки». Элли отправился обратно в Гонконг, чтобы вернуть все, что смог.

Оказалось, что проблема была гораздо серьезнее, чем один недобросовестный сотрудник. Элли расширил свои инвестиции в новую отрасль с огромным потенциалом — производство каучука — и начал скупать акции каучуковых компаний в Малайзии и других странах Юго-Восточной Азии. Эта отрасль переживала бум благодаря быстро развивающейся автомобильной промышленности в Европе и США, которой требовался каучук для производства шин. Когда в 1908 году Генри Форд начал массовое производство автомобилей модели Т, интерес к акциям каучуковых компаний резко возрос, поднимаясь от 20 до 30 % в неделю.

К сожалению, резкий рост цен на акции каучуковых компаний был классическим «пузырем», когда стоимость акций значительно превышает реальное положение дел в бизнесе. Когда американский спрос на каучук замедлился, рынок рухнул. Элли занимала деньги у одного из крупнейших гонконгских банков, Chartered Bank, чтобы купить акции малайзийских каучуковых компаний, используя их в качестве залога. Поскольку цены на акции упали, банк потребовал немедленного погашения кредитов, известных как «овердрафты». Вернувшись в Гонконг, Элли встретился со своими банкирами, чтобы договориться, но банкиры держались твердо. Они хотели вернуть свои деньги немедленно.

Элли вышла в небольшой парк перед банком в центре Гонконга и опустилась на скамейку, опустив голову.

К нему подошел усатый британец в жилете и галстуке и похлопал его по спине. Элли уже хорошо знали в городе. «Итак, юный Кадури, почему у вас такой несчастный вид?» Это был Томас Джексон, глава Гонконгского и Шанхайского банка, поддерживаемого Сассунами и уже ставшего главным банком в Азии.

«Ну, знаете, если бы все ваши интересы были связаны с каучуком, а каучук рухнул, и ваш банкир попросил выдать вам овердрафт, вы бы тоже выглядели жалко», — ответил Кадури.

«Разве вы не слышали, что есть еще один банк?» спросил Джексон. Он пригласил Элли встретиться с ним в его офисе.

Через несколько дней Элли получил новые кредиты от Гонконгского и Шанхайского банка и снова стал платежеспособным. У Джексона было для него и другое предложение. Более 300 каучуковых компаний в Малайзии заняли деньги у банка и теперь стояли на грани банкротства из-за падения цен на каучук. При поддержке и под давлением банка Кадури мог бы подумать о том, чтобы объединить их в несколько крупных компаний, сократив расходы и персонал? Конечно, он так и сделал.

Инвестиции в каучук стали для Элли не только финансовым, но и личным поворотом. До этого момента инвестиции Элли были направлены на будущее Китая и его модернизацию. Теперь же он понял, что может извлечь выгоду из кризиса, рискуя собственными деньгами ради гораздо большей прибыли. Для этого требовались определенная деловая хватка и терпение — инвестировать, когда все остальные спасают. Элли узнал кое-что о себе: когда он верит в план и доверяет своим инстинктам, он может пойти на большой риск и заставить его окупиться.

За несколько месяцев Элли Кадури превратился из биржевого маклера в финансиста, ликвидируя компании при поддержке Гонконгского и Шанхайского банка, создавая новые и инвестируя в самые перспективные. Действуя из Шанхая и Гонконга, он гарантировал займы и предоставлял ипотечные кредиты, чтобы спасти от банкротства многие резиновые компании. Некоторыми из них управляли богатые британские бизнесмены, которые вдруг обнаружили, что выполняют заказы этого иммигранта из Багдада. По мере того как цена на каучук восстанавливалась к 1912 году цены на акции взлетели до небес. Элли снова стал миллионером. Вернувшись в Лондон, Элли сказал Лоре, что будущее его бизнеса все больше зависит от Шанхая. Через год после того, как она решила, что навсегда покинула Китай, Лора переехала обратно, оставив двух мальчиков — Лоуренса и Хораса — в британской школе-интернате.

* * *

КРИЗИС С РУБРИКАМИ, сделавший Элли миллионером, оказался одной из искр, разжегших китайскую революцию 1911 года и свергнувших императора. С тех пор как британцы вторглись в Китай в ходе Первой опиумной войны, императорский двор в Пекине с трудом реагировал на происходящее. Фактическая британская аннексия части Шанхая и открытие других договорных портов привели к тому, что другие страны стали вторгаться в Китай и отрезать территории. Четырнадцать лет спустя Британия снова вторглась в Китай и заставила его уступить Коулун, южный полуостров через залив от Гонконга, обеспечив Британии контроль над одной из величайших естественных гаваней мира. Соединенные Штаты, завидуя уступкам, которые британцы выжимали из китайской империи, потребовали таких же благоприятных торговых прав, чтобы помочь купцам, плывущим из Новой Англии в Шанхай и на побережье Китая. За ними последовали французы, немцы и японцы со своими канонерскими лодками, солдатами и требованиями. Возбужденные успехом иностранных захватчиков и чувствуя слабость императора, китайские повстанцы бросили ему собственный вызов. В 1850 году в Китае вспыхнуло восстание тайпинов. Попытки реформировать китайское правительство и догнать Запад неоднократно пресекались консервативными императорами и их двором.

Китайские реформаторы начали думать, что проблема заключается не только вторжения империалистов, а в неспособности императора и китайского императорского правления эффективно реагировать на них.

«Как только европейская раса обнаружила наше внутреннее состояние, они мобилизовали свой национальный империализм, как муравьиные стаи прикрепляются к тому, что дорого и грязно, и как мириады стрел концентрируются на цели», — писал Лян Цичао-чай, один из самых влиятельных китайских мыслителей, выступая за масштабные реформы, которые позволят Китаю модернизироваться и изгнать иностранцев. Сунь Ятсен пошел еще дальше. Получив образование врача и частично получив образование за границей, Сунь все больше разочаровывался в отказе императора и его советников перенимать знания с технологически развитого Запада. Он призывал к свержению императора, установлению демократического, республиканского правительства и изгнанию империалистических европейцев и японцев.

Сунь заручился поддержкой многих богатых китайцев, в том числе коллеги Элли по бизнесу Роберта Хотунга. Хотунг получал огромные прибыли от работы с иностранцами. Он начал свою карьеру в бизнесе, работая в компании Jardine, и имел рабочие и выгодные отношения с Элли. Но он также считал себя китайцем, обычно носил на публике традиционный китайский шелковый халат и считал, что договоры, навязанные британцами после Опиумных войн, были несправедливыми. Он был богат и комфортен, а также националист и антиимпериалист.

Многие китайские банки и мелкие китайские инвесторы оказались втянуты в «резиновый пузырь». Когда цены на каучук упали, китайские банки волна за волной подавали заявления о банкротстве, приводя в ярость мелких вкладчиков, отчаянно пытавшихся спасти свои деньги. Половина китайских банков в Шанхае обанкротилась. Когда выяснилось, что местные китайские чиновники использовали государственные средства для спекуляций на каучуковых акциях и потеряли миллионы, император захватил контроль над растущей железнодорожной сетью Китая и объявил о планах продать ее иностранцам, чтобы выручить деньги.

Этот шаг возмутил не только китайских патриотов, но и местные власти и китайских бизнесменов, которые управляли растущей и прибыльной железнодорожной системой. Начались беспорядки, что заставило императора призвать армию для подавления протестов. 10 октября 1911 года революционные группы организовали восстание в Вучане (провинция Хубэй), которое положило начало целой серии восстаний и привело к падению династии Цин и созданию Китайской Республики. После многих неудачных попыток революционеры добились успеха. Сунь, который во время революции находился за границей, занимаясь сбором средств и организацией, вернулся и был назначен первым президентом Китайской Республики.

Многие британские бизнесмены в Шанхае насмехались над революцией, сидя в баре Long Bar в Шанхайском клубе на Бунде. Они приветствовали падение императора и ослабление Китая и в течение следующих нескольких лет заключали союзы с любым местным китайским военачальником или военным вождем, который мог бы принести пользу их бизнесу, поскольку центральная власть в Китае рушилась. Элли был более благосклонен. Он был одновременно и частью британского истеблишмента, и отстранен от него. Некоторые из его деловых партнеров, например Хотунг, были китайцами и поддерживали революцию. Путешествие Элли с Лаурой по Китаю познакомило его с масштабом проблем Китая и недовольство императорским правительством. Никто не мог отрицать, что Китай находился в отчаянном положении. В 1912 году, когда триумфальный Сунь Ятсен посетил Шанхай и был принят в особняке одного из руководителей компании Sassoon, Элли сохранил непредвзятость. Этот новый лидер Китая заинтриговал его.

Отчасти симпатия Элли к китайцам и их гнев по поводу иностранной оккупации проистекали из его собственной ситуации. В отличие от Дэвида Сассуна, ставшего британским подданным в 1853 году, и сыновей Сассуна, которые получали рыцарские звания в Лондоне и обедали с принцем Уэльским, Элли накануне Первой мировой войны был, по сути, человеком без страны. Согласно различным договорам, граждане Багдада, проживавшие в Китае, считались французскими подданными и находились под опекой французов.

Элли постоянно подавал документы на получение британского гражданства, ссылаясь на жену-британку, образование детей в британских школах-интернатах, успех в бизнесе на сайте и владение английским языком. Каждый раз он получал отказ. «Заявление должно быть отклонено, поскольку, если оно будет удовлетворено в данном случае, за ним последует бесчисленное множество других», — написал британский вице-консул в Гонконге в министерство иностранных дел.

Первая мировая война усилила чувство уязвимости Элли. К Германии в союзе против Великобритании, Франции и Соединенных Штатов присоединилась Османская Турецкая империя, правители Багдада. Накануне войны Лора и Элли отправились через Тихий океан в Канаду, где встретились со своими сыновьями-подростками, которые приплыли из Лондона через Атлантику на летние каникулы. Они планировали вернуться в Англию после каникул. Когда в августе 1914 года началась война, Кадоури не смогли продолжить запланированный путь в Англию — то ли из-за военных опасностей, то ли из-за вопросов о гражданстве, неясно. Кадоори пришлось занимать деньги у друзей и заказывать билеты обратно в Шанхай, где они записали мальчиков в местную англоязычную школу. «Никогда в жизни я так сильно не волновалась из-за паспортов», — написала Лаура в своем дневнике. — «Многие из моих друзей сочли это невыносимым и вернулись, не завершив запланированные поездки. Чиновники встречают при посадке в поезд и по прибытии на вокзал и в отель, задают множество совершенно ненужных вопросов и с огромным удовольствием продлевают мучения».

Британские чиновники обнаружили, что он, как и Элли, родился в Багдаде. После обычных вопросов о возрасте и т. д. они поинтересовались: «Какова ваша национальность?».

«Француз», — ответил он.

«Где вы родились?» — «В Багдаде».

«Где вы живете?» «Во Франции».

«О, я вижу, вы живете в Багдаде, который находится где-то во Франции».

Британское колониальное правительство в Гонконге издало постановление, не позволяющее небританским резидентам входить в советы директоров крупных британских компаний в Китае и Гонконге. Элли использовал деньги, вырученные от продажи каучука, для покупки акций компаний, которые делали ставку на будущее Шанхая: газовой компании, компании по освоению земель. Эти компании были привлекательны тем, что их владельцы имели глубокие связи с британским истеблишментом и Шанхайским муниципальным советом, который управлял повседневными делами Международного поселения. Новые правила гарантировали, что бизнес в Гонконге и Шанхае останется клубом британских джентльменов. Хотя его инвестиции росли, Элли было запрещено входить в советы директоров, где принимались решения.

* * *

ЭЛЛИ ЖЕНИЛСЯ на энергичной и уверенной в себе женщине. Лаура вдохновлялась новыми движениями суфражисток и эмансипации, которые начали зарождаться на берегах Шанхая. Местные газеты окрестили ее самой «эмансипированной» иностранкой в городе.

Когда в Китае появились автомобили, Лаура стала одной из первых женщин в Китае, которая управляла ими по дороге Бабблинг-Уэлл. Она выиграла «Чемпионат по стрельбе из женского пистолета». Подстегнутая стремлением Элли получить британское гражданство, а также желанием помочь облегчить бедность и страдания, которые она видела в Китае, Лора расширила свою благотворительную деятельность. Она посещала китайские детские дома и школы, собирала деньги для Шанхайского Красного Креста и побуждала других британских женщин делать то же самое. Она организовывала благотворительные мероприятия и базары, первые в Шанхае. «С утра до ночи она с удовольствием отдавала свои силы, способности и средства делу бедных и нуждающихся», — писала местная шанхайская газета. Один из еврейских друзей Кадори начал раздавать деньги. Китайцы, пострадавшие от наводнения, выстроились перед его особняком. Для западного человека, особенно сто лет спустя, такое поведение могло бы показаться худшим видом благородства (noblesse oblige). Но для Китая такие понятия о филантропии были в новинку. Китайские купцы давали деньги на поддержку своих кланов или деревень, когда наступали тяжелые времена. Они не давали денег незнакомым людям. Состоятельные китайцы обратили внимание на усилия Кадори и вскоре начали аналогичную деятельность, часто в партнерстве с западными людьми.

Лаура также начала добиваться расширения возможностей для женщин. Она лоббировала британские мужские клубы, чтобы они открыли свои двери для женщин, хотя бы в определенное время. Она с опаской смотрела на то, как относятся к женщинам в Азии, и вспоминала в своем дневнике, как во время поездки в Корею она увидела большой колокол, в который «звонили в 9 часов вечера, чтобы сообщить мужчинам, что пора идти домой, а женщинам — выходить на улицу, что они могли делать только после наступления темноты». В слишком многих обществах «женщины никогда не должны были на глаза никому, кроме своих мужей, и даже последние смотрели на них свысока». Образование девочек, по мнению Лоры, могло бы положить этому конец и гарантировать, что женщины в Китае и других странах больше не будут «содержаться в уединении и как заключенные».

Гораций и Лоуренс готовились к поступлению в университет в Англии. Элли была строгой, но Лора контролировала семейные дела. Лоуренс хотел поступить в Линкольнс-Инн и стать барристером в Англии. Гораций подумывал заняться сельским хозяйством и стать фермером-джентльменом, возможно, в Канаде, где семья любила отдыхать. «Вы бы удивились, если бы увидели наших мальчиков сейчас», — писала Лора в своем дневнике. «Удивительно, как быстро мальчики перерастают своих отцов». Осенью 1918 года семья провела шесть недель в Японии, занимаясь пешим туризмом и рыбалкой. Лора провела «много счастливых часов, делая наброски». Она с оптимизмом писала о предстоящих поездках, которым будут способствовать новые инновации, такие как путешествия на самолетах, «когда все будут летать на аэропланах, а расстояния, которые сейчас кажутся такими огромными, можно будет преодолевать за несколько дней».

Лора часто жаловалась Элли, что ей не хватает «постоянного дома». Элли купила особняк на самой фешенебельной улице Шанхая, Bubbling Well Road, названной так, — заметила Лора со свойственным ей сухим юмором, — «потому что в ней находится колодец с ужасно грязной водой с несколькими пузырьками на нем».

Через шесть недель после того, как семья вернулась в Шанхай из отпуска в Японии, в особняке на Бабблинг-Уэлл вспыхнул пожар.

Дорога, пока все спали. Огонь быстро распространился, задымив главную лестницу. Элли, спотыкаясь, вышел из своей спальни на втором этаже, прошел через холл в спальню Лоры и разбудил жену. Затем он пошел будить мальчиков. Их уже разбудили слуги, и они убежали. Когда дым сгустился, Элли выскочила на улицу, и семья собралась на веранде, подальше от пламени. Лора поняла, что гувернантка пропала и бросилась в дом на ее поиски. Когда приехала пожарная команда, они обнаружили Лауру лежащей у бельевого шкафа, задохнувшись от дыма. Гувернантка уже успела спастись.

На следующий день сотни людей посетили похороны Лоры на сайте, а через неделю — общегородскую поминальную службу. «Ее добродетели тем более редки и бесценны, что они проявились в век грубого материализма, когда погоня за богатством поглотила большинство мужчин и женщин, доведя их души почти до смерти», — писал один из поклонников. Элли собрала детей и отправилась в Англию. Тело Лоры они оставили похороненным на шанхайском кладбище.

Они не могли долго оставаться в стороне.

Часть 2. Короли Шанхая

4. Шанхайский восход

Элли Кадури и его сыновья, Лоуренс (слева) и Гораций

Китай упал, Шанхай вырос.

Через несколько месяцев после провозглашения его президентом новой Китайской Республики Сунь Ятсен был отстранен от власти и заменен могущественным генералом Юань Шикаем. В конце 1915 года генерал провозгласил себя императором, а через несколько месяцев отрекся от престола, оставив вакуум власти, который положил начало новому периоду правления военачальников в Китае. Генералы в разных частях страны управляли своими вотчинами с помощью террора и военной силы. Британцы, французы, американцы, немцы и японцы продолжали управлять своими сферами влияния, распространяя свой контроль почти на все крупные города Китая, кроме Пекина.

Представьте себе, что, несмотря на номинальную независимость ранней Америки, британцы все еще занимали Нью-Йорк, Бостон и Атланту, а осажденное американское правительство в Вашингтоне продолжало проигрывать сражения с восставшими коренными американцами на Западе и сепаратистами на Юге.

В Шанхае, напротив, было то, чего не хватало большей части Китая: стабильное правительство, способное защитить своих граждан. Международное поселение было основано в 1863 году, когда американская концессия — земли на берегу реки Хуанпу, прилегающие к Земле, контролируемые британцами, присоединились к Британскому поселению. Во главе этого все более приятного колониального анклава стояла группа из семи членов, состоящая из видных британских финансистов и промышленников, избранных британским деловым сообществом Шанхая, — Шанхайский муниципальный совет. (Французская концессия оставалась независимой и управлялась аналогичной группой иностранных бизнесменов). Шанхайский муниципальный совет контролировал строительство дорог, сбор мусора и уплату налогов. Он регулировал работу поставщиков газа, трамваев, рикш и проституции. В его ведении находилась полиция. Международное поселение было задумано лидерами бизнеса для создания стабильности, процветания и отсутствия государственного вмешательства, которых так жаждали иностранные капиталисты. Представители Сассунов, разумеется, были постоянными членами. Шанхай стал, по словам одного историка, «республикой купцов». Иностранные инвесторы стекались в город, привлеченные современными удобствами, низкими налогами и отсутствием регулирования, благоприятствующего бизнесу. Для амбициозных иностранных бизнесменов и финансистов Шанхай больше не пах канализацией, готовящейся едой и горящими благовониями. Он пах деньгами.

Повседневная жизнь была гораздо приятнее, чем в городе, на который Лора жаловалась в своем дневнике. Исчезли, по крайней мере там, где жили иностранцы, вонь болезней и грязь, драки, ощущение, что находишься на границе империи. Колоннады теперь украшали банки, торговые дома и официальные здания вдоль Бунда. Отсутствие канализации, так поразившее первых иностранных поселенцев, вид китайцев, таскающих людей на тачках, словно груз кирпичей, отсутствие нормального освещения и водопровода — все это было заменено новыми технологиями. На улицах, где жили иностранцы, появились трамваи, газовое освещение и водопровод. Виллы, построенные богатыми иностранцами на Bubbling Well Road, теперь простирались далеко за пределы популярного ипподрома. Тяготы Китая уступили место уюту колониализма. Число западных женщин в Шанхае — большинство из них сопровождали своих мужей — выросло с семи в 1850 году до более чем трех тысяч к 1895 году, что свидетельствует о том, насколько лучше становились условия жизни. Популярный разговорник предлагал новоприбывшим иностранкам советы по общению с китайской прислугой: «Nung hiau tuh Ying koh kuh sau feh va?» (Вы умеете готовить по английскому методу?) «Hiniung tan long kuh bung zung tan t'seh chepah.» (Вынесите ковер и выбейте пыль) «Pau seau non t'seh chepeh seang seang». (Вывести ребенка на прогулку).

«Стоит только крикнуть…, и все прибудет», — говорит молодой человек.

Британский бизнесмен вспоминал. «Сначала носильщик воды, чтобы наполнить ванну для ежедневного купания, затем „мальчик номер два“ со стаканом „кларета для завтрака“, стейком и яйцами (и то и другое настолько дешево, что нельзя было позволить себе не съесть их), а затем тот же крик вызывал… кучера, который тащил его в офис для выполнения дел дня».

«Я помню, что до двенадцати лет никогда не принимала ванну одна», — вспоминала соседка Кадоури по Бабблинг-Уэлл-Роуд.

За ней всегда присматривала горничная. «Я не знала, как ополоснуть чашку. У меня была няня, которая была мне ближе, чем моя собственная мать».

Рост и модернизация не ограничивались иностранными кварталами и европейскими семьями, которые там жили; они распространялись за пределы страны. Еще со времен Опиумных войн лучшие умы Китая ломали голову над тем, как ответить технологически более развитому и лучше вооруженному Западу. Для многих китайских предпринимателей и бизнесменов Шанхай теперь предлагал ответ: учиться у иностранных бизнесменов и использовать преимущества открытых границ города и иностранной конкуренции. Для одних китайцев Шанхай был ежедневным напоминанием о военных поражениях и унижениях Китая. Для других он освещал будущее.

К 1920-м годам около 40 000 иностранцев жили в Международном поселении Шанхая, управляемом британцами. В Шанхае проживал 1 миллион китайцев, а также еще 2 миллиона китайцев, живших в контролируемых китайцами районах города. Британцы наложили социальные ограничения на все китайское население. Они не могли посещать британские клубы или гулять в определенных парках. Но они могли беспрепятственно ходить или ездить по Международному поселению, делать покупки в магазинах, работать в офисах и на фабриках. В Шанхай стали стекаться целеустремленные китайцы, готовые работать на иностранные предприятия, выстроившиеся вдоль Бунда. Вновь прибывшие вели себя как иммигранты в своей собственной стране — трудолюбивые, предприимчивые, забивающиеся в трущобы, ищущие работу у богатых иностранцев или в новых китайских компаниях, зараженных инновационной энергией города. Они открывали компании по производству хлопка, каучука, табака, железа, муки, сигарет и продуктов питания. В период с конца XIX века по 1920-е годы более половины новых китайских фабрик было открыто китайскими предпринимателями — в Шанхае. Местная киноиндустрия переживала бум. Рекламные щиты на стенах зданий по всему городу были изображены китайские женщины в западных платьях, курящие западные сигареты в окружении западных предметов роскоши.

Кроме того, британцы допускали в Международном поселении больше инакомыслия и более свободную китайскую прессу, чем китайские власти в остальном Китае. В результате Международное поселение стало пристанищем для политических радикалов, в том числе коммунистов, которые хотели свергнуть капиталистов и изгнать иностранцев из Китая. Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай, два лидера коммунистической китайской революции, которая восторжествовала в 1949 году, жили в Международном поселении или близлежащей Французской концессии в 1920-х годах и распространяли пропаганду и проводили собрания, направленные на разжигание революции. В то время в Китае циркулировало более 1000 ежедневных, еженедельных и ежемесячных газет на китайском языке, многие из которых издавались на сайте в Шанхае.

Фабричные рабочие были увлечены политикой. «Почти все на фабрике читают газеты», — вспоминал один из рабочих хлопчатобумажной фабрики. Одна неграмотная женщина покупала газету каждый день и просила своего сына читать ее, чтобы «понимать общество и нынешнюю политическую ситуацию». Даже водители рикш следили за новостями: каждый второй читал газеты.

Впервые посетив Шанхай в 1920-х годах, американский солдат Джозеф Стилуэлл, который сыграет ключевую роль в формировании взглядов и отношений Америки с Китаем во время Второй мировой войны, был ошеломлен современностью города. Вместо восточного пейзажа с деревянными пагодами и храмами с покатыми крышами Стилуэлл увидел современные отели и банки, широкие улицы и парки западного стиля. Из окна своего отеля Стилуэлл подумал, что Шанхай похож на Филадельфию.

Затем он вышел на улицы. Выйдя из отеля, он погрузился в узкие переулки, наполненные «суетой, толпами, запахами и непрекращающимся гулом голосов, зовущих, продающих и торгующихся бизнесменов, произносящих проклятия и предупреждения и взывающих к своим товарам с криками, песнопениями, звоном колокольчиков или клацаньем палок по деревянным брускам». В своем дневнике он восхищался энергией китайцев: «При правильном направлении 400 миллионов человек с их трудовыми и производственными способностями будут доминировать, и нам лучше быть с ними», — писал он.

«Такого города, как Шанхай, никогда не было и не будет в период между двумя войнами», — вспоминал много лет спустя сын Элли Лоуренс Кадури. «Город крайних контрастов, сочетающий в себе атрибуты Востока и Запада. Париж Востока… рай для искателей приключений. Здесь мы с братом продолжили свое образование — международный кругозор Шанхая расширил наш и дал нам понимание того, что значит быть гражданином мира».

Для богатого двадцатипятилетнего отпрыска восходящей династии город был раем. «Зимы были холодными, что придавало бодрости и энергии», — вспоминал Лоуренс. «Шанхай был местом, где можно было танцевать всю ночь, кататься верхом в шесть утра, работать весь день и при этом не чувствовать усталости».

* * *

ПОСЛЕ СМЕРТИ ЛАУРЫ подавленный Элли Кадури, вернувшись в Лондон, задумался о том, что делать. Переезд обратно в Шанхай стал казаться неплохим вариантом. Лоуренс, которому тогда было двадцать лет, уже поступил в Линкольнс-Инн, известную лондонскую юридическую школу. Гораций, который был на несколько лет моложе, говорил об изучении архитектуры или, возможно, сельского хозяйства и о том, чтобы стать фермером-джентльменом. Элли был состоятельным человеком и пользовался поддержкой семьи своей жены, богатых и социально обеспеченных Мокаттасов. Но горизонты Элли в Британии были ограничены. У него не было британского гражданства. Британские соперники Элли смотрели на него свысока и насмехались над смертью его жены. Описывая пожар, в котором погибла Лора, руководитель компании Jardine Дж. К. Паттерсон писал своим боссам: «В общей суматохе мать семейства была забыта, а когда все закончилось, ее нашли закопченной и мертвой, как кипер, в шкафу, в который она забилась». Руководитель продолжал, что Элли, «к сожалению… нашла дверь!». Уильям Кесвик, глава представительства Jardine в Шанхае и один из самых влиятельных людей города, в частном порядке высмеивал «семитскую» внешность Кадури. В одном из писем он жаловался на то, что Кадури «постоянно суют нос не в свое дело» и расспрашивают о деловых сделках. «Можно с уверенностью сказать, что у Кадури хорошие носы для того, чтобы совать нос в чужие дела».

В отличие от них, китайцы, с которыми Элли имела дело в Шанхае и в Гонконге не делали различий между британскими бизнесменами и евреями. Они относились к нему с почтением. В Китае не было истории антисемитизма, насколько могла судить Элли. В пятьдесят пять лет Элли не хватало лоска, чтобы играть расслабленного деревенского сквайра. Элли был «прыгающим шаром энергии», как охарактеризовал его один из сотрудников. «Человек, который не любил бюрократию, сам себе закон.

Он ожидал, что вся работа, которую он просил сделать это немедленно. Он был грубым мастером, любит красивую законченную работу», а с уходом Лоры — и «красивую женщину». Британские газеты ежедневно сообщали о приходах и уходах различных Сассунов при дворе, когда они развлекались и общались с королем и его окружением. Элли чувствовал, что в Лондоне, несмотря на свой успех, он навсегда останется аутсайдером и в тени более богатых и успешных Сассунов.

Вторая семейная трагедия предопределила его решение. Через год после смерти Лоры брат Элли, Эллис, умер от сердечного приступа в Гонконге, оставив ему крупную долю в сети отелей в Гонконге, Шанхай и Пекин. Теперь Элли стоял во главе империи, раскинувшейся по всему Китаю и Азии: роскошные отели его покойного брата, электрическая компания в Гонконге и на юге Китая, каучуковые компании в Малайзии, растущие фондовые активы в Шанхае. Его разросшиеся инвестиции требовали постоянного внимания. В последний раз он переезжал в Англию в 1910 году, он оставил свой бизнес в руках местных менеджеров; растраты и кризис в бизнесе заставили его вернуться. Сассуны также послужили примером для подражания. Во время Первой мировой войны шанхайская компания Sassoon была обвинена в торговле с вражескими немцами, и подробности этого дела попали в газеты. Компании были оправданы, но это показало, как отсутствие строгого надзора может запятнать фамилию.

Элли решил вернуться в Шанхай и забрать с собой сыновей.

Раньше он полагался на Лору, теперь — на Лоуренса и Горация. В 1924 году он приказал Лоуренсу закончить юридический факультет Линкольнс-Инн, а Горацию — оставить мечты об архитектуре и фермерстве. (В качестве небольшого бунтарского акта Лоуренс так и не вышел из Линкольнс-Инн, но сохранил связь с ним до восьмидесяти лет). Кадори объявили о возвращении семьи в Шанхай, построив самый большой особняк в городе. Построенный по образцу королевского дворца в Версале под Парижем, где союзники только что провели мирную конференцию, положившую конец Первой мировой войне, Мраморный зал вдвое превосходил по размерам все существующие дома в Шанхае и находился прямо на соседней улице от более скромного дома Уильяма Кесвика из компании Jardine, руководители которой часто высмеивали Элли и его семью. Веранда вдоль фасада Мраморного зала простиралась на 220 футов, что превышало длину городского квартала. В ряде гаражей стояло несколько «Роллс-Ройсов». Внутри бальный зал был восемьдесят футов в длину, пятьдесят футов в ширину и шестьдесят пять футов в высоту, а с потолка сверкали 3600 электрических лампочек. Посетитель насчитал более четырех десятков диванов в бальном зале, гостиных и салонах. Столовая вмещала пятьдесят человек. В доме было двенадцать спален, хотя жили в нем всего три человека — Элли, Лоуренс и Гораций, которых обслуживали сорок два слуги. Они ели за небольшим столом, установленным в углу огромной столовой. Впоследствии сыновья Элли обвинили в экстравагантности архитектора-алкоголика, который, по их словам, построил Мраморный зал, пока они были в Лондоне, и без их ведома — утверждение, которое кажется надуманным. Это не помешало Кадури заполнить Мраморный зал китайским антиквариатом, персидскими коврами и даже целым потолком, привезенным из индийского храма.

Мраморный зал стал самым известным адресом в Шанхае. В отличие от вечеринок в душном Шанхайском британском клубе и других британских резиденциях, которые были степенными и предсказуемыми, вечеринки в Мраморном зале были наполнены энергией эпохи джаза, охватившей Соединенные Штаты и Европу. Дом связывал Шанхай с Лондоном, а также с Парижем и Нью-Йорком. Кадори принимали Чарльза Линдберга на вечеринке, когда он совершал кругосветный перелет, а затем приветствовали Кэтрин Стинсон, которая стала первой женщиной, прилетевшей в Шанхай из Англии. Однажды группа американских пилотов, совершавших кругосветный перелет, приземлилась в четыре часа дня. О приземлении был снят фильм, который показали в бальном зале Мраморного зала в девять часов вечера того же дня. На вечеринках в Мраморном зале присутствовала «толпа хорошеньких девушек», которые встречали гостей у дверей и провожали их в бальный зал и сады, чтобы увидеть «соло, танцовщиц, музыкальные номера, ловкие эстрадные номера, нарядные платья и несколько трюков, которых раньше не было в Шанхае», — сообщала шанхайская газета на английском языке. После бала на американскую тему в 1924 году одна из газет написала, что «на балу прозвучала необычная нота неформальности — почти богемности, — которая еще сильнее подчеркивала величие и простор зала мистера Кадури».

Примерно в миле от Мраморного зала, через дорогу от «Элли».

На месте бывшего особняка, где во время пожара погибла Лора, находился большой дом и поместье, принадлежавшие шотландским друзьям Кадори. Когда друзья решили переехать, компания Элли купила это поместье и решила построить «самый лучший, самый шикарный отель в Азии». Он будет называться Majestic. Через несколько лет он построил еще один отель в Гонконге, Peninsula.

Сегодня, в мире сетей отелей «под ключ» и частых деловых поездок, трудно оценить то значение, которое отели играли в формировании идентичности города и его социальных центров. Для британцев отели были продолжением колониализма и символом британской цивилизованности и культуры в хаотичном окружении. Сеть отелей, унаследованная Элли от брата, управляла рядом колониальных — и квинтэссенциально британских — гостиниц по всему Китаю. Потягивая чай в кожаных клубных креслах, сидя в обильно устланных коврами и драпировками номерах, за окном которых царил приглушенный хаос Китая, можно было легко поверить, что отель принадлежит британскому лорду, а не какому-нибудь иммигранту из Багдада. Действительно, один из посетителей писал, что «только официанты в своих длинных синих халатах и с косичками создавали впечатление, что Европа находится на некотором расстоянии».

Для отеля Majestic в Шанхае Элли нанял команду, которая представляла себе нечто иное — отель, в котором он и его сыновья чувствовали бы себя комфортно и желанно, который отражал бы их опыт и становление города как глобализированного, космополитичного города во взаимосвязанном мире. Британский Шанхайский клуб не разрешал китайцам вступать в него. Ипподром, управляемый британцами, был сегрегирован, что вынуждало китайцев жить в своей собственной секции. Новый отель Majestic, напротив, рекламировался как «международный» отель, открытый как для западных, так и для (состоятельных) китайцев, место, где разные части Шанхая могли объединиться, и где состоятельные китайцы могли получить представление и вкус более широкого мира. Мотив открытия отеля был экономическим: Элли видела рынок, состоящий из туристов, путешествующих по миру, местных бизнесменов, богатых экспатриантов и стремящихся к успеху китайских бизнесменов. Она вскрывала истеблишмент и освобождала место для амбициозных и талантливых аутсайдеров, чтобы они могли протиснуться в клубный мир колониального Шанхая.

Элли нанял испано-французского архитектора, чтобы тот построил отель его мечты, в котором работали французские повара, швейцарские менеджеры и американские артисты. Гости ужинали французскими блюдами и танцевали под джазовый оркестр под руководством американца Уайти Смита, который поощрял китайских женщин носить чонгсам — облегающее тело платье с разрезом на одной ноге, которое стало модным как среди кинозвезд, так и среди обычных молодых женщин, позволяя им легче танцевать последние «тряпки», включая чарльстон. Голливудские знаменитости стали посещать Шанхай и останавливаться в отеле Majestic. На пике популярности голливудские кинозвезды Дуглас Фэрбенкс и его жена Мэри Пикфорд останавливались в отеле на неделю. На танцах в их честь присутствовало более 2000 человек. «В мире всего пять выдающихся городов, и Шанхай, на мой взгляд, занимает первое место как самый красочный, интересный и прогрессивный», — сказал Фэрбенкс журналистам.

Элли активизировал свою благотворительную деятельность, координируя ее с британской внешней политикой, стимулируя усилия Великобритании по улучшению своего имиджа на Ближнем Востоке и в Китае. Он давал деньги на больницы в Англии, Франции, Константинополе и на Ближнем Востоке. В память о Лоре он поддержал школу для девочек в Багдаде, которую она помогла основать. Он пожертвовал еще одну школу для девочек в Шанхае. Во время визита в Лондон он помогал правительству, принимая и развлекая членов королевской семьи, среди которых были король Ирака Фейсал и император Эфиопии Хайле Селассие.

В 1926 году Элли добился долгожданного признания со стороны Великобритании: Король Георг V предоставил Элли гражданство и рыцарское звание. Теперь Элли мог смело приступать к расширению своих акций и занять место в советах директоров британских компаний. Вместе со своим давним другом и деловым партнером Робертом Хотунгом он начал скупать акции Shanghai Land Co, крупнейшей компании по продаже недвижимости в Шанхае. Компанию контролировала горстка британской элиты Шанхая — все ее основатели были членами Шанхайского муниципального совета, который контролировал земельные участки и зонирование в Международном поселении. В результате компания владела большинством лучших участков для застройки. Элли и Хотунг купили на открытом рынке достаточно акций, чтобы получить контроль над компанией. Они пригласили Сассунов присоединиться к ним — чужаков, одержавших победу над старой элитой. Затем появилась компания Shanghai Gas Co., ставшая одним из самых важных и прибыльных коммунальных предприятий по мере роста города. Изначально компания была основана британскими купцами, но Элли взял ее под свой контроль, скупая акции по мере расширения компании, пока не стал контролировать около 40 процентов акций. Он ввел в совет директоров своего второго сына, Горация, и в конце концов назначил его председателем.

* * *

Сассуны и Кадури вышли из богатой религиозной и культурной почвы багдадской еврейской общины. По мере того как воспоминания о Багдаде угасали, сменяясь новой жизнью в Британской империи в качестве британских граждан, их взгляды на свое положение в мире — и, как следствие, в Китае — расходились. Сионизм — мечта о возвращении в Палестину и Иерусалим — привел к тому, что евреи по всему миру в начале XX века столкнулись с растущим антисемитизмом в Европе и антиеврейскими погромами в России. Сассуны держались в стороне от сионизма. Они обнимались с британцами, полагая, что их деньги и растущее влияние на королевскую власть и аристократию в Лондоне обеспечат им безопасность и возвышение.

Сионизм был более привлекательным для Элли. У него было меньше денег, чем у Сассунов, и меньше связей. Он более десяти лет боролся за получение британского гражданства. Ему пришлось взять христианскую фамилию Келли, чтобы начать свою карьеру в Гонконге. Идея еврейской родины пришлась по душе человеку, чье место в мире казалось неопределенным.

В 1909 году Элли стал лидером небольшого сионистского движения в Китае, и он вместе со своим братом пожертвовал деньги на приобретение земли для Еврейского университета в Иерусалиме. В 1917 году под давлением международного сообщества Англия опубликовала Декларацию Бальфура, которая поддержала создание еврейской родины в Палестине и стала первым шагом к созданию государства Израиль в 1948 году. По всему миру евреи мобилизовали общественное мнение и убедили правительства одобрить идею нового еврейского государства. В том же году, когда была опубликована Декларация Бальфура, Элли решил обратиться к предполагаемому лидеру Китая Сунь Ятсену и попросить его о поддержке.

Как и большинство китайцев, Сунь Ятсен очень мало знал о евреях. Но они не совсем отсутствовали в истории Китая. Небольшая группа евреев с Ближнего Востока поселилась в Кайфэне за несколько столетий до этого и приняла иудаизм, вдохновленный китайцами. На каменном памятнике в 1489 году они неуверенно написали: «Наша религия и конфуцианство различаются лишь в незначительных деталях». Обе религии «почитают предков, лояльны к государям и министрам и сыновничают по отношению к родителям». К двадцатому веку кайфэнские евреи почти все исчезли в результате межнациональных браков. Большинство китайцев исповедовали буддизм, даосизм или конфуцианство и не испытывали особой неприязни к евреям, считая их очередной диковинкой, завезенной с Запада, как и христиан. «Коренные китайцы не делают разницы между евреем и христианином», — заметил один из друзей Элли в 1920-х годах. «В их глазах и тот и другой — иностранцы».

Сунь Ятсен, путешествуя по миру, встречался с некоторыми евреями. Посетив Москву, где коммунисты только что свергли царя, Сунь встретил нескольких высокопоставленных коммунистов-евреев, которые, как вспоминал впоследствии его будущий преемник Чан Кайши, «были сравнительно искреннее в своем дружелюбии». В Соединенных Штатах Сунь познакомился с Моррисом Коэном, бывшим боксером-евреем, который стал главой его службы безопасности. В Шанхае он посетил поместье Сайласа Хардуна, который руководил там операциями Сассуна. Сунь с пониманием отнесся к тяжелому положению евреев, которое, как он писал, напомнило ему о некоторых проблемах самого Китая. «Китайский национализм исчез, когда Китай был завоеван иностранцами», — писал он. «Но Китай был не единственной страной, которая была завоевана. Еврейский народ тоже потерял свою страну».

После личной встречи Элли с Суном для обсуждения сионизма, Палестины и евреев Сун одобрил Декларацию Бальфура в личном письме к Элли, написав, что «все любители демократии не могут не поддержать движение за восстановление вашей замечательной и исторической нации, которая внесла столь большой вклад в мировую цивилизацию и по праву заслуживает почетного места в семье народов». В ответ Элли предложил правительству свои экспертные услуги и, вероятно, сообщил, что готов купить облигации для поддержки нового республиканского правительства Сун.

Отношения продолжались даже после смерти Суна от рака в 1925 году, связь поддерживала становившаяся все более влиятельной и политически сильной вдова Суна, мадам Сун Ятсен, также известная как Сун Цин-лин.

Мадам Сун происходила из одной из самых влиятельных в Китае семей с западным образованием. Ее отец, Чарльз Сун, отправил трех своих дочерей получать образование в США и организовал их браки с представителями политической элиты Китая. Сун Цин-лин стала мадам Сунь Ятсен, выйдя замуж за первого президента Китая. Спустя годы две ее сестры также вошли во властные структуры националистов. Сун Мэй-лин вышла замуж за нового лидера Китая, генерала Чан Кай-ши, и стала известна на Западе как мадам Чан Кай-ши. Третья сестра, Ай-линг, вышла замуж за Х. Х. Кунга, потомка Конфуция и богатого банкира. Китайцы остроумно шутили, что одна сестра Сун (Ай-лин) любит деньги, другая (Мей-лин) — власть, а мадам Сун (Цин-лин) любит Китай.

* * *

Гораций и Лоренс Кадоури постепенно смирились с ролью, которую отводил им Элли. Вернувшись в Шанхай в 1924 году, Элли назначил Горация ответственным за социальный календарь Кадури: он управлял Мраморным залом, устраивал пышные вечеринки и руководил благотворительной деятельностью, начатой его матерью. Гораций отказался от своей мечты изучать сельское хозяйство и стать фермером-джентльменом на Западе. Он был неравнодушен к изысканным вещам и хорошей еде, а его застенчивый характер не позволял ему бросить вызов отцу.

Лоуренс был более противоречив. Он возмущался тем, как отец иногда превращал его в мальчика на побегушках и секретаря. «У меня было много детства, — вспоминал позже Лоуренс. „Я потерял, возможно, часть удовольствия от юности, потому что сразу же погрузился в довольно тяжелые обязанности“.

Элли брал Лоуренса с собой в зарубежные поездки, нанимая его в качестве личного секретаря, поручая ему составлять письма и организовывать встречи. Еще до смерти Лоры, когда Лоуренс был еще подростком, Элли взял его с собой в Гонконг, чтобы он посетил компанию China Light and Power и понес его портфель. Председатель совета директоров China Light, британский партнер Элли, также представлял мотоциклы Harley-Davidson. Лоуренс с тоской любовался мотоциклами.

„Я дам вам одну из них!“ — объявил напарник Элли.

„Он не примет его“, — рявкнул Элли.

На этом все и закончилось. Дома, как и на работе, слово Элли было законом.

Подобно Дэвиду Сассуну, Элли превращал своих сыновей в продолжение себя и своего бизнеса. Он учил их быть преданными и следовать его примеру. Элли справедливо полагал, что Лоуренс — лучший бизнесмен из двух его сыновей, и готовил его к тому, чтобы он возглавил гонконгский бизнес семьи. Лоуренс жаждал власти и независимости, которые он мог бы получить, хотя это означало бы, что ему придется меньше времени проводить в Шанхае. Это была возможность заявить о себе. Его брат, Хорас, оставался в Шанхае, чтобы заботиться о нуждах их отца.

У противников было мало шансов перед усилиями Элли по расширению прав и возможностей своих сыновей. Вскоре после того, как Сунь Ятсен поддержал Декларацию Бальфура, Элли предложил сделать крупное пожертвование сионистам в Палестине на строительство „города-сада“ вблизи Иерусалима, включающего школы, больницы и фермы. Единственным условием было то, что Лоуренс и Хорас будут курировать проект. Через два года Элли посетил Палестину, чтобы посмотреть на ход работ, но обнаружил, что деньги были потрачены на другие цели и никаких признаков строительства не наблюдается.

Горько разочарованный и заявив, что его ввели в заблуждение, Элли ушел с поста главы Шанхайских сионистов, разорвав важную связь с еврейской общиной. „Я намного богаче Ротшильдов, но они делают все, что им заблагорассудится“, — жаловался он. „Только на меня наложены эти строгости“.

В апреле 1928 года умер один из директоров компании China Light and Power.

Элли купил акции и назначил Лоуренса, которому еще не исполнилось тридцати, своим представителем в совете директоров. Некоторые руководители компании China Light and Power в Гонконге ворчали по поводу решимости Элли, чтобы привести в зал заседаний совета директоров своих сыновей „с розовыми щечками, приехавших из Шанхая“. Несколько лет спустя он сместил своего давнего партнера Роберта Шивана с поста председателя совета директоров и возвел Лоуренса на должность председателя.

Он начал вводить Лоуренса в советы директоров других своих гонконгских компаний.

„Сегодня я встретил Лоуренса Кадури, который с своей очаровательной улыбкой сообщил мне, что переходит в Гонконг на работу в Wharf Board“, — писал коллеге bête noire Элли, Уильям Кесвик из Jardine. „В прошлом году я сопротивлялся их ухаживаниям. Но я знаю, как они настойчивы, а деньги говорят“.

* * *

В нескольких милях от Мраморного зала находился другой Шанхай, охваченный нищетой и перенаселенностью. Шанхайские трущобы были одними из самых переполненных и отчаянных на земле — в два раза больше, чем нью-йоркский Нижний Ист-Сайд. Владельцы фабрик получали огромные прибыли, выплачивая самую низкую в мире зарплату в промышленности. Чиновники Шанхайского муниципального совета посещали трущобы и находили до пятнадцати семей, живущих в одном доме. Муниципальные служащие толкали по улицам тележки, подбирая трупы, словно мусор. Приезжие британские писатели Кристофер Ишервуд и У. Х. Ауден описывали, как на некоторых шанхайских фабриках „половина детей уже имеет синюю полоску на деснах, которая является симптомом отравления свинцом. Мало кто из них проживет дольше года или восемнадцати месяцев“.

На первых страницах его широко читаемого китайского романа „Полночь“ писатель Мао Дунь описал, как Шанхай снова меняется — от архитектуры вдоль Бунда до новых технологий, проникающих в город. Приехавший из сельской местности китайский турист с тревогой смотрел на новые здания: „На западе с удивлением увидел на крыше здания в иностранном стиле огромную неоновую вывеску огненно-красного и фосфоресцирующего зеленого цвета: СВЕТ, ТЕПЛО, ЭНЕРГИЯ!“

Элли был более благотворительным, чем большинство иностранцев, построив в Шанхае несколько школ для обучения бедных китайских детей, особенно девочек. Но иностранцы, такие как Кадори и Сассуны, жили в „герметически закрытом и изолированном стеклянном футляре“, — писал британский журналист Артур Рэнсом после посещения Шанхая. „Европа от них далеко, а Китай, у самых дверей, кажется почти таким же далеким“. Они „оглядывают свои великолепные здания и удивлены, что Китай не благодарен им за эти подарки, забыв, что деньги на их строительство пришли из Китая“.

„Моя семья жила в пузыре“, — заметил спустя десятилетия внук Элли Майкл.

Пузырь вот-вот должен был лопнуть.

* * *

В 1920 году круглолицый библиотекарь и политический активист приехал в Шанхай и снял комнату в Международном поселении в здании, принадлежавшем Сайласу Хардуну, магнату недвижимости и бывшему управляющему шанхайскими делами семьи Сассун.

Мао Цзэдун еще не был коммунистом — первый китайский перевод „Коммунистического манифеста“ появился только в конце того же года, — но он поддерживал несколько радикальных движений и осуждал иностранную оккупацию Шанхая. Жизнь в более терпимом Международном поселении и аренда жилья у иностранного хозяина пошли Мао на пользу. Коммунистическая литература широко распространялась, а протесты были частым явлением. В Шанхае Мао познакомился с профессором по имени Чэнь Дусю, который организовывал зарождающуюся коммунистическую партию. Чэнь пригласил Мао на первый съезд партии, который состоялся в Шанхае в июле 1921 года. Пятнадцать делегатов, выдававших себя за университетских профессоров, приехавших на летнюю экскурсию, собрались в двухэтажном доме во Французской концессии. Даже в условиях относительной свободы Международного поселения организаторы были начеку. Когда на встречу неожиданно забрел незнакомец, Мао и другие делегаты, опасаясь полицейской облавы, бежали на юг, где и завершили встречу. В 1920-х годах Мао десятки раз возвращался в Шанхай, почти всегда останавливаясь в Международном поселении или прилегающей Французской концессии и создавая союзы с радикалами-единомышленниками, такими как Чжоу Эньлай, который жил неподалеку. В то время как британцы праздновали стабильность и процветание, которые они принесли в Шанхай, китайский профессор, основавший вместе с Мао коммунистическую партию, скорбел о том, что до приезда иностранцев „каждый камень и каждая травинка“ в Шанхае принадлежали китайцам. Но теперь там были парки, в которые они не могли войти. Хотя Китай теперь был демократической республикой, китайцы, живущие в поселениях, управляемых иностранцами, не могли голосовать. Китайцы, которые работали с западными людьми и получали от них выгоду, по его словам, были „собакой иностранцев“. Сунь Ятсен, которому нравилось жить в Шанхае, наслаждался игрой в крокет и вместе с Элли одобряя Декларацию Бальфура, он жаловался, что не может встречаться с иностранными сторонниками за ужином в принадлежащих иностранцам клубах или гулять в британских парках на Бунде. Он все ближе подходил к союзу с коммунистами.

Цель „иностранных империалистов“, писал Мао, — превратить Китай в колонию. Перед лицом таких „врагов“ китайцам нужно быть „беспощадными“.

Коммунизм наводил ужас на кадорийцев. Капиталисты, прежде всего, с тревогой смотрели на растущую силу китайских коммунистов. В марте 1927 года Чжоу Эньлай поднял вооруженное восстание коммунистов в Шанхае. Рабочие захватили контроль над городом, за исключением Международного поселения. При молчаливой поддержке британцев и денежной элиты Шанхая генерал Чан Кай-ши, который на сайте сменил Сунь Ятсена на посту лидера националистов, приказал своим войскам идти на Шанхай и вернуть город.

Кадури и британская община направили в Лондон экстренное обращение с требованием прислать британские войска, чтобы защитить их от готовящейся вспыхнуть войны. Когда британские солдаты прибыли, Элли открыла для них Мраморный зал и приказала Горацию позаботиться об их развлечении. Британцы установили баррикады вокруг Международного поселения, чтобы защитить его от того, что выглядело как начало гражданской войны между коммунистами и националистами.

В итоге все закончилось резней. Чан и националистические войска окружили коммунистов в Шанхае, объявили военное положение и начали казнить сторонников коммунистов — до 12 000 человек за три недели. Чан издал секретный приказ всем провинциям, находящимся под контролем его войск, о чистке коммунистов. Более 10 000 коммунистов по всей стране также были арестованы и убиты. В течение следующего года в ходе кампаний по подавлению коммунистов погибло 300 000 человек.

Мао удалось бежать. Он бежал из Шанхая и возглавил небольшую крестьянскую армию, которая положила начало тому, что впоследствии стало Народно-освободительной армией. Международное поселение осталось нетронутым. Британские солдаты наблюдали за резней со стороны и писали домой, восхваляя роскошь своих комнат в Мраморном зале и „превосходную“ и экзотическую кухню с багдадским влиянием.

На данный момент кризис миновал. Чан Кайши и националисты теперь контролировали Шанхай и остальную часть страны.

Международное поселение оставалось анклавом, где действовало британское уголовное и торговое право и который охраняли британские войска. Но это не делало его полностью защищенным от перемен, охвативших Китай. Чанг и его правительство вызвали Элли и других китайских и иностранных бизнесменов в Шанхай и потребовали от них купить государственные облигации, чтобы „помочь сбалансировать бюджет“. Это была разумная цена за стабильность.

Через три месяца после Шанхайской резни Чан Кай-ши прибыл в отель „Маджестик“ в Кадури на „свадьбу десятилетия“ — его женитьбу на младшей сестре мадам Сунь Ятсен. И коммунисты, и националисты пытались объявить Суня, отца нации, своим вдохновителем. Сама мадам Сунь после смерти мужа перешла на сторону коммунистов и жила в Шанхае, пока в безопасности, но без власти. Женившись на сестре мадам Сун, Чан Кайши устанавливал прямую связь с наследием и популярностью Сун. Более 1000 человек заполнили бальный зал отеля Кадори. Стены были украшены бантами и белыми цветами. Американский тенор исполнил серенаду, когда пара вошла в зал под гром аплодисментов. На следующий день газета „Нью-Йорк Таймс“ осветила эту свадьбу на первой полосе. Чан был на пути к созданию династии. Как и Элли.

* * *

В то же время семья Сассунов пришла в упадок, вражда разделила династию, которую Дэвид пытался основать вместе со своими восемью сыновьями. После смерти Дэвида в 1864 году большинство его сыновей переехали в Лондон. Элиас Сассун, самый деловой брат, все еще жил в Шанхае, но был оторван от семьи и руководил собственной успешной компанией E. D. Sassoon. Как и предсказывал Элиас, его братья соблазнялись Лондоном и проявляли все меньше интереса к бизнесу в Китае и Индии, хотя их потребности в деньгах для финансирования недвижимости и развлечений росли.

После смерти Соломона Сассуна, последнего из восьми сыновей Дэвида, оставшихся в Индии, а затем и смерти племянника, который должен был стать его преемником, Сассуны столкнулись с кризисом.

За пределами семьи жена Соломона, Флора, объявила из Бомбея, что возьмет на себя управление фирмой в качестве своеобразного регента, пока ее сын не станет достаточно взрослым, чтобы вступить в должность. Ей было тридцать пять — почти на двадцать лет моложе мужа, — но ее родословная была безупречна. Она была праправнучкой Дэвида Сассуна. Ее брак с одним из его сыновей вызвал недоумение: по сути, она вышла замуж за своего дядю. Но никто не мог поспорить с ее умом и образованностью.

Ее родители были хорошо образованными и учеными и позаботились о том, чтобы Флора получила прекрасное образование, которого не хватало большинству женщин того времени. Они привезли из Багдада выдающихся раввинов, которые обучали ее, и записали ее в элитную бомбейскую школу. К семнадцати годам Флора знала иврит, арамейский и хиндустани, а также английский, французский и немецкий языки. Она могла цитировать Шекспира. Многие индуистские и мусульманские женщины жили в условиях „пурды“ — физического разделения мужчин и женщин и требования, чтобы женщины закрывали лицо и тело на публике. Флора не согласилась и иногда сопровождала мужа в офис под шокированные взгляды коллег, которые никогда раньше не видели женщин на деловых встречах.

После смерти мужа Флора знала, что ей лучше не бросать вызов зятьям напрямую. Подобно вдовствующей императрице Цыси в Китае, она будет регентом-правителем Дэвида Сассуна и Ко только до тех пор, пока ее сын не станет достаточно взрослым, чтобы принять власть, обеспечивая тем самым контроль над Сассунами по мужской линии. Братья Лондон согласились. Они установили отдельные линии связи с другими руководителями компании Sassoon в Бомбее, чтобы Флора была легкой на подъем фигурой.

По любым меркам Флора добивалась впечатляющих результатов. Она была хорошим слушателем, внимательным к деталям, обладала даром ненавязчиво выведывать полезную информацию у сотрудников и конкурентов. Женщины не должны были появляться на людях и редко покидали свои дома. Поначалу Флора, следуя местным обычаям, тоже ограничивала свои появления, проводя утро дома, сидя в кресле с высокой спинкой за карточным столом и отвечая на письма из Китая, Японии и Персидского залива. Но после обеда она стала посещать хлопчатобумажные фабрики Сассуна по пути в офис. Сотрудники находили ее обаятельной и располагающей к себе. Королевский яхт-клуб Бомбея, бастион мужчин, пригласил ее стать членом. Когда экспорт опиума сократился, Флора переключилась на торговлю такими товарами, как медь, чай, серебро и специи. Телеграммы из Лондона восхваляли достижения „нашей дорогой сестры“.

Весной 1897 года в Бомбее вспыхнула эпидемия бубонной чумы, которая распространилась по трущобам, где проживало большинство населения — и многие работники Флоры остались живы. Почти 20 000 человек умерли. Торговля в Бомбее застопорилась, так как товары скапливались и оставались гнить в карантинном порту. Последовала вспышка холеры, что усилило кризис.

Решив успокоить растущую панику, Флора присоединилась к „Комитету по борьбе с чумой“, состоящему из врачей, государственных служащих и бизнесменов. Она поддержала усилия молодого бактериолога, разработавшего противохолерную вакцину. Когда некоторые мусульманские и индуистские лидеры осудили вакцинацию как нечистую и противоречащую их религии, Флора сделала себе прививку и сфотографировалась, а затем вместе с другими женщинами, получившими название „Клуб Пурды“, отправилась убеждать других присоединиться к ним.

Вспышка чумы нанесла ущерб бизнесу Сассунов. Флора была вынуждена закрыть несколько фабрик, а другие работали вполсилы. Ее темные волосы стали густо покрыты белыми полосами.

По мере того, как прибыль падала, свояки Флоры в Лондоне стали проявлять нетерпение. Молодое поколение Сассунов — сыновья восьми братьев — задавались вопросом, почему женщина должна быть главной, особенно если она воспитывает троих детей, один из которых инвалид. Флора чувствовала себя все более и более изолированной.

Братья Лондон ждали подходящего момента, чтобы нанести удар. За день до Рождества 1901 года они совершили деловой переворот, изменив финансовую структуру компании, чтобы фактически вытеснить Флору.

Компания David Sassoon and Co. объявила о смене руководства фирмы с частного партнерства братьев Сассун и их невестки Флоры на акционерное общество, причем все акции новой компании будут принадлежать братьям Сассун. Один из братьев станет председателем совета директоров, трое других — директорами. Новым главой бомбейского офиса станет давний помощник семьи, который в последние годы консультировал Флору. Флора была полностью исключена из процесса.

По Бомбею поползли слухи, что Флора создаст свою собственную компанию после того, как ее вытеснят из семейного бизнеса. Один клерк, преданный Флоре, написал письмо, сожалея о ее „катастрофическом“ уходе; другой сетовал, что „одним удовольствием меньше в этом нашем убогом мире“.

Флора написала подруге записку, в которой напутствовала своих братьев в Лондоне: „Завтра я ухожу из фирмы, так как не думаю, что смогу больше целыми днями вкалывать, пока остальные проявляют поверхностный интерес, приносящий больше вреда, чем пользы, когда они внезапно просыпаются“. Отняв у нее бизнес в Бомбее, Флора решила переехать в Лондон, где она могла получить лучший медицинский уход для своей дочери-инвалида. Сев на корабль у причала, она и ее дети были встречены толпой чиновников, заплаканных слуг и доброжелателей. Ее каюта была завалена букетами и подарками. Перед самым отплытием корабля молодая индийская девушка выбежала вперед и надела Флоре на шею гирлянду с надписью „Ее Величеству, королеве Бомбея и императрице Малабарского холма“ — места, где находится особняк Сассунов. Флора уплыла. В Лондоне она стала известным филантропом и уважаемым ученым-любителем. Больше она никогда не ступала на порог дома Сассунов.

В то же время Флора сражалась и проигрывала битву, сменяя друг друга в Бомбее, в Лондоне другая женщина Сассун боролась с британским истеблишментом и собственной семьей, чтобы пробиться вперед.

Рейчел Сассун была еще ребенком, когда Дэвид Сассун отправил ее отца, С. Д., в Лондон, чтобы тот представлял деловые интересы Сассунов и осваивал лондонское общество. Он преуспел сверх всяких ожиданий, приобретя роскошный особняк, слуг и поместье с садом. Всех трех своих сыновей он отправил в Оксфорд. Рейчел, как было принято в то время, оставалась дома. Она принимала гостей и играла на фортепиано.

В то время женщинам было отказано в праве голоса. Им отказывали в равном доступе к образованию. Удачный брак должен был стать карьерой Рейчел; ее мать, родившаяся и выросшая в Багдаде, вышла замуж в шестнадцать лет.

Рейчел взбунтовалась. Она была, как она писала позже, „умной дочерью“. Она высмеивала дочерей других британских аристократов, которых „ежегодно гоняют на рынок, и они с гоготом идут навстречу своей судьбе“ в качестве жен. Те, у кого „хорошие головы“, как у нее, „отведены для того, чтобы вести безбрачную жизнь“.

Отец Рахили умер, когда ей было всего девять лет. В своем завещании он оставил твердые указания, что, хотя семья теперь живет в Лондоне, она должна выйти замуж за кого-то из еврейской общины Багдада. Особняк и пышные сады он оставил ее брату, а для Рахили выделил трастовый фонд. Яркая и волевая, Рахиль восстала против ожиданий, что она должна выйти замуж за молодого багдадца или вообще выйти замуж. „Мало кто из женщин может быть одновременно любовницей, матерью, гурманом, святой, блестящей собеседницей, хорошей экономкой, хозяйкой, компаньонкой и сиделкой“, — заявила она. „Мужчины ожидают слишком многого“. В двадцать шесть лет — уже в брачном возрасте — Рэйчел переехала из семейного дома в британской глубинке в Лондон и получила специальность медсестры. Хотя у нее было много ухажеров, семья смирилась с тем, что она состарится как „незамужняя дева“. Затем, когда Рейчел было уже за тридцать, она влюбилась в Фредерика Бира, немецкого магната, унаследовавшего состояние и восхищенного независимым духом Рейчел. Среди множества своих деловых интересов Бир решил сосредоточить свои силы на лондонской газете, которую купила его семья: The Observer, воскресный еженедельник, освещавший вопросы искусства и социальной справедливости.

Бир, родившийся евреем, принял христианство. Перед своей свадьбой в 1887 году Рэйчел тоже обратилась в христианство. Ее мать и семья Сассунов были возмущены. Как семья, Сассуны были настолько обеспокоены тем, что их дети женятся на христианках, что внесли в свои завещания четкие кодификации, лишающие их детей наследства, если они выйдут замуж за неевреев или даже не багдадцев. Но тяга к ассимиляции была сильна. По мере того как Сассуны занимали все более высокое положение в британском обществе, все большее их число стало покидать еврейскую веру, что приводило в ярость семейных традиционалистов. Сассуны прервали связь с Рахелью; ее собственная мать объявила публичный период траура — как будто Рахель умерла — чтобы показать свое недовольство.

Не выдержав, Рейчел бросила медсестринское дело и нашла свое призвание в журналистике. Она стала репортером и обозревателем в газете своего мужа. Натолкнувшись на сопротивление мужского коллектива, многие из которых выступали против растущих призывов к женской эмансипации, Рейчел заявила, что хочет иметь собственную газету. Ее заботливый муж Фредерик купил The Sunday Times и назначил Рейчел главным редактором. Вскоре редактор The Observer уволился, и Рэйчел стала редактором и этой газеты — первая женщина в Британии, редактировавшая две национальные газеты. Пройдет восемьдесят лет, прежде чем еще одна женщина займет столь высокий пост на Флит-стрит.

Рейчел стала феминисткой и либералом. Она предложила повысить налоги на богатых и поддержала законы о повышении зарплаты и улучшении условий труда. Вспоминая о том, как ее оставили дома, пока ее братья учились в Оксфорде, она призывала к равенству в образовании, требуя, чтобы „колледжи были открыты для обоих полов на одинаковых условиях“.

Приглашенная выступить на Международном женском конгрессе, Рейчел проанализировала достижения, которых добилась она и другие женщины, и заявила: „Девятнадцатый век — это век женщин“.

Самая большая сенсация Рахили произошла, когда она погрузилась в полемику вокруг дела Дрейфуса. В конце 1894 года капитан Альфред Дрейфус, единственный еврейский член французского Генерального штаба, был обвинен в шпионаже и передаче секретных военных документов немецким чиновникам. Его приговорили к пожизненному заключению на острове Дьявола и лишили звания и мундира на публичной церемонии перед 20 000 парижан, которые кричали: „Смерть евреям!“

Хотя сама Рахиль перешла в протестантизм, она беспокоилась, что обвинения в двойной лояльности, выдвинутые против Дрейфуса, могут подорвать завоевания, которых добилась она и другие евреи. Ничто не может быть более примечательным, — писала она, — чем привязанность и лояльность, проявляемые еврейской расой к любой стране, которая хорошо к ней относится».

Репортер газеты The Observer обнаружила доказательства того, что обвинители Дрейфуса использовали поддельные документы, чтобы очернить его. Она встретилась с фальсификатором, подвергла его перекрестному допросу в гостиничном номере и решила опубликовать эту историю. Впоследствии приговор Дрейфусу был отменен, и он был восстановлен в звании.

Все это не открыло для нее двери семьи Сассун. Рейчел защищала торговлю опиумом Сассунов на страницах «Обсервера», но ее так и не пригласили вступить в семейную фирму или посетить вечеринки и балы, которые они устраивали, чтобы развлечь принца Уэльского. В 1896 году муж Рейчел, Фредерик, заболел. Врачи сказали, что это туберкулез, но вполне возможно, что это был сифилис, результат его филантропии. Рейчел, получившая образование медсестры, стала ухаживать за ним, помимо того, что вела две свои газеты. После его смерти в 1901 году она впала в депрессию, не в силах закончить свои колонки и редакционные статьи.

Семья Сассун мобилизовалась. Рейчел была бунтаркой, нетрадиционной карьеристкой, выполнявшей мужскую работу. Семья всегда считала ее эксцентричной и непредсказуемой. Теперь она была бездетной богатой вдовой. Один из родственников Сассунов заявил, что Рейчел в один момент выглядела вялой, а затем начинала «неистово бушевать». Она отказалась предоставить в суд завещание своего мужа, что вызвало подозрения относительно того, кто унаследует его состояние. Ее брат, который не видел ее пятнадцать лет, подал заявление о том, что она «не в своем уме». С этим согласились три врача и адвокат семьи Сассун. Рейчел доставили к назначенному судом «мастеру в сумасшествии», который признал Рейчел невменяемой. Лишенная поддержки семьи и неспособная сопротивляться, женщина, курировавшая газеты The Sunday Times и The Observer, не смогла организовать защиту или вызвать врачей для дачи показаний от ее имени. Газеты были проданы. Рейчел провела остаток жизни в одиночестве в большом особняке под присмотром медсестер. Она умерла в 1927 году.

Как и у ее кузины Флоры, и как у злополучной Лоры Кадури, у Рейчел Сассун не было своих амбиций. Ее карьера стала воплощением парадоксов, подстерегавших Сассунов: социальный либерал и феминистка, которая в то же время поддерживала Британскую империю и защищала торговлю опиумом, сделавшую ее семью такой богатой и влиятельной; еврейка, преодолевшая барьеры, которая стремилась к социальному признанию, приняв христианство, но оказалась зажатой между традициями своей еврейской семьи и яростным антисемитизмом Европы; женщина с загубленными талантами и амбициями. Для Сассунов было мало признаков того, что девятнадцатый век — или двадцатый — станет веком женщин.

* * *

Когда жизнь в Шанхае вернулась в нормальное русло после подавления Чан Кай-ши коммунистического восстания, британские бизнесмены в Международном поселении и Шанхайском клубе начали сплетничать о богатом холостяке из Англии, который ходил с тростью, но излучал харизму и сексуальность. После семейных неурядиц с Флорой и ее отъезда в Лондон Сассуны бросились искать человека, который мог бы управлять их бизнесом в Азии, финансовым источником жизни династии. Этот новый отпрыск, живущий в Бомбее, все чаще посещал Шанхай, расспрашивая о деловых сделках и приглашая красивых женщин на ипподром, с бутоньеркой из гвоздик в петлице и серебряным портсигаром, бойко торчащим изо рта. Его звали Виктор Сассун, наследник состояния Сассунов. Сассунам предстояло возвращение.

5. Импресарио

Виктор Сассун и друзья

«Как ты, дорогая?»

Виктор Сассун наклонился к ней, в его темных глазах плясали любопытство и нотки озорства. Его тонкие, как карандаш, усы, а монокль, который он носил над правым глазом, придавал каждой его шутке и замечанию бесстрастный тон. Ростом более шести футов, с широкими плечами, он был сильным пловцом в Кембридже, а также боксером и теннисистом выше среднего. Можно было понять, почему мужчины и женщины тянулись к нему — уверенность в себе, быстрый ум, насмешливость. К тому же Виктор был холост и один из самых богатых людей в мире. Он обладал даром политика, заставляя собеседника чувствовать себя центром его внимания, как будто он — или часто она — был единственным человеком в комнате.

Виктор был «необычайно быстрым и остроумным, особенно для бизнесмена», — писала в письме к матери автор The New Yorker Эмили Ханн, у которой был роман с Виктором в Шанхае. «Ему нравился интеллект».

Виктор Сассун, внук Дэвида Сассуна, патриарха семьи, любил все новое в 1920-х годах: быстрые автомобили, самолеты, кинокартины, кинозвезд. Он держал под рукой собственную портативную кинокамеру, чтобы выбегать на улицу и снимать друзей, отплывающие яхты или, позднее, бомбардировки японцев. Он оборудовал частную фотостудию, где снимал портреты своих подруг в любом виде. Он построил конюшню и разводил лошадей для участия в соревнованиях по всему миру.

Его пронзительные глаза и быстрый ум отвлекали внимание от двух костылей, которые поддерживали его в вертикальном положении и передвигали по полу офиса, отеля и танцевального клуба. Ниже пояса он был калекой. Он повредил бедро в авиакатастрофе во время службы.

Во время Первой мировой войны, когда ему было тридцать пять лет. Его личные дневники отражали его борьбу — бессонные ночи, поиски лекарств, погоню за врачами, которые могли бы заставить его снова нормально ходить. Как и Франклин Рузвельт, он демонстрировал уверенность и мужественность, которые не соответствовали его инвалидности. Неустанно устраивая экстравагантные вечеринки, он внезапно уходил в отдельную комнату наверху, когда его тело пронзала боль. Оставшиеся после него друзья время от времени слышали стук в потолок над собой, когда он падал. Они делали вид, что не замечают этого.

За жеманством и легкомысленными занятиями Виктора скрывался проницательный деловой ум. Он свободно говорил по-французски, любил произносить речи и тщательно записывал всех, с кем встречался, чтобы потом очаровать их.

Деловые соперники часто недооценивали его — впрочем, как и японцы.

* * *

В ШАНХАЙЕ деловая ДНК Сассунов была на исходе. Компанией Дэвида Сассуна управлял внук, Реджинальд, которого семейный биограф описал как «героя войны, отличного игрока в гольф и наездника, но не коммерческого гения». Реджинальд проводил большую часть времени в шанхайских клубах и на ипподроме. Неуклюжий человек, он пытался ездить на собственных лошадях и падал с них пять раз за пять недель, каждый раз ломая кости. После того как его вынесли на носилках на одном из скачек, он настоял на том, чтобы вернуться в седло через несколько часов на последнюю скачку под аплодисменты толпы.

Появление плейбоя Виктора поначалу казалось плохим решением проблемы лидерства Сассунов. Родившись в Неаполе во время путешествия родителей, он учился в английской школе-интернате Хэрроу и в Кембридже, где специализировался на истории. Он сблизился с «Нанки», дядей Сассунов, который встречался с девушками из хора и вел роскошные траты. Будучи более богатым и миролюбивым, чем большинство его друзей, Виктор организовал университетский клуб для холостяков, который подпитывался изысканным вином, и стал искусным танцором бальных танцев. Он поклялся, что у него никогда не будет детей. Изучив свою родословную, Сассун сказал: «Я убежден, что у меня родится либо гений, либо идиот. Это риск, на который я не готов пойти».

Большинство таких «шикарных» студентов, как Виктор, из высших классов, получали в Кембридже «почетные звания третьего класса» — эквивалент «джентльменского С» в Соединенных Штатах. Но Виктор проявил острый ум. В перерывах между вечеринками, танцами, тратами на одежду и вино он написал диссертацию, за которую получил почетную вторую степень по истории, лучше, чем многие его кузены или Зигфрид Сассун, знаменитый британский поэт, который через несколько лет покинет Кембридж, так и не получив степени.

По окончании школы отец сказал Виктору, что, как Сассун, он должен начать работать в лондонской штаб-квартире семейной фирмы и найти себе невесту среди богатых еврейских семей Англии. Он воспротивился. Вместо этого он принял приглашение своего дяди Джейкоба — сына мошенника Элиаса Сассуна — посетить семейные предприятия в Индии и Шанхае.

* * *

В сопровождении Якоба, который организовал его поездку, Виктор сначала отправился в Бомбей, где посетил текстильные фабрики Сассуна. Он возился с веретенами и интересовался новейшими технологиями из Манчестера и США, задавая умные вопросы обслуживающему персоналу.

Затем Джейкоб отправил Виктора в Шанхай, который молодой человек нашел еще более захватывающим. Он покупал нефрит и слоновую кость для продажи на Бублинг-Велл-роуд и посещал вечеринки, устраиваемые в его честь выпускниками Кембриджа, выпивая и участвуя в песнопениях. Не имея собственных детей, Джейкоб проникся симпатией к своему племяннику, который, казалось, легко перемещался из высших слоев общества в бунгало солдат, с которыми он мог вместе поохотиться или поиграть в поло. К тому времени как Виктор покинул Шанхай, Джейкоб назначил его младшим партнером компании в надежде, что однажды он вернется.

* * *

Поездка Виктора в Азию дала семье надежду на то, что он станет серьезным, но вскоре он вернулся к привычному образу жизни в Лондоне, избегая офиса, чтобы сесть за руль своего нового автомобиля и посмотреть гонки на воздушных шарах в сельской местности в шляпе, утреннем пальто и с гвоздикой, с моноклем в надменном глазу и «неизбежной хоровой красавицей на руке», по словам одного семейного биографа.

Виктору было тридцать три года, когда началась Первая мировая война. Он поступил на службу в только что сформированную Королевскую военно-морскую авиационную службу. Сослуживцы называли его «папой», потому что он был на десяток лет старше большинства из них. Однажды ранним утром в феврале 1915 года Виктор сидел на наблюдательном месте своего самолета и изучал карты, пока его молодой пилот взлетал. Внезапно двигатель загудел, зашипел и заглох. Самолет перешел в штопор и по спирали полетел вниз. Виктор оставался «методичным и точным, холодным, как огурец», — вспоминал позже пилот. Авария искалечила Виктора. Он сломал обе ноги и повредил бедро. Ему сделали укол морфия и на носилках доставили в больницу. «Машина была списана, и ее должны были сдать на металлолом», — вспоминал пилот.

Виктор пролежал в гипсовой повязке восемь месяцев. Он отказался использовать инвалидное кресло. Он говорил друзьям, что убежден, что теперь никто не выйдет за него замуж, кроме его денег и положения. «Если бы у меня были здоровые и привлекательные дети, — сказал он одному из родственников, — я бы не мог им не завидовать».

Виктору поручили работать с американскими ВВС и применить свои знания в области бизнеса, чтобы ускорить производство бомбардировщиков, которые производились в Италии, — это стало началом того, что на всю жизнь превратилось в любовь к Америке. Несмотря на то что Виктор был британским офицером, командовавшим американским отрядом, американские солдаты проявили «большую веру» в его суждения, вспоминал он позже. Они приветствовали то, как он преодолевал бюрократические препоны: однажды, чтобы получить разрешение на посещение заводов, он пошел на поводу у американского генерала, пригрозив обратиться к своему другу, работавшему в администрации в Вашингтоне. На борту поезда в Италии, сопровождавшего старших американских офицеров в инспекционной поездке, итальянский офицер, отвечавший за материально-техническое обеспечение, оказался метрдотелем в одном из любимых лондонских ресторанов Виктора. Итальянец определил Виктору роскошный спальный вагон, в то время как американцы более высокого ранга всю ночь спали сидя в вагонах. «Теперь я понимаю, как выгодно быть калекой», — сказал Виктору на следующее утро американский офицер.

Как оригинальные David Sassoon and Co, так и E. D. Sassoon & Co. во время войны процветала, поставляя хлопок для обмундирования британской армии и активно торгуя с Китаем, Индией и Англией. Окончание войны означало снижение спроса на индийский хлопок в Англии. Это усугублялось растущими волнениями среди индийских рабочих, которые объединялись вокруг Махатмы Ганди и его призывов к самостоятельности.

Его символом стала индийская домотканая ткань, которая подрывала текстильную промышленность, на которой Сассуны делали большую часть своих денег теперь, когда торговля опиумом была вне закона. Рабочие в Индии требовали повышения зарплаты. Ганди начал бойкотировать британские товары. В Китае Япония начала строить собственные фабрики и наводнять китайский рынок.

Чтобы восстановить свои позиции, Сассунам необходимо было привлечь капитал для модернизации фабрик. Но по мере того как деловые проблемы росли, Сассуны, живущие в Лондоне, продолжали проявлять лишь формальный интерес к управлению компанией. Двоюродный брат Виктора Филипп, быстро поднявшийся в британском правительстве, полностью игнорировал компанию, проводя свое время, обставляя три отдельных поместья обюссонскими коврами и гобеленами, а также шедеврами Веласкеса, Джона Сингера Сарджента и Гейнсборо.

У других потенциальных лидеров дела обстояли не лучше. Отец Виктора, Эдвард, который неохотно возглавил E. D. Sassoon после смерти своих более деловых родственников, в пятидесятилетнем возрасте перенес серию инсультов, в результате чего ослаб и стал страдать слабоумием. Разочарованный бесцельным дрейфом верхушки фирмы, Сайлас Хардун, один из «багдадских парней», которых Дэвид Сассун нанял для работы в Шанхае, в 1920 году ушел из компании и основал собственную фирму, скупая недвижимость по всему городу. Вскоре после этого еще один потенциальный наследник умер от сердечного приступа.

Виктор и сам мечтал о политической карьере. Но во время своего первого участия в выборах в качестве консерватора в городской совет Лондона он проиграл с перевесом в сто голосов. Сорокалетний, красивый и богатый, но уязвленный военной травмой, которая, казалось, должна была оттеснить его на задворки богатого общества, Виктор решил переехать в Бомбей и заняться бизнесом Сассунов.

Удивив всех, включая своих менеджеров, которые предполагали, что он будет дилетантом, Виктор захватил контроль над компанией. Опираясь на два костыля, он продолжал исследования, начатые еще во время его первого визита в Бомбей, фотографировал веретена и сложные механизмы на текстильных фабриках Sassoon и отправлял в Англию телеграммы с идеями по изменению дизайна. Он устраивал перекрестные допросы менеджеров различных офисов Sassoon по всей Азии по поводу промышленных предприятий, страхования и недвижимости. Он проявил особый талант к финансам.

Заводы, активы и инвестиции в Индии, Китае и Великобритании, Виктор понял, что перемещение денег может быть столь же выгодным, как экспорт хлопка или импорт специй. Он расширил сеть банков, контролируемых Сассуном, и получил доступ к разным валютам в разных странах, чтобы воспользоваться колебаниями обменных курсов. Если парламент повышал налоги в Британии, он мог направлять прибыль через дочерние компании и трасты в Гонконге, чтобы избежать их. Если политическая неопределенность в Индии и Китае делала их валюту менее стабильной, он мог перевести свои деньги в фунты стерлингов. Валютные операции защищали его активы, увеличивали его прибыль и направляли богатый поток дивидендов его лондонским родственникам для финансирования их вечеринок со стрельбой и коллекций произведений искусства.

Получив в Лондоне прозвище «плейбой», Виктор в Индии стал влиятельным человеком. Он был назначен членом колониальной Национальной законодательной ассамблеи как представитель текстильной промышленности. Он с головой погрузился в дебаты о валютной реформе и условиях работы на фабриках. Он верил в колониальное правление и был убежден, что патернализм его собственной семьи пошел на пользу индийским рабочим. Условия труда и заработная плата на фабриках Сассуна были лучшими в Индии. Он поддержал закон, ограничивающий рабочую неделю шестьюдесятью часами и повышающий минимальный возраст детей до двенадцати лет, несмотря на возражения многих своих коллег-миллионеров. «Я не претендую на то, что знаю что-то о дебатах, поскольку до поездки в Дели единственные дебаты, которые я слушал [были в университете], и я никогда не ступал в Палату общин», — писал он своему другу. Но, за редким исключением, он чувствовал, что в британском колониальном правительстве нет никого, кого он не смог бы переиграть.

Виктор увидел множество угроз, нависших над политическим горизонтом Индии:

Махатма Ганди, социализм, независимость Индии. В 1922 году красивый принц Уэльский, ставший впоследствии королем Эдуардом VIII, посетил Нью-Дели. Виктор приветствовал его при высадке на берег вместе с другими лидерами. Сторонники Ганди быстро организовали беспорядки и забастовки, чтобы сорвать королевский тур доброй воли. Уинстон Черчилль, восходящий политик в Лондоне, отверг Ганди и его распространившуюся кампанию гражданского неповиновения как «тревожные и тошнотворные» усилия «подстрекательского факира… поднимающегося полуголым по ступеням царского дворца». Но Виктор, который был знаком с Черчиллем в социальных кругах, предупредил друга в письме, что имя Ганди «является одним из тех, с которыми стоит связываться в Индии». Британцы не могли продолжать подавлять Ганди, сажая его в тюрьму, считал Виктор. Своему другу он рассказал о встрече с богатым человеком.

Индийский бизнесмен в Бомбее, которого поразила подозрительность бизнесмена к британскому правлению и симпатия к призывам Ганди к независимости. «Если такой человек, как он, все еще подозревает, что же должен думать полуобразованный человек?»

Британцы, предлагал Сассун, должны переманить Ганди на свою сторону, создав коалицию для противостояния коммунистическим членам своего движения, которые Ганди все труднее было контролировать. «Как только вы уберете британский режим, вы уберете единственное, на чем держится Индия», — предсказывал Виктор в письме к другу. «Трудности Ганди… похоже, будут увеличиваться, а не уменьшаться по мере приближения его успеха».

Сам Виктор столкнулся с антибританским гневом и требованиями индийских рабочих. В 1925 году он предложил построить в Бомбее частный ипподром стоимостью 500 000 долларов (в долларах США 1925 года). В это же время Виктор и владельцы бомбейских фабрик предлагали снизить заработную плату из-за падения спроса на текстиль. Местная бомбейская газета возмущалась: «Как можно примирить крики владельцев фабрик о том, что они в упадке, с амбициозным проектом сэра Виктора?». Газета Times of India назвала предложение Виктора «абсурдным» и оскорбительным для рабочих. «В мире достаточно богатых людей, чтобы тратить деньги, не потакая пустому тщеславию, роскоши и экстравагантным вкусам», — заявила газета. И все же он не мог избежать снисходительного отношения британских аристократов и государственных служащих, которые управляли индийской политикой. Виктор был одним из крупнейших работодателей в Индии; его сотрудники хвастались, что на публике британский генерал-губернатор часто ходил позади Виктора Сассуна. Но, несмотря на богатство Виктора, британские чиновники по-прежнему отвергали Виктора и его богатую семью как выскочек, «боксваллов», купцов, которые сделали деньги, но которым не хватало лоска и умения править.

Виктор стал приезжать в Шанхай на два-три месяца в год, чтобы проинспектировать деятельность Э. Д. Сассуна в Китае. В отличие от Индии, Шанхай был стабильным и процветающим, а политические волнения практически отсутствовали. Чан Кайши положил конец коммунистическим угрозам. Британские артиллерийские корабли стояли в гавани, защищая британский бизнес. Шанхайский муниципальный совет из семи членов, в который входил представитель Сассунов, контролировал все — от полиции до общественных работ. Налоги были низкими. Сассун заметил, что Сайлас Хардун, когда-то работавший ночным сторожем у Сассунов, а затем управляющий их шанхайским офисом, стал самостоятельным и богатым человеком.

Скупив тысячи шанхайских квартир и сдавая их в аренду китайцам. Богатство Хардуна теперь соперничало с богатством Виктора. Сидя в номере люкс в одном из отелей Кадури с видом на Бунд, Виктор наблюдал, как по улице проезжают кадиллаки, сталкиваясь с рикшами. Он посещал пышные вечеринки и сопровождал модно одетых женщин на скачки.

«Дела в Китае никогда не идут плохо, если в конце концов мы твердо держимся с войсками», — писал он другу в 1927 году после одного из своих визитов. «Иностранные дьяволы… развили нынешние поселения. Поскольку они свободны от китайского вмешательства и налогообложения, они процветают». Растущая власть Ганди угрожала колониальному присутствию в Индии, но в Китае новое националистическое правительство было слабым — и, по мнению Сассуна, неэффективным. Иностранные бизнесмены могли делать все, что им заблагорассудится, что оказалось непреодолимым для Виктора.

Виктор решил ликвидировать свои семейные почти столетние активы в Индии и перевести деньги в Шанхай. Он сказал индийской газете, что уезжает из-за «жестокой конкуренции с индийскими фирмами» и из-за «антииностранных предрассудков». Новость о том, что один из богатейших людей Британии покидает Индию ради Шанхая, попала в газеты всего мира. Виктор планировал перевести в Шанхай сумму, эквивалентную шестидесяти «лакхам» серебра — 400 миллионам долларов в сегодняшних долларах. Джардин, старый соперник Сассуна, отметил эту новость с типичной дозой антисемитизма. Среди директоров новой компании Сассуна в Шанхае «много людей, которые должны быть лучшего „шотландского“ происхождения», — писал один из руководителей Jardine, язвительно ссылаясь на известное еврейское происхождение многих руководителей Victor's. Тем не менее, предупреждал руководитель, «они, вероятно, станут нашими самыми серьезными конкурентами в будущем, и их будет трудно расколоть».

Виктор купил самый видный участок на Бунде, целый город.

В квартале, на пересечении Нанкин-роуд и набережной, началось строительство новой штаб-квартиры семьи, которая должна была называться Сассун-хаус. Это будет девятиэтажное здание с медной башней на вершине — на пятьдесят футов выше самого высокого здания Гонконгского и Шанхайского банка в нескольких кварталах от Бунда и намного грандиознее недавно построенного отеля Majestic в миле от дома Кадори. Он уведомил архитекторов, что хочет включить в здание и новый отель. Он будет носить название, которое Марко Поло использовал для Китая: Cathay.

Виктор постоянно останавливался в самых роскошных отелях мира: «Тадж-Махал» в Бомбее, «Георг V» в Париже, «Клариджс» в Лондоне. Cathay, поклялся он, будет соперничать с ними всеми.

По словам одного архитектурного критика, получившийся отель возвышался над Бундом «как ракетный корабль в стиле ар-деко, поднимающийся из реки Хуанпу». До появления Cathay туристам, иностранцам и китайцам приходилось пробираться через хаотичные улицы и рынки Шанхая, чтобы купить даже предметы роскоши. Под мозаичными потолками в вестибюле Cathay разместились двадцать магазинов, где продавались последние модели шляп, нижнее белье, постельное белье из Парижа и предметы для туристов, такие как серебряные палочки для питья с нефритовыми ручками. В коридорах стояли бра и зеркала с хрустальными лампами Lalique. Коридоры лобби от каждого из входов в отель пересекались под эффектным куполом. Помимо гостевых номеров, в Cathay был целый этаж «национальных люксов», каждый из которых был оформлен в разных иностранных стилях: циновки татами в японском люксе, индийские ковры и подушки в индийском люксе, китайская мебель и керамика в китайском люксе. За роскошью скрывались современные удобства, никогда ранее не доступные в Шанхае или Китае.

Гости могли вызвать официанта, мальчика из комнаты, горничную, химчистку, камердинера, или прачечной по телефону. В глубоких ваннах стояли серебряные краны, подающие очищенную воду из колодца Баблинг-Спрингс за городом.

Предыдущие поколения Сассунов, обосновавшиеся в Шанхае, полагались в управлении своим бизнесом на сплоченную группу багдадцев, таких как Сайлас Хардун. Виктор отказался от такого подхода, создав вместо этого глобальную команду менеджеров. Он нанял управляющего Cathay из отеля Taj Mahal в Бомбее, генерального менеджера гостиничной компании из Claridge's в Лондоне и управляющего ночным клубом Cathay из Берлина, добавив веймарской Германии пикантности и декаданса.

Виктор поселился в номере на девятом этаже. Его окна выходили на улицу Бунд, как нос корабля, и открывали беспрепятственный вид на гавань и здания в стиле ар-деко внизу. Он называл этот вид своей «музой». В ванной комнате он установил две ванны. «Мне нравится делить постель, но не ванну», — сказал он другу.

По сравнению с Cathay отели Кадоури, даже знаменитый Majestic Hotel, выглядели просто убого. Гости отказались от отеля «Астор Хаус» Кадоури, расположенного вниз по Бунду от «Катея», в котором все еще требовалось, чтобы мальчики из номеров собирали горшки, в то время как в «Катее» был водопровод. За одну ночь «Катай» Виктора превратил отель «Кадори» во «второсортное заведение», писала англоязычная газета в Шанхае. Американский посетитель описал Astor House как «выцветшее зеленое деревянное строение, похожее на пещеру, с высокими комнатами, пропахшими затхлостью и плесенью». В отличие от него, стройные китаянки в элегантных чонгамах отвергали «Маджестик» и стекались в «Катей», смешиваясь с иностранными гостями отеля, которые искали самые модные чайные танцы — британскую традицию, сочетающую послеобеденный чай с танцами, — и новейший джаз. Ведущие мировые артисты кабаре выступали в бальном зале Cathay, который был оборудован пружинящим полом для поощрения танцев. Гости заказывали коктейли по заказу Виктора, в том числе «Поцелуй кобры», в котором смешивались равные части бренди, кюрасао и сливок, а также добавлялись три струйки абсента.

Они наслаждались «тиффином» — обедом из нескольких блюд, приготовленным в Индии, который по четвергам — овощное карри в бомбейском стиле с бутылкой ледяного эля Bass. В номер подавали «Каплун на сурдине», приготовленный с мадерой, фуа-гра и трюфелями, и «Крепы Жоржетта», посыпанные мелко нарезанными ананасами, маринованными в кирше. (Сам Виктор, подтянутый, но всегда озабоченный своим весом, питался более осторожно: «Держусь на овощах», — записал он в своем дневнике. «Девятидневная диета. Каждый день завтрак: половина грейпфрута, черный кофе. Салат из лимона»). Обширные земельные владения Виктора позволяли ему гарантировать своим гостям, что для выращивания овощей, подаваемых на его кухне, используются безопасные удобрения, а не человеческие отходы.

Состоятельные китайцы стекались в отель, чтобы отпраздновать дни рождения, юбилеи и другие особые события. В холле отеля Виктор установил кабинку для записи, похожую на телефонную будку, где гости могли записывать тосты и поздравления, а в качестве сувенира им вручали прессованную виниловую пластинку. «Китайцы стали выходить на улицу гораздо чаще, чем раньше, и их можно встретить на многих вечеринках», — писал Виктор своему другу. «Действительно удивительно, насколько европеизированными они становятся, а дамы вполне готовы на тряпки, что было неслыханно еще несколько лет назад».

К середине 1930-х годов 40 000 туристов в год останавливались в Шанхае, высаживаясь с новых океанских лайнеров, огибающих земной шар. Каждый день туристы сходили с лайнеров из Триеста, Гамбурга, Лондона, Осло, Сиэтла и Ванкувера. Ни один кругосветный круиз не обходился без остановки в Шанхае. Знаменитости, которые когда-то сделали Majestic свой дом в Шанхае перешел в более современный и гламурный Cathay. Ноэль Кауард поселился в отеле, заболел гриппом и написал черновик «Частной жизни», откинувшись на подушки в своем номере. Шанхай был городом легких денег и легких нравов. Уоллис Симпсон, которая скандализировала Великобританию своим браком с королем Эдуардом VIII, по слухам, однажды позировала для фотографий в этом городе, одетая только в спасательный круг. Теперь Виктор буквально наносил Шанхай на карту мира.

Вики Баум, автор романа «Гранд-отель», по которому впоследствии был снят фильм с Гретой Гарбо, приехала в Шанхай и написала продолжение, основанное на жизни космополитов, пересекающихся в Cathay: «Оптимисты, пессимисты, западные люди, восточные люди, мужчины, женщины. Европейцы, американцы, восточники. Смелость и трусость. Идеализм и жадность. Вражда и любовь. Люди всех мастей, цветов и наклонностей. Голоса, шум, смех, чай, виски. Полный оркестр всех проявлений человечества: таково было время чаепития в саду на крыше». Чарли Чаплин и Полетт Годдард, его будущая жена, отдыхали в Шанхае в 1936 году и остановились в отеле Cathay (в предыдущий раз они останавливались в отеле Astor House, принадлежащем Кадори, дальше по Бунду). В ночном клубе «Тауэр» Чаплин сказал Виктору, что хотел бы снять в Китае фильм о белой русской графине, вынужденной зарабатывать на жизнь танцовщицей в такси — фильм, который впоследствии стал «Графиней из Гонконга».

Бронирование номеров в отеле Majestic, принадлежащем Кадори, резко сократилось.

После открытия Cathay Виктор собрал группу инвесторов, купил Majestic и вскоре закрыл его, а содержимое выставил на аукцион.

Успех Cathay вызвал строительный бум, который преобразил Шанхай. Виктор построил второй отель, Metropole, ориентированный на деловых путешественников. Вслед за ним он построил несколько многоквартирных и офисных домов — Гросвенор-Хаус, Эмбанкмент-Хаус, Cathay Mansions и Гамильтон-Хаус — все с царственными британскими именами.

Вместе они предложили жильцам 1000 кондиционированных спален и сьютов, некоторые из которых располагались на трех уровнях. Когда Сайлас Хардун умер, а его дети начали бороться за его наследство, Виктор набросился на него и скупил десятки его владений. Однажды вечером Виктор посетил популярный ночной клуб и бальный зал, и его вместе с компанией проводили за столик, расположенный вдали от танцпола. Когда он пожаловался, официант извинился и сказал, что поскольку Виктор пользуется двумя тростями, он решил, что тот не умеет танцевать. Виктор уехал, купил участок неподалеку и построил Ciro's, который стал самым популярным танцевальным клубом города.

Строительный бум привел к тому, что недвижимость на Бунде стала стоить дороже, чем многие объекты в фешенебельных районах Лондона или Нью-Йорка. К 1935 году Виктор окупил все свои вложения в Шанхай только за счет недвижимости стоимостью 87 миллионов юаней, или 460 миллионов долларов в пересчете на сегодняшние доллары. К своей империи недвижимости Виктор добавил текстильные фабрики, торговлю древесиной, верфи, Шанхайскую автобусную компанию, автодилеров, складские услуги и пивоварню. Когда рядом с зданием Cathay освободился участок, до Виктора дошли слухи, что националистическое правительство планирует построить на этом месте Банк Китая и поднять его на тридцать три этажа в воздух, затмив Cathay.

Но его обширные владения обеспечили ему контроль над Шанхайским муниципальным советом — органом, в котором доминировали иностранцы и который контролировал выдачу разрешений на строительство вдоль Бунда. Совет отклонил предложение банка по «техническим причинам», гарантируя, что Cathay останется самым высоким и заметным зданием на полосе.

* * *

В отличие от Кадури, Сассуны никогда не общались с китайцами на личном уровне. Они никогда не рассматривали их как равных и посвящали гораздо больше сил культивированию британской аристократии.

Потомки вспоминают, что они испытывали настоящую любовь к Индии и Багдаду, откуда приехали. Они угощали индийским карри и сладкими ближневосточными десертами и с нежностью говорили о Бомбее. В их письмах на мало упоминаний о серьезных отношениях с китайцами. Китай был бизнесом.

Виктор был другим. Когда-то он думал заняться политикой в Британии и был заинтересован в создании альянсов. В Индии он уже был более космополитичной фигурой, осознающей взаимодействие бизнеса и светских тусовок — то, чем Сассуны овладели в Лондоне, где благодаря их знакомству с королем и аристократией опиумная торговля поддерживалась перед лицом народного неодобрения. В светских дневниках Виктора использовалась тщательная система цветовой маркировки: синим он выделял имена знакомых, красным — тех, с кем встречался впервые.

Планы рассадки гостей на его обедах и ужинах, уделяя особое внимание индийским королевским особам и видным бизнесменам.

Чан Кай-ши и новое националистическое правительство рано поняли, насколько полезным может быть Виктор в экономическом и политическом плане. К концу 1920-х годов Шанхай был экономическим центром Китая, где находилась почти половина крупных банков и заводов. У националистов была амбициозная программа по модернизации страны. Им нужны были налоги, чтобы финансировать армию, которая сражалась с коммунистическими «бандитами» под предводительством Мао в северных горах и в некоторых сельских районах. Поначалу Чан собирал необходимые деньги, вступая в союз с шанхайскими гангстерами, вымогая и похищая китайских бизнесменов, разбогатевших благодаря шанхайскому буму. «Положение китайских торговцев в Шанхае и его окрестностях плачевно», — писала газета The New York Times. «Находясь под властью диктатуры генерала Чан Кайши, торговцы не знают, что принесет следующий день: конфискации, принудительные займы, изгнание или возможную казнь». Сын торговца красками был арестован националистами Чан Кайши как «контрреволюционер», но был освобожден, когда его отец «пожертвовал» 200 000 долларов Чиану. Другой торговец заплатил полмиллиона долларов.

когда исчез его трехлетний наследник. Китай приказал арестовать хлопкового короля Ронга Зонгджинга, когда Ронг отказался покупать государственные облигации.

Такая тактика силового давления не сработала бы ни в отношении Виктора, ни в отношении других иностранцев, таких как Кадори. Завоевать их поддержку было крайне важно не только для инвестиций в бизнес, но и для сохранения поддержки США и Великобритании. Это стало бы сигналом для других иностранных компаний и китайских инвесторов, что националистическое правительство политически надежно. Дорога к китайской модернизации и политическому успеху националистов пролегала вдоль Бунда.

С того момента, как Виктор объявил о своем намерении перевезти состояние в Шанхай, Чан Кайши отправил своих высокопоставленных финансовых чиновников, получивших западное образование и свободно владеющих английским языком, на серию обедов, предлагая выгодные деловые сделки и высокие доходы от инвестиций.

Чан Кайши и его окружение уделяли огромное количество времени общению с американскими чиновниками и представителями власти, включая Генри Люса, влиятельного издателя Time Inc. Они создали в Соединенных Штатах так называемое «Китайское лобби», мобилизованное для того, чтобы заручиться поддержкой американского населения в пользу китайской националистической партии.

Т. В. Сунг, министр финансов Китая, превозносил элиту, получившую образование в Лиге плюща, которая управляет Китаем. «Понимаете ли вы, что более половины нынешнего кабинета министров нашего правительства — выпускники ваших колледжей?» сказал Т. В. Сунг американской аудитории в своем радиообращении. «Я имею честь быть выпускником Гарварда. В моей ближайшей семье одна из сестер, госпожа Чан Кайши, училась в Уэлсли. Две сестры, миссис Сунь Ятсен и миссис Х. Х. Кун… учились в Уэслианском колледже в Мейконе, штат Джорджия».

Виктор считал себя непревзойденным политическим инсайдером. Он представлял интересы владельцев бомбейских мельниц в законодательном собрании Индии. Он разбирался в валютных потоках и помогал составлять валютные правила Индии. Он считал, что правильно предсказал будущее Индии и проблемы, которые подъем Ганди создаст для Британии и таких капиталистов, как он сам. Он был убежден, что перевезти свое состояние в Китай и вложить деньги в Шанхай было разумным шагом, несмотря на потрясения, регулярно сотрясавшие правительство китайских националистов. «Время здесь летит быстрее, чем где бы то ни было», — писал Виктор из Шанхая своему другу. «Наверное, это потому, что здесь всегда так много дел. У нас ежедневно происходят войны, революции, паники, аларумы и всевозможные экскурсии». Тем не менее Виктор считал, что «на самом деле ничего не происходит».

Националисты тоже верили в Виктора. Через неделю после переезда в Шанхае он был почетным гостем, сидящим во главе стола на ужине с ведущими китайскими и иностранными бизнесменами, а справа от него — министр финансов Сунг. Они предложили Виктору купить государственные облигации с доходностью от 12 до 15 % в год — лучше, чем любые другие инвестиции. Националисты также апеллировали к страху Виктора перед коммунизмом. На один из обедов националисты привели с собой высокопоставленного военного чиновника с хорошими источниками среди «большистов», чтобы проинформировать его о военной ситуации. На другом он познакомился с группой богатых китайских бизнесменов, поддерживающих националистов. «Несомненно, все они верят в националистов в правительстве», — записал он.

И все они казались «достаточно осведомленными» о «больших элементах». Союз Виктора с националистами был выгоден обеим сторонам.

Депрессия охватила весь остальной мир, но Виктор продолжал делать деньги в Шанхае. Он использовал их для скупки активов в странах, охваченных депрессией. Он купил акции американских компаний, облигации в Австралии, контрольный пакет акций небольшого французского банка.

Националисты использовали деньги от облигаций, которые купил Виктор, чтобы финансировать свою армию и модернизацию экономики. Кроме того, они имели престиж и поддержку одного из богатейших людей мира, который консультировал их во время обедов и посещений ипподрома. В июне 1935 года высокопоставленные чиновники националистической партии пришли в Cathay и лично вручили Виктору «Золотую медаль первого класса», высшую награду Китая.

Репутации Виктора также способствовала поддержка со стороны грозного Китайского лобби в Соединенных Штатах, возглавляемого Генри Люсом. Люс был сыном миссионера и считал, что националисты — это ключ к будущему Китая. Он направил все ресурсы своей империи Time Inc. на поддержку националистов, восхваляя Чан Кай-ши и мадам Чан в журнале Time, самом влиятельном новостном журнале, и в Fortune, ведущем деловом издании. В 1935 году Fortune сделал роскошную статью о «шанхайском буме», заявив, что «новая жизненная сила пришла к китайцам».

Национализм и вестернизация высвободили новые силы, которых не было ни в 1860 году, ни даже в 1927-м. Если бы в любой момент 1920-х годов «вы вынули свои деньги из американских акций и перевели их в Шанхай в виде инвестиций в недвижимость, вы бы утроили их за семь лет».

«Один человек в мире действительно сделал это», — объявил журнал, и на страницах Fortune, сложив руки на трости с наконечником из слоновой кости и заискивающе улыбаясь читателю, появился Виктор Сассун.

«Холостяк наверняка будет жить в одной из новых шикарных квартир сэра Виктора Сассуна», — заявлял журнал. Отель Cathay был «одним из самых роскошных хостелов в мире, соперничающим с лучшими на Манхэттене». А сам Виктор Сассун? «Он оставил свой отпечаток на Шанхае в виде возвышающихся зданий, он нашел убежище для своего богатства, и он велик».

* * *

Пока Виктор увеличивал ставку на Шанхай, Элли Кадури начал выводить часть своих инвестиций из города в Гонконг, который, в отличие от Шанхая, был британской колонией. Это была неизменная часть Британской империи, управляемая британским администратором и охраняемая британскими войсками. В 1920 году он решил построить свой собственный роскошный отель Repulse Bay на острове Гонконг, а затем, в конце десятилетия, построил еще более роскошный отель.

Полуостров, расположенный на стороне Коулуна в гавани Гонконга. Он продолжал управлять трамваем — вертикальной железной дорогой, которая поднималась на Пик и была одним из инженерных чудес Азии. Когда Элли наконец получил британское гражданство, он вышел из тени и вошел в совет директоров компании China Light and Power. В 1926 году он был посвящен в рыцари и стал «почти одним из нас», по словам одного англичанина в Шанхае.

Элли по-прежнему находил свои лучшие возможности для бизнеса, работая с другими людьми. В 1926 году Хосе Педро Брага, чей португальский отец обосновался в Макао и который получил работу в China Light and Power, отправился с Элли в сельскую часть Коулуна, чтобы увидеть большой участок земли, покрытый рисовыми полями. Его собирались выставить на аукцион. Брага сказал Элли, что его коммерческие возможности «безграничны». Элли заключил партнерство с португальским иммигрантом Брагой и Робертом Хотунгом, который, помимо других своих инвестиций, стал одним из крупнейших владельцев недвижимости в Гонконге.

Элли начал потихоньку продавать часть своих акций в Шанхае, чтобы собрать средства на покупку земли в Коулуне. В ходе яростной войны на торгах он перебил группу китайских инвесторов. Элли и его партнеры назвали участок Кадури-Хилл и проложили Кадури-авеню. Элли начал строить десятки роскошных домов в колониальном стиле, с теннисными кортами и гаражами для автомобилей — крупнейший проект, который когда-либо видел Гонконг, и привлекательный для таких аутсайдеров, как Элли, Брага и Хотунг, как альтернатива другому, снобистскому роскошному поселению Гонконга через гавань на острове Гонконг на вершине Пика, где доминировали британцы. На мысе с видом на море, еще дальше к северу от Коулуна, на Новых территориях, Элли начала строить уединенное место для отдыха, известное как Boulder Lodge. Виктор Сассун считал Шанхай более безопасной ставкой, чем Индия. Для Кадори Гонконг начинал казаться более надежной ставкой, чем Шанхай, — или, по крайней мере, хорошим хеджем.

* * *

Несмотря на постоянную боль от ранений, полученных на войне, Виктор вел деловой и светский календарь, который истощил бы большинство мужчин, проводя утро в офисе в Катэе, обеды с деловыми партнерами, вторую половину дня на скачках или за своими инвестициями. По вечерам он устраивал официальные ужины, за которыми часто следовал круиз на яхте или выпивка после ужина в одном из его клубов. Он превратил Cathay в сцену для вечеринок, которые скандализировали город, даже когда люди бегали за приглашениями. На один из костюмированных балов, посвященных школьной тематике, гости должны были прийти одетыми как школьники. Виктор встречал их в костюме директора школы, с доской и березовым ключом, чтобы бить непокорных учеников. На другую вечеринку высшее общество Шанхая было приглашено в бальный зал отеля Cathay, превращенный на ночь в биг-топ. Ведущие бизнесмены города прибыли в костюмах артисты на канате; одна жена пришла в костюме тюленя. Виктор был одет как рингмейстер, в шляпе, с усами и хлыстом.

Некоторых раздражало то, что они считали его неустанным социальным восхождением.

Однажды вечером в отеле Cathay Виктор локтем вклинился в разговор между приезжим британским аристократом и молодой женщиной. Аристократ крикнул: «Назад в Багдад! Назад в Багдад!»

«Он был евреем, но нельзя было отвергать человека, который играл в гольф с принцем Уэльским», — заметила одна богатая британка. «Могу сказать, что в клубе эта тема вызывала недоумение».

Когда Виктор не вел деловые переговоры, не фотографировал женщин и не планировал вечеринки — а часто именно этим он и занимался, — он посещал скачки и свои растущие конюшни. Скачки привлекали в Викторе азартного игрока, но также, как он признавался, питали его социальные амбиции. Другие члены его семьи «более знамениты, чем я», — признавался он: Поэт Зигфрид Сассун был известен всей Англии своими стихами, написанными после Первой мировой войны. Другой двоюродный брат, Филипп Сассун, был помощником премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа, а затем служил в британском кабинете министров.

«Моя слава связана с тем, что я владею лучшими английскими скаковыми лошадьми столетия», — говорил Виктор. Лошади Виктора действительно были знамениты. Они регулярно побеждали на крупнейших английских скачках, и он часто наблюдал за ними из королевской ложи, общаясь с аристократами и бизнесменами. В Шанхае его личная ложа на местном ипподроме всегда была заполнена деловыми партнерами, китайскими и западными женщинами. Хотя он носил имя Виктор, его полное имя было Эллис Виктор Сассун, и он использовал игру на двух первых инициалах, чтобы назвать многих своих лошадей: Дьюи Ева, Счастливая Ева, Праздничная Ева, Ухаживающая Ева, Свадебная Ева, Ева Медового месяца, Оперная Ева. Других он называл, чтобы задобрить знаменитостей: например, одну лошадь он назвал «Пинза» в честь знаменитого итальянского оперного певца Эцио Пинзы. Пинца выиграл главный английский скаковой турнир, известный как Дерби. Как и подобает финансисту, который наслаждался финансовыми манипуляциями и разбирался в колебаниях курсов валют, Виктор с удовольствием изучал родословные и племенной состав, соединяя породы для получения чемпионов.

Виктор Сассун был пионером идеи превращения бизнесмена в знаменитость. Остановиться в отеле Cathay, снять квартиру в одном из его зданий, посидеть с ним в ложе на скачках, посетить одну из его вечеринок — все это вводило посетителей в очарованный круг Виктора. Виктор Сассун стал лицом Шанхая. Когда американский юморист и исполнитель Уилл Роджерс посетил город, он назвал Виктора «Дж. P. Морган из Китая и Индии».

* * *

Сексуальная жизнь Виктора была популярной темой для спекуляций. Говорили, что он встречался с Сержем Вороновым, хирургом русского происхождения, который пропагандировал пересадку тонких кусочков яичек бабуина в мошонку человека для омоложения половой функции. В своем дневнике, среди записей об обедах с китайскими политиками и бизнесменами, он аккуратно вклеивал обнаженные фотографии европейских и китайских женщин. Некоторые из них соблазнительно откинулись на диван. Другие принимали атлетические позы или стояли с обнаженной грудью перед Буддой, драгоценности из замысловатого головного убора свисали на их соски. Он нанимал девушек из хора, чтобы они работали на него в качестве «секретарей». Однажды деловой партнер встречался с Виктором в его офисе на Катэе, когда вошла молодая женщина, чтобы сообщить, что она уезжает из Шанхая. Виктор выдвинул ящик стола, заполненный бриллиантовыми браслетами, и сказал ей выбрать один в подарок. Когда она сказала, что не может определиться, Виктор сказал: «Возьмите ящик!» и продолжил встречу.

Ходили сплетни, что Виктор был бисексуалом. На одной из вечеринок дочь богатого китайского финансиста возразила, когда Виктор положил руку ей на колено. Она оттолкнула его. Виктор тут же положил руку на колено ее брата. Он не женился до шестидесяти пяти лет, когда, находясь в изгнании на Багамах после захвата власти коммунистами, женился на своей американской медсестре.

Из всех женщин, связанных с Виктором, самой интригующей была американская писательница Эмили Ханн, которая начала писать эссе и статьи для журнала The New Yorker в начале двадцатых годов. В двадцать пять лет она переехала в Бельгийское Конго, где провела два года, работая на Красный Крест. Она курила большие сигары и с удовольствием пила. Она приехала в Шанхай в апреле 1935 года во время кругосветного путешествия со своей сестрой, намереваясь пробыть там всего несколько недель, чтобы осмотреть достопримечательности, а затем продолжить путь в Африку. Ей было тридцать два года, она носила каштановые волосы в модной прическе «боб» и обладала «сладострастной» фигурой. «Эмили Ханн тоже здесь», — восторгался корреспондент журнала Time Теодор Уайт в письме к матери. Он описывал ее как «превосходную сумасшедшую женщину, блестящую, красивую… необычайно умную, курящую сигары, говорящую по-китайски, в которую влюблен каждый мужчина».

В свой первый вечер в Шанхае Ханн посетила лекцию о Д. Х. Лоуренсе, организованную другом Виктора в одном из принадлежащих ему зданий в нескольких кварталах от отеля Cathay. После лекции и ужина Виктор отвез Хан и ее сестру на своем Rolls Royce в загородный дом. Через четыре дня он пригласил их обратно и попросил Хан позировать ему в своей фотостудии. Он показал сестрам большой альбом, в котором хранились обнаженные фотографии самых красивых женщин Шанхая. Хан охотно согласилась, польщенная тем, что он попросил именно ее, а не ее сестру Хелен: «Сэр Виктор не просил фотографировать Хелен, а она все время говорила: „Мне бы хотелось иметь хорошую фигуру“», — вспоминает Хан. «Сэр Виктор только улыбнулся. „Но у вас такой приятный характер“, — сказал он».

Хан решил остаться в Шанхае. Виктор установил ее в номере-люкс в роскошном многоквартирном доме, которым он владел.

«Теперь мы снова в Cathay Mansions, в люксе вместо номера, потому что сэр Виктор заставил их отдать его нам по потрясающей цене. Ему принадлежит почти вся важная недвижимость в Шанхае», — написала она матери. «Когда мы вчера въехали, то обнаружили большую корзину ликеров — почти все, что только можно придумать, включая водку, а сверху — упаковку восхитительного сливочного сыра».

Ханн устроилась на работу в газету North-China Daily News и стала корреспондентом The New Yorker по китайскому побережью. Она регулярно обедала и сплетничала с Виктором. Она была как «кошка», писала она своей сестре, которая «копила все мои царапины, чтобы раз в неделю пообщаться с ним». Она посещала вечеринки Виктора и сопровождала его на скачки. По выходным они гоняли на яхте, которую он построил в Норвегии, и возили друзей на утиную охоту.

У Хана, как и у Виктора, был блуждающий глаз. Она познакомилась с Зау Синмаем, красивым женатым китайским писателем, который жил в Париже и издавал литературный журнал. Она описала его в одном из рассказов в журнале The New Yorker: «Когда он не смеялся и не говорил, его лицо цвета слоновой кости было идеально овальным, но о совершенстве не думали, а смотрели на его глаза. В своей косой и поразительной красоте они были полны света и жизни. Его мягкий резной рот [он] украшали усы, как у его предков, резко очерчивая уголки губ. Его крошечная бородка, не более чем щеточка усов на конце подбородка, лукаво подшучивала над его молодостью. В покое его лицо было до невозможности чистым, но в покое оно бывало редко».

В первую ночь знакомства с Виктором Сассуном Ханн проговорила с ним до поздней ночи и вернулась, чтобы позировать для обнаженных фотографий. В первую же ночь знакомства с Зау она ушла с ним, курила опиум и завела роман.

Одновременно с тем, как она спала с Зау, Ханн подружилась с его женой, детьми, семьей и кругом общения и начала писать о них в тонко беллетризованных историях для The New Yorker. «Постепенно, благодаря всем китайцам, которых я встречала, и всем их историям, которые я слышала, я смогла увидеть их через новые окна», — писала Ханн. Она написала для The New Yorker серию популярных рассказов, в которых превратила Зау в «мистера Пэна» и высмеяла то, как западные гости — в том числе и те, кто останавливался в Cathay, — принимали карикатурное представление о Китае. «Бледный и обветренный, бородатый, с несколькими прядями настоящих китайских волос, одетый в трезвый коричневый цвет, его длинные, узкие глаза пусты и далеки, он рассчитан на то, чтобы заставить самого закаленного туриста охать и ахать», — писала Ханн о своем мистере Пане. «Вначале он цитировал Конфуция, не сводя с меня глаз, чтобы получить одобрение, и разговаривал с официантами на настоящем китайском. После какого-нибудь скучного вечера в ресторане не сказал: „Вы — первый из иностранцев, которые когда-либо там бывали, вы знаете?“ Мистеру Пану, пишет Хан, „все равно, что о нем говорят иностранцы“».

Ханн часто писала матери и сестре о своих «эмоциональных сложностях», возникающих при переезде между Зау и Виктором. «Время от времени сэр Виктор, милейший человек на свете, находит способ сделать мне подарок, и я принимаю его, не краснея, как и все, потому что он тоже богатейший человек на свете и, в отличие от мистера.

Рокфеллеру, похоже, нравится так тратить свои деньги», — написала она. «Пока я не позволяю себе впасть в привычку ожидать от него помощи, я думаю, что это безопасно, а вы?»

Когда Виктор уехал в путешествие в Индию, Ханн написала своей сестре Хелен: «Правда, Хелен, я люблю его; все, что мы знаем о нем».

Со своей стороны, Виктор относился к Ханн иначе, чем к другим женщинам, мелькавшим в его дневнике. То, что началось как короткий роман, переросло в дружбу; Ханн была одной из нескольких женщин, с которыми Виктор сблизился и которым доверился. Когда Ханн подписала контракт на написание книги о семье Сунг, она показала Виктору черновик первых глав. «Он оказал мне огромную услугу», — вспоминает она. «До этого момента я использовала своих старых друзей из клуба Monday Night Club в качестве жертв, пробуя на них книгу глава за главой. Они слушали, оценивали, делали несколько мягких предложений, задавали вопросы, но постоянно говорили мне, что судить еще рано». Виктор был не так вежлив. Он прислал мне мои драгоценные главы с резкой запиской: «Это скучно, — сказал он категорично. Мне до смерти скучно. Если бы я уже не лежал в постели, я бы заснул в кресле, читая ее».

Хан начал переписывать. Когда Виктор прочитал вторую версию, он сказал ей, что эта книга не дает ему уснуть до часу ночи. Книга стала бестселлером.

Но их советы не были обоюдными. Виктор не придал значения предупреждениям своей возлюбленной о том, что в Шанхае растет поддержка коммунистов. Эмили, как репортер, видела неравенство между иностранным богатством и китайской бедностью, которое его подпитывало. Эмили общалась с такими миллионерами, как Виктор, но ее китайский любовник Зау Синмай также познакомил ее с китайскими интеллектуалами и левыми мыслителями, включая Чжоу Эньлая. «Даже здешние аристократы, которых я знаю, признают, что коммунизм — это единственный выход», — писала она. Ханн подружилась с китайскими политиками, один из которых предупредил ее: «Британцев ждет грубое пробуждение».

Виктор отмахнулся от ее опасений: его рассудок был затуманен деловыми отношениями с националистами, которые уверяли его, что коммунизм не представляет угрозы, и ревностью к роману Ханна с Зау, который был открытым секретом в кругу общения Виктора. Он вспыхивал, когда она использовала китайское произношение иностранных имен. Однажды, когда Эмили пришла покататься на его яхте в купальнике, Виктор заметил, что ее кожа имеет желтый оттенок — признак возможной желтухи, вызванной курением опиума вместе с Зау. «Ты становишься слишком китайской, черт возьми», — крикнул он.

Хан испытывала противоречие от увиденной ею нищеты. По ее мнению, быть в Китае — значит быть соучастником эксплуатации. «Зачем отказываться от рикша, — писала она в своих мемуарах, — когда во всех остальных отношениях ты наносишь не меньший вред, просто живя как иностранец в перенаселенной стране Китая? Туфли, в которых я хожу, сделаны потным трудом; сапожник, измученный моими торгами, берет деньги со своих рабочих, и поэтому они эксплуатируются (мною) так же, как и рикша…»

«Дешевая рабочая сила в таком огромном городе, как Шанхай, означает дешевое производство: мебель, домашняя работа, одежда и зелень. В спокойном неведении я сидел на вершине кучи недокормленных кули».

* * *

В 1935 году, когда Fortune восхвалял Виктора и «шанхайский бум», муниципальный совет Шанхая собрал на улицах Международного поселения 5950 китайских трупов — жителей Китая, умерших от голода или болезней, чьи семьи были слишком бедны, чтобы похоронить их. В популярном ресторане Jimmy's Kitchen, основанном бывшим американским военным коком, который Виктор часто посещал, подавали гамбургеры и хаш из солонины такими большими порциями, что каждый посетитель уходил с пакетом — не для семейной собаки, а чтобы отдать его нищим, которые ждали на улице. Американский журналист Эдгар Сноу, который вскоре отправится в Енань и будет сочувственно документировать приход к власти Мао и коммунистов, остановился в номере 303 отеля Astor House, принадлежащего Кадори, расположенного вниз по Бунду от Cathay, и вкратце описал резкий разрыв между богатыми и бедными, иностранцами и китайцами в Шанхае. Иностранец в Шанхае «живет в отдельном мире», — писал Сноу. «Для него 3 000 000 китайских рабочих в Большом Шанхае — это так необходимый фон для торговли и промышленности, но разве не прискорбно, что все они не могут быть такими же, как мы?»

По мере того как в Шанхае распространялись волнения, радикализм проникал в ряды сотрудников Катай. Ян Мэнлян, сын бедняка из шанхайской семьи, был нанят встречать людей у дверей ресторана отеля Cathay. Ему было двенадцать лет. «Тебе лучше потрудиться для меня. Знаешь, мне проще нанять 100 официантов, чем искать 100 собак», — сказал ему иностранный менеджер ресторана.

Чтобы продвинуться по службе и стать официантом, Ян изучал английский язык в вечерней школе и начал покупать английские книги и журналы, в том числе книги о коммунизме и унижении Китая британцами.

«Каждый несет ответственность за подъем и падение своей страны», — заключил он. Он вступил в подпольную коммунистическую партию и, работая официантом в популярном ресторане Cathay и на частных вечеринках в отеле, стал полезным шпионом, следящим за приходами и уходами националистических китайских лидеров, а затем и японских бизнесменов и чиновников. Когда в 1949 году коммунисты захватили Шанхай, он стал высокопоставленным чиновником Народно-освободительной армии, оккупировавшей город.

Виктор время от времени, казалось, понимал хрупкость Шанхая и то, как широко распространенная бедность среди его китайских жителей ограничивала даже его экономический успех. «Запад никогда не сможет продолжать снабжать Восток промышленными товарами, если он также не предоставит средства для повышения покупательной способности людей, для которых эти товары предназначены», — писал он в 1932 году. Он гордился тем, что платил своим китайским рабочим более высокую зарплату, чем почти все остальные западные бизнесмены в Шанхае.

Но Cathay был закрыт для всех, кроме самых богатых китайцев. В 1933 году один из китайских клиентов написал в местную газету, жалуясь на то, что на этажах офиса Виктора в Cathay есть раздельные туалеты, один из которых помечен как «Джентльмены», а другой — «Китайцы».

«Мы можем предложить руководству отеля построить желоб от стойки кассиров» к реке за пределами отеля, «чтобы деньги нежелательных китайцев можно было сбрасывать в эту реку. Она просто не может быть достаточно чистой, чтобы смешиваться с монетами, сданными белыми», — написал он.

Несколько лет спустя китайский левый писатель Лу Сюнь посетил Cathay, чтобы повидаться с британским другом. Когда он вошел в лифт в холле, китайский лифтер проигнорировал его. Подождав несколько минут, Лу Сюнь поднялся на семь этажей пешком. Неудивительно, писал позже Лу Сюнь, что столкновение с подобными унижениями доводило многих китайцев до того, что они «жили в маленьких комнатах и буквально скармливали свое тело клопам».

* * *

Над политикой, экономикой и разногласиями Шанхая нависал растущий призрак Японии. Как и Китай, Япония сопротивлялась торговле с западными державами до прибытия западных военных кораблей в середине XIX века. В отличие от Китая, Япония отреагировала эффективно и решительно, реформировав свою политическую систему, отправив студентов и экспертов за границу, чтобы они учились у Запада, и перевооружившись, чтобы стать доминирующей державой в Азии. В 1895 году Япония победила Китай в войне, которая вновь показала слабость Китая. Десять лет спустя Япония одержала победу над Россией, став первой азиатской державой, победившей европейского противника. Решив превратить северный Китай в виртуальную колонию и завидуя торговым уступкам, которых добились западные страны после Опиумных войн, Япония в 1931 году начала готовить серию инцидентов, чтобы позволить своим войскам завоевывать все новые и новые китайские территории. Японская торговля с Китаем уже росла. Японцы управляли тридцатью текстильными фабриками в окрестностях Шанхая, привлеченные, как и другие иностранцы, огромным количеством дешевой китайской рабочей силы. К тому времени в Шанхае проживало более 30 000 японцев, что в три раза превышало число британцев. В том же году японская армия устроила взрыв у железнодорожной линии, принадлежавшей японцам, свалила вину на китайских диссидентов и вторглась в Маньчжурию, создав марионеточное государство Маньчжоу-Го. Китайские студенты и рабочие вышли на улицы, протестуя против японской оккупации Маньчжурии и требуя бойкота японских товаров. Виктор назвал эти протесты безнадежными. Люди в китайском правительстве «видят, что не могут вступить в войну с Японией», которая была гораздо сильнее, писал он другу, а «требование студентов бороться со всеми иностранцами непрактично».

Заявив, что должны защитить японских граждан, японцы разбомбили Шанхай в 1932 году, и тысячи японских войск вторглись в город, сосредоточившись на японском поселении, известном как Хонгкью, к северу от Международного поселения. Китайские войска контратаковали, и бои распространились по всему Шанхаю, контролируемому китайцами, но при этом они старательно обходили стороной Международное поселение, чтобы не вовлекать в них британцев и другие западные державы.

Виктор обедал в «Cathay», когда китайцы взорвали бомбу рядом с японским флагманом в гавани. Отель покачнулся. Виктор схватил фотоаппарат и, прихрамывая, вышел на улицу, чтобы сделать снимки. Пуля, выпущенная китайским солдатом, прошла над его головой и разбила окно в одном из банков на Бунде. Вместо того чтобы укрыться в безопасном месте, где, как писал Виктор, «мы всегда подвергались меньшей опасности, чем в американском городе четвертого июля», он взял свою новую кинокамеру и вместе с американским офицером осмотрел разрушенные районы. «На самом деле места боев выглядят как руины», — записал он в своем дневнике. «Напуганные мины-ловушки, можно сказать».

Он вклеил в свой дневник фотографию близлежащей железнодорожной станции, объятой пламенем. Под ней он написал: «Это действительно война».

Через несколько месяцев боевые действия ослабли. Японцы извинились перед Виктором за то, что стреляли в него. По соглашению о прекращении огня китайцы были вынуждены вывести большую часть своих войск из Шанхая. Японцы теперь контролировали Маньчжурию, и тысячи японцев хлынули в город, чтобы поселиться в районе Хонгкью к северу от Бунда, который находился под фактическим японским контролем. Жизнь в Cathay начала набирать обороты.

Виктор записал в своем дневнике, что Cathay был «переполнен для ужинов и небольших вечеринок», хотя на было «очень мало молодых людей».

Японцы, писал он другу, «считают Шанхай своим, а всех — своими врагами», в то время как китайцы «просто играют на время и отказываются что-либо решать, поскольку в настоящее время нет правительства, которое могло бы реально управлять».

Виктор вернулся к своим любимым занятиям, посещая скачки и устраивая незабываемые вечеринки в отеле Cathay, но стресс брал свое. Когда Виктор, которому было уже за пятьдесят, посетил Лондон, его друг был потрясен, увидев, что его гладкие черные волосы покрыты сединой, а лицо испещрено морщинами. «Я мало развлекаюсь», — признался он в своем дневнике. «Мои китайские друзья все еще здесь, но, похоже, они сильно изменились. Кто-то уехал в Кантон, а кто-то в Нанкин, хотя я и устроил пару вечеринок для них».

Его выгодные отношения с националистическим правительством Чан Кай-ши начали портиться. Виктор узнал, как позже узнала Америка, что у националистов есть своя собственная программа. Шанхайский бум, воспетый Fortune в 1935 году, во многом был химерой, созданной государством. Высокая доходность государственных облигаций высасывала деньги, которые в противном случае были бы вложены в китайские банки и промышленность, и вместо этого передавала их в руки таких инвесторов, как Виктор, правительство Чан Кай-ши и армия. Шанхай процветал, в то время как китайские фермеры и сельская местность погрузились в экономическую депрессию, а политические идеи коммунистов становились все более привлекательными.

Китай выиграл от глобализации, когда инвесторы, такие как Виктор, искали высоких доходов во время депрессии. Подозрительно относясь к бумажным деньгам, Виктор держал большую часть своих денег в серебре, которое он мог конвертировать в бумажные деньги или обменять по своему усмотрению. В 1933 году Соединенные Штаты отказались от золотого стандарта. Чтобы удовлетворить политические требования западных горнодобывающих штатов, они начали скупать серебро по искусственно завышенным ценам и хранить его в казначействе США. Для финансистов в Шанхае — и для Виктора Сассуна — это означало, что вместо того, чтобы покупать облигации националистов, они теперь могли продать свои запасы серебра в Соединенные Штаты за быструю, чистую прибыль в 10 процентов. Последствия для китайской экономики были катастрофическими. За первые восемь месяцев 1934 года из Китая было вывезено серебра на сумму более 170 миллионов долларов — эквивалент 3 миллиардов долларов сегодня. Продажи облигаций резко упали. Без продажи облигаций военное строительство Чанга замедлилось; Красная армия Мао смогла прорвать ослабленную националистическую блокаду и начать «Долгий марш» к новой безопасной базе в Йенане. Националистическое правительство оказалось на грани финансового краха.

Националисты предприняли ряд шагов, которые фактически национализировали китайские банки и поставили их под контроль Чан Кайши.

Они потребовали, чтобы все серебро, хранящееся в банках или у частных лиц, было передано правительству в обмен на бумажные деньги. Теперь националисты контролировали денежную массу и стоимость серебра. Виктор и другие окрестили это событие «Шанхайским банковским переворотом». Он возник из ниоткуда и, вероятно, стоил Виктору миллионов долларов, а его серебро было заморожено, и он был вынужден обменять его на китайскую валюту, контролируемую националистами.

Взбешенный, Виктор обратился к Ли Мину, своему финансовому связному с националистами. Как Чанг и руководство националистов — те самые люди, которые обедали и ужинали с Виктором, — могли принять такое решение, не предупредив его? Ли Минг беззаботно сообщил Виктору, что националисты «не консультировались ни с кем за пределами» китайского правительства.

Националистически настроенные китайцы также стали требовать изменения понятия экстерриториальности — доктрины, согласно которой иностранцы и иностранные деловые операции выходили за рамки китайского законодательства и власти китайского правительства. Мало того, что иностранцы, по сути, действовали в Шанхае как независимое государство, жизнь 1 миллиона китайцев, проживавших в Международных поселениях, также контролировалась иностранцами, а не Китаем. Националисты считали это неприемлемым. В 1930 году Великобритания уступила требованиям националистов.

И вернул контроль над Вэйхайвэем, где Элли Кадури начинал свою карьеру, Китаю. Под давлением Шанхайский муниципальный совет добавил в свои ряды пять китайских членов, хотя иностранцы по-прежнему составляли большинство. Будущее иностранных инвестиций в Шанхае было «нестабильным», предупреждало исследование, проведенное по заказу британских деловых кругов в 1931 году. «Оно зависит от продолжения защиты войск и кораблей» Великобритании, США и Франции «и от определенной степени терпимости со стороны китайского правительства».

Виктор оказался в ловушке. Шанхай сделал его одним из самых богатых людей в мире. Только его недвижимость стоила более полумиллиарда долларов. Но он был узником в золотой клетке. Успех недвижимости зависел от дальнейшего роста Шанхая, и он больше не мог свободно отправлять свои доходы за пределы страны. Если националисты контролировали серебро, то они контролировали и банки, и кредиты, выдаваемые инвесторам, и возможность иностранцев, подобных Виктору, перемещать деньги в страну и из нее. Шанхайский банковский переворот положил конец увлечению Виктора националистами и Чан Кай-ши. Когда в последующие годы китайцы обратились к нему за помощью против наступающих японцев и угрозы вторжения, Виктор отказался. «Чума на оба ваших дома — вот мой девиз в этом деле, но нужно быть осторожным в своих словах, потому что, говоря жестокую правду, мы ни к чему не придем», — писал он другу в Лондон.

Как и англичане и американцы, Виктор отказывался верить в то, что японцы, несмотря на растущий национализм и воинственные заявления, вступят в войну. Японская армия была «современной» и «хорошо обученной», но отставала от «современных европейских стандартов», писал он своему другу.

Японская авиация была в «очень плохом состоянии», а их пилоты в Китае — «третьего разряда». Летом 1937 года Виктор отправился в путешествие в Индию. 8 июля он проверил ленту новостей и прочитал, что японские и китайские войска столкнулись на мосту Марко Поло под Пекином. Это был еще один «инцидент», срежиссированный Японией. Через двадцать четыре часа флотилия японских крейсеров и эсминцев направилась к Шанхаю, а низколетящие бомбардировщики обстреливали сельскую местность. Готовясь к новой вспышке боевых действий между китайцами и японцами, британские войска и американские морские пехотинцы оцепили Международное поселение колючей проволокой и мешками с песком. В субботу утром, 14 августа 1937 года, китайские самолеты атаковали японский корабль, пришвартованный у Бунда.

Спасаясь от японского огня, они сбросили свои бомбы. Одна из них упала прямо напротив отеля «Cathay», на улице, заполненной мирными жителями, подняв стену пламени и обломков. На улице пылали автомобили, пассажирские сиденья которых были заполнены почерневшими трупами. Сотни тел лежали на земле, многие из них были расчленены до неузнаваемости. Куски человеческой плоти разлетелись по стенам «Катея» вплоть до пятого и шестого этажей.

Когда через месяц Виктор вернулся в Шанхай, бои продолжались. Он записал в своем дневнике, что зашел в «несколько домов» и увидел «трупы, один из них — садовника с семьей». Другой китайский садовник рассказал Виктору, что его дочь была изнасилована японскими солдатами. В декабре японские войска продвинулись дальше на юг, вторглись в Нанкин и захватили его. До Шанхая доходили сообщения о том, что японские солдаты массово насилуют и убивают китайских граждан. Виктор беспокоился, что Япония действительно может однажды вступить в войну с Великобританией и Соединенными Штатами. Самым зловещим для него было то, что он стал попадать под подозрение японцев. Он вырезал статью, в которой цитировалась японская газета, нападавшая на Британию за то, что та пыталась помешать подъему Японии. «Британская политика была направлена на то, чтобы поставить экономические препятствия на пути Японии, надеясь на ее экономический и финансовый крах», — гласила статья, которую Виктор вставил в свой дневник. Врагами Японии в Китае в ней были названы два британских гражданина: британский посол в Китае и Виктор Сассун.

Вскоре после Нового 1938 года Виктор сел за свой рабочий стол и написал главе своих европейских операций в Лондон. «Ситуация здесь представляется мне более серьезной и опасной, чем когда-либо, как с политической, так и с финансовой точки зрения», — писал он. Японцы «дошли до той стадии, когда они, кажется, никого не боятся». Он жаловался, что японские солдаты в Шанхае недавно избили британского полицейского, патрулировавшего улицы, «только потому, что, по их словам, он недостаточно быстро убрал свою машину с дороги, чтобы пропустить мотоцикл японского военно-морского десанта, и я думаю, что в этом отношении дела будут идти не лучше, а хуже». Он жаловался на продолжающиеся последствия банковского переворота, который означал, что националисты не позволят ему вывезти свои деньги из Китая. Если к власти придут японцы, все станет еще хуже.

Через четыре дня он снова написал: «Все выглядит очень серьезно, теперь, и я не вижу, что можно сделать». Японцы, полагал он, готовились к экономическому захвату Китая. Если британцы попытаются блокировать Японию или ввести торговые ограничения, «они объявят нам войну, предвидя, что смогут поживиться за счет Китая путем повальной экспроприации». Британцы, заключил Виктор, должны «начать выводить всех британцев из Китая, включая гражданских лиц из Гонконга… а затем прекратить всю торговлю с Японией».

В конце письма Виктор сообщил своему лондонскому менеджеру, что не собирается делиться своими мыслями с руководителями и рабочими в Шанхае. «Я не хочу, чтобы они знали, в какой депрессии я нахожусь».

6. «Значит, я хожу по натянутому канату»

На фотографиях, сделанных Виктором Сассуном и хранящихся в его личном альбоме, Корешиге Инудзука (крайний слева), антисемитски настроенный капитан японского флота, отвечавший за «еврейскую проблему» Шанхая, посещает отель Cathay, общается и шутит с японскими военными коллегами и женщинами.

Холодным дождливым днем в ноябре 1938 года, через одиннадцать месяцев после того, как Виктор написал свои тревожные письма в Лондон, роскошное итальянское пассажирское судно «Конте Бьянкамано» причалило в Шанхае.

На борту этого судна находилось более сотни еврейских беженцев из Германии и Австрии. В течение многих лет «Конте Бьянкамано» привозил знаменитостей и богачей в Шанхай, чтобы они могли остановиться в отеле Cathay. Теперь он перевозил еврейских пассажиров, плативших двойную или тройную цену на черном рынке за проезд в единственное место в мире, которое принимало евреев, спасавшихся от нацистов. В то время как страна за страной отказывала в убежище евреям, спасающимся от растущего нацизма, Шанхай, где власть была поделена между китайцами, японцами, британцами и французами, был открытым городом. Никому не требовалась виза для въезда. Никому не было отказано.

Одним из пассажиров был двенадцатилетний Эрих Райзман из Вены. Предыдущие девять месяцев прошли для Эриха и его семьи в страхе и отчаянии. Его отец занимался оптовой торговлей фруктами, мать была домохозяйкой и открыла успешный магазин деликатесов в центре Вены. Антисемитские комментарии и насмешки были частью жизни, но когда в марте 1938 года немецкие войска вошли в Вену, чтобы аннексировать страну в результате аншлюса, атмосфера омрачилась. В пятницу после того, как ликующие толпы приветствовали Гитлера в Вене, Эрих вернулся домой с собрания бойскаутов и спросил, где его мать. «Посмотри в окно», — сказал его брат. Там, на улице, которая проходила рядом с многоквартирным домом, Эрих увидел, как его мать чистит улицу, а толпа смотрит вниз и орет. Эрих побежал вниз по лестнице, чтобы помочь. Толпа повалила его на землю и заставила тоже приняться за уборку. «Еврей, помоги своей матери, как хороший еврей!» — кричали они. На следующей неделе брат Эриха, Пауль, шел в свою школу и увидел толпу, собравшуюся у входа. Внутри, на четвертом этаже, банда учеников с нацистскими повязками схватила еврейского ученика и перебросила его через балюстраду в вестибюль внизу. Брат Эриха в панике побежал домой и отказался снова идти в школу. Их отец вернулся домой в отчаянии. Его бизнес был захвачен партнерами-христианами.

Рейсманы начали искать способ сбежать из Вены. Они писали родственникам, жившим за границей. Эрих, его брат и отец по очереди стояли в очереди вместе с другими евреями перед иностранными консульствами в поисках виз, которые позволили бы им покинуть Австрию. Они стояли в очереди с вечера до девяти утра, когда открывались консульства. Иногда впускали первых пятнадцать человек, иногда — только первых десять. Но все, что они получали, — это заявление на визу или возможность встретиться с послом или консулом, чтобы изложить свою позицию.

Посольство за посольством отказывало его отцу в просьбе о визе, пока однажды они не наткнулись на китайское консульство. Китайский консул, человек по имени Хо, который говорил по-немецки и казался необычайно отзывчивым, рассказал им о Шанхае.

Дипломатом был Хо Фэн Шань, один из поколения китайцев, которые уехали из китайской глубинки в Шанхай, чтобы разбогатеть и посмотреть мир. Хо родился в сельской местности Китая в 1901 году. После смерти отца, когда Хо было семь лет, мать отдала его в бесплатную норвежскую лютеранскую миссию, а затем в школу, недавно открытую поблизости Йельским университетом. Как и большинство китайцев, его убеждения были прочно укоренены в конфуцианских принципах; двух своих детей он назвал в честь догматов конфуцианства — «Добродетель» и «Приличие». Но его также привлекала западная религия, включая иудаизм и христианство, и он свободно владел английским и немецким языками. В 1926 году он отправился в Шанхай. Космополитизм города опьянил его. Его заметили националисты, которые стремились обучить новое поколение китайских студентов западным языкам и знаниям, и отправили его изучать физику в Германию. Когда Хо вернулся в Китай, его назначили в министерство иностранных дел. В 1932 году его снова отправили в Германию, чтобы он получил докторскую степень по политической экономии в Мюнхенском университете. Он прибыл как раз в тот момент, когда Адольф Гитлер приезжал. Увлеченный европейской культурой, он попросил разрешения поехать в Вену и в 1937 году был направлен туда в качестве консула. Хо часто приглашали читать лекции по истории и культуре Китая, он подружился с представителями еврейской интеллигенции, в том числе с тремя богатыми еврейскими сестрами.

Когда националистически настроенные китайские политики приезжали в Европу, Хо предупреждал их, что нацистская угроза реальна и что антисемитизм нацистов смертельно опасен. «Ситуация сейчас похожа на пожар в бумажном пакете, который вот-вот разгорится», — сказал Хо приехавшей китайской делегации. «Последствия будут очень тяжелыми, особенно для евреев».

Когда в марте 1938 года Гитлер вошел в Вену, восторженный прием, оказанный ему, поверг Хо в ужас. Это было похоже на то, как фанаты приветствуют кинозвезду. Хо отправился в дом еврейских сестер, с которыми он познакомился, — семьи Дорон — и сказал, что будет их защищать. «Он утверждал, что благодаря его дипломатическому статусу нацисты не посмеют причинить нам вред», — вспоминала одна из сестер. Хо был в венской кофейне, куда пришли нацистские хулиганы в поисках евреев. Он призвал китайское министерство иностранных дел сделать что-нибудь, чтобы помочь венским евреям бежать, но националисты закупали оружие в Германии и не хотели, чтобы расстроил немецкое правительство.

Поэтому Хо решил действовать самостоятельно. Он выдал сестрам Дорон выездную визу, чтобы они могли сбежать в Палестину. В кафе, расположенном на соседней улице от китайского консульства, он стал приглашать евреев, стоявших в очереди в надежде получить визу, на встречу с ним. Он объяснил, что для въезда в Шанхай виза не нужна. Но им нужно предъявить шанхайскую визу, чтобы получить разрешение на выезд из Австрии. Поэтому Хо начал выдавать визы. К июню 1938 года, через три месяца после аннексии Австрии Гитлером, он выдал 300 виз. Четыре месяца спустя он выдал уже 1900. Не все обладатели виз Хо отправлялись в Шанхай, но они могли использовать эти документы для получения транзитных виз и бегства в другие страны — США, Палестину, Филиппины. «Я считал вполне естественным испытывать сострадание и желание помочь», — писал Хо позже в семейных мемуарах. «С точки зрения человечества, так и должно быть». В стихотворении, которое он подарил своей жене, он написал:

Дары, которыми одаривают небеса, не случайны,

а убеждения героев нелегко сформировать.

Вооружившись шанхайской визой Хо, отец Эриха получил разрешение на выезд для своей семьи. Он продал восточные ковры семьи и купил билеты на поезд через Швейцарию в Италию, где они сели на судно Conte Biancamano в Неаполе, проплыли через Суэцкий канал и Красное море, миновали Бомбей, Сингапур и Гонконг, а через месяц прибыли в мутные воды шанхайской гавани, граничащей с Бундом. На Эрихе была зимняя одежда и шлем, который он купил, когда корабль остановился в Египте для транзита через Суэцкий канал. Его сопровождали брат, который все еще был травмирован после того, как увидел, как нацистские головорезы бросили на смерть его еврейского одноклассника, и родители. С палубы океанского лайнера Эрих и его брат смотрели на здания в стиле арт-деко, выстроившиеся вдоль набережной, и на толпы китайцев внизу, толкущихся в доках и на улицах, кричащих, вопящих и орущих на своем незнакомом языке.

Осмотрев толпу, они заметили табличку на немецком языке, которую держал в руках кто-то в толпе: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ШАНХАЙ, — гласила надпись. ВЫ БОЛЬШЕ НЕ ЕВРЕИ, А ГРАЖДАНЕ МИРА. ВЕСЬ ШАНХАЙ ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС.

«Люди похожи на муравьев», — сказал его пятнадцатилетний брат.

Рейсманы сошли с корабля, их вместе с дюжиной других беженцев погрузили в грузовик вместе с багажом, отвезли в общежитие, где им предоставили комнату и накормили. Хотя они этого не знали, их благодетелем был Виктор Сассун.

* * *

ФАСЦИНАЦИЯ ЯПОНИИ С ЕВРЕЯМИ началась в 1905 году, когда министр финансов Японии отправился в Европу, чтобы собрать деньги для борьбы с русскими. Для финансирования нападения Такахаси Корэкиё, заместитель управляющего Банка Японии, отправился в Лондон, чтобы узнать, сможет ли он убедить европейские и американские банки одолжить Японии деньги. Это была дерзкая просьба — азиатский выскочка, планирующий напасть на крупную европейскую державу. На званом ужине в апреле 1905 года Такахаси познакомился с Якобом Х. Шиффом, евреем немецкого происхождения, президентом фирмы Kuhn, Loeb & Co. на Уолл-стрит. Шифф, как и многие американские евреи, ненавидел Россию и царя за их антисемитские нападения на евреев, терроризировавшие еврейские города и кварталы. Двумя годами ранее банды русских, вооруженных ножами и тесаками, ворвались на улицы Кишинева, убили сорок девять евреев и изнасиловали десяток женщин. После Кишиневского погрома десятки тысяч российских евреев бежали в Соединенные Штаты и Палестину. Влиятельные американские евреи, включая Шиффа, умоляли президента Теодора Рузвельта вмешаться, но безрезультатно.

В стремлении Японии построить флот и напасть на Россию Шифф увидел возможность ослабить ненавистного царя. Он организовал более 200 миллионов долларов займов для японских военных (более 33 миллиардов долларов в нынешних долларах) и побудил других американских банкиров также дать деньги в долг. В итоге на эти кредиты была построена половина японского флота, который затем нанес решающее поражение российскому Балтийскому флоту и помог Японии одержать победу над Россией в 1905 году. Такахаси стал министром финансов, а затем премьером. Он отправил свою дочь жить к Шиффу, когда она училась в Соединенных Штатах. Шифф стал первым иностранцем, которого император Японии наградил орденом Восходящего солнца.

Одним из последствий победы Японии над Россией стало то, что солдаты вернулись с войны с копиями печально известных «Протоколов сионских старейшин» — поддельной русской брошюры, впервые опубликованной в 1903 году, в которой утверждалось, что это протокол встречи еврейских лидеров, готовящихся к мировому господству. Опираясь на многовековой антисемитизм и антиеврейские мифы и басни, «Протоколы» были переведены и тиражированы по всему миру; Генри Форд спонсировал печать 500 000 экземпляров в Соединенных Штатах в 1920 году. Нацисты использовали «Протоколы» в своей антисемитской пропаганде и приказали преподавать их во многих школах. Протоколы нашли отклик и у многих японских милитаристов. Они пытались понять, почему Запад и, после Первой мировой войны, Лига Наций выступали против усиления Японии и ее экспансии в Китай. Протоколы давали простой ответ: евреи и их дьявольская власть стояли между Японией и ее законным местом в мире.

Распространению этих взглядов способствовал быстро растущий капитан японского флота Корешиге Инудзука. Пишущий под псевдонимом, Инудзука переводил «Протоколы» и антиеврейскую пропаганду на японский язык и публиковал их в японских военных периодических изданиях. Инудзука называл евреев «источником злых мыслей», которые «организовывают международные интриги против Японии за сценой в Великобритании, США, Китае и России». Евреи были виноваты в «безнравственности японской молодежи из-за показа их фильмов». Они контролировали «американскую прессу и тем самым общественное мнение, превращая его против Японии». Нападения Гитлера на евреев были «настоятельной необходимостью», — писал Инудзука.

Но «Протоколы» не стали в Японии вирусным явлением, как это произошло в Германии, где они опирались на многовековую христианскую ненависть и антисемитизм, что привело к заключению евреев в гетто и их изгнанию. В Шанхае единственным евреем, с которым большинство японцев имели дело или даже слышали о нем, был сам Якоб Шифф. В итоге, продолжая изучать и пытаться понять Запад, старшие офицеры японской армии и флота состряпали необычное антисемитское рагу. Они пришли к выводу, что евреи действительно контролируют рычаги мировой власти. Но в отличие от нацистов и других антисемитов, считавших, что евреев нужно уничтожать, японские милитаристы пришли к выводу, что при правильном подходе они смогут воспитать полезных союзников среди евреев, таких как Якоб Шифф. Инудзука не хотел уничтожать евреев. Он хотел привлечь их и использовать их богатство и власть для финансирования японской «Сферы совместного процветания Большой Восточной Азии», особенно для промышленного развития своего марионеточного государства Маньчжоу-Го на северо-востоке Китая. Евреи, заключил Инудзука, действительно могли быть могущественными врагами. Но они также могут быть и могущественными союзниками.

В Китае, по мнению Инудзуки, стержнем еврейской власти был Виктор Сассун, самый богатый человек в Шанхае, финансовый спонсор националистического правительства и близкий друг Чан Кай-ши — Х. Х. Кунга и Т. В. Сунга. Евреи — «истинные правители Китая, как его экономики, так и его лидеров», — писал Инузука. «Чанг считается простой марионеткой своих хозяев, еврейских плутократов, особенно сэра Виктора Сассуна».

Цель: превратить Виктора Сассуна в Якоба Шиффа. «Будет важно детально изучить и выяснить, в какой степени мы можем использовать еврейский народ», — писал Инудзука. «Поэтому настоятельно рекомендуется усилить наши разведывательные службы и активизировать расследования на местах». Осенью 1938 года Инудзука прибыл в Шанхай, чтобы начать свою работу.

* * *

Религия мало что значила для Виктора. Он не соблюдал еврейские диетические правила и чаще делал пожертвования в синагогу в честь своей семьи, чем посещал религиозные службы. Несмотря на антисемитские высказывания, он олицетворял собой триумф еврейского народа.

Ассимиляция и социальное признание. На публике он отмахнулся от своего еврейского происхождения, вместо этого приняв свою известность как бизнесмен и бонвиван. «Единственная гонка, которая превосходит евреев, — заявлял он, — это Дерби» — элитные британские скачки, которые Виктор посещал и в которых участвовал на своих породистых лошадях.

В отличие от него, Элли Кадури, несмотря на периодические стычки с другими евреями Шанхая, был крупнейшим еврейским меценатом в шанхайской еврейской общине и ее фактическим лидером. Он убедил Сунь Ятсена одобрить Декларацию Бальфура и давно занимался сионизмом. Его инвестиции в Гонконге росли, но он по-прежнему вкладывал миллионы в Шанхай и жил там почти три десятилетия. Когда в середине 1930-х годов в Шанхай начали прибывать небольшие группы еврейских беженцев, Элли и другие еврейские лидеры начали организовывать и жертвовать деньги на помощь им. Они предоставляли семьям беженцев, прибывшим с корабля — большинство из них были профессионалами среднего класса, — комнаты в частных пансионах, в Армии спасения и в китайском YMCA. Они кормили беженцев и помогали им искать работу. Они призывали китайских интеллектуалов и политиков оказать давление на правительство Германии, чтобы оно смягчило свою политику в отношении евреев. Вспомнив о союзе своего покойного мужа с Элли Кадури, мадам Сунь Ятсен возглавила делегацию в немецкое консульство в Шанхае, чтобы выразить протест против антиеврейской политики.

К концу 1937 года, однако, более сотни беженцев ежемесячно прибывая в Германию, нацисты призывали евреев бежать из страны, Элли и другие еврейские лидеры начали искать помощи в преодолении развивающегося кризиса. Они обратились к еврейским организациям в Нью-Йорке и Лондоне с просьбой о пожертвованиях и отправили в оба города своего эмиссара, чтобы лично обратиться за пожертвованиями к крупным еврейским агентствам, которые пытались справиться с исходом евреев из Германии.

Все отказали им. «Очень жаль, но у нас нет на это средств», — ответила одна из американских еврейских групп. Американские и британские евреи знали, насколько богаты еврейские бизнесмены в Шанхае. Почему бы им не спросить миллионера-плейбоя Виктора Сассуна?

Элли решил навестить Виктора в его офисе в отеле Cathay. Это был унизительный визит. За годы, прошедшие с тех пор, как он переехал из Индии в Шанхай, Виктор восстановил первенство Сассунов в Шанхае. Отель Cathay затмевал меньший по размерам Palace Hotel Элли на другой стороне Нанкин-роуд. Он выкупил и закрыл некогда принадлежавший Элли в знаменитом отеле «Маджестик». В Мраморном зале по-прежнему устраивались элегантные вечеринки, но они не могли соперничать с гламуром и волнением костюмированных балов Виктора. Кадори редко попадали в список приглашенных на вечеринки Виктора — там было не слишком весело. Но Элли понимал, что растущий наплыв беженцев в Шанхай требует единого фронта. У Виктора было влияние в Лондоне и среди японцев.

Как бы Виктор ни относился к иудаизму, Элли и беженцы нуждались в его богатстве и связях. Новости из Германии и отчаяние беженцев, хлынувших в Шанхай, показывали, что нацисты и их союзники-антисемиты не собирались щадить богатых евреев. Элли поднялся на лифте в номер Виктора и воззвала к его эго и его наследию.

«Виктор, идет война», — сказал Элли. — «Перестань быть плейбоем. Ты — Сассун. Ты — лидер. Мы будем за тобой. Но ты — лидер».

Виктор согласился присоединиться к усилиям по оказанию помощи беженцам. Сионизм его не интересовал: он родился и вырос в Великобритании. Но втайне Виктор осознавал угрозу, которую представляли нацисты, и был обеспокоен. Его семья обосновалась в Англии, и растущая власть Гитлера пугала многих в Англии, особенно евреев. В Азии растущая мощь японцев угрожала стабильности Китая и Шанхая, где Виктор сколотил семейное состояние. Многие из его ближайших советников были евреями, некоторые — из тех же багдадских корней, что и его семья. Возвышение Гитлера, по его мнению, представляло собой угрозу существованию даже для такого богатого человека, как Виктор Сассун.

В типичном стиле Виктор связался с Чарли Чаплином и привлек его к участию в сборе средств для шанхайских еврейских беженцев в США и Европе. Он пытался убедить голливудских звезд последовать примеру Чаплина и пожертвовать доходы от своих фильмов, как Чаплин пожертвовал часть своих доходов от «Великого диктатора». Сам Виктор основал «реабилитационный фонд», чтобы помочь 700 семьям. Врачи смогли открыть успешные клиники, а другие создали мастерские и производства. Виктор подошел к решению проблемы беженцев с той же уверенностью и энергией, с какой он строил свои отели или планировал вечеринки.

* * *

Первая встреча между Виктором и антисемитски настроенным японским капитаном Инудзукой состоялась в 1938 году. Инудзука начал с того, что призвал Виктора изменить свою открытую неприязнь к японцам и критику их вторжения в Китай. Он сослался на финансовую помощь, оказанную Японии тремя десятилетиями ранее Якобом Шиффом. У японцев и евреев снова появился общий враг. В те времена опасность для евреев исходила от погромов, устроенных русскими царями. Теперь это был коммунизм в Советском Союзе и угроза коммунизма в Китае и Индии, которые распространяли нападки на капитализм и угрожали бизнес-империи Сассуна. Инузука предложил вложить деньги в японские фабрики с высокой доходностью, превышающей ту, которую Виктор получал от своих огромных запасов китайских облигаций. Для начала он мог бы вложить 700 000 долларов в японскую фабрику в Маньчжурии. «Используя еврейский народ, — писал Инудзука своему начальству, — необходимо сначала детально выяснить его желания, а затем уточнить требования с нашей стороны». Секретарша Инудзуки, ставшая впоследствии его женой, формулировала цель проще: «Мы пытались убедить его поддержать нас», — вспоминала она.

Никто не мог так очаровывать людей, как Виктор Сассун.

Первые встречи с Виктором были радостными. Виктор рассказал Инудзуке, что японских офицеров радушно принимают в барах и столовых Cathay, где с ними будут обращаться со скрупулезной вежливостью. Сассун был «ведущей фигурой» и «готов сотрудничать», — докладывал Инудзука в Токио. «Ведущий класс евреев в Шанхае стал очень про-японским». В предложении, принятом японским правительством, Инудзука распорядился, чтобы с евреями, прибывшими в Шанхай или проживающими в нем, «обращались справедливо и так же, как с другими иностранными гражданами. Никаких особых усилий по их высылке предпринимать не нужно».

На самом деле Виктор не доверял японцам. Начиная с 1937 года Виктор создал сеть шпионов и информаторов и сотрудничал с агентами разведки Великобритании и США — двух стран, союз с которыми он считал крайне важным. После японо-китайского сражения, в результате которого бомба упала у отеля Cathay, Виктор сообщил в своем дневнике, что дал 500 долларов китайцу за «разведывательную работу». Годы спустя, когда они жили на Багамах, тогдашняя жена Виктора вспоминала, как он рассказывал ей, что Соединенные Штаты выделили Виктору телохранителя в Шанхае в качестве «меры предосторожности».

«Я думаю, это было очень завуалированное дело», — вспоминает она.

Теперь Виктор начал собирать информацию о своих новых японских знакомых. «Японский посол Ито на грани оскорбления — довольно крепко [пьян]», — записал он в своем дневнике. «Прошлой ночью, как вы понимаете, он требовал… женщину».

Обычно многословный и быстро соображающий Виктор стал осторожничать на публике, чтобы сохранить иллюзию того, что он рассматривает предложения японцев. Во время визита в Соединенные Штаты в 1938 году он в частном порядке сообщил друзьям на Уолл-стрит и чиновникам в Государственном департаменте, что экономическое эмбарго может вскоре вытеснить японцев из Китая. Но когда он прибыл в Сан-Франциско и у него взяли интервью репортеры, он удивил их, ответив на вопрос о Шанхае отрывистым «без комментариев». Когда на следующее утро он открыл газету в отеле «Сент-Франсис», он был взбешен, прочитав заголовок: СЭР ВИКТОР САССУН НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ.

«Представляете, я ничего не знаю!» — проворчал он.

Даже коллеги Виктора по комитетам, помогавшим еврейским беженцам, оставались в неведении относительно того, чем Виктор занимался за кулисами. «На заседаниях комитета мы слышали много фактов и предположений», — вспоминал Якоб Алков, один из еврейских лидеров.

Сассун «отказался разглашать» все свои разговоры с японцами и «избегал отвечать на мои вопросы. Однако я не могу вспомнить ни одной просьбы к японцам, которая осталась бы без ответа».

Виктор знал десятки банкиров, промышленников и членов парламента Японии. Он считал, что страна и военные разделены, и это, в конце концов, убережет Японию от войны. Армия, придерживающаяся жесткой линии, «хочет, чтобы Япония была континентальной державой и прокляла всех иностранцев и весь мир». Флот, представленный Инудзукой, «говорит, что это невозможно, и что Япония должна оставаться островной державой, зависящей от торговли, и поэтому она должна быть осторожна с Великобританией, которая может отрезать ее отовсюду». Он предостерег Элли Кадори от паники. «Сэр Виктор считает, что пройдет совсем немного времени, и японцы и британцы станут хорошими друзьями», — писал Лоуренс брату. «На самом деле, он был очень оптимистичен в отношении условий в этой части мира».

Виктор написал другу: «Они намекают на [несколько миллионов стерлингов] и сочувствие, и тогда нас можно будет оставить в покое в вопросах урегулирования», — писал он. «Я улыбаюсь и говорю, что всегда неправильно поддаваться шантажу и что любые займы должны следовать за полным урегулированием всех вопросов, включая Китай».

Они говорят, что не настроены против Британии. Армия по-прежнему относится ко мне с подозрением, но остальные говорят, что я их лучший вариант для связи с Великобританией.

Он заключил: «Значит, я хожу по натянутому канату».

* * *

19 ОКТЯБРЯ 1938 года Элли пригласил богатых еврейских бизнесменов Шанхая на встречу в своем офисе, чтобы скоординировать их усилия. В Шанхай прибыло более 1000 беженцев, и каждую неделю корабли привозили еще несколько сотен. В конце встречи Джейкоб Алкок, который следил за распределением денег, жилья и еды, сказал, что деньги на исходе и беженцы скоро останутся без всякой помощи. Элли достал чековую книжку и выписал чек на 50 000 долларов. Передав чек Алькоку, Элли рявкнул: «А теперь иди к Виктору!»

Алькок отправился в отель «Cathay» и в офис Виктора. Сассун улыбнулся. «Что дал Элли, то дам и я», — сказал он и выписал соответствующий чек.

Виктор был уверен, что сможет справиться с японцами, а Шанхай — с беженцами. Он полагал, что кризис носит временный характер. «Я думаю, что мы постепенно сможем позаботиться о 3–4 тысячах человек, если у нас будут средства и если мы будем знать, что эти люди в конце концов уйдут от нас», — писал Виктор своему другу.

Несмотря на свою браваду, Виктор все больше беспокоился и начинал строить планы на неопределенное будущее. В 1938 году он полетел в Бразилию и купил 10 000 квадратных миль земли. Утверждалось, что он сделал эту покупку в качестве инвестиции. В условиях, когда Германия и Япония поднимались и угрожали Азии и Европе, он считал, что будущее за Соединенными Штатами и Великобританией, которые объединятся и будут осваивать природные ресурсы Южной Америки. Но его настоящей целью была попытка найти убежище для евреев. Виктор не был сионистом. Он не считал, что решение кризиса беженцев заключается в отправке евреев в Палестину; Южная Америка была более практичным решением. Он встретился с президентом Бразилии Жетулиу Варгасом и предложил создать колонию, «где евреи будут делать все — от подметальщиков до президента». Как и все остальные правительства мира, бразильское правительство не было заинтересовано в помощи еврейским беженцам.

Варгас «сказал мне, что хочет, чтобы приехали люди правильного типа… раса вроде датчан и скандинавов, без воображения и мозгов, но с большой способностью обрабатывать землю», — рассказывал позже Виктор. «Он не хотел, чтобы кто-то желал жить в их городах. Он хотел, чтобы они уехали в деревню, обрабатывали землю и оставались там».

Вернувшись в Шанхай, Виктор обнаружил, что влиятельные нееврейские члены Шанхайского муниципального совета, фактически являющегося правительством Международного поселения, стали проявлять нетерпение. «Абсорбировать большое количество иностранных беженцев совершенно невозможно», — заявили Виктору в совете. Город «может быть вынужден принять меры, чтобы предотвратить дальнейшую высадку беженцев».

* * *

В ИЮЛЕ 1938 года тридцать две страны, включая Канаду, Австралию и Новую Зеландию, собрались в Эвиане (Франция), чтобы решить, что делать с десятками тысяч отчаявшихся евреев, пытавшихся бежать из Германии, Австрии и других стран Европы. Все страны, кроме одной — Доминиканской Республики, — объявили, что отказывают во въезде. В Вене Хо Фэн Шань начал выдавать еще больше документов, чтобы евреи могли покинуть Австрию и направиться в Шанхай. В ноябре 1938 года Элли и Гораций отправились в Гонконг, чтобы присутствовать на свадьбе Лоуренса с Мюриэль Губбай, дочерью видного еврейского семейства, корни которого уходили в Багдад, и чья мать была большой подругой матери Лоуренса, Лоры. Лоуренс тоже пытался помочь еврейским беженцам, прибывшим в Гонконг, предоставляя им работу в компании China Light and Power. Даже в условиях усиления нацизма и разговоров о войне глава компании Jardine в Гонконге Дж. Дж. Патерсон не смог удержаться от очередного антисемитского выпада в адрес Кадори, написав своему начальнику Уильяму Кесвику в Шанхай, что свадьба Лоуренса состоялась в синагоге Ohel Leah в Гонконге, что на иврите означает «Дом Лии», в честь библейского еврейского матриарха, а прием — в еврейском общинном центре.

Говоря об «аде», Патерсон хихикал: «„Ohel!“ — это правильно». Он добавил, что он надеется, что Кадори хорошо провели время в «клубе еврейских мальчиков».

Свадьба Лоуренса состоялась 9 ноября 1938 года. На следующее утро Кадоури проснулись и узнали, что в Австрии на другом конце света разразилась «Хрустальная ночь» — «Ночь разбитых стекол» в Германии. Толпы сжигали и грабили синагоги и принадлежащие евреям магазины, а полиция наблюдала за происходящим или поощряла нападения. Тревога среди немецких и австрийских евреев переросла в полномасштабную панику. Поток беженцев, прибывающих в Шанхай, превратился в наводнение. «Пятьсот шестьдесят два дополнительных беженца прибывают субботним пароходом, и, как я понимаю, еще 700 прибудут через две недели», — писал Гораций Кадури своему другу в Лондон. «Шанхай не может справиться с ними».

Виктор выделил первый этаж одного из своих роскошных небоскребов, Embankment Building, под центр приема беженцев, где каждому выдавались одеяла, простыни, оловянная посуда, чашка и ложка. В подвале он оборудовал кухню, чтобы обеспечить 1800 порций еды в день. Одну из своих фабрик он превратил в общежитие для беженцев. Под псевдонимом Вэл Сеймур Виктор оплачивал въездной сбор, который позволял многим беженцам проходить через таможню. Он создал фонд, чтобы ежедневно снабжать бесплатным молоком каждого беженца в Шанхае. Он пожертвовал деньги на дорогое железное легкое в одну из трех больниц, созданных для обслуживания беженцев, и превратил одно из своих зданий на Нанкин-роуд в магазин для иммигрантов, где беженцы могли собирать средства, продавая свои вещи. Он основал учебный лагерь, где 200 человек прошли профессиональную подготовку по специальностям механика, столяра и плотника. Он начал нанимать беженцев на свои предприятия. Один из беженцев, ботаник по профессии, получил в управление свое загородное поместье в пригороде Шанхая. Другой установил швейную машинку на кухне, которую он делил с тремя другими семьями, и шил новые рубашки из ткани, подаренной Виктором с его текстильных фабрик.

Сильвия Ченселлор, британская жительница Шанхая, критиковавшая Виктора за то, что он плейбой и игнорирует бедность и неравенство в городе, изменила свое мнение. «Бог простит ему все грехи за ту благотворительность, которую он оказывает» беженцам, — заявила она.

Беженцы мельком видели своего благодетеля, но не до конца понимали, кто он такой. «Люди, которые нам помогали, были марокканцами», — вспоминает Эрих Райзман.

Для Рейсманов, приехавших в ноябре 1938 года, Шанхай стал шоком после изысканности Вены. На улице Эрих разглядывал китайские семьи, живущие в картонных коробках. Однажды, проходя мимо, он увидел лежащий на земле пакет, завернутый то ли в соломенную циновку, то ли в кусок газеты, из которого торчала маленькая ножка. Он с ужасом понял, что это был мертвый ребенок, которого родители положили на тротуар. Ребенок умер за ночь от голода.

Никто из новоприбывших не говорил по-китайски, лишь немногие — по-английски.

Хотя в Германии и Австрии они жили в среднем классе, нацисты конфисковали их деньги и вещи, когда они уезжали. Они были дезориентированы и напуганы. Семье Эриха повезло: в однокомнатной квартире, которую им выделили, была ванная. Большинство семей беженцев были направлены в разбомбленный район Хонгкью, который был разрушен во время боев между китайцами и японцами в 1932 и 1937 годах. Семьи теснились в одно- или двухэтажных домах, расположенных вдоль переулков, отходящих от главных улиц, без воздуха и темноты, в каждом из которых было по десять комнат и примитивные ванные комнаты — зачастую не более чем «горшки для меда» или ведра, которые приходилось опорожнять несколько раз в день. Один из новоприбывших беженцев писал: «Людям, привыкшим к несравненно лучшим условиям, это казалось таким безнадежным, обстановка такой убогой, что многие взрослые мужчины… были охвачены таким безнадежным отчаянием, что садились на грязный пол и плакали, как дети».

К февралю 1939 года число беженцев превысило расчеты Виктора. В Шанхае проживало более 6000 еврейских беженцев, и они прибывали со скоростью 1000 человек в месяц.

* * *

Условия жизни были ужасными, но беженцы не сталкивались с юридическими препятствиями и ограничениями. Отец Эриха начал искать работу. В Вене он занимался оптовой торговлей фруктами. Когда стало ясно, что Рейсманам придется покинуть Вену, мать Эриха начала брать уроки шитья перчаток в одном из еврейских агентств. В Шанхае это стало для семьи спасением. Как и многие мужчины, отец Эриха с трудом смирился с потерей работы и престижа. Он начал продавать перчатки своей жены другим беженцам, затем он и старший брат Эриха устроились автомеханиками в шанхайскую автобусную компанию, принадлежавшую немецкому иммигранту. Вскоре они накопили достаточно денег, чтобы купить небольшой дом в Хонгкеве и сдавать часть его жильцам, получая небольшой побочный доход.

Несколько месяцев спустя Эрих и его семья прошли несколько кварталов по улице и сделал то, что в 1939 году было бы невозможно в Вене или Берлине: Эрих прошел бар-мицву, когда ему исполнилось тринадцать лет. Хотя евреи, хлынувшие в Шанхай, были перегружены и бесконечно жаловались на тесноту жилья, антисанитарию и отсутствие работы, они также были свободны. Их прибытие в Хункеу положило начало очередному преобразованию Шанхая. В городе уже были иностранные районы, такие как Международное поселение и Французская концессия, которые соседствовали с китайскими районами города. Теперь к ним добавилась «Маленькая Вена».

Не найдя работы по специальности, многие беженцы стали открывать в Хонгкеве магазины, рестораны и кафе. Они вывешивали немецкие вывески и продавали немецкую еду. Они основали три разные газеты на немецком языке, которые выходили благодаря рекламе мясников и портных беженцев. Многие из беженцев были музыкантами-любителями. Они объединились и создали камерный оркестр. По всему району возникли любительские театральные группы, в которых артисты из Вены и Берлина соревновались за право поставить лучшую постановку «Трехгрошовой оперы» Бертольта Брехта и произведений Августа Стриндберга, Джорджа Бернарда Шоу и Ноэля Коуарда. Почти 300 художников объединились в Европейское общество еврейских художников и организовывали выставки.

В своем плотном социальном календаре Виктор находил время, чтобы пообедать с беженцами и посетить театральные постановки, организованные любительскими театральными группами беженцев. Он привез британского посла на экскурсию по мастерским беженцев. «Занят помощью в организации представлений для нашего Фонда детского молока и поиском партнеров для некоторых предприятий беженцев, которые идут хорошо», — записал он в своем дневнике. «У нас есть хороший женский портной, кожевник и производитель мыла, и все они прекрасно себя чувствуют».

Одним из беженцев, которых нанял Виктор, был Теодор Александр, молодой человек, бежавший из Берлина в Шанхай вместе со своей решительной матерью, которая зашила семейное золото и фондовые сертификаты в матрас и взяла его с собой на борт корабля, доставившего семью в Шанхай. Теодор нес с собой свиток Торы из соседней синагоги, разграбленной нацистами во время Хрустальной ночи. Во время бурного морского перехода, когда из-за крена и рысканья корабля другие пассажиры отправились на внешние палубы, чтобы их укачало, мать Теодора не разрешила своим троим детям покинуть стол, заявив: «Мы не знаем, когда снова будем есть и когда снова будем веселиться». Она заказала бутылку кьянти. Приземлившись в Шанхае, она обратилась к Теодору, которому только что исполнилось восемнадцать лет, и сказала: «Это один из самых нечестивых городов в мире. Я не могу запретить тебе встречаться с девушками, но на следующее утро обязательно сделай прививку от венерических заболеваний».

Теодор, изучавший английский язык в Берлине, был нанят Виктором в качестве агента по закупкам, который закупал товары для отеля Cathay и других владений Сассуна. Убежав от берлинского хаоса и антисемитизма, Теодор был поражен могуществом Виктора и Кадури в Шанхае. Он вдохновился мечтой всей своей жизни и начал учиться на раввина.

* * *

В феврале 1937 года, когда беженцы только начали прибывать, Гораций Кадури решил основать общественную группу для еврейских детей-беженцев, предлагая им еду, лекарства, спортивные и развлекательные мероприятия. Существующие в Шанхае школы с английским языком обучения не могли принять детей, и многие из них были брошены на произвол судьбы. «С момента прибытия в Шанхай им было отказано во всех прелестях жизни», — сообщала англоязычная газета в Шанхае. «Многие дети жили в переулках… а некоторые из них ютились по сорок человек в комнате. Их родители, будучи полностью заняты поисками работы, не имели достаточно времени, чтобы позаботиться о них должным образом, и поэтому они были оставлены бродить по улицам без присмотра».

К тому времени Горацию было уже за тридцать, и он вырос в тени его старшего брата. Лоуренс руководил растущими инвестициями семьи в Гонконге, оставив Горация следить за управлением Мраморным холлом и помогать отцу в бизнесе. Пока японцы приближались к Шанхаю, а беженцы высыпали с круизных лайнеров, причаливающих к Бунду, Лоуренс пережидал кризис в безопасном и спокойном Гонконге, расположенном в 700 милях к югу. Элли поручила Горацию управление некоторыми семейными инвестициями, такими как Shanghai Gas Co, но Лоуренс регулярно укорял младшего брата за отсутствие деловых навыков. «Сотрудники в восторге от моего назначения» на пост председателя Шанхайской газовой компании, — писал Гораций брату. На что Лоуренс ответил на полях записки: «Хорошо, надеюсь, тебе понравится твоя новая работа. Ты должен узнать что-нибудь о газе».

По мере углубления кризиса Гораций был оставлен наедине с отцом и все более угрожающими японцами. Если Хорас и злился, то никогда этого не показывал. Кризис с беженцами стал для него возможностью заявить о себе отдельно от отца и брата, показать, что он сам по себе. Долгие годы Гораций принимал подобные комментарии молча, всегда вежливо отвечая брату и желая ему здоровья, подчиняясь воле отца и брата. Теперь же он обрел голос и отвечал брату с вновь обретенной напористостью.

Бедственное положение беженцев так оживило Горация, как никогда не оживлял бизнес. «На всех нас обрушилась ужасная катастрофа», — писал он другу в Лондон. «Я жил среди этих бедных беженцев в Шанхае, слышал и видел своими глазами, через что они прошли и проходят». Обеспокоенный тем, что маленьким детям-беженцам, прибывшим со своими семьями, негде было заниматься, Гораций основал Шанхайскую еврейскую молодежную ассоциацию, которая спонсировала отдых и спорт, а также профессиональные курсы по инженерному делу, бухгалтерии, стенографии и бухгалтерскому учету для молодых людей. Группа устроила на работу 300 молодых людей. Она предоставляла медицинские осмотры и обследования, игрушки и книги, хоккейную лигу, а также клубы девочек-скаутов и бойскаутов. Когда наступило лето, Гораций профинансировал восемнадцатидневный летний лагерь недалеко от Шанхая с плаванием, теннисом и бадминтоном, ночными кострами, а также специальным ужином и вечеринкой в Мраморном зале. «Это были прекрасные каникулы для детей, большинство из которых никогда не были вдали от жаркого, душного города», — писал один из учителей. Гораций каждый день приезжал со своим секретарем, осматривал игровую площадку, столовую и кухню, встречался с врачами и учителями. «Средний вес, набранный за 18 дней в первом летнем лагере, составил 3,3 фунта на ребенка», — отмечал он.

В ноябре 1939 года Хорас арендовал и отремонтировал здание в Хонгкью нанял учителей из общины беженцев и англоязычного сообщества Шанхая для работы в школе, которая стала называться «Кадори». В ней были классные комнаты, библиотека, музыкальные классы и спортивный зал. Он попросил Лоуренса прислать ему гитару, которая принадлежала их матери, чтобы учителя могли использовать ее на уроках музыки. Он настоял на том, чтобы все занятия проводились на английском языке по британской программе, поскольку английский был доминирующим языком в Шанхае в деловой и муниципальной жизни и был более полезен для учеников, чем их родной немецкий. На борту корабля, возвращаясь в Шанхай из Европы, Гораций встретил еврейскую беженку Люси Хартвич, которая работала директором школы в Берлине. Он сразу же нанял ее на должность директора школы. К 1940 году в школе «Кадори» обучалось 700 учеников, а еще несколько сотен студентов проходили профессиональную подготовку по вечерам.

Эрих Райзман поступил в школу и уже через шесть месяцев свободно говорил по-английски. Гораций тщательно следил за учениками. Если ребенок заболевал и его приходилось госпитализировать — что случалось нередко, учитывая плохие санитарные условия и ограниченное количество медикаментов в Шанхае, — Гораций присылал семье корзину с фруктами и цветами. Он подписывал табели успеваемости, отправляемые домой. Репортер шанхайской англоязычной газеты посетил школу и назвал ее «образцовым учреждением». Трудно было поверить, писала газета, что такое место существует «исключительно для детей беженцев».

«Многие беженцы буквально плакали, когда видели, что мы делаем для их детей», — писал Гораций своему брату.

В письме Горацию из Гонконга Лоуренс жаловался на то, что Гораций проводит время в школе, вместо того чтобы управлять газовой компанией Кадори. «Я чувствую, что это сполна окупит нас, если ты сможешь уделять свое личное внимание семейному бизнесу», — ругал он брата. Гораций отмахнулся от раздражения брата, а на пространную записку Лоуренса по деловым вопросам ответил, что «был так занят, общаясь с беженцами, пытавшимися объяснить местную ситуацию… что не было времени писать». Его шанхайский офис превратился в «неофициальный центр для беженцев», но «это прекрасная жизнь, во всяком случае, мы слишком заняты, чтобы беспокоиться», — сказал Хорас.

* * *

В своих встречах с Инудзукой и японцами Виктор продолжал играть на время. «Теперь ко мне паломничают все из Токио», — писал он другу. «Вчера бывший министр финансов и член палаты пэров, сегодня — два депутата. Кажется, что в этих кварталах у него есть влияние, что только на пользу. Но, конечно, всегда есть опасность, что армия совершит здесь какую-нибудь глупость, если она будет чертовски настроена». Япония официально не присоединилась к Германии в качестве союзника Оси, и Виктор пытался убедить капитана Инузуку и других японских чиновников, с которыми он встречался, что это было бы ошибкой. «Линия, которой я придерживаюсь», — писал он, доверительно сообщил другу, что «1) самое худшее, что может случиться с Японией, — это союз между Германией и Россией; 2) второе худшее — это присоединение Японии к Оси и вступление Великобритании в союз с Россией на Дальнем Востоке против Японии».

Инудзука все больше настораживался. Он просил Виктора вмешаться в дела Франклина Рузвельта и направить американские газеты, которые, по его мнению, контролировались евреями, чтобы изменить общественное мнение в пользу японских целей. Евреи, писал Инудзука, были подобны фугу, японскому деликатесу из иглобрюха, который был смертельно опасен, если его не приготовить и не подать правильно: «Это очень вкусное блюдо, но если человек не знает, как его готовить, оно может оказаться смертельным для его жизни».

* * *

К началу весны 1939 года в Шанхае находилось 10 000 беженцев. Виктор и еврейские лидеры были ошеломлены. Они обратились к еврейским организациям в Европе с просьбой замедлить поток беженцев, но им ответили, что гестапо поощряет евреев бежать в Шанхай, а итальянские круизные линии рекламируют, что Шанхай — единственное место, куда беженцы могут отправиться без каких-либо формальностей. Бизнесмены, курировавшие работу с беженцами, никто из которых не имел никакого опыта в оказании помощи или социальной работе, начали препираться между собой. Виктор послал своего бухгалтера проверить, как расходуются его деньги, и создал собственный комитет по контролю за расходованием средств. Он обратился за деньгами к международным организациям беженцев. «ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ НА БОЛЬНИЦУ, ТАК КАК УСЛОВИЯ ОЧЕНЬ ПЛОХИЕ И ЕСТЬ ОПАСНОСТЬ ЭПИДЕМИИ», — сообщил он Американскому объединенному распределительному комитету, который курировал всемирные усилия по оказанию помощи еврейским беженцам, пытавшимся бежать из Европы. «ДЕЛО НЕ ТЕРПИТ ОТЛАГАТЕЛЬСТВ… СИТУАЦИЯ МОЖЕТ СТАТЬ ОТЧАЯННОЙ».

Беженцы продолжали прибывать, и к маю 1939 года их было уже более 12 000. Они заполонили многоквартирные дома в Хонгкеве, многие из них жили по три и четыре человека в комнате. Чтобы выжить, некоторые занимались проституцией. Семьи стояли в очередях за едой. Дифтерия, скарлатина, туберкулез, корь и тиф появлялись в общежитиях, которые Международный комитет Виктора и другие группы построили для размещения беженцев. Виктор опасался, что болезни распространятся в богатых районах Шанхая. Он подумывал о том, чтобы сократить количество бесплатных обедов до одного в день, чтобы справиться с растущим числом людей. Он жаловался своему доверенному лицу Эмили Ханн, что многие из прибывающих евреев теперь представляют собой «остатки» Европы, бедняков и отчаявшихся.

На встрече с Виктором Инудзука предложил принять еще больше беженцев и основать для них колонию в Пудуне, через реку от Бунда. Этот план ни к чему не привел, но тысячи евреев, прибывших в Шанхай, послужили целям Японии. Держать еврейских беженцев «под нашим влиянием… имеет своего рода „заложнический“ смысл», — писал Инудзука в Токио. «По мере развития войны в Европе получение места убежища для евреев… является насущной необходимостью, и их желание получить безопасное место любой ценой, очевидно, становится все более и более серьезным».

В Токио некоторые из начальников Инудзуки начали подозревать, что Виктор их обманывает. Искренность Сассуна «сомнительна», а «учитывая внутреннюю природу евреев», полагаться на его помощь Японии «не очень-то верится».

Подстегивая их скептицизм, Виктор отказывался публично выступать в поддержку Японии. В июле 1939 года, направляясь в Гонконг, он остановился в Токио, где заявил иммиграционному чиновнику, что винит Японию в растущей напряженности в отношениях с Западом. По его словам, если японцы продолжат преследовать его фабрики в Шанхае, он и многие другие переедут в Гонконг. Японская полиция следила за ним до конца его поездки. Во время поездки в Нью-Йорк Виктор заявил по радио, что японский народ должен вскоре «восстать против обезумевшей от власти военной клики». Газеты в Токио требовали его ареста. Некоторые еврейские лидеры в Маньчжурии, находившейся под прямым японским управлением, умоляли Сассуна прекратить свои высказывания. В Нью-Йорке ФБР выделило ему двух телохранителей, опасаясь, что на него могут напасть нацисты или сторонники Японии.

Тем не менее, Инудзука настаивал перед своим начальством в Токио, что его

План «фугу» — держать беженцев в качестве заложников — был правильным подходом. Он смотрел Виктору в глаза и знал, что тот искренен. «Евреи умеют торговаться по привычке, сложившейся за две тысячи лет, и не используют такую глупую политику, чтобы показать на лице свои истинные намерения. Чем сильнее их желание, тем прохладнее они притворяются. Этот факт признает любой человек, имеющий опыт общения с евреями».

Поздней весной 1939 года Сассун встретился с Инудзукой и сказал, что у него и его коллег-бизнесменов заканчиваются деньги, чтобы помочь накормить и разместить беженцев. Их число росло. Германия не проявляла интереса к замедлению исхода. На Инудзуку также оказывалось давление со стороны Токио, чтобы взять ситуацию под контроль. Через три месяца, в августе 1939 года, японцы объявили, что больше не будут пускать евреев в город. В Шанхае находилось 15 000 беженцев, еще 3000 были в пути. Эти 18 000, как договорились Инудзука и японцы, будут находиться под защитой.

* * *

В СЕНТЯБРЕ 1940 года Япония официально присоединилась к Германии и Италии, образовав державы Оси, что укрепило позиции японских сторонников жесткой линии, которые с подозрением относились к переговорам Инудзуки с Виктором. Нацисты переключили свое внимание на шанхайских евреев. Японские чиновники потребовали от Виктора и еврейских лидеров предоставить им список всех еврейских беженцев — ту же тактику, которую нацисты использовали перед облавой на евреев в Европе. «Они боятся, что немецкие евреи из Испании присоединятся к китайцам, что к китайцам присоединятся немецкие специалисты по отравляющим газам», — признался Виктор в своем дневнике. «Они хотят, чтобы комитет нашел записи обо всех немецких евреях в Хонгкеве!»

Японские газеты в Шанхае, контролируемые военными, начали печатать статьи, предупреждающие о том, что размножение еврейских торговцев в Маленькой Вене подрывает японские магазины и предприятия. Японские чиновники пригласили в Шанхай членов немецкого гестапо. Гестаповцы посетили Маленькую Вену и закрыли пьесу, написанную и поставленную беженцами, в которой описывались страдания евреев после оккупации Австрии нацистами. Если пьеса не будет остановлена, «будут приняты репрессии против евреев, живущих в Германии, и против еврейских эмигрантов здесь», сообщала шанхайская газета.

Японская армия «ведет себя так же, как гангстеры в Америке во времена сухого закона», — писал Виктор своему другу. «Каждый должен платить за защиту». Контингент японских солдат явился на хлопчатобумажную фабрику к югу от Шанхая, принадлежавшую Виктору, и приказал ему продавать им хлопок за 40 процентов от его стоимости. Они объявили, что если Виктор откажется, то они издадут приказ, запрещающий ему продавать свой хлопок кому-либо еще. «Японцы здесь странные», — писал он из своего офиса в отеле «Cathay». «Армия очень раздражена мной и говорит о том, что со мной „разберутся“, что означает похищение или изгнание, в то время как я очень популярен сейчас среди старшего поколения правительства, банкиров и промышленников в Токио, которые говорят, что у меня ясный ум, я абсолютно прав в своих взглядах как британец и должен быть культивирован как человек, который может стать хорошим другом Японии, когда все неприятности закончатся».

В отеле Cathay Виктор пытался поддерживать настроение, показывая шпионские фильмы для сокращающегося иностранного населения. В Берлине Герман Геринг осудил его как «озорного голливудского плейбоя». Виктор не терял надежды, что Германия не начнет войну, и был разочарован, когда Германия вторглась в Польшу. Несколько месяцев спустя он слушал по радио, как капитулировала Франция. «Плохие новости о том, что французы просят условий», — записал он в своем дневнике. В июле 1940 года Инудзука потребовал нескольких встреч с Виктором. Он настаивал на том, чтобы Виктор вложил деньги в японские заводы, чтобы показать свою добрую волю и обеспечить безопасность беженцев. «Сказал ему, что средств нет», — записал Виктор в своем дневнике.

Инудзука и японцы усилили давление. Они предложили Виктору объединить свои обширные владения с японской компанией, чтобы «обезопасить» свою недвижимость. Виктор отнекивался и медлил с официальным ответом. Наконец в офис Виктора в отеле Cathay Hotel прибыл японский офицер с двумя вооруженными сержантами. Сассун передал им предложенный на сайте список недвижимости — кишащих крысами и заброшенных домов. «Это оскорбление для Японии», — заявил офицер, вскакивая на ноги. — «Мы никогда не простим вам этого».

Через несколько недель японцы устроили для Виктора частный ужин в отеле Cathay. За коньяком японский офицер предупредил, что могущественная империя Сассуна скоро рухнет, если Виктор не станет более сговорчивым.

«Скажите мне, сэр Виктор, — спросил он низким голосом, — почему вы так настроены против Японии?»

«Я вовсе не антияпонец, — ответил он. — Я просто за Сассуна и очень за Британию».

Инудзука, узнав об этих встречах, был сыт по горло. Виктор Сассун «явно решил пренебречь сочувствием и щедростью, с которыми японцы до сих пор относились к еврейским беженцам».

Он участвовал в «антияпонской пропагандистской деятельности».

Предупрежденный о том, что если он останется в Шанхае и японцы захватят Международное поселение, он, скорее всего, будет арестован, Виктор сел на корабль, направляющийся в Индию, и уехал осенью 1941 года — всего за несколько недель до нападения на Перл-Харбор.

* * *

Гораций, приписанный к школе Кадури, остался. Он взял семейный «Роллс-Ройс», снял роскошный кузов и заменил его самодельным автобусом на колесной базе, чтобы возить детей в школу. Поскольку детей в школе становилось все больше и больше, Гораций сократил количество обедов, которыми он мог кормить детей-беженцев, до одного в день. «По словам врачей, это вызовет много болезней и смертей, но мы ничего не можем с этим поделать», — писал он Лоуренсу. «Я очень беспокоюсь». По всему Шанхаю не хватало продовольствия, и продовольственные бунты становились «ежедневным явлением» по всему городу, сообщал Хорас. Закон и порядок нарушались. «Сегодня в пять утра было совершено похищение прямо у Китайского клуба перед нашими воротами», — написал Хорас Лоуренсу. «Насколько я могу судить, похищены три или четыре человека. Мы действительно живем в приятном районе». Через несколько дней японцы перекрыли улицу перед Мраморным залом. «Маленький мальчик шести лет очень плакал возле наших домов; он не мог попасть домой», — сообщил Гораций. «Мы взяли его к себе и дали ему приют на ночь».

В сентябре Гораций и Лоуренс договорились отправить Элли, которому было семьдесят шесть и он болел, чтобы остаться с Лоуренсом в Гонконге, который оба брата считали более безопасным. Они отправили с ним и врача Элли и поселили Элли в номере люкс в принадлежащем семье отеле Peninsula. «В случае объявления войны может случиться так, что мы будем разлучены на долгое время, и нам придется действовать по собственному усмотрению», — писал Гораций брату.

* * *

В понедельник, 8 декабря 1941 года, в Шанхае было очень раннее утро, когда японские самолеты атаковали Перл-Харбор, нанеся урон американскому флоту. Незадолго до 4 часов утра японские солдаты, вооруженные самураи высадились на борт единственной американской канонерской лодки на реке Хуанпу, USS Wake, и перебили команду. Японцы обстреляли и уничтожили находившиеся поблизости британские корабли. Не встречая сопротивления, японские морские пехотинцы на танках и бронемашинах проехали по Бунду. Грузовики с громкоговорителями проезжали мимо отеля Cathay Hotel, сообщая новости о захвате Шанхая. Солдаты раздавали листовки с карикатурами на Рузвельта и Черчилля, которые в ужасе прижимаются друг к другу, когда на них падают японские бомбы. Британским и американским гражданам было велено явиться в Гамильтон-Хаус, роскошный жилой комплекс Виктора. Он был превращен в штаб-квартиру «Кемпетай» — японского аналога гестапо. «Иностранцам-врагам» выдали ярко-красные нарукавные повязки для ношения на людях. «А» означало американцев, «Б» — британцев. В гавани у Бунда, напротив японского консульства, бросил якорь японский военный корабль. Это был «Идзумо», один из тех кораблей, которые тридцать пять лет назад помогли построить кредиты Якоба Шиффа.

В школе Кадори появились офицеры японской армии. Горацию сказали, что уроки теперь будут вестись не на английском, а на немецком языке. Горация выселили из Мраморного зала, посадили под домашний арест и отвезли в частный дом, принадлежащий другому иностранцу, где ему велели ухаживать за двумя больными иностранцами.

В отеле Cathay руководители Sassoon вызвали Теодора Александра и других клерков и приказали им прийти пораньше в офисы компании и начать уничтожать деловую документацию, чтобы она не попала в руки японцев. Когда клерки проталкивали папки через уничтожители бумаг, они услышали топот сапог в коридоре. Двери были распахнуты настежь. Японские солдаты вошли и захватили офисы, задержав клерков. Капитан Инудзука прибыл в отель «Cathay», поднялся на лифте на девятый этаж и вошел в заброшенный номер Виктора. Пока японские солдаты просматривали бумаги Виктора, Инудзука отошел за письменный стол Виктора и устроился в кресле. Он приказал японским фотографам сделать снимок. Теперь он был хозяином Шанхая.

7. Война

Истощенные узники приветствуют американских солдат, освобождающих управляемый японцами лагерь для интернированных Чапеи в Шанхае, где содержались кадорийцы.

Когда японские войска заняли отель «Cathay» в Шанхае, его брата Горация схватили и посадили под домашний арест, Лоуренс Кадори сидит в военной спасательной лодке, пересекающей гавань Гонконга.

Коулун, сельский полуостров, присоединенный к южному Китаю, лежал позади него. Впереди лежал остров Гонконг, на его набережной громоздились офисные здания и доки. Над набережной возвышался пик Виктория высотой 1800 футов, являющийся достопримечательностью. Это было 8 декабря 1941 года. Недалеко от вершины пика, вынырнувшей из облаков, в самом престижном районе Гонконга стоял дом Лоуренса, подвергшийся обстрелу японской артиллерии и зажигательным бомбам. Внутри ютились его жена и двое маленьких детей. В ходе внезапной атаки, скоординированной с бомбардировкой Перл-Харбора на Гавайях 7 декабря 1941 года и нападением на Международное поселение в Шанхае, японские самолеты сбрасывали бомбы на аэропорт Гонконга. Японские войска и артиллерия ворвались в колонию из Китая через пограничную границу в нескольких милях от нее.

Лоуренс не ожидал нападения.

В апреле 1940 года британское колониальное правительство Гонконга призвало британских женщин и детей сесть на корабли и эвакуироваться в Австралию. Жена Лоуренса, Мюриэл, отказалась уезжать и подала прошение об освобождении. Она была молодой матерью и беременна вторым ребенком. Она не собиралась бросать своего мужа. К началу 1941 года наблюдатели у границы с Китаем могли видеть японские колонны, размещавшие боеприпасы и припасы. В Гонконг прибыло подкрепление британской армии, и началась подготовка к вторжению. Лоуренс и другие британцы были призваны на военную подготовку. Но Лоуренс, как и большинство британцев, считал, что Гонконг был неприступен, и война была маловероятна. В отличие от Шанхая, Гонконг был британской колонией. Как и Индия, он был частью империи.

Британия никогда бы не позволила ей сдаться. В отличие от Виктора, который стал относиться к японцам с недоверием и неприязнью, Кадори по-прежнему восхищались Японией. В детстве Лоуренс и Гораций почти каждое лето вместе с родителями проводили два месяца в Японии. Они восхищались безмятежностью Японии, изысканностью пейзажей, искусством и архитектурой — такая перемена по сравнению с шумным Шанхаем. Их мать, Лаура, восхищалась тем, как быстро Япония модернизируется. «Все согласны, что Япония идет вперед», — писала она в своем дневнике в 1919 году. Элли вел дела с японскими компаниями, импортировал древесину и помогал благоустраивать сады вокруг нескольких японских храмов, чем снискал признательность японской королевской семьи. Как и многие англичане в Гонконге, Кадори считали Японию более цивилизованной и элегантной страной, чем Китай, и, хотя их беспокоила японская экспансия, они с неохотой восхищались тем, как Япония победила русских в 1905 году и завоевала Маньчжурию.

На протяжении 1930-х годов кадорийцы с опаской относились к Шанхаю и вливали все больше и больше своих денег в Гонконг, расположенный в 700 милях к югу. Лоуренс был подготовлен Элли к тому, чтобы возглавить бизнес, и в сорок два года он, по любым меркам, был успешен. Более десяти лет, с тех пор как отец назначил его председателем China Light and Power, он работал над тем, чтобы провести электричество и модернизировать Коулун — район к северу от Гонконга, в который Элли инвестировала вместе с Робертом Хотунгом и Жозе Педро Брагой. Для Лоуренса электричество — или, как он предпочитал его называть, энергия — было ключом к будущему Гонконга. «Есть те, кто помнит дни, когда Коулун оставался без света ночью», а дороги освещались керосиновыми лампами, заявил он в 1940 году. Но теперь «отрасли промышленности, начиная от производства палочек для джосса и заканчивая строительством океанских пароходов, столь же разные по своей природе, как консервирование имбиря и добыча свинцовой руды, сегодня зависят от энергии, поставляемой» Кадори. Лоуренс спроектировал и построил загородный дом вдоль одного из отдаленных заливов Гонконга, оснастив его новейшими технологиями, привезенными из Европы, включая кондиционер, который занимал угол гостиной и гнал холодный воздух в девяностоградусную жару и влажность.

Если у Лоуренса и был памятник в Гонконге, то это был Хок Ун.

Электростанция, крупнейший электрогенератор в Азии. На открытии в феврале 1940 года Лоуренс заявил аудитории, состоящей из высокопоставленных лиц и британских чиновников, что построил новую электростанцию «с оптимистическим взглядом на будущее».

Двадцать два месяца спустя Япония вторглась в Гонконг.

Британские чиновники предупредили Лоуренса, что в случае вторжения Японии ему придется взорвать электростанцию, чтобы она не попала в руки японцев. Инженеры China Light, жившие неподалеку от станции, бросились туда и привели в действие заряд взрывчатки, разрушив турбины. Они сняли ключевые детали и сбросили их в гавань, чтобы сделать электростанцию неработоспособной. Лоуренсу, получившему статус военного и прошедшему обучение за несколько недель до вторжения, выдали пропуск и небольшую лодку, чтобы спасти отца и персонал China Light. Когда они закончили свою работу, Лоуренс привел их обратно в гавань, прыгнул в шлюпку и отправился обратно на остров Гонконг, спасаясь от наступающих японцев.

Выйдя на сушу, Лоуренс поехал на своем Sunbeam Talbot по крутым подъемам к своему дому на Пике, когда впереди него упал снаряд. Две пули пробили заднюю машины, когда Лоуренс ускорился. «Ты видел все происходящее, не было никакой возможности остановиться, ты просто ехал прямо сквозь все это», — вспоминал он позже.

Лоуренс подъехал к своему дому, но тот оказался пуст. В панике он начал стучать в двери близлежащих домов и наконец обнаружил, что его семья прячется в доме тети. Мюриэл встретила его у дверей с двумя маленькими детьми: Ритой, которой был один год, и Майклом, который все еще находился на руках у матери. Мюриэль отказалась покинуть дом. Рядом разорвался снаряд японской артиллерии. Няня-китаянка Кадори, несшая Риту, упала на землю, истекая кровью, — осколки попали в лицо. Занавески в доме загорелись. Зажигательное устройство опалило одежду Риты. Кадури забрались в машину и скрылись по дороге к дому друга. Они были последней семьей, покинувшей обстреливаемый Пик. На Рождество 1941 года Гонконг капитулировал.

Одиннадцать дней спустя, 5 января 1942 года, японцы приказали Лоуренсу и его семья, а также все британские граждане должны были собраться на площади Статуи, в небольшом парке перед штаб-квартирой Гонконгского и Шанхайского банка на набережной Гонконга. Это было то самое место, где почти пятьдесят лет назад один из руководителей Гонконгского и Шанхайского банка подошел к несчастной Элли в парке и убедил его перевести свои деньги в новый банк в обмен на щедрую кредитную линию, которая позволила бы ему поддерживать на плаву его зарождающуюся бизнес-империю. Когда его выводили из номера в отеле Peninsula, Элли схватил свое утреннее пальто, чтобы защититься от зимней прохлады.

С площади Статуи японцы провели «парад унижения» захваченных гражданских лиц к автобусам, которые должны были доставить их в лагеря для интернированных. Вдоль дорог тянулась колючая проволока, на которой висели трупы, застреленные японцами. Эмили Ханн, писательница The New Yorker, которая была любовницей Виктора Сассуна в Шанхае, стала свидетелем этой сцены. «Подумайте об этом, — писала она позже. Британская элита Гонконга, „которая вела себя как короли, сидя на этой куче кули“. Вспомните это. А потом, внезапно, вот это!» Лоуренса, его жену, двоих детей и отца затолкали в автобус и отвезли в группу зданий колледжа, спешно переоборудованных в лагерь для интернированных рядом с гонконгской тюрьмой в Стэнли, на другой стороне острова Гонконг. Другой роскошный отель семьи, Repulse Bay, находился всего в трех милях.

Более 2000 заключенных были помещены в лагерь Стэнли.

Условия были ужасными. Здания, составлявшие лагерь, подверглись обстрелу во время японского вторжения, и многие из них были лишены крыш или имели дыры в стенах. В «супружеских покоях», отведенных для Кадори, тридцать человек делили один душ. Там было мало кроватей. В хороший день, вспоминал Лоуренс, паек состоял «из одной сигареты, маленькой банки водянистого риса, вареного салата и небольшого количества супа». Заключенные, которые всегда полагались на слуг, научились готовить, стирать и чинить одежду. Они занимались садоводством, ставили спектакли и концерты, проводили религиозные службы и играли в карты.

Лоуренс присоединился к группе заключенных правительственных чиновников, которые пытались поддержать моральный дух, разрабатывая планы послевоенного правительства и бюджета.

Из-за возраста Элли японцы освобождали его от многих обязанностей, которые требовались от других заключенных. Он прогуливался по лагерю для интернированных в своем утреннем халате, иногда садился под деревом и разговаривал с другими заключенными, сидевшими вокруг него. Однажды к Лоуренсу подошел взволнованный британский заключенный — инспектор полиции.

«Я не собираюсь ехать в Шанхай с твоим отцом», — объявил инспектор полиции. «Черт бы вас побрал! Я остаюсь здесь».

«О чем вы говорите?» ответил Лоренс, недоумевая.

«Как я понимаю, ваш отец забирает с собой в Шанхай весь лагерь», — сказал инспектор.

Лоренс подошел к отцу под деревом и потребовал объяснить, что происходит. Неужели он сошел с ума? Элли сказала, что он просто пошутил.

«Если они готовы поверить, что я могу сделать это, даже в таких обстоятельствах, в разгар войны, значит, мой кредит доверия еще в силе».

Правда заключалась в том, что никто никуда не собирался уезжать, и его заслуги больше не имели значения.

* * *

В ШАНХАЙ, хотя японцы и арестовали Горация Кадори как «вражеского иностранца», они все еще не предпринимали никаких действий против еврейских беженцев. Люси Хартвич, беженка из Германии, которую Гораций нанял на должность директора школы Кадури, по-прежнему считалась гражданкой Германии. По иронии судьбы, поскольку Германия была союзником Японии, Хартвич могла продолжать руководить школой изо дня в день.

Тем не менее, поскольку Виктор Сассун теперь находился в Индии, а Гораций — под арестом, беженцам нужен был другой защитник. Им стала американка из Буффало, и оказалось, что ее самой важной задачей, как и у Виктора, было очаровать капитана Инузуку.

После многолетних просьб Виктора, Элли и других американская организация, курирующая всемирные усилия по оказанию помощи евреям, спасающимся от нацистов, — Объединенный распределительный комитет — весной 1941 года наконец согласилась помочь Шанхаю. За семь месяцев до Перл-Харбора они отправили в Шанхай американку Лору Марголис, чтобы выяснить, что можно сделать. Марголис была леворадикальным социальным работником из Буффало. У нее не было времени на богатых благотворителей; в Буффало она часто конфликтовала с богатыми жертвователями, считая, что они дают деньги для успокоения совести, и всегда мешала работе на местах, которую выполняли социальные работники вроде нее. Благотворительные организации управляются не так, как бизнес, считала она. Бизнесмены никогда этого не понимали. В 1939 году Объединенный распределительный комитет отправил Марголис на Кубу, чтобы помочь высадившимся там еврейским беженцам. Она была в Гаване, когда трансатлантический лайнер «Сент-Луис», на борту которого находилось более 900 еврейских беженцев из Европы, надеявшихся добраться до Соединенных Штатов, вынуждены были вернуться в Европу, где многие из беженцев были убиты. Этот инцидент стал известен как «путешествие проклятых». В Шанхае было почти в двадцать раз больше беженцев — 18 000 человек.

Марголис был твердо намерен, чтобы трагедия, постигшая евреев из Сент-Луиса, не повторилась.

Марголис прибыла в Шанхай в мае 1941 года после двухнедельного океанского путешествия. Город привел ее в ужас. «Я его ненавидела», — вспоминала позже Марголис. «Он был сверкающим, переполненным, а на улицах лежали мертвые китайцы». Она приехала в Шанхай с чемоданом практичной рабочей одежды и туфлями на низком каблуке. Ей посоветовали купить новые платья, чтобы она могла посещать вечеринки в Мраморном зале и встречаться с Кадори, которые финансировали школу для беженцев. Виктор Сассун поселил ее в номере отеля Cathay, но затем уехал в командировку. «Их ничто не тронет, с ними ничего не случится», — говорила Лора о Кадоури и Сассунах. Однажды вечером, выходя из Мраморного зала, она чуть не наступила на мертвого китайца на улице. «Я шла в отель, опускала жалюзи и ложилась спать, чтобы выкинуть весь этот ужас из головы». Виктор Сассун, Кадори и еврейские бизнесмены, пытавшиеся помочь беженцам, все испортили, заключил Марголис. Как и богатые доноры в Буффало, они не знали, как управлять агентством социального обеспечения. Они были «комитетом миллиардеров». На нескольких вечеринках с коктейлями, проходивших в отеле Cathay, Марголис познакомилась с капитаном Инузукой, который показался ей тихим и вежливым.

Вместе со своим помощником она строила планы по официальному вступлению в должность беженца.

Японское вторжение в Международное поселение Шанхая 8 декабря 1941 года разбудило Марголис в номере отеля Cathay в 4 часа утра. Гавань была охвачена пламенем. Марголис быстро разорвала свои самые важные бумаги и спустила их в унитаз. Она спустилась в вестибюль отеля Cathay и увидела японских охранников со штыками. Они отволокли ее обратно в номер. Американцам не разрешалось выходить на улицу. Они были заключенными.

Через несколько дней Марголис узнала, что Инузука обосновался в офисе и пентхаусе Виктора. Она попросила о встрече с ним. Он радушно встретил ее и предложил чай. Марголис вручила ему телеграмму, полученную ею незадолго до японского вторжения от Объединенного распределительного комитета, в которой сообщалось, что в швейцарский банк поступили деньги, которые она должна была использовать для питания и одевания беженцев. Поскольку банки были закрыты, а Марголис находилась в отеле, она не смогла получить деньги.

«Теперь вы оккупационная держава», — сказал Марголис Инузуке. «Оккупационные державы не любят бунтов. Бунтуют голодные люди. Мы с вами и наши страны можем воевать там, но я думаю, что вам будет выгодно позволить мне использовать кредит, который у меня есть». Инудзука согласилась, но сказала Марголису, что не может обратиться за помощью к Виктору Сассуну, Кадори или кому-либо из тех, кто с ними работал. Марголис было ясно, что Инузука был в ярости от того, что Виктор разоблачил его предательство. Он уже арестовал одного из помощников Виктора, оставшегося в Шанхае. Когда Марголис готовилась покинуть встречу, капитан Инузука обратился к ней с еще одной просьбой, отражающей его стойкое убеждение в том, что беженцы в Шанхае и евреи, пытающиеся им помочь, имеют влияние на правительство США. Он спросил Марголис, еврейка ли она. Она ответила, что да. Он посоветовал ей связаться с Робертом Моргентау, еврейским министром финансов США, и попросить его смягчить правила, замораживающие японские деньги в Соединенных Штатах. Марголис сказала, что не знает Моргентау. Она добавила, что ценит гуманитарную помощь Инудзуки, и быстро покинула его номер.

* * *

К лету 1942 года Лоуренс и его семья находились в лагере для заключенных в Гонконге уже пять месяцев. Его товарищи по заключению обращались к нему за поддержкой, и он гордился тем, что поддерживал всеобщее настроение, ориентируясь на будущее, когда, как он был уверен, японцы будут побеждены. Но война брала свое. Он терял вес. Здоровье Элли ухудшалось. Интернированный британский врач сказал Лоуренсу, что у Элли, скорее всего, рак простаты. Лоуренс сидел с отцом и помогал ему составлять письмо коменданту японского лагеря. Ссылаясь на свой «преклонный возраст» в семьдесят восемь лет и «слабое состояние», Элли просил разрешить ему и его семье вернуться в Шанхай и Мраморный зал и провести там остаток войны. Он перечислил свои «многочисленные важные деловые связи с важными японскими интересами как в Шанхае, так и в Гонконге» и отметил, что много раз посещал Японию. Он рассказал о почестях, которые ему оказывали, и о людях, которых он знал, включая короля Ирака Фейсала и Хайле Селассие из Эфиопии. Через несколько дней Лоуренса вызвали в офис коменданта лагеря и сообщили, что он освобожден. Он должен считать себя «канадским газетчиком». Он должен был купить билеты для себя и своей семьи на корабль до Шанхая.

Не имея наличных, а банки находились под японским контролем, Лоуренс занял денег у индийского друга и купил билет на маленьком судне, перевозившем дипломатов, их семьи и других иностранных граждан на Тайвань, а затем в Шанхай. Корабль был рассчитан на 600 пассажиров, но на борт набилось более 3000. Пятеро Кадори — трое взрослых и двое маленьких детей — втиснулись в одну каюту. Одно спальное место отдали Элли, которая все больше слабела и болела. Путешествие, которое должно было занять три дня, заняло девять, так как корабль шел зигзагами, чтобы избежать американских подводных лодок. Пассажирам разрешалось выходить на палубу только вечером. Лоуренс менял подгузники своему сыну прямо на палубе и стирал их в соленой воде.

Теперь, когда они находились в состоянии войны, японцы установили заграждения и контрольно-пропускные пункты по всему Шанхаю. Поначалу и китайцы, и иностранцы считали, что оккупация будет недолгой. Японцы не смогут противостоять разъяренной Америке. Но по мере того, как война затягивалась, а Япония одерживала все новые победы, японцы все крепче сжимали свои руки. На сайте японцы выдавали западным жителям продовольственные карточки. Еда была дорогой, и вскоре возник черный рынок. Богатые иностранцы, такие как Гораций, могли получать необходимую им еду. Японцы были особенно жестоки с китайцами на контрольно-пропускных пунктах. Они заставляли китайцев становиться на колени, вытягивать руки перед собой и часами стоять в таком положении, прежде чем пропустить их — неважно, ехали они домой или на работу.

Надежды Лоуренса на «освобождение» оказались уловкой. Когда

Кадури прибыл в Шанхай, Элли отвезли в Мраморный зал, который был захвачен японцами, и вместе с Горацием заперли в конюшне за домом. Лоуренса с женой и двумя грудными детьми заключили в лагерь для интернированных «Чапей» — два огромных трехэтажных здания общежитий на территории заброшенного университета рядом с химическим заводом, в семи милях от Бунда.

Неженатых заключенных разместили в одном здании, а женатые семьи с детьми — в другом. Кадури разместили в комнате общежития вместе с другой семьей — восемь человек втиснулись в помещение, рассчитанное на двух студентов. Дождь хлестал по разбитым стеклам окон. Семьи втащили восемь кроватей и делили их между собой ночью, а днем подпирали их стенами. Утром и вечером они выстраивались для подсчета в коридоре. Душевые находились дальше по коридору в общей душевой. В большой неотапливаемой комнате японские охранники раздавали маленькие порции риса размером с сигаретную пачку и гнилые овощи. Заключенные варили долгоносиков, которых находили в рисе, и ели их в качестве протеина. Один заключенный вспоминал, как его отец «приходил с миской помидорной кожуры, битой яичной скорлупы и риса» и предлагал это своим детям на ужин. Для приготовления мяса японцы собирали на собачьих бегах Шанхая туши собак, которые умерли или были слишком стары для гонок. Тюремные повара превращали собачье мясо в рагу, приправляли его чесноком и раздавали на обед. Вес одной из женщин, сидевших в одной камере с Кадори, снизился со 135 до 85 фунтов. Если вы не хотите есть эту еду, не ешьте ее, гласила написанная от руки табличка на стене столовой, НО ОСТАВЬТЕ ЕЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ ЖИВЫМ.

Мюриэл Кадури, жене Лоуренса, было двадцать шесть лет, когда она в тюрьме. Она принадлежала к высшему классу Гонконга, была дочерью зажиточного представителя обширного клана Сассунов, чей отец был известным ученым. Она играла на фортепиано и любила музыку. Во время их с Лоуренсом ухаживания в 1930-х годах Мюриэл, поразительно красивая и живая, часто ездила в Шанхай, останавливалась в Мраморном зале, по утрам занималась верховой ездой, а по вечерам танцевала с Лоуренсом на вечеринках и в ночных клубах. Она познакомилась с британскими бизнесменами, управлявшими Шанхаем, в том числе с одним мужчиной, который отличался своеобразным способом организации своего гардероба. Каждое утро он спрашивал своего слугу о температуре воздуха. Если слуга отвечал «семьдесят пять», он открывал шкаф в своей кладовке, помеченный этим числом, и там оказывался полный комплект одежды, подходящий для этой температуры. Без промедления он мог надеть костюм, рубашку, галстук и шляпу-котелок.

Мюриэл было двадцать три года, когда она вышла замуж за Лоуренса в 1938 году; ему было тридцать девять лет. Она отказалась покинуть Гонконг и бросить мужа, когда британцы приказали эвакуировать женщин и детей накануне Перл-Харбора. Ее мать, ставшая медсестрой, умерла в Стэнли, ухаживая за другими заключенными. Она делилась своими скудными пайками с больными пациентами, и Мюриэл считала, что недоедание матери ускорило ее смерть. Все амбиции, которые она питала в молодости, были уничтожены войной, рассказывала Мюриэл другим заключенным. Свою роль она видела очень сурово:

«[T]o заботиться о своих детях, делать все возможное и стараться жить как можно более нормально».

Японцы часто наказывали Кадори и других заключенных, лишая их воды на два дня — это наказание было особенно жестоким по отношению к младенцам Майклу и Рите. Задиристые японские охранники выносили страшные наказания за мелкие проступки. Китайца, который пробрался в лагерь, чтобы продать заключенным еду, поймали, привязали к дереву и били там три дня на глазах у всех узников лагеря. Заключенные не могли уснуть, потому что мужчина стонал всю ночь.

Лоуренс стал лидером заключенных, организовывая встречи для обсуждения будущего Гонконга, чтобы поддержать дух. Он обучился стенографии, чтобы вести записи на собраниях. Несколько раз в неделю Лоуренс вместе с женщинами-заключенными выходил во двор семейного крыла тюрьмы, чтобы постирать одежду своей семьи, прикреплял пустую перфорированную банку к верхней части ручки швабры и использовал ее как вантуз, чтобы выстирать грязные пеленки сына в ведре с мылом и водой. Он был единственным мужчиной, который брал на себя обязанность стирать. Он сказал Мюриэл, что это хороший способ узнать сплетни и новости лагеря.

* * *

В июле 1942 года к Лоре Марголис в панике обратились несколько беженцев, живших на сайте за пределами лагеря Чапей. По их словам, в Шанхай прибыли немецкие члены СС. Они планировали уничтожить евреев.

Их опасения были оправданы. Капитан Инудзука был внезапно переведен из Шанхая в Манилу — знак того, что в японских вооруженных силах возобладали сторонники жесткой линии и готовятся ужесточить обращение с шанхайскими беженцами. Полковник СС Йозеф Майзингер, получивший прозвище «Варшавский мясник» за то, что отправил на смерть тысячи евреев в Польше, был отправлен в Шанхай в сопровождении другого офицера СС. В августе Майзингер встретился с японскими чиновниками в штаб-квартире ВМС Японии в Шанхае и изложил несколько вариантов «решения» проблемы 18 000 шанхайских беженцев. Японцы могли отправить евреев в Маньчжурию и другие страны для выполнения тяжелых работ, чтобы помочь японским военным. Они могли бы создать концентрационный лагерь для «медицинских экспериментов» на близлежащем острове в реке Янцзы.

Наконец Майзингер расстелил большую карту Шанхая и изложил свой план. Через несколько недель, в первую ночь еврейского Нового года, немецкие отряды СС соберут еврейских беженцев, посещающих службы с женами и детьми в шанхайских синагогах. Остальных они захватят у себя дома. Евреев проведут по улицам к порту, погрузят на корабли, предназначенные для уничтожения, отбуксируют в океан и затопят.

Японские чиновники были потрясены. После внутренних дебатов они предложили своим нацистским союзникам компромисс. Беженцы по-прежнему были ценными заложниками, но их нужно было держать под более жестким контролем. Они решили создать гетто в районе Хонгкью — бедном, переполненном людьми районе многоэтажных домов, уличных туалетов и грязных переулков, который стал известен как Маленькая Вена, — где поселились 10 000 беженцев, искавших дешевое жилье. По радио и на первых страницах газет японцы объявили о своем плане. «В связи с военной необходимостью» всем евреям было приказано переселиться на территорию в одну квадратную милю в Хонгкеве. Термины «еврей» и «гетто» не использовались. Евреев называли «беженцами без гражданства», а гетто — «выделенной территорией». Лаура Марголис была помещена в тюремный лагерь; ее усилия по оказанию помощи беженцам закончились внезапно.

Эрих Райзман и его семья, купившие дом в окрестностях в «назначенном районе» им сообщили, что они должны переехать, а их дом конфискуют и передадут японскому генералу. Эрих посещал школу в Кадури и параллельно брал уроки бокса. Вместе с братом, матерью и отцом он поселился в одной комнате в новом гетто. Более 18 000 еврейских беженцев теперь жили в Хонгкеве вместе со 100 000 китайцев. Единственной зеленью, шутили беженцы, были выкрашенные в зеленый цвет скамейки на тротуаре. Продовольственные пайки были урезаны; продукты и молоко, поставляемые Кадори и Сассунами, а затем Марголисом и Объединенным распределительным комитетом, были резко сокращены.

Японские дозорные протянули по улицам колючую проволоку и охраняли входы и выходы из гетто. Для входа и выхода беженцам требовался пропуск с соответствующей печатью. После ухода Инудзуки контроль над беженцами перешел к другому японскому офицеру-антисемиту, сержанту Кано Гойя. Гойя называл себя «королем евреев» и с удовольствием заставлял беженцев часами стоять в очереди под палящим солнцем, чтобы получить пропуск. Он посещал футбольные матчи беженцев в школе Кадури и заставлял игроков устраивать перед ним парад.

Он бил беженцев, чье поведение его раздражало. «Он мог быть очень грубым, и если он ловил кого-то на неподчинении даже самому незначительному правилу, он жестоко наказывал его», — вспоминал один беженец.

Чтобы прокормить семью, отец Эриха открыл в гетто овощной киоск и каждый день отправлял Эриха и его брата стоять в очереди за пропусками, чтобы они могли покупать овощи на китайских рынках за пределами гетто и привозить их обратно для перепродажи. Школа в Кадури оставалась открытой. Эрих окончил ее и устроился работать в аптеку, заполняя заказы и доставляя лекарства. Деньги, которые он зарабатывал, помогали его семье жить. Никто не знал, какая судьба их ожидает.

* * *

Несмотря на то, что они потеряли большую часть своего имущества и теперь ютились в крошечных комнатах шанхайского гетто, беженцам было лучше, чем их китайским соседям, некоторые из которых также были беженцами из зон военных действий, расположенных дальше на севере. Китайцы и евреи не могли хорошо общаться друг с другом. Мало кто из беженцев знал больше нескольких слов по-китайски, а китайцы не знали ни немецкого, ни английского. Но сам факт того, что они могли жить открыто, поражал многих беженцев. Герхард Мозес, беженец из Вены, вспоминал: «В Европе, если еврей сбегал, ему приходилось скрываться, а здесь, в Шанхае, мы могли танцевать, молиться и заниматься бизнесом». Он был поражен тем, «как люди, которым было еще хуже, чем мне, могли меня жалеть». У Йозефа Россбаха, еще одного беженца, хранился игрушечный бамбуковый рикша, с которым он играл. Шанхайский рикша приходил домой несколько раз в неделю, усаживал Йозефа и его собственных детей в свою рикшу и со смехом катал их по улицам. «Они не знают антисемитизма», — сказал своей семье изумленный Лео Рот, беженец.

* * *

ВИКТОР САССУН был в ИНДИИ, за пределами военной досягаемости Японии. Он собирал деньги для помощи раненым британским солдатам и путешествовал по миру, выступая от имени союзников. Хань Суйин, левый писатель, симпатизировавший коммунистам, встретил его на борту корабля, плывшего из Бомбея в Нью-Йорк, и назвал его надменным и высокомерным. «Он поднялся на борт, прихрамывая, с моноклем и с тем, что шанхайская марка высокомерия, которая теперь казалась почти пародией», — писала она позже. С «монокулярной надменностью» он объявил ей: «Мы вернемся в Шанхай в следующем году».

Выступая в Бостоне, Виктор был более реалистичен, рассказав о череде поражений, понесенных союзниками в Азии после Перл-Харбора, о том, как британцы и американцы недооценили японские вооруженные силы, и о капитуляции Сингапура и Гонконга. «Похоже, они точно знали, что происходит на наших территориях, что мы делаем, что предлагаем сделать и какие проблемы им нужно решить. С другой стороны, мы, казалось, знали очень мало, если вообще что-то знали, о том, что делают они».

Виктор предсказывал, что союзники в конце концов выиграют войну и миром будут править «русская империя», Европа, в которой будут доминировать Соединенные Штаты, и азиатская империя, «которой, вероятно, будут управлять китайцы». Китайцы, утверждал Виктор, увидев успех Японии, скажут себе: «Если всего лишь изучение нескольких западных трюков позволило Японии почти победить Соединенные Штаты и Великобританию, то какой шанс у Китая с 400 000 000 человек. Мы правили миром, и почему бы нам не править снова?»

«Я думаю, что китайцы меняются в своем менталитете», — заключил он. «Я думаю, что они пробудились, и я думаю, что китайцы будут опираться на японские методы».

Однако пока японцы контролировали Шанхай и держали в тюрьме главного заместителя и политического советника Виктора, Эллиса Хаима, представителя багдадской еврейской диаспоры, привезенной в Шанхай Сассунами еще в XIX веке. Хаим сыграл решающую роль в обеспечении беженцев питанием и жильем. Теперь он сидел в тюрьме в доме на Набережной, который когда-то был шедевром Виктора, и лежал больной и неухоженный. Американский журналист, сидевший в тюрьме вместе с Хаимом, был освобожден и написал Виктору о страданиях Хаима. Он процитировал Хаима: «Я выдержал эти тяготы в течение шестидесяти дней, но теперь, после восьмидесяти двух дней, я сломлен. Уже несколько дней я пытаюсь вызвать врача, чтобы он посмотрел на мою лихорадку, но они и рукой не пошевелят. Все мои деньги приносят мне много пользы. Я и не мечтал, что буду жить как самый грязный кули». Хаим был так слаб, что ему приходилось помогать дойти до туалета и держать на руках других заключенных. «Он был болен, по его словам, малярией, а его конечности были сведены судорогой от долгого лежания в углу», — писал журналист Виктору. «Он был склонен обвинять вас в своей несчастной судьбе». Тем временем журналист писал, «Японцы развлекались в вашей студии-ателье, перебирая оставленные вами вещи».

Виктор, прочитав письмо из безопасной Индии, был убит горем. Его отчаяние по поводу будущего росло. Он спросил у других руководителей, присоединившихся к нему в Индии, чего он стоит. Они перечислили деньги, хранящиеся в банках, миллионы, вложенные в американский фондовый рынок, фабрики в Индии, огромные запасы недвижимости и инвестиции в Шанхай.

«О Китае можно забыть», — мрачно сказал Виктор. — «Он потерян».

* * *

К 1944 году Кадори уже два года находились в заключении в шанхайском лагере для интернированных Чапэй.

Элли становилось все хуже и хуже. Лоуренс нашел старую пишущую машинку и написал письмо японскому коменданту с просьбой разрешить его отцу умереть дома, в окружении семьи. «Мой отец, которому 80 лет, умирает, и увидеть своего старшего сына и внуков доставило бы ему величайшее удовольствие». Лоуренс попросил, чтобы Kadoories разрешили переехать обратно в Мраморный зал и «позволили жить вместе с моим отцом в последние дни его жизни, чтобы мы могли заботиться о нем и утешать его».

Лоуренсу разрешили вернуться в дом, где он в последний раз увидел отца в маленькой комнате над конюшней, вместе с их бывшими слугами. В августе 1944 года Элли умерла. Лоуренсу разрешили принести тело отца в дом перед погребением. Вскоре после этого японцы разрешили семье покинуть лагерь Чапей и жить под домашним арестом в конюшнях, пока главный дом готовили к тому, чтобы он стал резиденцией марионеточного губернатора Шанхая.

Перед вторжением японцев Гораций купил большой предмет мебели, в который было встроено коротковолновое радио. Переехав обратно в Мраморный зал, Лоуренс поздним вечером пробирался в гостиную и, находясь вне поля зрения японских охранников, слушал американскую сеть вооруженных сил. Там он следил за успехами американских войск и в августе 1945 года узнал о сбросе атомной бомбы, которая, по словам американского диктора, «изменит ход истории человечества».

Через несколько недель, 20 августа 1945 года, в день рождения его жены Мюриэл.

— Американские солдаты появились у входа в Мраморный зал. Впервые за почти четыре года Лоуренс включил свет в Мраморном зале. Война была окончена.

* * *

В ХОНГКЕВСКОМ ГЕТТО Эрих Райзман понял, что война закончилась, потому что японские охранники, охранявшие ворота, внезапно исчезли, оставив ворота, обнесенные колючей проволокой, открытыми. Беженцы и китайское гражданское население высыпали на улицы Хонгкева, празднуя. «Это было, как Спящая красавица, пробудившаяся ото сна», — вспоминал один из беженцев. Эрих и другие беженцы бегали по улицам, срывая знаки, обозначавшие границы «обозначенной зоны», и танцевали вместе с ликующими китайцами. Американская армия вошла в город и водрузила американские флаги на зданиях, выстроившихся вдоль Бунда.

Когда американские солдаты направились на север, в еврейское гетто, они приготовились к ужасам, о которых слышали в гетто и концентрационных лагерях Европы. Но в Шанхае чудом удалось найти более 18 000 выживших евреев. Они жили в грязных условиях и плохо питались, но ни одного еврея не убили намеренно. Отрезанные от информации в течение последних четырех с половиной лет, беженцы окружили американцев, требуя новостей о своих родственниках в Австрии и Германии. Большинство беженцев не получали известий от своих семей с момента захвата Шанхая японцами в 1941 году. «После того как Германия вторглась в Польшу… письма от моей семьи приходили все реже и реже. Последним сообщением, которое я получил, было письмо Красного Креста от моей сестры, датированное 8 ноября 1942 года», — вспоминал один из беженцев.

По радио, из кинохроники и от Красного Креста.

Теперь шанхайские беженцы узнавали о судьбе европейского еврейства. Газеты еженедельно публиковали алфавитные списки выживших, которые беженцы забирали и расклеивали по всему Хонгкеву. Каждую неделю беженцы собирались, чтобы изучить списки, надеясь, что в них появятся искомые имена. «Мы сидели, погрузившись в свои мысли, в свое горе», — писал один из них. По мере поступления мрачных новостей один из соседей Рейсманов в Хонгкеве узнал, что почти каждый из его родственников с обеих сторон — всего более сорока человек — был убит. Две другие женщины потеряли всех членов семьи. «Все, что мы пережили, вдруг побледнело в сравнении с этим», — писал один из беженцев. «Голод, болезни… нищета — все это больше не имело значения. Нам повезло. Нас никто не травил газом. У нас были жизни, но это не было поводом для радости».

* * *

После того как выдал более 4000 виз евреям из своего офиса в Вене, Хо Фэн-Шан был отозван своим начальником, китайским послом в Берлине, в мае 1940 года. Поскольку националистический Китай пытался поддерживать связи с Германией и покупать оружие для борьбы с японцами, китайский посол опасался, что Хо враждует с нацистами. Он обвинил Хо в том, что тот зарабатывает деньги на продаже виз. Хо отверг это обвинение; ничего так и не было доказано. Хо критиковали за «неподчинение». Когда коммунисты захватили власть в Китае, а националистическое правительство бежало на Тайвань, Хо остался верен националистам и впоследствии служил послом Тайваня в Египте, Мексике, Боливии и Колумбии. Он никогда не говорил публично о спасенных им евреях. После его смерти в 1997 году его дочь собрала воедино эту историю и убедила Яд Вашем, израильский мемориал Холокоста, почтить его как одного из «Праведников народов мира» за его мужество и гуманизм.

Эрих Райзман и его семья покинули Шанхай после войны и обосновался в Соединенных Штатах, где женился и работал авиамехаником. Его брат, Пол, женился на еврейской беженке, с которой познакомился в Шанхае, и поселился в Израиле, а затем в Южной Америке.

После ареста и заключения в шанхайском лагере Лора Марголис была отправлена обратно в США в рамках обмена военнопленными в сентябре 1943 года. Она написала язвительный отчет для Объединенного распределительного комитета, в котором критиковала усилия Виктора Сассуна, Кадори и «комитета миллиардеров». Спустя годы она признала, что была слишком сурова и что они сделали все, что могли, в условиях огромного давления.

Виктор Сассун выслал всем своим сотрудникам-евреям чеки на зарплату за три года — три года, в течение которых они были безработными и вынуждены были жить в гетто. Несмотря на то, что они были вынуждены переехать в небольшое гетто Теодор Александр закончил обучение на раввина и был рукоположен в сан раввина комиссией раввинов из числа еврейских беженцев в Шанхае. Он женился на беженке, с которой познакомился в Шанхае, и пара устроила прием в школе «Кадори» с оркестром и танцами. В 1947 году Теодор использовал деньги, которые ему прислал Виктор, чтобы заказать билет на корабль до Калифорнии. В Сан-Франциско он взял с собой Тору, которую спас из разрушенной берлинской синагоги и привез в Шанхай.

Капитан Инудзука был арестован американскими военными в Маниле, и началась подготовка к суду над ним как над военным преступником. Но беженцы в Шанхае и евреи в Маньчжурии выступили в его защиту, утверждая, что он защищал их от попыток более радикальных японских военных офицеров и нацистов навредить им, а также предоставил убежище 18 000 евреев, спасавшихся от нацистов. В свою защиту Инудзука предъявил зажигалку, написанную ему группой евреев в Маньчжурии во время войны в знак благодарности за помощь. Американцы решили не преследовать его в судебном порядке. Инудзука женился на своей японской секретарше, которая сопровождала его в Шанхай и на встречи с Виктором, и прожил следующие пятнадцать лет в токийской квартире. В прихожей, рядом с входом, он хранил фотографию в рамке, сделанную Виктором Сассуном, на которой Инудзука и японские военные коллеги клоунируют и смеются в отеле Cathay.

8. «Я отказался от Индии, а Китай отказался от меня»

Коммунистические солдаты празднуют завоевание Шанхая, 1949 год

После начала Второй мировой войны британцы курировали Международное поселение в Шанхае. Теперь, как и во всей Европе, за дело взялись американцы. Генерал Альберт К. Уэдемейер, американский командующий в Китае, поселился в номере Виктора Сассуна в отеле «Cathay». Делегация из двадцати американских солдат явилась в Мраморный зал с просьбой поселить их в Кадури. В Мраморном зале четырехлетний сын Лоуренса, Майкл, катался на трехколесном велосипеде по 220-футовой веранде особняка, издавая звуки самолетов. Американский солдат отнес его на плече в кровать, крикнув: «Я ваш B-29!». Пока слуги Кадори ходили по складам в Шанхае, чтобы забрать мебель, которую японцы сдали на хранение, Кадори ели пайки вместе с американцами, а жена Лоуренса, Мюриэл, играла на пианино и обещала им «обед с карри», как только все вернется на круги своя. Другой родственник постукивал по барометру, показывающему погоду на улице, смотрел на чистое небо, и объявлял: «А теперь, мальчики, пора заняться своим самолетом!» 28 сентября 1945 года, в сорок третий день рождения Горация, американцы послали 200 самолетов с ревом над Мраморным залом в знак приветствия, чтобы поблагодарить Горация за гостеприимство и напомнить, почему его ждали. «Я считаю, что очень важно сотрудничать с американцами всеми возможными способами, ведь чем больше они будут интересоваться Китаем, тем лучше поймут проблемы, с которыми сталкиваются все здешние бизнесмены», — сказал Лоуренс Горацию.

Британский генеральный консул протестовал против того, что он и его коллеги-британцы Гораций и Лоуренс пригласили нескольких военнослужащих Королевских ВВС поселиться в Мраморном зале и сдали крыло дома было отдано британскому консульству для приема высокопоставленных гостей. Они открыли еще один дом, принадлежавший Кадури, для резиденции британского консула. Британский генерал попросил Лоуренса показать ему лагерь для интернированных Чапеи, где Лоуренс находился в заключении, и пригласил его стать свидетелем подписания официальной капитуляции японских войск в Шанхае.

За ужином, затянувшимся до трех часов ночи, когда офицеры пили и обменивались военными историями в огромном обеденном зале Марбл-Холла, Лоуренс спросил, нельзя ли ему добраться до Гонконга на британском военном самолете. Ему нужно было посмотреть, что случилось с его электростанцией и домами Кадори. Британский командир согласился, если Лоуренс будет готов к вылету через три часа, в 6 утра. Лоуренс разбудил Мюриэл, попросил ее присмотреть за детьми и домом и отправился в Гонконг, оставив Горация снова разбираться с неопределенностью Шанхая.

В течение следующих двух лет братья почти ежедневно общались в записках и письмах между Шанхаем и Гонконгом. Их нацарапанные на полях комментарии и все более срочный тон отражали панику, нагнетаемую коммунистами по мере завоевания Китая.

* * *

АМЕРИКАНЦЫ освободили ШАНХАЙ, но быстро передали повседневное управление городом Чан Кайши и китайским националистам. Гораций был намерен быть хорошим и политически проницательным хозяином, но он не позволил себе разместить китайские войска. Когда восемьдесят китайских солдат явились в Мраморный зал, требуя кроватей, они с Мюриэл прогнали их, а затем предложили нанять половину из них в качестве сторожей и охранников, чтобы сгладить обиду. Это было продолжением колониального менталитета, который всегда определял Шанхай. Но город менялся. В 1943 году американцы и англичане, не обращая внимания на драматизм войны, договорились покончить с экстерриториальностью — правилом, согласно которому все иностранцы и бизнесмены выше китайских законов. Международное поселение с его муниципальным советом, контролируемым Сассунами и другими бизнесменами, собственными судами и полицией, а также британскими военными силами для его защиты, прекратило свое существование после окончания войны. Пузырь, в котором Кадоори и Сассуны жили с 1840-х годов, исчез. Теперь Кадори были частью Шанхая. Впервые за сто с лишним лет китайцы контролировали весь город. Китайцы стали «очень антииностранными», — с тревогой докладывал Лоуренсу Гораций.

В 10:30 утра 23 сентября 1945 года Хорас покинул Мраморный зал, чтобы впервые после окончания войны отправиться в Шанхайскую газовую компанию. Он по-прежнему числился председателем правления. Все, что осталось, — это несколько прогнивших столов; японцы разграбили офис, когда отступали. Его китайские служащие встретились с Хорасом. Они не позволили ему сесть в служебный автомобиль, заявив, что он не имеет права на машину, когда транспорт в таком дефиците. Гораций вызвал к себе в офис китайского руководителя высшего звена. Руководитель отказался прийти. Тогда Гораций отправился в кабинет руководителя. «Я не слишком велик, чтобы войти в вашу комнату», — заявил Гораций. «Если вы не хотите войти в мою, я достаточно велик, чтобы прийти к вам». Гораций напомнил китайцу, что «мы все вместе вели войну и должны вместе решать послевоенные проблемы». Его жест утихомирил спор, и он получил свою машину обратно. Вернувшись в свой офис, он сел за стол и с тревогой написал Лоуренсу в Гонконг: китайские служащие «Кадори» «теряют уважение к своим иностранным коллегам». Скоро они «перестанут уважать нас».

Лоуренс посоветовал Горацию завоевать расположение китайцев, общаясь с ними в Мраморном зале. «Культивируй дружбу со всеми классами китайских чиновников и бизнесменов, с которыми ты вступаешь в контакт», — советовал он брату. — «Приглашай их на обед и угощай багдадской едой. Отец приобрел много хороших друзей среди китайцев и других людей благодаря своим приглашениям в Мраморный зал».

При всей своей новой напористости китайское националистическое правительство было не в состоянии управлять городом. Топливо было в отчаянном дефиците. Железнодорожная система вышла из строя. Инфляция росла. Гораций написал Лоуренсу письмо с просьбой прислать ему ящики с джемом и маслом, которых в Шанхае было не достать. Помощь, которую Соединенные Штаты вливали в Китай через Чан Кай-ши и националистическое правительство, расхищалась коррумпированными националистическими чиновниками. «Китай — такая неопределенная страна: постоянные войны, нечестное правительство и коррумпированный персонал сверху донизу», — писал Гораций своему другу. «Я проповедую всем оптимизм, но, иногда я сомневаюсь, стоит ли верить самому себе».

В феврале 1946 года Хорас сообщил, что бои между националистами и коммунистами идут всего в шестидесяти милях от Шанхая. Ходили слухи, что британцы могут быть вынуждены вернуть Гонконг Китаю, а американцы собираются отказаться от националистов. Во время Второй мировой войны и японской оккупации коммунисты и националисты договорились о прекращении гражданской войны, начавшейся в 1927 году в Шанхае. Поражение Японии стало сигналом к возобновлению этой войны; войска националистов удерживали ключевые города, включая Пекин и Шанхай. Коммунисты контролировали большую часть сельской местности. Соединенные Штаты побуждали обе стороны к переговорам, но к осени 1945 года, спустя всего несколько месяцев после капитуляции Японии, националистические и коммунистические силы вели бои по всей стране. Реальную опасность для Шанхая и Кадоори представляли не националисты-китайцы, спорившие с Горацием о том, кто должен завладеть служебным автомобилем. Это были коммунисты во главе с Мао Цзэдуном. Гораций — застенчивый, милый Гораций — оказался на неправильной стороне истории.

* * *

У Виктора Сассуна было меньше иллюзий, чем у Горация, относительно того, что ждет его в Шанхае. Приземлившись в Гонконге вскоре после капитуляции Японии, Виктор заявил газетчикам, что, хотя китайские правительства будут приходить и уходить — императоры, республиканцы, националисты, коммунисты, — все они нуждаются в иностранных бизнесменах, таких как Сассуны, чтобы выжить. «Китайцы — жесткая раса, осознающая свою ограниченность в международном бизнесе», — сказал Виктор журналистам.

Чан Кайши и националисты должны теперь «взять на себя руководство иностранными деловыми интересами» и гарантировать «безопасные инвестиции для иностранных деловых предприятий», сказал он.

Коммунисты, разумеется, не собирались иметь дело с такими, как Виктор Сассун. Виктор знал это. Он сказал Горацию, что ждет, «в какую сторону подует ветер», прежде чем решить, стоит ли вообще возвращаться в Шанхай. Он не планировал посещать Шанхай еще полгода и не собирался строить никаких планов относительно инвестиций в течение года или двух.

На самом деле Виктор уже решил отказаться от Шанхая. Он отправил в Шанхай своего двоюродного брата и правую руку Люсьена Овадью, чтобы тот начал разгружать недвижимость. Покупателей было мало. Отель «Cathay» был в запустении. Отступая, японцы вырвали ковры и мебель из номеров. Отелю предстоял по меньшей мере год ремонта, прежде чем он будет восстановлен.

Овадия продал одно офисное здание и договорился о продаже пивоваренной компании, принадлежавшей Виктору, Банку Китая, но в последний момент тот отказался от сделки. Он продал еще несколько объектов за бесценок. Когда Виктор наконец вернулся в Шанхай, он начал искать способы вывезти из страны иностранную валюту и обойти таможенных агентов, которых националистическое правительство расставило в аэропортах и доках. Однажды ночью его друг был пойман при попытке вывезти из Шанхая самолетом 31 000 долларов. «Ненужная, неоправданная глупость», — гневно писал он в своем дневнике. Растущая инфляция разрушала экономику и доверие китайских рабочих к националистическому правительству. В 1944 году двадцать китайских долларов покупали один американский. К марту 1946 года это соотношение составляло 2000 к одному. Через год оно составило 12 000 к одному. Через четыре месяца после этого курс на черном рынке составлял миллион к одному. Китайские служащие Виктора, включая персонал отеля Cathay, отказывались принимать зарплату наличными, настаивая на том, чтобы им платили рисом, кусками ткани или почти всем остальным съедобным или носибельным. Те, кто принимал наличные, требовали, чтобы им платили каждые три дня.

Однажды в день зарплаты у Виктора не хватило пачки банкнот.

В связи с необходимостью выплатить зарплату сотрудникам, разгневанные работники потребовали созвать экстренное собрание в бальном зале Cathay. Виктор вошел в комнату, заполненную сотнями сотрудников с мрачными лицами. Одетый в светлый костюм, он поднялся на сцену. Повара, вооруженные тесаками для разделки мяса, стояли по бокам от него, обеспечивая защиту. Он встал за деревянным китайским столом, свесив трость с края. Сжав обе руки в кулаки, он выпрямился и обратился к толпе, собравшейся в зале. Он заверил их, что через несколько часов они получат зарплату. Рабочие разошлись, Виктор получил необходимые деньги и раздал их китайскому персоналу; очередной кризис был предотвращен.

* * *

КОММУНИСТЫ начали свое крупное наступление в начале 1947 года, вскоре после возвращения Виктора в город. По оценкам американских военных, коммунисты имели все шансы на победу. В докладе Центральному комитету Коммунистической партии Китая оптимистичный Мао провозгласил: «Это поворотный момент в истории».

Новости о наступлении коммунистов взбудоражили Мраморный зал. «Условия в Шанхае ухудшаются», — писал Гораций Лоуренсу.

Три дня бастовали коллекторы, затем рабочие вышли на работу в шанхайской электрокомпании. Трамваи в городе перестали ходить. Начались беспорядки и грабежи, когда шанхайская полиция в течение двух дней отказывалась выходить на службу. Гораций сообщил, что рабочие ворвались в офис давнего конкурента Сассунов — компании Jardine, Matheson — и не позволили сотрудникам уйти, пока им не пообещали повысить зарплату, чтобы компенсировать галопирующую инфляцию. Гораций пригласил сотрудников британского посольства остановиться в Мраморном зале, чтобы обеспечить «хорошую защиту», поскольку посольство предоставило вооруженную охрану у дома. Он раздавал домашнему персоналу 2 миллиона китайских долларов в день в виде «чаевых», чтобы компенсировать обвал китайской валюты. «Наше финансовое положение ужасно», — писал он Лоуренсу. «Меня тошнит от этого места». Он начал носить с собой люгер.

Другой удар последовал, когда Гораций узнал, что, вопреки тому, что Виктор сообщил ему, что Сассуны продают свою недвижимость. Действительно, Виктор продал здание, в котором располагался офис Кадори, о чем Гораций и его сотрудники узнали только тогда, когда им сказали, что они должны съехать. «Сассуны стараются избавиться от всех своих интересов в Шанхае, какие только могут», — сообщил он Лоуренсу.

Паника, охватившая Шанхай, усилила напряженность в отношениях между братьями. Из Гонконга Лоуренс читал младшему брату лекции о том, как лучше управлять их шанхайским бизнесом: «Если ты правильно организуешь свой день и не будешь встречаться с людьми, кроме как в определенное время, я думаю, ты обнаружишь, что сможешь справиться с работой значительно быстрее и с меньшими усилиями, чем если бы ты просто позволял людям приходить в любое время, как они делали в последнее время», — писал Лоуренс. В другой записке он критиковал щедрость Горация и опасался, что Горация обманывают. Когда местная газета сообщила, что одна из гостей Хораса живет в Мраморном зале так долго, что говорит людям, что она — новый владелец, Лоуренс взорвался: «Мне не нравится идея иметь в своем доме истеричную и глупую женщину такого типа… из-за которой мы станем посмешищем». В том же письме он критиковал Горация, который когда-то мечтал стать архитектором и проявлял большой интерес к собственности семьи в Гонконге и Шанхае, за то, что тот слишком много тратит на загородный дом семьи в Гонконге и на ремонт отеля Palace в Шанхае. «Я просил вас не оставлять все в беспорядке, но, к сожалению, вы так и сделали». Лоуренс посоветовал Горацию начать продавать акции и имущество. Хорас согласился, но действовал осторожно, чтобы не привлечь внимание националистов и не вызвать панику на шанхайском фондовом рынке.

Давление на Горация давало о себе знать. К растущему беспокойству Лоуренса, Гораций, который ухаживал за их отцом в предсмертные месяцы под японским домашним арестом, начал проводить по несколько часов в день в поисках надгробия для могилы Элли. Он изучал надгробия, которые можно было привезти из Шотландии и Соединенных Штатов, и отправлял Лоуренсу один за другим эскизы того, как должен выглядеть камень, его дизайн и надпись. Когда коммунисты наступали, Лоуренс — всегда менее сентиментальный, чем его брат, — сказал Горацию отказаться от поисков и поручить сотрудникам Мраморного зала купить в Шанхае местное надгробие и установить его на могиле.

Гораций не унимался и продолжал присылать эскизы, пока не стало ясно, что он не сможет привезти надгробие, и он перепоручил эту задачу своему китайскому персоналу. Он начал беспокоиться о том, что будет с шанхайским домом, который он делил с отцом и братом с 1920-х годов.

Военные позиции националистов рушились. Тысячи националистов перешли на сторону коммунистов, сотни тысяч сдались в плен, а коммунисты захватили их винтовки и грузовики американского производства. К концу 1948 года коммунисты сосредоточились на севере Китая, готовясь двинуться на юг через реку Янцзы и к Шанхаю. Гораций переключил свое внимание с судьбы компаний Кадори на риски, которым подвергались Мраморный Холл и музейные ценности Кадори. Гораций владел одной из самых ценных коллекций слоновой кости в мире, которую до начала военных действий он доверил французскому судье, проживавшему в вишистской концессии. Ближе к концу войны этот судья тайно явился посреди ночи и попросил Лоуренса спрятать от его имени золотой слиток. Лоуренс закопал золото в саду. После окончания войны золото было найдено и возвращено судье. Гораций поинтересовался, как обстоят дела с его слоновой костью. Французский судья выглядел неловко и сказал, что найти их будет очень сложно. Впоследствии они обнаружились в антикварном магазине. Гораций предложил выкупить коллекцию, но получил отказ.

Однако кажется, что китайские слуги Кадори, скорее всего, имели контакты среди влиятельного преступного мира Шанхая. Когда Лоуренс посетил Шанхай, к нему подошел один из китайских слуг, взволнованный Лоуренс узнал, что у ворот дома стоит незнакомый мужчина и просит у него кадури. Когда Лоуренс вышел посмотреть, кто это, перед ним предстал крупный, мускулистый китаец со шрамами на голове и лице.

«Ты Кадури?» — рявкнул он. Лоуренс кивнул.

«У вас в городе есть коллекция слоновой кости, и ваша семья очень хорошо относится к Китаю. Утром вы получите коллекцию слоновой кости обратно, а человека, у которого она находится, мы убьем».

Лоренс сказал, что такая крайняя мера не нужна. На следующее утро коллекция из шестисот слоновых костей минус шесть предметов появилась на веранде. Контр-адмирал американского флота, остановившийся в Мраморном зале, предложил вывезти коллекцию из Шанхая на своем флагманском корабле.

Секретарша Горация, ссылаясь на собственные «разведывательные источники», сообщила Лоуренсу, что Чан Кай-ши и националисты «не имеют никакого контроля над народом», а «коммунисты захватили слишком много территории в Китае, и скорое попадание Шанхая в их руки более чем возможно». Поскольку коммунистические войска находились в нескольких часах марша от города, Лоуренс приказал брату уничтожить их переписку и все деловые бумаги, опасаясь, что они могут попасть в руки коммунистов.

Гораций присутствовал на выступлении Виктора Сассуна в Шанхайском ротари-клубе. Виктор был особенно мрачен. Виктор заявил, что коммунисты не только находятся на пороге победы в Китае, но и что Советский Союз присматривается к территории Маньчжурии, граничащей с Советским Союзом и Китаем, для возможного захвата. «Если бы Россия объявила войну [в Маньчжурии] сегодня, она бы просто не успела», потому что Соединенные Штаты и Великобритания не смогли бы отреагировать достаточно быстро, предсказывал Виктор.

«Речь сэра Виктора была превосходной, но я лично считаю, что лучше было бы ее не произносить», — сказал Гораций своему брату, который вернулся в Гонконг.

Через несколько недель после того, как Гораций услышал пессимистическую речь Виктора, он улетел из Шанхая на самолете в Гонконг. Он взял с собой своего китайского дворецкого. «Мне нужна летняя одежда, так как у меня ничего нет», — написал он Лоуренсу накануне отъезда. — «Пожалуйста, выберите что-нибудь хорошее, чтобы я мог сразу же сшить это и не вариться в зимней одежде». Он заверил Лоуренса, что его дворецкий сможет быстро вернуться в Шанхай, когда придет время снова устраивать вечеринки в Мраморном зале. Гораций так и не смог вернуться в Шанхай.

* * *

Виктор остался, и горечь, которую он испытывал, выплеснулась наружу, когда коммунисты приблизились к нему. «Китайцы не любят иностранцев и никогда не любили», — сказал Виктор одному репортеру. «Они будут вести с нами бизнес, но только до тех пор, пока это соответствует их целям». И еще: «Китаец — это как женщина», — сказал Виктор. «Чем больше вы ей даете, тем больше она ожидает. И если что-то, что она делает вопреки вашим советам, оказывается неправильным, она говорит: „Почему вы меня не остановили?“».

К этому моменту многие китайцы тоже были сыты по горло Виктором. В одном из писем в шанхайской газете, написанном американским бизнесменом китайского происхождения, говорилось «Именно в Китае он заработал столько денег. Вместо того чтобы выразить благодарность китайскому народу, он проклинает нас в целом. Если мы не любим иностранцев, как он сказал, как он мог остаться в Китае большую часть своей жизни? Самый непопулярный человек в Китае — это не американец, а тот, кто никогда не ценит доброту других».

28 ноября 1948 года Виктор улетел из Шанхая по билету Pan American World Airways в оба конца, обратный рейс был запланирован на весну 1950 года. Он сказал журналистам, что ожидает, что к тому времени Шанхай будет контролироваться коммунистами, но настаивает, что «красные будут вести бизнес с Соединенными Штатами и Британским Содружеством», потому что им будут нужны западные товары. Конечно, он хотел бы ликвидировать свои собственные активы, сказал он журналисту. «Но кто их купит при том состоянии, в котором сегодня находится Китай? Если вы сможете продать там хоть что-то из моих активов, я заплачу вам огромные комиссионные».

* * *

Из Гонконга Гораций следил за ухудшением ситуации в Шанхае и продвижением коммунистов, ежедневно получая письма от своего шанхайского секретаря и смотрителя Мраморного зала. Через несколько месяцев после его отъезда секретарь написал ему, что надгробный камень, о котором он так долго беспокоился, установлен над могилами его родителей. Поскольку ни Горация, ни Лоуренса не было рядом, чтобы отдать дань уважения, некоторые китайские слуги и офисные работники положили на могилу цветы.

В остальном новости были мрачными. Китайская прислуга в Мраморном зале судорожно собирала мебель, ковры и столовое серебро, надеясь переправить их в Гонконг. Коммунистическая Народно-освободительная армия начала артиллерийскую атаку на город. «По всему городу были слышны тупые удары», — доложил Горацию смотритель Мраморного зала. В Мраморный зал попали два осколка.

«Может наступить период, до и сразу после прихода нового режима, когда продовольствие может стать очень дефицитным», — написал в ответ Гораций. «Наши мысли со всеми вами в Шанхае. I

Я очень сомневаюсь, что это письмо дойдет до вас, но в любом случае я могу попытаться».

На Бунде войска китайских националистов ворвались в отель Cathay и установили пулеметы в номерах, выходящих на улицу, поклявшись защищать Шанхай «до смерти». Три недели спустя коммунистические войска вошли в город, не встретив особого сопротивления. Националисты сделали несколько выстрелов из окон отеля Cathay, после чего сдались. Коммунистические войска — в основном крестьяне-новобранцы из сельской местности — вошли в вестибюль и окинули взглядом мраморные стены и изысканную обстановку.

Виктор, живущий в лондонском отеле Ritz, сидел в офисе своего адвоката в этом городе, когда по новостной ленте передали сообщение о том, что Шанхай пал перед коммунистами.

«Ну вот и все», — сказал он тихо. — «Я сдал Индию, а Китай сдал меня».

Через несколько дней Виктор был на спектакле в Лондоне, когда в фойе во время антракта к нему подошел мужчина.

«Я останавливался в вашем отеле Cathay во время моего последнего визита в Шанхай», — сказал мужчина.

Сэр Виктор грустно улыбнулся и поправил его: «Мой бывший отель, вы имеете в виду».

* * *

ШАНХАЙ НАЧАЛ СВОЕ ОЧЕРЕДНОЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЕ. Вопреки мнению Виктора о том, что коммунисты будут сотрудничать с ним и другими иностранными бизнесменами, новые правители Шанхая начали медленную работу, неумолимый захват бизнеса Сассунов и Кадури. Они сразу же захватили контроль над компаниями, имеющими решающее значение для функционирования города, например над Shanghai Gas Co Кадури. Затем, вместо того чтобы сразу же захватить частную собственность и изгнать иностранцев, коммунисты решили выжать из иностранных предпринимателей как можно больше. Они предъявили им нескончаемую череду налоговых законопроектов, нормативных актов и требований к рабочим. Они отказывались разрешить иностранным руководителям покинуть Китай, пока те не выполнят все требования. Китай пережил «век унижений» от рук таких капиталистов, как Кадори и Сассуны. Теперь настала очередь иностранцев быть униженными.

Как и во время наступления японцев на Шанхай, Виктор Сассун бежал из города, оставив за себя подчиненных — на этот раз своего кузена Люсьена Овадью, который с 1945 года с минимальным успехом пытался продать собственность Сассуна. Вскоре после того, как коммунисты объявили о создании Китайской Народной Республики, коммунистическая полиция сообщила Овадье, что, несмотря на то, что он является британским гражданином, он не может покинуть Китай без разрешения полиции. Такое разрешение не могло быть выдано до тех пор, пока отель Cathay и все компании Виктора не выплатят все свои корпоративные обязательства, включая налоги, зарплаты и пенсии. Овадия был в плену.

Сначала пришли налоговые счета. Здания, которые построил Виктор и которые определяли шанхайский небосклон, — Cathay Hotel, Hamilton House, Embankment House — получили новые налоговые счета на несколько сотен тысяч британских фунтов (несколько миллионов долларов в сегодняшних деньгах), подлежащие немедленной оплате, с процентами в размере 1 процента в день. Овадия сказал, что не может их оплатить. Коммунисты сказали, что он должен запросить валюту за границей. Овадия сказал Виктору, чтобы тот не соглашался. Об отправке денег «не может быть и речи», настаивал Овадия. Это был «лишь вопрос времени, когда все иностранные активы будут захвачены». Овадия предложил, чтобы его место занял китаец или другой иностранный руководитель, чтобы он мог покинуть Шанхай. Китайцы отказались.

Далее последовали потребности в рабочей силе. В компаниях Сассуна работало 1400 человек — 1100 трудились в отеле Cathay и в многочисленных роскошных домах Виктора. Еще 300 человек работали на него в качестве офисного персонала. В первые несколько недель после прихода к власти коммунистов Cathay лишился большинства своих постояльцев. Через несколько месяцев уехали и арендаторы больших квартир и офисных зданий — в основном иностранцы. Компания не получала арендной платы, чтобы платить своим работникам.

Согласно новым правилам, компаниям Сассуна было запрещено увольнять рабочих. Овадия предложил передать все имущество Виктора коммунистическому правительству, по сути, отказавшись от него, чтобы он мог уехать. Коммунисты снова отказали Овадье.

Тупиковая ситуация затягивалась. Иностранные бизнесмены, некогда властвовавшие над Шанхаем, жили в страхе. Британский руководитель компании Jardine, Matheson был посажен в тюрьму на шесть дней без единого объяснения причин. Два тайных коммунистических полицейских посреди ночи навестили Овадию в его квартире и заставили заполнить подробную анкету о его происхождении и трудовой биографии. Овадия был вынужден тайно встречаться со своим китайским адвокатом, поскольку тот боялся, что его увидят вместе с ним.

* * *

В течение нескольких недель, предшествовавших падению Шанхая, смотрители Мраморного зала постоянно заверяли Горация в лояльности его домашнего персонала и китайских арендаторов в их других владениях. Как и заявления Чан Кай-ши о приближающейся победе, это были иллюзии. Вскоре после того, как коммунисты вошли в Шанхай, двадцать два служащих Кадори — повара, садовники, горничные, кули — объединились в профсоюз и выдвинули требования о повышении зарплаты. Арендаторы нескольких домов Кадоури отказались съезжать. Более сорока родственников слуг Кадури переехали в Мраморный зал. «Условия не очень радужные, и от всех людей, как китайцев, так и иностранцев, не встретишь ничего, кроме пессимизма», — писал Горацию в Гонконг смотритель. Китайцы захватили здание, в котором располагалась любимая школа Горация Кадури, и передали его китайской текстильной компании, убрав с фасада название Кадури.

Инспекторы коммунистического правительства нагрянули в Кадури. В оставшихся отелях — «Паласе» и «Астор Хаусе» — были составлены списки «ремонтов» и «реконструкций», которые необходимо было провести, чтобы избежать штрафов. Новый налоговый счет на «Марбл Холл» был в пять раз больше, чем при националистах. Китайский менеджер отеля «Астор Хаус» в письмах ругал Горация, прося прислать ему денег, чтобы оплатить растущее число ремонтных работ, штрафов и требований вернуть налоги, заказанных коммунистическим правительством. Затем менеджер через посредника передал Лоуренсу Кадури в Гонконге сообщение с извинениями за его «грубые телеграммы и письма». По его словам, он был «вынужден это сделать», иначе его бы обвинили в «симпатиях к иностранцам».

«Не платите деньги, так как это будут выброшенные на ветер деньги», — предупредил он Лоуренса. «Они попытаются выжать еще больше денег. В конце концов они конфискуют ваше имущество».

Кадори поддерживал контакт с мадам Сунь Ятсен, пока коммунисты наступали на Шанхай. Она симпатизировала коммунистам, и Лоуренс считал, что она может быть полезна при захвате власти. Она объявила себя «участницей китайской революции» и осудила националистов и американцев как «реакционеров». Пока Хорас собирал вещи в Мраморном зале, мадам Сунь подошла к Кадури и спросила, может ли она провести благотворительный вечер в Мраморном зале. Лоуренс приказал Горацию согласиться. По его мнению, важно было держать каналы связи с мадам Сун открытыми, пока не станет ясно, на чем она стоит.

Это стало очевидным в октябре 1949 года, когда Мао появился на трибуне Запретного города, чтобы провозгласить основание Китайской Народной Республики перед собравшимися внизу людьми. Мадам Сун стояла рядом с ним. Всякая надежда на то, что она будет благосклонно смотреть на свои трехдесятилетние отношения с Кадури, испарилась два года спустя, когда женщина, представлявшая мадам Сун, появилась у парадного входа в Мраморный зал.

Мадам Сан, как объявил ее представитель в 1951 году, хотела «арендовать» Мраморный зал для своего Фонда защиты детей. Она собиралась превратить его в детский театр и клинику. Сумма аренды должна была покрыть пятикратное увеличение налогов, которыми шанхайское правительство планировало обложить Мраморный зал. Смотритель Мраморного зала отправил сообщение об этой просьбе Горацию и Лоуренсу в Гонконг. Через пять дней представитель мадам Сун вернулся и потребовал ответа. На той же неделе всем иностранцам, проживающим на соседней улице, было велено немедленно покинуть дом, и им дали несколько часов на то, чтобы убраться. В другом районе города, была арестована группа немецкой недвижимости. «Я надеюсь, что вы приняли решение», — писал смотритель, отмечая, что мадам Сун «завладела многими ценными объектами недвижимости в Шанхае и его окрестностях, и я боюсь, что, если вы не согласитесь рассмотреть возможность аренды, вы можете обнаружить, что собственность более или менее экспроприирована».

Гораций отклонил предложение. «Определенно против такого шага».

«Учитывая долгую связь нашей семьи с Шанхаем, мы должны сохранить здание до тех пор, пока это возможно. Если условия изменятся к лучшему, и мы вернемся в Шанхай, это помещение будет для нас бесценным».

Виктор Сассун не питал подобных иллюзий. После почти двух лет преследований и запрета на выезд из страны Овадия передал все здания, построенные Виктором Сассуном, коммунистическому правительству — почти на полмиллиарда долларов — без какой-либо компенсации. Ему выдали разрешение на выезд и железнодорожный билет до Гонконга и приказали покинуть страну в течение сорока восьми часов.

Еврейское присутствие, которое когда-то формировало и оживляло Шанхай, было уничтожено. В старом районе Хункеу коммунистические войска ворвались в синагогу, где во время войны молились еврейские беженцы и где Эрих Райзман проходил бар-мицву. Во всем Шанхае оставалось всего несколько пожилых евреев, остальные уехали в Израиль, США или Австралию. Военные вынесли Тору, которая стояла в шкафу на стене, обращенной на восток, в сторону Иерусалима, и аккуратно повесили на стену портрет Мао. Здание было превращено в психиатрическую больницу.

Кадори лишь оттягивали неизбежное. Мадам Сунь, которая теперь твердо стояла на стороне коммунистов, была полна решимости преподать кадорийцам урок. «Глаза нации устремлены на Шанхай», — заявила она в своей речи. «Мы стали символом борьбы против мертвого груза империализма» и капитализма, который «оседлал спины наших рабочих и граждан». В 1954 году, после многих лет сопротивления требованиям мадам Сун, Лоуренс признал, что борьба за сохранение Мраморного зала окончена. Он согласился «подарить» собственность мадам Сунь Ятсен и фонду ее детей. Мадам Сунь заявила, что ей не понадобится ни персонал, ни обстановка, которой был обставлен особняк. Коммунисты сдали мебель Кадори на склад и взяли с них гораздо больше платы за хранение, чем стоило их имущество.

Лоуренс написал записку своему брату: «Я чувствую, что мы должны рассмотреть все, что у нас есть в Шанхае, потеряно».

Часть 3. Изгнание и возвращение

9. Расплата

Лоуренс (слева) и Гораций Кадури в Гонконге

Лоренс Кадури наблюдал за крахом Шанхая и бизнес-империи своей семьи из безопасного Гонконга.

В сентябре 1945 года, всего через несколько недель после освобождения города американцами, Лоуренс покинул Шанхай и на самолете Королевских ВВС Великобритании прилетел в Гонконг. Он отчаянно хотел увидеть, что случилось с его домом и установками China Light and Power. В Шанхае он несколько недель умолял британских и американских офицеров перевезти его в Гонконг. Он добрался до Куньмина на юге Китая и ехал в джипе британской армии в британское консульство, когда зацепился брюками за гвоздь, торчащий из подушки сиденья. Группа американских солдат, проезжавших мимо, заметила его, стоящего на ступеньках консульства и сжимающего штаны, выглядящего смущенным и неловким.

«Скажи, приятель, что случилось?» — окликнул один из них.

«Если бы у вас была хоть одна пара штанов, вы бы поняли, в чем дело», — крикнул в ответ Лоуренс.

«Ну же, садитесь в наш джип».

Через три четверти часа Лоуренс был одет в загорелые армейские брюки. Он направился на базу британских ВВС. Командиры были непреклонны. Позаимствованная форма или нет, но Лоуренс был гражданским лицом, а гражданские пассажиры в Гонконг не летают.

«Можно ли отнести меня к категории грузов?» спросил Лоуренс.

Поэтому его усадили на заднее сиденье самолета, в его американской военной форме, среди стопок новой валюты Гонконга, которая должна была заменить банкноты японской оккупации. Это был достойный выход для человека, который помог восстановить экономику Гонконга.

До войны, когда они были молодыми и холостыми, Лоуренс Кадури и его друзья шутили, что по сравнению с Шанхаем, с его круглосуточными ночными клубами, танцевальными залами и раундами экстравагантных вечеринок, Гонконг — «самое освещенное кладбище в мире». В сентябре 1945 года Лоуренс написал своей жене Мюриэл, что Гонконг теперь «самый разграбленный город в мире». Японцы разобрали и сожгли всю древесину на топливо. На улицах лежали груды мусора. Здания были лишены оконных рам, дверей и полов. Лоуренс прошел мимо брошенного на дороге рояля: деревянный корпус исчез, остались только металлические струны и внутренности. Когда наступала ночь, рассказывал он жене, Гонконг становился «черным» — свет горел лишь в нескольких зданиях, одним из которых был отель «Пенинсула», принадлежавший Кадоури, который японцы использовали в качестве оккупационной штаб-квартиры. Деловая штаб-квартира Кадури в здании Сент-Джордж с видом на гавань использовалась Кемпетай, японской тайной полицией. Во внутреннем дворе были пулевые отверстия, где японцы казнили заключенных. По улицам бродили одичавшие собаки. Гонконг был заполнен «худыми и усталыми людьми». Тысячи домов были непригодны для жизни. В 1941 году, до японской оккупации, в Гонконге проживало 1,25 миллиона человек. Сейчас население сократилось до 600 000 человек.

Война изрядно потрепала Лоуренса — четыре года тюремного заключения в двух тюремных лагерях, домашний арест в единственной комнате над конюшней Мраморного зала, наблюдение за тем, как его отец умирает без медицинской помощи.

Присутствуя на свадьбе в Гонконге, которую устраивал индийский бизнесмен, он сказал Мюриэл, что «не видел столько еды уже много лет».

Однако война стала для Лоуренса еще и освобождением. Сорокашестилетний, женатый, с двумя маленькими детьми, он всю жизнь жил в тени других людей: своего отца Элли, который сорвал его карьеру юриста, привез его в Шанхай, а затем отправил в Гонконг управлять своими компаниями; и Виктора Сассуна, который возвышался над деловым миром Шанхая со своим богатством, связями и вечеринками. Теперь, после войны, Элли была мертва. Виктор уменьшился в размерах, не смог продать свою шанхайскую недвижимость и был озлоблен тем, что Китай и история обернулись против него.

У Лоуренса все еще были активы. Благодаря предусмотрительности своего отца он владел контрольным пакетом акций компании China Light and Power, крупнейшей электротехнической компании в Коулуне. Японцы не разграбили банки Гонконга, поэтому гонконгские деньги Кадори были в безопасности. Лоуренс героически защищал Гонконг. Теперь он понял, что его семья ошибалась насчет Шанхая. Они, как и другие иностранцы, были слепы к неравенству, к наступлению японцев, к росту коммунистов, к тому, что все это может быть отнято. Если они собирались сделать так, чтобы Гонконг заработал, Лоуренс должен был отличаться от своего отца, от Виктора Сассуна, от того, каким он сам был в Шанхае.

Виктор был образцом успеха в Шанхае — наглый и эпатажный дилер. В молодости Лоуренс тоже наслаждался такой жизнью: устраивал вечеринки в Мраморном зале, посещал ночные клубы, катался на лошадях. Его семья получила огромную прибыль от колониализма. В те дни в Шанхае для большинства иностранцев китайцы не имели значения. Важен был успех. Теперь ситуация была иной. Китай больше не был в прострации. По ту сторону границы возник новый, единый коммунистический Китай, который мог послать войска и захватить Гонконг, когда пожелает. Британская империя отступала. Будущее было неопределенным. Чтобы остаться в Гонконге, рядом с Китаем, нужно было проявить стойкость. Виктор бежал. Кадури тоже отступили, их величественный особняк Мраморный зал захватила женщина, мадам Сунь Ятсен, которую они когда-то считали своим союзником. Тяжелое положение еврейских беженцев — многие из которых сейчас жили во временном общежитии в бальном зале отеля «Пенинсула», готовясь к отплытию в Палестину или Австралию, — и его собственное заключение напомнили Лоуренсу, насколько уязвима его семья.

Если у него была хоть какая-то надежда восстановить семейное состояние и однажды, вернувшись в Шанхай, Лоуренс понял, что должен действовать по-другому — более сдержанно, не забывая о политике, которая едва не разрушила его семью. В Шанхае Лоуренс жил с отцом и братом в особняке с сорока двумя слугами. Здесь, в Гонконге, он упустил шанс построить особняк на Пике и вместо этого переехал в скромный дом в Коулуне — правда, в окружении домов и многоквартирных зданий, которыми он также владел. Шанхайские излишества он приберег для семейного загородного дома, спрятанного от посторонних глаз на отдаленных Новых территориях, — дома настолько большого, что, когда его посетил сын друга семьи, он воскликнул: «Что это — отель?»

«Если мы будем сидеть и переживать, то не только не добьемся прогресса, но и все станет еще хуже», — писал Лоуренс в письме к Горацию в середине 1946 года после нескольких месяцев пребывания в Гонконге. «Если мы будем идти вперед с оптимизмом и верой в то, что Гонконг ждет великое будущее, мы можем ошибиться и проиграть; но, с другой стороны, если мы окажемся правы, а я думаю, что шансы на то, что мы окажемся правы, то мы восстановим наши потери и добьемся прогресса». Для двух сыновей Элли Кадури Гонконг, по словам Лоуренса, «может стать еще одним Шанхаем».

* * *

После перелета в Гонконг на самолете Королевских ВВС Великобритании Лоуренс поселился в номере 444 семейного отеля Peninsula. В канун Рождества 1945 года он сел за письменный стол в своем номере и написал докладную записку британским колониальным властям с предложениями по восстановлению Гонконга, начиная с того, как перестроить налоговую систему. Он вспомнил, как боролся со скукой в лагерях для интернированных во время войны, разрабатывая планы послевоенного Гонконга вместе с группой заключенных колониальных чиновников и бизнесменов. «Во время интернирования я подготовил меморандум на эту тему, но, к сожалению, возникли обстоятельства, из-за которых его пришлось уничтожить», — сухо писал он.

Британское колониальное правительство приняло предложение Лоуренса помочь в восстановлении города. Вместе они приступили к реализации головокружительного множества проектов, чтобы поставить город на ноги. Лоуренса назначили главой комитета, состоящего из представителей бизнеса и правительства, который составил каталог разрушений Гонконга и того, что нужно для его восстановления: сколько футов пиломатериалов потребуется, сколько проводки, вплоть до тысяч недостающих дверных ручек — самый большой в мире список покупок. Он подсчитал ванны и водопроводные трубы, которые были разрушены и нуждались в замене. Он сообщил, что 160 000 китайцев — 10 процентов китайского населения — были перемещены и потеряли свои дома, а также 7000 европейцев, включая Лоуренса, чей дом на Пике с видом на гавань был разрушен огнем японской артиллерии.

Три с половиной года в японском лагере для военнопленных и ошеломляюще быстрое продвижение коммунистов на материковую часть Китая изменило Лоуренса. Влиятельные иностранные миллионеры Шанхая, заключил он, ошибочно игнорировали страдания китайских жителей города и вопиющее экономическое неравенство, которое было разжиганием революции. Возможно, это было осознание того, что он сам так много потерял и что большая часть семейного состояния теперь находится под угрозой, поскольку коммунисты наступают на Шанхай. Радикальные взгляды на свободный рынок, которые Лоуренс исповедовал в Шанхае, сменились взглядами, которые временами больше походили на «Новый курс», когда правительство принимало меры по ремонту и восстановлению города. Он поддержал введение государственного контроля за арендной платой, чтобы помешать гонконгским домовладельцам наживаться, и возглавил комитет, который разработал планы строительства новой пожарной станции для Коулуна, нового полицейского управления, иммиграционного офиса, нового почтового отделения и сортировочной станции, новой скотобойни для забоя свинины и новой психиатрической больницы. Далее он занялся транспортом. Под его руководством среди китайских граждан Гонконга было разослано 300 000 анкет с просьбой улучшить паромное сообщение — это был первый случай, когда у жителей Китая спросили их мнение. Он лоббировал строительство моста, соединяющего остров Гонконг с Коулуном. Он собрал деньги на новую бизнес-школу в гонконгском университете. Он лоббировал наем лучших государственных служащих, выплачивая более высокую зарплату, чем до войны, чтобы избежать коррупции, которая подрывала поддержку националистов в Китае. От него мало что ускользало.

Когда в школах возобновились занятия, они столкнулись с нехваткой мебели, Лоуренс разыскал фабрику, управляемую китайскими владельцами, которая могла производить от 200 до 300 школьных стульев и парт в день. «За шесть месяцев было сделано больше, чем за шесть лет», — хвастался он.

South China Morning Post, местная газета, тесно связанная с британским истеблишментом и колониальным правительством, высоко оценила готовность британских администраторов «привлекать людей с разным происхождением и талантами», таких как Лоуренс. Лоуренс больше не считался чужаком, он «родился в Гонконге и должен более позитивно ассоциироваться с „местными“ людьми… ответственными жителями всех рас и вероисповеданий… которые считают Гонконг своим домом». Один из высокопоставленных британских чиновников похлопал Лоуренса по спине и в клубных тонах произнес: «Приятно осознавать, что у нас есть такой голос, как ваш, на вершине дерева». Мюриэл с детьми переехала из Шанхая, чтобы воссоединиться с Лоуренсом. Они поселились в доме, построенном на земле, которую они купили в 1930-х годах, когда переводили деньги из Шанхая. Их новый адрес: Кадури-авеню.

Пока Лоуренс обустраивал Гонконг как свой новый дом, он заверил, что оставшееся состояние больше никогда не подвергнется опасности. Он встретился с австралийским чиновником, который хотел принять часть шанхайских еврейских беженцев в Китай. Лоуренс отвел чиновника в сторону. «Австралия — молодая страна, — сказал он. „Я хотел бы сделать скромное вложение“. Он протянул чиновнику, Алексу Майзелу, пачку австралийских банкнот. „Не могли бы вы вложить это для меня?“ Лоуренс посоветовал Майзелу покупать акции растущих компаний и недвижимость вблизи центров городов и регистрировать покупки на имя Кадори. Он сказал Майзелу, что ему особенно нравятся многоквартирные дома на углах улиц и небольшие магазины с квартирами наверху. Предприимчивые владельцы магазинов, по его мнению, будут арендовать и то, и другое, чтобы иметь возможность запирать свои магазины на ночь, сразу ложиться спать и открываться рано утром.

Никогда больше, решил Лоуренс, Кадоуры не будут держать более половины своих активов в Китае или Гонконге. Если коммунисты когда-нибудь будут угрожать Гонконгу так же, как они угрожали Шанхаю, Лоуренс хотел иметь возможность „перерезать пуповину“, связывавшую семью с Китаем, и начать все сначала в другом месте.

* * *

Сассуны и Кадури были не единственными бизнесменами, осознавшими, что Шанхай близок к краху. Богатые китайцы, сделавшие свои состояния в Шанхае, тоже были в панике. В то время как Китай 1920–1930-х годов пытался решить, как победить иностранцев, которые захватили часть его крупных городов и доминировали в его экономике, эти амбициозные молодые китайцы обратили свой гнев не на иностранцев, а на сам Китай. Они возмущались застоем в традиционном Китае и видели в Шанхае и успехе иностранных семей, таких как Кадури и Сассуны, план для своего собственного возвышения.

Семья Ронг, магнаты мукомольной и текстильной промышленности, были типичными представителями этой части населения. Их богатство уже стало мишенью для националистов и японцев, но они знали, что при коммунистах их положение может только ухудшиться.

Семья была родом из города Уси, расположенного в семидесяти пяти милях к западу от Шанхая. В XIX веке они владели компанией, занимавшейся традиционной торговлей шелковыми коконами. Ронг Цзунцзин, сын семьи, решил переехать в Шанхай в 1887 году, по совпадению, через несколько лет после того, как Элли Кадури была послана Сассунами в Китай. Как и Элли, Ронг был молодым человеком, ему было всего четырнадцать лет, когда он покинул дом. Для него, как и для Элли, Шанхай был городом экономики и возможностей для бизнеса. Ронг пошел по пути, которого от него ждали как от старшего сына успешного китайского бизнесмена. Он стажировался в местных шанхайских банках и отправлял деньги обратно в семью. Затем он открыл свой собственный банк в Шанхае в партнерстве с отцом и младшим братом. Через четыре месяца его отец умер. В этот момент двадцатитрехлетний Ронг сошел с проторенной дорожки. Вместо того чтобы вернуться в Уси и возглавить семейный бизнес, Ронг решил остаться в Шанхае, где, по его мнению, у него было больше перспектив. Один из его родственников работал компрадором в новой британской фирме Jardine, Matheson. Ронг создал с ним деловое предприятие и начал изучать западные технологии и методы ведения бизнеса. Он занялся мукомольным производством и производством хлопка. В 1921 году он перевел семейную компанию в Шанхай.

Его брат посоветовал Ронгу выбрать место, руководствуясь принципом „фэн-шуй“.

китайское поверье, согласно которому здание должно быть построено и расположено так, чтобы оно гармонировало с окружающей средой и приносило удачу. Ронг отказался, предпочтя разместить свою штаб-квартиру в Международном поселении, рядом с банками и западными компаниями, выстроившимися вдоль Бунда. В другом месте „фэн-шуй, может, и хорош, но телефонная связь никуда не годится“, — сказал он брату. Он начал брать кредиты в Hongkong and Shanghai Bank, банке, основанном Сассунами и банкирами Кадори, и продолжал расширяться. Чтобы отправлять свою продукцию во внутренние районы Китая, он договорился об оптовых тарифах с компанией China Merchants Steam Navigation Co, которая была основана при содействии Элиаса Сассуна. Взяв пример с Сассунов, он открыл школу в своем родном городе Уси, чтобы готовить мальчиков для работы в его офисах и на фабриках, обеспечивая им профессиональное обучение, а затем и стажировку в Шанхае. Через десять лет после начала своего бизнеса в Шанхае Ронг стал самым богатым китайским бизнесменом в городе. Газеты окрестили его „мучным королем“ и „хлопковым королем“. Его промышленная империя включала десять текстильных фабрик и шестнадцать мукомольных заводов. На него работали 31 000 человек. В знак своего приезда он поселился в большом особняке в европейском стиле, изначально построенном западным магнатом, и начал общаться с западной бизнес-элитой. На полу в коридоре своего нового дома Ронги заметили украшение из мозаичной плитки, установленное предыдущим хозяином.

Европейский владелец. Она не была похожа ни на что, что они видели раньше: еврейская Звезда Давида.

Когда коммунисты наступали на город, семья Ронгов разделилась — как и многие китайские семьи. Несколько членов семьи объявили о планах бежать из страны с теми деньгами, которые они могли собрать, и открыть бизнес в Таиланде и Бразилии. Но Ронг Йирен, тридцатидвухлетний парень, который должен был возглавить семейный бизнес, решил остаться. Он верил, что коммунистам понадобятся бизнесмены для восстановления Китая. Он будет патриотом.

Один из родственников Ронга предложил третий план. Он мог бы возглавить бегство в Гонконг и организовать там бизнес. Хотя это была британская колония под властью Великобритании, она находилась рядом с Китаем и давала возможность вернуться, если коммунисты окажутся разумными. Гонконг, конечно, лежал в руинах. В нем почти не было электричества. Но Ронги знали Лоуренса Кадури.

Представитель „Ронгов“ привел группу китайских бизнесменов из Шанхая в Гонконг и обратился к Лоуренсу с просьбой о встрече. Они рассказали, как паника и беспорядок охватили сообщество шанхайских бизнесменов.

В оптимистичные дни после капитуляции Японии Ронги и другие производители текстиля заказали новое оборудование в Европе. Теперь они были готовы перенаправить поставки в Гонконг и построить там новую текстильную промышленность. Они столкнулись с двумя проблемами. Гонконг был более влажным, чем Шанхай, и хлопкопрядильным фабрикам требовалось надежное электричество для работы кондиционеров, чтобы снизить влажность, которая могла испортить хлопковые нити. Китайские бизнесмены также беспокоились, сможет ли компания China Light and Power, все еще восстанавливающаяся после японских разрушений, поставлять достаточно электроэнергии для работы фабрик. Они только что отменили планы по переезду на Тайвань, потому что на Тайване не было достаточного количества электроэнергии.

„Дадите ли вы нам электричество, если мы приедем в Гонконг?“ — спросили Лоуренса владельцы текстильной фабрики в Шанхае.

„Определенно“, — заявил Лоуренс.

Лоуренс блефовал. У него не хватало турбин даже для того, чтобы снабжать электричеством существующих клиентов. Инженеры Лоуренса уничтожили многие генераторы во время вторжения японцев; здания, в которых они находились, были заброшены и заселены крысами. Но Лоуренс понимал, что возвращение текстильной промышленности станет благом для Гонконга и для его собственного баланса. Лоуренс связался с производителем тяжелой промышленности в Лондоне и убедил его передать ему турбину, которую он продал компании в Южной Африке. В течение трех дней Лоуренс убедил британское военное правительство, которое все еще управляло Гонконгом, выделить несколько участков в Коулуне под текстильные фабрики. Он создал совместное предприятие с семьей Ронг. Лоуренс должен был стать председателем совета директоров предприятия, получившего название Nanyang Cotton Mill, что давало компании британского партнера и доступ к банкам и кредитам. Лоуренс делал ставку на свои шанхайские связи в то время, когда было неясно, как Гонконг перенесет наступление коммунистов на материке. Ставка оправдалась. К 1949 году Лоуренс снабжал электричеством 249 фабрик. В следующем году он добавил еще 367, что позволило компании China Light and Power стать доминирующим и самым прибыльным производителем электроэнергии в Гонконге. В конечном итоге 100 000 человек из Шанхая приехали в Гонконг, обеспечив вместе с местными кантонцами навыки и экономическую инфраструктуру, которые будут двигать город вперед.

В Шанхае Ронг Йирен, наследник мукомольного и текстильного состояния, беспомощно наблюдал за тем, как коммунисты захватывают фабрики и имущество его семьи. Он решил остаться в Китае, в то время как его старший брат отправился в Гонконг и вступил в партнерство с Кадори. „Один остается в Китае, другой уезжает за границу. Если не будет проблем, я смогу вернуться“, — писал ему старший брат. Но вскоре после захвата города коммунисты начали серию политических кампаний против китайских бизнесменов. Они обвиняли владельцев бизнеса в „пяти пороках“ — взяточничестве, уклонении от уплаты налогов, краже государственных активов, мошенничестве и краже экономической информации. За первые четыре месяца 1952 года более 200 бывших владельцев фабрик и предприятий покончили жизнь самоубийством.

Весенним днем Ронг Йирен выстроился в богато украшенном холле старого отеля Cathay Виктора Сассуна вместе с десятками других владельцев бизнеса, сжимая в руках толстые конверты с их признаниями в экономических преступлениях. Очередь тянулась через весь вестибюль к бару, где Виктор когда-то проводил суды и подавал свои фирменные коктейли. Вместо официантов в белых одеждах, подающих напитки, за стойкой стояли солдаты в бежевой армейской форме и коммунистические чиновники в синих „пиджаках Мао“. Над ними висел плакат с надписью: ДЕЛАЙТЕ ЧИСТОСЕРДЕЧНЫЕ ПРИЗНАНИЯ И РАЗОБЛАЧАЙТЕ ДРУГИХ! СУРОВОЕ НАКАЗАНИЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО ОТКАЗЫВАЕТСЯ И УГРОЖАЕТ РАБОТНИКАМ!

Один китайский писатель, который в детстве был свидетелем этой сцены, вспоминал позже: „Люди в этой процессии были в огромном страхе, жутко похожие на евреев во время Второй мировой войны“ — поразительный образ, учитывая работу, которую Виктор проделал для спасения еврейских беженцев.

Коммунисты были полны решимости уничтожить иностранное присутствие, которое унижало многих китайцев и порождало бедность и неравенство. Построенный британцами Шанхайский ипподром, где Виктор гонял своих лошадей и развлекал друзей, был снесен и превращен в Народный парк, где рабочие катались на лодках по искусственному озеру. Здания вдоль Бунда, осужденные как „плацдарм для экономического империализма“, теперь занимали китайские чиновники и бюрократы. Туристы больше не танцевали под новейшую музыку из Нью-Йорка или Лондона в лучшем ночном клубе Виктора Ciro's; они слушали традиционные китайские баллады и этнические песни. Почти 200 000 жителей Шанхая были отправлены в сельскую местность, чтобы помочь фермерам и очистить себя от запаха иностранного и капиталистического влияния. Число иностранцев, проживавших в Шанхае, сократилось до менее чем 3000 человек — в основном это были африканские, азиатские или латиноамериканские студенты из режимов, симпатизирующих коммунистам.

В „Катэе“ Ронг признался в незаконной наживе и пообещал, чтобы помочь коммунистам построить социализм. Мао пригласил его на встречу в Пекин и вручил ему лозунг, написанный каллиграфическим почерком самого Мао: ОВЛАДЕЙ ЗАКОНОМ СОЦИАЛЬНОГО ПРОГРЕССА; ВОЗЬМИ СУДЬБУ В СВОИ РУКИ». Ронг был назначен вице-мэром Шанхая, отвечающим за промышленность. Он отказался от семейного состояния, но выжил, чтобы начать жизнь заново в коммунистическом Китае. «Он был похож на ярко освещенный пароход, который в темноте бурного моря взял курс на выбранный им пункт назначения», — вспоминал один китайский писатель. Если бы Виктор Сассун все еще находился в Шанхае, рассуждал писатель, он бы оценил инстинкт выживания Ронга и захотел бы с ним подружиться.

* * *

К тому времени, когда в 1948 году из Шанхая, спасаясь от коммунистов, в Гонконг прибыл изможденный и измученный Гораций, реформы и учебные группы Лоуренса преобразили город. Американский журнал объявил, что в отличие от инфляции, дефицита и гражданской войны в Шанхае и материковом Китае, Гонконг теперь «город бума».

Оказавшись в Гонконге после перелета из Шанхая с семейным дворецким и несколькими вещами, Гораций поселился в относительной изоляции Боулдер Лодж, дома выходного дня Кадури на Новых Территориях, а не в скоплении домов на Кадури-авеню в Коулуне. Лоуренс назначил брата председателем совета директоров отелей Peninsula и Repulse Bay, где его опыт управления семейными отелями в Шанхае и его любовь к дизайну и изысканным блюдам могли быть использованы с пользой. Последнее десятилетие жизни Горация в Шанхае истощило его.

Лоуренс был явным лидером в семье и любил быть в центре внимания. Правительственные чиновники, встречавшиеся с братьями, считали, что Гораций не так умен, как Лоуренс. Однако Лоуренс настаивал на том, что никогда не принимал деловых решений, не посоветовавшись с братом, и у них была общая чековая книжка, и они завтракали вместе по утрам, когда Хорас ездил из Боулдер-Лодж на встречу с Лоуренсом в его доме на Кадури-авеню.

Однажды утром в 1949 году Гораций вышел из Boulder Lodge и заметил нового садовника, работающего на клумбах. Он позвал свою служанку-китаянку.

«Кто это?» — спросил он на своем заурядном китайском.

«Это мой племянник», — нервно ответила горничная. «Он беженец из Китая». По мере того как коммунисты укрепляли власть по всему Китаю, в Гонконг ежемесячно стекалось более 10 000 беженцев из южного Китая, спасаясь от захвата власти коммунистами: бизнесмены, землевладельцы, богатые капиталисты, сторонники националистов. Из «самого разграбленного города в мире» Гонконг превратился в один из самых многолюдных. Беженцы теснились в хижинах без водопровода и электричества в сельской местности и на склонах холмов. Они просили родственников спрятать их и защитить.

Нового садовника, работавшего на клумбах Горация, звали Люн Чик. Он приехал накануне с женой, двумя детьми и кроликами в клетке. Тетя — служанка Горация — прятала их в гараже Горация. Фермер с юга Китая, владевший несколькими небольшими участками земли, Люн бежал от наступающих коммунистических войск вместе со своей семьей и шестью долларами наличными. Люн Чик с тревогой посмотрел на высокого застенчивого иностранца, стоявшего перед ним, — Горация в шортах, неловко подпоясанных на талии, с бледно-белой кожей, видневшейся над черными носками, и черных туфлях.

Гораций сделал шаг к нему и жестом велел служанке перевести. «Я тоже беженец», — сказал он.

Как тяжелая участь еврейских беженцев в Шанхае вдохновила Горация, так и участь новой группы беженцев, бежавших из Китая, открыла в нем цель, которая соответствовала стремлению Лоуренса к успеху в бизнесе. Правительство Гонконга, опасаясь, что вместе с беженцами в Гонконг проберутся агенты коммунистов, посылало полицию в дома вокруг Боулдер-Лодж, чтобы убедиться, что китайские семьи в этом районе не укрывают беженцев. Когда во время одной из рутинных проверок полицейские заглянули к Хорасу и спросили, не видел ли он беженцев, Хорас отмахнулся от них. «Нет, сюда никто никогда не приходит», — сказал он. Люн Чик перебрался из гаража Хораса в хижину неподалеку. Он обшаривал окрестные поля в поисках брошенных овощей, чтобы прокормить свою семью. Он договорился о том, что станет фермером-арендатором и возьмет землю в аренду на десять лет, чтобы самому выращивать овощи. Когда Хорас узнал об этом, он позвал Люн Чика и его тетю и спросил, почему Люн Чик просто не купил землю. Люн Чик ответил, что у него нет денег. Гораций предложил одолжить ему денег. «Ты можешь возвращать их медленно, постепенно, мне все равно», — сказал Хорас. Посетив ферму Люн Чика, Хорас отругал его за использование древесного угля для отопления, сказав, что это слишком грязно. Он приказал компании China Light приехать и провести в дом электричество. Он подарил Люн Чику выброшенный стол из отеля Peninsula, чтобы его четырем детям было где заниматься.

Люн Чик начал привозить Хорасу других фермеров-беженцев. Гораций дал им денег, чтобы они могли купить сельскохозяйственный инвентарь и семена. Однажды в канун Рождества Гораций ехал по проселочной дороге, когда заметил пожар, уничтоживший соседнюю ферму. На следующий день он посетил ферму и предложил ее владельцу по имени Фу беспроцентную ссуду на строительство нового дома. Он купил для него свиней, кур и свинарники и заплатил рабочим за прокладку тропинки к деревне, чтобы Фу мог ходить туда пешком или ездить на велосипеде и продавать овощи. Фу завел традицию навещать Горация на Рождество, чтобы обсудить, как прошел год, и выразить свое почтение, как он сделал бы с китайским родственником.

Гораций начал писать британским администраторам о проблемах сельской местности и был настолько настойчив, что они включили его в комиссию по решению проблем, с которыми сталкивались фермеры на Новых территориях. В его письмах проявляется сталь, которую он никогда не показывал на людях. За кулисами Гораций стал яростным защитником фермеров и беженцев на Новых территориях. Он следил за встречами правительственных чиновников и фермеров.

Он не хотел быть «резиновым штампом» при утверждении сельскохозяйственной политики. Он отказывался быть «резиновым штампом», одобряющим сельскохозяйственную политику. Ни один вопрос не был слишком мелким. Он обращался к правительственным чиновникам по адресу по поводу свалок, которые он видел на сельских землях, по поводу загрязнения промышленными отходами, по поводу слишком быстрой езды автомобилей по сельским дорогам.

В 1951 году Хорас обратился к Лоуренсу, заявив, что хочет сделать больше для помощи десяткам тысяч беженцев, пытающихся выжить на Новых территориях. Он предложил проект по поддержке фермерства.

Лоуренс ничего не знал о сельском хозяйстве, но ему было известно, что Хорас всегда увлекался наукой о посадках и предпочитал жизнь на свежем воздухе офисной. Лоуренс согласился начать с инвестиций в размере 1 миллиона долларов в гонконгской валюте — около 170 тысяч долларов сегодня. «Если это сделает его счастливым, то я не против», — сказал Лоуренс друзьям.

Гораций создал Ассоциацию сельскохозяйственной помощи Кадори — KAAA. Вооружившись начальным финансированием, Хорас обратился к колониальному правительству Гонконга с предложением модели, известной как микрозаймы, которая стала популярной десятилетия спустя. Кадори выдавали фермерам кредиты в размере нескольких сотен долларов, которых хватало на покупку участка земли, семян и сельскохозяйственного инвентаря, а также двух свиней и камней для строительства свинарника. Колониальное правительство предоставляло экспертов, которые обучали фермеров эффективным методам ведения хозяйства, таким как террасовое земледелие, превращающее каменистую почву на склонах холмов в плодородную землю. Фермеры использовали деньги, которые им ссужали Кадори, для выращивания и продажи своей продукции, а затем возвращали кредит частью своей прибыли, семенами или продовольствием. Гораций настаивал, что это не благотворительность, а помощь фермеров самим себе. Кадори дадут каждому фермеру достаточно денег, чтобы начать работу. Правительство предоставит экспертные знания. Фермеры будут выполнять работу.

Политические соображения привели к тому, что программа стала неотложной. Коммунисты остановили свое продвижение на границе с Гонконгом, но могли захватить его в любой момент. Приток беженцев означал, что семьи и кланы теперь жили по обе стороны границы, а значит, на Новых территориях, контролируемых Гонконгом, назревала угроза проникновения, шпионажа или политического недовольства. Помощь фермерам могла бы улучшить политическую стабильность Гонконга. У правительства, которому было поручено восстановить центр города, не осталось ресурсов для оказания помощи.

Как и в Шанхае во время войны, Хорас взялся за дело. Вскоре на Новых территориях появились вывески, построенные Кадори, позволяли фермерам ездить в деревни для продажи своей продукции, а детям — ходить в школу.

KAAA построила плотины и резервуары для воды в десятках деревень. Гораций финансировал фруктовые сады и поощрял фермеров диверсифицировать производство, выращивая кур.

Типичными семьями, которым помогал Хорас, были Цанги. Они жили на отдаленном острове Лантау, в нескольких милях от развитых деловых и фабричных районов Гонконга. Их мать по-прежнему вставала в 4 утра, чтобы пройти час пешком и вручную накачать воду из колодца, а затем принести ее в дом, чтобы помыться и приготовить завтрак. Перед школой дети совершали тот же поход, чтобы натаскать воды для орошения полей. Цанги утверждали, что им нет дела до политики, но на самом деле они симпатизировали коммунистам и прятали коммунистических партизан во время японской оккупации Гонконга. В годы после прихода коммунистов к власти Цанги ничего не говорили британским властям, пока коммунисты сновали туда-сюда по их полям, проникая в Гонконг через границу.

Они придерживались подчеркнутого нейтралитета. «Мы все пьем одну и ту же чашу чая», — рассказывал дед семьи своим сородичам.

Однажды в 1950-х годах Гораций появился на ферме Цангов.

В сопровождении китайского сотрудника, который переводил ему, он спросил: «Что вам нужно? Вам нужны свиньи?»

«Нет», — ответил дедушка. Внучка робко стояла рядом с ним.

«Вам нужны цыплята?» спросил Гораций. «Нет», — последовал ответ.

«Вам нужна корова?» И снова: «Нет».

Помощник Горация перебил его на кантонском и спросил дедушку Цана, в чем дело. Почему он так враждебен?

«Мы не знаем этого иностранца», — ответил Цан. «Я ему не доверяю. Что ему от нас нужно?»

«Ему ничего не нужно», — продолжал помощник на кантонском языке, пока Гораций смотрел на него. «Он очень богатый человек. У него много вещей.

— Трамвай „Пик“, который ходит вверх и вниз по горе, цементная компания. Он хочет вам помочь».

«Хорошо», — сказал Цанг. «Мы возьмем немного цемента». Он сделал паузу. «И несколько водопроводных труб, чтобы мы могли соединить ручей с нашими полями».

Хорас дал Цангам письмо, разрешающее им брать цемент в цементной компании Кадори, и чек на несколько сотен долларов, чтобы они могли купить трубы для отвода воды из ручья на свои поля. В течение следующих нескольких лет Цанги беспроцентно занимали деньги у KAAA Хораса на покупку удобрений и семян, возвращая беспроцентный кредит через шесть месяцев из денег, которые они теперь зарабатывали на овощах. Они согласились на то, чтобы KAAA построила плотину для улучшения орошения их полей. Они начали разводить кур. Раньше им часто приходилось кормить своих детей сладким картофелем, потому что они не могли позволить себе достаточно риса. Теперь у них было достаточно средств, и они вступили в кооператив, созданный кадорийцами, который доставлял овощи на лодках на рынок для продажи. Ветеринары из группы Кадори посещали их ферму, чтобы осмотреть кур и дать советы и антибиотики для повышения их продуктивности. «Кадоори изменили нашу жизнь», — говорит внучка, которая была свидетелем визитов Горация.

Затем появились свиньи. Свинина была основным продуктом питания для жителей

Гонконг, а также бурно развивающийся рынок по мере роста населения. Гораций и его эксперты по сельскому хозяйству считали, что разведение свиней — самый быстрый путь к процветанию. Если каждому фермеру дать по четыре шестимесячных поросенка и держать их в течение восьми-девяти месяцев, то вскоре у него появятся поросята, и он сможет начать продавать их на мясо, получая стабильный доход. Гораций считал, что фермеры достаточно умны, чтобы управлять своими хозяйствами и зарабатывать деньги, если им предоставить техническую поддержку и доступ к более качественным удобрениям, семенам и животным. Выращивание свиней, рассуждал Гораций, в буквальном смысле позволяло фермерам видеть, как растут их инвестиции.

Гораций также начал исследования по уничтожению «свиньи с качающейся спиной». Десятилетия недоедания и неправильного кормления привели к тому, что у гонконгских свиней развилась деформация — качающаяся спина, которая снижала количество мяса и приводила к преждевременной смерти свиней. Хорас финансировал исследования, в результате которых был выведен новый сорт гонконгских свиней, дававший больше мяса. К 1962 году KAAA Хораса помогла 300 000 беженцев и одолжила 60 миллионов долларов, которые фермеры постоянно возвращали и снова выдавали в виде микрозаймов. Люн Чик построил компанию, которая перерабатывала 20 000 свиней в год. Затем он открыл по дороге от своей фермы китайский ресторан, где подавали разнообразные блюда, в том числе свинину из его свиней, и назвал его в честь Горация. «Гораций не ест свинину — он еврей», — сказал Люн Чик своей семье. «Но он очень хорошо разбирается в свиньях».

Фермеры придумали поговорку: «Кадоры знают все о свиньях, кроме вкуса».

Кадори понимали, как изменилась политика их мира. Британская империя отступала. Индия получила независимость. Для Гонконга это был не вариант: коммунисты ясно дали понять, что намерены вернуть его себе. «У Китая достаточно проблем, чтобы навести порядок в собственной стране… чтобы мы требовали возвращения Гонконга», — заявил Мао, когда коммунисты завоевали материк. «Возможно, через десять, двадцать или тридцать лет мы попросим обсудить вопрос о его возвращении». Холодная война поставила Гонконг между коммунизмом и капитализмом, «свободным миром» и «красным Китаем». Корейская война, в которой американские и китайские войска противостояли друг другу, показала, насколько нестабильным может быть регион.

Гонконг решил принять политику настороженного нейтралитета, когда речь шла о материковой части. «Прочность наших позиций в Гонконге во многом зависит от непричастности к политическим вопросам», — заявил губернатор Гонконга. «Этого можно достичь, только соблюдая строгую законность и беспристрастность в любых вопросах, имеющих политический оттенок».

В то же время разворачивалась борьба за сердца и умы китайского населения Гонконга. Многие, как беженец Люн Чик, с которым подружился Хорас, бежали от коммунизма. KAAA предложила им капиталистическую альтернативу перераспределению земель и гонениям, происходившим в их прежних домах. Британское колониальное правительство не хотело провоцировать Китай. Но чиновники могли спокойно сотрудничать с кадорийцами, продвигая программы, демонстрирующие преимущества капитализма и повышающие самодостаточность Гонконга. «Лучшая защита от коммунизма — обеспечить условия жизни, которые лучше, чем в самом Китае», — заявил Лоуренс.

Электричество стало еще одним полем битвы, и здесь Лоуренс взял верх. Когда в 1950-х годах экономика Гонконга восстановилась, а затем начала расти, сотни тысяч китайских жителей все еще жили жизнью, которая зачастую казалась неизменной на протяжении пятидесяти лет. Фабричные рабочие возвращались домой в деревни и районы, где с заходом солнца опускалась темнота. Электричество проводилось только по главным дорогам. Воду для стирки, приготовления пищи и кастрюль приходилось носить вручную. Отсутствие электричества укорачивало день, увеличивало риск пожара, это затрудняло добычу воды, ограничивало время занятий детей, отрезало людей от новостей и даже от общения с внешним миром. Немногочисленные уличные фонари горели на газу. Каждый вечер в 5–6 часов вечера мужчины с длинными бамбуковыми шестами с пламенем на верхушке ходили по улицам, чтобы зажечь газовые фонари, а утром возвращались, чтобы погасить их, как это было, когда Лоуренс впервые переехал в Гонконг со своими родителями на рубеже веков.

На улицах появились гадалки, которые при свете керосиновых ламп предсказывали судьбу; дети собирались вокруг керосиновых ламп, чтобы учиться. Основной причиной пожаров в домах было опрокидывание керосиновых фонарей. Люди так отчаянно нуждались в электричестве, что постоянно воровали его, прокладывая провода от линий электропередач к своим домам. Электричество было настолько дорогим, что у тех, у кого оно было, часто была одна-единственная пятиваттная лампочка, которую они включали только при необходимости. Квок Кьюнг, китайский врач, держал популярную травяную аптеку в районе Яу Ма Тей в Коулуне, просторную, но тусклую; единственное светлое место находилось под единственной голой лампочкой, где он осматривал и лечил пациентов. Поток беженцев усугублял проблемы, вызванные отсутствием электричества. В 1953 году пожар, вызванный керосиновой лампой, пронесся по огромному поселению скваттеров, в результате чего 50 000 человек остались без крова за одну ночь.

Лоуренс провел провода и электричество на фабрики, которые заполняли улицы Коулуна и преображали экономику Гонконга, производя текстиль, игрушки и дешевую электронику. Теперь он провел электричество в жилые кварталы и деревни, которые простирались от оживленных промышленных районов на север до границы с Китаем. При коммунистах Китай активно продвигал программу электрификации сельских районов. Подключение к электросети в Гонконге означало, что его жители смогут пользоваться электрическими вентиляторами и более качественным освещением, холодильниками и другими приборами, например электрическими рисоварками.

Цанги, чьей отдаленной ферме Хорас помогал десять лет назад, все еще вручную качали воду из колодца каждое утро, чтобы орошать поля, готовить и убирать. Их девять детей по вечерам собирались вокруг единственной керосиновой лампы, чтобы заниматься. После того как Лоуренс и компания China Light подключили остров Лантау, дети Цангов могли учиться где угодно, а семья расширила свое свиноводческое хозяйство. Четверо из девяти детей Цангов получили высшее образование; в семье стало два врача, учитель, три фермера и два бизнесмена. Решение Лоуренса в 1950–1960-х годах неустанно увеличивать производство и распределение электроэнергии проложило путь к кинотеатрам с кондиционерами и хорошо освещенным торговым центрам, лифтам и эскалаторам, поднимающимся по все более высоким зданиям города, ослепительно яркому горизонту и оживленным улицам. Это превратило разрушенный и истощенный город, в который Лоуренс вернулся после Второй мировой войны, в «неоновый форпост капиталистической современности на краю монохромного Китая».

Хорас и Лоуренс Кадори, по словам австралийского издателя, познакомившегося с ними, были двумя самыми эффективными антикоммунистами Азии.

Лоуренс называл себя последним викторианцем. Он родился в 1899 году, в последние годы правления Виктории. Он разделял с викторианцами оптимизм империи — он знал, что будет лучше для Гонконга и для китайцев. Колониализм мог отступить и дискредитироваться, оставив в наследство этнические конфликты и войны в Индии, на Ближнем Востоке и в Африке, но здесь, в Гонконге, верил Лоуренс, последний форпост Британской империи преуспевал. «В колониализме есть много хорошего», — сказал он корреспонденту журнала. «Он принес образование, почту, банки. Он принес закон и порядок. Возьмите Индию: что лучше, если все будут убивать себя?» Лоуренс был формальным и любезным; он часто патерналистским и высокомерным. Колониализм его устраивал. «Нет никаких сомнений в том, что Гонконгом управляет элита, это так», — заявил Лоуренс. «Я верю в эту элиту и считаю, что она гораздо лучше западной демократии». Когда к шанхайским промышленникам, которым он помогал сразу после Второй мировой войны, присоединилось новое поколение гонконгских предпринимателей и пожаловалось, что Лоуренс использует свое монопольное положение для установления более высоких тарифов, чем в других городах, он отбил призывы национализировать свою электроэнергетическую компанию. Многие колониальные чиновники Гонконга с пониманием отнеслись к протестам. Они жаловались, что Лоуренс наживается, что он пристает к ним с просьбами и лоббирует уступки, выгодные только ему и его компаниям. Они указывали на то, что фермеры, которым Гораций помогал на Новых территориях, вскоре стали платёжеспособными потребителями электроэнергии компании China Light. Кадори, писал один колониальный чиновник, ведут себя как «шанхайцы в больших лимузинах», оперирующие «визгами привилегированных». Лоуренс договорился о компромиссе, который позволил правительству в некоторой степени регулировать тарифы на электроэнергию в обмен на гарантированную норму прибыли. Для многих, кто посещал Гонконг, Лоуренс, как и город, был анахронизмом. Но это был анахронизм, который, похоже, работал.

Признав влияние Лоуренса, Гонконгский и Шанхайский банк, самое могущественное учреждение Гонконга, соперничавшее с самим колониальным правительством, включил его в совет директоров. Это было место, которое на протяжении многих поколений занимали Сассуны. Назначение Лоуренса означало восхождение Кадури над своими давними соперниками. Лоуренс Кадури тоже потерял состояние в Шанхае. Но в Гонконге он все вернул — и даже больше.

В Китае, напротив, после десятилетия бурного роста, последовавшего за захватом власти, коммунисты приступили к серии политически мотивированных экономических экспериментов, призванных вывести китайскую экономику вперед Великобритании и конкурирующих капиталистических стран.

Великий скачок вперед, инициированный Мао в конце 1950-х годов, был направлен на превращение каждого сарая и хозяйственной постройки в фабрику и резкое увеличение производства зерна за счет централизованного планирования. Это привело к голоду в стране, от которого погибли миллионы людей. Полные масштабы бедствия не были раскрыты в течение десятилетий, но беженцы, бежавшие из Китая в Гонконг, рассказывали ужасающие истории о голоде и нищете китайским друзьям и родственникам, чья экономическая ситуация улучшалась.

* * *

ВИКТОР САССУН НИКОГДА не использовал обратную часть своего билета, чтобы улететь обратно в Шанхай.

Пока Китай переходил под контроль коммунистов, Виктор путешествовал по миру, останавливаясь в отелях и в своей новой штаб-квартире в Нассау на Багамах, где не было ни личных, ни корпоративных налогов и где мягкий климат, как он надеялся, облегчит теперь уже постоянную боль в бедрах. Когда-то он был одним из самых богатых людей в мире, но после захвата Шанхая коммунистами он потерял около полумиллиарда долларов в виде зданий и компаний. Его двоюродный брат Люсьен Овадия, видя успех Лоуренса Кадури в Гонконге, посоветовал Виктору оставить в Гонконге принадлежавшую ему прибыльную недвижимость Сассуна и купить еще. Но Виктор отказался и продал свою недвижимость. С Китаем он покончил. «Виктор всегда принимал неправильные решения в неправильное время и в неправильном месте», — заметил Морис Грин, который работал на Виктора в Шанхае и переехал в Гонконг, чтобы открыть собственное дело.

На Багамах Виктор построил уменьшенную тропическую версию своей некогда шанхайской империи. Он купил пятиэтажное розовое офисное здание, которое назвал «Сассун Хаус». Он создал страховую компанию и другие инвестиционные инструменты, как и в Шанхае. Несколько его бывших сотрудников переехали на Багамы, чтобы работать на него. Он часто посещал магазин фотоаппаратов в Далласе, штат Техас, где предавался своему увлечению новейшими гаджетами и фотооборудованием. Он потратил десятки тысяч долларов, посещая конные заводы, участвуя в распродажах лошадей и изучая породы. Он содержал конюшни и тренеров в Лондоне и Ирландии и проводил сезон скачек с мая по сентябрь в Англии.

Сейчас ему за семьдесят, но он поддерживал связь с двумя сестрами Сунг, которые встали на сторону националистов. Когда он бывал в Нью-Йорке, он встречался со своей давней возлюбленной Эмили Хан за обедом в «Клубе 21» или «Временах года». Они говорили об изменениях, о которых читали в Китае. «Китайцы с каждым днем все больше ненавидят коммунистов», — писал он ей.

Во время одной из поездок в Нью-Йорк он получил травму диска и был госпитализирован, после чего был вынужден передвигаться в инвалидном кресле. Он уговорил американскую медсестру, которая ухаживала за ним в Нью-Йорке, переехать на Багамы. Ее звали Эвелин Барнс. Родом из Далласа, ей было тридцать, она была миниатюрной блондинкой, чья резвая работоспособность произвела на него впечатление. Она называла себя «южной деревенщиной» и описывала Виктора друзьям как моложе своих лет. Они стали парой и устраивали вечеринки для друзей. Сидя на огромной террасе своего дома в Нассау, с которой к пляжу и бассейну вели полдюжины лестниц, он лично смешивал коктейли и всегда был в приподнятом настроении.

Виктор редко говорил о Китае, а когда говорил, это было пронизано горечью и утратой. Одна из племянниц Барнса, по имени Эвелин Кокс, взяла отпуск перед колледжем, чтобы провести время с тетей и Виктором. Китайцы назначили за его голову награду, сказал он Коксу. Он никогда не сможет вернуться. Он рассказал об антисемитизме, с которым столкнулся. По его словам, он устраивал лучшие вечеринки, но его не всегда приглашали на вечеринки, которые устраивали другие. За ужином он рассказывал о друзьях, которые спаслись от коммунистов на лодках, а солдаты стреляли по ним из пулеметов. Виктор сбежал до прихода коммунистов, но коммунисты конфисковали его имущество и даже те, что он продал, не получили и близко того, что стоили. Кокс чувствовал меланхолию Виктора. «Его мир сильно изменился», — вспоминает Кокс. — «У него не было того влияния, которое он имел раньше. Я не могу представить, что он чувствовал, покидая Шанхай в последний раз. Ваши надежды и мечты, то, что вы построили, все то, во что вы вложили свою жизнь».

В возрасте около семидесяти лет Виктор женился на Эвелин Барнс, своей сиделке. Ее семья считала, что так он благодарит ее за заботу о нем и заботится о ее финансовом благополучии. Виктор, как обычно, отмахнулся от этой мысли шуткой: «Мне пришлось разочаровать многих других женщин», — сказал он.

Незадолго до смерти Виктор посетил своего адвоката в Нью-Йорке, чтобы скорректировать завещание. Выходя из дома, он сказал племяннице: «Дорогая, я хочу сказать тебе, что оставил тебе немного денег, но я хочу, чтобы ты дала мне два обещания. Во-первых, никогда не клади все яйца в одну корзину. Во-вторых, никогда не вкладывай деньги ни в какие сделки с целью быстрого обогащения».

Позже он добавил третье: «Пообещай мне, что никогда не поедешь в Китай». В августе 1961 года Виктор перенес сердечный приступ и умер в возрасте восьмидесяти лет.

Он как раз строил новый дом в Далласе. В нем была галерея, выходящая в прихожую, по образцу той, что он когда-то построил в своем летнем доме в Шанхае.

* * *

Отец Лоренса, Элли, построил Мраморный зал, чтобы подчеркнуть свою власть и престиж в Шанхае. Лоуренс уже владел двумя лучшими отелями в Гонконге — роскошным Peninsula и Repulse Bay.

— вместе со своим анклавом на холме Кадури и загородным особняком с собственным пляжем. В качестве памятника он запланировал офисное здание. Оно должно было заменить старое четырехэтажное колониальное здание с верандами на набережной Гонконга, где семьдесят лет назад его отец начал бизнес и которое с тех пор было штаб-квартирой Kadoorie. Новый небоскреб станет самым высоким зданием Гонконга и будет облицован отражающей бронзой. В нем будет частный музей для коллекций нефрита и слоновой кости Кадури и пентхаус на верхнем этаже для сына Лоуренса, Майкла, который, отправленный в Европу для завершения образования, возвращался в Гонконг, чтобы стать хозяином бизнеса.

Строительство началось в середине 1960-х годов — как раз в то время, когда Китай охватил хаос.

Шанхайский миллионер-капиталист Ронг Йирен поначалу был в хорошем настроении после того, как признался в своих экономических «преступлениях» в холле отеля Cathay в 1950-х годах. Коммунисты назначили его вице-мэром города, отвечающим за промышленность. Но в конце 1950-х годов Мао сверг Ронга и многих других, начав радикальную атаку на своих противников и все остатки «старого Китая». Помещики были наказаны, интеллигенция унижена. Сам Шанхай стал мишенью.

Несмотря на то что это был самый богатый город Китая, а его заводы производили более половины валового внутреннего продукта страны, коммунистические лидеры по-прежнему с подозрением относились к людям, выросшим в тени Мраморного зала и отеля Cathay. В какой-то момент они даже обсуждали возможность переселения всего населения в сельскую местность для «перевоспитания». Когда Мао начал «Великий скачок вперед», он обернулся катастрофой и повсеместным голодом. Многие китайцы на юге страны выжили только благодаря тому, что родственники из Гонконга тайно привозили им посылки с едой. Позднее коммунистические чиновники признали, что за первые три десятилетия коммунистического правления 100 миллионов человек пострадали от преследований в той или иной форме.

Культурная революция была еще хуже. После катастрофы «Большого скачка» другие лидеры Китая отодвинули Мао на второй план и начали проводить экономические реформы. Мао решил нанести ответный удар, развязав Культурную революцию, которая была призвана свергнуть его противников путем мобилизации радикально настроенной молодежи. Парадоксально, но он выбрал Шанхай в качестве штаб-квартиры для своей новой борьбы. Он находился вдали от своих соперников в Пекине. Его жена, Цзян Цин, создала там базу власти с несколькими радикалами, которые поддерживали Мао. Они оттеснили и изгнали Жун Ирена и даже таких дорогих политических деятелей, как мадам Сунь Ятсен.

Молодые «культурные революционеры» переименовывали улицы и здания. Нанкин-роуд, построенная Сайласом Хардуном и ставшая домом для лучших магазинов в Китае, была переименована в Антиимпериалистическую дорогу. Река Хуанпу, по которой в Бунд приплывали корабли с Сассунами и другими иностранцами, была переименована в Антиимпериалистическую реку. Радикальные красногвардейцы соскребли логотип Cathay с фасада отеля. Они прошлись по городским кладбищам, в том числе по еврейскому, где были похоронены Элли и Лора, и разрушили надгробие, на создание которого Гораций потратил несколько месяцев.

Демонстранты напали на британское консульство, расположенное на Бунде в нескольких кварталах от отеля Cathay, ворвались в здание и написали на стенах и портрете королевы антибританские и промаоистские лозунги. По всему Шанхаю стаи красногвардейцев, часто учеников средних и старших классов, напали и избили более 10 000 человек, одиннадцать из которых погибли. Еще 707 человек совершили самоубийство.

Культурная революция охватила Гонконг. Она началась с забастовки на фабрике искусственных цветов. Демонстранты окружили здание правительственной администрации и декламировали уроки из «Красной книги» Мао. В июне началась всеобщая забастовка. Начались беспорядки; в общей сложности был убит 51 человек. Было совершено 250 взрывов бомб, и еще полторы тысячи устройств были обезврежены.

Лоуренс Кадури, естественно, встал на сторону британского истеблишмента и колониального правительства Гонконга. Когда левые призвали к забастовке на China Light and Power, чтобы нанести ущерб городу, Лоуренс оставил свои электростанции открытыми, а забастовщиков уволил. Строительство новой электростанции продолжалось без перерыва.

Дом Кадури в Коулуне находился на холме от школы, учителя которой поддерживали красногвардейцев. Каждое утро Лоуренс и его семья слышали демонстрации и скандирование учеников. Район считался настолько опасным, что сотрудников американского посольства, живших поблизости, перевели через гавань на остров Гонконг. Люди нервно поглядывали на границу Гонконга с Китаем, гадая, не перейдут ли красногвардейцы границу и не захватят ли колонию. По мере нарастания беспорядков Британия мобилизовала свои войска. Британские чиновники предупредили Лоуренса, что если китайские войска пересекут границу, то британские войска не смогут защищать Гонконг более восьми часов. Однажды, выезжая из офиса на своем Rolls Royce, Хорас столкнулся с разъяренной толпой прокоммунистических демонстрантов, блокировавших улицу и размахивавших флагами. Проницательный Хорас высунулся из окна и предложил купить несколько флагов.

Протестующие согласились и пропустили его.

Повторялась ли история? Неужели Гонконг, как и Шанхай, вот-вот перейдет руки коммунистов?

Лоуренс созвал собрание членов семьи, включая своего сына Майкла, прилетевшего из Европы. Они собрались во временных офисах семьи рядом с еще недостроенным небоскребом с видом на гавань, в котором должна была разместиться штаб-квартира «Кадори».

Двадцатичетырехэтажное здание уже было видно за городом. Два самолета Boeing 707 стояли наготове, чтобы доставить в Гонконг бронзовые алюминиевые панели, которыми будет обшита внешняя часть здания. Но в связи с беспорядками, вспыхнувшими в Гонконге и Китае, Лоуренс задумался, стоит ли продолжать строительство. Призрак бегства Кадори из Шанхая и потерянных им миллионов витал над ними. Дорогостоящую облицовку можно было отменить, а здание отделать сталью и бетоном, как другие постройки.

«Мы можем перейти к зданию с обычной облицовкой, но при этом значительно сократить расходы», — сказал Лоуренс. «Послушайте, я не могу видеть будущее, мы знаем его не больше, чем другие. У меня есть уверенность. Но одной уверенности недостаточно». Решение должно быть единогласным.

Семья согласилась. «Гонконг — как резиновый мячик», — говорит Лоуренс. «Чем больше он падает, тем больше отскакивает назад». Строительство велось днем. Лоуренс приказал продолжить его ночью. Необходимо было приварить облицовку, а это означало, что дуги искр теперь будут вылетать из здания и с крыши всю ночь. Весь Гонконг, заявил Лоуренс, увидит, что «Кадори все еще строится».

Через несколько недель Лоуренс узнал, что американцы сделали спутниковые снимки границы с Китаем и заметили Народно-освободительную армию Китая, продвигающуюся к Гонконгу. Солдаты остановились на границе. По Гонконгу поползли слухи, что Китай готовится к вторжению. Майкл связался с другом в американском посольстве, и ему дали посмотреть фотографии поближе. Он быстро доложил отцу. Коммунисты строили военные объекты, но они были обращены не в ту сторону — не в сторону Гонконга, чтобы подготовиться к вторжению, а в сторону от Гонконга, чтобы предотвратить попытки вторжения в город нелегальных войск или красногвардейцев.

Пока что Гонконг был в безопасности.

10. Последний тайпан

Китайский лидер Дэн Сяопин (слева) и Лоуренс Кадури

Китай упал, Гонконг вырос.

Каждый будний день в 8 утра две роскошные иномарки проносились по улице от дома Лоуренса на Кадури-авеню.

Приехав на своем «Ягуаре» из загородного дома в Боулдер-Лодж, чтобы позавтракать с братом, Гораций мчался в свою любимую Ассоциацию сельскохозяйственной помощи Кадори на холмах Новых территорий с видом на Китай или в свой офис в отеле Peninsula, где осматривал новую обстановку и украшения и обсуждал дополнения к международному меню. Шофер Лоуренса подвозил тайпана в спортивном автомобиле MG к пирсу, где Лоуренс садился на паром Star Ferry. Он пересек гавань и подошел к отделанному бронзой зданию St.

Джордж-билдинг, завершенный маяк стабильности, который успокаивал Гонконг во время беспорядков 1967 года. Из своего отделанного панелями, покрытого зеленым ковром угла с видом на гавань он руководил семейной империей, состоящей из электричества, недвижимости, фабрик, торговли и финансов. Кадуары стали первыми гонконгскими миллиардерами. Пакеты с деньгами, которые они отправили за границу в конце 1940-х годов вместе с беженцами, чтобы те инвестировали их в Австралию, США и Южную Африку, превратились в зарубежные офисные здания и торговые центры. В Гонконге Лоуренс расширил городскую электросеть и продвинул такие разнообразные проекты, как строительство туннеля в гавани и, по настоянию Горация, импорт более выносливой породы свиней. «Квартиры — это

освещаются коммунальными службами, контролируемыми Кадури, и часто покрыты коврами, изготовленными на ткацких станках Кадури», — писал The Wall Street Journal в 1977 году. «Туннель под гонконгской гаванью (соединяющий остров Гонконг с Коулуном и Новыми территориями) — это идея Кадури. А благодаря сельскохозяйственной программе, финансируемой Кадури, большая часть свинины и курицы здесь имеет клеймо Кадури».

Гонконг процветал. Он присоединился к «азиатским тиграм» экономического роста, используя смесь экономики свободного рынка и колониального правления, что позволило улучшить образование, расширить жилищный фонд и сохранить низкий уровень безработицы. К 1970-м годам доход на душу населения в Гонконге был в десять раз выше, чем в Китае. У него был пятый по загруженности порт в мире; если бы он был страной, то занимал бы двадцать пятое место в мире среди торговых экономик. Телевидение, радио и оживленная пресса подпитывали творческое и все более глобализированное население, бурно развивающуюся туристическую индустрию, и лидеров мировой моды и кино. Лоуренс хвастался, что фактически контролирует 10 процентов экономики Гонконга, поскольку почти каждая фабрика зависела от электроэнергии, как и миллионы потребителей.

В течение всего времени беспорядков в Китае, даже во время коммунистического

Вдохновленный беспорядками в Гонконге, Лоуренс старался не сказать ни одного плохого слова о Китае. Китай отказался признать «незаконные договоры» времен Опиумной войны, по которым Гонконг перешел к британцам, оставив угрозу, что он может захватить Гонконг в любой момент. Но он этого не сделал, потому что Гонконг был полезен. Как и Шанхай в начале века, Гонконг стал окном на Запад. Он давал Китаю возможность вести бизнес с западными компаниями и зарабатывать иностранную валюту, не заражая Китай капитализмом. Китаю нужно было место, где он мог бы «делать то, что не может позволить своему народу», — считал Лоуренс, — например, иметь дело с западными банкирами и инвестировать в недвижимость. «Наше будущее зависит от того, насколько мы будем полезны Китаю, и это единственная причина, по которой мы здесь». Он предостерег своих соотечественников-тайпанов от высокомерия, которое проявляли бизнесмены в 1940-х годах. Именно такое отношение в Шанхае «обрушило бамбуковый занавес».

Лоуренс поддерживал те контакты в Китае, которые мог. Он продолжал посылать деньги пожилым слугам в Шанхае, которые когда-то прислуживали семье Кадури в Мраморном зале. Он также посылал своих представителей на неофициальные встречи с чиновниками Нового китайского информационного агентства, которое являлось неофициальным посольством Китая в Гонконге. Публично Лоуренс с неослабевающим оптимизмом смотрел на будущее Гонконга и верил, что однажды вернется в Шанхай. Среди друзей и людей, которые навещали его по выходным в Боулдер-Лодж, он иногда вспоминал военные годы, унизительную смерть отца над конюшней семейного особняка. Любимое музыкальное произведение Лоуренса появилось в те военные годы, проведенных в тюрьме в Шанхае: Пятая симфония Бетховена с ее знаменитыми начальными нотами «да-да-да-дум». Лоуренс слушал эти ноты почти каждую ночь на закате войны, пробираясь из комнаты над конюшней в гостиную Мраморного зала. Это были ноты, которыми Би-би-си объявляла свои ежечасные передачи. Эти ноты и последовавшая за ними мощная музыка, по мнению Лоуренса, были стуком судьбы. Война, по его мнению, стала его судьбой и научила его тому, как мало он может контролировать. В 1970 году одна из газет спросила Лоуренса, правда ли, что он владеет компьютером размером с комнату и что, введя в него все необходимые исторические и политические данные, он уже знает с точностью до месяца, когда Китай вернет себе Гонконг, и произойдет ли это вообще. «Боюсь, вас неправильно информировали о моих способностях и способностях компьютера», — ответил он. «Никто из нас не предсказывает судьбу».

* * *

В Китае после Культурной революции страна лежала в запустении. Средний доход на душу населения китайских крестьян, составлявших 80 % населения, составлял 40 долларов в год. На одного человека производилось меньше зерна, чем в 1957 году. Технологии на заводах не обновлялись с 1950-х годов. Колледжи были закрыты в течение десяти лет.

Из-под этих обломков появился невысокий человек лет шестидесяти — всего на несколько лет моложе Лоуренса Кадури, — уже плохо слышащий и курящий: Дэн Сяопин. Суровый коммунист-революционер со стажем, Дэн поднялся на вершину китайского руководства после 1949 года, а затем был закален чисткой во время Культурной революции, которая сослала его в сельскую местность. Там он ухаживал за своим сыном, который был парализован после того, как его выбросили из окна красногвардейцы. Решив снова подняться, Дэн увидел, что экономические «тигры» Азии опережают Китай — Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур и даже Гонконг. Дэн и его союзники были полны решимости раскрыть потенциал Китая и положить конец изоляции своей страны, развивая хорошие отношения с другими странами, которые могли бы поделиться с Китаем своими технологиями и опытом. Оттепель началась в 1972 году, когда президент Ричард Никсон посетил Китай и начал восстанавливать дипломатические и экономические отношения. В конце его визита китайцы искали место для подписания Шанхайского коммюнике, нормализующего отношения между США и Китаем. Они выбрали одно из немногих элегантных мест, оставшиеся в Шанхае, — бальный зал старого Hamilton House, роскошного жилого дома, построенного Виктором Сассуном в 1930-х годах.

К 1973 году Дэн вернулся к власти и начал реабилитировать многих старых шанхайских капиталистов, которые также были вычищены и отправлены в изгнание из Шанхая во время Культурной революции, включая Ронг Ирена, отпрыска семьи Ронг, который остался в Шанхае, поднялся к власти, а затем был вычищен радикалами. Тем временем члены семьи Ронга бежали в Гонконг и наладили бизнес с Кадори. Дэн назначил Ронга руководить усилиями Китая по привлечению иностранных инвестиций и восстановлению китайской промышленности. Он стал известен как любимый Дэнгом «красный капиталист». Вновь появилась и мадам Сунь Ятсен, живая связь с космополитическим прошлым Шанхая, которая устраивала благотворительные балы в Мраморном зале, а затем захватила особняк, когда к власти пришли коммунисты. Она с одобрением отметила, что Лоуренс согласился передать Мраморный зал без судебных тяжб и публичных сражений и всегда воздерживался от критики Китая, в то время как другие иностранцы осуждали коммунистическое правительство. Неожиданно у Кадори появились два друга в руководстве Пекина.

Вскоре после прорывного визита Никсона в Китай Лоуренс к нему обратился представитель китайского правительства с просьбой помочь в переговорах о покупке и строительстве двух ядерных реакторов для первой коммерческой атомной электростанции в Китае. «Вы знакомы со строительством электростанций благодаря своей работе в Гонконге», — сказал Лоуренсу представитель. «Мы будем рады вашей помощи». Несколько лет спустя Дэн представит «Четыре модернизации», ошеломляюще амбициозную программу омоложения китайской экономики с помощью иностранцев и модернизации сельского хозяйства, промышленности, национальной обороны, а также науки и техники.

Лоуренс давно мечтал продавать электричество в Китай. В 1930-х годах он и его отец предложили построить высоковольтные электрические провода из Гонконга в Кантон, но политическая нестабильность в Китае и вторжение японцев погубили этот план.

Теперь Китай столкнулся с суровой реальностью. У него не было достаточно энергии для работы всех заводов, которые он планировал построить. Телефонный звонок из Пекина открыл перед Лоуренсом дверь. В феврале 1974 года он провел секретную встречу с британским губернатором Гонконга сэром Мюрреем Маклехоузом. Он раскрыл свой план. Кадори, которые впервые приехали в Китай на пароходах и обеспечили электричеством сельские Новые территории, теперь введут Китай в ядерный век.

Для Лоуренса это был удар судьбы. При всей своей преданности Великобритании и жизни в Китае Лоуренс никогда не чувствовал себя как дома ни в Шанхае, ни в Лондоне. Коммунисты, конечно же, изгнали его из материкового Китая. Он думал, что нашел признание в Гонконге в 1950-х годах, когда сделал его своим домом, помогал восстанавливать город и был назначен членом правления Гонконгского и Шанхайского банка, вершины делового и социального истеблишмента колонии. Ни один британский бизнесмен в Гонконге не был так богат, как Лоуренс, и не владел такой влиятельной компанией, как China Light and Power.

Он ошибся.

В 1967 году, когда в Гонконге бушевали коммунистические беспорядки, ставившие под угрозу его будущее, банк Hongkong and Shanghai решил диверсифицировать и расширить свою базу, купив арабский банк Bank of the Middle East. Ближний Восток тоже был в смятении: победа Израиля в Шестидневной войне вызвала сильные антиизраильские и антиеврейские настроения среди арабских правительств и бизнеса. Подстегиваемый растущим антисемитизмом, Банк Ближнего Востока потребовал, чтобы Лоуренс — видный еврейский бизнесмен — был исключен из совета директоров его новых владельцев. Гонконгский и Шанхайский банк был основан Сассунами, а Кадори долгое время были его клиентами и советниками, кульминацией чего стало назначение Лоуренса в совет директоров. Но некоторые в банке не переставали высмеивать иудаизм Кадоури и отпускать антисемитские комментарии.

Когда глава банка подошел к Лоуренсу, старший член совета директоров, он согласился уйти в отставку, заявив, что не хочет стать помехой для бизнеса банка.

В частном порядке некоторые сотрудники банка называли Кадури «грязным евреем».

Хотя его сотрудники призывали его в ответ свернуть все свои дела с банком, Лоуренс закрыл только некоторые счета. Он открыл конкурирующий банк, но продолжал поддерживать связи China Light с этим банком, утверждая, что если он перейдет в другой банк, это причинит неудобства миллионам клиентов, которые не были вовлечены в спор.

Теперь, когда открылся Китай, он увидел возможность доказать свою значимость, расширить свою власть и восстановить Кадори как мост между Китаем и Западом.

В возрасте около восьмидесяти лет старый лев готовился к последнему акту.

* * *

26 мая 1978 года, всего за пять дней до того, как ему исполнилось семьдесят девять лет, Лоуренс сидел в своем номере в Пекине в отеле «Пекин» — лучшем отеле для иностранных гостей — и писал плавным почерком письмо британскому премьер-министру Джеймсу Каллагану на канцелярском бланке отеля «Пекин». Он вернулся в Китай после более чем тридцати лет.

«За то короткое время, что мы здесь находимся, меня, как старого китайца, поразило повышение уровня жизни», — написал он. «Чувствуется, что у людей есть цель и задачи. Конечно, учитывая огромную численность населения Китая, нельзя ожидать слишком быстрого перехода от велосипедной экономики к экономике реактивного века». Тем не менее, Лоуренс предсказал, что есть «хорошие шансы» на то, что китайцы действительно достигнут своих целей к 2000 году и окажутся на пороге превращения в крупнейшую мировую экономику.

Затем Лоуренс отправился в Шанхай. Он был нехарактерно нервным. Он продолжал посылать деньги нескольким слугам из Кадори даже после падения Шанхая, хотя было неясно, получили ли они деньги во время Культурной революции. Он слышал, что с некоторыми из них плохо обращались, потому что они работали на «иностранных колонизаторов». Лоуренс попросил о встрече с Линг Йингом, слугой, с которым он был ближе всего в молодости и который служил китайским смотрителем в Мраморном зале после отъезда Горация. Китаец привел Линг Йинга, теперь уже пожилого человека, на встречу с Лоуренсом, и они заключили друг друга в объятия. Линг Инг был осторожен. Они могли встретиться наедине, но все предполагали, что встреча будет тайно записана. «Все поют из одного гимна», — сказал позже Лоуренс своему сыну Майклу. Линг Йинг была слишком напугана, чтобы говорить открыто.

Затем Лоуренса отвезли на могилы его родителей, Элли и Лаура. Он знал, что старого шанхайского еврейского кладбища, на котором он похоронил Элли в 1944 году, больше не существует. Красная гвардия разграбила и уничтожила его во время Культурной революции. Вместо этого Лоуренса отвезли на новое «кладбище иностранцев». Там стояло надгробие, которое Гораций спроектировал, когда Шанхай был окружен коммунистами, — или, возможно, это была копия. Ни Хорас, ни Лоуренс никогда не видел ее, потому что Гораций покинул Шанхай еще до того, как она была возведена. Подлинное оно или нет, но надгробие свидетельствует о том, что кто-то в китайском правительстве, даже во время Культурной революции и, конечно, сейчас, при Дэн Сяопине, заботился о сохранении могилы Кадури, считая, что связь с Кадури тоже стоит сохранить. Подобно приказу Лоуренса о продолжении строительства здания Святого Георгия в 1967 году, от которого по всему Гонконгу разлетелись искры, надгробие послужило сигналом.

* * *

Он вернулся в Гонконг, полный планов и идей. Он написал Каллагэну письмо, в котором повторил свою просьбу о реализации амбициозного плана по продаже электроэнергии в провинцию Гуандун, китайскую территорию, прилегающую к Гонконгу, и получении британскими фирмами контрактов на строительство линий электропередач. Личный секретарь Каллагана был осторожен и написал своему боссу, что Лоуренс «оказался бесценным другом. Однако мы также не должны давать ему карт-бланш».

Другой чиновник согласился с этим, нацарапав на письме, что «все, что связано с Китаем, кажется, приобретает непреодолимый импульс». Но Китай быстро восстанавливал свои связи с Западом. Он восстановил сквозное железнодорожное сообщение между Кантоном и Гонконгом и начал прямое авиасообщение между двумя городами на подводных крыльях. Дэн пригласил Маклехоуза, губернатора Гонконга, в Пекин. Он заверил его, что Китай привержен реформам и открывает экономику для иностранных инвестиций, и что гонконгские инвесторы должны «успокоиться». Фондовый рынок взлетел. Британские чиновники могли быть настроены скептически, но Лоуренс, «старая рука Китая», был убежден. «Если господин Дэн сможет удержать страну на нынешнем курсе в течение следующих пяти лет, я уверен, что созданный импульс будет таков, что позволит программе модернизации Китая продолжить под собственным напором», — заявил Лоуренс.

Но назревала и более серьезная проблема. С открытием Китая для Запада и стремясь влиться в мировую экономику, истечение срока аренды Новых территорий в 1997 году вдруг показалось очень близким. Гонконг мог стать не столько чужеродной угрозой — «капиталистическим прыщом на заднице Китая», как называли его коммунисты, — сколько выгодным дополнением к экономической сверхдержаве. Китай мог захватить Гонконг мирно и без лишнего шума, просто дождавшись 1997 года, когда закончился срок аренды и Британия должна была законно вернуть Новые территории Китаю. Невозможно было представить себе передачу Китаю 4 миллионов человек, живущих там, земли, составлявшей 80 процентов территории Гонконга, и всей инфраструктуры, которую построили Кадори и другие, и ожидать, что остальная часть уменьшившегося Гонконга выживет. Время для Гонконга, как когда-то для Шанхая, шло.

* * *

В то время как ЛОУРЕНС ПЛОТИЛСЯ В БЕЙДЖИНГЕ И ГОНКОНГЕ, в Лондоне Маргарет Тэтчер привела своих консерваторов к победе и была избрана премьер-министром.

Для Лоуренса это был удачный поворот событий. Он был бизнесменом в духе Тэтчер — непосредственным, приземленным, аутсайдером, который любил мыслить масштабно. После встречи с президентом Советского Союза Михаилом Горбачевым Тэтчер знаменито заявила, что Горбачев был тем, с кем она могла «вести дела». Лоуренс тоже был тем, с кем она могла вести дела. Тэтчер восхищалась экономической политикой свободного рынка, которой руководствовался Гонконг. Она впервые посетила его двумя годами ранее; он был образцом того, какой она хотела видеть Британию — с низким уровнем регулирования, низкими налогами, верховенством закона и под управлением честных и эффективных британских администраторов. Лоуренс написал Тэтчер поздравительное письмо вскоре после ее избрания, и они запланировали встретиться через три месяца в ее офисе на Даунинг-стрит, 10. Ее помощники готовили ее к встрече, описывая Лоуренса как «замечательного восьмидесятилетнего человека, который считается одним из самых богатых людей в мире… Англофила и великого наблюдателя за Китаем. Он — великий стратег Он считает, что Китай становится одним из главных мировых политических и экономических сил». План Лоуренса действительно был грандиозной стратегией. Он хотел, чтобы Великобритания субсидировала строительство атомной электростанции, которая обеспечит энергией Гонконг и южный Китай. До передачи власти оставалось еще восемнадцать лет, но этот план должен был соединить эти две страны и показать Китаю ценность Гонконга. Предложенный контракт будет действовать в течение следующего столетия, еще долго после истечения срока аренды. Он бы наглядно показал, что Гонконг может быть «частью Китая под британским управлением», как когда-то Международное поселение в Шанхае было процветающим городом, торговым анклавом в Китае, управляемый британцами. «Если дипломатия пинг-понга может привести к сближению между КНР и США, то почему атомная электростанция… не может стать основным фактором в решении проблемы Гонконга», — размышляет Лоуренс.

Тэтчер ответила Лоуренсу с энтузиазмом. В отличие от осторожности Каллагэна, она прочертила ручкой черновик письма, написанный ее помощниками, заменив вежливые и неконкретные формулировки на восторженную поддержку. Она вычеркнула предложения, характеризующие дискуссию как «самую полезную», и написала, что «получила удовольствие» от нее. Она изменила слова «как я уже говорила, Министерство промышленности будет продолжать поддерживать ваши усилия» на «захватывающие перспективы… и возможности, которые предлагает нам Китай, должны быть использованы. У вас есть все шансы, и я знаю, что вы не упустите инициативу». Через несколько месяцев Лоуренс был в Гуанчжоу, старом Кантоне, который его отец мечтал электрифицировать в начале века. В ходе переговоров китайцы достали записи встреч китайских чиновников с Элли в 1920-х годах.

Лоуренс подписал соглашение, позволяющее Китаю подключиться к электричеству, вырабатываемое компанией China Light and Power. Через три месяца электричество стало поступать через границу. Эта идея «лелеялась мной на протяжении последних 50 лет, и особенно приятно, что она осуществилась на моем 80-м году жизни», — заявил Лоуренс.

В некотором смысле, время для ядерного гамбита Лоуренса не могло быть хуже. Американские следователи изучали аварию на Три-Майл-Айленд, частичное расплавление реактора на атомной электростанции в Пенсильвании в 1979 году, и приостановили строительство атомных станций. В итоге миллион жителей Гонконга подписали петицию против строительства атомной станции вблизи Гонконга по соображениям безопасности. Лоуренс отверг эти опасения. «Некоторые люди считают, что атомная электростанция опасна и что ее не следует использовать вблизи городов», — написал он в служебной записке. Он не согласился.

Предлагаемая атомная станция, расположенная вдоль залива Дайя в Китае, сразу за границей с Гонконгом, стала бы крупнейшей иностранной инвестицией в коммунистический Китай и мощным стимулом для того, чтобы Китай продолжал идти по пути модернизации. Затем Тэтчер пригласила Лоуренса в Лондон на государственный ужин в честь преемника Мао, Хуа Гофэна, который впервые посетил Европу.

Китайский лидер, хотя Дэн Сяопин уже маневрировал, чтобы сменить его. Лоуренс нашел Хуа «очень хорошо информированным о том, что происходит в мире» и стремящимся «сохранить и поддержать то процветание, которое мы имеем сейчас, а также расширить и помочь ему расти». На частной встрече с одним из высокопоставленных китайских руководителей в Гуандуне Лоуренсу сказали, что все китайское руководство, том числе Дэн Сяопин, очень хочет, чтобы проект удался. «Это может быть будущее Гонконга, о котором мы говорим», — сказал Лоуренс Тэтчер.

В 1981 году между Китаем и Великобританией начались официальные переговоры о том, что произойдет в 1997 году, когда истечет срок аренды Новых территорий. Маклехоуз, колониальный губернатор Гонконга, считал, что Гонконг нуждается в более сильном представительстве в Лондоне. Он предложил Тэтчер назначить Лоуренса, уже имевшего рыцарское звание, первым членом Палаты лордов Гонконга. Это была палата с ограниченными полномочиями. Но это назначение дало бы Лоуренсу огромный авторитет в глазах жителей Гонконга и китайского правительства, а также платформу для отстаивания интересов Гонконга по мере приближения передачи власти в 1997 году. Лоуренс завоевал расположение Тэтчер, разместив на британских заводах огромные заказы на электрооборудование.

Она согласилась с этой идеей, и в 1981 году королева Елизавета сделала Лоуренса «бароном Кадури из Коулуна в Гонконге и города Вестминстер». В то же время китайское правительство назначило Лоуренса членом «консультативного комитета», который должен был разработать законы, управляющие Гонконгом после 1997 года. Лоуренс стоял на вершине власти и китайского, и британского правительств, когда они вели переговоры о судьбе Гонконга. «Если это в моих интересах, то это в интересах Гонконга, потому что, если Гонконг пойдет не так, я не смогу остаться», — заявил Лоуренс. «Поэтому я работаю на Гонконг, чтобы сохранить условия, которые позволили мне остаться здесь». Гонконгская китайская газета окрестила Лоуренса «королем Коулуна».

* * *

По мере того, как Китай открывался, все больше и больше деталей его шанхайской истории стали появляться вновь.

В 1979 году министр финансов США Майкл Блюменталь ошеломил чиновников, с которыми встречался в Пекине, когда начал говорить с ними по-китайски — на шанхайском диалекте.

«Мы знаем, что вы еврей», — заявил один из чиновников. — «Но это сюрприз».

Блюменталь рассказал, что во время Второй мировой войны он был беженцем в Шанхае. Он учился в школе Кадори, а китайский язык выучил у соседей и на подсобных работах, которыми занимался в подростковом возрасте.

«Я могу сказать больше старых шанхайских слов, чем вы», — сказал Блюменталь своим хозяевам на шанхайском диалекте.

Пекинские чиновники быстро связались с официальными лицами в Шанхае. История шанхайских беженцев и гетто в Хункеве была похоронена коммунистами. Школа Кадори была превращена в фабрику, синагоги — в психиатрические больницы или склады. В квартирах, которые когда-то занимали Рейсманы и другие, поселились китайские семьи. На дверных косяках некоторых из них еще сохранились тени мезуз, которые прибили беженцы, — маленьких декоративных прямоугольных коробочек с молитвой на иврите. Но это был единственный признак того, что произошло сорок лет назад. Блюменталь сказал китайским чиновникам в Пекине, что хочет посетить свой старый дом в Шанхае. Китайцы ответили, что это невозможно. Китайцы не знали, где он находится; даже большинство зданий на Бунде все еще были закрыты для иностранных посетителей. «Я покажу вам, где он находится», — заявил Блюменталь. И вот во время одной из поездок в Шанхай Блюменталь провел группу шанхайских чиновников по Чусан-роуд к дому № 59, по темному коридору и в мрачный двор. Он указал на второй этаж, где находилась двухкомнатная квартира, которую он делил со своим отцом и сестрой с 1943 по 1945 год. «Это был долгий путь отсюда», — сказал он. Выйдя из здания, он повел китайских чиновников к месту, где неподалеку располагался старый кинотеатр. «Я часто ходил в кино, и мечтаю», — сказал он.

Питер Макс, американский иллюстратор, вернулся в Шанхай и сказал, что надеется найти свою китайскую «ама», или служанку, которая, по его словам, впервые научила его рисовать. Майкл Медавой, ныне голливудский менеджер, объявил, что хочет снять фильм о шанхайских беженцах.

Другие беженцы и дети беженцев тоже начали возвращаться, записываясь в жестко структурированные официальные туры по Китаю и уезжая, чтобы навестить свои старые доходные дома в Хонгкью. В рамках «Четырех модернизаций» шанхайские градостроители стремились перестроить город и рассматривали возможность сровнять Хункеу с землей и заменить его небоскребами и новым жильем. Но поскольку беженцев и туристов становилось все больше и больше, и они просили показать им этот район, китайцы осознали ценность его истории и разработали планы по установке исторических указателей на доме Блюменталя и строительству музея еврейских беженцев в старой синагоге Hongkew.

За кулисами Китай также использовал беженцев для создания важных военных связей. В 1979 году, когда Китай открывался миру, он начал двадцатисемидневную пограничную войну с Вьетнамом за спорную границу. Несмотря на гораздо более многочисленную армию, чем у Вьетнама, Китай был отбит и унижен. Китайцы поняли, что им необходимо улучшить свои возможности по уничтожению вьетнамских танков российского производства. На встречах с американским госсекретарем Генри Киссинджером китайцы поднимали вопрос о возможности покупки американского противотанкового оружия. Киссинджер сказал, что это невозможно. Но он указал на то, что другая страна добилась больших успехов в борьбе с советскими танками — Израиль, который неоднократно побеждал арабов и их русские танки в войнах на Ближнем Востоке в 1967 и 1973 годах. По мере того как китайцы заново открывали для себя историю беженцев, они узнали, что Шауль Айзенберг, миллиардер, глава одной из крупнейших израильских компаний и международный торговец оружием, был беженцем в Шанхае. Однажды поздно вечером в феврале 1979 года из аэропорта Бен-Гурион в Тель-Авиве вылетел Boeing 707 без опознавательных знаков в Гуанчжоу, Китай, а затем на военную базу в пригороде Пекина. На его борту находилась делегация израильских оборонных чиновников и производителей во главе с Айзенбергом. После ряда предварительных встреч с китайцами он вернулся в Израиль со списком покупок — ракеты, радары, артиллерийские снаряды и бронетехника. Он часто путешествовал на самолеты израильских ВВС, с которых сняли синие знаки отличия «Звезда Давида», чтобы сохранить секретность их миссий. В течение следующих десятилетий Израиль стал одним из главных поставщиков оружия в Китай, а Китай — крупнейшим торговым партнером Израиля в Азии.

* * *

На своих новых постах в Лондоне и Пекине Лоуренс продолжал отстаивать свое видение того, что Гонконг останется под британским контролем, даже если китайцы официально возьмут на себя суверенитет. Он осторожно хвалил китайских лидеров, демонстрируя свое предпочтение сильным людям, способным обеспечить стабильность, которая будет благоприятна для иностранных инвестиций. «Я думаю, это замечательно, как им удается контролировать страну», — сказал Лоуренс в 1983 году. «Чтобы эта масса людей не раскололась на всевозможные фракции, ее нужно контролировать очень жестко». Гонконг, по его мнению, может быть полезен новому, развивающемуся Китаю. «Китай находится на том этапе своего исторического развития, когда ему нужен Запад рядом», — сказал он китайцам. «Возможно, через 50 лет он в нем не нуждается, но сейчас он в нем нуждается и будет нуждаться еще долгое время». В знак лояльности Лоуренс продолжал инвестировать в Гонконг, даже когда переговоры между Китаем и Великобританией зашли в тупик по поводу будущего Гонконга, а многие компании начали переносить свои штаб-квартиры из Гонконга. Это привело к падению фондового рынка и стоимости гонконгской валюты. Его компания вложила миллиарды в строительство новой электростанции в Гонконге и продолжила переговоры о строительстве атомной станции в Дайя-Бэй. Он регулярно встречался с Ли Пэном, инженером и министром правительства, который вскоре должен был стать премьер-министром Китая, и другими высшими руководителями. Лоуренс, подобно Тайпану, настаивал на том, чтобы Гонконг оставался под британским контролем, даже когда вел переговоры об условиях крупнейших иностранных инвестиций, когда-либо осуществлявшихся в Китае.

Но у Дэн Сяопина были другие идеи, как и у британцев.

Дэн проявлял гибкость в отношении экономических реформ и стремился к тому, чтобы страна вела бизнес с Лоуренсом. Но он был непреклонен в том, что Китай вернет себе Гонконг к 1997 году. Готовясь к решающей встрече с Денгом по поводу будущего Гонконга, Тэтчер получила советы от Лоуренса и других лидеров бизнеса. Но когда Тэтчер встретилась с Денгом в Пекине и предложила идею о сохранении Гонконга под британским управлением, Денг сразу же отверг ее. Он прямо сказал ей, что если Китай захочет, он может захватить Гонконг в тот же день. Покидая переговоры, обычно спокойная Тэтчер споткнулась на лестнице, что, по мнению многих в Гонконге, означало, что она была потрясена и расстроена упрямством Дэнга. Фондовый рынок Гонконга рухнул, а гонконгский доллар, основа экономики города, упал в цене. В конце концов, китайцы навязали план, разработанный ими для Тайваня несколькими годами ранее. Известный как «одна страна, две системы», он сохранял британские правовые и экономические нормы на пятьдесят лет, как того хотел Лоуренс, но ясно давал понять, что Гонконг будет управляться Китаем. Действительно, в то время как британцы регулярно консультировались с Лоуренсом о том, как вести себя с Китаем, китайцы, как иностранца, включили его только в «консультативный» список, который разрабатывал официальный документ, который будет управлять Гонконгом. Фактическим составлением занимались китайские бизнесмены, лояльные Пекину, которых китайцы считали будущим города. По мнению китайцев, Лоуренс был полезным проводником британского бизнеса в Гонконге, и китайцы полагались на него, передавая информацию о проблемах иностранного делового сообщества. Но власть должна была твердо находиться в руках Пекина и китайских политиков, чиновников и бизнесменов, которые будут управлять Гонконгом после 1997 года.

В Лондоне Лоуренс также столкнулся с поражением. Опасаясь притока китайцев из Гонконга после передачи власти в 1997 году, британский парламент принял законопроект, ограничивающий возможность жителей Гонконга иммигрировать в Великобританию. Китайцы, проживающие в Гонконге, традиционно считались британскими подданными, поскольку город был колонией. Однако в 1981 году парламент фактически превратил их в граждан второго сорта, которые в 1997 году станут гражданами Китая. В британские паспорта, которые миллионы жителей Гонконга носили с собой во время путешествий, спереди должны были быть вклеены золотые буквы «Гонконг»; их права на иммиграцию в Великобританию или даже на обращение за помощью в британские посольства за границей были резко ограничены. Этот вопрос был гораздо важнее для китайских жителей Гонконга, чем для таких британцев, как Лоуренс, у которых уже было британское гражданство. Но Лоуренс, чей собственный отец столкнулся с противодействием, когда пытался получить британское гражданство в 1920-х годах, был разгневан этими изменениями.

Облачившись в горностаевую мантию члена палаты лордов, новый «король Коулуна» выступил в парламенте Лондона против новых правил. Они создают «впечатление отверженности; ощущение, что на этом важном этапе нашей истории Британия „отдаляется“ от Гонконга, что мы теряем свою „британскость“». Китайские жители Гонконга «не ищут убежища или права жить и конкурировать с вашим трудоспособным населением», — заявил он Палате лордов. Единственное, что ищут жители Гонконга, — это «уверенность в том, что Великобритания, страна, которой они стали доверять, не подведет их».

Лоуренс перечислил все гонконгские компании, создающие совместные предприятия с Китаем. Он подчеркнул, что сам, строя крупнейшую электростанцию в Гонконге, создал 7000 британских рабочих мест, заказав британское оборудование. «Необходимо проявлять большую осторожность».

Лоуренс предупредил, что в противном случае Гонконг станет «мертвым городом, погребенным на страницах истории».

Несмотря на мольбы Лоуренса, законопроект был принят.

Как и в 1949 году, когда он потерял все в Шанхае, и в 1967 году, когда Гонконг оказался под угрозой Культурной революции, Лоуренс встал перед выбором: остаться или уехать. Он решил остаться и приспособиться. В то время как многие все еще переживали из-за соглашения о передаче Гонконга Китаю, Лоуренс приветствовал высокопоставленного китайского чиновника на своей электростанции в Касл-Пик и поднял китайский флаг. Он отказался от своей давней веры в уникальное значение Гонконга как моста между развитым Западом и развивающимся Китаем. Вместо этого Лоуренс поддержал зарождающееся самосознание Китая в речи, которая могла быть написана в Пекине: «Европа достигла плато.

Соединенные Штаты и Россия противостоят друг другу с помощью баллистических ракет дальнего радиуса действия». Китай же, напротив, «предлагает новое поле для развития, становящуюся мировую державу». Гонконг можно рассматривать как «дитя Китая, сын, отправленный в западную школу для получения иностранного образования». Теперь, по его словам, «этот сын возвращается к своим родителям с знаниями, полученными в результате западных контактов. Он хороший сын и хочет помочь своему отцу, а его отец обладает тем пониманием, которое необходимо для преодоления культурного разрыва, существующего между двумя цивилизациями».

Лоуренс считал, что следует разумной бизнес-стратегии, ничем не отличаясь от многих других иностранцев, которые льстили Китаю в надежде получить часть китайского бизнеса. Когда Лоуренс вернулся в Шанхай в 1978 году после тридцатилетнего перерыва, экономика и благосостояние Китая сильно отставали от Гонконга и Запада. Теперь он набирал обороты. Вскоре по размеру экономики он превзойдет Великобританию и займет второе место после США. Для китайцев смена тона Лоуренса означала то, чего они давно добивались: чтобы к ним относились как к равным, отбросив более чем столетний колониализм и унижения, которые заразили отношения между Китаем и миром. После выступления Лоуренс вернулся в свой кабинет, где на кожаном стуле за огромным овальным письменным столом он держал потрепанную коричнево-белую куклу Шалтая-Болтая. Она была оставлена на его сыном несколько лет назад. По его словам, он держал ее рядом, «чтобы она напоминала мне о том, что Шалтай-Болтай сильно упал».

Через месяц после выступления Лоуренс был приглашен в Пекин на встречу с Дэн Сяопином. Это был лишь второй случай, когда Дэн согласился встретиться с иностранным бизнесменом.

Оба мужчины шутили о своем возрасте. «Между нами более 160 лет мудрости», — сказал Лоуренс. «Жители Гонконга должны прислушаться к нам». Денг подошел к сыну Лоуренса, Майклу, сорока четырех лет от роду, следующему в династии Кадури, и энергично пожал ему руку.

В официальной части встречи Дэн высоко оценил миллиардные инвестиции Лоуренса в атомную электростанцию. «У вас хватило смелости приехать и инвестировать в Китай, взять на себя риск, когда другие инвесторы боялись и сомневались», — сказал Лоуренсу китайский лидер. «Это дружеский поступок. Мы ценим это».

Лоуренс отреагировал с энтузиазмом. «Мне очень приятно сделать что-то для Китая», — сказал он. «Я надеюсь, что наше сотрудничество будет продолжаться по проложенному пути».

Денг повернулся к сидящим рядом с ним помощникам. «Когда я встретил лорда Кадори, это было похоже на встречу со старым другом, хотя мы никогда раньше не встречались».

«Проект Daya Bay, — сказал Денг, — „это удивительная вещь“. Это будет экономической связью между материком и Гонконгом, будет способствовать стабильности и процветанию Гонконга и придаст уверенности жителям Гонконга».

Денг сделал паузу и наклонился к Лоуренсу. «Когда завод будет введен в эксплуатацию?»

«Первый блок планируется ввести в эксплуатацию в октябре 1992 года, — ответил Лоуренс, — а второй — в июле 1993 года».

«Сколько тебе лет?» — спросил Денг у Лоуренса. «Мне восемьдесят шесть», — ответил Лоуренс.

«Мне восемьдесят», — сказал Денг. «Вы на шесть лет старше меня». Денг произвел быстрый подсчет. «К моменту ввода в эксплуатацию „Дайя-Бэй“ вам будет девяносто три, а мне — восемьдесят восемь. Надеюсь, тогда мы вместе устроим праздничную вечеринку».

Лоренс сиял: «Конечно!»

И все же, несмотря на богатство и статус Лоуренса, толчки подъема и возрождения Китая начали его беспокоить. К 1989 году постмаоистские реформы Дэн Сяопина застопорились. Они привели к высокой безработице, высокой инфляции, заметному неравенству и требованию политических перемен. Студенты университетов начали протестовать, и сотни тысяч людей собрались на площади Тяньаньмэнь, к ним присоединились простые граждане, призывавшие покончить с коррупцией и насаждать больше демократии. Коммунистическое руководство было парализовано.

Лоуренс научился не недооценивать коммунистов и их решимость, и его реакция на бойню на Тяньаньмэнь в 1989 году и ее последствия продемонстрировала как его политическую смекалку, так и моральный компромисс — дилемму, с которой все больше и больше западных компаний будут сталкиваться по мере роста могущества Китая и сохранения жесткого контроля над его народом. Лоуренс встретился с Пань Гуаном, влиятельным ученым, имевшим тесные связи с китайским правительством, и прямо спросил его: «Если я буду инвестировать, а на улицах появятся студенты, сможет ли правительство сохранить контроль?». Пань заверил его, что правительство сохранит контроль.

Когда Дэн приказал войскам войти на площадь Тяньаньмэнь, чтобы подавить восстание, и ввел военное положение, сотни тысяч гонконгцев вышли на марш протеста против подавления. В то время как западные правительства и многие компании критиковали репрессии и прекращали торговлю и инвестиции, Лоуренс хранил нехарактерное для него молчание. Ли Пэн, китайский премьер-министр, который поощрял репрессии и которого называли «пекинским мясником», был ключевым союзником в утверждении ядерного проекта Daya Bay. Работы на станции продолжались. Когда Лоуренс наконец высказался, он защищал Дэнга и китайское руководство. «Слишком много демократии — не самое лучшее для этого региона мира», — сказал он. «Должен быть контроль». Когда последний британский губернатор Гонконга Кристофер Паттен попытался провести в Гонконге политическую реформу, в результате которой в колонии установилась бы более демократическая система, прежде чем китайцы официально захватили власть в 1997 году, Лоуренс раскритиковал его: «В большой стране у вас должен быть сильный лидер. Один человек, один голос или демократия западного образца не сработают. Нельзя управлять страной или бизнесом, когда каждый говорит: „Это моя идея, а ваша не годится“». Это было именно то, что хотело услышать китайское правительство.

* * *

Изредка Лоуренс просил своего сына Майкла поднять его в вертолет и пролететь над Коулуном и Новыми территориями, над построенными им электростанциями, линиями электропередач, ведущими теперь в Китай, огнями в деревнях и на фермах, льющимися из окон многоквартирных домов и с фабрик, из дома Цангов на острове Лантау, где теперь было электричество, из куриного бизнеса и ресторана Люн Чика, из загонов фермера Фу, с которым подружился его брат, — яркий, сияющий гобелен света.

«Это я сделал», — говорил он, глядя вниз. Время от времени он направлял сына посадить вертолет в деревне, где китайские жители выходили поприветствовать тайпана.

11. Возвращение на Бунд

Портреты Виктора Сассуна и его жены установлены в его отреставрированном номере люкс в отеле Cathay, переименованном в Peace Hotel

Лоуренс так и не вернулся в Китай.

Когда Лоуренсу исполнилось девяносто, он проводил большую часть дней в инвалидном кресле, страдая от сильного артрита. Его руки дрожали, и его походка, когда он ходил, была неустойчивой. Он по-прежнему посещал заседания правления China Light and Power. «Я поддерживаю свой дух, регулярно посещая офис, интересуясь многими изменениями, происходящими в этом регионе мира, и будучи благодарным за многие благословения, которые дал мне Бог», — писал он своему другу. Когда открытие атомной станции «Дайя-Бэй» было отложено на несколько месяцев по техническим причинам, Лоуренс написал Дэн Сяопину: «Хотя я сожалением вынужден сообщить, что сейчас нахожусь в инвалидном кресле из-за артрита, я все же надеюсь увидеть Вас в Дайя-Бэй на открытии атомной электростанции» через шесть месяцев.

Через месяц после этого письма Лоуренс приехал в Боулдер-Лодж на свой обычный воскресный обед с карри в компании жены, Мюриэл, брата, Хораса, и нескольких друзей. Он читал газеты и рассуждал о том, какое будущее ждет Гонконг после 1997 года. В следующий понедельник он посетил заседание совета директоров компании China Light and Power. На следующий день он посетил один из офисов компании, мимоходом пожаловавшись, что ему кажется, что он простудился. В среду, 25 августа 1993 года, в возрасте девяноста четырех лет Лоуренс Кадури умер.

Через два года Гораций тоже скончался. Он болел уже много лет, но когда ему было уже за восемьдесят, он смог посетить встречу в Сан-Франциско некоторых шанхайских беженцев, которых он помог спасти, и выпускников Шанхайской школы кадуристов военного времени. На встрече присутствовало более 1000 беженцев, в том числе Майкл Блюменталь, бывший министр финансов США, Люси Хартвич, берлинская учительница, с которой Гораций познакомился на корабле по пути в Шанхай и которую он нанял на месте для руководства школой. Беженцы, многие из которых не видели друг друга сорок лет, смешались в большом зале отеля, украшенном вывесками магазинов шанхайского гетто. Они носили таблички с именами и детскими фотографиями. На приеме в местной синагоге, основанной шанхайскими беженцами, они посвятили Горацию серию витражей, поблагодарив его за спасение. На службе присутствовал Теодор Александр, берлинский беженец, который работал на Виктора Сассуна, стал раввином в Шанхае и венчался в школе Кадори. Через тридцать пять лет после последней встречи с Горацием он поднялся на кафедру. «Сегодня мы уважаемые граждане — евреи, внесшие ценный вклад в развитие тех стран, в которых мы нашли свой дом», — сказал Александр, глядя на сияющего Горация. «Как нам повезло… что образование, полученное нашим молодым поколением, было таким, чтобы позволить им занять свое место в мире. Они вдохновили всех нас в период отчаяния на подготовку к лучшему будущему». В ковчеге рядом с ним покоилась Тора, которую Александр, будучи подростком, нес с собой из Берлина в Шанхай, а молодым человеком — из Шанхая в Сан-Франциско.

Братья Кадури были похоронены в нескольких футах друг от друга на еврейском кладбище Гонконга. Китайское правительство направило официальные соболезнования в связи со смертью Лоуренса. Правительственная делегация из Пекина приехала почтить память семьи в дом Лоуренса. Китайские чиновники поужинали с сыном Лоуренса, Майклом, и поговорили о важности семьи и воспитания детей с сильными ценностями. Китайцы знали, что Майкл, которому сейчас пятьдесят, и его сестра Рита унаследуют компанию и что Майкл возьмет бразды правления в свои руки. Китайцы хотели и дальше вести дела с династией Кадури.

Майкл и Рита родились незадолго до вторжения японцев в Гонконг и вместе с отцом и матерью были интернированы в Гонконге, а затем в Шанхае. Одним из самых ранних воспоминаний Майкла в дни после освобождения Шанхая американцами было то, как его несли в постель на широких плечах американские солдаты.

Лоуренсу было сорок два года, когда родился Майкл. «Он мог бы быть почти моим дедушкой», — вспоминал позже Майкл. Как и Элли, он сосредоточился на своем бизнесе и оставил заботы о семье жене, Лоуренс оставил воспитание детей Мюриэл, миниатюрной, мягкотелой женщине, которая, тем не менее, была одним из немногих людей, способных влиять на Лоуренса и влиять на него. Ей помогал целый штат слуг. Гораций, который никогда не был женат и не имел детей, стал играть важную роль в их жизни: он водил их на кухню отеля Peninsula, тайком угощал их, а по выходным усаживал в свой автомобиль, чтобы отправиться на Новые Территории и к фермерам, которым он помогал.

Мало кто ожидал от Майкла многого. В детстве у него была репутация плейбоя и богатого дилетанта, которому нравилось водить быстрые автомобили, летать на вертолетах и редко работать после семи вечера. Майкл Кадури «человек многих увлечений…к сожалению, бизнес не входит в их число», — цитирует газета The Wall Street Journal слова одного из друзей в 1977 году.

Газеты предсказывали, что он не станет преемником своего отца. Он вернулся в Гонконг в возрасте двадцати двух лет после учебы в частной школе-интернате в Швейцарии и нескольких финансовых стажировок в Лондоне. Лоуренс ввел его в совет директоров гостиничной компании Кадоури во многом потому, что Майкл и Гораций всегда ладили друг с другом. Майкл также считал China Light and Power, электрическую компанию, которой управлял Лоуренс и которая вносила наибольший вклад в прибыль Кадоури, «скучной». Ему нравилось возиться с деталями обстановки отеля, включая даже расстояние между вешалками в шкафах, и он с удовольствием добавлял новейшие технологии и гаджеты.

Теперь, после смерти Лоуренса, новый глава династии оказался искусным в ведении переговоров и работе с китайскими лидерами. Он оставил повседневное управление делами компании профессиональным менеджерам, но тщательно заботился о растущих отношениях Кадоури с китайским правительством. Майкл присутствовал на открытии атомной станции Daya Bay, а затем добился для Kadoories соглашения о строительстве других электростанций по всему Китаю. Когда выросло новое поколение китайских лидеров, Майкл прилетел в Пекин, чтобы встретиться с ними, очаровывая их тем, как он часто отказывался от подготовленных речей и говорил в неформальной обстановке. Услышав о его склонности к полетам на вертолетах и вождению быстрых автомобилей, лидер китайской коммунистической партии и президент Цзян Цзэминь на одной из встреч поинтересовался, что безопаснее. «И то, и другое безопасно», — дипломатично ответил Майкл. Под его руководством рыночная стоимость акций China Light and Power, крупнейшей инвестиции семьи, выросла в десять раз, а стоимость компании Кадури, владеющая отелем, выросла в три раза. Кадури заняли десятое место среди самых богатых семей Азии с состоянием, превышающим 18 миллиардов долларов.

По мере приближения передачи власти Китаю в 1997 году Майкл расширял свой союз с могущественной семьей Ронг, которая процветала в Шанхае в 1930-х годах и которой Лоуренс помог переехать и расширить бизнес в Гонконге после захвата власти коммунистами. Ронг Ирен, «красный капиталист», оставшийся в Китае, чтобы помочь коммунистам, возглавил новую компанию, China International Trust and Investment Corporation, которая должна была покупать доли в компаниях за рубежом. Ронг отправил сына в Гонконг, где при поддержке китайского правительства и его капитала он открыл новые предприятия и начал скупать доли во многих знаковых гонконгских компаниях в знак приближающегося захвата Гонконга Китаем. Майкл предложил сыну Ронга купить 25 % акций China Light and Power. Это была своего рода страховка, призванная защитить компанию, когда Китай возьмет Гонконг под свой контроль. Когда через несколько лет стало ясно, что китайцы ценят Кадори и хотят продолжать вести с ними бизнес, Майкл выкупил долю обратно.

Майкл жил в Шанхае совсем недолго, когда был маленьким ребенком, но с тех пор как Китай снова открылся и Кадори возобновили там бизнес, он регулярно наведывался туда. Он разыскал своего старого слугу, который заботился о нем, когда он был младенцем. Между ними произошла эмоциональная, полная слез встреча. Майкл встретился с руководителями своей гостиничной компании и сказал им, что хочет вернуться в Шанхай и построить отель. Теперь принадлежащая Кадори компания Peninsula была одним из самых известных брендов роскошных отелей в мире, с новыми отелями в Бангкоке и Маниле и планами по строительству отелей в Беверли-Хиллз, Нью-Йорке, Париже и Лондоне. Компания China Light and Power обеспечила основную часть личного состояния Майкла, но за пределами Гонконга о ней мало кто слышал. Однако большинство людей — особенно среди богатого и хорошо связанного круга, в котором путешествовал Майкл и которых Китай пытался привлечь для инвестиций и туризма, — слышали о полуострове.

Вдоль Бунда в Шанхае есть одно место. Компания хотела заполучить старое здание Гонконгского и Шанхайского банка с его царственными бронзовыми львами на фасаде. Но стало ясно, что китайский банк, которому сейчас принадлежит здание, не намерен продавать его иностранному застройщику. Майкл обратил внимание на другой участок, расположенный дальше по Бунду. Это было старое британское консульство. Маргарет Тэтчер просила об этом еще в 1980-х годах, когда встречалась с Дэн Сяопином, но получила отказ.

Джардин, старый конкурент Кадори, надеялся построить там завод, как и Рокфеллеры в партнерстве с японцами. Майкл, поддерживаемый китайским правительством, нагрянул туда и завладел этим участком. Престиж полуострова был одной из причин, по которой китайское правительство согласилось продать его Майклу. Но Кадури знал и другие факторы: Решения Лоуренса передать Мраморный зал мадам Сунь Ят Сен, никогда не говорить плохо о китайском правительстве даже во время Культурной революции и площади Тяньаньмэнь, а также инвестировать более чем 1 миллиард долларов в Китай, когда многие инвесторы еще не были уверены в том, насколько надежным партнером окажется Китай.

С крыши своего нового отеля Майкл мог смотреть вниз по реке на то место, где Элли впервые причалил в 1880-х годах, будучи молодым человеком. Он мог смотреть вдоль Бунда на отель Kadoories' Palace, где Чан Кай-ши устраивал свадебный прием, а багдадские иммигранты целовали тыльную сторону протянутой руки Элли в поисках благосклонности. Повернувшись в другую сторону, он мог посмотреть на Хонгкью, старое еврейское гетто, где Хорас построил свою школу, и на Садовый мост, по которому прошли сначала японцы, а затем коммунисты, положив конец правлению британцев и Кадури над Шанхаем.

На торжественном открытии нового отеля Peninsula Hotel на Бунде Майкл нанял акробатов, переодетых в посыльных, чтобы они одолели фасад.

Костюмированные китайские барабанщики били в большие барабаны у входа, а китайские и британские кинозвезды, чиновники и несколько членов королевской семьи смешивались в мраморном холле, позировали для фотографий и потягивали шампанское. «Мы гордимся тем, что вернулись домой», — заявил Майкл. Это была вечеринка, которая понравилась бы Виктору Сассуну.

В течение столетия Кадури встречались и консультировали всех китайских лидеров, кроме Мао. Теперь Майкл регулярно встречался с преемниками Дэнга и с Си Цзиньпином, новым могущественным президентом Китая. На встрече с двумя десятками гонконгских бизнес-лидеров Майкл был единственным представителем Запада. Си улучил момент и направил на сайт своего помощника, чтобы тот пожал Майклу руку и передал личное послание: «Ваша семья всегда была другом Китая».

* * *

В 1979 году, когда я впервые посетил Шанхай, Китай только открывался миру. Там не было признания ни Сассунов, ни Кадори. Китай все еще был погряз в коммунизме. Он был холодным, запрограммированным. Но даже тогда в Шанхае была искра: пожилой посыльный в старом отеле Cathay говорил по-французски, молодые люди смело подходили к туристам, чтобы попрактиковаться в английском, пожилые пары вальсировали на рассвете на Бунде. На одной из улиц неподалеку от Бунда на крышках люков все еще были выгравированы английские буквы SMC — Шанхайский муниципальный совет, управление, в котором до начала Второй мировой войны доминировали британцы и которое управляло Международным поселением. Чуть ниже по дороге, в вестибюле офисного здания 1930-х годов, которое, как я узнал позже, построил Виктор Сассун, сорванный китайский плакат заслонял застекленный справочник с перечнем арендаторов европейских офисов за 1949 год, как раз перед приходом коммунистов.

В последующие годы рабочие начали соскабливать краску с куполообразным потолком дома № 12 на Бунде — бывшего здания Гонконгского и Шанхайского банка. Они обнаружили восемь фресок, на которых были изображены исторические горизонты Гонконга, Токио, Лондона, Нью-Йорка, Бангкока, Парижа и Калькутты — городов, с которыми Шанхай начал торговать в девятнадцатом веке. Шанхай заново открывал для себя, что он международный и космополитичный город. Но это была не просто ностальгия. По мере развития китайской экономики коммунисты преодолели свою настороженность по отношению к Шанхаю и влили деньги в восстановление города; они позволили его жителям заняться бизнесом и финансами и превратили Шанхай в деловой центр, который соперничал, а затем превзошел Гонконг, а затем поставил свои амбиции в один ряд с Токио, Нью-Йорком и Лондоном. Сейчас, в XXI веке, Кадори и Сассуны пользуются почетом и славой. Виктор Сассун, который слишком боялся ареста, чтобы вернуться в Шанхай после 1949 года, удостоен портрета в отреставрированном номере, где он планировал деловые сделки, развлекал националистических политиков, флиртовал с Эмили Хан и перехитрил капитана Инузуку. В нескольких кварталах от него Кадури открыли свой новый роскошный отель Peninsula, и две великие семьи снова стали властвовать над рекой. К северу от Бунда, через Садовый мост, находится шанхайский район Хункев, где Сассуны и Кадури приютили и защитили 18 000 еврейских беженцев и который китайцы когда-то планировали снести, был превращен в еврейский Диснейленд, с новым музеем беженцев и реконструированным кафе 1930-х годов. Премьер-министр Израиля Биньямин Нетаньяху попивает кофе в кафе в окружении китайских телекамер.

История в Китае изменчива. Когда я впервые посетил Шанхай, историки могли говорить о «потерянном племени» евреев Кайфенга, которые поселились в Китае тысячу лет назад и сохранили некоторые еврейские традиции, но не о Сассунах и Кадори и их более недавнем и более преобразующем влиянии на Шанхай.

Капитализм в 1979 году все еще был запретной темой. Сорок лет спустя можно было говорить о Викторе Сассуне и Кадури, но не о евреях Кайфенга; китайцы пресекали религию. В шанхайском музее беженцев одна из экспозиций была посвящена Хо Фэн-Шану, который выдал визы семье Эриха Райзмана и тысячам других беженцев, хотя Хо был националистом и выступал против коммунизма. Несколько недель спустя исчезла выставка, восхваляющая японского дипломата Чиунэ Сугихару, который выдал визы, позволившие евреям из Литвы спастись от нацистов. Китай находился в дипломатической вражде с Японией; японские герои были нежелательны.

В новом шанхайском отеле Peninsula Кадори открыли бар на крыше, который они назвали «Бар сэра Элли», откуда открывался вид на Бунд и его башни в стиле ар-деко, те самые, которые встречали путешественников почти 100 лет. Кроме того, через реку открывался захватывающий вид на футуристические башни района Пудун — новый Китай из стали и стекла. Глядя вниз из бара на крыше Sir Elly, можно было почувствовать, что Бунд больше не является напоминанием об отрыве от прошлого, а представляет собой дорогу, связывающую новый Шанхай со старым. Если смотреть с исторической точки зрения, то сегодняшний Шанхай — это то, что можно было ожидать. В 1930-х годах в Шанхае было больше небоскребов, чем в большинстве американских городов, а сегодня на его футуристическом небосклоне расположены три из десяти самых высоких зданий в мире. Два аэропорта связывают Шанхай с миром так же, как раньше пассажирские и грузовые суда поднимались вверх по реке и выгружали пассажиров и грузы перед Cathay. Сассуны и Кадори стали первыми шанхайскими миллиардерами. Теперь в Шанхае насчитывалось более ста тысяч миллионеров и более тридцати миллиардеров — все они были китайцами. В 1930-е годы Лоуренс Кадури называл Шанхай «Парижем Востока». Теперь его предпочитают сравнивать с Нью-Йорком и Лондоном.

Космополитичный, изысканный Шанхай вернулся. Когда жена Лоуренса Кадори, Мюриэл, вернулась в Шанхай после смерти мужа, она жаловалась, что постоянно дезориентирована. Все вокруг изменилось. На месте ипподрома появился новый Шанхайский музей. Мраморный зал теперь был зажат эстакадой. Французский клуб, где она любила танцевать в 1930-х годах, стал почти неузнаваем. Она все время пыталась сориентироваться.

На это часто жаловались гости Шанхая, даже те, кто посещал город часто. Шанхай менялся с головокружительной быстротой. Небоскребы и торговые центры уничтожили старые кварталы. Новые магазины и рестораны заполонили главные проспекты. Гости Шанхая удивлялись оживленности города: китайцы толпились в дорогих магазинах, выстраивались в очереди за кофе в Starbucks, спешили на работу и на вечеринки. Это был тот Шанхай, который западные бизнесмены и туристы принимали, а иногда и опасались, Шанхай, в котором кипела энергия, изысканность и уверенность в себе. Некоторые из его бывших жителей ничуть не удивились бы этому новому Шанхаю: Элли Кадури, Гораций Кадури, Лоренс Кадури, конечно же, Виктор Сассун. Они чувствовали бы себя как дома в городе, который они помогли создать.

Что значили для Китая Кадори и Сассуны? Что говорит ли прошлое Шанхая о будущем Китая?

Безусловно, обе семьи были бенефициарами империи и колониализма. Торговля опиумом, ставшая основой состояния Сассунов, разрушила жизни миллионов людей. Состояния Сассунов и Кадури были построены на низких зарплатах и нечестной конкуренции. Они усугубляли неравенство, из-за которого китайцы умирали на улицах Шанхая, в то время как Кадоури танцевали в Мраморном зале, а Виктор Сассун руководил своими экстравагантными вечеринками в отеле Cathay. Они способствовали росту китайской коммунистической партии и ее триумфу. Сассуны и Кадори эксплуатировали Шанхай, но они также зажгли экономический бум, который привлек Ронгов и миллионы других людей, нашедших в этом городе место для реализации своих предпринимательских мечтаний, поскольку Китай превратился из склеротического феодального общества в современное индустриальное. Именно китайцы преобразовали Шанхай и Китай. Сассуны и Кадори помогли зажечь фитиль. В то время, когда большая часть мира, включая Китай, наращивает физическую, политическую и кибернетическую мощь, ограничивающие иммиграцию и свободный поток людей, идей и информации, есть урок в Шанхае. Сассуны во многом были первыми глобалистами. Их опыт предвосхитил проблемы и гнев, которые глобализация принесет в последующие десятилетия. Неравенство в Шанхае стало бедствием, которое радикализировало китайцев, помогло привести к власти коммунистов и разрушило состояние и моральный авторитет обеих семей. Семья Кадури давно и активно занималась благотворительностью. После коммунистической революции Лоуренс и Гораций еще больше осознали важность образования, здравоохранения, жилья и помощи беженцам, даже если их шовинизм и патернализм скрывали для многих прогрессивное влияние того, что они делали.

Сассуны и Кадори были хорошими бизнесменами, но зачастую плохими политиками. Виктор Сассун предвидел возвышение Ганди в Индии, но неверно оценил влияние националистов на Китай. Его виртуозные усилия по сдерживанию японцев и защите 18 000 еврейских беженцев стали высшей точкой его жизни. Однако он никогда не мог проявить такого же сочувствия к китайцам. Кадури были более внимательны к политике и нуждам Китая, начиная с ранней поддержки благотворительности Лорой Кадури и заканчивая созданием Горасом Ассоциации сельскохозяйственной помощи Кадури. Лоуренс и Гораций отказались полностью отказаться от Китая, и их стремление принесло плоды как для их семьи, так и для Шанхая и Гонконга. Однако, когда Китай восстал и потребовал вернуть Гонконг, Лоуренс ухватился за идею сохранения колониального правления над городом в той или иной форме. А когда возрождение Китая стало очевидным, Лоуренс и его сын не стали публично осуждать бойню на Тяньаньмэнь. Они выступали против попыток принести в Гонконг больше демократии. Они предпочли коммерческую выгоду политической свободе и приличиям — дилемма, с которой все чаще сталкиваются многие иностранные компании, от Google до, от Facebook до Apple.

Сассуны и Кадори создали важнейшие нити ДНК Шанхая. Виктор Сассун оставил Шанхаю его самые характерные здания — отели и офисные здания, которые выдержали войну и десятилетия коммунистического забвения, чтобы потом вновь предстать перед нами в качестве символов истории Шанхая и его экономического возрождения. Виктор придал Шанхаю гламур, изюминку и загадочность. Сассуны и Кадори также создали возможности для своих соотечественников-иностранцев, но что еще более важно — для тех, кто приехал в Шанхай в поисках лучшей жизни. Неудивительно, что когда Китай совершил разворот в 1978 году, решив открыть и принять многие капиталистические институты, Китай обратился к Шанхаю для создания новой фондовой биржи (которую Сассуны и Кадури впервые создали в 1890-х годах) и золотой биржи, а также для укомплектования штата многих экономических министерств. Многие из самых креативных и экономически подкованных политических лидеров Китая были выходцами из Шанхая — премьер-министр Чжу Жунцзи, возглавивший Китай во Всемирной торговой организации, и президент Цзян Цзэминь.

С тех пор как Элиас Сассун надел мантию китайского ученого и прогуливался по своему окруженному стеной комплексу, а Лаура Мокатта убеждала иностранцев делать взносы в китайские благотворительные фонды и поддерживать образование для китайских девочек, Кадори и Сассуны демонстрировали привязанность и интерес к Китаю, которых явно не хватает руководителям международных компаний из нефтяных, технологических и промышленных компаний, хлынувших в Китай после 1978 года. Для них Китай — это просто бизнес.

Семьи Кадури и Сассун чувствовали эмоциональную связь с Китаем и культурный долг. Они коллекционировали предметы китайского искусства, собрав одни из самых ценных коллекций в мире. Виктор Сассун разрушал социальные барьеры, приглашая китайцев на свои вечеринки и в свою ложу на ипподроме, и покинул Шанхай только тогда, когда город захватили коммунисты. Хотя Кадори могли жить где угодно, они снова и снова возвращались в Шанхай, а затем и в Гонконг. Они сделали Китай своим домом.

Сассуны и Кадори дали противоположные уроки своей решимости построить семейную династию. Дэвид Сассун, патриарх семьи, держал свою семью вместе, даже когда отправлял их по всему миру, чтобы построить империю Сассунов. Одного за другим он отправлял своих сыновей за границу, перебрасывая их из города в город, давая им возможность сколотить индивидуальное состояние, но при этом не забывая о целях семьи. Как только он умер, центробежные силы лондонского общества, соперничество братьев и сестер и ассимиляция раскололи семью. Сассуны достигли вершин практически во всех профессиях, которые они выбрали, и в каждом городе, где они поселились. Но семья также ссорилась из-за денег и религиозных убеждений и раскололась на фракции. Сассуны так и не смогли восстановить сплоченность и сосредоточенность Дэвида и его восьми сыновей. Элли Кадури, напротив, возможно, видя, что произошло с Сассонами, никогда не позволял своим сыновьям отходить от семейного бизнеса и не позволял им строгого руководства. После смерти жены он заставил Лоуренса и Горация бросить учебу в Лондоне и работать на него в Шанхае. Он готовил их к работе в течение следующих двух десятилетий. Только после смерти Элли Лоуренс и Гораций, которым было за сорок, стали самостоятельными. Они продолжали работать бок о бок. И Лоуренс повторил ту же схему со своим сыном Майклом, передав ему семейный бизнес. Награда: сегодня состояние семьи составляет 11 миллиардов долларов.

Замалчиваемые историей и порой вступающие в конфликт со своими родственниками-мужчинами, женщины из династий Сассун и Кадури сыграли решающую роль в их успехе в бизнесе и в Китае. Лаура Мокатта принесла Элли связи с британской еврейской элитой и понимание того, как меняется Китай. Она открыла для него двери среди китайцев своими благотворительными пожертвованиями на больницы в Китае и школы, где преподавался английский язык и китайские студенты могли получить лучшую работу. Ее решение бежать назад, чтобы спасти китайскую гувернантку от пожара в доме, стало частью легенды о Кадури в Китае. Кто знает, какое влияние могла оказать Элли Кадури на гражданскую войну между коммунистами и националистами, японское вторжение в Китай, кризис беженцев, Вторую мировую войну и приход к власти коммунистов? Флора Сассун была вознаграждена за свою деловую хватку тем, что была свергнута в результате переворота в совете директоров. Рейчел Сассун, самая влиятельная женщина-редактор газеты в Британии, закончила жизнь в одиночестве и была признана сумасшедшей. В 1930-х годах ходили слухи, что Виктор Сассун женится на Эмили Ханн, авантюрной и проницательной писательнице New Yorker. Какое влияние она могла оказать на него?

Китай в XXI веке имел страну, ее лидеров, и люди мечтали об этом с тех пор, как в Китай прибыли британцы и победили их в Опиумных войнах: гордая, сильная в военном отношении страна, которая снова стала мировой державой. Но Шанхай и наследие Кадури и Сассунов освещают продолжающиеся дебаты: соперничество между Шанхаем и Пекином и два разных пути развития Китая. Каждый посетитель Китая чувствует разницу между Шанхаем и Пекином: Шанхай открыт, разнообразен, космополитичен. Он поддерживает инновации. Пекин, хотя и является большим городом, сформирован другой историей. Он более замкнут в себе и националистичен, здесь когда-то жил император, а теперь — коммунистическое руководство. Шанхайские китайцы высмеивают своих соотечественников в Пекине как неискушенных, узколобых и недоверчивых к окружающему миру. Те, кто живет в Пекине, презирают шанхайцев за то, что они заботятся только о деньгах и моде и по-прежнему быть рабами всего иностранного. Поговорите с шанхайцами о деньгах, скажут они, но вы не можете доверять им в вопросах политики. Они все еще слишком любят иностранцев.

По мере роста глобальной мощи и влияния Китая такие различия имеют значение. Они будут определять отношение Китая к миру. Что выберет Китай?

* * *

В нескольких кварталах по Бунду от нового отеля Peninsula племянница Виктора Сассуна Эвелин Кокс сидела в туристическом автобусе, который ехал по улицам Шанхая. Она не хотела, чтобы другие туристы знали, кто она такая. Предупреждение ее дяди Виктора, данное ей несколько десятилетий назад, до сих пор не давало ей покоя: «Пообещай мне, что никогда не поедешь в Китай», — сказал он. Он и сам не вернулся после прихода к власти коммунистов, опасаясь, что его могут арестовать по какому-нибудь сфабрикованному обвинению, задержать, как его двоюродного брата Лучана Овадию, которого коммунисты держали в стране более двух лет, требуя все больше и больше денег на оплату труда китайских рабочих Виктора и ремонт экспроприированных зданий.

В 2007 году для реставрации и управления старым отелем Cathay Hotel была нанята иностранная компания, потратившая миллионы на то, чтобы вернуть ему былую роскошь в новом бурно развивающемся Шанхае. Новые управляющие попросили Кокса подробно рассказать о любимых рецептах Виктора из отеля Cathay, которые он записывал в своих объемных дневниках: стейк «Диана», курица в дьяволе, острая курица с горчицей Колмана. Какие остатки пищи он просил кухню Cathay превратить в супы или тушеное мясо?

Теперь Эвелин Кокс, которая провела последние годы жизни Виктора, часто навещая его и путешествуя с ним в Даллас, Лондон и Нью-Йорк, была приглашена в Шанхай, чтобы увидеть отреставрированный отель. В кафе, переименованном в Sir Victor's Café, подавали блюда по его старым рецептам. В небольшом музее, расположенном в вестибюле, можно увидеть фотографии Виктора, меню и столовое серебро 1930-х годов. Китайские туристы толпились на улицах возле отеля, позируя для селфи на фоне фасада. С наступлением вечера здание в стиле арт-деко засверкало, купаясь в свете прожекторов. «Вот что оставили нам западники», — сказал таксист, проезжая мимо. «Разве это не прекрасно?»

Кокс привезла с собой портреты маслом Виктора и его покойной жены Барнси — Виктор выглядит солидно и по-государственному, в отличие от прежних фотографий, на которых он изображен моложавым, бесшабашным бонвиваном с блеском в глазах, который всегда был готов к следующей сделке, следующей вечеринке, следующему повороту в китайской политике. Во время церемонии, на которой присутствовали китайские чиновники и которую показывало китайское телевидение, отель установил портреты в отремонтированном номере Виктора, который гости теперь могли забронировать за 1100 долларов за ночь. Китайцы наконец-то приняли Виктора за те положительные моменты, которые он сделал для Шанхая, подумал Кокс, и больше не карикатурно изображают его как «ужасного богача, который жил за счет бедных людей». Виктор тоже вернулся домой.

Диаспора Сассунов, распространившаяся после смерти Дэвида Сассуна в 1864 году, расселила членов семьи по всему миру, в Лондоне, Иерусалиме, Вашингтоне, округ Колумбия, Нью-Йорке, и в самых разных профессиях — от банковского дела до государственного управления, от искусства до раввинского учения. (Вопреки мнению многих, в парикмахерские они не попали: Видал Сассун не был их родственником). Семейное состояние уменьшалось и рассеивалось. Большая часть богатства Виктора, сделавшего его одним из богатейших людей мира в 1930-х годах, была связана с отелем Cathay и десятками других зданий, принадлежавших ему в Шанхае, которые были захвачены коммунистами. На протяжении многих лет члены семьи периодически пытались добиться от китайского правительства компенсации. Они всегда получали отказ. Кадори, напротив, бежали из Шанхая в Гонконг, остались приверженцами китайского подъема и пожинают плоды. Для Сассунов Шанхай погрузился в ностальгию семейных преданий и воспоминаний. Хью Сассун, лондонский банкир и потомок грозной Флоры Сассун, в свое время проходил собеседование для проверки анкетных данных перед заключением сделки. В ходе рутинного допроса его спросили, занимался ли он когда-нибудь отмыванием денег. Он усмехнулся. «Моя семья раньше занималась торговлей наркотиками», — сказал он.

Один из Сассунов, сохранивший семейную связь с Шанхаем Джеймс Сассун, сын Хью, часто ездил в Китай по делам и стал главой ведущей британской бизнес-группы, выступавшей за торговлю с Китаем. В 2013 году он стал топ-менеджером Jardine, Matheson, той самой компании, с которой его семья сражалась и которую перехитрила в 1870-х годах в торговле опиумом.

В 2002 году Джеймс Сассун был назначен высокопоставленным чиновником британского казначейства. Он был направлен в Пекин для участия в экономических переговорах, а на сайте встретился с министром финансов Китая Лу Цзивэем. Как это часто случается в таких поездках, имя Сассуна и его история сопровождали его.

«Имя вашей семьи очень хорошо известно в Китае», — начал министр финансов.

Джеймс Сассун признал это, и они немного поговорили об истории его семьи и обширных владениях Виктора. Затем Сассун добавил: «Жаль, что Китай не проводит политику, которую приняли многие страны Восточной Европы, разрешив бывшим владельцам возвращаться и возвращать свою собственность. Если бы Китай так поступил, нашей семье было бы гораздо лучше».

Лу посмотрела на него и улыбнулась. Он перешел на английский и наклонился вперед. «Давайте оставим прошлое в прошлом».

Table of Contents

Джонатан Кауфман ПОСЛЕДНИЕ КОРОЛИ ШАНХАЯ Соперничающие еврейские династии, которые помогли создать современный Китай

Персонажи

Карта

Введение

Часть 1. Шанхай зовет

1. Патриарх

2. Империя сыновей и опиума

3. Лаура и Элли

Часть 2. Короли Шанхая

4. Шанхайский восход

5. Импресарио

6. «Значит, я хожу по натянутому канату»

7. Война

8. «Я отказался от Индии, а Китай отказался от меня»

Часть 3. Изгнание и возвращение

9. Расплата

10. Последний тайпан

11. Возвращение на Бунд