"Императорское дело" / Повесть о Шаньян"

Автор: МэйЮ Чже

Евгения Борисовна (В тени Груши)

Том 1.

Глава 1. Цветущая пора

Тринадцатого августа этого года мне исполнилось пятнадцать лет — возраст, когда полагается совершить обряд цзи-цзи, посвящения во взрослую жизнь.

Мой обряд проходил под покровительством старшей принцессы Цзиньминь, а главной распорядительницей была сама императрица.

Жены высокопоставленных чиновников и знатные дамы столицы, приехавшие на церемонию, заполнили родовой храм — их украшенные драгоценностями экипажи выстроились в ряд на целый ли.

В восточном покое, где курились благовония, я омыла тело в ароматной воде с орхидеями.

Когда настал благоприятный час и смолкли церемониальные мелодии, зазвучал протяжный голос распорядителя:

— Принцесса Шанъян приступает к обряду цзи-цзи!

В расшитых одеждах, с туфельками, украшенными узорами, и с волосами, уложенными в двойные пучки, я под руководством церемониймейстера медленно прошла по длинной ковровой дорожке и поднялась в пышный зал. Там я увидела нарядно одетую жену наследника престола, занявшую место у западной лестницы. Я опустилась на колени перед родителями, восседавшими на почётном месте, и перед императрицей, занявшей место главной распорядительницы, а затем поднялась, повернулась на юг и, склонившись в глубоком поклоне, поблагодарила гостей. После этого я подошла к церемониальному коврику и села в положенной позе.

Подняв глаза, я встретилась взглядом с невозмутимо-величественной женой наследника и едва заметно улыбнулась.

Её взгляд был спокоен, как вода, а движения безупречно точны. Своими руками она расплела мои двойные пучки, взяла с подноса нефритовый гребень и принялась расчёсывать мои волосы.

Закончив, жена наследника отошла в сторону, а главная распорядительница омыла руки. Императрица и старшая принцесса вместе спустились по нефритовым ступеням.

Затаив дыхание и опустив глаза, я увидела перед собой расшитые золотом жёлтые одеяния с фениксами и дворцовые туфли с вышитыми птицами.

Императрица остановилась передо мной и торжественно произнесла:

— В сей благоприятный день ты впервые облачаешься во взрослые одежды. Оставь детские забавы и следуй добродетели.

Она села на церемониальный коврик, взяла у старшей принцессы нефритовый гребень, собрала мои волосы в высокий пучек и закрепила его золотой шпилькой с узором из пионов.

Я медленно подняла лицо и увидела, что смотрящая на меня императрица — моя родная тётка — улыбается, а в её глазах светится тёплая весенняя нежность.

Старшая принцесса Цзиньминь, моя мать, стояла рядом. Украшенная фениксом налобная подвеска дрожала у неё на лбу, а глаза блестели от слёз.

После первого облачения в шпильку последовало переодевание в простую блузу и юбку.

Я опустилась на колени, поклонилась родителям, поблагодарила гостей и села лицом на восток.

Тётка снова спустилась по ступеням, взяла у матери шпильку с узором из лотоса и жемчужными подвесками, украсила ею мои волосы и произнесла благопожелание.

Затем я облачилась в глухое платье со скрещенными полами и снова поклонилась.

Собравшись с мыслями и выпрямив спину, я приготовилась к третьему облачению — в парадные одежды с вышитыми золотыми фениксами и широкими рукавами. После очередного благопожелания я снова поклонилась.

Многослойные церемониальные одеяния, высокий головной убор, колышущиеся подвески, широкие и длинные юбки, ниспадающие складками, — всё это было так непохоже на лёгкие наряды прежних дней. Я чувствовала, как с каждым движением на меня давит невидимая тяжесть, заставляя держать осанку и собранность, чтобы выдержать это бремя и торжественность.

Три облачения, три поклона — и обряд цзи-цзи завершён.

Старшие родственники сидели на почётных местах, а за ними, высоко на стене, висели портреты предков рода Ван. Каждое лицо, каждый взгляд с этих портретов излучали славу и благородство нашего рода. В них застыли невысказанные радости и печали, сквозь века простирая надо мной свою тень.

Распорядитель протяжно зачитал слова, которые должна услышать каждая девушка во время обряда цзи-цзи:

— Почитай родителей, будь милосердна к младшим. Сохраняй кротость, скромность и благородство. Не будь надменна, не лги и не обманывай. Следуй древним заветам и храни их в сердце.

Эхо этих слов прокатилось по залу и отозвалось в моём сердце.

— Я, недостойная, осмелюсь не принять эти наставления?

Затаив дыхание, я опустилась на колени, подняла ладони на уровень бровей и склонилась в глубоком поклоне.

Я поклонилась в знак благодарности предкам за их милость, императрице — за проведение обряда, родителям и старшему брату.

Церемония завершилась, и я поднялась.

Медленно повернувшись, я увидела вокруг себя лишь торжественную тишину и безмолвное великолепие просторного зала.

Под ногами сверкали нефритовые плиты, отражая смутную тень — высокую причёску, широкие рукава, струящиеся, как облака. Этот силуэт казался таким чужим, что у меня закружилась голова.

Императрица, старшая принцесса, жена наследника — все по очереди поздравляли меня. Затем подошли отец, старший брат и гости.

Я отвечала на каждое поздравление, снова и снова склоняя голову и вновь поднимая лицо, встречая взгляды собравшихся. Я стояла одна в центре этого сияющего великолепия.

Детские пучки исчезли, а под головным убором, шпильками и взрослыми одеждами теперь скрывалась я — собравшая в себе все краски этого мира.

Родители и брат впервые стояли позади, и больше никто не заслонял меня, не пытался больше защитить меня в своих объятьях.

Нефритовые ступени перед залом казались бесконечными, словно уводя меня в жизнь, протяжённость которой я не смела даже представить. А люди на другом конце были так далеки...

Я знала, что с этого момента детские годы остались в прошлом.

____________

На следующее утро тётушка Сюй разбудила меня рано, когда ещё не рассвело, и сразу принялась одевать, причёсывать и накладывать макияж.

Сегодня я впервые в жизни шла приветствовать родителей как взрослая женщина.

Когда я была готова, тётушка Сюй накинула на меня нефритовый палантин с узором из переплетённых ветвей, улыбнулась и отошла в сторону, чтобы я могла взглянуть на себя в зеркало.

В отражении я увидела девушку с высокой прической, украшенной подвесками, в белоснежной юбке и блузе цвета закатных облаков, с тонким поясом и перевязью... Я засмеялась, крутанулась перед зеркалом, и развевающиеся ленты разнесли вокруг тонкий аромат.

— Чем сегодня пахнет? — удивилась я, почуяв незнакомый запах.

Тётушка Сюй рассмеялась:

— Взгляните на ваши туфельки, принцесса.

На моих «пыльных» туфлях были вырезаны тонкие цветы, а в подошвы засыпан розовый порошок, который сквозь ажурные лепестки оставлял на полу душистые следы.

— Какая прелесть! — воскликнула я, внезапно распалившись игривым настроением. Подхватив подол платья, я принялась вытаптывать на полу бледно-розовые следы, словно рассыпая под ногами цветы, и легкой поступью устремилась по галерее. Тетушка Сюй и служанки поспешно бросились следом, взывая:

— Госпожа, не торопитесь!

Но я сделала вид, что не слышу, и оставила их позади.

___________________

Дождь только что прекратился, и в утреннем ветерке за галереей осыпались цветы османтуса, рассыпаясь душистыми золотистыми искорками.

Едва я свернула в восточный коридор, как прямо перед собой увидела брата — в лакированной шапочке, белых одеждах с широкими рукавами, с изящным хвостом из носорожьего рога в руке.

Он замер под сводами, разглядывая меня с явным удивлением, тонкие брови высоко взлетели.

— Чья это дочь такая прелестная? Куда красивее нашей дикарки!

Я гордо вскинула голову, передразнивая его выражение:

— А это что за ветреник явился? Мастер строить из себя учтивого господина!

— Ах, как ты прекрасна, даже когда сердишься! — он лишь пуще разыгрался, черные глаза сверкали насмешливым блеском, — как в стихах: «Улыбка — озаренье, взор — очарованье». Не иначе, это дочь циского хоу, жена вэйского хоу, сестра наследника престола…

Я выхватила у него хвост и замахнулась, оборвав его шутовские речи.

Брат со смехом отпрыгнул, но не унимался:

— Вэйский хоу, вэйский хоу… Где же моя маленька Ау, вэйский хоу?

Я закусила губу — уши мгновенно вспыхнули, щеки пылали.

— Какой еще вэйский хоу? Да и ты не наследник! — обогнув цветущее дерево, я швырнула ему хвост. — Несешь всякий вздор!

— Пусть не наследник, но близок к тому! Разве ты не сестра наследника? Разве ЦзыДань…

Услышав это имя, сердце мое екнуло, и я поспешно перебила его:

— Если отец услышит это, он тебе уши оторвет! Почему ты берешься за такие сравнения? Лучше бы кого-то другого упомянул!

Брат опешил, вспомнив, что воспетая в «Великой» красавица Чжуан Цзян действительно была несчастлива, и поспешно прикрыл рот:

— Виноват, виноват!

Но негодник, хоть и изображал раскаяние, тут же с ухмылкой подступил ко мне и заговорил иначе:

— Вчера я погадал тебе. По знакам вышло, что в этом году нашу АУ ждет встреча с суженым.

Я тут же запустила пальцы ему под мышку — брат не выносил щекотки и, визжа, бросился прочь, а я с хохотом погналась за ним.

Служанки, привыкшие к нашим шалостям, лишь прикрывали рукавами улыбки, не пытаясь вмешаться.

Тетушка Сюй с укором остановила меня:

— Госпожа, перестаньте! Канцлер уже вернулся.

Брат воспользовался моментом, чтобы улизнуть, его смех растворился в шелесте опадающих лепестков.

Я сердито дернула рукавом:

— Тетушка, вы всегда на его стороне! Совсем меня не жалеете!

Она прикрыла рот рукавом, изящно склонив голову, и шепнула:

— После цзи-цзи пора подумывать о замужестве. К концу года странник вернется… Недаром звезда любви зажглась…

Служанки захихикали.

Лишь ЦзиньЭр, с детства преданная мне, стояла тихо, не смеясь.

Готовая сгореть от стыда, я топнула ногой:

— ЦзиньЭр, пойдем! Оставим их!

И, резко развернувшись, чтобы скрыть пылающие щеки, я быстрым шагом направилась к покоям матери, но смех так и звенел у меня за спиной.

— Госпожа, осторожнее.

ЦзиньЭр догнала меня и поддержала на ступенях.

Я отстранила ее руку, досада еще не улеглась, но тут ветер донес с галереи душистый дождь из золотистых цветов.

В этом году османтус зацвел рано — и вот уже осыпается.

Сердце вдруг сжалось: раз османтус отцвел, значит, осень в разгаре, и конец года не за горами.

Конец года… Неужели он правда вернется?

Хотя мать и говорила, что император намерен вызвать его назад до срока, тетушка же утверждала, что траур по матери не окончен — три года еще не прошли, а наследник должен быть примером для всей Поднебесной. Тетушка Сюй слышала только слова матери, но не ведала, что говорила тетка.

Я-то понимала, сколько в дворцовых стенах скрыто невольных условностей, но они все еще считали меня несмышленой.

Я задумчиво взглянула вдаль, на смутные очертания неба, и вздохнула. Императорская усыпальница далеко, за горами… Наверное, там уже по-осеннему холодно.

Тоска сжала сердце. Какой там суженый… Мой суженый в усыпальнице, у могилы матери. Три года траура не прошли — как он может вернуться, чтобы взять меня в жены?

Три года… Как же долго это будет длиться.

ЦзиньЭр, стоявшая рядом, тихо промолвила:

— Госпожа все же дождется возвращения его высочества.

Глава 2. Ветреный нрав.

Я родилась в семье Ван из Ланья.

Моя мать — старшая сестра нынешнего императора, принцесса Цзиньминь, любимица вдовствующей императрицы.

Моя тетя взошла на престол как императрица, став пятой правительницей из рода Ван, продолжив традицию, по которой наш род именуют «семьей императриц».

Меня зовут Ван Сюань, и я ношу титул княжны Шанъян.

Но от вдовствующей императрицы до жены наследника престола — все зовут меня только по детскому имени, А-У.

В детстве я и сама путалась, какой дом мой — дворец или резиденция канцлера.

С тех пор как я себя помню, большую часть детства я провела во дворце. До сих пор во дворце Фенчи есть мои покои, и в любое время я могу туда войти, резвиться в императорском саду, учиться и играть вместе с принцами.

У нынешнего императора нет дочерей, только три сына, а единственная дочь вдовствующей императрицы — моя мать.

Тетя как-то в шутку сказала:

— Старшая принцесса — самый прекрасный цветок империи, а маленькая принцесса — словно чистейшая росинка на его лепестках.

С рождения меня взяла к себе вдовствующая императрица и растила при дворе, окружив безграничной любовью вместе с матерью и тетей.

Император и тетя очень хотели, чтобы у них родилась принцесса, но у тети был только один сын — Цзылун. А император любил меня, кажется, даже больше наследника престола. У него были черные усы и мягкие белые руки, он сажал меня к себе на колени и кормил свежими мандаринами, позволяя мне прикоснуться к его драгоценной мантии, чтобы вытереть губы. Когда он просматривал доклады, я засыпала рядом, пока тетя не заберет меня и не отнесет обратно в Фэнчи, где я уютно устроюсь на царственном ложе.

Мне нравилась это ложе — глубокое и мягкое, можно было зарыться так, что никто не найдет.

Когда мать с братом приходили забрать меня домой, я отказывалась уходить, говоря, что дома нет такого ложе.

Брат, тогда еще юный проказник, насмешливо заметил:

— А-У, как тебе не стыдно! Только императрица спит на царственном ложе. Или ты хочешь выйти замуж за наследника?

Мать и тетя рассмеялись.

— Она слишком громко плачет, я не хочу на ней жениться, — хихикнул наследник Цзылун и потянулся, чтобы дернуть меня за волосы, но я отмахнулась.

Мне тогда было всего семь, и я не понимала толком, что такое замужество. Мне просто не нравилось, что Цзылун вечно меня задирает, и я сердито заявила:

— Я не хочу быть императрицей!

Тетя ласково провела рукой по моей щеке и со вздохом сказала:

— А-У права. Ложе слишком глубоко, на нем не выспишься. Лучше не быть императрицей.

Но через несколько лет тетя передумала и всерьез захотела, чтобы Цзылун дождался моего совершеннолетия и взял меня в жены.

Вдовствующая императрица, император и мать не позволили, и тете пришлось смириться. Император лично выбрал в жены наследнику старшую сестру из рода Се.

Жена наследника Се Ванжу — умна, красива, кротка и благородна. Она старше меня на пять лет, и мы вместе учились играть на цине у тети Се, императорской наложницы.

Императорская наложница Се — непревзойденная мастерица циня. Она мать третьего принца Цзыданя и тетя Ванжу.

Все в их роду обладают длинными изящными руками и теплыми, ясными глазами.

Такие люди мне нравились. А вот тете — нет.

После свадьбы наследник тоже относился к Ванжу прохладно и завел в восточном дворце множество наложниц.

Какой бы добродетельной ни была Ванжу, она все равно оставалась девушкой из рода Се.

Тетя ненавидела наложницу Се, всех из рода Се и особенно сына наложницы — третьего принца ЦзыДаня.

Но я тайно думала, что кроме тети, в мире не найдется человека, который бы не любил ЦзыДаня.

Он был удивительным.

Лучше наследника и второго принца ЦзыЛюя, даже лучше моего брата.

Мы с братом с детства учились во дворце и росли вместе с принцами. Никто из знатных девушек не знала их так хорошо, как я. Благодаря любви вдовствующей императрицы мы в детстве творили что хотели.

И какая бы шалость нам ни взбрела в голову, стоило спрятаться в Ваньшоугун и прижаться к бабушке — и любое наказание отступало. Даже император был бессилен. Она, словно балдахин, укрывала нас от любых невзгод.

Больше всех проказничал мой брат, а больше всех неприятностей доставлял наследник ЦзыЛун. Второй принц, ЦзыЛюй, был болезненным и замкнутым, и наследник часто его задирал. Мне не нравилось, как он издевается, и я заступалась за ЦзыЛюя. И тогда ЦзыДань, никогда ни с кем не споривший, молча вставал на мою защиту, становясь моим щитом.

Этот юноша с благородной осанкой, унаследовавший царственное достоинство, был спокоен и кроток, как его нежная, чувствительная мать. Казалось, он от природы не способен выйти из себя. Что бы ни происходило, он лишь смотрел на тебя ясными глазами, и злиться на него было невозможно.

Для меня ЦзыДань всегда был лучшим.

Но беззаботные годы промчались незаметно.

Время нежного цветения сливы, годы юности — и вот уже маленькие сорванцы выросли.

Не помню, когда именно, но стоило моему брату или принцам появиться, как служанки и придворные дамы тут же начинали поглядывать в их сторону.

Особенно за братом — женщины то и дело прятались за колоннами и занавесями, украдкой следя за ним.

На пирах и весенних прогулках знатные девушки, гордые и утонченные, старались привлечь его внимание, мечтая хотя бы о взгляде или улыбке.

Но в действительности весь мир знал: если среди столичных красавцев мой брат занимал второе место, то первое, превосходя его в изяществе, безусловно принадлежало третьему принцу ЦзыДаню.

ЦзыДань, будучи императорским сыном, обладал благородной осанкой, необыкновенным талантом и красотой, но в отличие от моего брата никогда не задерживал взгляда на девичьих взорах — его глаза находили только меня.

Что бы я ни говорила — он слушал с улыбкой. Куда бы я ни направлялась — он сопровождал меня.

Даже император в шутку называл его «безумцем».

На одном из императорских пиров мы с ЦзыДанем вместе подносили чашу с поздравлениями. Император, слегка захмелев, потер глаза и уронил золотой кубок, рассмеявшись:

— Любимая, взгляни! Небожители спустились с небес, чтобы поздравить меня!

Наложница Се мягко улыбнулась, глядя на нас.

А вот глаза тети стали холодными, как лед.

После пира она строго напомнила мне, что с возрастом следует соблюдать приличия между мужчиной и женщиной, и запретила общаться с принцами.

Но я, привыкшая к бабушкиной снисходительности, лишь отмахнулась и тайком продолжала ходить к наложнице Се — учиться музыке и наблюдать, как ЦзыДань рисует.

_________

Шестой год эры Яньчан. Середина осени.

Скончалась вдовствующая императрица Сяому.

Впервые в жизни я столкнулась со смертью. Как мать ни уговаривала меня сквозь слезы — я отказывалась верить.

После траура я по-прежнему приходила в Ваньшоугун, брала на руки бабушкину любимую кошку и сидела в зале одна, ожидая, что вот-вот из внутренних покоев появится бабушка и ласково позовет: «А-У, малышка моя…»

Служанки пытались увести меня, но я в гневе прогоняла их. Никому не позволяла войти — боялась, что шум спугнет бабушкину душу, и она не вернется.

Я сидела под бабушкиной глицинией, безучастно наблюдая, как осенний ветер срывает увядшие листья.

Так вот как хрупка жизнь — в мгновение ока исчезает перед глазами.

Легкий осенний холод проникал сквозь тонкие рукава, забираясь под одежду. Я чувствовала лишь ледяное одиночество, от которого немели кончики пальцев.

И вдруг — тепло. Кто-то сзади мягко обнял меня, даже не дав заметить своего приближения.

Знакомые руки обвили мои плечи, прижали к груди — и весь мир наполнился легким ароматом магнолии с его одежды.

Я замерла, не смея пошевелиться, ощущая, как бешено стучит сердце, а тело стало ватным и бессильным.

— Бабушки больше нет… но я здесь, — прошептал он мне на ухо, и голос его звучал печально и нежно.

— ЦзыДань!

Я обернулась и бросилась в его объятия, больше не в силах сдерживать слезы.

Он приподнял мой подбородок, глядя в глаза — и в его взгляде было что-то новое, чего я раньше не видела. А его близкий, непривычно мужской запах смутил меня — я не понимала, что чувствую: растерянность, тревогу… или сладостное волнение.

— Когда ты плачешь, мне больно, — он прижал мою ладонь к своей груди. — Я хочу видеть А-У улыбающейся.

Я молчала, словно тая в его взгляде. От мочек ушей до щек разливалось жгучее тепло.

С ветки сорвался лист, упав мне на висок.

ЦзыДань осторожно смахнул его, пальцы скользнули по моей брови — и странная дрожь пробежала по коже.

— Не хмурься. Ты так прекрасна, когда улыбаешься, — на его скулах тоже выступил румянец, и он тихо прижался щекой к моим волосам.

Впервые Цзыдань назвал меня прекрасной.

Он видел, как я росла, говорил, что я послушная, глупая, озорная — но никогда не говорил, что красивая.

Он, как и брат, бессчетно много раз держал меня за руку, трогал мои волосы — но никогда не обнимал так.

Его объятия были такими теплыми и уютными, что я не хотела их покидать.

Тогда он сказал мне, что рождение, старость, болезнь и смерть предопределены — и неважно, богат ты или беден, жизнь и смерть равноценны.

Произнося это, он выглядел задумчивым и печальным, но в то же время — бесконечно сострадательным.

Мое сердце смягчилось, словно омытое родниковой водой, и страх потери постепенно утих.

С тех пор я перестала бояться смерти.

Я недолго горевала о бабушке.

Тогда я была еще ребенком — любая боль быстро забывалась. А в душе уже тайно росло новое чувство. У меня появилась первая настоящая тайна — мне казалось, что никто ничего не замечает.

_______

Вскоре мой брат, достигнув совершеннолетия, поступил на службу. Отец отправил его к дяде — перенимать опыт.

Дядя по императорскому указу направлялся в Хуайчжоу регулировать речные потоки и взял брата с собой.

После его отъезда казалось, что во всем дворце, да и за его пределами, остались только мы с ЦзыДанем.

Теплая весна. Холодная луна. Ивовые ветви зеленеют над дворцовыми стенами.

Юная девушка в легком весеннем наряде окликает прекрасного юношу:

— ЦзыДань, я хочу посмотреть, как ты рисуешь!

— ЦзыДань, давай покатаемся верхом в императорском парке?

— ЦзыДань, давай сыграем еще одну партию!

— ЦзыДань, я выучила новую мелодию — послушай!

ЦзыДань, ЦзыДань, ЦзыДань…

Каждый раз он с улыбкой соглашался, исполняя любую мою прихоть.

А когда я совсем уж докучала ему, он с притворной грустью вздыхал:

— Когда же ты, такая непоседа, наконец повзрослеешь и выйдешь замуж?

Я вспыхивала, словно кошка, которой наступили на хвост, и бросала через плечо:

— Какое тебе дело, за кого я выйду!

А за спиной слышался тихий смех Цзыданя — и он еще долго звучал в моем сердце.

Другие девушки боялись покидать родной дом, зная, что после церемонии совершеннолетия начнутся сватовства и предложения. Им предстояло оставить родительский кров, чтобы робко служить свекру со свекровью, угождать мужу и растить детей — жить скучно и однообразно, как Ванжу.

Мысль о том, что придется всю жизнь провести с незнакомым мужчиной, была просто ужасна.

К счастью, у меня был Цзыдань.

_______________

Наследник и второй принц уже обручились. Среди знатных родов лишь девушки из рода Ван подходили Цзыданю по статусу и возрасту.

И наоборот — лишь принцы крови могли сочетаться браком с дочерью главного канцлера и старшей принцессы.

Император и наложница Се одобряли нашу близость, а мать давно догадалась о моих чувствах.

Лишь тетя и отец хранили молчание.

Когда мать намекала отцу, он холодно отмалчивался, ссылаясь на мой юный возраст.

Я росла во дворце и до пяти лет редко видела отца, потому не была с ним близка.

Повзрослев, я поняла, что он тоже любит меня, но между нами всегда стояла стена официальности. Однако, если император издаст указ о браке, никто не посмеет перечить.

Цзыданю уже исполнилось восемнадцать — возраст, подходящий для женитьбы. Если бы не мое несовершеннолетие, наложница Се давно бы попросила императорского указа.

Мне казалось, что время тянется слишком медленно. Я боялась, что Цзыдань не дождется, и император обручит его с другой.

К моим пятнадцати годам Цзыданю должно было исполниться двадцать — возраст совершеннолетия для мужчины.

Я спросила его:

— Почему ты такой старый? Когда я вырасту, ты уже будешь дряхлым стариком!

Цзыдань на мгновение онемел, а затем расхохотался.

Но прежде чем я достигла совершеннолетия, наложница Се скончалась.

Эта женщина, прекрасная, словно нарисованная тушью, казалось, была вне власти времени.

Как бы ни вела себя тетя, фаворитка Се никогда не спорила с ней, не кичилась императорской благосклонностью, всегда оставаясь тихой и покорной.

Обычная простуда внезапно перешла в тяжелую болезнь, и лекари оказались бессильны. Она не дождалась весенних слив, которые специально для нее доставляли за тысячу ли, и ушла.

В моей памяти наложница Се всегда была хрупкой и печальной. Она жила уединенно, проводя время за цинем, и даже императорская любовь редко вызывала на ее лице улыбку.

Во время болезни мы с матерью навестили ее. Несмотря на недуг, она сохраняла достоинство, спросила о моих музыкальных успехах… Мать заплакала, а наложница Се лишь долго смотрела на меня, словно хотела что-то сказать, но не решилась.

Позже Цзыдань рассказал мне, что даже перед смертью она не показала печали… Лишь с легкой усталостью и равнодушием закрыла глаза навсегда.

Дождливой ночью над дворцом раздался поминальный колокол, и все покои погрузились в траур.

Цзыдань одиноко сидел у гроба, не вставая с колен, а по его щекам катились слезы.

Я долго стояла за его спиной, но он не замечал меня, пока я не поднесла к его лицу шелковый платок.

Он поднял глаза, его слезы упали мне на руку, промочив ткань.

Нежный шелк, намокнув, сразу покрылся морщинками, которые уже нельзя было разгладить.

Я вытерла ему слезы, но он привлек меня к себе и просил не плакать.

Оказалось, я сама плакала сильнее, чем он.

Я прижалась к хрупкому телу Цзыданя и простояла с ним всю ночь. А тот платок навсегда спрятала в ларец — ведь на нем остались следы его слез.

Цзыдань потерял мать, и в огромном дворце у него не осталось никого, на кого можно было бы опереться.

Хотя я была еще юна, но уже понимала, как важна для принца поддержка матери.

С тех пор как отец стал канцлером, положение наследника укрепилось. Хотя в роду Се была жена наследника Ванжу, сам наследник ее не жаловал.

Император любил наложницу Се и жалел младшего сына Цзыданя, но побаивался тети. Он мог из-за фаворитки пренебрегать императрицей, но не смел пошатнуть положение наследника — ведь престолонаследие есть основа государства.

Дворцовые интриги — личное дело императорской семьи. А противостояние двух могущественных родов при дворе — дело государственной важности.

Род Се долго соперничал с нашим, а тетя в задних покоях враждовала с наложницей Се. Но Се в конце концов проиграли — немногие из тех, кто осмеливался бороться с Ван из Ланья, доживали до счастливого конца.

Род Ван из Ланья со времен основания династии оставался главным среди знатных семей, заключая брачные союзы с императорским домом и занимая высшие посты.

Наши ученые мужи и талантливые литераторы пользовались всеобщим восхищением, а род считался самым влиятельным в империи.

После Ван шли четыре других знатных рода: Се, Вэнь, Вэй и Гу. Их слава длилась вплоть до правления Су-цзуна.

Тогда три принца оспаривали трон, призвав на помощь иностранных захватчиков.

Война длилась семь долгих лет, и большинство молодых аристократов пали на поле боя.

Кто мог подумать, что в мирное время война затянется так надолго?

Юные аристократы в роскошных одеждах, горячие кони - их мысли лишь о ратных подвигах, о вечной славе на поле брани. Но сколькие из этих талантливых юношей навсегда остались лежать в сырой земле, отдав свою горячую кровь и молодые жизни за пределами родных земель.

После великого потрясения могущественные кланы лежали в руинах.

Годы непрерывных войн привели к запустению полей, народ скитался без крова, а наступившая засуха, какой не видели поколения, унесла десятки тысяч жизней. Аристократы не знали крестьянского труда, поколениями живя за счет доходов с земель - и вот, лишившись финансовой опоры, знатные семьи в одночасье рухнули, не в силах содержать свои огромные состояния.

В это смутное время выходцы из низов, военачальники, благодаря военным заслугам стремительно поднимались по карьерной лестнице, сосредотачивая в руках военную мощь. Вчерашние презренные вояки теперь приближались к вершинам власти, бросая вызов древним аристократическим родам.

Золотой век великой империи канул в Лету.

После десятилетий борьбы знатные кланы один за другим терпели поражение, теряя влияние. В конце концов уцелели лишь несколько семей - Ван, Се, Гу, Вэнь, - противостоявшие военным кланам снаружи и враждовавшие между собой внутри, особенно ожесточенно - Ван и Се.

Род Ван раскинул свои корни по всей империи - от родового гнезда в Ланья до столичных чертогов, от дворцовых покоев до пограничных гарнизонов. Особенно в наше время: Ван были родней императрицы, занимали пост канцлера и контролировали армию. Мой отец, сановник двух правлений, занимал пост левого канцлера и носил титул Цзин-го гуна. Два моих дяди - один командовал императорской гвардией, другой управлял транспортом и соляной монополией в южных провинциях. Повсюду, от двора до отдаленных областей, были ученики моего отца.

Поколебать положение нашего клана было невозможно - даже императору.

Истинную мощь нашего клана, первого среди знатных семей, я осознала лишь после смерти наложницы Се. Принц Цзыдань, едва потеряв мать, был изгнан из дворца императорским указом.

По ритуалу, траур по матери длится три года.

Раньше императорская семья не соблюдала этот обычай строго - обычно ограничивались тремя месяцами траура во дворце, а затем отправляли в императорские гробницы заместителя из рода. Но браки заключались лишь по истечении трех лет.

Но после смерти наложницы Се вышел указ: принц Цзыдань, движимый сыновней почтительностью, добровольно отправляется в усыпальницу соблюдать трехлетний траур по матери.

Я не ожидала от тети такой жестокости - она годами видела в Цзыдане угрозу и теперь, после смерти наложницы Се, сбросила все оковы.

Как я ни умоляла ее на коленях у ворот Чжаоянского дворца, тетя осталась непреклонна.

Я знала - она никогда не хотела выдать дочь Ван за Цзыданя, не хотела давать сыну наложницы Се дополнительную защиту через брак. Но Цзылун уже был наследным принцем, его положение нерушимо. Цзыдань никогда не претендовал на трон - почему же тетя так боялась его? Почему не позволила ему остаться у трона отца, почему отняла его у меня?

Впервые в жизни я не хотела верить, что женщина в фениксовой короне в Чжао-янском дворце - моя родная тетя.

Я простояла на коленях до глубокой ночи, пока мать не пришла умолять императрицу. Тогда тетя вышла ко мне.

Ее надменное лицо утратило привычную доброту, в глазах читалась лишь холодная решимость. Она подняла мой подбородок:

-Ау, тетя может любить тебя, но императрица - не может.

-Тогда прошу вас - будьте сегодня больше тетей, чем императрицей, - сдерживая слезы, прошептала я. - Хотя бы в этот раз.

-С шестнадцати лет я ношу эту корону, и ни дня не могла снять ее, - холодно ответила она.

Я застыла, слезы ручьем текли по лицу. Мать плакала, уговаривая меня, но я не сдавалась.

Тетя склонила голову перед матерью, и я не видела ее лица, когда она тихо произнесла:

-Принцесса, даже если сегодня Ау ненавидит меня, однажды она скажет мне спасибо.

Мать всхлипнула.

Я резко встала, отступив на шаг. Глядя на их роскошные наряды, на печаль, скрытую под парчой и нефритом, я ощутила ледяное отчаяние. Эта холодная, пустая императорская семья больше не стоила ни слов, ни слез. Я лишь медленно покачала головой — я не буду ненавидеть ее. Но и благодарности она не дождется.

Покидая Чжао-яндянь, я еще лелеяла последнюю надежду — император. Он любил Цзы Даня. Любил и меня. Он был мне и дядей, по линии матери.

Я умоляла его отменить указ.

Он посмотрел на меня, устало улыбнулся и сказал:

— Императорская усыпальница — безопасное место, в соблюдении траура нет ничего плохого.

Он сидел за резным столом, его исхудавшая фигура терялась в золоченом троне, будто он за ночь постарел на десять лет. После смерти наложницы Се он тяжело заболел, долго не появлялся на советах и до сих пор не оправился.

Я не помню, когда именно он превратился в этого угрюмого старика. Тот, кто сажал меня на колени и угощал свежими мандаринами, исчез. Его теплая, солнечная улыбка растворилась в прошлом. Он не любил свою жену, не любил даже наследника. Лишь с ЦзыДанем он иногда становился отцом, а не государем.

Но теперь он позволил императрице изгнать своего любимого сына.

Я не понимала, что за отец он. Что за император.

Он вздохнул, глядя на мои слезы:

— А У, ты всегда была такой смышленой. Жаль только, что ты тоже носишь фамилию Ван.

В его взгляде мелькнуло что-то — невольное отвращение.

Этот взгляд заморозил мои последние надежды, превратил их в пепел.

__________________

В день отъезда ЦзыДаня я не пошла провожать его. Помня его слова: «Мне больно видеть твои слезы».

Я хотела, чтобы он уехал с улыбкой, как всегда. Он был самым благородным принцем в моем сердце — и никто не должен был видеть его печаль.

У ворот Тайхуа его ждала моя служанка ЦзиньЭр.

Я велела ей передать маленькую лаковую шкатулку. В ней лежало кое-что, что должно было остаться с ним.

Когда его карета выехала за городские стены, я стояла на крепостном валу, наблюдая издалека, как ЦзиньЭр преклоняет колени перед его конем и протягивает шкатулку.

ЦзыДань взял ее, открыл — и замер.

Я не видела его лица.

ЦзиньЭр что-то сказала, кланяясь, словно тоже плача.

И тогда он резко вскинул поводья, ударил коня и умчался, не оглянувшись ни разу.

Глава 3. Испытания и невзгоды.

Пять дней спустя после моего дня рождения брат взял меня на осмотр войска.

Отец часто говорил, что дочери рода Ван превосходят любого юношу.

Но этот мир, выкованный из железа и крови, мир золотых копий и боевых знамён, в конечном счёте принадлежал мужчинам. Мир, столь далёкий от наших женских забот — румян, пудры и шёпотов за закрытыми дверьми.

Знатная аристократка должна была лишь прятаться под сенью отца, брата или мужа. Для нас битвы и войны были всего лишь далёкими легендами. Потому я и не питала особого интереса к военному параду — и всё же не могла подавить любопытства.

Мать всегда говорила, что чрезмерное любопытство не к лицу девушке, но я не могла удержаться.

Легендарные личности, легендарные истории — они всегда манили.

А больше всего меня интересовал один человек.

Его имя я слышала слишком часто. Одни называли его богом, другие — демоном.

Каждый раз, когда тётя, отец или брат произносили это имя, их голоса становились напряжёнными.

Даже Цзы Дань, упоминая его, выражал какую-то непонятную мне сложную гамму чувств.

Он говорил, что Небеса послали этого человека стране как благословение, но, возможно, людям — как испытание.

Более месяца назад пришла весть о победе. Имперская карательная экспедиция на юг увенчалась триумфом.

Всего за девять месяцев армия разгромила варварские племена на южных рубежах, покорила двадцать семь кланов и расширила границы империи на шестьсот ли к югу. Слава о военной мощи державы разнеслась ещё дальше. С отрезанными путями к отступлению мятежники в страхе заперлись в своих крепостях.

При дворе царило ликование, вся столица праздновала. Лишь отец, казалось, ожидал этого исхода. Он лишь слегка улыбнулся, но в его взгляде читалась тревога. Я не понимала, чего он опасался.

Через несколько дней армия начала отход с границ, готовясь к триумфальному возвращению в столицу.

Император повелел наследному принцу возглавить встречу войск за городскими стенами.

Кровь южных варваров обагрила доспехи генерала. Его длинный меч, пронёсшийся по окраинам, теперь вновь засверкал в столице.

Он был единственным неимператорским феодальным князем в империи. Благодаря выдающимся военным заслугам он принёс стране стабильность. Под его командованием находилась огромная армия.

Люди звали его и богом, и демоном.

Юйчжан-Ван (князь) — Сяо Ци, - легенда империи.

От императорского двора до рыночных площадей — не было человека, который не слышал бы грозного имени Юйчжан-Вана.

Родившийся в простой семье в Хучжоу, в шестнадцать лет он вступил в армию, в восемнадцать стал штабным офицером. Поступив под начало генерала Цзинъюаня, он отправился на север карать тюрков. В битве у Жёлтой реки во главе сотни тяжеловооружённых всадников он применил хитроумный манёвр, зайдя в тыл врага. Лично уничтожив более сотни врагов, он оставил за собой гору трупов. Получив двадцать одно тяжёлое ранение, он выжил. Тюрки, понеся огромные потери, столкнулись с основной армией, атаковавшей с фронта, и были разгромлены, отступив на тысячу ли. Провинции Шоч-жоу и Хэч-жоу, много лет находившиеся под властью тюрков, были отвоёваны, а заодно империя получила контроль над шестьюстами ли плодородных земель к северу от Жёлтой реки.

Этой битвой Сяо Ци прославил своё имя. Из простого штабного офицера он был внезапно повышен до заместителя генерала авангарда и заслужил высочайшее доверие генерала Цзинъюаня. За три года службы на северной границе он отразил более ста нападений тюрков, обезглавил тридцать два их генерала, и даже любимый сын тюркского хана пал от его руки. Это были сокрушительные удары по тюркам. Слава Сяо Ци как непобедимого воина разнеслась по всем северным землям. Он получил титул генерала Ниншо, а в народе его прозвали «Небесным генералом».

В четвёртый год эры Юнси правитель Юньнани, вступив в сговор с племенами Байди и Сижун, поднял мятеж против империи и провозгласил себя царём. Генерал Ниншо Сяо Ци был отправлен на запад для подавления восстания. Отрезав вражеский авангард в перевале Лолан, он совершил обход через Гуйчжоу, прорубился через горы и внезапно атаковал центр противника. Мятежники по пути сдавались, но варварские племена продолжали сопротивляться. В гневе Сяо Ци устроил резню в городе, истребив все семьи бунтовщиков и уничтожив племена Байди и Сижун. Вернув Юньнань под контроль империи, он отрубил головы тринадцати вождям восстания и выставил их на всеобщее обозрение. Затем Сяо Ци продолжил наступление, преследуя отступающего врага. За следующие два года он опустошил всю юго-западную границу. За эти заслуги ему было доверено командование миллионной армией, и он получил титул генерала Чжэньго.

В седьмой год эры Юнси южные варвары вновь вторглись на границу. Юйчжан-ван, только что усмиривший юго-запад, снова повёл войска на юг. Столкнувшись с наводнениями и губительной чумой, он героически удерживал границу, отбрасывая врага. Когда паводки разрушили дороги, отрезав снабжение и оставив армию без провизии, Сяо Ци всё равно продолжил наступление. Он форсировал реку Ланьцан и отбросил южных варваров на восемьсот ли, лишив их возможности снова вторгнуться на север.

В этом году за выдающиеся заслуги Сяо Ци был возведён в титул Юйчжан-Вана, став единственным в империи удельным князем нецарской крови.

В восьмой год эры Юнси, после полугода отдыха в Юньнани, великий генерал Юйчжан-ван снова двинулся на юг, чтобы сразиться с варварами. Всего за девять месяцев он наглухо разбил их, заставив все двадцать семь южных племён сдаться.

За эти десять лет  Юйчжан-ван водил армию в походы по всей империи, спасая страну от отчаянного положения и помогая императору разрешить величайший кризис. Поистине, он стал опорой трона и столпом государства.

Теперь, когда великая армия возвращалась в столицу, все ликовали. Император сначала хотел лично встретить войска за городом, но из-за болезни поручил наследному принцу возглавить делегацию чиновников и наградить три армии.

Снова и снова я слышала, как отец и брат обсуждали события на фронте; снова и снова эти леденящие кровь рассказы о битвах потрясали меня.

Два слова — Ючжан-Ван — звучали словно заклинание, навевая мысли о кровопролитных сражениях, победах и смерти.

Когда наконец представился случай увидеть этого легендарного человека и его непобедимую армию воочию — почему-то в груди защемило тревожное предчувствие.

Стотысячное войско не могло войти в город целиком. Юйчжан-ван взял с собой лишь три тысячи тяжеловооружённых всадников. Но и этого хватило, чтобы потрясти всю столицу.

Тысячи горожан запрудили обе стороны главной улицы, ведущей к воротам. Давка была невообразимая. Во всех зданиях, откуда открывался вид на въезд, не осталось ни единого свободного места. Брат заранее занял для нас целый этаж в павильоне Яогуан — самой высокой точке у ворот Чэнтянь, откуда прекрасно просматривался путь торжественного шествия.

В полдень, под бой золотых барабанов и торжественные звуки ритуальной музыки, наследный принц в охристо-жёлтых придворных одеждах в сопровождении сотни чиновников взошёл на возвышение.

Издалека все казались размытыми силуэтами, лица невозможно было разглядеть. Лишь по цвету одеяния я догадалась, что человек в алом, стоящий слева от наследника — мой отец. Я дёрнула брата за рукав:

— Почтенный господин, когда же и ты облачишься в придворные одеяния с нефритовым поясом, встанешь во главе чиновников и совершишь что-нибудь великое?

Брат сердито сверкнул глазами:

— Такая маленькая и наглеешь! Когда ты научилась язвить?

Я уже собиралась продолжить поддразнивать, как вдалеке раздался низкий, протяжный звук боевой трубы. Городские ворота медленно распахнулись.

Мгновенно шумная столица замерла в торжественной тишине.

Яркий полуденный свет будто померк, в воздухе повис ледяной холод.

Перед глазами предстало бесконечное чёрное железное полчище, сверкающее на солнце металлическим блеском.

Высоко в небе трепетало огромное чёрное знамя с золотой каймой, на котором серебряной нитью был вышит иероглиф «Сяо».

Тяжёлая конница в чёрных шлемах и латах чётким строем разделилась на девять рядов. Впереди на вороном боевом коне, облачённом в доспехи, восседал всадник в полном вооружении с белым плюмажем на шлеме. Он держался прямо, как вкопанный меч. За ним в безупречном порядке следовали девять шеренг всадников. Даже топот их коней звучал размеренно, гулко разносясь у ворот Чаоян.

Когда стихли торжественные мелодии, генерал с белым плюмажем осадил коня. Он слегка поднял правую руку — и строй замер как один.

Всадник в одиночку приблизился к платформе. В тридцати шагах от неё он спешился, снял меч в ножнах и передал церемониймейстеру. Затем медленно стал подниматься по ступеням.

За спиной прозвучал напряжённый шёпот брата:

— Это Сяо Ци.

Он был так далеко, что я не могла разглядеть его лица. Но одного взгляда издалека хватило, чтобы ощутить давящую, удушливую тяжесть.

В трёх шагах от наследника он остановился, слегка склонил голову, опустился на одно колено.

Наследник развернул жёлтый шёлковый указ и громко зачитал императорские награды войскам.

С такого расстояния я не могла разобрать слов наследного принца. Но видела — эти угольно-чёрные доспехи, этот ослепительно белый плюмаж в полуденном солнце, холодно сверкающий, и слепящий.

Когда наследник закончил читать указ, свиток жёлтого шёлка торжественно передали Сяо Ци. Тот, приняв его обеими руками, поднялся, повернулся к войскам и, возвышаясь во всём своём величии, поднял императорский указ.

— Да здравствует император!

Его голос — мощный, властный, не допускающий возражений — донёсся даже до нашего павильона.

В тот же миг три тысячи латников в чёрных доспехах как один грянули троекратное:

— Да здравствует император!

Земля содрогнулась, стены задрожали — этот клич прокатился по всей столице.

Всё померкло перед этим могучим возгласом. Даже императорская семья с её блистательными регалиями казалась теперь блёклой тенью.

Императорская гвардия в золотых шлемах и серебряных доспехах, с сияющими мечами у пояса — даже они не шли ни в какое сравнение с этими тремя тысячами. Рядом с воинами, чьи доспехи ещё покрыты пылью дальних дорог, гвардейцы выглядели всего лишь нарядными марионетками — красивыми, но бесполезными.

Эти три тысячи прошли сквозь кровавые битвы за десять тысяч ли. Они отполировали свои доспехи вражеской кровью.

Эти мечи рубили врагов. Эти копья пронзали врагов. Эти люди уничтожали врагов.

Это аура смерти — только те, кто смотрел в лицо гибели, кто прошел через сотни сражений, кто спокойно встречал жизнь и смерть — только они могли излучать такую ледяную и гнетущую мощь.

Этот легендарный человек, словно вышедший из кровавых вод реки Ашура, теперь стоял на возвышении, взирая на собравшихся — грозный и величественный, как божество.

Я почувствовала, как перехватывает дыхание — и только тогда осознала, что вообще забыла дышать. Ладони стали влажными.

Я и не подозревала, что в этом мире могут существовать такие люди.

Я привыкла к ослепительному величию императорской семьи — даже перед лицом самого императора я ни на мгновение не испытывала ни страха, ни трепета.

Но сейчас, даже на таком расстоянии, я не смела смотреть прямо на этого человека.

От него исходило какое-то стремительное и яростное сияние — перед ним невозможно было что-либо утаить.

Брат тоже казался не в себе, что для него необычно — он не проронил ни слова. Молча созерцал происходящее, но так сильно сжимал чашку, что его пальцы побелели.

Я сжала губы. В груди шевелилось необъяснимое чувство — то ли опустошённость, то ли бешеное биение сердца — ничего подобного я раньше не испытывала.

Смотр закончился. Всю дорогу до поместья я ехала в повозке, погружённая в молчаливые раздумья.

У ворот служанка подняла занавес экипажа, но брата, который обычно уже ждал, протягивая руку, чтобы помочь мне выйти, не было видно.

Удивлённая, я обернулась и увидела брата — он всё ещё сидел в седле, одной рукой держа поводья, украшенные жемчугом, другой — рассеянно поглаживая шею своего белого коня, будто погружённый в мысли.

— Господин, молодой господин, мы прибыли! — Подойдя к его лошади, я, подражая служанке, игриво присела в реверансе.

Брат вздрогнул, бросил на меня косой взгляд, но затем лишь вздохнул. Передав бело-нефритовый кнут в серебряной оправе слуге, он спрыгнул на землю.

Только мы вошли в парадный зал, как встретили матушку — в придворном облачении, с высоко убранными волосами, в сопровождении тёти Сюй и служанок, — казалось, она собиралась куда-то выходить.

— Мама, куда это ты? — Улыбаясь, я обвила её руку своей.

— Как раз вовремя! Императрица хочет нас видеть. Ты уже два дня не навещала тётю, так что пойдёшь со мной. — Матушка поправила мне выбившуюся прядь волос, затем улыбнулась брату:

— Ну как смотр войск? Было интересно?

Я едва сдержала улыбку. Матушка до сих пор обращалась с нами, как с малышами, будто брат был ребёнком, рвущимся посмотреть на парад ради забавы.

— Юйчжан-Ван обладает поистине впечатляющей выправкой, необычайно величав. — Однако брат не улыбнулся в ответ. Глядя на матушку, он произнёс с непривычной серьёзностью:

— Мне стыдно. Лишь сегодня я понял, что значит настоящий мужчина.

Матушка вздрогнула, её брови сдвинулись.

— Что за глупости! Солдаты, рубящие друг друга, убийства и кровь — что в этом хорошего?

Брат опустил голову и не ответил. Хотя он часто спорил с отцом, перед матушкой никогда не позволял себе ни единого возражения.

— С твоим положением и статусом как можно сравнивать себя с этими низкородными? — Голос её был тих и мягок, но выражение строго.

Она терпеть не могла этих солдат — выходцев из бедных семей. Услышав сегодняшние слова брата, не могла скрыть раздражения.

Видя её недовольство, я поспешила улыбнуться:

— Брат просто пошутил! Мама, не обращай внимания. Пойдём, тётя, наверное, уже заждалась!

И, не дав продолжить разговор, увела матушку. На прощанье я оглянулась и подмигнула брату.

К удивлению, тётя пригласила матушку в свои покои для приватной беседы за закрытыми дверьми, меня же не пустила.

Разве я стану ждать? Я отправилась в Восточный дворец к Ваньжу.

То, что я увидела сегодня воочию, я красочно описала Ваньжу и нескольким присутствовавшим наложницам. Они остолбенели.

— Говорят, князь Юйчжан убил десятки тысяч людей, — наложница Вэй прижала руку к груди, её лицо выражало отвращение и страх.

Рядом кто-то добавил:

— Разве только десятки? Боюсь, счёт идёт на сотни тысяч! Я слышала, он даже пьёт человеческую кровь!

Меня слегка покоробило. Я уже собиралась возразить, но Ваньжу покачала головой:

— Разве можно верить рыночным слухам? Если бы это было правдой, разве мы говорили бы о человеке, а не о демоне?

Наложница Вэй усмехнулась:

— Тот, чьи руки по локоть в крови, отвернувшийся от всего святого, — чем он не демон?

Мне никогда не нравилась эта наложница Вэй, которая, пользуясь благосклонностью наследного принца, осмеливалась вести себя так развязно перед Ваньжу. Холодно взглянув на неё, я сказала:

— А что ты знаешь о «святом»? Когда со всех сторон полыхают сигнальные огни, и весь мир охвачен войной, ты думаешь, можно отбросить врагов, призывая к «добру»? Или агрессоры сложат оружие от одной лишь нашей честности и доброты?

Наложница Вэй покраснела под слоем пудры:

— Значит, по мнению Вашего Высочества, убийства — это и есть святое?

Я приподняла бровь и рассмеялась:

— В разгар войны какая разница, что есть истина и добро? Даже если он проливает кровь, Ючжан-Ван делает это ради страны и народа. Он — опора государства; всё, что он делает, служит империи — как вы смеете клеветать на такого героя? Если бы генерал не окропил границы кровью, думаете, мы с вами сейчас наслаждались бы миром?

Неожиданно из-за дверей раздался спокойный и мелодичный голос тёти.

Все тут же вскочили, чтобы приветствовать её.

Ваньжу поспешила к входу, чтобы проводить императрицу в зал.

Тётя вошла всего с двумя служанками. Не увидев рядом матушки, я огляделась — но тётушка равнодушно сказала:

— Не ищи. Я уже отпустила принцессу домой.

Ошеломлённая, я уставилась на тётку, не понимая, что происходит.

Императрица заняла главное место и окинула присутствующих женщин бесстрастным взглядом:

— Чем это занята супруга наследника?

Ваньжу, опустив глаза, ответила:

— Ваше Величество, мы с княжной пили чай и беседовали.

Тётушка улыбнулась, но глаза её остались холодными:

— О чём же это вы беседовали? Давайте, поделитесь.

— Мы... просто слушали, как княжна... — Ваньжу, не подумав, начала отвечать честно!

Я поспешно перебила:

— Они слушали, как я оцениваю новый урожай чая! Тётя, попробуйте этот новый серебряный игольчатый чай — он лучше прошлогоднего!

Взяв чашку у служанки, я подала её тётушке лично.

Та приподняла бровь, бросила на меня взгляд, затем повернулась к Ваньжу:

— Позволять женщинам во дворце обсуждать государственные дела — это обычай Восточного дворца?

— Моя вина! — Побледнев, Ваньжу тут же опустилась на колени. За ней последовали и наложницы.

— Это я слишком много говорила! Вина моя. Тётя, накажите меня! — Я тоже собралась преклонить колено, но тётушка остановила меня взмахом руки.

Я воспользовалась моментом и, схватив её руку, взмолилась сквозь слёзы:

— Тётя...

Тётя встретилась со мной взглядом, и что-то дрогнуло в её лице — выражение стало непривычным; в следующее мгновение она отвернулась, не желая смотреть на меня.

-Ладно. Пусть будет так. Вы все можете удалиться. Впредь наследная принцесса должна проявлять более строгую сдержанность и не повторять эту ошибку, — голос тёти был тяжёлым и печальным.

Ваньжу с наложницами поклонились и вышли. В опустевшем зале остались только мы с тётей.

— Тётя, ты сердишься на меня? — застенчиво спросила я.

Тётя ничего не ответила, лишь пристально смотрела на меня. Этот странный взгляд начал пугать.

— Всё кажется мне, что ты ещё ребёнок, но глядишь — уже выросла в такую красавицу, — уголки губ тёти дрогнули в натянутой улыбке. Её голос звучал мягко и ласково. Казалось бы, комплимент — но почему-то мне стало не по себе.

Не дожидаясь ответа, тётя снова улыбнулась:

— ЦзыДань не присылал весточек?

При этом имени щёки мои вспыхнули, а сердце сжалось от тревоги. Я лишь покачала головой, боясь сказать тёте правду.

Тётя ещё долго смотрела на меня — взгляд её был глубок, но отвлечён, словно её тревожила какая-то печаль. — Девичьи чувства... мне они понятны. ЦзыДань очень хороший юноша. Но, А-У... — Она словно хотела что-то добавить, но замешкалась; на мгновение в её глазах отразилась невыразимая грусть. Тётя закрыла глаза и замолчала.

За эти годы я не раз видела тётины строгие взгляды и выслушивала её выговоры. Но никогда ещё мне не было так страшно, как сейчас.

Никогда прежде тётя не смотрела на меня с таким выражением — сдержанным, словно её сердце сжималось от чего-то зловещего.

Я сильно прикусила губу. Мне отчаянно хотелось повернуться и убежать, лишь бы не слышать продолжения.

Но тётя неожиданно спросила:

— Скажи, с детства тебя кто-нибудь обижал? О чём-нибудь горько сожалеешь?

Я замерла. Обиды и сожаления... В этом дворце кто посмеет обидеть меня? О чём мне сожалеть, кроме отъезда ЦзыДаня? Но как сказать об этом тёте?

— Кажется, нет... Разве что брат иногда дразнит, — я выдавила улыбку, стараясь казаться беззаботной.

Улыбка тёти потускнела. В её взгляде мелькнуло что-то сложное и мрачное; в ласке проступила нота боли.

— Хоть ты и выросла, но... что такое настоящая горечь — ещё не ведаешь.

Я растерянно смотрела на тётю, не находя слов.

Та опустила глаза и с усилием вновь улыбнулась.

— В юности я, как и ты, не знала забот. Семья баловала меня, оберегала от всего мира... Но приходит день, когда каждому надлежит принять свою судьбу. Не вечно же оставаться под крылом родных!

Под гнетущим взглядом тёти я онемела от страха. Сердце сжималось всё сильнее с каждым ударом.

Тётя прямо посмотрела на меня, и её голос стал ледяным:

— Если настанет день, когда тебе придётся перенести великую обиду, отказаться от того, что дорого твоему сердцу, совершить то, что тебе ненавистно, и даже заплатить высокую цену — согласишься ли ты, А-У?

Моё сердце сжалось, а пальцы похолодели. Мысли метались, как вспышки молний, но в голове стоял лишь хаос и смятение.

— Отвечай, — тётя не позволила мне колебаться.

Я стиснула губы и подняла на неё взгляд:

— Это зависит от того, ради чего... и будет ли это важнее, чем то, что я люблю.

Взгляд тёти стал глубоким и холодным, как вода:

— У каждого свои ценности. Что важнее? Что достойнее?

Она долго смотрела на меня, будто разглядывая в моих чертах какое-то давнее прошлое:

— У меня тоже было нечто дорогое. Когда-то это было и величайшей радостью, и глубочайшей печалью моей жизни... Но та радость и та печаль принадлежали лишь мне. А было кое-что куда значительнее — то, от чего я не могла отказаться: долг и слава рода!

— Долг и слава рода... — эти слова обрушились на меня, как тяжёлый груз.

В глазах тёти блеснула влага, но голос её звучал твёрдо:

— Тогда в войне наступило затишье. При дворе кланы боролись за власть. Четыре великих рода не уступали друг другу. Мой старший брат, как первый учёный империи, взял в жёны твою мать — княжну Цзиньмин, что принесло нашему дому великую честь. Мою младшую сестру обручили с воинственным князем Цинъян. А мне предстояло стать женой наследника, чтобы в будущем управлять шестью дворцами — дабы власть дома Ван при дворе превзошла влияние рода Се и укрепила наше положение!

Я и не подозревала, что за прекрасным союзом отца и матери, за величием тёти как матери всей империи, скрывалась такая глубокая скорбь.

Мир будто померк. Казавшаяся прежде безупречной яшмовая гладь жизни внезапно обнажила пепел, скрывавшийся под ней.

Впервые за пятнадцать лет в моём хрустальном мире появилась трещина.

Я не хотела больше слышать, не хотела думать.

Но стоит стеклу треснуть — и оно будет раскалываться, пока не разлетится вдребезги.

Тётя встала и приблизилась ко мне. Её взгляд пронзал, а голос звучал неумолимо:

— С рождения нас окружал ореол славы, мы росли в несравненном величии. После императорских дочерей, самые почитаемые в этом мире — женщины дома Ван. Но ты родилась в этом — возможно, не осознаёшь. Я вошла во дворец в восемнадцать лет и с тех пор повидала немало страданий. Знаешь ли ты, как живут здесь женщины без рода и положения? Их жизнь не сравнится даже с жизнью муравьёв! Какой бы знатный ни был род — лишившись власти, он становится хуже простолюдинов...

Тётя сжала моё плечо и чётко произнесла:

— Наше положение, красота, таланты — всё даровано нам родом. Без него у нас не останется ничего. И если мы принимаем эту честь — мы должны принять и этот долг.

Глава 4 Судьба

Повозка покинула дворцовые ворота, плавно покачиваясь на пути к усадьбе. Густые, расшитые узорами занавеси отсекали дневной свет, оставляя внутри лишь глухой полумрак.

В этой темноте я ничего не видела. Слабый отсвет, пробивавшийся сквозь ткань, не мог рассеять ледяной холод, сжимавший сердце.

Покидая дворец, я вытерла следы слёз, выпрямила спину и под взглядом тётушки шагала через Восточные покои — гордая, невозмутимая, будто высеченная из камня. Ни слезинки. Ни капли постыдной слабости. Лишь когда занавес упал, скрыв меня от чужих глаз, напряжение наконец отпустило. Всё, что держало меня прежде, рухнуло, и я безвольно опустилась на мягкие подушки.

Пустота. Туман. Я словно проваливалась в бездну, где нет ни опоры, ни ясности. Уже далеко за стенами дворца, но слова тётушки всё звенели в ушах — каждое, как нож, вонзённый в самое сердце.

Я сжала руки так, что ногти впились в ладони. Но даже эта боль не могла пробить ледяное оцепенение. Дышала глубже — и всё равно задыхалась, будто тонну в чёрной воде.

В отчаянии я ухватилась за тяжёлую занавесь и рванула её на себя.

Свет хлынул внутрь, и толпа на улице взорвалась возгласами. Впереди стражи принялись разгонять народ, щёлкая бичами. Но люди, будто приливная волна, рвались к повозке — лишь бы одним глазком взглянуть на внезапно показавшуюся Княжну Шаньян. Некоторые, не боясь ударов, толкались, вставали на цыпочки, жадно вглядывались…

Из-за чего весь этот ажиотаж? Из-за титула? Из-за фамилии Ван? Эти мужчины, никогда не видевшие даже моего мизинца, вели себя так, будто я — небожительница. Мне хотелось рассмеяться им в лицо. Вот она — дочь великой княгини и канцлера, наследница императорской и ванской крови, «первая краса Поднебесной»! Взгляните же: корона на голове, парчовые одежды, а внутри — лишь отчаяние и страх. Куда я еду? Сама не знаю.

Но они не видели. Они разглядывали лишь гербы на карете, лишь тень знатной особы за занавесом.

Кому какое дело, кто я на самом деле? Плачу или смеюсь, прекрасна или уродлива — неважно.

Не носи я фамилию Ван, не родись в этом доме — не сидела бы сейчас в золочёной повозке под восхищёнными взорами. Может, была бы той девчонкой-цветочницей в толпе… или служанкой, плетущейся в пыли за экипажем.

Цветочница или княжна — не мне решать. Но расплачиваться за это придётся мне.

Под гул толпы я откинула занавес полностью, впустив внутрь ослепительный свет.

И на мгновение вокруг воцарилась тишина.

Я вышла из-за узорчатых занавесок, словно пробудившись от долгого сна, и в ослепительном свете осеннего солнца впервые увидела истинное лицо этого мира — смех и слёзы, переплетённые воедино.

Толпа взорвалась ещё более бурными возгласами. Гул голосов, словно морской прилив, готов был поглотить меня целиком. Слуги оттесняли напирающих зевак, служанки в испуге поспешили задернуть занавес, вновь укрыв меня в глухой темноте.

Я рухнула на мягкие шёлковые подушки, прислонилась к стенке кареты и закрыла глаза. На губах дрожала улыбка, но ни единой слезинки так и не выкатилось.

_______________________

Не помню, как добралась до дома. Не помню, как переступила порог. В помутнённом сознании крутилась лишь одна мысль: Мама… Мне нужно увидеть маму.

От парадного двора до внутренних покоев — короткий путь, который в тот день показался бесконечным. Каждый шаг давался с трудом.

Я остановилась у её дверей, но так и не увидела её — лишь услышала рыдания.

Моя мать… Всегда сдержанная, всегда безупречная… А теперь её голос звучал так, будто рвали плоть.

Я ухватилась за руку ЦзиньЭр, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Небо и земля качались, а мне казалось, будто я вот-вот взлечу. Знакомый двор, знакомая дверь — и ни капли сил, чтобы сделать последний шаг.

Грохот разбившегося фарфора заставил меня вздрогнуть.

Её любимая нефритовая ваза с карпами… Осколки рассыпались по ступеням, сопровождаемые материнским воплем:

— Как ты смеешь называть себя отцом?! Как смеешь называть себя канцлером?!

— Цзиньжо… Ты — старшая принцесса. Ты должна понимать: это государственное дело, а не семейная ссора.

Голос отца звучал глухо, будто выдох.

Я замерла на пороге, не в силах пошевелиться.

ЦзиньЭр дрожала, цепляясь за мой рукав. Я взглянула на неё — маленькую, перепуганную — и попыталась успокоить улыбкой. Но в её широких испуганных глазах увидела лишь своё отражение: лицо бледнее смерти.

— Какая я принцесса?! Какие государственные дела?! — Материнский голос сорвался на хрип. Всё её прежнее величие исчезло. — Я — мать! Разве есть на свете родители, которые ставят что-то выше своих детей?! Разве ты не отец Ау?! Разве тебе не больно?!

— Это не вопрос личных интересов! — внезапно взорвался отец.

Тишина.

Потом он заговорил снова, тихо, устало:

— Это не мои интересы. Я уже достиг высшего поста — что мне ещё добиваться?.. Цзиньжо, ты — мать и принцесса. Я — отец Ау, глава рода Ван, предводитель знатных семей.

Его голос тоже дрожал:

— У нас есть не только дочь. Не только семья. Ещё есть — государство. Брак Ау — это не просто свадьба. Это союз между аристократией и военной элитой!

— И для этого нужно отдать мою дочь?! — Мать вскрикнула так, что у меня сжалось сердце. Да, мама… Я тоже хочу это спросить.

Вы — императрица. Вы — канцлер. Почему то, что не смогли сделать вы, должна сделать пятнадцатилетняя девочка?

Отец молчал.

Молчал так долго, что в груди стало нечем дышать.

Я уже думала, что отец не ответит, но вдруг его голос, тяжёлый и надломленный, разорвал тишину:

— Ты думаешь, знатные роды всё ещё могущественны, как прежде? Что империя по-прежнему непоколебима?

Голос звучал так старчески… Неужели это он? Мой величественный, статный отец — когда он успел так состариться?

— Ты родилась во дворце, вышла замуж в дом канцлера. Твои глаза видели лишь роскошь. Но, Цзиньжо, неужели ты вправду не знала, что трон давно болен? Что армия ускользает из наших рук? Что в народе зреет мятеж? Вспомни семьи Се и Гу — разве они не были когда-то всесильны? Разве они не породнились с императорским домом? Ты полагаешь, род Ван сохранил влияние просто так? Что только Ау должна заплатить свою цену? Все эти годы я балансировал на лезвии меча. Если бы не авторитет князя Цинъяна в армии, император вряд ли бы утвердил наследника, а наш род вряд ли одолел бы Се...

Его слова обрушились на меня, как ледяная вода, сковав всё тело.

Князь Цинъян. Пять лет как мёртв, но одно упоминание о нём заставляет меня содрогнуться.

Когда-то его имя было символом военной мощи династии.

Из двух моих тётушек одна стала императрицей, другая — женой князя Цинъяна.

Младшая тётя рано ушла из жизни, и в моей памяти остались лишь смутные воспоминания. Сам князь, седовласый и грозный, почти не покидал армии. Когда он умер, мне было всего десять, но я запомнила, как вся императорская гвардия повязала белые траурные ленты.

— Со смертью князя Цинъяна влияние знати в армии рухнуло. И заменить его некем.

Голос отца звучал горько и безнадёжно.

После долгих лет войн, потомки знатных родов, воспитанные в духе изящной словесности, больше не желали служить в армии.

Они предпочитали ночные пиры, стихи и вино — беспечную жизнь, зная, что наследственные титулы и жалованье им обеспечены.

А в войсках остались лишь выходцы из низов, добывающие чины кровью и потом. Уже не презираемые "грубые вояки", а новая сила. И среди них — генирал Юйчжан Сяо Ци, чья слава уже затмила даже князя Цинъяна в его лучшие годы.

— Раньше простолюдинам путь наверх был заказан, а знатные роды держали власть в своих руках. Но теперь аристократия вырождается, их потомки слабы — кто из них способен поднять меч? Без этих "грубых вояк", без Сяо Ци, подавляющего мятежи внутри и отражающего врагов извне, империя давно бы рухнула! Император осыпает его титулами, дошло до княжеского звания — иначе как удержать его на своей стороне? Он мог бы просить в жёны даже принцессу — и получил бы согласие!

Отец почти кричал, и даже не видя его лица, я чувствовала его боль.

Мать уже не могла говорить — только рыдала, и каждый её всхлип сжимал моё сердце, будто невидимая рука медленно разрывала его на части.

— Цзиньжо, ты не не понимаешь. Ты просто отказываешься верить, — глухо произнёс отец.

— Нет! Я не верю! — вскрикнула мать.

Я больше не могла это выносить. Стиснув зубы, я уже собралась войти...

Как вдруг позади раздался голос брата:

— Отец, использовать брак женщины для укрепления власти семьи — недостойно настоящего мужчины!

Я резко обернулась. Брат… Он стоял за моей спиной всё это время.

Его прекрасное лицо было белым, как бумага, но взгляд твёрдо смотрел куда-то сквозь меня. Широкие рукава взметнулись, когда он прошёл мимо, направляясь к родителям.

Я в испуге протянула руку, чтобы остановить его, но лишь коснулась края его рукава. Хотела позвать — в пересохшем горле не нашлось голоса.

Не раздумывая, я последовала за ним в комнату. Подняв глаза, ощутила, как слёзы застилают взгляд, не давая разглядеть выражения лиц отца и матери.

Брат взметнул полу халата и, выпрямившись, опустился на колени:

— Отец, я готов пойти в армию!

Мир вокруг меня дрогнул.

Отец стоял неподвижно. Его роскошная борода слегка дрожала, а прежде величественная осанка вдруг сгорбилась, будто под невидимой тяжестью.

Мать пошатнулась и бессильно опустилась в кресло.

Я бросилась к ней, обхватила её хрупкое тело руками, прижала к себе.

Она широко раскрыла свои прекрасные глаза, смотрела то на меня, то на брата. Губы её дрожали.

Отец поднял руку, указывая на брата. Хотел что-то сказать — но слова застряли в горле.

Мой брат, всегда трепетавший перед отцовским авторитетом, теперь смотрел ему прямо в лицо, не отводя взгляда:

— Защита семьи и страны — дело мужчин! Не нужно приносить в жертву женские судьбы! Позволь сыну пойти на службу. Я, хоть и недостоин, но готов последовать примеру князя Цинъяна — охранять границы до последнего вздоха!

— Безрассудство! — Отец в гневе занёс руку для удара.

Мать резко вырвалась из моих объятий, схватила его за рукав. Подняв голову, сквозь стиснутые зубы прошипела:

— Если ты или император отнимете у меня детей — я умру у вас на глазах.

Отец застыл, как камень. Глаза его покраснели, занесённая рука дрожала.

— Дочь готова выйти замуж за князя Юйчжана!

Я выкрикнула это из последних сил и, подкосившись в коленях, тяжело опустилась перед родителями на пол.

Брат резко поднял голову:

— Ау!

Отец повернулся ко мне, смотря так, будто видел свою дочь впервые.

Мать в один момент лишилась всех красок в лице. Она уставилась на меня и, словно в бреду, переспросила:

— Что… что ты сказала?

Я закусила губу, выпрямилась:

— Дочь давно восхищается князем Юйчжаном. Выйти за героя — моя заветная мечта. Умоляю родителей дать своё благословение.

Мать сделала полшага вперёд. Наклонилась ко мне и очень медленно, очень тихо спросила:

— За… кого ты сказала, что выйдешь?

Я глубоко вдохнула:

— Я хочу стать женой князя Юйчжана Сяо Ци.

Звонкий шлепок. Огонь на щеке. Острая боль — и мир перед глазами погрузился во тьму.

Это была мать. Всей силы её хватило на то, чтобы ударить меня так, что я рухнула на пол.

Я лежала на холодном жёстком полу. Кружилась голова, в глазах мелькали неясные силуэты.

Брат подхватил меня, прижал к груди, стал моей опорой.

Мать рыдала, вырывалась из рук отца, кричала моё имя:

— Ау, ты с ума сошла… вы все с ума сошли…

Я не была безумной.

Прижавшись к брату, внутри я ощущала странное, почти неестественное спокойствие. Я точно знала, что делаю.

Подняла к нему лицо, слабо улыбнулась:

— Брат… Ау поступила правильно, да?

Слёзы скатились из его глаз на моё лицо.

Он не ответил. Руки его стали холодными, но объятия — ещё крепче.

Я прижалась щекой к его груди, закрыла глаза.

Мать, окончательно обессилев, позволила служанкам усадить себя в кресло. Закрыла лицо руками, тихо всхлипывала.

Отец наклонился ко мне. В его глазах было — море боли. Он осторожно коснулся моей пылающей щеки:

— Больно?

Я отвернулась. Не хотела его прикосновений. Не хотела прикосновений вообще.

________________________

Вскоре был объявлен указ о помолвке. Вся семья преклонила колени, благодаря за высочайшую милость.

Брак князя Юйчжана и княжны Шаньян стал главным событием столицы.

Гости наперебой твердили: он — величайший герой, она — воплощение добродетели и красоты.

Кто не любит историй о героях и красавицах? Кто не завидует "идеальной паре"? Все восхищались "золотой парой", "союзом, заключённым на небесах".

Никто больше не вспоминал о ЦзыДане. Будто за одну ночь все забыли, что ещё вчера называли его и княжну Шаньян "идеальной парой".

Думаю, и мне стоит забыть.

Видно, не судьба. Небеса давно перерезали нить, связывающую меня с ЦзыДанем, а я и не заметила. Теперь я поняла: браки заключаются не по любви, не по желанию. Они — дело семей и государства. Главное — выгода. А подходят ли люди друг другу, любят ли они друг друга — не важно.

Так что… не всё ли равно, с кем делить жизнь? Нечего радоваться. Нечего и печалиться.

Княгиней Юйчжан или любой другой — для меня нет разницы.

Что они думают, что говорят — мне всё равно.

Отец, мать, брат — каждый сказал мне так много слов. Я помню их смутно, будто сквозь туман.

Император с императрицей вызывали меня — о чём говорили, уже не вспомню.

Свадебные дары от князя Юйчжан были роскошны, достойны его положения и моего. Императорские подарки ослепляли своим великолепием. А приданое от императрицы три дня подряд вносили в наш дом: свадебные наряды, фениксовые диадемы, редчайшие драгоценности — всё сверкало так, что рези в глазах, превращая канцлерскую усадьбу в гору сокровищ. Столица давно не видела такой пышной свадьбы — даже когда женился второй принц, не было столько роскоши.

Ваньжу, теперь уже наследная принцесса, пришла поздравить меня. Но когда служанки удалились, она заплакала.

— ЦзыДань ещё не знает о твоей помолвке, — прошептала она, смахивая слёзы.

— Рано или поздно узнает, — я опустила глаза, голос звучал ровно.

Что изменит это знание? Лучше бы он первым взял в жёны другую, чем я первой вышла замуж.

Ваньжу открыла нефритовую шкатулку. В ней лежал её подарок — фениксовая шпилька работы великого мастера, украшенная жемчужиной тысячелетней давности. Красота, от которой захватывало дух.

— Эту шпильку я мечтала воткнуть в твои волосы в день свадьбы с ЦзыДанем, — голос её дрожал.

Я долго смотрела на шпильку, представляя ту свадьбу, которая никогда не случится — мираж, прекрасный и мимолётный.

Закрыв шкатулку, я равнодушно сказала:

— Благодарю, сестра. Но пусть эта шпилька достанется его будущей жене.

Она покачала головой, беря шпильку в руки:

— Никто не заменит тебя.

У меня перехватило дыхание. Через силу я улыбнулась:

— Возможно, она будет лучше меня.

Ваньжу тоже не нашла слов.

Глядя на её осунувшееся лицо, я вспомнила, какой весёлой она была в детстве — и как угасла, попав в Восточный дворец. Боль сжала сердце, и я не сдержалась:

— Сестра, почему то, о чём мы так мечтали в детстве, никогда не сбывается? Почему даже самые близкие друзья расходятся, каждый — своей дорогой, ведущей в разные стороны?

Ваньжу не нашлась что ответить. Подняв на меня заплаканные глаза, она спросила:

— Ты действительно согласна выйти за князя Юйчжана?

— Какая разница, согласна ли я? — Я стиснула губы, подавляя ком в горле. — С ЦзыДанем нам не суждено было быть… Князь Юйчжан — великий герой. Неплохая партия.

Пусть Ваньжу думает, что я согласна. Пусть все знают, что я сама этого хотела, что это я предала наши чувства.

ЦзыДань узнает от неё мои слова.

Он будет ненавидеть меня. Проклинать. А потом — забудет.

Он получит титул и женится на прекрасной, добродетельной княжне.

ЦзыДань будет с ней счастлив. Они будут вместе читать при свете ламп, уважительно кланяться друг другу по утрам, встречать закаты и рассветы... Пройдут годы, и они состарятся рука об руку.

ЦзыДань... ЦзыДань... ЦзыДань...

Мир вокруг поплыл, и в глазах замелькало его имя, его лицо.

Тупая, ноющая боль, не острая, не режущая, медленно разливалась по самым мягким и уязвимым уголкам души.

— Тогда поздравляю княжну с радостным событием, — голос Ваньжу дрогнул.

Она подняла руку и воткнула фениксовую шпильку мне в причёску. Её глаза блестели от слёз, а на губах играла холодная улыбка.

После этого дня и до самой свадьбы Ваньжу больше не навещала меня.

____________________

Свадьба была назначена на ближайшее время.

Князь Юйчжан не мог надолго задерживаться в столице — ему нужно было возвращаться в Ниншо, охранять северные границы. Тюрки уже начинали проявлять беспокойство.

После церемонии я останусь в столичной резиденции князя, а он вернётся в свой северный лагерь.

Для меня это всего лишь смена жилья — из родного дома в его дворец. Видеться мы будем редко. Нужно лишь пережить свадьбу, пережить ту ночь... Потерпеть — и всё пройдёт. Так говорила тётушка Сюй.

Она и дворцовые служанки начали обучать меня тому, что должна знать новобрачная.

Этому должна была научить меня мать. Но мать слегла от горя, отказалась меня учить, закрыла передо мной двери — и перед отцом, и перед тётушкой.

Её упрямый и бесполезный протест ничего не изменил — подготовка к свадьбе шла своим чередом.

Я, невеста, уже выбилась из сил, изучая церемонии, которые предстояло соблюдать до и после свадьбы.

Дни и ночи пролетали в суматошном тумане.

Я ждала свадьбы, как преступник ждёт казни.

В моменты забытья передо мной возникал образ юноши в голубых одеждах. Я знала, что ЦзыДань не придёт, но всё равно мечтала, что он внезапно появится и увезёт меня далеко-далеко... Это была лишь мечта, сладкий сон, от которого я однажды проснулась со смехом.

ЦзыДань снился мне лишь раз. А вот другой человек — трижды.

В снах он был далёким и размытым, но имя его звучало чётко: Сяо Ци... Его облик не удавалось разглядеть, я никогда не видела его лица, но тот мимолётный взгляд во время награждения войск преследовал меня. В первый раз он явился мне весь в крови, во второй — превратился в исполина, в третий — мчался на мне на коне. Каждый раз я просыпалась в холодном поту и лежала без сна до рассвета.

Сяо Ци... Имя, которое теперь навсегда будет связано с моим.

Я больше не буду княжной Шаньян. Отныне я — княгиня Юйчжан, и мне предстоит пройти неизведанный жизненный путь с человеком, которого я никогда не видела.

В день свадьбы весь город высыпал на улицы, чтобы посмотреть на процессию.

Церемония проводилась по стандартам, установленным для принцесс. Поздно ночью мне заплели причёску "совместного счастья", украсили её подвесками и шпильками, облачили в вышитую золотом одежду с жёлтыми лентами.

Ещё до рассвета я преклонила колени перед родителями, прощаясь с ними, затем отправилась во дворец выразить благодарность императору. После оглашения указа евнухами я поднялась в паланкин под звуки колоколов и барабанов.

По пути следования процессии были развешаны стодетные занавеси, красные шёлковые драпировки, украшенные перьями балдахины. Шестьсот слуг и стражников сопровождали мою повозку с шестью фениксами на крыше. Процессия извивалась, как длинный дракон, осыпая дорогу золотыми блёстками и лепестками, которые кружились в воздухе, словно красный снег.

Свадебный наряд сковывал меня, как доспехи. Головной убор, украшенный сотней жемчужин Южного моря, скреплённых золотой проволокой, с нефритовыми подвесками и золотыми фениксами, чьи крылья соединялись с височными украшениями, закрывал мне обзор. Я могла лишь опустить голову и спрятать лицо за круглым веером "совместного счастья".

Шествие растянулось так далеко, что конца ему не было видно.

Так меня и доставили во дворец князя Юйчжана.

В оцепенении я позволила вести себя от одного ритуала к другому: поклоны, подъёмы, движения вперёд и назад — всё должно было быть безупречным. Моё измождённое тело казалось мне чужим.

Веер скрывал моё лицо, макияж — усталость.

...

Но вот веер должен был быть убран — только в брачных покоях, когда муж и жена остаются наедине.

Он появился передо мной, но я всё ещё не могла его разглядеть, как и он — меня.

Лишь краем глаза я увидела драконов, вышитых на подоле его церемониального облачения, и носки сапог с узором "облачная голова". Сквозь ажурный веер я разглядела, что он был очень высок и держался с невероятной гордостью.

Тот, кто когда-то одним своим видом заставил меня затрепетать от страха, теперь стоял в шаге от меня — мой муж. На глазах у всей столичной знати мы поклонились друг другу, скрепляя клятву о совместной жизни до седин.

Человек, которого мир боялся, как демона, и почитал, как бога, ворвался в мою жизнь. И теперь он был так близко...

Он тоже был всего лишь смертным из плоти и крови.

Страх мой растаял.

Чем трепетать — лучше встретить судьбу с открытым лицом.

__________________

В брачных покоях ярко пылали свечи. Я выпрямила стан, собравшись с духом, и ждала, когда супруг переступит порог, чтобы совершить обряд соединения чаш.

Извне доносились праздничные переливы музыки — пир в разгаре, и, кажется, не думал затихать даже глубокой ночью. Свахи и служанки толпились вокруг, осыпая меня благопожеланиями, а бесконечные церемонии, казалось, не знали конца.

Я была измучена, едва выдерживая тяжесть парадного головного убора и расшитого наряда, и лишь молила, чтобы эта ночь поскорее миновала.

Ещё мгновение — и наступит самый тревожный миг в моей жизни. Но при мысли о нём сердце внезапно сжалось, и усталость как рукой сняло.

Я собрала волю в кулак, не желая в первую же брачную ночь показаться ему слабой и бессильной. Но когда я подняла взгляд, то заметила, как свахи перешёптываются — будто что-то пошло не так.

На миг я застыла. И только тогда осознала: музыка снаружи внезапно стихла.

Я взглянула на ЦзиньЭр, стоявшую рядом.

Та тоже казалась растерянной.

— Госпожа, не тревожьтесь, — прошептала она. — Я выйду, разузнаю.

— Погоди.

Я покачала головой, выждала ещё немного, затем поднялась, намереваясь снять тяжёлый головной убор.

Свахи тут же бросились останавливать меня, залепетали о приметах — как вдруг за дверью раздались торопливые шаги. В покои ворвалась служанка, запыхавшись, даже не удосужившись поклониться как следует.

Я нахмурилась. Это была одна из матушкиных горничных, женщина опытная, видавшая виды. Что же могло выбить её из колеи?

Её лицо было землистым от ужаса.

— Госпожа! Беда! — выпалила она. — Чан-гунчжу в гневе лишилась чувств!

— Матушка? Что с ней?! — я вскочила.

— Это… это… — служанка дрожала. — Юйчжан-ван! На свадебном пиру ему доставили военную депешу — тюрки перешли границу! Он… он сорвал свадебные одежды и уже покидает столицу!

Мир поплыл перед глазами.

— То есть… Юйчжан-ван уезжает? — переспросила я, не веря ушам.

Служанка лишь кивнула, не смея вымолвить слово.

Я застыла на месте, ум пуст.

Свахи переглянулись в ужасе. В брачных покоях воцарилась гробовая тишина.

Такой удар никто не мог предвидеть.

Свадебная ночь — и вдруг разлетелась в прах.

Никто и никогда не слышал, чтобы жених бросал невесту в первую же ночь, уходя на войну. Все онемели от неожиданности.

В мою брачную ночь супруг не соизволил даже переступить порог.

Я даже не знала, как он выглядит, каков его голос — а он уже оставил меня одну, бросив в звенящей пустоте.

«Военный приказ»? Даже если тюрки и впрямь напали — неужели нельзя было уделить мгновение, чтобы лично попрощаться?

Разве несколько слов могли изменить ход войны?

Великий Юйчжан-ван… Это он сам добивался руки дочери рода Ван, это он стремился к этому союзу!..

Что бы он ни замышлял, чего бы ни добивался — это он сам пожелал этого брака.

Я смирилась, приняла свою долю — и в ответ получила лишь унижение.

Один-единственный военный донос — и он, не утруждая себя даже притворной учтивостью, развернулся и ушел.

Мне нет дела до того, разделит ли он со мной брачное ложе, пощадит ли мое достоинство. Но я не потерплю, чтобы кто-то посмел оскорбить моих родителей и унизить мой род!

Я встала, отбросила веер, закрывавший лицо, и направилась к двери.

Свахи бросились наперерез, кто кричал «Госпожа», кто «Княгиня», падали на колени, вопя, что обряды еще не завершены, что покидать покои — страшное нарушение, что это не к добру.

Гнев вспыхнул во мне, как факел.

— Прочь с дороги! — взметнулся мой рукав, и голос прозвучал, как удар хлыста.

Они отпрянули, словно перед внезапно обнаженным клинком.

Я распахнула дверь, украшенную алыми лентами. Ночной ветер хлестнул в лицо, взметнув шелковые рукава свадебного наряда.

Я вышла, быстрым шагом направилась к главному залу. Подвески на поясе звенели, ударяясь друг о друга в такт моим резким движениям.

Слуги, завидев меня в свадебном уборе, замерли, бледные от ужаса, не смея преградить путь.

Праздничный зал был пуст. Гости разошлись, слуги метались в растерянности — лишь холод и запустение встречали меня.

У входа толпились несколько воинов в доспехах. Их предводитель, казалось, пытался прорваться внутрь, но его удерживали.

— Оружие и латы — дурное предзнаменование! — умолял кто-то. — Генерал, остановитесь!

— Я здесь по приказу Князя! — голос воина был жестким, как сталь. — Должен лично доложить Княгине!

Я замерла в дверях, ледяной тон прорезал тишину:

— Кто осмелился требовать аудиенции?

Все обернулись, и на мгновение воцарилась мертвая тишина — они не ожидали увидеть меня.

Человек в доспехах не пал ниц. Лишь склонил голову, рука сжимала рукоять меча.

— Сун Хуайэнь просит аудиенции. — его слова были отчеканены, как монеты. — Князь приказал передать: обстоятельства не терпят церемоний. Прошу прощения за то, что нахожусь в доспехах.

Я смерила его холодным взглядом.

— Что приказал Юйчжан-ван?

Воин на миг замялся, но ответил твердо:

— Граница в огне. Цзичжоуский начальник поднял мятеж, впустил тюрок. Три крепости пали. Князь выдвигается на подавление — времени на прощание нет.

Он сделал паузу, будто выдавливая последнее:

— Он просит прощения. И понимания.

Вот как.

Сам не явился — прислал какого-то офицеришку.

Да еще и с таким тоном.

Отец был прав: эти грубые вояки, возомнившие себя владыками, уже и не помнят, что такое уважение к знатным родам.

Я стояла посреди этих волков в человеческом обличье — в семье, которая теперь стала моей.

Ветер пробирал до костей. Я сжала кулаки — и в пепле отчаяния вдруг вспыхнул огонь.

Я медленно подошла к порогу, встала в полный рост в свете факелов.

Парадный головной убор давил на шею, будто пытаясь согнуть меня. Но я больше не намерена была сгибаться.

— Если ради «обстоятельств» можно отбросить все приличия… — мой голос звенел, как лезвие, — …тогда и эти церемонии мне больше не нужны!

Я подняла руки и сорвала с головы фэнгуань — и что есть силы швырнула его на землю.

Золотой головной убор с грохотом ударился о камень, рассыпавшись жемчужными зернами. Нефритовые подвески разлетелись, бусины покатились по полу, стуча по сапогам военных, звеня о стальные доспехи.

Тот человек — этот Сун Хуайэнь — замер, уставившись на меня. Он не опустил взгляд, не отвернулся, хотя я стояла перед ним с распущенными волосами, в гневе и бесстрашии.

Наши глаза встретились.

И в тот миг, когда его взгляд коснулся моего, — он дрогнул.

— Генерал… смущен!

Он резко опустился на одно колено. За ним, с лязгом доспехов, последовали остальные.

Слуги в ужасе повалились ниц, бормоча:

— Княжна, умерьте гнев!

Я холодно окинула взглядом склоненные передо мной спины и остановилась на этом окаменевшем в поклоне воине, чьи латы отсвечивали ледяным блеском.

Так вот они какие — верные псы Юйчжан-вана.

Его повелитель, мой «супруг», уже успел показать мне, что значит высокомерие Сяо Ци.

Я сжала дрожащие пальцы и сняла церемониальную ленту — символ супружеского союза.

— «Связать волосы — стать мужем и женой, в верности не сомневаясь»… — Я рассмеялась, не скрывая горечи, и бросила разноцветную ленту к ногам Суна. — Передайте вашему Князю: раз уж он не удосужился сам «развязать» этот союз, я сделала это за него!

Свахи ахнули, запричитали о «нарушении обрядов» и «дурных предзнаменованиях».

— Юйчжан-ван — несравненный герой! — мой голос звенел, как лезвие. — Разве может его ждать что-то недоброе? А я, выходит, «счастливица», вышедшая замуж за военного!

Что толку теперь в этих церемониях? Жених сбежал, фэнгуань разбит — какая разница, сняла я ленту или нет?

— Не смею принять! — Сун Хуайэнь, покраснев, поднял ленту и протянул её мне. — Я передам ваши слова, но… прошу, возьмите это обратно.

Его голос больше не звучал так жестко.

— Генерал, который осмелился ворваться в свадебный зал, теперь боится ленточки?

Он стиснул рукоять меча, склонив голову ещё ниже:

— Генерал признает вину!

Но вина была не его.

Глядя, как этот молодой воин стоит на коленях, сломленный, я не чувствовала торжества. Даже если бы сам Сяо Ци был здесь — что изменилось бы? Брак не расторгнуть, судьбу не переписать.

Последняя надежда на этот союз знати и военных рассыпалась в прах.

Я подняла глаза к непроницаемо-чёрному небу. Волосы, вырвавшиеся из прически, разметались по плечам, подхваченные ветром.

— Генерал может идти. Я не провожаю.

Я развернулась и пошла прочь — через зал, где ещё горели свадебные свечи, где алели шелка и золото.

Каждый шаг давался с трудом.

Я заперлась в брачных покоях, не впустив никого. Приходила тетушка Сюй, приходила матушка, рыдая от горя, даже отец с братом, забыв о приличиях, пытались достучаться.

Я никого не впустила.

Смешные свахи в панике унесли все острые предметы — боялись, что я наложу на себя руки.

Напрасно.

Я не чувствовала ни боли, ни гнева — только усталость, всепоглощающую и бесконечную.

Я упала на кровать, застеленную алыми шелками с вышитыми фениксами, и уставилась в балдахин, где золотыми нитями были вышиты утки-мандаринки, символы вечной любви.

Где-то за дверью ЦзиньЭр, сдерживая рыдания, говорила кому-то:

— Княгиня легла… оставьте её, не тревожьте…

ЦзиньЭр была права.

Я повернулась к стене, прячась в тени пологов. На сердце стало чуть теплее.

Но во сне не было никого — ни родителей, ни брата, ни ЦзыДаня.

Только я одна — босая, заблудившаяся в холодном, бескрайнем тумане.

Глава 5. Внезапная перемена

Время неумолимо — в мгновение ока пролетело три года.

Я полулежа на веранде, подставляла лицо тёплому апрельскому ветерку. Лепесток, сорвавшийся с ветки, упал коснувшись щёки, вызывая лёгкое щекотание.

Хмель ещё не отпускал, тело оставалось вялым и расслабленным. Неловким движением я задела нефритовый кувшин — он покатился по ступеням, расплескав последние капли вина, и воздух наполнился густым ароматом.

Сливовое вино, привезённое братом из столицы полмесяца назад, снова закончилось. Когда он сможет в следующий раз приехать в Хуэйчжоу — неизвестно.

С трудом приподнявшись, я позвала Цзиньэр, но в ответ — лишь тишина.

Эта девчонка с тех пор, как мы покинули столицу, стала совсем ленивой.

Я надела шёлковые туфли и, лениво перебирая ногами, прошла по галерее. Вдруг взгляд упал на магнолию во дворе — за ночь она расцвела так пышно, что её белизна затмевала иней.

На мгновение мне показалось, будто я снова в нашем саду орхидей.

— Госпожа наконец проснулась! — раздался голос Цзиньэр. — Полдня проспала в хмелю, а теперь выбежала без верхней одежды — простудишься!

Бормоча себе под нос, она накинула на мои плечи плащ.

Я облокотилась на перила:

— У нас дома белые магнолии тоже должны цвести. Интересно, как они в этом году...

— В столице теплее, и цветы распускаются раньше, — вздохнула Цзиньэр, но тут же бодро добавила: — Зато здесь, хоть и холоднее, но солнца больше, и дожди не так часто идут. Мне тут даже больше нравится!

Эта девчонка с каждым днём становится всё более льстивой. Видя мою улыбку, она осторожно присела рядом и тихо спросила:

— Если вам наскучил Хуэйчжоу, может, вернёмся в столицу? Три года прошло — наверное, вы уже соскучились по дому?

Я отмахнулась от нахлынувших воспоминаний и с самодовольной усмешкой потянулась:

— Разве что по сливовому вину. Но после такой райской жизни здесь мне не хочется возвращаться.

Смахнув с одежды опавшие лепестки, я поднялась:

— Такой прекрасный день — пойдём прогуляемся.

Цзиньэр поспешила за мной:

— Но гонец от князя, прибывший вчера, всё ещё ждёт ответа от... от княгини!

Я остановилась, и в сердце шевельнулось раздражение.

— Ответь за меня, — бросила я, не оборачиваясь. — Посмотри, что он на этот раз привёз. Что интересное — оставь, что ценное — отдай лекарю Сюю, остальное раздай по своему усмотрению.

Скоро снова приедет лекарь Сюй — на этот раз нужно подготовить щедрые дары для подкупа.

Мать снова пишет, спрашивает, почему моя болезнь не проходит и я не возвращаюсь в столицу. Бедный лекарь Сюй дрожит от страха, как бы его обман не раскрылся. Хорошо ещё, что брат помогает скрывать правду. А лекарь, хоть и труслив, но жаден — если хорошо заплатить, он будет молчать. С матерью ещё можно как-то справиться, но вот если тётя императорским указом потребует моего возвращения...

Лишь бы не возвращаться. Лишь бы не ступать больше в императорскую столицу. Лишь бы не видеть вновь тех кошмарных дней.

Эти три года, проведённые в уединении Хуэйчжоу, были поистине райскими — и всё благодаря моему «любезному» супругу.

В ночь свадьбы мой супруг даже не переступил порога брачных покоев — спешно отбыл на войну.

Только успокоили южные рубежи, как взбунтовался север — тюрки перешли границу, и дым костров уже достигал центральных земель.

Юйчжан-Ван Сяо Ци немедленно повёл войска на север, взяв на свои плечи заботу о Поднебесной. Узнав, что он ставит государственные дела выше личных, двор лишь восхищался его преданностью престолу, восхваляя и меня — "глубоко понимающую долг" княгиню. Отец не только не осудил зятя, но подал императору хвалебный доклад. Тётя также щедро наградила его.

Негодование матери и моё унижение остались без внимания — никто не посмел упомянуть. Но чем громче звучали похвалы, тем яростнее за спиной сыпались насмешки.

Мне не нужно было слышать их собственными ушами, чтобы знать, как красочно описывали, как новобрачную княгиню бросили в первую же ночь.

Падение "небом избалованной княжны" доставило многим злорадное удовольствие.

На следующий день я облачилась в парадные одежды и с бесстрастным лицом явилась во дворец выразить благодарность.

Те, кто жаждал увидеть мои слёзы, остались разочарованы.

Я вела себя как подобает счастливой новобрачной — носила роскошные наряды, посещала пиры, будто ничего не случилось.

Пока через две недели не свалилась с горячкой.

Болезнь настигла внезапно, будто все силы давно иссякли, оставив лишь хрупкую оболочку. Простой жар уложил меня на два месяца, превратив в тень — вечный кашель, иссохшее тело.

В самую критическую ночь лекари сомневались, доживу ли до утра.

Мать всю ночь молилась в храме, сквозь слёзы сказав отцу, что если я умру — никогда не простит его.

Отец не проронил ни слова, простояв у моих дверей до рассвета, пока роса не пропитала его одежду.

Я очнулась на заре, увидев поседевшую мать у своей постели. Цзиньр шёпотом сообщила, что отец всё ещё за дверью... В тот миг вся обида во мне растаяла. Схватив материну руку, я впервые за всё время разрыдалась.

Глядя на её счастливые слёзы, я ощутила лишь глубочайшую усталость. Больше не хотела никого винить — лишь спрятаться ото всех.

Мне претила эта осторожность родных, их нескрываемая вина в каждом взгляде.

Лучше бы ругали, как прежде! Эта неестественная жалость была невыносима.

Начался сезон дождей. Лекари, опасаясь, что сырость помешает выздоровлению, предложили отправить меня на юг. Дядя, служивший в Хуэйчжоу, построил там горную усадьбу, но не успел заселиться. Местный мягкий климат идеально подходил для выздоровления.

Родители, хоть и неохотно, ради моего здоровья отправили меня туда.

Первое время в Хуэйчжоу меня сопровождала сотня слуг — усадьба едва вмещала всех. Визиты местного чиновника и его жены окончательно вывели меня из себя, и я отослала всю свиту обратно, оставив лишь горстку служанок.

Только тогда я разглядела истинное очарование этого места: горный покой, бамбуковые рощи, утренние туманы и вечерние зори, цветущие сады с прудами, где резвились птицы. Всё это, без столичной показухи, пришлось мне по душе.

Самым приятным открытием стало найденное в подвале коллекционное вино, оставленное дядей.

Хуэйчжоу оказался так далек от всего мира, что, отстранившись на шаг, я словно переродилась, обретя новую жизнь.

Родители полагали, что я лишь ненадолго уеду подлечиться, но, оказавшись здесь, я всей душой прикипела к этому месту покоя и свободы. Брат помог мне подкупить придворных лекарей, чтобы родители не торопили с возвращением.

За три года я лишь изредка навещала столицу — в Новый год и на дни рождения родных, каждый раз ссылаясь на недомогание, чтобы поскорее вернуться в Хуэйчжоу.

Во владении Юйчжан-Вана я не ступала ни разу с самой свадьбы.

Сам он все эти годы провел в северной крепости Ниншо, так и не вернувшись в столицу.

Три года замужества — и три года, не зная лица супруга.

Он — на границе, я — в Хуэйчжоу, разделенные тысячей ли.

В ту ночь я в гневе швырнула фениксовую диадему, отправив с его подчиненным брачное покрывало — семь частей гнева, три части ненависти, жажда разорвать эти узы навсегда.

Но его собственноручное письмо пришло ко мне во время болезни — с искренними словами, полными раскаяния.

С тех пор каждые несколько месяцев он присылал письма с богатыми дарами.

От первоначального отвращения я постепенно привыкла, даже разглядев в этом грубом вояке нечто забавное — неужели он, чувствуя вину перед женой, считает, что его долг заключается лишь в щедрых подношениях? Глупо, как у уличного торговца, но трогательно в своей простоте. Его письма всегда кратки — видно, что один и тот же секретарь их составляет, лишь ставя княжескую печать. Вряд ли этот неученый воин способен на такой размашистый почерк. Но хоть проявил учтивость, сохранив видимость супружеских отношений — или все же чувствует угрызения совести?

Я ни разу не удостоила его ответом, даже формальной вежливости не сочла нужной.

Мое присутствие здесь, под титулом княгини Юйчжан, — и так достаточная плата.

Его казенные послания я сначала просматривала, потом и вовсе перестала открывать.

Что ж, пусть будет так: могущественный князь, обладающий всей полнотой власти, щедрый к семье, но не докучающий своим присутствием — разве этого мало? Сколько женщин, выходя замуж против воли, вынуждены ломать себя, угождая свекрам, вести хозяйство, рожать детей, изображая образцовую семью ради семейной чести. Даже Ваньжу, столь высокородная, вынуждена терпеть соперниц.

Мое положение куда лучше — никакого притворства, лишь желанный покой. Так можно прожить всю жизнь.

Этим браком, этим "любезным" супругом я, пожалуй, должна быть довольна.

Когда я только приехала, стояла золотая осень. Затем листья опали, пришла зима с ее снегами, потом весна, летний зной... Время текло неумолимо, и я начала замечать перемены в себе.

Из самого уязвимого уголка души во мне прорастала твердость — и холодность.

Маленькой А-У, резвившейся у родительских колен, больше не было. Теперь я — Ван Сюань, замужняя женщина.

Некоторые перемены необратимы.

Лишь брат оставался прежним — для него я не была ни княжной Юйчжан, ни княжной Шаньян...

Для него я навсегда осталась той маленькой девочкой, что бегала за ним по пятам. Вот только и он не мог часто навещать меня — поступив на службу при дворе, он оказался погребен под грузом обязанностей. Лишь редкие письма да несколько встреч в год связывали нас.

Даже Цзы Дань давно перестал являться мне во снах.

Срок его траура в императорских гробницах давно истек, но императорским указом ему было поручено надзирать за строительством мавзолея и реставрацией храмов предков.

Эти работы могли затянуться на неопределенный срок — когда он вернется в столицу, никто не знал.

Раньше я не понимала: если император так любит Цзы Даня, почему позволил тете изгнать его в гробницы?

Теперь я поняла.

Удалить Цзы Даня от дворцовых интриг — вот единственный способ защитить его... В этом водовороте власти один неверный шаг грозит гибелью. Брат рассказывал, что когда-то император задумывался о смене наследника, что привело к жестокому конфликту с тетей. А потом, в самый разгар этих событий, наложница Се внезапно скончалась. Ее смерть стала тяжелым ударом для императора и заставила его осознать: Ван и наследник уже укрепили свои позиции, заключив союз с Сяо Ци и заручившись поддержкой военных.

Сменить наследника стало невозможно.

Как отец, он мог лишь одно — защитить Цзы Даня, отправив его подальше от двора, чтобы развеять подозрения императрицы. Теперь я понимала его заботу. И Цзы Дань, похоже, понимал с самого начала.

Поэтому он молча ушел, не проронив ни слова протеста.

Наши судьбы разошлись. Я стала женой другого. Лишь иногда, пробудившись среди ночи, я мысленно желаю ему добра там, в далекой усыпальницы.

Хуэйчжоу располагался на пересечении важных торговых путей, где сходились сухопутные и речные маршруты. Испокон веков это был богатый край, куда стекались купцы со всей империи.

Здешний климат разительно отличался от столичного — не было ни затяжных дождей, ни удушливой летней жары, ни промозглых зим.

В Хуэйчжоу всегда царила ясная погода, и все четыре времени года четко сменяли друг друга.

Смешение северных и южных традиций создало особый местный колорит — открытость северян сочеталась здесь с утонченностью южан. Даже в голодные годы эти земли редко страдали от неурожаев, оставаясь житницей империи.

Наместник У Цянь был протеже моего отца, в прошлом — знаменитый ученый, а ныне — умелый управляющий уже четыре года этой областью. С моего приезда он и его супруга осыпали меня знаками внимания, боясь хоть в чем-то меня обидеть.

Обычно я презирала подобное угодничество, но перед стараниями госпожи У не могла устоять.

У Цяню, с его заслугами и связями, вовсе не обязательно было мне угождать. Но у него была дочь на выданье, выросшая в провинции, без связей в столице. Теперь, когда подошло время сватовства, родители отчаянно искали для нее достойную партию среди столичной знати.

До чего же может довести родительская любовь!

Я бы и рада помочь с поисками жениха, но кто из столичных повес мог считаться хорошей партией?

В эти дни весь город говорил лишь о "Празднике тысячи Змеев".

Соревнования воздушных змеев по весне — старинная столичная забава, особенно любимая знатными дамами.

Каждой весной, в третьем и четвертом месяце, столичные барышни заказывали у искусных мастеров дивных бумажных змеев, чтобы затем, собравшись с родными и подругами, отправиться за город — гулять, пировать, состязаться в запуске змеев и наслаждаться поэзией. В Хуэйчжоу такого обычая не было, но с тех пор, как я здесь поселилась, госпожа У из года в год устраивает в четвертый день девятой луны «Праздник тысячи змеев» в саду Цюнхуаюань, куда приглашает знатных горожанок.

ЦзиньЭр втихомолку посмеивалась над их жеманным подражанием столичной моде.

А я была благодарна госпоже У за ее заботу — хоть как-то смягчалась тоска по дому, да и сама ее добрая воля дорогого стоила.

Запустить змея в Хуэйчжоу — редкая отрада в дни моего уединенного затворничества.

Раньше, дома, брат всегда находил самых искусных мастеров, чтобы сделать для меня змея, а потом собственноручно расписывал его изящными женскими ликами и стихами, что я слагала. Мы запускали их в небо, не заботясь о том, куда ветер унесет наши творения. Но если кто-то находил такой змей, то считал великой удачей — знатные господа наперебой предлагали за них немалые деньги, и в народе их прозвали «змеями-красавицами».

Интересно, кому в этом году брат подарит такой змей?

ЦзиньЭр права — я и вправду тоскую по дому.

Как ни веселы хуэйчжоуские змеи, ни один не сравнится с теми, что расписывал брат. И я думаю — три года отшельничества уже достаточно. Как неблагодарна я, заставляя родителей тревожиться! После этой весны... пора возвращаться.

Девятое число четвертой луны. Весенний пир в Цюнхуаюане.

Средина весны, цветы благоухают, а в садах собрались знатные девицы Хуэйчжоу — едва ли не каждая уважаемая семья прислала сюда свою дочь или сестру.

Многие, как и госпожа У, лелеяли надежду: юные прелестницы мечтали, что на празднике смогут показать себя во всей красе и привлечь внимание княгини Юйчжан, дабы породниться с высоким родом.

В их глазах я была недосягаемой вельможей, той, что одним словом могла изменить их судьбу.

Они жаждали, чтобы знатная особа перевернула их жизнь, даже не подозревая, что моя собственная судьба — стала всего лишь пешкой в чужих руках.

В сопровождении госпожи У и прочих знатных дам я вошла в сад.

Собравшиеся девицы склонились в почтительном поклоне.

Взглянув вокруг, я увидела весенних красавиц — алых, изумрудных, пышных и скромных, каждая словно старалась перещеголять остальных.

Три года назад и я была такой же — с тонким вкусом и умелыми руками, каждый день придумывала новую прическу, новый наряд, забавляясь тем, что весь дворец тут же перенимал мои выдумки. Но с тех пор, как я прибыла в Хуэйчжоу, постепенно стала пренебрегать этим — румяна, пудра, украшения казались мне лишь обузой. Даже сегодня, явившись на пир, я была одета в темное парчовое платье с узором плывущих облаков, с простым шелковым поясом, волосы убраны в скромный узел — лишь фениксовая шпилька, подаренная старшей сестрой, всегда со мной, больше ни единой жемчужины.

И сейчас, среди этих цветущих девушек, я вдруг смутно ощутила, что постарела.

Церемонии закончились, начался пир. Под переливы музыки выплыли танцовщицы в ярких одеждах, кружась в изящном танце.

Под звуки лютней и флейт в небеса взмыл первый змей — багряно-золотая бабочка, пышная, но бездушная, хоть и сделанная с большим старанием. Видимо, это творение юной госпожи У.

Я улыбнулась и процитировала: «Крылышки тонки, в дымке тонут, вечно в плену у цветов».

— Моя дочь неискусна, ваша светлость слишком снисходительна, — склонилась госпожа У, но радость светилась в ее глазах.

Из-за стола поднялась юная девица в желтом, опустила голову и грациозно поклонилась мне.

— Моя Хуэйсинь давно восхищается вашей светлостью, — с гордостью произнесла госпожа У.

Я кивнула с улыбкой, подзывая девушку ближе, размышляя, что бы подобало ей подарить по обычаю.

Девушка в платье цвета молодого гусиного пуха приближалась, опустив голову. Ее стан был гибок, а лицо скрывала легкая вуаль, колышущаяся на ветру.

Говорят, на юге сохранился старый обычай — девушки, не вышедшие замуж, должны прикрывать лица, выходя из дома. Но я и не думала, что в Хуэйчжоу до сих пор следуют этому правилу. Раз уж даже дочь госпожи У среди прочих знатных дам появляется с закрытым лицом, видно, в их семье царит строжайшая дисциплина.

Я пристально разглядывала девушку, как вдруг резкий свист прорезал воздух. Над садом взмыл изумрудной ласточкой змей — проворный, словно настоящая птаха, ныряющая меж ветвей. Не успела я рассмотреть его, как в небе появился золотисто-алый карп, следом — персик бессмертия, лотос, нефритовая цикада, стрекоза... В мгновение ока небо заполонили пестрые крылатые тени, пестреющие, мелькающие, ослепляющие взор.

Собравшиеся вскрикивали от восторга, задрав головы к разноцветному хаосу.

Тем временем дочь госпожи У, двигаясь с изяществом ивы, колеблемой ветром, приблизилась к моему ложу и склонилась в глубоком поклоне.

— Какая прелестная девица, — обернулась я к госпоже У, но застыла, увидев ее лицо. Хозяйка дома смотрела на девушку широкими, полными ужаса глазами, губы ее шевелились, но слова потонули в новом, пронзительном свисте.

На этот раз звук был резким, неестественным.

Я вздрогнула. Над восточной стеной сада, подобно хищной птице, взмыл исполинский сизый змей. С размахом крыльев в несколько метров, он накрыл сад тенью, стремительно несясь прямо к нам.

Сердце сжало предчувствие. Я вскочила с места, отступая...

Перед глазами мелькнуло желтое пятно — "дочь У" внезапно приблизилась вплотную. Ее пальцы, твердые как сталь, впились в мое плечо, выжимая боль до костей. Полтела тут же онемело.

— Ты не Хуэйсинь! — вскричала госпожа У. Но "девушка" лишь ловким движением высвободила из рукава узкий клинок, прижав его к моей шее.

— Шаг вперед — и княгиня умрет!

В тот же миг исполинский змей обрушился на нас черной бурей.

Тьма поглотила все.

Я успела лишь стиснуть зубы, как ее ладонь рубанула по шее. Острая боль — и сознание поплыло... Последнее, что я услышала — крик ЦзиньЭр:

-Госпожа!!!

А потом ощущение свободного падения, вой ветра в ушах... и мрак.

Глава 6. Хэлань

Тьма. Тряска. Удушье.

Я очнулась под мерный стук копыт, надеясь, что всё это лишь кошмарный сон — но тут же с ужасом осознала: не могу пошевелиться. Во рту забит кляп, в глазах кромешная тьма... Это сон. Должно быть, сон. Надо проснуться. Сейчас же проснуться!

В темноте я изо всех сил расширила глаза, но не увидела ничего.

Напрягала мышцы — но тело не слушалось, даже палец не шевельнулся.

Сердце колотилось так сильно, что его удары эхом разносились в тесном пространстве, грозя разорвать грудь.

Дышать нечем. Холодный пот мгновенно пропитал одежду.

Где я? Что это за место?

В ушах — лишь частый стук копыт, скрип дерева, бесконечная тряска. Значит, я в повозке. Но со всех сторон — деревянные стенки, будто в узком длинном ящике... Неужели гроб?

В гробах лежат лишь мёртвые. По телу пробежал ледяной холод — а жива ли я вообще?

Помимо онемевших от верёвок рук и ног, ран не чувствовалось. Значит, ещё жива.

Кто посмел напасть на меня? Враги отца? Мятежники?.. Но какой в этом смысл?

Страх и ярость волнами накатывали на меня.

Мысли путались, тело предательски дрожало. Одиночество и ужас сдавили со всех сторон.

В душной тьме я бешено забилась, пытаясь разорвать путы, но вдруг наткнулась на что-то мягкое и тёплое... Нет, это кто-то. В гробу со мной лежал ещё один человек!

От ужаса я чуть не закричала в кляп.

— Тссс, — раздался в темноте ледяной голос.

— Тише.

Я окаменела.

— Не мешай мне спать. Если разбудишь снова... — голос прервался, стал еле слышным, прерывистым. Холодные как смерть пальцы коснулись моего лица, заставив содрогнуться.

Они скользнули по губам, подбородку, остановились на шее и начали сжиматься: — Я сломаю тебе шею.

Кто это? Человек или демон?

Я стиснула зубы, но дрожь не прекращалась.

В темноте раздался приступ кашля — мой сосед кашлял так, будто вот-вот умрёт.

Карета замедлила ход. Снаружи тревожно спросили:

— Господин, с вами всё в порядке?

— Кто велел останавливаться? Вперёд, быстрее! — прошипел он хриплым голосом, полным ярости.

Карета рванула с места, подбрасывая на ухабах так, что всё тело ныло от боли. Даже мой демон-сосед не выдержал — глухо застонал, его ледяные пальцы судорожно впились в мою одежду, будто пытаясь удержаться от невыносимой муки.

Чувство было такое, словно меня обвила ядовитая змея.

Холод и голод, страх и отчаяние — всё смешалось в одуряющем хаосе.

Карета мчалась без остановки. Я из последних сил пыталась сохранять сознание, улавливая обрывки звуков — плеск воды, городской гомон, завывание ветра... Снова и снова проваливалась в забытьё, чтобы вновь очнуться от жестокой тряски. Время потеряло смысл. Холод и голод сковывали всё сильнее. В полубреду я уже чувствовала, как жизнь покидает меня.

Следующее пробуждение началось с оглушительного удара. Резкий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться.

— Господин! Господин!

— Осторожнее, быстрее несите его!

В мелькании теней и голосов я разглядела, как с носилок рядом подняли чьё-то тело.

Сознание ещё плыло, когда меня вытащили из гроба и швырнули на холодный каменный пол. Казалось, кости рассыпались на части. Горло пересохло, не было сил даже пошевелиться.

— Она еле дышит. Чтоб не околела по дороге, позовите старика Тяня.

— Тянь сейчас с господином возится. Спустите её в подвал, миски баланды хватит, не помрёт.

Грубый говор не походил на центральные диалекты. А этот резкий, как удар кнута, голос принадлежал женщине.

Зрение постепенно привыкало к полумраку. Прогнившие балки, клочья паутины — похоже, мы в каком-то заброшенном доме.

Передо мной стояли несколько человек в одежде северных кочевников, лица скрыты войлочными шапками.

Кто-то развязал верёвки, вырвал изо рта кляп и плеснул в лицо чашкой ледяной воды.

Очнувшись от шока, я едва успела сделать глоток, как двое мужчин подхватили под руки и, толкая, заставили спуститься вниз.

Меня бросили на сырую солому.

Через мгновение кто-то вошёл, поставил что-то на пол и вышел, захлопнув дверь.

Я лежала, недвижимая, как труп, едва дыша.

Но вдруг ноздри уловили странный, дразнящий запах — и всё внутри содрогнулось от голода.

Впервые в жизни я узнала, что такое настоящий голод. Казалось, стая обезьян скребётся когтями у меня внутри.

В трёх шагах стояла потрёпанная миска с серой жижей.

Это от неё исходил тот божественный аромат — запах зерна.

«Обезьяны» внутри забеспокоились ещё сильнее. Собрав последние силы, я поднялась на локти, потянулась...

Кончики пальцев не доставали до края.

В глазах потемнело. Я рухнула на пол, но тут же поползла, превозмогая боль, пока наконец не ухватилась за миску.

Я жадно проглотила вязкую массу. Грубые отруби царапали пересохшее горло, вызывая рвотные спазмы, но «обезьяньи когти» внутри требовали своего — приходилось глотать через силу, пока слёзы не хлынули ручьём.

Горько-солёный привкус на языке оказался моими же слезами, смешавшимися с жмыхами.

Когда миска опустела, в воспалённом горле осталось лишь сладковатое послевкусие злаков — вкус, показавшийся мне теперь дороже самых изысканных яств.

Вылизав последние крошки, я вытерла губы тыльной стороной ладони и замерла на соломе, чувствуя, как силы понемногу возвращаются, а душа обретает плоть.

Теперь я поняла: нет на свете ничего важнее жизни.

Я выживу. Выберусь отсюда. Вернусь домой.

Эта мысль билась в висках, как набат: дочь рода Ван из Ланья не может бесславно сгинуть в этом подвале!

Отец спасёт меня. Брат спасёт. Цзы Дань спасёт… Возможно, даже Юйчжан-Ван придет на помощь.

Юйчжан-ван...

Его имя вспыхнуло в сознании, и в ледяном тумане памяти возник тот день на городской стене: железная конница, сверкающие доспехи, чёрные шлемы с белыми султанами… Исполинская фигура с мечом, попирающая кости варваров, знамя с иероглифом «Сяо», затмевающее небо… Этот бог войны — мой муж, герой, покоривший Поднебесную!

Да, мой супруг — несравненный герой. Покоривший империю, он раздавит этих жалких разбойников как мошек.

Лёжа на сыром полу, я вдруг затряслась от внезапного прилива надежды, наполнившей жилы новой силой.

Если бы кто-то увидел княгиню Юйчжан, ползающую по полу, как затравленный зверь… Нет! Я не позволю так унижать себя! Мысль об этом заставила меня медленно подняться, перебирая одеревеневшими ногами, и опереться о стену.

Глаза окончательно привыкли к темноте, различая теперь очертания подвала.

Сырость и холод — всё же лучше, чем тот жуткий гроб.

Хотя бы есть сухая солома, нет тряски, духоты… И того змееподобного существа рядом.

Воспоминание о «господине», его ледяных пальцах на горле, заставило меня сжаться в комок.

В этот миг я безумно захотела домой — к родителям, брату, Цзы Даню… Каждое имя, каждый образ придавали сил.

Последней мыслью стал Сяо Ци.

Образ, увиденный с городской стены, стал моей опорой.

Усталость накатила тяжёлой волной. В полудрёме мне привиделся Цзы Дань в голубых одеждах под цветущей глицинией — он протягивал руку, но я не могла пошевелиться, чтобы дотянуться.

— Цзы Дань, иди сюда! Быстрее! — закричала я в отчаянии.

Он приближался, но лицо его растворялось в тумане, а голубые одежды превращались в сверкающие доспехи…

Я в ужасе отпрянула.

Он восседал на вороном скакуне, могучем, как дракон. Конь гневно раздувал ноздри, словно изрыгая пламя.

Человек склонился ко мне, протягивая руку — но лица его я разглядеть не могла.

Сон развеялся, когда в двери громыхнул замок. Кто-то втащил меня на ноги.

Меня вывели из подвала в ветхую избу, где я вновь увидела «Хуэйсинь» в жёлтом платье.

Теперь она была облачена в бесформенный стёганый халат, в войлочной шапке, подражая мужской одежде. Миловидное личико контрастировало с жестоким выражением — явно она главенствовала над рослыми телохранителями позади.

Те были могучими мужчинами в высоких сапогах, с кривыми саблями и заплетёнными бородами — явно не ханьцы.

«Хуэйсинь» злобно сверкнула глазами, заметив мой изучающий взгляд:

— Смерти жаждешь, мразь?

Я проигнорировала её, осматривая помещение. Запертые окна, пустые стены, поваленная мебель — заброшенный дом. Густая занавесь скрывала внутреннюю дверь, откуда валил терпкий лекарственный дух.

Снаружи выл незнакомый ветер — не тот, что в Центральных равнинах. Значит, мы на севере.

Меня толкнули вперёд, к той самой двери.

— Господин, привели её.

— Пусть войдёт, — раздался тот самый ледяной голос.

Сгорбленный старик с бородой приподнял занавес, окинув меня оценивающим взглядом.

Внутри было ещё темнее. На глинобитной лежанке полулежал человек.

Воздух был пропитан горькими травами и чем-то ещё — холодным, смертельным, точно как в том гробу.

Старик бесшумно удалился, опустив занавес.

Лежащий, похоже, был болен или ранен, кутался в ватное одеяло и смотрел на меня безжалостным взглядом.

— Подойди, — слабо произнёс он.

Я поправила волосы у висков и медленно приблизилась, подавляя дрожь.

В узкой полоске света из окна я встретила взгляд — чёрные, бездонные глаза.

Передо мной был молодой красавец с бледным, резко очерченным лицом, высокими скулами и бескровными тонкими губами. Но глаза... Глаза сверкали, как ледяные иглы, пронзая меня насквозь.

Этот человек — предводитель похитителей, тот самый демон из гроба.

Его взгляд нагло скользнул по моему телу.

— В повозке ты показалась мне мягкой и ароматной... Теперь вижу — лицо тоже достойное. Сяо Ци не обделён судьбой, — его голос звучал похабно, словно он говорил о проститутке. Думал, этим унизит меня?

Я смерила его презрительным взглядом.

Он усмехнулся в ответ:

— Подойди и согрей меня. Здесь слишком холодно.

Я подавила отвращение и холодно произнесла:

— Ты умираешь от болезни, и единственное, что тебе осталось — унижать женщин?

Его лицо исказилось, на бледных щеках выступили болезненные пятна. Он резко приподнялся с лежанки и метнулся ко мне с призрачной быстротой.

Его пальцы остановились в миллиметре от моего горла.

Я в ужасе отпрянула.

Он, исчерпав силы, оперся о край лежака и разразился хриплым смехом, переходящим в кашель. На его белой одежде проступили алые пятна крови, делая его похожим на окровавленного призрака.

— Храбрая, надо признать.

Он поднял на меня дерзкий взгляд, полный презрительного любопытства.

— Ты слишком любезен, — гордо парировала я.

Его улыбка постепенно становилась зловещей:

— Ты — рыба на разделочной доске. Какими бы острыми ни были зубы рыбы, ей не уйти от ножа.  Может, подумаешь, какой способ смерти тебе больше по вкусу? Может, раздеть и привязать тебя к столбу, пока ветер не сдерет с тебя кожу? Или бросить ночью в стаю волков — пусть кусочек за кусочком отрывают твою плоть... Кстати, волки любят начинать с лица. В конце останется только кожа да волосы. Мне нравится этот вариант.

Желудок сжался от тошноты, по спине пробежал холодок. Стиснув зубы, я отвечала ровным голосом:

— Оба варианта никуда не годятся. Если хочешь убить меня, сделай это перед лицом моего мужа. Пусть Юйчжан-ван увидит, как ты это сделаешь.

Его усмешка замерла. Леденящим взглядом он пробормотал:

— Думаешь, я боюсь его?

— Разве не для этого ты привёз меня на север? — Я с презрением наблюдала, как его лицо теряет остатки крови. Моя догадка оказалась верна — этот человек действительно был врагом Сяо Ци. Он произносил его имя со звериной ненавистью. Если бы он хотел просто убить меня, он бы сделал это во время праздника змеев. Но вместо этого он спрятал меня в гробу и привёз на север, ближе к границе. Я была не целью, а лишь приманкой для Сяо Ци.

Вероятно, я была заложницей или приманкой.

— Видимо, я тебе ещё пригожусь, и смерть моя пока откладывается.

Я невозмутимо отошла к старому стулу, стряхнула пыль и с достоинством села.

Он прищурился, разглядывая меня, как шакал добычу.

Его взгляд заставил мурашки побежать по моим рукам.

— Верно, ты полезная. Но как именно — решать мне. — Его улыбка стала откровенно мерзкой, пока он обводил меня с ног до головы.

Я сжала кулаки, чувствуя, как гнев поднимается из глубины души.

— Твой муженёк мнит себя героем. Интересно, что он почувствует, узнав, что его княгиня обесчещена представителем рода Хэлань, который он истребил, как скот? — В его глазах плясали адские огоньки. — Как думаешь, что почувствует великий генерал Сяо?

Меня будто ударило током.

Хэлань. Он сказал, что принадлежит к роду Хэлань.

Роду, который мир уже забыл, который Сяо Ци стёр с лица земли.

Сто лет назад Хэлань были маленьким кочевым племенем, но постепенно разрослись, основали своё государство и стали платить дань нашей империи. Многие из них женились на ханьках, перенимая обычаи и язык, пока почти не стали отличаться от нас.

Но когда начались войны, тюрки воспользовались моментом для вторжения. Чтобы спастись, правитель Хэлань переметнулся к тюркам, казнив нашего наместника и разграбив торговые караваны, разорвав все связи с империей.

Тюрки оккупировали северные земли долгие годы, пока Сяо Ци в битве у реки Шо не разгромил их, обратив в бегство после трех лет противостояния.

В той войне хэланьский ван отверг ультиматум Сяо Ци, казнил парламентеров и помог тюркам, напав на наши обозы с провиантом и предав их огню. Разгневанный генерал Ниншо Сяо Ци во главе всего десятитысячного отряда осадил столицу Хэлань, перекрыв водные источники и пути снабжения. Когда хэланьский ван запросил помощи у тюрков, те сами оказались в осаде под ударами основных сил Сяо Ци.

Наследный принц Хэлань, видя безвыходность положения, поднял мятеж, вынудив отца совершить самоубийство, и открыл ворота перед Сяо Ци.

Тот принял капитуляцию, возведя принца на престол как нового вана, принесшего клятву верности империи.

Оставив гарнизон, Сяо Ци двинулся дальше на север, чтобы сомкнуть круг вокруг тюрков.

Но едва он ушел, хэланьская знать вновь восстала, убив наших военачальников и попытавшись вместе с тюрками раздавить десятитысячный отряд Сяо Ци в пустыне. Они недооценили элитную гвардию генерала — пятьдесят тысяч хэланьских воинов после двухдневной кровавой бойни были истреблены почти полностью, лишь пять тысяч бежали обратно к столице. Когда новый ван вновь запросил мира, Сяо Ци даже не взглянул на грамоту о капитуляции. Он штурмом взял город, казнив триста представителей правящего рода собственноручно отрубив голову вану в назидание предателям, выставив ее на городских воротах на десять дней.

Эти кровавые хроники уничтожения целого народа я помню до мельчайших деталей.

После помолвки отец велел собрать все императорские реляции о подвигах Сяо Ци для моего изучения.

Я понимала его замысел — читала внимательно, и даже без моей врожденной памяти забыть эти леденящие душу строки было бы невозможно. До сих пор я не видела лица Сяо Ци, не слышала его голоса, но знала о каждой его битве так, будто сама там присутствовала.

— Княгиня, знаешь ли ты, какой ценой куплена слава твоего супруга? — потомок рода Хэлань навис надо мной, его ледяной взгляд и мертвенная бледность пугали. — В день падения нашего царства вырезали триста членов правящего дома, включая младенцев! Простых людей давили копытами коней, как насекомых!

Я стиснула зубы, руки и ноги похолодели, но кровь ударила в лицо, застилая глаза кровавыми видениями.

Сухие слова о резне казались ужасными, но сейчас, слушая его исступленные обвинения, я ощутила ледяное дыхание бездны.

— Княгиня, ты, золотая ветвь нефритового стебля, видела ли когда вдов и сирот, замерзающих насмерть на дорогах, их кости глодали звери? Стариков, хоронящих своих детей? Деревни, обращенные в пепел за мгновение? Знаешь ли ты, каково это — видеть гибель родины?

— Знаю, что это величайшая из человеческих трагедий, — подавив дрожь в голосе, я закрыла глаза, разгоняя кровавые видения. — Но знаю также, что не будь хэланьский ван клятвопреступником, его народ избежал бы этой участи.

Внезапно перед глазами потемнело — он сорвался с лежанки и набросился на меня в безумном порыве, пригвоздив к креслу.

Его пальцы впились в горло, всем телом он придавил меня к жесткой спинке, грозя переломить позвоночник.

Горло сжалось, как в тисках. Я не могла пошевелиться, не могла вдохнуть, не могла даже вскрикнуть от боли.

Перед глазами — лишь его багровые от ярости глаза, горячее дыхание обжигало лицо.

— Так по-твоему, благородный род Хэлань должен был покорно ждать смерти, а сопротивление заслуживает кары? — прошипел он, сжимая мою шею так, что в глазах потемнело.

Дряхлое кресло под нами с треском развалилось, и мы оба рухнули на пол.

Воспользовавшись моментом, я отчаянно рванулась, судорожно глотая воздух, и схватила первую попавшуюся деревяшку, ударив его изо всех сил.

— Сучка! — Он грубо поднял меня и прижал к стене, всем телом придавив.

Я оцепенела, но вдруг нашла в себе силы — резко подняла локти и ударила ему в грудь.

Он крякнул от боли, и его хватка ослабла.

Я шлепнулась на пол, а он, пошатываясь, отступил, прижимая руку к груди — на белой одежде расплывалось алое пятно.

Ненавидящий взгляд, мертвенная бледность. Он затрясся, и вдруг изо рта хлынула кровь, залив подбородок.

Брызги алой пены попали на мое платье.

Я подавила крик, отползая к окну. Сердце бешено колотилось.

Он осел у лежанки, беззвучно открывая рот.

Занавес скрывал происходящее от посторонних. Даже если кто-то слышал шум — то лишь его похабные слова, звук рвущейся ткани, грохот падающего кресла, мои хриплые всхлипы... Никто не посмеет помешать "утехам" господина.

Окно наглухо заколочено, но на лежанке лежал кинжал.

Не раздумывая, я бросилась к нему и схватила оружие.

Клинок блеснул холодной сталью — точь-в-точь как меч моего брата, выкованный из морской стали.

Стиснув зубы, я ударила — лезвие, режущее как масло, за несколько ударов разнесло оконную раму.

Лежащий у лежанки хрипел, пытаясь крикнуть.

Сердце сжалось. Я развернулась и подошла к нему, подняв кинжал — острие нацелено прямо в грудь.

Раненый, обессиленный, он не мог сопротивляться. Один удар — и все кончено.

Я закусила губу, дрожащей рукой наведя клинок. Его глаза, полные ненависти, не выказали ни капли страха.

Даже подлец... но с такой отвагой вызывает невольное уважение.

А был ли он подлецом?

В миг, когда я уже занесла кинжал, вспомнились его слова: "Неужели благородный род должен покорно ждать смерти?"

Для меня он — презренный варвар. Но для него я — такая же чужая, враг.

Принц или простолюдин — все равно это жизнь.

Я медленно опустила кинжал, глядя в его ледяные глаза. На миг сердце дрогнуло.

Передо мной был живой человек.

Хоть и был он дикарем из чужеземного племени, но в лице его сквозила та же ледяная отрешенность, что жила в моем сердце - самое яркое воспоминание о том человеке... Цзы Дань, Цзы Дань, таким же хрупким и беззащитным виделся он мне в дни своей болезни.

Этот взгляд, полный отчаяния, вдруг совпал с ледяными глазами Цзы Даня, больно ранив самое уязвимое в моей душе.

"Ладно уж..."

Я приставила кинжал к его горлу, закусила губу и произнесла:

-"Юйчжан-ван истреблял твой народ как врага государства - в этом он прав. Ты мстишь за родину - и в этом тоже прав. Поэтому... я не убью тебя".

Он уставился на меня, в его кроваво-красных глазах мелькнули растерянность и скорбь.

Распахнув разбитое окно, я встретила порыв ледяного ветра.

Передо мной расстилалось желто-серое, измятое поле. Стиснув зубы, я осторожно выбралась через оконный проем и спрыгнула вниз.

Мягкий стог смягчил падение. Я вскочила на ноги и бросилась бежать, но, не преодолев и десяти шагов, споткнулась о развевающийся пояс и рухнула на колени.

Внезапно вокруг стало светло - ослепительно светло от блеска клинков. Сердце мое упало в пропасть. Стиснув зубы, я медленно поднялась.

-"Неужели думала, что пробежишь мимо десятка стражей незамеченной?" - прохрипел мужской голос, сопровождая слова грубым хохотом.

Он потянулся, чтобы схватить меня.

-"Не смей прикасаться! - я резко отстранилась. - Пойду сама".

-"Ого, какая строптивица!" - мужчина снова протянул руку.

Я подняла голову и ледяным взглядом пронзила его: "Осмелься - и пожалеешь!"

Он замер.

Выпрямившись, я спокойно поправила одежду и направилась обратно к только что покинутой хижине.

Едва переступив порог, я едва успела обрести равновесие, как тень метнулась перед глазами - звонкая пощечина обожгла лицо огненной болью.

Это переодетая в мужское девушка по имени Сяо Е отвесила мне оплеуху:

-"Гадкая тварь! Посмела оскорбить молодого господина - заслужила лютую смерть!"

В глазах потемнело, во рту заблестел медный привкус крови. Я стиснула зубы, бросая на нее яростный взгляд, в ушах стоял оглушительный звон.

Девушка занесла руку для нового удара, но тут раздался окрик:

-"Хватит, Сяо Е!"

Сгорбленный старец с длинной бородой вышел из-за занавески и строго произнес: -"Молодой господин велел не причинять ей вреда".

-"Как поживает молодой господин?" - девушка тут же забыла обо мне, ухватившись за рукав старца.

Тот бросил на меня беглый взгляд, но не ответил.

Меня снова бросили в подвал.

На этот раз, опасаясь побега, мне связали руки и ноги грубыми веревками.

Когда дверь подвала с грохотом захлопнулась, я горько усмехнулась в темноте.

Зря, значит, убегала. Надо было зарезать того парня — хоть одной жизнью отомстила бы.

Утром Сяо Е лично вытащила меня и привела во двор, в войлочную юрту.

Там оказалась бочка с горячей водой и простая, но чистая одежда.

Я удовлетворённо вздохнула — какими бы ни были их цели, бочка горячей воды уже стала для меня неожиданной милостью.

Переодевшись в чистое, высушив и собрав волосы, я бодро вышла из юрты — чтобы Сяо Е без лишних слов подошла и снова крепко связала мои руки, туго затянув верёвки.

Я, стиснув зубы, улыбнулась ей:

— В мужском наряде ты некрасива. Жёлтое платье тебе больше к лицу.

В ответ она впилась ногтями мне в бок.

Тётушка была права: женщины мучают женщин куда изощрённее мужчин.

Меня снова привели к молодому господину.

Он полулежал, ещё бледнее, чем прежде. Его мрачный взгляд скользнул по моему лицу, затем — к связанным рукам.

— Кто это сделал? — он нахмурился.

— Подойди.

Приподнявшись, он развязал верёвки на моих запястьях. Его худые, холодные пальцы едва касались кожи.

— Синяки, — он сжал моё запястье.

Я вырвала руку, отступив:

— Не прикасайтесь.

Он пристально смотрел на меня, затем прищурился:

— Жалеешь, что не убила меня?

— Ничего. Ещё представится случай, — я усмехнулась, ожидая новой изощрённой насмешки.

Но он разразился смехом:

— Сяо Ци убивает без разбора, а его жена, княгиня Ван, такая добрая и мягкая — забавно, очень забавно!

Я сохраняла лёгкую улыбку:

— Генерал исполняет долг. Я не жажду крови, но если придётся — не замедлю.

Его губы искривились:

— Как трогательно ты защищаешь мужа! Жаль, Юйчжан-ван не ценит такую жену — три года в пустых покоях...

Губы сжались сами. Я подавила жгучую обиду, не дав ему увидеть и тени смятения:

— Мои семейные дела не касаются посторонних.

— Вся империя знает о твоём «счастье». Кому ты лжёшь? — его смех звучал ядом.

— Вы не я — откуда вам знать, счастлива ли я? — я подняла бровь и улыбнулась. — Мой муж воюет за страну — честно, в отличие от тех, кто прячется и терроризирует женщин.

Его глаза вспыхнули.

— Как же низко пасть, чтобы так покорно принимать своё жалкое положение!

Я рассмеялась, хотя ярость клокотала внутри:

— Раз уж даже враг завидует жене Сяо Ци — вам остаётся только злиться.

Он задышал тяжело, глаза пылали:

— Убирайся, проваливай!

Глава 7: Опасный путь

Дни текли однообразно: днём меня приводили в его комнату, а на ночь снова запирали в подвале.

«Прислуживать» ему означало подавать лекарства, подносить чай и молча выслушивать его речи, перемежаемые оскорблениями.

Я покорялась внешне, но внутри выжидала — искала малейшую возможность для побега.

Его рана заживала то лучше, то хуже, а вместе с ней менялся и нрав. Порой он лежал тихий и задумчивый, заговаривая со мной о пустяках, будто забыв, чьей женой я была. А иногда тьма окутывала его — тогда он кричал на подчинённых, обрушивая на них всю свою ярость.

В лихорадке он бормотал что-то несвязное, и в эти мгновения в его чертах проступала детская беспомощность — словно передо мной был совсем другой человек.

Но его люди обожали его, терпели любые унижения без единого ропота.

Этот человек был крайне гордым и чувствительным, он больше всего ненавидел жалость и сочувствие. Стоило кому-то проявить к нему лишнюю заботу, как он взрывался, видя в этом оскорбительную снисходительность.

Бумага на окне трепетала под напором ветра, готовясь вот-вот разорваться.

Уже семь дней я была в плену. Где мы находились? Даже в апреле здесь бушевали бури, а последние два дня дождь и ветер не утихали ни на миг.

Холодный воздух просачивался сквозь щели. Я попыталась закрыть окно, но рукав зацепился за расщеплённую доску. Резко дёрнув, я оцарапала руку — на тонкой коже выступила алая полоска.

— Опять пытаешься сбежать?

Он уже проснулся и с презрением наблюдал за мной, решив, будто я намеренно ломаю окно.

Не удостоив его ответом, я крепче прикрыла створку, раздражённо разглядывая царапину.

— Подойди сюда! — прорычал он.

Пришлось повиноваться. Я остановилась в шаге от него, готовая в любой момент отпрянуть.

Но он схватил мою руку, взглянул на кровь — и внезапно прижал губы к ранке, выпивая алые капли.

Теплота его дыхания обожгла кожу. Я резко дёрнулась, инстинктивно отшвырнув руку, словно обожжённая.

— Неблагодарная! — бросил он, сверкнув глазами.

Но щёки мои вспыхнули — стыд и ярость смешались в одном пылающем чувстве. Место, которого коснулись его губы, горело, и мне хотелось содрать кожу, лишь бы стереть этот след.

Он наблюдал за мной — и внезапно расхохотался, будто увидел что-то невероятно смешное.

— Молодой господин? — Сяо Е распахнула занавеску, испуганная его смехом.

Но он внезапно взорвался:

— Вон! Кто тебя звал?!

Девушка замерла в дверях, глаза наполнились слезами.

Не дав ей и слова вымолвить, он швырнул в неё чашкой с лекарством:

— Исчезни!

Сяо Е выбежала, едва сдерживая рыдания.

Я отступила в самый угол, глядя на него, как на загнанного зверя.

Рана его заживала быстро — телесная. Но душа... казалось, оставалась в клетке.

В болезни он вызывал жалость — но едва оправлялся, как вновь становился непредсказуемым тираном, чей гнев вспыхивал без причины.

Прогнав Сяо Е, он не успокоился, а лишь разжег в себе ярость.

— Лекарство! Где мое лекарство?! — прошипел он, впиваясь в меня взглядом.

Я развернулась к двери.

— Куда, тварь?! Я тебя не отпускал!

— Ты разбил чашу. Без посуды — как подать отвар? — не оборачиваясь, бросила я.

За спиной повисло молчание, затем ледяной голос спросил:

— Я... осквернил тебя своим прикосновением?

Я поняла — он заметил, как я отшатнулась от его губ.

— Мужчине и женщине не подобает прикасаться друг к другу, — ответила я сухо.

Тишина.

Внезапно шелест ткани — и в следующий миг его руки обвили мою талию, прижав к себе.

— Вот так... — горячее дыхание обожгло ухо, — так, это и называется "неподобающее прикосновение". Сомневаюсь, что Сяо Ци удостоил тебя такой близости...

Ужас и ярость сковали меня. Я задрожала, но вырваться не могла.

Комок подступил к горлу — все унижения, вся боль этих дней взорвались внутри.

Неожиданный указ о браке.

Брошенная в свадебных покоях.

Похищение.

Плен.

Всё это — из-за него. Из-за мужа, которого я даже не видела.

Где он теперь?

Дни шли, а надежды на спасение не было.

И теперь — этот...

— Ты до сих пор невинна? — он развернул меня, заставив поднять голову. — "Великий полководец" даже не соблаговолил...

Я взмахнула рукой — звонкая пощечина оглушила комнату.

Он отпрянул, на бледной щеке расцвел алый след.

Медленно поднял глаза. Улыбка, от которой кровь стыла в жилах.

— Посмотрим, насколько "непорочна" жена Сяо Ци...

Рывок — и одежда на груди разорвана.

— Если ты воин — вызови его на честный бой! — голос мой предательски дрожал. — Что за мужчина мстит женщине? Предки Хэланя покраснели бы за тебя!

Его пальцы замерли. Лицо исказилось.

— Предки? — хриплый смех. — Они презирали меня двадцать лет. Что изменит еще один позор?

Вдруг он сорвал с меня нижнее бельё и провёл руками по обнажённой коже...

— Бесстыдник! — Я отчаянно рванулась, распустив волосы, и фениксовая шпилька в причёске выпала.

Ухватив шпильку в отчаянии, я стиснула зубы и изо всех сил вонзила её в него — остриё вошло в плоть, я уже ощутила податливость тела, но дальше двинуться не смогла.

Он с железной хваткой перехватил моё запястье, и от дикой боли шпилька выпала из пальцев.

В его глазах вспыхнула убийственная ярость.

Боль, будто кости крошатся, а жилы рвутся, пронзила меня до дрожи, и я невольно вскрикнула.

Он выдернул золотую шпильку, вонзившуюся в его шею, и по коже медленно поползла кровь.

— Ты и правда хотела меня убить. — Голос его был хриплым.

— Жалею лишь, что не сделала этого раньше! — прошипела я в ответ.

Его зрачки сузились, взгляд стал ледяным — то ли ярость, то ли отчаяние.

Я закрыла глаза, ожидая смерти.

Но вместо неё на плече вспыхнула острая боль — он впился зубами в обнажённую кожу.

— Как ты меня ранила, так и я тебе воздам. — Он провёл тыльной стороной ладони по губам, стирая кровь, улыбка его была холодной, а взгляд — обжигающим. Его пальцы скользнули к моей шее, медленно сжимаясь. — Этот шрам — клеймо. Отныне твой господин — Хэ Лань Чжэнь!

Два дня и две ночи я провела в подвале, не видя никого, кроме того кто приносил еду.

Одна мысль о Хэ Лань Чжэне заставляла меня содрогаться.

Тогда мне удалось избежать его надругательства, но что он придумает в следующий раз?

Он ненавидел Сяо Ци, но всю свою злобу изливал на меня — этот человек был безумен.

Если он надеялся использовать меня как приманку, чтобы шантажировать Сяо Ци, то его ждало разочарование — ещё большее, чем моё.

День за днём я ждала спасения, но его не было. И я начала думать, что, возможно, Юйчжан-вану вовсе не важно, жива я или мертва.

Я была всего лишь пешкой в его браке с аристократическим родом. Умру — он возьмёт другую.

Сжавшись в углу подвала, я дала себе слово: если выберусь отсюда живой, сразу же потребую у князя развод. Лучше прожить в одиночестве, чем быть «супругой Юйчжана».

Ночью меня разбудил шум.

Дверь подвала открылась, и Сяо Е бесшумно вошла, швырнув мне в лицо одежду.

— Переоденься! — Она смотрела на меня так, будто хотела выжечь глаза взглядом.

Моё платье было изорвано в лохмотья, прикрывалась я лишь накидкой.

Я подняла брошенную одежду — яркий наряд кочевников.

Когда я надела его, Сяо Е сама заплела мои волосы в две косы, перекинула через плечи и накинула яркий платок, скрывший половину лица.

Она вытолкала меня из подвала и повела к выходу.

В прошлый раз, убегая, я не успела разглядеть округу, но теперь, несмотря на ночь, всё было освещено.

Передо мной раскинулся оживлённый лагерь: вдали пылали костры, вокруг стояли глинобитные хижины, рядом толпились повозки, люди сновали туда-сюда. Большинство были одеты по-степному, а несколько женщин в таких же, как у меня, одеждах робко жались кучкой под охраной.

Светало. Холодный, тусклый рассвет пробивался сквозь пелену утреннего тумана. Было около пятой стражи.

Двое мужчин и Сяо Е повели меня к одной из повозок, затянутой плотной тканью, готовой к отправке.

Внезапно раздались рыдания, затем крики и свист плетей.

— Смилуйтесь, господин! Мой ребенок без матери не выживет! Отпустите меня!

— Заткнись! Муж тебя продал за серебро — теперь ты наша!

У соседней повозки молодая женщина вцепилась в оглобли, отчаянно сопротивляясь. Ее били плетью, и ее плач резал душу.

Я невольно сжалась, но тут чья-то рука грубо схватила меня за плечо.

Хэлань Чжэнь — теперь в одежде кочевника — холодно наблюдал за мной.

— Это невольницы. Их везут в Ниншо, продавать в армейские бордели.

Меня бросило в дрожь.

— Садись в повозку, или я тоже возьмусь за плеть, — усмехнулся он, грубо втолкнув меня внутрь.

Занавеска упала, и повозка тронулась в путь.

Я прижалась к стенке, слушая частое цоканье копыт. Мысли метались, как молнии.

Они притворились торговцами "живым товаром", чтобы смешать меня с толпой невольниц и проскользнуть в Ниншо.

Армейских проституток обычно перевозят вместе с провиантом — под защитой военных пропусков, избегая лишних проверок.

Что может быть надежнее этого прикрытия?

Ниншо. Сердце владений Сяо Ци. Там они наконец сойдутся с ним в бою.

Сяо Ци... Мой муж. Великий полководец, перед которым трепещет вся империя. Неужели он придет за мной?

Я опустила голову на колени, горько усмехаясь.

— Что смеешного?

Хэлань Чжэнь неожиданно коснулся моего подбородка, его голос звучал странно мягко.

Я отвернулась, не желая отвечать.

— Мы едем в Ниншо, чтобы воссоединить тебя с мужем. Разве это не радость?

Его ледяные пальцы скользнули по моему лицу, заставив меня содрогнуться.

Я упрямо молчала, игнорируя его слова.

Он тоже замолчал, но его взгляд не отрывался от меня.

Внезапно повозка налетела на кочку, швырнув меня вперед.

Хэлань Чжэнь протянул руку, чтобы поддержать.

Я резко отпрянула, избегая его прикосновения.

— Я так тебе отвратителен? — Он горько усмехнулся. — Ты же сама сказала, что я не виноват...

-«Разве это преступление?»

-Когда в тот день ты сказала мне эти слова, я был счастлив… Не думал, что после матери первой, кто произнесет нечто подобное, окажешься ты.

Да, я действительно сказала ему, что мстить за родину — не грех.

Для меня эти слова были пусты и обыденны. Почему же для него они обрели такой смысл?

На его лице мелькнула странная улыбка, и он тихо пробормотал:

-«Раньше, что бы я ни делал, что бы ни говорил — меня осмеивали и ругали. Если кто-то бил меня, а я давал сдачи, виноватым все равно оставался я. Лишь мать… Она обнимала меня и шептала: „Чжэнь-эр, ты не виноват“».

Не понимая, зачем он вдруг вспомнил это, я нахмурилась, слушая его, и в груди заныла тяжелая тоска.

-«А тогда… когда ты сказала это… мне показалось, будто это снова говорит она», — его взгляд стал туманным, словно он видел перед собой не меня, а призрак прошлого.

Мое сердце дрогнуло.

-«А знала ли твоя мать… чем ты занимаешься теперь?» — тихо спросила я.

Он резко замер, и голос его стал ледяным:

-«Она давно в могиле».

Я не нашла, что ответить, и опустила глаза.

-«Она всегда звала меня Чжэнь-эр», — вдруг сказал он. «А твоя мать? Как она звала тебя?»

-«А-У», — ответила я честно, но тут же пожалела, что раскрыла ему это.

Он усмехнулся, приподняв тонкие брови, и мрак в его глазах вдруг растаял, словно весенний лед.

-«А-У… А-У», — повторил он мое имя дважды, и голос его стал мягким, почти ласковым. «Какое красивое имя».

Я замерла, не в силах понять, кто передо мной — этот нежный человек или же тот жестокий и вспыльчивый вождь, Хэлань Чжэнь?

Всю дорогу мы оставались наедине, и странным образом между нами царило спокойствие.

Бородач правил повозкой впереди, остальные же следовали за нами в другой телеге.

На каждой станции, где мы останавливались, чтобы сменить лошадей, Сяо Е, переодетая в походную куртизанку, не отходила от меня ни на шаг.

Я зорко следила за каждым движением, но ни малейшей возможности подать сигнал бедствия или бежать так и не представилось.

День за днем мы продвигались на север. Ниншо — был уже близко.

Сколько раз я видела это место на картах империи… Но разве могла я представить, что ступилю на эту землю в таких обстоятельствах?

Этому пограничному городу не всегда принадлежало имя Ниншо.

Когда-то Сяо Ци, тогда еще генерал Ниншо, разгромил здесь тюрков, покончив с годами кровавых набегов. Его слава прогремела по всей северной пустыне, и в честь великой победы император повелел переименовать город.

Эта земля пропитана кровью и легендами.

Сяо Ци, во главе четырехсоттысячного войска, превратил северные рубежи в неприступную твердыню.

Даже тюркская конница не могла поколебать Ниншо. Как же посмел Хэлань Чжэнь с горсткой людей войти в самое логово тигра?

Какую ловушку он приготовил для Сяо Ци? Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее сжималось мое сердце. Я боялась представить, что ждет меня в Ниншо…

Как мы встретимся со Сяо Ци? Как он ответит на месть рода Хэлань?

…И как он примет меня?

С наступлением ночи густой туман окутал горную дорогу, и тяжело гружёная повозка с трудом пробиралась по ухабистому пути. Кавалькаде не оставалось ничего иного, кроме как остановиться на ночлег в придорожной станции Чанфэн.

Отсюда до Ниншо оставалось всего полдня пути.

Едва я сошла с повозки, Сяо Е тут же затолкала меня в комнату и устроила караул, не отходя ни на шаг.

Последние дни я вела себя тихо и покорно, не оказывая сопротивления, а с Хэлань Чжэнем и вовсе порой обменивалась мягкими словами.

Возможно, именно из-за моей показной покорности его враждебность ко мне поутихла, и в пути он даже проявлял некую заботу.

Лишь Сяо Е при каждом удобном случае осыпала меня бранью — если я не ошибалась, эта девчонка была влюблена в Хэлань Чжэня.

Слуги принесли ужин — сегодня это была похлёбка с мясом и луком-батуном. Я уже собралась зачерпнуть деревянной ложкой, как Сяо Е резко выбила её у меня из рук.

-«Тебе не положено мясо!» — она швырнула на стол два чёрствых хлебца.

Хлебцы ударились о мою грудь и покатились под стол.

Я медленно подняла на неё глаза.

-«Шлюха паршивая! Че́ уставилась? Выколю глаза — будешь знать!»

-«Ну что ж, выкалывай, — усмехнулась я. — Только не забудь потом преподнести их Хэлань Чжэню. Интересно, как он тебя за это наградит?»

Она вскочила, багровея от ярости.

-«Как ты смеешь поминать имя молодого господина! Я-то ви́жу, как ты, презренная тварь, даже перед смертью пытаешься его соблазнить!»

-«Жаль, ты не видела, кто на самом деле кого домогается», — равнодушно бросила я, бросая на неё презрительный взгляд.

Сяо Е задыхалась от гнева, её глаза метали молнии.

-«Бесстыдница! Грязная бесстыдница! — её трясло от злости. — У тебя осталось три дня — потом я лично посмотрю, как ты сдохнешь!»

Три дня!

Моё сердце ёкнуло.

Неужели они планируют действовать так скоро?

-«А вдруг Хэлань Чжэнь передумает? — я вызывающе подняла брови, намеренно выводя её из себя. — Может, я ему понравилась, и он не захочет меня убивать».

Она расхохоталась, и её лицо исказилось.

-«Неужели ты думаешь, что сможешь разрушить планы молодого господина? Сяо Ци уничтожил нашу родину — это кровная вражда! И вы, подлая парочка, заплатите жизнью за каждого из рода Хэлань!»

Её смех был пронзительным, полным садистского удовольствия.

Я больше не отвечала, но ледяной холод разлился у меня внутри... Через три дня, как только мы въедем в город, они наверняка приведут свой замысел в действие.

Масляная лампа на столе мерцала, бросая неровные тени. Дальняя кровать почти полностью тонула во мраке, на ней беспорядочно валялось одеяло.

Это был мой последний шанс. У меня не оставалось времени на раздумья — только отчаянная попытка.

Молча наклонившись, я подняла с пола хлебцы.

-«Ну что, тварь, небось передумала гордиться?» — язвительно процедила Сяо Е.

Не удостоив её ответом, я поднесла хлеб к лампе, будто старательно стряхивая пыль.

-«Такой хороший хлеб — грех не доесть», — улыбнулась я ей через плечо и резким движением швырнула лампу в сторону кровати.

Лампа ударилась об одеяло, масло разлилось, и в тот же миг вспыхнуло пламя.

Сяо Е в ужасе бросилась тушить огонь, но в сухом северном климате вата воспламенялась мгновенно. Огонь уже лизал потолок, и потушить его голыми руками было невозможно. В попытках сбить пламя она сама задела край одеяла — огонь перекинулся на её одежду. В панике она отшвырнула одеяло, и языки пламени тут же охватили стол и стулья.

Я рванула к двери.

Комната Хэлань Чжэня была слева, поэтому я без раздумий помчалась по правому коридору.

Вскоре сзади раздались крики:

-«Пожар! Пожар!»

В мгновение ока постоялый двор погрузился в хаос.

Мимо меня пробегали люди, навстречу неслись слуги с вёдрами воды.

Я опустила голову, прикрыв лицо распущенными волосами, и в суматохе устремилась к выходу.

Глава 8: Навстречу гибели.

Ворота постоялого двора были уже близко, но вокруг царил хаос — в толпе невозможно было разобрать, кто друг, а кто враг. Я не решалась звать на помощь.

Впереди чернела ночь, густой туман стелился по земле. Раздумывать было некогда. Стиснув зубы, я рванула к выходу.

И вдруг — из тени выступила чья-то фигура. Передо мной возникла мощная, как гора, тень, закрывшая весь свет.

Я в ужасе подняла голову, но незнакомец резко зажал мне рот ладонью и оттащил под навес.

— Госпожа, не двигайтесь! — прошептал он хрипло. — Я послан Юйчжан-Ваном. Приказано любой ценой спасти вас.

Сердце у меня замерло. Я широко раскрыла глаза, не веря услышанному.

В темноте не разглядеть его лица, но этот грубый, с явным северным акцентом голос... казалось, я уже слышала его раньше.

Не дав мне опомниться, мужчина резко подхватил меня на руки и понес обратно во двор.

Я беспомощно лежала на его плече, ум лихорадочно работал. Мысли путались, обгоняя друг друга.

Едва мы переступили порог, как он громко гаркнул:

— Эй, чья это шлюха сбежала? Теперь она моя!

— Ах ты, сучка неблагодарная! — раздался знакомый голос усатого бандита. — Спасибо, братец, что поймал! А то пропали бы мои кровные серебряки!

Меня грубо швырнули в руки усачу. Он сдавил мои запястья так, что кости затрещали от боли. Я сделала вид, что смирилась, но украдкой разглядывала незнакомца.

— Ладно, ладно, — хмыкнул мужчина в сером с длинными сапогами, — но такую живую добычу просто так не отдадим.

Усач заулыбался, достал из рукава серебряный ломтик:

— Маленький знак благодарности, выпей за мое здоровье. Мы тут новички в торговом деле, будь другом, присматривай за нами в пути.

«Серый кафтан» поймал монету, плюнул и буркнул:

— А бабенка-то видная. Дорого бы за нее дали.

Усач незаметно прикрыл меня собой:

— Да она же полоумная! Лишь бы сбыть, не до прибыли. Как распродадим товар — угощу тебя как следует!

Незнакомец расхохотался, подошел ближе и похабно оглядел меня:

— Рожица-то ничего... да и с умом у баб не связывайся. Ты ее крепче держи, а то за пару дней до сделки — и товар уйдет!

Он потянулся, будто бы чтобы ущипнуть меня за подбородок, но в последний момент — крепко сжал мою челюсть и пристально посмотрел в глаза.

Усач поспешно оттащил меня назад.

Руки онемели от боли, но в душе бушевали противоречивые чувства.

Тот человек сказал: «За пару дней до сделки».

И его взгляд...

Он дал мне понять — помощь близка.

Если этот человек и вправду был послан Сяо Ци, значит, князь уже знал о передвижениях Хэлань Чжэня. Значит, он был в курсе, что через три дня они нанесут удар.

Выходит, его люди уже давно следили за каждым шагом Хэланя, выжидая момента.

Сяо Ци, Юйчжан-ван… Мой муж. Ты не разочаровал меня.

Ладони вспотели от напряжения, в груди бушевали противоречивые чувства — он всё-таки пришел за мной.

Я уже смирилась с тем, что оказалась в безвыходном положении, одна, без надежды на спасение. И вот, в самый отчаянный момент, как луч света в кромешной тьме, появился тот, на кого я и не рассчитывала.

Я стиснула зубы, сдерживая дрожь облегчения. Страх ушел.

Но лицо и голос того человека в сером не давали мне покоя. Где-то я уже видела его…

И вдруг — озарение.

Тот самый мужчина, что в день нашего отъезда хлестал плетью плачущую женщину!

Ноги подкосились, тело оцепенело.

Значит, ещё на пастбище за ними уже следили люди Сяо Ци.

С самого момента моего похищения он знал, где я.

Пока Хэлань Чжэнь и его люди маскировались под торговцев живым товаром, князь спокойно наблюдал, поджидая, пока они сами зайдут в ловушку.

Но… почему?

Если он мог спасти меня раньше, зачем ждал?

Неужели его не волновало, что я в опасности, что в любой момент меня могли осквернить или убить?

Он позволил своей законной жене оставаться в руках врагов.

Меня бросило то в жар, то в холод. Казалось, я падаю в пропасть.

Пожар потушили, коридор почернел от копоти.

Усач грубо втолкнул меня в комнату Хэлань Чжэня.

Все были на месте — стояли по стойке «смирно», не смея пошевелиться.

Хэлань Чжэнь сидел в кресле, бледный, как призрак. Без эмоций.

Сяо Е стояла на коленях, её волосы были в саже, на висках — следы ожогов.

— Сяо Е, — холодно начал он, даже не глядя на меня, — как она сбежала?

Девушка подняла голову. Её взгляд, полный ненависти, впился в меня.

— Она подожгла комнату и попыталась бежать в суматохе.

Хэлань Чжэнь наконец повернулся ко мне. Но вместо гнева — улыбнулся.

— Храбро. Мне нравится.

Я выдержала его взгляд. Без страха.

— Твоя небрежность могла всё разрушить, — бросил он Сяо Е.

Та ударилась лбом об пол:

— Накажите меня, господин!

— Бесполезная тварь. Что мне с тобой делать?

Девушка сжалась в комок.

— Не то чтобы мне было тебя жаль… Но все должны знать, какая участь ждет неудачников.

Он махнул рукой:

— Сото, отрежь ей руку.

Сяо Е побледнела, как мертвец.

Усач шагнул вперёд, схватил её за плечо и занёс нож.

— Нет! Нет! Я ещё могу служить вам! Не отризайте мою руку!

Она рванулась к Хэланю, ухватилась за его одежду, стуча лбом об пол.

Но усач уже занёс клинок—

— Остановитесь! — крикнула я. — Хэлань Чжэнь, неужели ты только и можешь, что наказывать невинных и мучить женщин?

Он медленно повернул ко мне ледяной взгляд.

-"Это я подожгла комнату. Она ни при чем. Даже если бы ты сам стерег меня — я все равно попыталась бы бежать", — гордо вскинула я подбородок, бросая ему вызов.

Его взгляд стал ледяным. Он долго молча смотрел на меня, а затем вдруг усмехнулся — холодно, без тени тепла:

-"Хорошо. Тогда я сам буду тебя стеречь."

И он сдержал слово.

Меня оставили в его комнате — под личным присмотром.

Но, хотя мы и оказались заперты в четырех стенах, Хэлань Чжэнь не стал докучать мне. Он лишь приказал принести ватное одеяло, расстелил его на полу и уселся по-буддийски, скрестив ноги, погрузившись в молчаливую медитацию.

Я не решалась лечь на его постель. Всю ночь провела в полудреме, чутко прислушиваясь к каждому шороху.

На рассвете караван тронулся в путь — прямиком к Ниншо.

К полудню повозка замедлила ход. Снаружи послышались людские голоса, ржание лошадей — явные признаки оживленного места.

Сквозь плотную занавеску я ничего не могла разглядеть, лишь смутный гул чужих разговоров.

Прильнув к окну, я жадно вслушивалась в шум улиц, глубоко вдыхала холодный сухой воздух — авось уловлю знакомый запах, родной отзвук...

Это был Ниншо. Ниншо, где находился Сяо Ци.

Одна эта мысль придала мне сил. Я больше не была одна.

Даже окруженная волками, я уже видела вдали огонек надежды. Имя Сяо Ци стало для меня этим светом — далеким, но неизменным.

Чем ближе колеса подвозили меня к стенам Ниншо, к земле, где он был хозяином, тем сильнее во мне разгоралось странное чувство — я хотела увидеть его. Вне зависимости от обстоятельств.

Когда шум улиц стих, меня вывели из повозки и накинули на голову мешок.

Между мгновениями темноты я успела мельком разглядеть вдали армейские бараки.

Мы прошли через несколько ворот, петляя по дворам, пока наконец не остановились. Мешок сдернули — и я очутилась в светлой, чистой комнате с аккуратными окнами. За дверью виднелся дворик с белыми стенами и темной черепицей.

Я огляделась в недоумении — Хэлань Чжэня нигде не было видно. Лишь Сяо Е стояла передо мной, холодная как статуя.

Весь день она не отходила от меня ни на шаг, за дверью дежурила охрана — но сам Хэлань будто сквозь землю провалился.

Спокойствие было обманчивым. Под этой тихой водой уже клубились темные вихри.

Ночью я легла, не раздеваясь. Сяо Е, сжимая нож, встала у двери на посту.

Лунный свет, проникая сквозь ставни, стелился по полу, словно иней.

-Тебе не надоело стоять целый день как истукану?

Не в силах уснуть, я села на кровати и попыталась заговорить с ней.

Она не ответила. Лишь бросила на меня ледяной взгляд.

Я вздохнула.

— Я должна тебе услугу. Если у тебя есть последнее желание перед смертью, скажи мне, — холодно произнесла она.

Мне хотелось рассмеяться, но смех застрял в горле. Что я могла пожелать?

Перед глазами промелькнули образы брата, родителей, Цзы Даня... Я обхватила колени руками и покачала головой с горькой усмешкой.

-Разве у тебя нет желаний? — Сяо Е удивленно повернулась ко мне.

-Восемнадцать лет роскоши, богатства, беззаботности... и ни о чем не жалеешь?

Если я исчезну — родители, брат, Цзы Дань, конечно, будут горевать. Но пройдет время, печаль утихнет, и их жизнь потечет дальше, как прежде. Ничего не изменится.

-Приветствуем молодого господина!

Снаружи внезапно раздались голоса.

Я поспешно натянула одеяло, прикрывая растрепанную одежду.

Дверь распахнулась.

В проеме, озаренный лунным светом, стоял Хэлань Чжэнь.

Его белые одежды казались еще белее в этом серебристом сиянии.

Он вошел — холодный, как сама ночь.

Он вошел бесшумно, словно тень, растворяясь в полумраке ночи. Лишь смутные очертания его фигуры проступали в темноте, незримые и неосязаемые, как призрак.

Затем он подошёл к кровати, где я сидела, кутаясь в одеяло, и лёгким движением рукава велел:

— Все, выйдите.

— Молодой господин!

Сяо Е, казалось, потеряла всякую осторожность. Она опустилась на колени, голос её дрожал от отчаяния:

— Эта ничтожная слуга осмеливается умолять Вас — не забывайте о великом деле мести!

Хэ Лань Чжэнь склонил голову, рассматривая её:

— Что ты сказала?

Девушка вся затряслась, но, стиснув зубы, подняла заплаканное лицо:

— Пусть я умру — но позвольте мне сказать! Мы ждали этого дня так долго… Столько людей погибло… Всё решится завтра! Если вы позволите женщине ослепить вас и сорвать наши планы — как же мы ответим перед памятью рода Хэ Лань?

Лунный свет упал на его лицо, сделав его мертвенно-бледным.

— Благодарю за преданность, — произнёс он ровно.

И прежде чем кто-либо успел пошевелиться — взмахнул рукой.

Сяо Е отлетела к стене, кровь хлынула у неё изо рта.

Я вскочила с кровати, забыв, что на мне лишь тонкая сорочка, и бросилась к ней. Девушка, бледная как воск, судорожно хватала ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова.

— Хэ Лань Чжэнь! — я задыхалась от ярости, глядя на этого беледного демона, который мог так легко поднять руку на преданную ему служанку.

Он лишь отряхнул рукав:

— Уведите её.

Стражи уволокли Сяо Е прочь. В последний миг её потухший взгляд ещё успел обратиться к нему — полный немого укора.

Хэ Лань Чжэнь сел на край кровати. Той самой рукой, что только что нанесла удар, он коснулся моего лица.

Я застыла, спина прижалась к стене, по телу побежали мурашки.

— Убивать — это просто, — он улыбнулся, отводя прядь волос с моего лица. — Я не считаю трупы. Но когда думаю, что завтра убью тебя — мне становится… неприятно.

Его глаза, чёрные как смоль, в лунном свете отсвечивали неестественным блеском. В них читалась подлинная скорбь.

— Небо всегда забирает то, что мне дорого. Чем сильнее люблю — тем вернее потеряю. Он приблизился вплотную, заставляя меня встретиться с ним взглядом. — Да, я проклят. Всё, что люблю, гибнет у меня на глазах.

Его безумный взгляд заставил меня содрогнуться.

Но больше всего поразило слово "люблю".

— Ты достойна быть моей — жестокая, прекрасная, коварная. Он приподнял мой подбородок, рассматривая с болезненной нежностью. — Если бы я не был принцем Хэ Лань… если бы не был твоим врагом… ты бы так меня не ненавидела?

— Я ненавижу тебя не за имя, — ответила я, глядя на его дьявольски прекрасные черты, действительно достойные принца. — А за то, что ты обижаешь слабых, мстишь невинным и живёшь только убийствами.

Он не рассердился. В его глазах мелькнула горькая понимающая усмешка:

— Я рождён таким. Такова моя судьба.

Я хотела возразить — но какие слова найдешь перед такой бездной отчаяния?

Его пальцы скользнули по моей щеке.

— Знаешь, как я выжил? Без жестокости, без удара первым — меня бы убили. Никто не щадил меня. Кроме матери. Кроме тебя. — Он закрыл глаза. — У вас… мягкие сердца.

Хэ Лань Чжэнь передо мной был словно незнакомец — одинокий, потерянный ребёнок, в котором не осталось и следа от привычной жестокости.

-Когда ты взяла нож, чтобы убить меня... в твоих глазах не было страха. Ты способна на убийство, я знаю. Но ты не сделала этого. Твой взгляд стал мягким... как у матери. В тот момент я был готов умереть от твоего клинка, понимаешь?"

Его руки медленно обняли меня, прижав к груди. Я чувствовала, как бешено стучит его сердце.

В этот миг я не сопротивлялась. Затаив дыхание, в самый уязвимый момент его жизни, я тихо прошептала:

-Хэлань Чжэнь... если бы ты выбрал мирную жизнь, нашлись бы женщины, готовые подарить тебе тепло..."

Он прервал меня, улыбаясь:

- Мне не нужно много женщин. Нужна лишь ты. И голова твоего мужа.

Ледяной ужас сковал меня. Я лишь горько рассмеялась:

-Даже если ты убьёшь Сяо Ци, твоё царство не воскреснет. Ты лишь погубишь ещё больше соплеменников.

В его угольно-чёрных глазах, как ночной туман, расползлась жестокая усмешка.

-Послушай одну историю, — он опустился на циновку рядом.

-В царстве Хэ Лань жила прекрасная принцесса. Настолько чистая, что взглянуть в ее сторону казалось кощунством."

Его глаза встретились с моими:

-Ты похожа на неё. Её выдали за самого доблестного воина. Но на свадьбе тюркский принц, пленённый её красотой, похитил её у всех на глазах. Король Хэ Лань не посмел противиться... Она родила близнецов.

Он рассказывал ровным голосом, будто говорил о чём-то далёком.

-Дети стали позором для рода. Их изгнали из дворца. Лишь верный капитан стражи помог вырастить их, обучив мальчика письму и мечу.

Глядя на его изящный профиль, я почувствовала, как сжимается мое сердце.

-Когда девочка заболела, мать умоляла родню о помощи. Но те назвали мальчика "выродком" и прогнали их. А потом... тюркский принц вернулся и забрал сына.

-Зачем? Он же отрёкся от него! — не удержалась я.

-Его единственный наследник погиб в бою, — его смех прозвучал, как удар кинжалом.

-Когда началась война между империей и тюрками, Хэ Лань оказался меж двух огней. Мальчик, теперь уже в тюркском стане, бессильно наблюдал за гибелью родины.

Он запрокинул голову, но слёзы всё равно скатились по щекам.

-Когда пал последний оплот тюрков, он выпросил отряд, чтобы спасти мать. Но опоздал на один день... Сяо Ци уже стёр Хэ Лань с лица земли. Во дворце не оставили в живых никого. Надеясь, что мать уцелела, он ринулся в деревню... но нашёл лишь пепелище. Две обугленные фигуры — мать, обнимающая дочь.

Мир вокруг меня перестал существовать. Перед глазами вставали горящие дома, искажённые ужасом лица. Война не щадила никого — ни знати, ни крестьян. За каждым великим полководцем — море крови и костей.

Хэ Лань Чжэнь окаменел, его пальцы сжимали мою руку с ледяной силой.

-Всё, что я любил, обратилось в пепел. Нет родины. Нет рода. Нет дома. Я — призрак, которому некуда вернуться.

В его глазах вспыхнуло исступлённое безумие:

-Зачем мне мстить за Хэ Лань? Я для них — тюркский выродок! Но это неважно. Дикарь я или вождь — лишь бы отомстить за них! Пусть виновные заплатят в сто раз дороже!

Что я могла сказать?

Не только он — каждая жертва войны теряла матерей, сестёр, отцов... Для того мальчика они были последним светом.

Его боль была понятна.

Но его ненависть была направлена на моего мужа. Мою страну.

А я стала пешкой в его мести.

Глава 9: Испытание духа

Тётя говорила:

-"У каждого в сердце хранится что-то самое дорогое."

В этот момент я вспомнила её слова.

Будь ты праведником или злодеем — в глубине души всегда найдётся то, за что готов сражаться насмерть.

Окажись я на его месте, увидь я свою семью растоптанной… разве не посвятила бы всю оставшуюся жизнь мести?

— Ты ненавидела когда-нибудь? — его глаза, холодные как сталь, впились в меня.

Ненависть. Это слово заставило меня замереть.

— Нет, — я опустила взгляд и горько улыбнулась. — Мне не кого ненавидеть.

Те, кто предал меня, — моя же кровь, мой муж. Как я могу их ненавидеть?

Но тут я подняла голову и прямо посмотрела ему в глаза:

— Скажи, если однажды ты поведешь армию на юг, на земли Центральной равнины… пощадишь ли ты наших стариков, женщин и детей?

Он замер, взгляд его стал непроницаемым. Долгое молчание — и он резко отвернулся.

Я не отводила глаз:

— Убивая меня, разве ты не становишься таким же, как те, кого проклинаешь? У тебя была мать, сестры… у меня есть родители, брат. Не делай другим того, чего не желаешь себе. Ты говоришь, что Сяо Ци — убийца? Но он сражался за свою страну. А ты? Ты мстишь лишь из личной ненависти. Если ты считаешь себя правым… разве он был неправ тогда?

— Замолчи! — он взорвался, рука взметнулась в воздухе — но так и не опустилась.

Я видела, как он сжимает кулаки, сдерживая ярость. Глаза налились кровью.

— Ты лишь ищешь оправданий для Сяо Ци! Вы, южане, все одинаковы — мужчины лживые, женщины коварные! Я поклялся — однажды мы пройдем по вашим землям и не оставим камня на камне!

Он загнал меня в угол, спиной к стене.

Глядя в его искажённое безумием лицо, я вдруг осознала страшную истину:

Эта вражда не знает конца.

На войне нет правых и виноватых.

Кто не убивает — будет убит.

Лишь кровь, пролитая на поле боя, даёт мир простым людям.

Если бы не Сяо Ци и его десять лет войн — сколько ещё наших женщин и детей подверглись бы насилию?

— Ты пожалеешь, Хэлань Чжэнь, — я гордо улыбнулась. — Ты пожалеешь, что бросил вызов Сяо Ци.

Его зрачки сузились. Он наклонился, сжал мои челюсти пальцами.

— Какой из него герой, если даже свою женщину защитить не может? Сяо Ци — всего лишь мясник!

Я попыталась вырваться:

— Моя жизнь ничего не значит. Но тебе не победить.

Его пальцы впились в моё горло. Я зажмурилась от боли — а он прижался губами к уху и прошептал:

— Тогда открой глаза, госпожа. И смотри внимательно.

Его рука скользнула под одежду, медленно развязывая пояс.

— Сначала ты станешь моей. А когда я убью твоего мужа… тебе не придётся долго горевать.

Во рту у меня был вкус крови — я до крови закусила губу.

Но эта боль была ничто по сравнению с унижением.

Он всей тяжестью обрушился на меня, пригвоздив к постели.

Я не сопротивлялась. Не билась. Лишь гордо откинула голову и усмехнулась — ледяной, пронизывающей усмешкой.

— Хэлань Чжэнь... Твоя мать наблюдает за тобой с небес.

Его тело окаменело. Дыхание стало прерывистым, лицо приобрело мертвенно-серый оттенок. Я не видела его глаз в темноте.

Время остановилось.

После долгой паузы он медленно поднялся. Не удостоив меня взглядом, вышел — его силуэт растворялся в темноте, как бесплотный дух.

Прошел еще один день.

По расчетам, сегодня ночью должен был свершиться их замысел. Но ни люди Хэланя, ни воины Сяо Ци не подавали признаков жизни.

Никто не принес ни еды, ни воды. Я осталась одна в каменном мешке.

Ночь сгущалась.

Я съежилась у изголовья, безуспешно пытаясь рваными рукавами прикрыть следы перенесенных мучений. Но никакая ткань не скроет позора.

Я не хотела предстать перед Сяо Ци в таком виде — униженной, растоптанной. Даже смерть должна быть достойной.

Вдруг — луч света в дверном проеме.

Хэлань Чжэнь возник на пороге, черный, как сама вечность. Длинный плащ стелился по полу, сливаясь с тьмой.

За ним, словно порождения ночи, выстроились восемь закованных в броню воинов.

Он приблизился. Его взгляд был пуст.

— Настал час? — Я поднялась, поправив растрепавшиеся волосы.

Он резко приподнял мое лицо.

Лунный свет скользил по его чертам — бледным, как погребальный саван. Пальцы ледяные, губы дрожали.

— Если после сегодняшнего... ты выживешь... и я тоже... — голос сорвался, — ...я увезу тебя в пустыню.

В его глазах мелькнуло нечто, почти похожее на жалость.

— Даже мое мертвое тело Сяо Ци вырвет из твоих рук, — мои слова повисли в воздухе. — Тебе не достанется ничего.

Его рука застыла в воздухе. Пламя в глазах погасло, оставив лишь пепел.

Вошел усатый великан, неся черный ларец.

Хэлань положил ладонь на крышку. Веко нервно подрагивало.

— Господин, время истекает, — прошептал великан.

Лицо Хэланя побелело еще больше. Пальцы дрогнули — он резко распахнул ларец.

Внутри лежал нефритовый пояс.

Медленно, почти с благоговением, он извлек его... и протянул ко мне, словно собираясь совершить какой-то священный обряд.

Я отпрянула, избегая его прикосновения. Нефритовый пояс казался мне теперь ядовитой змеёй, готовой задушить в своих объятиях.

Усатый великан грубо схватил меня, лишив возможности двигаться.

Хэлань Чжэнь обхватил мою талию холодными пальцами. Раздался лёгкий щелчок — пояс застёгнут. Его ладонь медленно скользнула по моему боку.

— С этого момента тебе лучше не шевелиться, — его улыбка была холоднее зимнего ветра. — В этом поясе спрятана адская смесь. Одно неверное движение — и всё в радиусе десяти шагов обратится в пепел.

Я замерла, даже дыхание остановилось.

— Можешь молиться, чтобы я убил Сяо Ци с первого удара. Тогда и тебе достанется милость, — он провёл пальцами по моей щеке, и в его глазах не осталось ничего, кроме пустоты.

Он накинул на меня чёрный плащ. При лунном свете я разглядела вышитый золотом знак — алый тигр, символ императорского посланника.

Неужели они собираются проникнуть в лагерь под видом стражи военного министра?

У меня похолодело внутри. В голове мелькнула ужасная догадка.

Не дав мне опомниться, Хэлань сжал моё запястье:

— Идём. И помни — одно неверное движение, и ты сгоришь заживо.

Я шла за ним, как во сне, с ледяными руками и пустым взглядом.

Холодный ветер рвал полы плаща. Вдали мерцали огни военного лагеря.

Полночь. Всё вокруг погружено в сон.

А я иду по дороге, с которой нет возврата.

Хэлань Чжэнь начал свою игру.

А Сяо Ци?

Он всё ещё не подавал признаков жизни.

Во дворе уже собрались все его люди.

Среди них я заметила Сяо Е — бледную, едва стоящую на ногах. Двое мужчин поддерживали её.

Но больше всего я поразилась её наряду — роскошное платье знатной дамы, бриллианты в волосах, изысканная причёска.

Они хотят выдать её за меня... чтобы подобраться к Сяо Ци.

Вокруг горели костры, освещая бесконечные ряды бараков.

Усач шёл впереди. Хэлань вёл меня следом.

Патрули расступались перед нами, едва завидев алый пропуск в руках усатого.

Императорская печать.

При виде этого знака даже генералы падают ниц.

И вот мы прошли последний пост — и оказались на плацу Северной армии.

Плац раскинулся у подножия горы, за ним начинался густой лес.

В центре возвышалась сигнальная башня высотой в несколько этажей.

А в тридцати шагах от неё — помост для командующего, с которого он обычно проводил смотры войск.

Дядя когда-то рассказывал: когда императорский посланник прибывает на границу, устраивают военный смотр. На плацу зажигают сигнальные огни, главнокомандующий поднимает флаг, генералы отдают приказы, а войска демонстрируют свою мощь перед высоким гостем.

Я подняла глаза. На сигнальной башне уже сложили огромную пирамиду из дров, высокую, как пагода.

Из ночи вышла группа людей в таких же черных плащах с вышитыми алыми тиграми.

— Кто осмелился войти на закрытый плац?

— По приказу его превосходительства прибыли для инспекции, — усатый великан показал пропуск.

Главарь патруля взял табличку, внимательно изучил и тихо спросил:

— Почему так поздно?

— Третья стража только началась. Мы как раз вовремя.

Человек переглянулся с товарищами и кивнул.

— Господин Хэлань? — он поклонился.

Хэлань Чжэнь рядом со мной, закутанный в плащ, не подал виду.

— Наш господин занят другими делами и прибывает отдельно, — прошептал усач. — Мы исполним приказ.

— Все готово. Когда начнется, мы обеспечим отход.

— Благодарим вашу милость! — усач склонился в поклоне.

Я смотрела, как эти призраки растворяются в темноте. Холод проник мне под кожу.

Предательство. И не кого-нибудь — самого посланника императора!

Теперь понятно, как они сбежали из Хуэйчжоу, смешались с обозом и вошли в лагерь средь бела дня.

Я удивлялась, откуда у Хэланя такие возможности. Оказывается, у него были помощники в самом сердце власти.

Кто этот смельчак, что решился поддержать остатки клана Хэлань, похитить княгиню, напасть на Сяо Ци — бросить вызов и князю, и всему роду Ван? Что пообещал ему Хэлань?

Или... не Хэлань здесь главный?

Этот предатель — просто внедренный агент? Или сам посланник?

Меня провели через плац в прилегающий лес.

Среди деревьев была площадка для учений — с баррикадами, тренировочными макетами, странными осадными орудиями.

Четвертая стража. Вокруг сновали солдаты, готовящиеся к смотру. Никто не останавливал "сопровождение посланника".

Когда патруль проходил мимо, я попыталась пошевелиться — пальцы Хэланя тут же сжали пояс на моей талии.

С собственной жизнью в чужих руках я не могла звать на помощь. Не могла бежать. Только ждать...

Меня привели на сторожевую вышку на возвышении, где вся группа затаилась в ожидании.

Рассвет разорвал ночную тьму. Кострища в лагере потухли, и плац постепенно проступал в утреннем свете. Последние тени ночи отступили, и первые лучи солнца пробились сквозь облака, упав на бескрайнюю землю.

Внезапно низкий звук рога прорезал воздух, разносясь на многие ли вокруг.

Барабаны забили тревогу, рога подхватили их призыв. Алые лучи солнца прорвали облака, и небо вздрогнуло от этого зрелища. Земля под ногами содрогнулась, и в слабом свете зари над плацем поднялись клубы пыли.

Со всех сторон плаца как из-под земли выстроились тяжелые боевые порядки. Мерный шаг тысяч сапог сотрясал землю, поднимая желтые вихри, подобные драконам.

Три мощных удара барабана — и главнокомандующий поднял знамя. На командном помосте взметнулось черное с золотом знамя, развевающееся на ветру.

Под сенью знамени появились два всадника в окружении железной стражи.

Первый — на вороном скакуне, в черном шлеме с белым плюмажем, в боевом халате с вышитым драконом, символом княжеского достоинства. Его темный плащ развевался на ветру. Рядом — второй всадник на гнедом коне, в алой мантии и высокой шляпе.

Это был Сяо Ци.

Он снова появился в моем поле зрения, как в тот день на городской стене, но мир вокруг был уже совсем иным.

Глаза внезапно наполнились слезами, мир поплыл передо мной.

— Главнокомандующий поднимает знамя! — протрубили рога.

Войска ответили громовым кличем, от которого содрогнулась земля.

Девять генералов в тяжелых доспехах подъехали к помосту и склонили мечи в приветствии.

Сяо Ци окинул их взглядом и слегка поднял руку. Десятки тысяч воинов замерли в мгновенной тишине.

Его голос, мощный и властный, разнесся над полем:

— Посланник императора Сюй Шоу прибыл с инспекцией на север, чтобы укрепить границы. Сегодня мы покажем нашу мощь в его честь!

Десятки тысяч копий взметнулись вверх, и громовой рев воинов оглушил все вокруг.

Барабаны били так, что их удары отзывались в груди.

На командном пункте четыре знаменосца развернули штандарты на четыре стороны света.

Рога запели, барабаны загремели, ритм учащался.

Первыми на плац ворвались черные всадники — маневрируя как единый организм, они выстроились в сложные боевые порядки по сигналам алых флагов.

За ними шли тяжелая пехота, конные лучники, инженерные войска, осадные машины... Каждый отряд под своим командиром демонстрировал безупречную выучку.

Вскоре все вокруг заволокло пылью, знамена трепетали на ветру, боевые кличи сотрясали небо.

Это не было настоящей битвой, но зрелище сжимало сердце.

Мощь этой армии превосходила все, что я видела в столице, и на мгновение я забыла о смертельной опасности.

Рядом Хэлань Чжэнь сжал рукоять меча, его лицо стало жестким, как камень.

Клубы пыли скрыли все вокруг — только мелькали знамена да холодный блеск стали.

На высоком помосте Сяо Ци резким движением откинул плащ, принял из рук слуги огромный лук и натянул тетиву до предела. Огненная стрела рассекла воздух и вонзилась в сложенные дрова на сигнальной башне.

Пламя взметнулось к небу, и боевые рога протрубили вновь — их звук был так резок, что, казалось, раскалывал облака.

Десять тысяч воинов на плаце ответили громовым рёвом, от которого содрогнулась земля.

Сяо Ци обнажил меч. Холодный клинок сверкнул, указывая ввысь. Его вороной конь встал на дыбы, издав боевой клич.

Как по волшебству, войска расступились, образуя идеально ровный проход по центру.

Сяо Ци двинулся вперед, а за ним — посланник императора Сюй Шоу.

Неужели он и есть предатель?

Сердце бешено колотилось. Мне отчаянно хотелось броситься вперед, предупредить Сяо Ци...

Хэлань Чжэнь сжал мою талию, его голос прозвучал как ледяное лезвие у горла:

— Шевельнешься — умрешь вместе с ним.

Я стиснула зубы.

— Смотри внимательно, — прошипел он. — Скоро ты станешь вдовой.

Я резко повернула голову к полю.

Сяо Ци уже достиг центра плаца в окружении девяти генералов. По сигналу флажков отряд черных всадников стремительно выдвинулся вперед.

И тут всё изменилось.

Сяо Ци внезапно развернул коня вправо. Всадники молниеносно перестроились, заслонив его стеной щитов, а пехота отрезала путь Сюй Шоу, ловко разделив их, как змея, рассекающая добычу.

Сяо Ци направился прямиком к нашему укрытию в лесу.

А Сюй Шоу оказался в ловушке. Конь метался на месте, но кольцо щитов неумолимо сжималось, загоняя его в центр.

— Проклятье! — Хэлань Чжэнь ахнул, и в его глазах мелькнула первая искра страха.

Глава 10: Похищение души

Глухой взрыв потряс землю. Плац содрогнулся, взметнув клубы пыли и дыма. От ударной волны у меня потемнело в глазах, в ушах звенело, ноги подкашивались.

Мгновение — и мир перевернулся.

Воздух наполнился криками, ржанием лошадей, звоном металла.

На месте, где только что стоял Сюй Шоу, зияла глубокая воронка.

Охранники с тяжелыми щитами уцелели, лишь несколько человек свалились на землю.

Но сам посланник и его свита... исчезли.

Будто их и не было.

Я чувствовала, как холодный пот пропитывает одежду.

И вдруг — сквозь дым вспыхнуло черно-золотое знамя.

Сяо Ци вырвался вперед на вороном коне, меч в руке сверкал, как молния.

— Чахана! В атаку! — прошипел Хэлань Чжэнь, впиваясь пальцами мне в плечо.

— Господин, это ловушка! — усач схватил его за руку.

— Ну и что? — Хэлань оскалился. — Сегодня мы сгорим вместе.

За его спиной воины хором прогремели:

— Мы с тобой!

Раздался зловещий рог.

Голос Сяо Ци прокатился над полем:

— Убить предателей!

Десять тысяч мечей взмыли вверх.

— Убить!

И в этот миг — новый удар.

Огненный шар врезался в землю перед Сяо Ци. Взрыв. Камни брызнули во все стороны.

Из рядов солдат метнулись тени. Один — в прыжке, осыпая Сяо Ци белым порошком. Двое других — ударили по ногам коня. Сталь сверкнула, сплетая смертельную сеть. Но еще быстрее появилась стена. Стена из щитов.

Тяжелые доспехи, черный металл — возникли из ниоткуда. Шесть щитов слились в один, прикрыв Сяо Ци в последний момент. Неудача.

Шесть теней метнулись назад. Но Сяо Ци уже вырвался. Двое настигали его. Остальные бросились на щиты, давая товарищам шанс. Цена — их жизнь.

Двое нападавших бросились на Сяо Ци с двух сторон — копья, мечи, свист стали в воздухе. Они хотели сбросить его с коня.

Я не разглядела, как именно пришла смерть. Только вспышку. Молнию. Лезвие, сверкнувшее, как зимний рассвет. Клинок убийцы проливает кровь на три чи. Клинок генерала озаряет холодом четырнадцать провинций.

В следующий миг Сяо Ци уже пронесся мимо, его плащ развевался, как туча. Позади — два тела. Головы отделены от плеч.

Известь в воздухе еще не осела, белый порошок смешивался с алым, создавая жутковатый узор на земле. Засада. Схватка. Прорыв. Смерть.

Все — в мгновение ока.

— Жена князя Юйчжань здесь! Кто осмелится двинуться?!

Голос грохотнул, словно гром, донесясь от подножия сигнальной башни.

Я вздрогнула.

Наверху, у горящего костра, стояла женщина в красном, с мечом у горла.

Сяо Е. Она была одета как я. Приманка.

— Сяо Ци! — закричал человек с мечом. — Если хочешь, чтобы она жила, выходи один на один!

Войска уже окружили башню, оставив лишь узкий проход к Сяо Ци. Он остановил коня.

— Отпусти ее, и я оставлю тебе целое тело.

Голос его был спокоен.

Но в нем чувствовалась смерть.

— Убьешь меня — убьешь и ее!

Я не выдержала:

— Это не я!

Голос оборвался — Хэлань Чжэнь сжал мне челюсть.

— Так хочешь его спасти? — прошептал он. — Посмотрим, готов ли он умереть за "тебя".

Я впилась зубами в его руку. Удар в ответ. Кровь во рту. Я упала, но он подхватил меня.

— Отлично. Он действительно пошел за тобой.

Голова кружилась, но я заставила себя поднять взгляд. Сяо Ци один скакал к башне. Лучники наверху нацелились на него.

Нет. Это не я!

Я забилась в руках Хэланя. И тут — рокот. Четыре огромных камня вылетели из рядов войск, разнеся углы башни. Щиты сомкнулись перед Сяо Ци. Лучники срывались вниз, натыкаясь на копья. Кровь. Камни.

"Я" где-то там, в этом аду... А он — отдал приказ.

— Штурмовать. Убить всех.

Эти слова прожгли мне душу. Решимость. Жестокость. Вот он, князь Юйчжан. Даже "жена" не остановит его.

— Он готов убить даже тебя, — прошипел Хэлань, поворачивая мое лицо к башне. — Ты просто пешка. Мертвая или живая — какая разница?

Каждое слово — как игла. Он прав. Я — пешка. Слезы подступили, но я стиснула зубы.

Войска перестроились, как волны меняют направление. Лучники прикрывали атакующих, а те, вооруженные короткими мечами, рвались вперед, словно стальные клыки. Даже отчаянное сопротивление хэланевых смертников не помогло — один за другим они падали под ударами.

— У меня княгиня! — кричал человек, тащивший "ложную жену" к краю башни.

Его голос оборвался — стрела с белым оперением пронзила горло. Тот, кто выпустил её, гордо восседал на коне, лук ещё дрожал в его руках.

Три года назад на смотре войск я впервые увидела его таким — неприступным, как утёс. Прошлое и настоящее слились в этом мгновении.

Ветер рвал волосы. Я закрыла глаза, тоска сдавила горло. Последний хэланевый воин рухнул. Солдаты осторожно спустили "княгиню" вниз.

Сяо Ци поскакал к ней — без охраны, только генерал в серебряных доспехах с копьём сопровождал его.

Хэлань Чжэнь впился пальцами мне в шею.

Я не могла издать ни звука. Горькая мысль пронзила меня: Сяо Ци не знает моего лица. "Княгиню" подвели к самому коню. Она сделала шаг, рукава развевались на ветру...

— Это не она! — генерал внезапно рванулся вперёд, копьё сверкнуло.

Сяо Е не отступила — два лезвия блеснули в воздухе. Генерал не успел бы увернуться, но... Меч Сяо Ци перехватил летящие клинки.

Копьё серебряного воина пронзило Сяо Е.

— Оставьте её живой! — прогремел приказ.

Но было поздно.

— Береги себя, господин... — её последний крик оборвался, когда она вонзила клинок себе в грудь.

Прежде чем я осознала произошедшее, Хэлань рванул меня на коня.

Мы понеслись сквозь строй — копья, крики, сверкающие клинки.

А в центре этого ада — он. Сяо Ци. Ближе. Ближе. Его взгляд нашел меня сквозь толпу.

Я не видела лица под шлемом, но этот взгляд прожёг меня насквозь.

Войска сомкнулись вокруг. Тысячи стрел нацелились на нас.

Сяо Ци поднял руку — и воцарилась тишина.

Хэлань дрожал, прижимая меня к себе. Я была его последней ставкой.

— Князь Юйчжан, давно не виделись, — его голос звенел, как лёд.

— Хэлань, — Сяо Ци даже не взглянул на него, только на меня.

Хэлань сжал мои челюсти — его пальцы потели.

— Всмотрись хорошенько. Жизнь или смерть — решай.

Взгляд Сяо Ци был острее его меча.

Я пыталась разглядеть его черты, но глаза наполнились слезами.

Прошло три года, и вот наша первая истинная встреча - в таких трагических обстоятельствах. Каким взглядом он смотрит на меня сейчас? Как на княгиню? Жену? Пешку в своей игре?.. Это уже не имеет значения. Одно его решение - и решается моя судьба, жизнь или смерть.

Наши взгляды встретились - тысячи невысказанных слов застыли в этом молчании.

Хэлань Чжэнь прижал ледяное лезвие к моей шее.

Лучники за спиной Сяо Ци уже натянули тетивы.

-Княгиня... - начал было генерал в серебряных доспехах, но Сяо Ци остановил его жестом.

Я узнала его - тот самый человек, которого я отчитала в свадебном зале. Его имя всплыло в памяти - Сун Хуайэнь.

Я едва заметно улыбнулась ему.

Взгляд Сяо Ци был глубоким и пронзительным, словно полуденное солнце, от которого невозможно смотреть - обжигающий, но в этом ожоге была странная сладость.

-Что ты хочешь? - спокойно спросил Сяо Ци.

Один этот вопрос означал, что он принимает условия Хэланя.

Хэлань четко выговорил каждое слово:

-Первое: открыть южные ворота и не преследовать.

Второе: если хочешь вернуть свою женщину - сразись со мной один на один.

-И это все? - голос Сяо Ци звучал глухо.

Хэлань дернул поводья, отступая на несколько шагов. Лезвие у моего горла холодно блеснуло.

Под взглядами десятитысячного войска Сяо Ци выехал вперед и медленно поднял правую руку:

-Открыть южные ворота.

За ними начинались крутые горные тропы - там погоня будет невозможна.

Хэлань, держа меня перед собой, медленно отступал к воротам вместе с остатками своего отряда.

Скрип механизмов - и ворота поднялись.

Лезвие холодно прижалось к шее. В последний момент я обернулась - но и теперь не успела разглядеть его лицо.

Хэлань резко развернул коня и помчался по горной тропе, оставляя лагерь позади.

Глава 11. Жизнь и смерть

Густой лес поглотил нас, ветви сплелись в непроницаемый полог. Крутые горные тропы петляли между скал.

Остатки хэланевых воинов - не более двадцати всадников - рассыпались по лесу, уходя на юг. Но Хэлань Чжэнь выбрал иной путь. Вместо бегства он повел нас вверх по узкой козьей тропе, углубляясь в горную чащу. Усатый великан следовал за ним по пятам, двое других замыкали шествие.

Ни преград, ни погони - Сяо Ци сдержал слово.

Тропа извивалась, как змея, но Хэлань скакал уверенно - этот путь был заранее продуман.

-Господин, Сяо Ци исчез у подножия горы, - усач пришпорил коня, поравнявшись с нами.

Хэлань натянул поводья, оглядываясь. Лишь густые заросли да отвесные скалы встречали его взгляд. Ветер выл в ущелье.

-Неужели струсил? - в голосе усача дрожала тревога.

-Он придет. Будь настороже, - холодно ответил Хэлань.

Да, он придет. В этом я не сомневалась.

Я сжала зубами губу, пытаясь усмирить бурю в груди. Казалось, на краю гибели страх должен отступить. Но появление Сяо Ци разбудило надежду - а с ней и тревогу.

Сейчас я не боялась ножа у горла. Боялась лишь одного - быть преданной.

-Господин... - начал было усач, но Хэлань резко поднял руку, прислушиваясь.

Ветер заглушал все звуки.

-Будьте готовы к нападению, - лицо Хэланя стало жестким.

-После Орлиного ущелья и Облачного склона - висячий мост. Наши ждут внизу. По течению доберемся до границы меньше чем за час.

Хэлань кивнул и вонзил шпоры в бока коня.

Тропа становилась все опаснее. Ветер бил в лицо, как плетью, рвал волосы.

Я была зажата в объятиях Хэланя, укутана в его плащ, когда вдруг услышала: -Держись крепче.

Эти слова... Когда-то Цзы Дань тоже говорил мне так, когда мы скакали вместе под весенним ветром. Белый всадник, склонившийся к моему уху:

-Не бойся, держись.

Горькая память сжала сердце.

Тропа круто повернула - и перед нами возник висячий мост над пропастью. Внизу ревела река.

Усач вырвался вперед:

-Веревки на месте! Я спущусь первым!

Хэлань осадил коня:

-Осторожнее!

Я больше не могла сдерживаться - неужели меня уволокут за границу, лишив даже права умереть на родной земле? Где же Сяо Ци? Он не мог отказаться от меня! Он не трус!

Хэлань Чжэнь прошипел мне в ухо, обжигая кожу дыханием:

— Раз он отказался от тебя, поедешь со мной в степь.

Эти слова, легкие как пух, вонзились в самое сердце, раздувая ненависть в груди.

— Даже если сегодня он тебя не убьет, — стиснув зубы, прошептала я, — однажды я сделаю это сама!

Хэлань разразился хриплым смехом. Смех оборвался — воздух взревел от свиста стрелы. Крик. Кровь.

Один из лучников свалился с коня, захлебываясь алой пеной.

Стрела с белым оперением торчала из его горла, дрожа от последних судорог.

— Господин, берегитесь!

Усач бросился вперед, прикрывая Хэланя спиной.

Тот пригнулся, прижимая меня к себе, и вырвал меч:

— Он на юго-востоке!

Усач развернулся, выпустив три стрелы в чащу — ответом была мертвая тишина.

Тропа петляла среди холмов, прячась в кустарнике.

— Там! — воины рванули вперед.

— Назад! — вопль усача опоздал.

Новая стрела пронзила первого всадника, сбив его с коня как пустую шелуху.

Конский рев разорвал небо. Вороной жеребец сорвался с вершины, поднимая вихри пыли. На нем — Сяо Ци. Меч в руке. Плащ — как крылья ястреба. Один. Перед тьмой. Демон из кровавых легенд. Он еще скачет — а смерть уже здесь.

— Господин, бегитесь!

Усач развернулся, вытаскивая девятизвенную алебарду:

— Сучонок, дерись со мной!

Хэлань рванул коня на шаткий мост. Сталь встретила сталь.

Узкая тропа дрожала от ударов. Кровь брызнула в воздух — чья, разглядеть не успела. Хватка ослабла. Хэлань отпустил меня, натягивая лук — стрела нацелена в спину Сяо Ци. Тетива натянута.

Я бросилась вперед, вонзив зубы в его запястье.

Хэлань Чжэнь взвыл от боли - стрела сорвалась, едва не задев лицо Сяо Ци. Во рту у меня расползся медный привкус крови.

-Шлюха! - прошипел он, и его ладонь обрушилась мне на спину, как молот.

Боль. Острая, жгучая. Горло наполнилось теплой сладостью - я выплюнула алую струю. В глазах потемнело...

Но в этот миг - Сяо Ци развернулся. Его меч вспыхнул в воздухе ослепительной молнией.

Голова усача покатилась по земле, оставляя кровавый след.

Сяо Ци пронесся сквозь багровый дождь, белое перо на шлеме теперь алело, пропитанное кровью.

Это зрелище вдохнуло в меня силы. Я захлебнулась собственной кровью, каждый вдох прожигал легкие огнем.

Хэлань отступал к краю висячего моста, волоча меня за собой. Высота. Узкая, шаткая доска над пропастью. Мои ноги подкашивались.

-Разве не жаждал биться со мной? - Сяо Ци сошел с коня. Его меч поднялся, указывая на Хэланя.

Полуденное солнце играло на клинке, слепя глаза. Он был мечом. Живым. Дышащим. Смертоносным.

Хэлань впился пальцами мне в плечо, его суставы побелели от напряжения.

-Выбирай: она или я.

Сяо Ци не шелохнулся.

-Возьму обоих.

Хэлань засмеялся. Этот смех резанул слух острее стали.

Сяо Ци взмахнул клинком.

Пальцы Хэланя скользнули к моему поясу.

-Нет! - мой крик разорвал воздух.

Два воина ринулись друг на друга. Сталь свистнула у самого виска. Но страшнее всего был тот тихий щелчок у пояса. Хэлань отпрыгнул назад, дернув серебряную нить.

Я поняла. Все это время он лгал. "Сгорим вместе" - была ложь. Фосфор сожжет нас, а он сбежит.

Я подняла взгляд. Его глаза были холоднее зимнего ветра.

— А-У, встретимся в следующей жизни!

Его глаза вспыхнули последним безумием. Дернув серебряную нить, он шагнул в пропасть.

Я стиснула зубы и, собрав последние силы, обхватила его руками. Ветер. Пустота под ногами.

— Ван Сюань!

Сяо Ци рванулся к краю, схватив мой рукав. Ткань разорвалась.

Мы с Хэланем повисли на канатах под мостом. Его лицо побелело — одной рукой он удерживал нас обоих.

Сяо Ци, ухвативший лоскут моей одежды, потянулся ко мне, рискуя сорваться.

— Не трогай меня! — мой голос дрожал. — Здесь яд! Беги!

Он не отступил, его рука тянулась ко мне:

— Дай мне руку!

Я отрицательно покачала головой.

— Какие трогательные влюбленные! — Хэлань захохотал, дергая нить. — Решим все в царстве мертвых!

Нить натянулась. Сяо Ци навис над пропастью, его голос гремел:

— РУКУ!

Его доспехи были залиты кровью, но взгляд не позволял спорить. Я протянула руку. Щелчок — нить порвалась. Меч сверкнул. Хруст костей — как разбитый фарфор. Теплая кровь брызнула мне в лицо.

Крик Хэланя не был человеческим.

Зеленое пламя рванулось вверх — и исчезло в бездне вместе с ним.

Сильные руки подхватили меня. Мы рухнули на мост. Я — в его крепких объятиях. Пояс цел.

На другом конце нити — отрубленная кисть.

— Все кончено, княгиня, — его голос прогремел над ухом.

Я попыталась заговорить, но выкашляла кровь. Перед глазами — только алая пелена. Тьма. Огонь. Зеленый кошмар. Клинки. Кровь.

Я тонула в ней, не в силах открыть глаза. Боль. Прорывы в сознание. Снова тьма.

В тумане сознания мне виделись глубокие глаза, отражающие пламя — они смотрели прямо в душу. Кто-то теплыми ладонями касался моего лба. Голос... чей-то голос звучал тихо, убаюкивающе. Я не различала слов, но от одного его звука становилось спокойнее.

Когда я наконец открыла глаза, свет резанул по размытому зрению.

Низкие балдахины. Мерцающие свечи. Горький запах лекарств. Я медленно вдохнула, пальцы вцепились в мягкое одеяло — значит, не сон.

Кошмар действительно закончился. Я в безопасности.

В памяти всплыли обрывки: мечи, кровь, свободное падение... и те руки, вырвавшие меня из объятий смерти. Я вздрогнула, снова ощущая во рту привкус крови. Горло горело.

За пологом мелькнула тень.

— Она очнулась? — мужской голос донесся будто из далека.

— Ваша светлость, раны княгини заживают, опасности нет, но сознание еще не ясно, — ответил старческий голос.

— Два дня... Внутренние повреждения, травмы энергетических каналов — точно вне опасности? — в этом голосе я узнала Сяо Ци. В нем звучала несвойственная ему тревога.

— Удар пришелся опасно близко к сердцу, но не задел его. Слабый пульс. Слишком сильные лекарства навредят.

Тишина. Только терпкий запах трав. Я попыталась приподняться — бесполезно.

— Будь у Хэланя еще немного сил... — его голос дрогнул.

— Княгиня под защитой небес, — новый голос, знакомый, но не старика.

— Моя беспечность едва не погубила ее, — Сяо Ци произнес так тихо, что я еле расслышала. — Полжизни в боях, а подвел беззащитную женщину...

— Теперь она в безопасности. Вы не спали четверо суток, ваша светлость.

— Пока не откроет глаза — не уйду.

— Ваша светлость...

— Хуайэнь, что ты запинаешься? — Сяо Ци хрипло рассмеялся.

— "Сильная забота ослепляет", — пробормотал генерал.

Тишина.

Через полупрозрачную занавесь я различила его силуэт у ширмы. Резкие черты профиля, высеченные из камня. Он стоял неподвижно, будто всматривался сквозь преграду.

Я затаила дыхание, вдруг испугавшись, что он увидит мой вспыхнувший румянец.

"Сильная забота ослепляет" — эти слова кружились во мне, смешивая все чувства в один горько-сладкий комок.

Глава 12. Любовь и ненависть

Занавеска колыхнулась, бусины звякнули, как мелкий дождь. Его шаги приблизились, и силуэт четко обозначился на пологе.

Мое сердце забилось так громко, что, казалось, он услышит.

Он замер у кровати, глядя сквозь полупрозрачный полог — будто мог различить мои черты.

Майская жара заставила сменить тяжелые занавеси на легкий шелк, и теперь он висел между нами, как утренний туман.

Я видела его смутно — лишь очертания. Он же, наверное, и вовсе не различал моего лица.

Служанки бесшумно удалились. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь ароматом лекарств.

Он поднял руку, коснулся шелка — но не откинул его.

Я затаила дыхание, не зная, как реагировать.

— Княгиня, я знаю, что ты в сознании… — его голос звучал медленно, весомо. — Я подвел тебя. Не смею просить прощения. Если дашь мне шанс загладить вину — скажи. Если нет… Сяо уйдет. Когда поправишься, отправлю тебя в столицу.

Я слушала, чувствуя, как в груди собирается гроза.

Еще до моих упреков он сам признал вину. Сразу поставил меня перед выбором: простить или уйти. Никаких полутонов.

Я смотрела сквозь шелк, не понимая — ненависть ли это клокочет во мне, или что-то иное.

Он ждал. Неподвижный. Тишина.

Лишь мерцающий свет и аромат сандала.

Какой же он… жестокий. Решительный. Либо прощение, либо разрыв. Никаких недомолвок.

Я должна злиться. Но… он предложил именно то, о чем я думала сама. Либо примирение. Либо ненависть. Ничего промежуточного.

Мы совпали.

Он стоял уже давно. Ждал моего решения. Ждал, заговорю я или промолчу.

Я смотрела на этот близкий и чужой силуэт, чувствуя, как тысячи мыслей рвутся наружу — но ни одна не облекается в слова.

Он вздохнул — разочарованно — и, помедлив, развернулся к выходу.

— Сяо Ци, — прошептала я.

Голос был тихим, хриплым. Даже я еле расслышала.

Он не остановился.

— Стой! — я крикнула, собрав последние силы.

Он замер, обернулся:

— Ты… велела мне остановиться?

Боль пронзила грудь. Я не могла говорить.

Он рванулся назад, распахнул полог.

Свет ударил в глаза. Я подняла взгляд — и утонула в его взгляде.

Эти глаза.

На краю пропасти они вселили в меня силу. В бреду дарили покой.

Сейчас они казались еще глубже. Бездонными.

Я отвернулась — стыдясь своего изможденного вида.

— Не двигайся, — он нахмурился, придерживая мое плечо, и позвал врачей.

Врач ворвался в покои, за ним слуги с лекарствами и водой. Горничная поднесла чашу с отваром, собираясь помочь мне приподняться.

Но он перехватил чашу, сам сел на край ложа и осторожно приподнял меня, прижав к своей груди.

Меня окутал незнакомый, но сильный мужской запах. Даже сквозь одежду я чувствовала тепло его тела.

— Так удобнее? — он придерживал мое плечо, всматриваясь в мое лицо. Взгляд — неожиданно мягкий.

Щеки вспыхнули. Я опустила глаза.

Он рассмеялся:

— Мы уже три года женаты. Стесняться поздно.

Почему болезнь сделала меня такой робкой? Я нахмурилась, подняла голову — и впервые рассмотрела его: густые брови, глубокие глаза, тонкие губы. Лицо, на котором власть читалась без слов.

— Удовлетворила любопытство? — в его голосе слышалась насмешка.

Уши горели. Раз уж так — я откровенно окинула его взглядом с головы до ног.

— Ну как? — он ждал оценки.

Я отвернулась:

— Ничего особенного.

Он рассмеялся, поднес чашу к моим губам. Пока я пила, он похлопывал меня по спине — неуклюже, но бережно.

Глоток за глотком. Его ладонь согревала спину. В груди что-то сжалось — небольно, а странно.

Лекарство оказалось горьким. Я скривилась:

— Где медовый сироп?

Он замер. Я тоже.

Дома мама всегда давала сладкий сироп после лекарств... Вспомнились отец, брат, родные стены. Глаза наполнились слезами.

Капля упала на его руку.

Я не плакала, когда висела над пропастью. А теперь — реву как дурочка.

Он поставил чашу, провел пальцем по моей щеке. Я отпрянула, но все же почувствовала шершавость его кожи.

— Терпеть необходимо, — прошептал он. — После сна станет легче.

Горечь во рту еще ощущалась, но на душе стало теплее.

— Спи, — он уложил меня, не отпуская руку. Его ладонь была такой теплой...

Мне почудился Цзы Дань — маленький, как в детстве. Он тянулся ко мне, трогал лоб, шептал: "Сестренка, поправляйся".

Я открыла глаза — и детские черты растворились, превратившись в черты Сяо Ци.

Тот, кто держал мою руку, был моим мужем. Не Цзы Данем. Никогда — Цзы Данем.

Эта боль была острее всех ран.

Следующие дни я провела в полусне. Лекарства делали свое дело — внутренние повреждения постепенно заживали.

В редкие моменты ясности я прислушивалась — не скажут ли служанки что-нибудь о Сяо Ци.

Но с того дня он не появлялся.

Только генерал Сун Хуайэнь ежедневно приходил узнавать о моем состоянии.

— Князь занят военными делами, — монотонно повторял он. — Вам следует отдыхать.

Я молчала, не понимая, что за чувство сжимает мне горло.

Может, и не стоило ждать. Ничего не изменилось.

Он — все тот же.

Я — все та же.

Мне хотелось знать — дошли ли в столицу вести о моем спасении? Успокоились ли родители?

И еще... судьба Хэланя Чжэня.

Тот ужас — отрубленная кисть, падение в пропасть — стоял перед глазами.

Когда я бросилась за ним, во мне горела лишь ненависть.

Да, я ненавидела его. Унижения, боль, предательство — все от него.

Но в последний момент он не добил меня.

И теперь ненависть таяла, оставляя лишь жалость.

Сколько смертей в тот день...

Сначала — бойня на плацу.

Потом — погоня в горах.

Три жизни забрал Сяо Ци.

Стрелы в горле.

Отрубленные головы.

Кровь...

Я никогда не видела такого. Даже представить не могла.

Когда-то в императорском парке подстрелили оленя.

Невеста кронпринца упала в обморок от одного вида крови.

Император восхитился ее добротой.

Тетушка лишь усмехнулась.

Видимо, я не добра.

Я не упала в обморок.

Посланник императора, заговор с Хэланем, покушение на князя...

Скандал должен всколыхнуть столицу.

Что напишет в докладе Сяо Ци?

Как отреагирует отец?

Что предпримет тетушка?

Я лихорадочно обдумывала все, чувствуя, что за этим кроется что-то большее.

Но я в неведении. Как кукла.

Сяо Ци не приходил.

Служанки твердили одно:

— Не знаю, госпожа.

— Не смею говорить.

Лишь круглолицая девчонка иногда болтала со мной.

Мне невыносимо недоставало Цзиньэр.

Где она теперь?

Вечером я читала, почти заснув, когда раздались шаги.

— Княгиня спит? — голос Сяо Ци разрезал тишину.

— Нет, ваша светлость, она читает.

Его внезапное появление застало меня врасплох. Я поспешно отложила книгу и притворилась спящей.

— Что здесь происходит? — шаги Сяо Ци замерли у входа.

— Ваша светлость, я собиралась перевязать раны княгини.

— Передайте снадобье мне, — после паузы он добавил: — Все вон.

Когда служанки удалились, в покоях воцарилась такая тишина, что было слышно каждое наше дыхание.

Полог приподнялся. Он сел на край ложа, так близко, что я чувствовала его тепло сквозь закрытые веки.

Прохладный воздух коснулся плеча — он откинул одеяло и раздвинул ворот моей рубашки. Его пальцы дотронулись до раны.

От прикосновения я вздрогнула, ощутив, как кровь приливает к лицу. В ушах звенело от его насмешливого шёпота:

— Неужели даже во сне умеют краснеть?

Я открыла глаза и встретила его взгляд — такой обжигающий, что казалось, всё тело охвачено пламенем.

Сгорая от стыда, я вырвалась и закуталась в одеяло.

Он беззастенчиво рассмеялся, но вдруг лицо его окаменело. Резко схватив мою руку, он обнажил синяк на запястье.

— Они пытали тебя? — голос его стал ледяным.

— Пустяки, лишь царапины, — я попыталась высвободиться, но его взгляд, полный убийственной ярости, сковал меня.

— Покажи, — внезапно он притянул меня к себе, грубо распахнув халат.

Я оцепенела от неожиданности, не в силах пошевелиться под этим пронизывающим взором.

В мерцающем свете лампы моё тело, прикрытое лишь тонкой сорочкой, оказалось полностью обнажено перед ним.

Убедившись, что других ран нет, он разгладил морщину на лбу и равнодушно произнёс:

— Хорошо, что не истязал. Иначе семнадцать хэланьцев лишились бы не только голов.

Эта небрежная фраза повергла меня в оцепенение. Опомнившись, я робко спросила:

— Ты разыскал всех хэланьских воинов? Но ведь ты обещал...

— Мелкие разбойники не стоят внимания армии, — он пожал плечами. — Тюрки уже ждали их у границы.

— Но Хэлань Чжэнь — сын тюркского кагана! — я остолбенела.

— Верно, — усмехнулся Сяо Ци. — Вот только у кагана есть племянник — храбрый князь Хулань, двоюродный брат нашего друга.

— Значит, ты с тюрками... — я не решалась договорить.

Неужели Сяо Ци, годами сражавшийся с тюрками, вступил в сговор с их князем?

Теперь стало ясно: серый всадник лишь выслеживал нас, но истинным предателем оказался родной брат Хэланя — князь Хулань, его соперник в борьбе за престол.

Меня пробрала дрожь.

Хэлань Чжэнь считал, что опирается на предателя-посланника, даже не подозревая о союзе Сяо Ци с князем Хуланем.

Кольцо за кольцом - сплошные расчёты, шаг за шагом - смертельные ловушки. Одна ошибка - и ты раздавлен. В какой же страшной паутине они все живут?

Я всматривалась в лицо Сяо Ци - его глаза бездонны и непостижимы.

-Ты боишься меня? - его взгляд, ещё мгновение назад холодный как лёд, теперь словно оттаивал.

Когда-то давно, увидев, как он во главе пятисот всадников въезжает в Ворота Утреннего Солнца, я действительно испытывала страх.

Но теперь мы прошли через жизнь и смерть вместе - я видела, как он убивал у меня на глазах.

Приподняв бровь, я смотрела на него - воспоминания нахлынули волной, оставляя на языке вкус горечи.

-Я ненавижу тебя, - стиснув губы, шепотом сказала я, чувствуя, как горят уши.

Его взгляд стал пристальным, затем он улыбнулся:

-Я действительно заслуживаю твоей ненависти.

Ни оправданий, ни попыток объясниться - просто признание. От этого у меня перехватило дыхание.

-Тебе есть что мне сказать? - кусаю губу, чувствуя как уходит злость. Что сделано, то сделано - пора дать нам обоим возможность отступить с достоинством.

-Что ты хочешь узнать? - неожиданно парировал он.

Гнев снова подкатил к горлу - но когда я встретила его лучистую улыбку, весь он словно излучал ослепительный свет.

В первую брачную ночь он ушёл без объяснений. И все эти годы он был мне должен одно-единственное слово.

Мне не нужно возмещение - но это объяснение касается моей чести и чести моего рода.

Три года эта мысль не давала мне покоя, терзая душу.

Глядя на его улыбку, я вдруг сама начила улыбаться сквозь гнев:

-Я должна тебе кое-что вернуть.

Сяо Ци слегка удивился, но улыбка не сходила с его лица:

-И что же это?

Я подошла ближе, с вызовом приподнила бровь - и со всей силы стукнула его по лицу.

Звонкая пощёчина попала точно в левую щёку.

Он даже не пытался уклониться. Его обжигающий взгляд приковывал меня, а на щеке медленно проступали красные следы пальцев.

-Этот подарок ты должен был получить ещё в свадебную ночь. Жаль, что я задержалась с возвратом долга, - смотрю ему прямо в глаза. Ладонь горит, но на душе легко - наконец-то выплеснулась копившаяся годами обида.

-Благодарю госпожу. Теперь мы квиты, - уголок его губ дрогнул. Он взял мою покрасневшую ладонь, осмотрел её и с усмешкой заметил:

-Старые раны ещё не зажили, а уже появились новые.

Я попыталась вырваться, но его взгляд скользнул с моего лица вниз - и тут я заметила, что одежда распахнулась, обнажая грудь.

-Отвернись! - в смятении воскликнула я, но он держал мои руки, не давая вырваться.

Одной рукой он притянул меня к себе, другой взял баночку с мазью:

-Если будешь дёргаться, придётся раздеть тебя догола.

Я знаю - он не бросает слов на ветер. Стиснув зубы, я замерла.

Его пальцы, покрытые мазью, осторожно скользнули по заживающим ранам на плечах и запястьях. Прикосновения не причиняли боли, но от их медленных движений по коже пробежали мурашки... А он всё смотрел на меня с той же насмешливой улыбкой.

Когда мазь наносила служанка - всё проходило куда быстрее. Он явно издевался!

Я сверлила его взглядом, но не могла найти слов.

-Такая строптивая... - многозначительно сказал он.

- Видно, судьбой тебе было предначертано выйти замуж за полководца.

Глава 13. Благо и беда

Отблески свечи трепетали, отбрасывая его профиль на полог у изголовья — то чёткий, то расплывчатый.

Я смиренно отвернулась, не в силах смотреть на него, не смея шевельнуться, покорно позволяя ему обрабатывать мне раны.

Глубокой ночью, при тусклом свете догорающих свечей, за плотными занавесями ложа, мы остались наедине. И в этом сумрачном уединении я, беспомощная, с растрёпанными одеждами, чувствую его прикосновения... Даже после трёх лет брака, сердце моё бешено колотилось, пальцы судорожно сжимали край одеяла.

Сяо Ци молчал, лишь изредка бросая на меня взгляд, и эта полуулыбка смущала меня ещё больше. Щёки горели, в ушах звенело.

— Пройдись немного, — не терпя возражений, он подхватил меня и поднял с постели.

Едва ступни коснулись пола, ноги подкосились, и я вынуждена была ухватиться за его руку.

— Ты слишком долго лежала, — усмехнулся он. — Раз внутренние повреждения зажили, нужно понемногу двигаться. Лежание без дела только вредит.

Я взглянула на него с удивлением. С детства, при малейшем недомогании, меня заботливо укладывали в постель, запрещая лишний шаг. Никто не обращался со мной так просто — и это мне неожиданно было по душе.

Он подвёл меня к окну, распахнул створки — ночной ветер хлынул внутрь, неся с собой свежесть земли и лёгкий аромат трав.

Я вздрогнула от холода, но жадно вдохнула воздух. Как давно я не чувствовала этого ночного ветерка!

Внезапно плечи согрелись — Сяо Ци снял свой плащ и плотно укутал меня.

Я замерла, оказавшись в его объятиях, утопая в толстой ткани, полностью окружённая его сильным, неповторимо мужским запахом.

Я и не знала, что мужчины могут так пахнуть... Этот тёплый, насыщенный аромат напоминал мне полуденное солнце, кожу и сталь, бескрайние ветреные просторы.

Я помнила запахи брата и Цзы Даня: брат предпочитал душистую орхидею, Цзы Дань — магнолию. От них всегда веяло тонким благоуханием. Знатные дома столицы держали дорогие благовония, привезённые с далёкого Запада, и юных служанок, искусных в составлении ароматов. Даже такой чужеземец, как Хэлань Чжэнь, пропитывал одежду благовониями.

Лишь у Сяо Ци не было и следа этой изнеженности. В нём всё было мощным, отточенным, сдержанным.

Луна светла, ветер свеж, вокруг тишина.

Мне казалось, я слышала, как бешено стучит моё сердце — в голове мутилось.

— Мне не холодно, — собралась я с духом, пытаясь вырваться из его рук, убежать от этого безумного биения.

Он посмотрел на меня, его взгляд был бездонен.

— Почему не спросишь, где я был эти дни? — в его голосе вновь зазвучала насмешка.

Едва увидев его усталое лицо, покрытое дорожной пылью, я поняла — он вернулся издалека.

Вероятно, поэтому он не навещал меня несколько дней.

Но если бы он хотел, чтобы я знала, то сообщил бы заранее. А теперь спрашивает — испытывает меня?

Я встретила его взгляд.

— Разве могу я спрашивать, где бывал Ван? Небось, военные дела?

Уголки его губ дрогнули.

— Не люблю, когда женщины говорят не то, что думают.

— Правда? — я рассмеялась, запрокинув голову, подставляя лицо ветру. — А я-то думала, мужчины, мнящие себя исключительными, как раз предпочитают таких.

Он замер, затем громко рассмеялся, и его смех разнёсся в ночной тиши.

Я тоже улыбнулась, глядя на него, чувствуя, как что-то странное шевелится в груди.

Лёгкая щетина на его подбородке придавала ему вид бродяги, но в то же время — мужественности.

Даже без титулов и славы, без всего этого ослепительного величия, он был бы выдающимся мужчиной.

Если бы не императорский указ о браке, если бы мы встретились впервые только сегодня, если бы я не знала Цзы Даня... Возможно ли, чтобы герой и красавица полюбили друг друга с первого взгляда, как в старых сказаниях?

Но судьба играет с нами. Этот брак с самого начала был несовершенен.

Я стиснула зубы. Слова, которые тысячу раз крутились у меня в голове, так и не сорвались с губ.

Если не вспоминать прошлое, а начать всё с этого мгновения — может, ещё не поздно?

Ветер становился холоднее.

Сяо Ци подошёл к окну, закрыл створки и, стоя ко мне спиной, словно между делом бросил:

— Последние дни я провёл в заброшенной деревне у границы.

Я опустилась на циновку у стола, в голове уже складывалась догадка.

— Ты встречался с особым врагом? — нахмурившись, посмотрела я на него.

Он повернулся, улыбаясь:

— Что ты называешь особым врагом?

Я опустила глаза, не зная, стоит ли делиться своими мыслями. Помедлив, всё же тихо проговорила:

— Порой враги могут стать союзниками, а друзья — врагами.

— Верно, — кивнул он с одобрением. — Этот человек действительно мой враг.

Значит, он действительно встречался с Хуланом! Неудивительно, что пропадал несколько дней. Во дворце все думали, что он инспектирует войска, никто не знал, где он на самом деле. Тайная встреча полководца с вражеским вождём — если бы это стало известно, его обвинили бы в измене. Разумеется, он не мог никому раскрыть свои планы.

Я нахмурилась:

— Сюй Шоу мёртв, Хэлань казнён, все улики налицо. Зачем тебе понадобилось идти на такой риск?

Он не ответил, лишь в его глазах мелькнуло что-то непостижимое, смешанное с неожиданной радостью.

Но я действительно не понимала: даже если у князя Хулана были важные доказательства, Сяо Ци мог отправить тайное послание. Зачем лично встречаться с тюрским князем, подвергая себя опасности?

Или у него был другой расчёт?

— Ты угадала лишь наполовину, да и с человеком ошиблась, — усмехнулся Сяо Ци. — Этот особый враг — не Хулан.

Я застыла, а он спокойно продолжил:

— Хулан, конечно, храбр и искусен в бою, на поле брани он достойный противник. Но ума ему не хватает. В хитрости он сильно уступает Хэлань Чжэню.

Свет свечи скользил по его профилю, тонкие губы искривились в презрительной ухмылке:

— Если бы этот дурак не прислал ложные сведения, из-за которых я упустил время для перегруппировки войск, тебе не пришлось бы попасть в руки Хэлань Чжэня.

Он хмыкнул:

— Когда-нибудь я схвачусь с Хэлань Чжэнем, и смерть его будет ужасна.

Я вскочила, поражённая:

— Ты хочешь сказать, Хэлань Чжэнь жив?!

Сяо Ци повернул голову, в его глазах мелькнула сталь, но он лишь улыбнулся и промолчал.

— Ты встречался с Хэлань Чжэнем! — Я была потрясена. То, что тот выжил, сорвавшись в пропасть с отрубленной рукой, ещё куда ни шло. Но настоящее потрясение ждало впереди: Сяо Ци не только не отправил за ним погоню, но и тайно с ним встретился!

Под его непостижимым взглядом меня пробрал холод.

— Я не только встретился с ним, но и отправил своих людей сопроводить его обратно в Тюцзюэ, отразив по пути отряд Хулана, — улыбка Сяо Ци была холодна, как зимний иней. — Теперь всё зависит от его удачи. Надеюсь, он доберётся до столицы и оправдает мои ожидания.

Я опустила голову, в мозгу вспыхнуло озарение. Всё встало на свои места: сначала Сяо Ци объединился с Хуланом, чтобы устранить Хэлань Чжэня, заодно расправившись с кликой Сюй Шоу. Но когда Хэлань Чжэнь чудом выжил, а Сюй Шоу был уже мёртв, Сяо Ци изменил планы. Вместо того чтобы добить Хэлань Чжэня, он помог ему вернуться в Тюцзюэ.

С характером Хэлань Чжэня он наверняка возненавидит Хулана. Борьба за престол разгорится с новой силой, два тигра вцепятся друг в друга, и Тюцзюэ погрузится в хаос.

В одно мгновение моё сознание перевернулось. Меня словно вернуло к тем дням на воротах Чжаоян, когда я впервые увидела его, принимающего награду за военные заслуги.

Тогда он был величествен и грозен, имя принца Юйчжана Сяо Ци казалось мне легендой. Даже после замужества, три года одиночества не принесли мне понимания, кто он.

Лишь в Ниншо, пережив кровавую битву, увидев, как он сражается, я осознала: его громкая слава выкована в боях.

А теперь он стоял передо мной, рассказывая обо всём так легко, будто это была обычная беседа между мужем и женой. Но одним движением руки он уже перевернул небо и землю, расставив фигуры в этой грандиозной шахматной партии...

Границы Поднебесной, тюрский двор, судьбы людей — всё оказалось втянуто в эту игру. Сколько жизней изменится из-за его решений?

Разве простой воин способен на такое?

Человек передо мной был не просто героем с поля боя. Он был властителем, способным в мгновение ока изменить судьбы, полководцем и министром в одном лице.

Глядя на его силуэт в лунном свете, я словно видела, как рождается герой, который будет вершить историю. Эта мысль потрясла меня до глубины души, сердце бешено колотилось.

Но, вспомнив о злобе Хэлань Чжэня, я не удержалась:

— Этот человек ненавидит тебя лютой ненавистью. Отпуская тигра в горы, ты не знаешь, какие коварные планы он против тебя построит.

Сяо Ци усмехнулся:

— Трудно найти человека, который тебя понимает. А достойный противник — разве не радость?

Так и должен поступать герой.

— Ты осмелился отпустить его, потому что уверен, что сможешь снова его обуздать. Ты выпускаешь тигра не для того, чтобы охотиться на него, а чтобы приручить, — невольно вырвалось у меня.

Сяо Ци рассмеялся, сложил руки за спиной и с нескрываемым удовольствием посмотрел на меня.

— И чтобы у женщины из внутренних покоев были такие мысли...

Его слова одобрения заставили меня покраснеть.

Раньше брат часто говорил, что я высокомерна и смотрю на всех свысока.

Он не понимал — дело не в гордыне. Просто я никогда не встречала человека, чьи ум и сила духа могли бы по-настоящему покорить меня.

Но теперь такой человек передо мной.

Я задумалась, опустив глаза, и не заметила, как Сяо Ци подошёл вплотную. Он приподнял моё лицо пальцами.

— Ты беспокоишься, что Хэлань Чжэнь мне навредит? — в его голосе звучала усмешка, а взгляд был многозначителен.

Мне стало жарко, будто внутри что-то обожгло, и я поспешно отстранилась.

Хотя на дворе стоял май, в комнате вдруг стало душно.

— Хочешь... чаю? — растерявшись, я не нашла лучшего способа скрыть смущение и задала совершенно неуместный вопрос.

Я встала, чтобы налить чай, повернувшись к нему спиной, но всё равно чувствовала его горящий взгляд.

Собравшись с мыслями, я взяла чашку и начала наливать. Но сердце бешено колотилось, отчего дрожали руки... Что со мной? Никогда ещё я не теряла самообладания так сильно.

Внезапно он взял меня за руку.

Только теперь я заметила, что взяла пустой чайник и всё это время безуспешно пыталась что-то из него налить.

Сяо Ци усмехнулся, ничего не сказал, просто забрал у меня чайник, взял другой и налил сам.

Мне было стыдно, а он спокойно протянул мне полную чашку.

— Пожалуй, лучше мне прислуживать своей княгине, — произнёс он мягко, с тёплой улыбкой.

Он держал чашку ровно, но я не спешила брать.

Я подняла глаза, пытаясь разглядеть в его взгляде — сколько там правды, а сколько лжи.

Мы молча смотрели друг на друга.

— Пусть чай заменит вино, — наконец сказал он, и в его глазах была глубокая серьёзность. — Чтобы я мог загладить вину за тот день нашей свадьбы.

Воспоминания нахлынули, и старая боль ожила.

Свадебная ночь навсегда останется для меня унижением.

Мерцающий свет свечи падал на лицо Сяо Ци, отчего каждое его выражение было особенно отчётливым.

Он сжал губы, словно не зная, как начать, и после долгой паузы произнёс:

— Тогда у меня не было выбора. Я сожалею.

Даже сейчас он говорил о «неимении выбора», не желая признать свою прежнюю надменность.

— Даже если тюрки напали и тебе срочно нужно было уезжать, — холодно сказала я, — неужели нельзя было выкроить хоть немного времени?

В глазах Сяо Ци мелькнуло что-то странное, будто он услышал нечто невообразимое.

— Что, Ван уже забыл? — я горько усмехнулась.

Он молчал, и это недоумение быстро исчезло, не оставив следа.

— Разве... твой отец, левый министр, не рассказал тебе ничего большего? — нахмурившись, спросил он.

— Что Ван имеет в виду? — сердце моё ёкнуло, и я пристально посмотрела на него.

Его взгляд стал тяжёлым и неотрывным:

— И после этого левый министр всё это время говорил тебе только это?

Его слова и выражение лица заставили меня похолодеть внутри.

— Простите глупость Ван Сюань, — я подняла подбородок, стараясь говорить ровно. — Объяснитесь яснее.

В комнате повисло напряжённое молчание.

Мы смотрели друг на друга, не произнося ни слова, но я чувствовала, как он внутренне собран.

Фитиль свечи внезапно треснул, выбросив искру, и я вспомнила ту ночь, когда свечи горели впустую.

Глубокая скорбь поднялась из самой глубины души, сжимая горло.

Сяо Ци пристально смотрел на меня, его глаза были нечитаемы:

— Ты правда хочешь услышать объяснение?

— Да, — я стиснула губы.

— Хорошо, — он медленно подошёл к окну и повернулся ко мне спиной. — Тогда знай: как бы то ни было, правда справедлива.

Я кивнула, прикусив губу.

— Задумывалась ли ты, — начал он, — что в день свадьбы я не смог бы вывести столичный гарнизон, контролируемый вашим кланом, и покинуть город без приказа твоего отца?

Словно удар хлыста — сердце сжалось.

— Продолжайте, — я выпрямила спину, уставившись в пламя свечи.

Его голос звучал ровно, будто он говорил о чём-то незначительном:

— Император был недоволен распущенностью наследника и засильем родни. Он давно хотел сменить престолонаследника. Но наследник опирался на влияние вашего клана. Чтобы сместить его, нужно было устранить родственников. Все эти годы императрица и твой отец контролировали половину двора. Лишь правый министр Вэнь Цзуншэнь и императорская фракция продолжали сопротивляться вмешательству родственников императора, тайно поддерживая государя в его намерении сменить наследника. Две противоборствующие фракции зашли в тупик, аристократические кланы погрязли в распрях, забросив дела на границах. Вся тяжесть защиты рубежей легла на нас, выходцев из незнатных военных семей. Когда я усмирил пограничные земли, сосредоточив в своих руках четыреста тысяч войска, двор наконец ощутил тревогу. Правый министр Вэнь Цзуншэнь настаивал на лишении военных власти, но боялся дестабилизировать границы и не решался действовать открыто. Он и не подозревал, что императрица и левый министр уже вынашивали свой план.

Он замолчал, но я уже поняла, к чему он клонит.

Будто ушат ледяной воды вылили мне на голову - значит уже тогда они задумали брачный союз.

Теперь ясно, почему тетушка всегда противилась моей связи с Цзы Данем, почему отец отказывал всем сватам. Среди них были знатнейшие фамилии столицы, даже дома, равные нашему по статусу. Матушка тогда вздыхала:

-Видно, твой батюшка считает, что никто, кроме принца крови, не достоин его драгоценной жемчужины.

Я тоже так думала. Но не знала, что отец с самого начала присмотрел себе в зятья не просто знатного Цзы Даня. Даже если бы тот взошел на престол, отцу было бы мало пустого титула тестя императора.

А тетушка никогда не позволила бы никому отнять трон у ее сына.

Дому Ван нужна была реальная власть - не только при дворе и в гареме, но и в армии.

С самого начала они выбрали Сяо Ци. И Сяо Ци выбрал их.

Мне вдруг захотелось смеяться. Сквозь смех я взглянула на него:

-Императорский указ о браке - твоя инициатива или указание императрицы?

Сяо Ци повернулся. В его взгляде читалось что-то похожее на жалость:

-Это решилось на моей тайной встрече с императрицей и левым министром.

Он не стал продолжать, но мне и так все стало ясно. Последние остатки гордости рухнули.

-А что произошло в день свадьбы? - спросила я медленно, с усилием сдерживая дрожь в голосе.

Сяо Ци нахмурился, в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину. Долгим взглядом он скользнул по моему лицу.

Я подняла голову, упрямо глядя на него, ожидая продолжения.

-За подавление мятежа на юге я испросил у трона руку дочери дома Ван. Императрица дала устное согласие, и государь поневоле издал указ. Это встревожило фракцию правого министра. Они уговорили императора тайно заменить меня в Ниншо другим командующим, пока я буду в столице на свадьбе. После церемонии меня планировали оставить при дворе, лишив реальной власти. Этот план император и правый министр подготовили в строжайшей тайне. Я узнал о нем лишь в день свадьбы. Левый министр действовал мгновенно - отдал приказ страже открыть ворота, и я покинул столицу той же ночью. По счастливой случайности тюрки как раз начали набег, и план двора провалился. После этого я три года не возвращался, ссылаясь на угрозу с севера, координируя действия с левым министром и сводя на нет все попытки императора.

Я мысленно перебирала его слова, отчаянно пытаясь найти хоть одно противоречие, хоть что-то, что позволило бы назвать это ложью.

Но тщетно. Чем больше я анализировала, тем четче вырисовывалась картина. Даже забытые детали теперь складывались в единое целое. Некоторые вещи и тогда вызывали у меня вопросы... Но мне и в голову не могло прийти, что все это - дело рук моих самых близких людей.

Я не могла, не смела так думать.

Как могли отец и тетушка обмануть меня - использовать, а потом продолжать лгать, взваливая всю вину на Сяо Ци, обрекая меня на одиночество и горечь, превращая в новую тетушку, без близких людей, навеки прикованную к своему клану, обязанную служить ему до конца дней.

И все же это были они. Именно они.

Другие могли обманывать меня, но я больше не могла обманывать себя.

Всё стало ясно. До мучительной, леденящей душу ясности.

Стоял май, а я будто погрузилась в ледяную воду — холод пронизывал до костей.

Сяо Ци обнял меня за плечи, прижал к себе.

Его объятия были тёплыми, как и голос, полный сочувствия:

— Ты дрожишь.

Я подняла глаза — и внезапная вспышка упрямства придала мне сил вырваться:

— Кто дрожит? Я не... Не трогай меня!

Мне было больно. Всё тело ныло, и я не могла вынести ничьего прикосновения.

— Уйди, — оперлась о стол, изо всех сил стараясь не трястись.

Он молча смотрел на меня, и этот виноватый взгляд резал, как нож.

Я отвернулась:

— Всё в порядке. Оставь меня одну.

Тишина. Лишь через мгновение я услышала его шаги к двери.

Терпение лопнуло — я рухнула на стол, уткнувшись лицом в ладони.

Мысли путались, слова застревали в горле. Остались только слёзы.

Внезапно стало тепло — я обернулась, забыв смахнуть слёзы.

Сяо Ци накинул на меня свой плащ:

— Я буду снаружи.

Он повернулся уходить — и меня накрыл ужас одиночества.

— Сяо Ци... — хрипло позвала я.

Он резко развернулся и прижал меня к себе.

— Всё кончено, — провёл рукой по моим волосам. — Это в прошлом.

Он сжимал так сильно, что задел рану.

Я стиснула зубы, боясь, что если издам звук — он отпустит.

Его щетина коснулась моей щеки, колючая и успокаивающая.

— Прошлое осталось позади, но ты должна встретить его лицом к лицу. Нельзя вечно прятаться под крылом семьи.

Он посмотрел мне в глаза:

— Отныне ты моя жена. Та, что пройдёт со мной весь путь. И я не потерплю твоей слабости!

Глава 14. Отчуждение

Я шла по этому пути в одиночестве, и только любовь к близким и вера в них поддерживали меня. Но теперь, когда правда раскрылась, даже эта опора рухнула.

В моем сердце когда-то существовал хрустальный мир, сиявший безупречной чистотой. Но в день свадьбы он потускнел, а теперь и вовсе рухнул с небес, разбившись о землю в груду осколков. Пусть дворцы по-прежнему стоят, пусть их великолепие не померкло — но в моей памяти уже не оживут ни летящие лепестки цветов, ни изумрудная зелень, ни изящные беседы у извилистого ручья…

Всё изменилось.

За всю жизнь я еще никогда не рыдала так беспомощно.

Когда умерла бабушка, я горевала, но тогда еще не знала, что на свете бывает боль, способная разорвать сердце на части.

Тогда рядом был Цзы Дань, была семья… а теперь меня обнимает чуждый человек.

Я не помню, что говорила в ту ночь. Не помню и слов Сяо Ци.

Помню только, как рыдала у него на груди, словно ребенок.

Свернувшись калачиком в его объятиях, я постепенно успокоилась, согретая его дыханием. Мне не хотелось шевелиться, не хотелось открывать глаза…

А когда я проснулась, было уже утро. Сяо Ци исчез бесшумно, как тень.

Я лежала на кровати, сжимая в руках его плащ, оставшийся на одеяле. Неудивительно, что во сне мне казалось, будто он все еще рядом.

Но в душе внезапно образовалась пустота, будто что-то важное было утрачено.

Служанки помогали мне умыться и подавали завтрак. Я покорно позволяла им делать свое дело, погруженная в оцепенение, будто ум и сердце опустели.

Круглолицая девушка с большими глазами, ростом даже меньше, чем я до замужества, преклонила колени и поднесла мне чашу с лекарством.

Мне стало ее жаль, и я жестом велела ей встать.

Но она, опустив голову, в смущении пошатнулась — и чаша опрокинулась, облив меня лекарством с ног до головы.

Служанки в панике бросились убирать, наперебой причитая:

-Простите, госпожа!

Девочка же, распластавшись на полу, била челом, не в силах вымолвить ни слова.

— Встань, — вздохнула я, оглядывая испачканное платье. — Раз уж так вышло, готовьте ванну.

Глядя на перепуганных служанок, я невольно горько усмехнулась, думая о своей участи.

Если даже эти юные создания, чья жизнь и вовсе ничего не стоит, цепляются за существование — то по какому праву я могу опускать руки?

После болезни я не вставала с постели, и все эти дни меня лишь обтирали губкой. Хорошо еще, что на севере прохладно — в жару это было бы и вовсе невыносимо.

Я давно не смотрела в зеркало и даже не знала, как теперь выгляжу.

Но даже если родные отвернулись от меня, даже если меня никто не любит — я все равно должна беречь себя.

В клубах пара я слегка запрокинула голову, позволяя слезам смешаться с горячей влагой.

Никто не увидит моих слез. Все увидят лишь улыбку — такую же, как после свадьбы. Тогда я прошла через это с улыбкой — и теперь пройду.

Здесь не было ни благоуханных ванн, ни лепестков орхидей, ни драгоценных масел. Но деревянная кадка и простая горячая вода тоже могли освежить и очистить.

Смыв грязь, я почувствовала легкость, и даже дух воспрял.

Однако, увидев приготовленные одежды, я не знала, плакать или смеяться. Яркие, вышитые золотом наряды — не годился для носки.

— Кто это подобрал? — Я подняла алое платье с узором из пионов и взглянула на изумрудные браслеты на подносе. — Неужто для театрального представления?

Девочка покраснела и в испуге снова бросилась на колени.

— Ладно, — я махнула рукой, не желая больше смотреть на эти наряды. — Дайте что-нибудь скромное.

Я вышла из-за ширмы и, распустив влажные волосы, медленно подошла к зеркалу.

В отражении — белоснежный шелк, струящиеся черные волосы, знакомые брови и глаза… Но лицо стало бледным, черты заострились.

И все же что-то изменилось в этих глазах — глубоких, с длинными ресницами.

Я не могла понять что, но казалось, будто в темных зрачках застыл туман, и прежней ясности в них уже не было.

Я улыбнулась — и отражение ответило мне. Но в этих глазах не было ни капли тепла.

— Ваше высочество, как вам этот наряд? — Девушка робко вошла, опустив глаза, в руках у нее была одежда.

Я обернулась и невольно улыбнулась: она выбрала голубой наряд с широкими рукавами и легкой прозрачной накидкой — простой, элегантный, как раз по моему вкусу.

— Как тебя зовут? — спросила я, поправляя прическу и наблюдая за ней.

Она так и не подняла взгляд:

— Эта рабыня зовется Юй Сю.

— Сколько тебе лет? — Я небрежно воткнула нефритовую шпильку в еще влажные волосы.

— Пятнадцать, — прошептала она едва слышно.

Я пристально посмотрела на нее, и в сердце защемило... Всего пятнадцать — столько же, сколько мне было, когда я выходила замуж.

Девушка была не так мила, как Цзиньэр, но черты ее лица были тонкими, а взгляд — живым.

Вспомнив о Цзиньэр, я снова почувствовала горечь... Хоть мы и были госпожой и служанкой, мы выросли вместе, и наши отношения отличались от обычных. Теперь же я сама была как пушинка на ветру — где теперь она?

На сердце стало тяжело.

Я молча подошла к окну: во дворе было солнечно, лучи пробивались сквозь листву и ложились на пол причудливыми узорами.

Так вот оно что... Уже поздняя весна, скоро лето.

— Здесь слишком душно. Пойдем прогуляемся, — сказала я, отпустив всех, кроме Юй Сю.

Выйдя на улицу, я ощутила ласковое дуновение ветра, солнце согревало кожу. Высокие колонны, изогнутые крыши, густая зелень деревьев — все это вдруг заставило меня вздохнуть свободнее.

— Ваше высочество... Возьмите верхнюю одежду, на улице прохладно! — Юй Сю поспешила за мной с накидкой в руках, лицо ее выражало беспокойство.

Я взглянула на нее, тронутая, но лишь улыбнулась:

— В такую погоду? Да мне жарко!

Раньше я очень любила лето. В столице было душно, и к концу весны все придворные дамы облачались в легкие полупрозрачные наряды. Когда они двигались, рукава развевались, ленты колыхались на ветру — казалось, будто перед тобой феи из нефритового сада.

Юй Сю слушала, завороженно разинув рот.

Пока мы шли, я разглядывала двор и галереи — простые, даже грубоватые, больше напоминающие северные усадьбы, но с оттенком официальной резиденции.

— Его высочество обычно живет здесь? — спросила я, оборачиваясь.

Юй Сю задумалась и неуверенно кивнула:

— Иногда его высочество остается в военном лагере.

Стало понятно: Сяо Ци, видимо, жил в официальной резиденции, а отдельного дворца не строил.

Говорили, он происходил из бедной семьи и был скромен в быту. Похоже, так оно и есть. Будь на его месте мой брат, он бы не вынес такой простоты.

Мне стало любопытно:

— А чем его высочество обычно занимается в резиденции?

— Его высочество всегда занят, — задумалась Юй Сю. — Даже вернувшись, он часто работает до полуночи. Иногда, если выдается свободное время, пьет вино или играет в ци с генералами Суном и Ху. А еще читает или тренируется с мечом... И все.

Говоря о Сяо Ци, Юй Сю проникалась благоговением и заметно оживлялась.

Я улыбнулась: какой же он чопорный, живет, как монах.

— А певиц в резиденции нет? — пошутила я, но не успела договорить, как услышала женский смех.

Я остановилась и подняла взгляд: из-за поворота галереи вышли несколько женщин.

Увидев меня, они замерли, уставившись в немом оцепенении.

Первая опомнилась и бросилась на колени:

— Ваше высочество!

Остальные последовали ее примеру.

Я разглядывала их: две женщины были одеты не как служанки. Одна — в узком платье абрикосового цвета, с миловидным лицом и стройной фигурой, украшения в ее волосах поблескивали. Другая — попроще и помоложе, с нежными чертами лица.

Один взгляд — и все стало ясно.

Сердце будто сжали тисками, в горле пересохло.

Как же я могла забыть об этом?

Девушка в абрикосовом платье заговорила первой:

— Юйэр приветствует ваше высочество!

Она подняла на меня глаза, скользнула взглядом по моему наряду, и в этот момент ее серьги блеснули.

Эти серьги напомнили мне те самые изумрудные браслеты. Видимо, они были из одного набора.

И тут я поняла, кто подобрал те вычурные наряды.

— Юйэр? — улыбнулась я. — Это ты занималась моим гардеробом?

Она слегка приподняла голову:

— Заботиться о вашем высочестве — долг этой рабыни. Только боюсь, слуги оказались недостаточно расторопны и доставили вам неудобства.

Какие же у нее гладкие речи — прямо как у хозяйки, принимающей гостью!

Я так удивилась, что невольно рассмеялась.

Увидев мою улыбку, она осмелела и даже подняла на меня взгляд.

Но, встретившись со мной глазами, застыла — в ее взгляде читалось восхищение.

— Хорошенькая девушка, — улыбнулась я. — Как раз не хватало смышленой помощницы. Завтра же переходи к Юй Сю.

Лицо Юйэр побагровело, будто я нанесла ей тяжкое оскорбление.

— Ваше высочество, — голос ее дрожал, — эта рабыня приставлена служить его высочеству!

Я приподняла бровь:

— Ах, так служанок его высочества нельзя переводить?

Юйэр застыла, ее миловидное лицо побелело.

Я нахмурилась, повернувшись к Юй Сю:

— В резиденции князя есть такой обычай?

Та звонко ответила:

— Ваше высочество, рабыня о таком не слышала!

Юйэр, пылая от стыда и гнева, стиснула зубы, плечи ее мелко дрожали.

Девушка позади нее поспешно склонилась в поклоне:

— Рабыня виновата! Сестра Юй невежественна и не хотела оскорбить ваше высочество, умоляем о прощении!

Я скользнула по ней взглядом и холодно улыбнулась:

— Мне нравятся те, кто знает свое место. Завтра и ты приходи ко мне.

Женщины на земле переглянулись, съежились еще больше — словно цикады, застигнутые морозом.

Я развернулась и ушла, широким взмахом рукава.

За поворотом галереи, где нас никто не слышал, Юй Сю не сдержала радостного смеха:

— Отлично! Теперь, когда прибыло ваше высочество, ей больше не разгуляться!

Я резко остановилась, губы сжались, лицо потемнело.

Юй Сю встретилась со мной взглядом и съежилась, не смея больше пикнуть.

В груди будто разгорался огонь, дыхание спирало, покой улетучился.

Как же я была глупа! Это следовало предвидеть. У кого из знати не было наложниц? Тем более у такого могущественного человека, как Сяо Ци — мужчины в расцвете лет, живущего вдали от дома. Не только князья, даже мелкие чиновники держали наложниц, не говоря уже о таком повесe, как мой брат.

До женитьбы у брата уже было три любимые наложницы. Когда вошла невеста, она привела с собой четырех служанок-наложниц. А через два года, когда невестка умерла, брат, хоть и не женился снова, взял еще несколько красавиц.

Мать, будучи старшей принцессой, после брака с отцом тоже позволила ему взять одну наложницу.

Та, госпожа Хань, умерла еще до моего рождения, и после отец больше не брал наложниц, живя с матерью в любви и согласии.

Да, все это было в порядке вещей.

Но, вспоминая отца или брата, думая о том, сколько мужчин берут наложниц, я не могла унять раздражения. Не понимала, что это — злость, презрение или что-то еще.

Раньше я не знала таких чувств. Рядом со мной Цзы Дань не смел взглянуть на других девушек, в отличие от брата-наследника, окруженного наложницами, чьи интриги в восточном дворце доходили до абсурда. Тогда я, хоть и была наивна, твердо решила: когда выйду замуж, не позволю мужу брать других женщин, не позволю никому делить его со мной.

Но это был Цзы Дань. Тот, с кем я выросла. В моих глазах был только он, и в его сердце тоже должна была быть только я.

Сяо Ци — другой.

Между нами не было взаимной любви, не было детской близости. Он лишь мой номинальный муж, союзник, которого отец получил, использовав меня как разменную монету.

Три года в браке — и мы не виделись. Живя вдали, он, конечно, завел наложниц. Сколько бы их ни было — какое мне до этого дело?

Я горько усмехнулась, но в груди заныла непонятная боль, которую не выразить словами.

Облокотившись на колонну, я прижала руку к груди и снова рассмеялась — горько, бессильно.

Юй Сю перепугалась:

— Рабыня сказала лишнее! Ваше высочество, не гневайтесь, не вредите здоровью...

— Нет, мне все равно. — Я покачала головой, улыбаясь, сама не веря своим словам.

— Рабыня не должна была болтать! Это моя вина! — Юй Сю была в отчаянии, вот-вот готова расплакаться.

Ее искренняя тревога тронула меня, стало еще горше.

Здесь был мой муж, мой номинальный дом, множество слуг, готовых выполнить любой приказ — но только эта девочка заботилась о моих чувствах.

Прислонившись к колонне, я растерянно огляделась. Все вокруг казалось чужим. Где же мой дом?

Я хотела домой.

Но куда? В столицу? В Хуэйчжоу? Или сюда?

На душе было пусто, холод пронизывал до костей.

Я опустила голову, закрыв лицо руками, подавляя тоску и слабые слезы. Юй Сю звала меня, но я не поднимала головы.

Когда она вдруг резко дернула меня за рукав и поспешно опустилась на колени рядом, я подняла глаза и увидела в конце коридора Сяо Ци. Он стоял, заложив руки за спину, а за ним несколько военачальников смущённо отступали в сторону.

Он шагнул мне навстречу. На мгновение я растерялась, не успев стереть сле ды слёз у глаз.

Сегодня на нём не было доспехов — лишь просторный чёрный халат с широкими рукавами, волосы собраны под высокой короной, что придавало ему благородный и величественный вид.

— Почему не в покоях? — нахмурился он, но голос звучал мягко. — На севере холодно, береги себя.

Его забота лишь сильнее ранила мне сердце. Я опустила взгляд, отвечая равнодушно:

— Благодарю за беспокойство, ваше высочество.

Он замолчал.

Ветер снаружи колыхал мои поясные ленты, пронизывая одежду холодом.

Сяо Ци пристально смотрел на меня, словно хотел что-то сказать, но долго молчал.

Какие слова могли преодолеть эту внезапную пропасть между нами?

Я собрала руки в церемониальном жесте и, повернувшись, ушла, не оглядываясь.

Вернувшись в комнату, я ощущала тяжесть в груди и усталость. Ненадолго прилегла, но сон не шёл, мысли метались.

Стоило закрыть глаза — перед ними то мелькал образ Сяо Ци, то лица родителей.

Вспомнила тётю, её слова: «Без защиты семьи ты останешься ни с чем».

Нынешнее положение и вправду оставило меня без родового покровительства — одинокой, с судьбой, счастьем и самой жизнью в руках одного человека.

Когда же я перестала быть избалованной всеми княжной, любимой дочерью, балованной родителями? Когда перестала быть А-У, которую Цзы Дань всегда бережно держал в своих ладонях?.. Всё это ушло безвозвратно.

С того дня, как я вошла в свадебный зал и стала княгиней Юйчжан, моя судьба — стоять рядом с этим мужчиной, носить его имя и следовать за ним в неведомое будущее.

Долгие ветра пограничья, холодная луна над пустыней — в этих диких землях у меня есть лишь он.

Если он захочет, возможно, создаст для меня новый мир.

Но если уйдёт — не рухнет ли мой мир вновь в одночасье?

Я ворочалась на подушке, переполненная горечью и бессилием.

Если даже родные могут отвернуться, найдётся ли кто-то, кто не предаст?

В ушах звучали его вчерашние слова: «Отныне ты моя княгиня, женщина, которая разделит со мной эту жизнь. Я не позволю тебе быть слабой».

Если бы я могла... я бы поверила. Поверила в эту «жизнь», о которой он говорит. Но жизнь так длинна.

И в этой жизни, оказывается, есть не только мы двое. Есть столько посторонних людей и событий.

Посторонних... Да, я думала, они посторонние.

Пока эти женщины не предстали передо мной во плоти. Его наложницы, его женщины... Разве они посторонние?

Вдруг сквозь грёзы до меня донеслись голоса снаружи, усиливая раздражение.

— Кто там шумит? — я села, поправляя растрепавшиеся волосы.

Юй Сю поспешила доложить:

— Это госпожа Лу привела Юйэр и Цин Лю. Они ждут аудиенции у вашего высочества.

Моё лицо потемнело. Впервые я строго обратилась к служанке:

— Неужели в этой резиденции совсем нет порядка? Разве можно врываться в мои покои?

Служанки в страхе попадали на колени, не смея вымолвить ни слова. Юй Сю робко добавила:

— Госпожа Лу сказала, что передаёт устный приказ его высочества... Настояла ждать, пока ваше высочество проснётся. Рабыня не посмела перечить.

Ещё и госпожа Лу! Моё раздражение перешло в ярость. Интересно, сколько ещё наглых слуг здесь есть, не считающих нужным уважать свою номинальную госпожу?

— Пусть те, кто шумел, ждут на коленях во дворе, — холодно приказала я, откидывая покрывало и поднимаясь для утреннего туалета.

Глава 15. Взаимность

Я подняла фарфоровую чашку, неспешно сгоняя чайные листья с поверхности воды, и хранила молчание.

Женщина, распростертая у ступеней, облаченная в новую шелковую одежду, с золотым браслетом на запястье, теперь казалась бледной, как смерть, прижавшись лбом к полу. Госпожа Фэн вместе с двумя служанками уже провела на коленях во дворе добрую половину утра. Я вызвала лишь ее одну, оставив двух других ждать снаружи.

После ее поклонов я продолжила пить чай, не удостаивая ее словом, позволяя ей оставаться на коленях.

Пока я одевалась, Юй Сю вкратце рассказала мне о порядках в резиденции. Теперь я понимала расстановку сил.

Госпожа Фэн была второй женой некоего полковника Лу, одного из приближенных Сяо Ци.

Поглощенный военными делами, окруженный лишь мужчинами — советниками и генералами, Сяо Ци долгое время не имел женщины, которая вела бы домашние дела. Полковник Лу порекомендовал свою новую супругу, взятую им в Ниншо, чтобы та временно управляла резиденцией. Фэн, происходившая из богатой семьи, была грамотной и расторопной, навела в доме идеальный порядок. Сяо Ци никогда не вмешивался во внутренние дела, и со временем Фэн стала исполнять обязанности управляющей.

Два года назад она привела в резиденцию двух родственниц — красивых девушек, чтобы те ублажали Сяо Ци.

Как объяснила Юй Сю, Сяо Ци редко бывал дома и почти не обращал внимания на женщин. Хотя Юйэр и Цин Лю делили с ним ложе, официального статуса у них не было. Но в моем отсутствии, не видя других женских лиц, они возомнили себя хозяйками, мечтая со временем получить титул наложниц и возвыситься.

Учитывая возраст и положение Сяо Ци, до Ниншо у него, должно быть, были и другие наложницы.

Но о детях я не слышала.

Когда я спросила об этом Юй Сю, та, юная и наивная, лишь покраснела и не нашлась что ответить.

Я горько усмехнулась. Выросшая во дворце, я мало что повидала в жизни, кроме борьбы наложниц за милость и наследников.

В зале царила гробовая тишина. Все опустили головы, а госпожа Фэн, обливаясь потом, распростерлась на полу, растеряв всю свою былую надменность.

Я поставила чашку и равнодушно спросила:

— По какому делу явилась?

Фэн поспешно ударила лбом об пол:

— Ваше высочество, эта рабыня по велению князя привела двух девушек принести повинную и принять наказание.

— Разве я говорила что-то о наказании? — Я усмехнулась. — Кто это распустил слухи?

Наблюдая, как бегают ее глаза, я лениво добавила:

— Забирай их обратно. Здесь не за что наказывать.

Лицо Фэн позеленело.

— Эта глупая рабыня не донесла… Князь прислал двух служанок для вашего высочества. Но я не сумела их должным образом обучить, посмела привести их для покаяния и готова принять наказание.

Я холодно смотрела на нее. Она пыталась замять историю, выпросив наказание и сохранив последнюю надежду. Смелая, но слишком пугливая — увидев, куда дует ветер, она тут же бросила прежних хозяев и переметнулась ко мне.

— Вот как… — Я устроилась поудобнее. — И что именно сказал князь?

Фэн понизила голос:

— Князь изволил сказать… «Раз княгиня просит двух служанок, пусть отправятся к ней».

Я промолчала, ощущая противоречивые чувства.

Мой выпад против наложниц был преднамеренным — я ожидала, что они побегут жаловаться Сяо Ци. Мне было интересно, как он отреагирует. Теперь я видела: эти женщины для него ничего не значат.

Такого исхода я и ожидала.

Сяо Ци не был сентиментален. Он не стал бы ссориться с законной женой знатного рода из-за пары наложниц. Однако, видя его холодность к ним, я невольно ощутила тревогу. Любовь увядает с красотой, но даже в дни милости они были для него не более чем игрушками.

Фэн, видя мое молчание, заискивающе улыбнулась:

— Служанки уже раскаялись. Как прикажете поступить?

— Выгоните из резиденции, — равнодушно сказала я.

Фэн вздрогнула, забыв о церемониях, и уставилась на меня:

— Ваше высочество…

Я не удостоила ее больше ни словом, холодно опустив веки.

— Рабыня поняла, — Фэн побледнела, склонилась в поклоне и дрожащим голосом добавила: — Исполню немедленно.

Она думала, я лишь потешаюсь над ними, унижая и наказывая. Ведь это были женщины Сяо Ци, а теперь их передали мне — разве этого недостаточно? Максимум — порка, немного страданий… А там, когда гнев пройдет, все вернется на круги своя. Возможно, даже Сяо Ци полагал, что это всего лишь ревность, борьба жен и наложниц…

Я разглядывала свои ухоженные ногти и усмехнулась.

Я не дам ему ни единого шанса смотреть на меня свысока.

Две наложницы не успели даже переступить порог моих покоев, как их увели.

Со двора донеслись крики и плач Юйэр и Цин Лю, но вскоре они затихли вдали.

Я остановилась у двери, на мгновение застыв в молчании, и уже собиралась вернуться во внутренние покои, как внезапный порыв ветра взметнул мои поясные ленты.

Обернувшись, я взглянула во двор. Летняя тень уже густела под деревьями, а последние лепестки увядающей весны, подхваченные легким ветерком, кружились в воздухе перед тем, как опуститься на землю.

Как недолговечна красота увядающих цветов...

Рожденные не в тот час, избравшие не ту дорогу, встретившие не того человека.

Некоторые, хоть и рождены под несчастливой звездой, смиряются с судьбой и проживают жизнь в покое. Но есть те, чьи мечты высоки, как небо, а участь тоньше бумажного листа. И те, кого влечет по тернистому пути не собственный выбор — вперед, сквозь колючие заросли, или назад, навстречу гибели в старых оковах.

Я медленно прошла мимо прислуги, и везде, где появлялась, люди склонялись в почтительном поклоне.

Слуги и служанки стояли по сторонам, не смея и вздохнуть громко.

Всего за полдня две вчерашние фаворитки были изгнаны из резиденции.

Раньше передо мной склонялись, но лишь из почтения к моему титулу. Теперь же они трепетали передо мной лично — перед моей жестокостью и безжалостной решимостью... Я не из тех, кто сеет добро. В моих жилах течет холодная кровь могущественного рода.

Отныне никто в этой резиденции не посмеет бросить вызов моему достоинству или ослушаться моей воли. Даже Сяо Ци не увидит здесь пошлых сцен ревности между женой и наложницами.

Моя фамилия и кровь не позволят мне принять такое оскорбление.

Женская гордость не позволит мне делить мужчину — будь он хоть князем, хоть великим полководцем, хоть моим законным супругом. Посмотрим, как он ответит на мой вызов.

На столе уже громоздилась стопка смятых листов — ни один рисунок не удался. Наброски беседок у воды, густой зелени банановых листьев, рубиново-красных вишен... все еще напоминали о прошлом. Я рассеянно смотрела на беспорядочные мазки туши, но покой не возвращался.

Май — время делить вишни...

"Под деревом вишни делим, алые, нежные — выбирай, милый. Не то, что ты кислые любишь — просто сестричке угодить хочешь".

Эту песенку часто распевали юноши и девушки в столице. Когда-то и мне один юноша делил вишни...

Мысли поплыли, кисть в руке дрогнула, и тяжелая капля туши упала на бумагу, расплываясь кляксой.

— Опять испортила, — я выпрямилась, отложив кисть, и тихо вздохнула.

Каллиграфия успокаивает ум, живопись радует дух. Но нынешнее состояние лишь усиливало смятение — что бы я ни рисовала, выходило не то.

Я целыми днями не выходила из покоев, погрузившись в живопись и каллиграфию. Со стороны это, наверное, выглядело как безмятежное времяпрепровождение.

Но только я знала — было ли это спокойствием или упрямой демонстрацией безразличия.

Прошли дни, а Сяо Ци не реагировал.

Изгнание наложниц будто не имело к нему никакого отношения. Мои поступки, казалось, его тоже не волновали. Эта история канула в Лету, как камень, брошенный в глубокий пруд.

Несколько дней мы не обменялись с Сяо Ци ни словом. Он иногда заглядывал ко мне, но лишь на мгновение.

Дважды он приходил глубокой ночью, когда я уже спала. Хотя в покоях горели свечи, а я еще читала, лежа на подушках, он не позволял служанкам объявлять о себе. Простояв немного во дворе, он уходил.

Я знала, что он там. Юй Сю не смела сказать вслух, но постоянно бросала взгляды в сторону двери.

Я делала вид, что ничего не замечаю, гасила свет и поворачивалась к стене.

Он ждал, когда я первая сдамся и объяснюсь.

Просидев у окна перед испорченными листами до самого заката, я наконец отвлеклась.

Юй Сю распоряжалась служанками, готовя ужин. За это время она освоилась и набралась смелости, проявляя сообразительность и ловкость. Для пятнадцатилетней девочки она была удивительно смышленой — должно быть, жизнь научила ее такой хватке, что лишь усиливало мою симпатию.

— Все свободны, я сама позабочусь о госпоже, — стараясь казаться взрослой, она отпустила служанок.

Я улыбнулась ее манере, но тут она оглянулась и тайком открыла лаковую шкатулку с едой.

— Ваше высочество, я кое-что раздобыла! — ее глаза сверкнули, а озорной вздернутый нос выдавал восторг.

По комнате разлился крепкий аромат вина. Я замерла, затем обрадовалась:

— Ты принесла вино?!

— Тише! — она в ужасе оглянулась на дверь и прикрыла рот ладонью. — Я стащила его с кухни.

Ее вид рассмешил меня, пробудив ребяческий азарт. В жизни мне не доводилось пить краденое вино — и тем интереснее было попробовать.

С тех пор как мы прибыли в Ниншо, болезни и раны не оставляли меня, и лекари строго-настрого запрещали вино. Теперь, когда здоровье поправилось, я всё ещё не притрагивалась к спиртному. Аромат хмельного ударил в нос, разгоняя тоску и заставляя сердце трепетать от предвкушения.

Я отослала служанок, оставив лишь Юй Сю, и вместе мы перенесли столик в тень цветущих деревьев. Девочка сопротивлялась, но я заставила её разделить со мной трапезу.

Не ожидала, что эта малышка окажется такой любительницей вина! Под хмельком её щёчки зарумянились, а язык развязался.

— Отец мой пил, как сапожник, — поведала Юй Сю, — а напившись, бил и ругал меня...

— Где он теперь? — спросила я, уже ощущая хмельную дурман в голове, подперев ладонью горячий лоб.

— Давно в могиле... И матушки нет... — её голос стал невнятным, лицо прильнуло к столику. — Иногда так хочется, чтобы он снова обругал меня... Но некому... Одна я осталась...

Мысли об отце сжали мне сердце тоской, но прежде чем я успела расспросить её дальше, Юй Сю уже посапывала, раскинувшись на столе.

В лунном свете её детское личико пылало румянцем. Я покачала головой, подняла полупустой кувшин и, пошатываясь, направилась вглубь сада — допить вино в одиночестве.

Тишину нарушал лишь стрекот кузнечиков. Над границей луна висела, как шелковая лента, в редких облаках мерцали звёзды.

"Под деревом вишни делим, алые, нежные — выбирай, милый..." — я вновь запела ту песенку, ноги подкосились, и я опустилась на ближайший валун. Распустив давно разметавшиеся волосы, сбросила вышитые туфли и, запрокинув голову, хлебнула прямо из горлышка.

Та же лунная ночь, тот же серебряный свет... Кто когда-то делил со мной хмель и смех?

Я изо всех сил гнала от себя это имя, но образ в белоснежных одеждах не исчезал. Видение манило, и, хоть знала, что это лишь плод опьянения, тянулась к нему... Но в следующий миг тени цветов сгустились, а вокруг воцарилась тишина. С горькой усмешкой я вновь подняла кувшин, вылив остатки вина себе на лицо. Холодные струи отрезвили меня.

Когда я запрокинула голову, чтобы допить последние капли, кувшин внезапно исчез из моих рук.

Кто-то выхватил его и обхватил меня сзади.

— Не шали, Цзы Дань... — я закрыла глаза с улыбкой, позволяя миражу увлечь себя.

Не успела я открыть веки, как чьи-то руки подхватили меня на руки.

— Я ведь замужем, разве ты не знаешь?.. — прошептала я, чувствуя себя будто во сне.

Но в ответ объятия лишь сжались крепче.

— Он... он добр ко мне... — слезы покатились по щекам, я не решалась взглянуть в лицо Цзы Даня. — Уходи...

Но тот, кто держал меня, внезапно замер, затем сжал так, что дыхание перехватило.

Я инстинктивно попыталась оттолкнуться — и ладони коснулись холодной металлической брони.

От неожиданности хмель мгновенно выветрился. Подняв глаза, я увидела разгневанное лицо Сяо Ци.

Мир вокруг поплыл, слова застряли в горле.

Молча он отнёс меня в покои и опустил на ложе. В неосвещённой комнате его лицо было скрыто тенью, только профиль, озарённый луной, казался высеченным изо льда.

Холодный воздух коснулся обнажённой груди — он сорвал с меня верхнюю одежду.

— Не надо! — я очнулась, судорожно прикрывая разрез платья и отползая к стене.

— Что именно "не надо"? — его голос был остёр, как лезвие.

Сердце бешено колотилось, я лишь мотала головой, прижавшись в угол.

Когда он вновь наклонился, я попыталась увернуться, но он схватил моё запястье.

— Ты вся пропахла вином! — внезапно взорвался он. — Как ты смеешь думать, что я...

Одним движением он сорвал с меня промокшую одежду, а за ней и нижнее бельё.

Я оцепенела, чувствуя, как обнажённая кожа под его взглядом покрывается мурашками.

Он видел меня и раньше — я его жена, и в этом не было ничего постыдного. Но не так! Не через насилие и унижение!

Когда он потянулся, чтобы снять юбку, я отвесила ему пощёчину.

— Я твой муж, — даже не моргнув, он перехватил мою руку. — А ты не смеешь поднимать на меня руку.

Его губы сжались в тонкую ниточку.

— Моя женщина может быть гордой, но не своевольной.

Гнев и обида, копившиеся все эти дни, хлынули наружу.

— Я твоя жена, а не враг и не дикий конь, которого нужно укротить! — голос сорвался на рыдания. Я кусала губу, ненавидя эти предательские слёзы, выдававшие мою слабость.

Он замер на мгновение, отпустил моё запястье, накинул на меня халат и поднял руку, чтобы коснуться моего лица.

Я резко отстранилась, вырвавшись из его объятий:

— Если бы я была своевольной, разве позволила бы тебе унижать меня снова и снова? Три года замужества я провела одна в Хуэйчжоу, не запятнав твоей чести, в то время как ты наслаждался обществом наложниц! Сяо Ци, загляни в свою душу — разве ты когда-либо по-настоящему считал меня своей женой?

Он застыл, пристально глядя на меня с непостижимым выражением в глазах.

— Мне всё равно, зачем ты на мне женился и считал ли женой! — слёзы текли по моим щекам, голос дрожал. — Отныне мне безразличны твои наложницы. Оставайся в Ниншо, а я вернусь в столицу — каждый своей дорогой. Будь себе князем Юйчжан, а я — буду княжной. Лучше так, чем делить ложе, но не сердце...

— Замолчи! — внезапно прогремел он.

Его пальцы впились в мой подбородок, лишая меня дара речи.

Его глаза пылали, отражая лунный свет — и в них я видела лишь своё отражение. Как и в моих глазах, наверное, был только он.

В этот миг для нас не существовало ничего, кроме друг друга. Я дрожала, слёзы катились по вискам, падая на его ладонь. Я и не подозревала, что во мне столько слёз — будто три года подавляемой боли вырвались наружу.

Он долго смотрел на меня, гнев в его взгляде сменился странной печалью.

— Такие слова... о разрыве всех уз... слетают с твоих уст так легко, — наконец произнёс он глухо.

Меня пронзило от этих слов — "разрыв всех уз". Я онемела.

— Тебе правда всё равно? — в его обычно твёрдом взгляде читалась непонятная тоска.

Этот вопрос потряс меня до глубины души.

Неужели мне правда всё равно? Этот брак, этот мужчина... перевернули всю мою жизнь. Разве я могу убедить себя, что он для меня ничего не значит?

Лунный свет, отражаясь в его глазах, подчёркивал бездонное одиночество. В этот миг Сяо Ци казался другим человеком — не великим полководцем, не всесильным князем, а просто одиноким мужчиной.

Неужели и он может чувствовать себя одиноким? Не веря своим глазам, я всё же видела в его взгляде глубокую тоску и разочарование.

Лунный свет будто превратился в воду, медленно омывая моё сердце, делая его мягче, пробуждая тихую грусть.

— Если тебе всё равно, — пристально глядя на меня, спросил он, — тогда почему ты так переживала из-за двух наложниц?

Меня охватила обида:

— Кто переживал? Я просто злилась на тебя... — я спохватилась, но слова уже было не вернуть. Смущённо прикусив губу, я встретилась с ним взглядом — и увидела в его глазах тепло.

— Злилась, за что? — он наклонился ко мне с едва уловимой улыбкой. — За то, что у меня были другие женщины? Или за то, что я не обращал на тебя внимания?

Эти вопросы, словно нож, вскрыли мои истинные чувства, заставив меня почувствовать себя беззащитной.

Я гневно посмотрела на него, пытаясь вырваться, но он лишь рассмеялся, поймал мои руки и прижал к ложу. Его лицо было так близко, тёплое дыхание касалось моей шеи:

— Ты никогда не скажешь прямо, пока не доведёшь себя до крайности.

В ярости я забыла о приличиях и попыталась ударить его.

Он тихо засмеялся мне на ухо:

— Вот так! Гнев и ревность — это та самая женщина, которую я встретил на краю обрыва!

Я высвободила правую руку, готовясь дать пощёчину, но его слова о том дне заставили меня замереть. Воспоминания нахлынули — его руки, его меч, его глаза... Он прижал мою ладонь к своей груди, где холодные доспехи леденили пальцы.

Я смотрела на него, сердце смягчилось, и гнев угас.

— Почему ты в доспехах? — тихо спросила я. Неужели он собирался куда-то так поздно?

— Иду проверять караулы, — ответил он.

— Уже за полночь... — я нахмурилась, вспомнив, как он был занят в последние дни. — Что-то случилось?

— Всё в порядке. Но в военном деле расслабляться нельзя, — его лицо вновь стало серьёзным. — Тебе пора отдыхать.

Я опустила глаза, не зная, что сказать. Когда он повернулся, чтобы уйти, я вдруг вспомнила:

— Постой! Твой плащ... Ночью холодно...

Под его пристальным взглядом мой голос стал тише, уши покраснели.

Он молча взял плащ из моих рук.

Я опустила голову, не смея взглянуть на него.

Внезапно он приподнял мое лицо, и прежде чем я успела опомниться, его губы коснулись моих... В тот же миг мир перевернулся, словно меня охватил огненный вихрь. Его властный мужской аромат, непреодолимая сила — будто штурм неприступной крепости, яростный и безжалостный, без тени сомнения сокрушили последние тайные уголки моего сердца.

Давным-давно, так давно, что я почти забыла, был юноша, чей поцелуй был нежным... На извилистых галереях Яогуан-дянь, где ветерок играл с одеждами, а молодые ивы походили на тонкие брови, тот юноша с мягкостью весенней воды склонился и коснулся моих губ. Трепетно, тепло, так чудесно, что я распахнула глаза от удивления.

Воспоминание о том первом поцелуе оборвалось моим нелепым возгласом:

— Ай, Цзы Дань, ты меня укусил!

Цзы Дань... Цзы Дань...

Силы покинули меня, ноги подкосились, но его рука крепко обхватила мою талию. Эта сильная рука принадлежала Сяо Ци, моему мужу... Времена изменились, тот нежный юноша исчез вместе с моим прошлым, словно стертый временем.

Голос Сяо Ци прозвучал хрипло и твердо:

— Между нами больше никого не будет.

Я вздрогнула, закрыв глаза. Он знал. Возможно, догадывался еще до свадьбы. В столице все знали, что княжна Шаньян и третий принц были прекрасной парой... Да и мои пьяные слова он наверняка расслышал.

Меня пробрала дрожь, и я вдруг ощутила холод — лишь теперь заметила, что стою босиком на полу.

Сяо Ци взглянул на мои растрепанные волосы и босые ноги — и вдруг улыбнулся, снова подхватив меня на руки и уложив на ложе.

Он смотрел на меня с нежностью, но между бровей все еще залегла резкая складка, словно вырезанная ножом.

— Отныне у меня не будет других женщин, — произнес он спокойно и поднялся. — Между нами больше никого нет.

Не оглядываясь, он вышел. Я долго смотрела ему вслед, еще долго ощущая вокруг его присутствие.

Глава 18. Разлука

Снаружи по-прежнему бушевали ветер и дождь, но жар от углей наполнял убогую хижину теплом, создавая внутри ощущение весеннего уюта.

Я тихо лежала в объятиях Сяо Ци, не шевелясь. Мои распущенные волосы спутались на его груди, несколько прядей, влажных от пота, прилипли к обнажённой коже, переплетаясь с многочисленными шрамами, пересекавшими его загорелое тело. Сколько же старых ран было на нём! Один след от удара мечом тянулся от плеча почти через всю спину... Хотя рана давно зажила, оставив лишь бледный рубец, он всё ещё выглядел устрашающе.

Те десять лет в седле, в походах — сколько битв ему довелось пережить? Сколько смертей увидеть? Скольких врагов повергнуть, чтобы пробиться сквозь кровавую мглу и подняться до нынешних высот?.. Я не смела даже вообразить, через что он прошёл в одиночку за эти годы.

Теперь, после страстных мгновений, он обнимал меня, закрыв глаза, казалось, погрузившись в безмятежный сон. Но даже во сне его черты оставались суровыми, губы плотно сжатыми. Обнажённый меч лежал рядом, и при малейшем шорохе он мгновенно схватился бы за оружие — расслабляться ему было не позволено ни на миг. Я долго смотрела на его спокойное лицо, и в сердце моём шевелилась тихая боль, смешанная с сладкой горечью.

Я протянула руку, кончиками пальцев разглаживая морщину у его бровей. Он не открывал глаз, но уголки его губ дрогнули, тронутые лёгкой улыбкой. Я приподнялась, накрыла его торс полувысохшим верхним одеянием — и вдруг он обхватил мою талию, перевернув меня под себя.

Возглас удивления замер на моих губах: взгляд Сяо Ци был острым, словно лезвие, лицо напряжённым. Он прикрыл меня собой, одной рукой сжимая меч, готовый в любой миг ринуться в бой. Я затаила дыхание, не слыша ни звука, но ощущая — что-то приближается... Взгляд Сяо Ци метнулся, и вдруг он взмахнул клинком. Холодная сталь издала протяжный звон, подобный рыданию дракона, разлившись в ночной тиши.

Снаружи в ответ прозвучал металлический отзвук, и тут же раздался низкий, глухой голос:

— Подчинённый опоздал, подвергнув господина опасности! Вина моя достойна смерти!

Сердце моё отпустило, но тут же я вспыхнула от смущения, поспешно накинула одеяние и принялась поправлять Сяо Ци платье и головной убор.

Он вложил меч в ножны и усмехнулся:

— Хорошо. Ты стал ещё проворнее.

— Стыд и страх перед господином! — почтительно ответил тот, оставаясь за дверью. Голос его показался мне знакомым.

— Где сейчас убийцы? — голос Сяо Ци прозвучал ледяным и властным.

— На восточной окраине мы столкнулись с ними. Семеро убиты, девять ранены, остальные двенадцать отступают за городские стены. Генерал Тан Цзин уже отправился в погоню, генерал Сун приказал закрыть все ворота и обыскать город. Я не смел медлить и сразу поспешил сюда.

Голос говорившего был жёстким, с явным акцентом северных окраин... Северные окраины. Сердце моё дрогнуло.

Сяо Ци распахнул дверь. Порыв холодного ветра с дождём ворвался внутрь, и я вздрогнула, но тут же увидела за порогом воина в мрачных доспехах, склонившего голову. За ним, в нескольких шагах, замерли десяток всадников с факелами из сосновой смолы. Даже под напором стихии они стояли недвижимо, словно железные изваяния. Факелы, пропитанные смолой, пылали в ветре, клубя чёрный дым, но не гаснули.

Сяо Ци, заложив руку за спину и сжимая меч, стоял, озарённый отблесками пламени, и в его позе читалась надменная небрежность.

Один из стражников почтительно подошёл с зонтом, но Сяо Ци взял его сам и, обернувшись, с улыбкой протянул мне руку.

Я поправила волосы у виска и неторопливо подошла, вложив ладонь в его. Мы шагнули в ночную бурю. Дождь барабанил по зонту, ветер трепал пряди волос, но его плечо защищало меня от стужи, согревая теплом.

Когда мы вышли на открытое пространство, всадники разом спешились, опустились на одно колено и склонили головы перед Сяо Ци.

Ледяные доспехи бряцали в унисон, и этот металлический звон, пробивавшийся сквозь шум дождя, сжимал сердце ледяным предчувствием.

Мо Цзяо и Цзин Юнь действительно следовали за стражей, и, увидев нас, пришли в неистовый восторг.

Я повернула голову к могучему генералу в латах и наконец разглядела его лицо. Он тоже слегка поднял взгляд — да, это был он, тот самый серый великан с почтовой станции, что помогал мне.

Из всех в резиденции лишь Юй Сю и госпожа Фэн знали о нашем маршруте.

По возвращении в княжеские покои Сяо Ци приказал заключить под стражу всех причастных слуг — нескольких горничных и конюхов — для допроса.

Когда стража пришла за Юй Сю, та не проронила ни звука, не зарыдала, лишь стиснула губы, покорно позволяя увести себя. Но у самого порога она внезапно обернулась ко мне. Хрупкое тельце её пошатнулось в руках стражников, но взгляд горел твёрдым огнём.

— Юй Сю не предавала госпожу, — тихо вымолвила она, и тут же её выволокли за дверь.

Я сжала губы, неотрывно глядя, как её уводят всё дальше, пока наконец не сорвалось:

— Остановитесь.

Стражи обернулись, замешкались. Юй Сю рухнула на колени, кусая губы, и в её глазах стояла та самая мука — горечь отвергнутого доверия, которую я когда-то испытала сама. В этот миг, глядя на хрупкую, но стойкую девушку, я почувствовала внезапное прозрение. Без всяких причин — я просто поверила ей.

— Это не Юй Сю, — равнодушно сказала я страже. — Отпустите её.

Девушка резко подняла на меня глаза, полные слёз. Стражи переглянулись в нерешительности.

Я медленно подошла и сама протянула руку, помогая Юй Сю подняться. Смущённые стражники вынуждены были отступить с поклоном. Только тогда девушка разрыдалась, вытирая слёзы и пытаясь преклонить колени.

Я удержала её, мягко похлопав по плечу:

— Юй Сю, я верю тебе.

Она не могла вымолвить ни слова от рыданий. Стоявшие позади служанки опустили головы, у многих на глазах блестели слёзы.

В ту же ночь муж госпожи Фэн, тот самый военный советник, покончил с собой дома. Сама Фэн под пытками созналась: это она выдала маршрут Сяо Ци мужу. Она и не подозревала, что тот уже действовал под принуждением, став пособником заказчиков покушения.

На восточной заставе Тан Цзину удалось окружить убийц. Трое были взяты живыми, остальные пали в бою.

Сун Хуайэнь оперативно закрыл все ворота Ниншо и начал облавы. Среди торговцев в южном квартале был схвачен немолодой учёный муж — заместитель военного инспектора Ду Мэн, прибывший вместе с Сюй Шоу для награждения войск.

Это имя мне было знакомо. За тридцать, невзрачен, но из знатного северного рода. Прославился не только учёностью, но и мастерством в стрельбе и верховой езде. Воспитанник самого Вэнь Цзуншэня, правого канцлера. Но при всех талантах его чудачества и неуживчивый нрав стали притчей.

Если прочие знатные держали породистых скакунов или журавлей, то Ду Мэн обожал волов — держал с десяток, даже прозвал себя «Волопоклонником». Упрямый, как буйвол, он осаживал чиновников за малейшие провинности, а однажды даже публично возражал моему отцу. Тот лишь из уважения к канцлеру терпел этого чудака.

Я смутно припоминала смуглого, вечно хмурого чиновника в широких одеждах. Но кто бы мог подумать, что именно он возглавлял тайных убийц канцлера, покушавшихся на высших сановников!

Тайные слуги — тени, чьё существование окутано тайной. Я знала, что у дяди тоже были такие, преданные дому Ван до смерти. Никто не ведал, кто они и где скрываются, но по первому зову являлись, как тени, исполняя волю господина.

Но чтобы непокорный Ду Мэн оказался их предводителем? Чтобы мой благородный отец пошёл на подлог? Чтобы доблестный князь Юйчжан поднял меч на трон?.. Преданность или измена — впервые я осознала, что в этом мире нет абсолютной правды. Всё сводится к четырём иероглифам: «Победитель — царь, побеждённый — разбойник». Под кожей у всех одна плоть, одни страсти. И перед топором палача жизнь каждого столь же хрупка. Как и голова Ду Мэна, что ныне украшает стены Ниншо.

Он когда-то гремел речами в тронном зале, командовал тенями, отдал жизнь в благодарность Вэнь Цзуншэню. Но когда топор опустился, его гордая голова лишь обагрила землю тремя чи крови.

Сяо Ци через Суна Хуайэня попытался переманить Ду Мэна, но, не добившись успеха, без лишних слов велел отрубить ему голову. Кто может служить ему — тот удостоится милости. Кто нет — смерть. Отец, возможно, пощадил бы талант, но не Сяо Ци. Он — стратег у власти и полководец, решающий судьбы в перерывах между пирами. Казнь Сюй Шоу, смерть Ду Мэна — его меч теперь направлен на сам трон.

Хэлань казнены, Сюй Шоу пал, даже непокорный Ду Мэн теперь болтается на стене.

И тут пришло второе тайное послание от отца.

В столице новый переполох — сторонники правого канцлера не сдались. В день казни они попытались отбить Вэнь Цзуншэня прямо на рынке. Императорская гвардия дяди отразила нападение, но он сам, надзиравший за казнью, был ранен. Вэнь Цзуншэня срочно бросили в темницу, и тётка лично принесла ему кубок с ядом — дабы избежать новых волнений.

В столице зреет буря, и противостояние достигло точки кипения. Цзян Нинский князь Цзяньнин уже обнажил меч, авангард его войск тайно снялся с лагеря. И именно в этот момент приспешники правого канцлера отправили убийц к князю Юйчжану — всё это дало Сяо Ци идеальный повод двинуть войска на юг.

Гарнизон Ниншо был отточен как клинок, снаряжение — в полном порядке. Оставив на границе двести пятьдесят тысяч солдат, Сяо Ци лично повёл сто пятьдесят тысяч конницы. Через три дня его армия устремилась прямо к столице.

Я поднялась с ним на городскую стену, наблюдая за военными манёврами.

Это был не первый раз, когда я видела мощь его войск. Но когда леса копий взметнулись вверх, когда рёв тысяч глоток слился с грохотом копыт, подняв тучи пыли, содрогавшие землю… меня вновь, как три года назад у ворот Чаоян, пронзила железная ярость этого зрелища. Я взглянула на профиль Сяо Ци — вышитый золотом дракон на его чёрном плаще пылал в лучах заката.

Нынешний Сяо Ци уже расправил крылья. Его меч отточен до блеска.

Даже бескрайние просторы Ниншо, кажется, стали тесны для его несгибаемой воли и честолюбия.

Той же ночью я велела Юй Сю собрать вещи — мы отправлялись с армией на юг.

Для Юй Сю, никогда не покидавшей Ниншо, мысль о походе вызывала и трепет, и восторг.

Я рассмеялась, увидев, как она укладывает тёплые одежды:

— Чем дальше на юг, тем теплее. В столице всё это не понадобится.

Но из-за спины раздался спокойный голос Сяо Ци:

— Всё берём.

Он вошёл в покои, не сняв доспехов. Служанки тут же склонились и вышли.

Я улыбнулась:

— Ты просто не знаешь. В столице сейчас носят шёлк и газ — кто останется в этих грубых одеждах?

Он молча смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, отчего мне стало не по себе.

Я подошла, помогая снять нагрудную пластину:

— Разве удобно ходить в этом ледяном панцире?

— Ты скучаешь по дому, — он взял мою руку. — Очень хочешь вернуться в столицу, да?

Я замерла, отвернувшись. Он затронул то, о чём я боялась думать.

— Всё равно скоро поедем. Даже жаль покидать Ниншо.

Он провёл пальцами по моим волосам, в глазах — тень вины:

— Как только ситуация стабилизируется, я сразу заберу тебя в столицу.

Я отшатнулась:

— Ты… не хочешь, чтобы я ехала с тобой?

— Не в этот раз. — Он достал из рукава письмо. — Послание от канцлера. Теперь можешь прочесть.

Письмо от отца. Вчера он отказался отдать его мне, велел дождаться возвращения.

Мир на миг поплыл перед глазами. Я взяла конверт, но не решалась вскрыть.

Когда я узнала о его походе, то даже не задумалась об опасности. Быть с ним в огне и воде казалось естественным. Да и моя семья в столице — под угрозой армии Цзяньнина. Как дочь дома Ван, я должна быть с ними в час испытаний.

— Я еду в столицу, — холодно сказала я, глядя ему в глаза. — Не надейся оставить меня здесь.

— Завтра на рассвете ты отправишься в Ланъя, — твёрдо ответил он.

— В Ланъя? — я не поверила ушам. Наша родовая вотчина?

— Великая княгиня уже там, — он положил руку мне на плечо. — Тебе следует быть с ней.

Мысль, что мать сейчас в Ланъя, ошеломила меня. В голове мелькнули догадки, но я боялась их осознать. Конверт в руках будто налился свинцом.

Развернув знакомый шёлковый конверт, я пробежала глазами строки — и листок выпал у меня из пальцев.

Сяо Ци молча сжал мои плечи.

Отец писал лишь, что мать слегла и для поправки здоровья уехала в Ланъя с тётушкой Сюй. Из-за долгой разлуки она тоскует по мне и надеется на встречу.

Я закрыла лицо руками. В душе — хаос, но сквозь него пробивалась ледяная ясность.

Бедная мать. В эти грозные дни все забыли о ней. Даже я. Кто вспомнит о знатной даме, чьё имя почти стёрлось, оставив лишь титулы — Великая княгиня, супруга канцлера?

Тот слабый император под домашним арестом — не только государь, но и её кровь. Династия, чью власть и достоинство растоптал её же муж, — её гордость. Она — княгиня Цзиньминь, единственная сестра императора. В её жилах течёт царская кровь. Я отказывалась верить, что она могла бежать. Хрупкая, но не трусливая.

Значит, её заставили уехать. Отец насильно отослал её, чтобы избавить от зрелища войны между семьёй и роднёй.

Жестоко это или милосердно?..

Мысль о том, что отец назвал её нездоровой и тоскующей по дочери, переполнила моё сердце горечью. Я повернулась и, рыдая, уткнулась лицом в грудь Сяо Ци.

У меня ещё есть его объятия, а у бедной матери — никого, кроме тётушки Сюй.

Сяо Ци мягко гладил меня по спине, не прерывая моих рыданий, позволяя мне зарыться лицом в его одежду, промочив её слезами.

Спустя долгое время он тихо вздохнул:

— Будь сильной. Когда увидишь мать, ты не должна плакать.

Я кивнула, сдерживая рыдания. Он приподнял моё лицо, но вместо обычной нежности крепко сжал мои плечи и твёрдо сказал:

— Здесь ты можешь опереться на меня. Но в Ланъя ты станешь опорой для других!

— Да, я понимаю, — стиснув зубы, подняла я голову. — Завтра же отправляюсь.

Мы смотрели друг на друга в тишине. Лёд в его глазах растаял, сменившись грустью и бесконечной нежностью.

Вчера он не дал мне прочесть письмо, отложил все военные дела и повёз меня в степь, чтобы я провела в Ниншо самый счастливый день… На самом деле, это был самый счастливый день в моей жизни.

Он знал, что разлука уже завтра, и просто не хотел, чтобы я лишний день страдала.

Разлука… снова разлука. Когда Цзы Дань уезжал в императорские гробницы, я думала, что жизнь потеряет краски, и даже не решилась проводить его. Но теперь я твёрдо знала: разлука — лишь шаг к новой встрече. Как в день нашей свадьбы, когда его отъезд привёл к нынешней встрече, о которой мы так жалели.

Свечи догорали, ночь давно наступила, но мне хотелось говорить с ним ещё и ещё, смотреть на него. Он насильно уложил меня в постель, велев спать. Я закрыла глаза, но ухватилась за его рукав, не отпуская.

— Я скоро вернусь, — он поцеловал меня в лоб. — Хуайэнь ждёт в западном зале. Я отправлю его и вернусь.

Я молча водила пальцами по вышитому дракону на его воротнике:

— Теперь, когда ты избавишься от обузы, будешь только рад!

Он рассмеялся:

— Такая воительница, как ты, могла бы вести авангард! Какая уж тут обуза.

Я в сердцах ущипнула его за руку, но он поймал мои пальцы и грубо прижал губы к моим…

Лежа на подушке, я вспоминала, как он, задыхаясь, почти потерял голову, и тихо рассмеялась. Он с трудом поднялся и, уходя, сердито прошептал на ухо:

— Позже я с тобой разберусь!

Щёки мои вспыхнули, и я снова представила ту ночь в хижине — жар разлился по всему телу.

Ворочаясь, я никак не могла уснуть. Поднявшись, увидела на столе незаконченный халат и вздохнула. С детства я не любила рукоделие — зачем принцессе шить? Но мать заставляла учиться, и мои навыки остались неуклюжими. И всё же я послушала глупый совет Юй Сю и взялась за иголку… Большую часть сделала она, мне осталось лишь вышить дракона на воротнике — но такой сложный узор!

Я взяла халат, долго смотрела на него, затем зажгла свечу и принялась за работу.

Курильные часы отмеряли время — уже четвёртая стража, а Сяо Ци всё не было. Глаза слипались, я прилегла, решив отдохнуть немного…

В полусне кто-то попытался отнять халат. Я резко проснулась — это был Сяо Ци.

Увидев, что я открыла глаза, он вырвал халат и, не глядя, швырнул его, рассерженно сказав:

— Вместо того чтобы спать, ты чем занимаешься?

Я онемела, увидев халат на полу — один драконий коготь остался недоделанным.

— Подними! — ткнула я пальцем в халат. — Я всю ночь шила, а ты посмел бросить? Тогда больше ничего не жди!

— Это… для меня? — он остолбенел, затем аккуратно поднял халат, развернул и замер, не в силах вымолвить слово.

Меня рассмешило его выражение, и я швырнула в него подушкой:

— Всё равно тебе не нужно!

Он лишь улыбнулся, бережно сложил халат и положил у моей подушки:

— Не заканчивай. Я надену его как есть — пусть все полюбуются трёхлапым драконом моей А'У!

Я замахнулась, чтобы ударить, но он со смехом повалил меня на подушки… Серебряные крюки закачались, полог распахнулся, как дымчатый шёлк.

За занавесью рассветные облака заливали светом безбрежное небо окраин.

Утром я сама поправила Сяо Ци головной убор. Он был так высок, что мне пришлось встать на цыпочки, чтобы закрепить корону. Обхватив мою талию, он тихо рассмеялся:

— Когда я женился на тебе, думал, взял в жёны ребёнка...

Я замерла, чувствуя, как глаза наполняются влагой.

— Пролетело три года, и та девочка выросла.

— На этот раз я не заставлю тебя долго ждать, — он крепче прижал меня к себе. — Мы уже прошли вместе по краю пропасти. Отныне горести и радости, жизнь и смерть — всё разделю с тобой... А'У, запомни: как было тогда, так будет всегда.

Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела отражение всех своих будущих радостей и печалей.

Я лишь крепко кивнула, не в силах вымолвить ни слова, изо всех сил сдерживая слёзы, чтобы не заплакать в момент расставания.

Как было тогда, так будет всегда — эти простые восемь иероглифов навеки впечатались в моё сердце.

Сяо Ци отправил со мной в Ланъя своего доверенного генерала — Сун Хуайэня.

Выйдя за ворота резиденции, я не остановилась, не оглянулась и не позволила Сяо Ци проводить меня.

Лишь когда повозка тронулась в путь, окружённая эскортом всадников, когда мелькающие пейзажи за окном поплыли в обратную сторону, — только тогда я обернулась, позволяя слезам струиться по щекам.

Когда-то я прибыла в Ниншо против своей воли. Теперь покидала его так же поспешно и не по своей воле.

Тогда я была одинока, не зная, что ждёт меня впереди. Теперь же уезжала без прежнего страха и одиночества.

Всего три года — взлёты и падения, долгий извилистый путь — и вот я наконец достигла предначертанного судьбой.

Он оставался там. Я была здесь. Никто не свернул с пути. И больше мы не упустим друг друга.

Конец первой книги

Том 2.

Глава 19. В западне.

В пятом месяце император в столице тяжело заболел.

Наследник престола стал регентом, а императрица и левый министр совместно управляли страной. Цзяннинский князь с юга реки Янцзы, заявив, что императорский род пришел в упадок, а власть попала в руки родичей императрицы, собрал прочих князей, дабы выступить вместе с армией. Они двинулись на север, дабы покарать узурпаторов. В то же время наньчжанский князь Сяо Цзи повел войска на юг, следуя указу императрицы «очистить окружение государя и покарать коварных льстецов», чтобы дать отпор мятежным войскам с юга реки Янцзы и защитить императорский дворец в столице.

Цзяннинский князь выступил на север со стотысячным войском, и князья с юга реки Янцзы один за другим присоединились к нему, так что армия достигла двухсот тысяч.

Наньчжанский князь Сяо Цзи не только сражался с мятежниками внутри страны, но и защищал границы от тюрок. Чтобы враги не воспользовались моментом, он оставил в Ниншо генерала Тан Цзина с войском в двести пятьдесят тысяч, а сам повел на юг сто пятьдесят тысяч всадников.

До Ланъя было далеко, и нам следовало поскорее добраться до Хуэйчжоу, а затем двигаться на восток, в Ланъя.

Хуэйчжоу был важным пунктом на пути с севера на юг, запирая переправу Хэцзинь у перевала Лулин. Переправившись через Великую реку и выйдя на юго-западе к перевалу Линьлян, армия оказывалась на подступах к столице, не встречая более естественных преград. Если же, выйдя к перевалу Линьлян, двинуться на юг через Чучжоу и переправиться через реку Цаншуй, оказываешься к югу от реки Янцзы.

Нам же, после переправы, предстояло пройти через три области, прежде чем достичь Ланъя на Восточном море. Это было тихое место на восточной окраине, где зеленые горы и плодородные поля подступали к морю. Там чтили ученость и соблюдали ритуалы, и с древнейших времен войны обходили этот прекрасный край стороной. Здесь находилось родовое поместье Ван.

Мы несколько дней подряд скакали без отдыха, и к вечеру наконец добрались до заставы Юнлань.

Окружающие места становились все более знакомыми. Застава Юнлань, и я оказывалась в Хуэйчжоу, где три года прожила в одиночестве.

Был вечер, солнце клонилось к заказу, а до города оставалось больше десяти ли. Люди и кони смертельно устали. Повозка остановилась у дикого озера, чтобы немного передохнуть, а затем снова пуститься в путь, дабы успеть доехать до Хуэйчжоу до наступления ночи.

Я в полудреме сидела в повозке, все тело ныло, и я решила прогуляться с Юйсю у озера.

В пути было нелегко, а Юйсю, хлопоча по хозяйству, даже немного похудела, и ее круглое личико вытянулось.

Глядя на нее, я почувствовала неловкость и сказала, улыбнувшись:

— Как только доберемся до Хуэйчжоу, сможем как следует отдохнуть. В моей резиденции припрятано немало хорошего вина. Вечером пригласим генерала Сун выпить.

Услышав про вино, Юйсю, еще совсем ребенок, тут же воспряла духом.

— Благодарю вас, госпожа! Я сейчас же передам приглашение генералу Сун!

— Честь для меня, — раздался за спиной мужской голос, и мы вздрогнули. Обернувшись, мы увидели Сун Хуайэня.

— Ой, генерал, откуда вы здесь взялись? — Юйсю схватилась за грудь, ее щеки зарделись. Похоже, его внезапное появление сильно ее испугало.

Молодой генерал был, как всегда, серьезен. С рукой на мече он стоял в пяти шагах от меня и, склонив голову, произнес:

— Здесь глухомань, а я получил приказ охранять вас, госпожа, и не смею отходить ни на шаг.

Я мягко улыбнулась:

— Генерал Сун, вы так много трудились в пути, я вам чрезвычайно признательна.

Сун Хуайэнь, казалось, на мгновение смутился, но тут же официально заметил:

— До города меньше десяти ли. Я считаю, что нам не стоит здесь задерживаться, а лучше поскорее добраться до городских стен.

Я посмотрела на солдат, которые отдыхали, сидя на земле. Некоторые все еще хлопотали вокруг лошадей...

Колесница уже устала, что уж говорить о людях. Я тихо вздохнула: «-Солдаты и правда выбились из сил. Вместо того чтобы гнать их дальше, лучше дать им еще немного отдохнуть».

Сун Хуайэнь непоколебимо стоял на своем: «-Нам приказано сопровождать вас, госпожа. Мы должны обеспечить вашу безопасность до Ланъя, и не смеем жаловаться на тяготы».

Я молча улыбнулась — этот человек забавно упрям. Не желая больше спорить, я сказала: «-Хорошо, тронемся в путь».

Сумерки сгущались, над озером поднялся ветер, пробегая по густым лесам и рощам, с шелестом касаясь верхушек деревьев.

Юйсю поспешно накинула мне на плечи плащ с глубоким капюшоном, расшитый павлиньими перьями.

Сун Хуайэнь, всё время молча следовавший за нами, наконец произнес: «-Ночь холодна, роса обильна, прошу вас, госпожа, поберечь себя».

Я внезапно остановилась, и сердце моё дрогнуло.

В последнем отблеске сумерек я повернула голову и взглянула на него. Молодой генерал был строен и подтянут, в его мужественной внешности сквозила утонченность, что всегда вызывало у меня чувство близости. В Ниншо мы несколько раз мельком встречались, но все эти дни в дороге у меня не было возможности как следует разглядеть его лицо. Теперь, пристально всмотревшись, я заметила, что его черты были благородны и словно знакомы.

Особенно меня поразило то, что его слова показались мне удивительно знакомыми, словно я уже слышала их где-то.

Увидев, что я остановилась и смотрю на него, Сун Хуайэнь ещё больше напрягся, молча опустил голову, словно готовясь к бою.

Я подняла брови и с легкой улыбкой произнесла: «-Генерал Сун, а мы с вами не встречались раньше?»

Он резко поднял голову и устремил на меня пламенный взгляд. Этот взгляд мелькнул в моей памяти — словно давным-давно кто-то уже смотрел на меня так же пылко...

«-Это вы?» — вырвалось у меня. «Тот, кто ворвался в мою брачную комнату в ту ночь? Неужели это вы?»

Щёки Сун Хуайэня запылали, в глазах вспыхнул странный блеск. Он открыл рот, словно желая что-то сказать, но остановился.

Юйсю с недоумением смотрела на нас, а я не смогла сдержать смех: «-Так это были вы!»

Он опустил голову, помолчал мгновение и наконец с улыбкой на покрасневшем лице произнес: «-Именно я. Тогда я побеспокоил вас, госпожа, и тысячу раз прошу прощения».

Меня переполнили эмоции, мысли умчались в ту ночь, что изменила всю мою жизнь... У входа в брачную комнату тот молодой, своенравный и высокомерный генерал был резко отчитан мной и, упав на колени, не смел поднять головы. Тогда, почти ненавидя Сяо Цзи, я, не разобравшись, выместила гнев на его подчинённом. Не думала, что сегодня встречу старого знакомого и снова вспомню прошлое.

«-Тогда я была неправа в своих словах и несправедлива к генералу», — с лёгкой улыбкой сказала я, снова взглянув на этого молчаливого и серьёзного молодого генерала, и он внезапно показался мне гораздо ближе. Он же стал ещё более смущённым, не смея поднять на меня глаза: «-Вы слишком добры, госпожа, мне неловко слышать такие слова».

Юйсю вдруг прыснула со смеху, от чего уши Сун Хуайэня покраснели до кончиков.

Всё-таки он застенчивый молодой человек, долго служил в армии и совсем разучился говорить с женщинами.

Я скрыла улыбку и серьёзно сказала: «-Если считать, что князь уже повёл войска на юг, неизвестно, где он сейчас. Авангард Цзяннинского князя, боюсь, уже пересёк реку Цаншуй, и неизвестно, как долго ещё продержится Чучжоу...»

Сун Хуайэнь задумчиво произнёс: «-Известие о выступлении князя на юг уже распространено в шести северных гарнизонах. Северные земли далеки от Центральных равнин, они сильно пострадали от войн. Все эти годы, полагаясь на князя, защищавшего границы и государство, народ мог жить в мире. Шесть северных гарнизонов почитают князя как божество, их преданность далеко превосходит верность императорскому двору. На этот раз, когда князь поднял войска, генералы всех округов и областей без исключения присоединились к нему, повсюду открывали городские ворота, готовили провизию и фураж в ожидании прибытия армии. Как только мы пересечём Хуэйчжоу и благополучно переправимся через реку, благодаря скорости продвижения князя мы непременно успеем достичь подножия перевала Линьлян раньше Цзяннинского князя».

Я с лёгкой улыбкой кивнула: «-Губернатор Хуэйчжоу У Цянь — ученик моего отца. При его всесторонней поддержке переправа войск через реку должна быть легче лёгкого».

Глубокой ночью мы достигли окраин Хуэйчжоу.

Сун Хуайэнь заранее отправил гонца уведомить губернатора У Цяня, и хотя было уже поздно, на городских стенах ярко горели огни. У Цянь в сопровождении чиновников всех рангов с торжественными церемониями вышел из города встречать нас. С величайшим почтением нас проводили в город.

Я сидела в повозке неподвижно, сквозь щели в занавеске видны были знакомые места и люди, всё выглядело по-прежнему милым. Однако теперь моё настроение уже не было столь безмятежным и спокойным, как раньше. Те дни, когда я наслаждалась зелёными просторами под песни, цветением абрикосов и благородным вином, уже поблекли. Я вспомнила Цзиньэр, не зная, где она сейчас, и не представляя, как изменилась резиденция. Ухаживает ли кто-то ещё за яблоней во дворе...

Повозка въехала в город, но вместо движения к центральным улицам свернула на западную дорогу, и впереди как будто мелькнул путь к почтовой станции.

Я слегка удивилась, приказала остановить повозку и вызвала У Цяня для объяснений: «-Почему мы не едем в центр города?»

У Цянь поспешно склонился в поклоне с улыбкой: «-Все офицеры и солдаты проделали долгий путь, ваш слуга приготовил угощение и вино на почтовой станции. После того как генерал Сун и воины разместятся, я лично сопровожу вас в резиденцию... От западной части города до резиденции путь ещё короче».

Сун Хуайэнь немедленно нахмурился: «-Где бы ни находилась госпожа, я обязан следовать за ней и не смею отходить ни на шаг».

У Цянь с подобострастной улыбкой ответил: «-Генерал, вы, наверное, не знаете, что загородная резиденция — прежнее жилище госпожи, и, боюсь, другим неудобно беспокоить».

Этими словами он намекнул, что если Сун Хуайэнь последует со мной в резиденцию, это будет не по этикету, что явно смутило Сун Хуайэня.

У Цянь, всегда такой смиренный и покорный, сегодня настойчиво стоял на своём и даже осмелился противоречить моим сопровождающим.

Моё удивление лишь возросло. Я бросила на него беглый взгляд и невозмутимо сказала: «-Благодарю господина У за щедрость. Я как раз хотела пригласить вас и генерала Суна в резиденцию отведать выдержанного вина из погребов».

«-Благодарю госпожу за великодушие!» — У Цянь снова и снова кланялся, его длинная борода трепетала от улыбки, он становился всё почтительнее. — «-Только вот сопровождающая охрана, неизбежно многолюдная и шумная... Если побеспокоит покой госпожи, как же я дам отчёт князю?»

Он настаивал, и в его словах сквозило явное намерение отделить меня от охраны. Я внутренне встревожилась, взглянув на Сун Хуайэня.

Тот с улыбкой положил руку на меч, незаметно переглянулся со мной и громко сказал: «-Господин У шутит. Госпожа просто заботится о том, что братья устали, и устраивает пир, чтобы вместе порадоваться. Что касается размещения, позже, разумеется, гости последуют воле хозяина».

«-Только...» — У Цянь заколебался, — «на почтовой станции уже приготовлено угощение и вино...»

«-Я покинула Хуэйчжоу довольно давно и очень соскучилась по оживлённым улицам города». — Я намеренно проверяла их, обращаясь к обоим с улыбкой: — «Завтра рано утром снова предстоит отъезд, так почему бы нам сейчас не проехать через город и не показать генералу Суну наши хуэйчжоуские винные лавки и ночные огни? Здесь куда оживлённее, чем в Ниншо».

Сун Хуайэнь с улыбкой склонился, наши взгляды встретились, и между ними будто промелькнула искра.

Лицо У Цяня стало ещё более неловким, он вынужденно улыбнулся: «-Госпожа устала с дороги, лучше пораньше вернуться в резиденцию и отдохнуть».

«-После нескольких месяцев разлуки господин У, кажется, стал несколько мелочным». — Я повернулась и с улыбкой посмотрела на У Цяня: — «Я просто проеду через город, не беспокоя жителей, и вы даже этого не разрешите?»

У Цянь в панике начал извиняться, но в его глазах мелькали переменчивые тени.

Встретившись взглядом с Сун Хуайэнем, мы оба ощутили необычную зловещую атмосферу.

Ладони тайно покрылись холодной липкой испариной, я корила себя за глупость — так легко поверила ученику отца, ни капли не насторожившись.

Если в Хуэйчжоу произошли перемены, и У Цянь задумал измену, значит, мы уже попали в его ловушку, и повернуть назад поздно.

Если отправиться на почтовую станцию или в резиденцию, боюсь, там уже давно устроена засада. Даже если пятьсот отборных воинов храбры и искусны в бою, им нелегко будет противостоять почти десятитысячному гарнизону Хуэйчжоу.

Однако, если бы У Цянь захотел проявить враждебность, у него было множество возможностей с того момента, как мы вошли в город. Этот человек всегда был осторожен и осмотрителен, и к нам он тоже питал немалое опасение — в конце концов, я была княжной императорского рода, а пятьсот отборных воинов — это храбрая армия, следовавшая за наньчжанским князем в походах на север и юг.

Пока не настал момент для полного осуществления замысла, я была уверена, что У Цянь не посмеет проявить враждебность заранее.

За мгновение в моём уме промелькнули бесчисленные мысли, а У Цянь тоже молчал в раздумьях.

«-Если у госпожи такое изысканное желание, ваш слуга, конечно, составит компанию». — На мрачном лице У Цяня снова расцвела почтительная улыбка. — «Прошу, госпожа».

Камень, висевший в сердце, наконец упал, я тайно вздохнула с облегчением, кивнула и улыбнулась Сун Хуайэню, затем повернулась и поднялась в повозку.

Повозка с охраной развернулась и направилась прямо в город.

Я приподняла занавеску повозки, оглянулась на городские стены позади: они были ярко освещены, вдалеке виднелись патрулирующие солдаты.

На пути в резиденцию улицы выглядели почти так же, как всегда, но я всё сильнее ощущала скрытую странность, словно под спокойной поверхностью воды таились зловещие подводные течения. У Цянь привёл с собой всего около ста человек почётной охраны, но как только повозка выехала на главную дорогу в город, он срочно вызвал большой отряд солдат, утверждая, что в городе многолюдно и беспокойно, и необходимо строго охранять мою безопасность.

Эти слова казались разумными, но заставили меня ещё больше убедиться в странности — учитывая обычную расслабленность гарнизона Хуэйчжоу, если бы заранее не было подготовки, они никак не могли бы прибыть так быстро. Судя по их полному снаряжению, они явно уже давно были готовы и ждали приказа. То, что У Цянь ранее намеренно хотел отправить Сун Хуайэня и остальных сначала на почтовую станцию, явно было уловкой, чтобы увести главные силы. Видя, что этот план не удался, он снова вызвал подкрепление; боюсь, теперь и в резиденции уже расставлены сети, готовые захватить нас всех разом.

Я сжала кулаки, сердце бешено колотилось, холодный пот покрыл всё тело.

Раньше брат всегда говорил, что я находчива и хитра, оправдывая имя «Сюань» (хитрая), но когда настал этот момент, чем больше я торопилась, тем больше терялась, жалея, что не могу сразу выложить все свои мысли. Сейчас врагов много, а нас мало, У Цянь выстроил войска в боевой порядок, мы уже полностью оказались в невыгодном положении...

Когда-то во время охоты на зайцев в запретном парке я видела, как свирепый и хитрый заяц притворялся мёртвым, чтобы одурачить охотничьего ястреба. В момент невнимательности ястреба он внезапно атаковал, сильно лягаясь, часто раня неподготовленного ястреба и используя возможность сбежать. Отец говорил, что победа слабого над сильным, немногих над многими — это не что иное, как рискованная победа.

Шанс на победу — в мгновении, получишь его — выживешь, упустишь — погибнешь.

Через занавеску повозки снаружи постепенно становилось больше огней, мы приближались к оживлённым городским улицам. Простые люди, не понимая сути дела, внезапно увидев великолепную повозку и пышную свиту, не только не уступали дорогу, но и толпились на обочине, желая посмотреть. Как раз в это время в Хуэйчжоу наступала самая оживлённая ночная пора, на городских улицах и в винных лавках уже было многолюдно... Меня вдруг осенило, перед глазами будто сверкнула молния!

Если хочешь скрыться, естественнее всего затеряться в толпе.

Эта мысль только возникла, и я сама испугалась.

Стук копыт становился всё быстрее, отзываясь в сердце, холодный пот незаметно проступил сквозь одежду.

Это был единственный шанс на спасение, который я могла придумать, и даже если цена была ужасной, выбора больше не оставалось.

«-Стой!» — сквозь занавеску внезапно раздался звонкий голос Юйсю, останавливая повозку.

Моё сердце сжалось, но я услышала, как она громко сказала: «-Госпоже внезапно стало плохо, пусть повозка замедлит ход».

Что задумала эта девчонка? Я нахмурилась и приподнялась, но увидела, как она ловко просунулась внутрь, полуприподняв занавеску, подмигнула мне и громко сказала: «-Госпожа, как вы себя чувствуете? Всё серьёзно?»

Я сразу поняла её намёк и громко ответила: «У меня немного болит голова, скажи, чтобы повозка ехала медленнее».

«-Генерал Сун велел передать...» — Юйсю быстро понизила голос, опустила половину занавески и прикрыла собой внешнее пространство, — «-Когда окажемся в многолюдном месте, воспользуйтесь возможностью прорваться, не паникуйте».

Он думал о том же, что и я! Услышав это, я испугалась и обрадовалась одновременно, сердце бешено заколотилось, стало ещё тревожнее.

«-Передай генералу Суну: не бейся насмерть, главное — прорваться. Если останется хоть малейший шанс, можно снова попытаться победить». — Я сняла с шеи кроваво-красную яшму, крепко сжала в ладони Юйсю и быстро прошептала ей на ухо: — «-Поместье Ланьюэ в южном пригороде Хуэйчжоу — это место, где дядя раньше содержал тайных агентов. Если ничего не случится, можно отправиться туда с этой вещью, на ней есть знак рода Ван...»

Снаружи послышался тревожный вопрос У Цяня, Сун Хуайэнь тоже подошёл к повозке.

Я толкнула Юйсю, стиснув зубы, сказала: «-Будь крайне осторожна, нельзя позволить У Цяню заподозрить!»

Острое личико Юйсю слегка побледнело, но выражение оставалось спокойным, она молча кивнула и тут же повернулась, чтобы уйти, занавеска снова опустилась.

Я не видела реакции людей снаружи, только слышала её звонкий детский голос, ровный и обычный: «-С госпожой всё в порядке, она просто устала с дороги, велела побыстрее добраться до резиденции, можно трогаться...»

Не знаю, каким способом Юйсю удалось передать сообщение Сун Хуайэню прямо перед глазами У Цяня. Сейчас мне было не до этого, я лишь надеялась, что Сун Хуайэнь сможет улучить момент для одного точного удара, чтобы добиться успеха. Даже если будут жертвы, кто-то обязательно должен вырваться из города и сообщить Сяо Цзи.

Большой караван, строгий порядок повозок уже привлёк внимание людей вдоль дороги, чем дальше мы двигались, тем оживлённее становилась толпа, почти полностью запрудив дорогу. У Цянь лично вёл почётную охрану, расчищая путь впереди, Сун Хуайэнь и пятьсот отборных воинов тесно следовали за моей повозкой сзади... Это было самое оживлённое место в Хуэйчжоу, вдоль дороги ярко горели огни, толпился народ.

Сейчас был самый подходящий момент, но снаружи всё не было никакого движения. Я сидела в повозке как на иголках, нервы были натянуты до предела, ладони всё больше покрывались потом. Если не действовать сейчас... Внезапно раздался громовый крик:

«-Губернатор Хуэйчжоу У Цянь поднял мятеж, генерал конницы под знаменами наньчжанского князя по приказу подавляет восстание, схватить У Цяня!»

Этот громовый крик обрушился как удар грома среди ясного неба.

В одно мгновение произошли огромные перемены, пятьсот всадников обнажили мечи, действуя стремительно, как удар грома.

Ржание лошадей, голоса людей, испуганные крики смешались воедино!

Охранники рядом ещё не успели опомниться, как боевые кони уже оказались перед ними, яркие вспышки мечей рассекали ночь.

Только и слышно было, как У Цянь кричал в панике: «-Ко мне, скорее ко мне — схватить мятежников —»

Неготовые к этому горожане в ужасе метались, плача и крича, оживлённые улицы с потоком повозок и лошадей в мгновение ока превратились в место резни. Избалованный привыкший к комфорту гарнизон Хуэйчжоу не мог оказать никакого сопротивления этим свирепым всадникам, непрерывно отступая, даже не разобравшись в ситуации, их уже топтали копыта, и они падали, как сухая трава... Улочки в городе были узкими, большой отряд солдат сзади не мог сразу подойти вперёд, к тому же их рассеяла испуганно бегущая толпа, они погрузились в хаос и не могли помочь.

Вокруг повозки были личные солдаты и свита У Цяня, когда начался хаос, они все в панике отступали и бежали, им было не до меня. Юйсю вскочила в повозку, встала передо мной, вся дрожа, как в сите, и сказала: «-Госпожа, не бойтесь, я здесь!»

Я резко притянула её к себе, мы крепко прижались друг к другу, вокруг сталкивались мятежные войска, крики убийств потрясали небо... Я затаила дыхание, не могла пошевелиться, в голове была пустота, перед глазами мелькали образы родителей, родных и Сяо Цзи...

Внезапно приблизился стук копыт, направляясь к нам!

Я резко подняла голову, перед глазами сверкнул меч, один всадник налетел как вихрь, мечом откинул занавеску повозки.

Сун Хуайэнь в окровавленных доспехах, с мечом в руке, наклонился и протянул ко мне руку: «-Госпожа, на лошадь —»

Я потянула Юйсю, уже собиралась протянуть ему руку, как вдруг услышала пронзительный свист, и сзади пролетела стрела, задев его плечо.

«-Осторожно!» — он толкнул меня обратно в повозку, и бесчисленные стрелы уже летели перед лошадью.

Большой отряд солдат уже подходил сзади, лучники выпускали стрелы дождем, приближаясь к нам.

Сун Хуайэнь поднял щит для защиты, вынужден был осадить лошадь и отступить на три чжана, позади него некоторые из отборных всадников уже были поражены стрелами и падали с лошадей, но никто не паниковал и не бежал, они двигались упорядоченно, строго выстроившись лицом к врагу.

Войска уже прибыли, если они не уйдут сейчас, всё будет напрасно... А моя повозка уже была под прицелом стрел вражеской армии, как только стрелы немного стихли, Сун Хуайэнь снова попытался поскакать ко мне. Я, стиснув сердце, крикнула ему: «-Уходите первыми!»

Ещё один град стрел, как туча саранчи, рассеянные солдаты снова пошли в атаку, Сун Хуайэнь, словно обезумев, выставил вперёд щит, обратным ударом меча срубил солдата перед лошадью и, отчаянно, помчался к повозке.

Я подняла длинную стрелу, упавшую перед оглоблями повозки, приставила наконечник к горлу и решительно крикнула: «-Сун Хуайэнь, приказываю те немедленно отступить, без промедления!»

Сун Хуайэнь резко осадил лошадь, боевой конь вздыбился с яростным ржанием, окровавленный генерал с глазами, готовыми выйти из орбит.

Я подняла голову и с гневным взглядом противостояла ему.

«-Приказ выполнен!» — два слова, вырвались из его губ. Сун Хуайэнь резко развернул лошадь, отдал приказ всадникам позади него. Стройные, как железная стена, пятьсот отборных всадников дружно осадили лошадей, подняли копыта, грохот копыт потряс землю, они развернулись и, переступая через разбегающихся солдат, помчались вглубь запутанных улочек города, скрываясь в облаке пыли...

Я внезапно потеряла силы, оперлась о дверцу повозки и мягко упала.

Хуэйчжоу велик, пятьсот отборных воинов, прорвавшись, рассредоточились и спрятались, словно капли воды, слившиеся с озером, и какое-то время У Цяню вряд ли удастся перевернуть весь Хуэйчжоу. Тем более, в городе ещё скрывались тайные агенты, выращенные дядей — даже будучи губернатором Хуэйчжоу, У Цянь ничего не мог поделать с вездесущей сетью осведомителей и влиянием рода Ван, распространенным по всему миру.

Глава 20. Пленённый военачальник.

У Цянь под конвоем доставил меня в официальную резиденцию и поместил под домашний арест, выставив внутри и снаружи множество стражников, так что отныне эта маленькая усадьба стала похожа на неприступную крепость.

Вновь ступая во двор и залы, где всё было до боли знакомо, я видела те же пейзажи, что и раньше, но теперь из хозяйки превратилась в узницу.

Я мягко улыбнулась, спокойно заняла место и, подняв руку, пригласила У Цяня: «-Прошу присесть, ваша светлость».

Тот фыркнул. Его лицо всё ещё было землистым, а вид — крайне неприглядным. «-Вот это да, княгиня Юйчжан! Чуть было не угодил в вашу ловушку!»

Я лишь насмешливо приподняла бровь, отчего он ещё больше разозлился и смутился. Холодным тоном он произнёс: «-В память о прошлой привязанности я разрешу вам здесь остаться. Надеюсь, вы проявите благоразумие! Если осмелитесь устроить ещё какие-то беспорядки — не пеняйте на меня!»

«-Если говорить о прошлой привязанности, то лишь благодаря вашей поддержке моего отца и вашей преданности дому Ван. А сегодня я и вовсе удостоилась вашего великодушия — мне и правда неловко», — с улыбкой глядя на него, невозмутимо и без тени гнева говорила я, пока его лицо не залилось краской.

«-Замолчи! — рявкнул он. — Я, почтенный академик, против воли оказался на службе у вашего дома Ван! Полжизни усердно трудился на государственной службе, но так и не дождался повышения! Нападение на вас в Хуэйчжоу не было моей ошибкой, но когда я специально приехал в столицу извиниться, левый канцлер без причины обрушил на меня гнев! Не только подверг суровой критике, но и урезал жалование, опозорив меня перед всем двором! Если бы не заступничество правого канцлера, боюсь, даже пост начальника области отобрал бы ваш своевольный отец...»

Он продолжал гневно выкрикивать оскорбления, но я почти не слушала, уловив лишь, что отец разгневался из-за нападения на меня. Неужели он и правда так переживал о моих делах? Когда я уезжала из столицы, он не удерживал меня. Когда на меня напали в Хуэйчжоу, не послал спасать. Даже в том письме домой не было ни единого тёплого слова утешения... Помню, в детстве, как бы ни был занят отец, возвращаясь домой, он всегда расспрашивал об учёбе брата и меня. Часто хмурился и ругал брата, но меня всегда только хвалил, любил хвастаться перед родными и коллегами своей драгоценной дочерью. До самого замужества он был самым любящим отцом на свете.

До сих пор я думала, что отец забыл о дочери, которую сам же и отдал, забыл о этой бесполезной пешке. Мои жизнь и смерть, радости и печали больше не заботят его, ведь я ношу фамилию другого человека... И всё же...

Глаза внезапно наполнились влагой. Я отвернулась, скрывая горечь в сердце.

У Цянь ехидно усмехнулся: «-Княгиня наконец почувствовала страх?»

Я подняла на него взгляд и медленно улыбнулась: «-Я очень рада... Благодарю вас, ваша светлость».

Он уставился на меня, на мгновение опешив, затем презрительно рассмеялся: «-Оказывается, вы всего лишь сумасшедшая».

«-Старался изо всех сил, а захватил всего лишь сумасшедшую — боюсь, новому господину это не понравится, — равнодушно проговорила я. — Получается, вы зря потрудились».

У Цянь позеленел. Я попала в самое больное место, и он, приходя в ярость от стыда, воскликнул: «-Боюсь, к тому времени третий наследник уже потеряет к вам интерес».

Имя Цзы Даня, слетевшее с уст этого подлого ничтожества, заставило меня помрачнеть: «-Тебе негоже произносить имя третьего наследника».

У Цянь громко рассмеялся: «-Говорят, у княгини Юйчжан и третьего наследника тайная связь. Теперь вижу, что это правда».

Я холодно смотрела на него, ногти впились в ладони.

— Раз уж сердце княгини больше не принадлежит князю, я сообщу вам ещё одну радостную весть. — У Цянь разразился безумным хохотом, и от прежней учтивости литератора не осталось и следа. — Войска князя Цзянина уже достигли Чучжоу! Получив моё тайное послание, он лично повёл авангард на север через Пэнцзэ, в обход Чучжоу, и вот-вот достигнет южного берега Великой реки. Осталось лишь переправиться!

Острая боль пронзила ладонь — я сломала ноготь.

— Не может быть! — медленно выдохнула я, не позволяя голосу выдать ни крупицы трепета. — Пэнцзэ легко оборонять и трудно атаковать. Как мятежники могли взять его так легко?

У Цянь залился самым насмешливым хохотом на свете. — Неужели княгиня ещё не знает, что правитель Пэнцзэ тоже поднял восстание?

Горло сжалось, не позволив вымолвить ни слова. Сердце будто сдавила тяжёлая длань.

— Как только князь Цзянин переправится через реку и войдёт в город, даже ваш доблестный супруг не сможет пройти через мой Хуэйчжоу! — У Цянь приблизился ко мне и с самодовольным видом, заложив руки за спину, усмехнулся: — Тогда верные императору войска возьмут Чучжоу, прорвутся к Линлянгуаню, встретят у императорских гробниц третьего наследника, двинутся на столицу, казнят зловредную императрицу, уничтожат коварного канцлера и возведут на престол нового государя...

Последнее слово так и не было произнесено — его оборвала моя пощёчина.

Вложив в удар все силы, я оглушительно хлестнула его по лицу. Запястье онемело, но на душе стало невероятно легко.

У Цянь, зажав щёку, отступил на шаг. Он затрясся, уставившись на меня, занёс руку для ответного удара, но так и не посмел опустить её.

— Смеет ничтожество подобное тебе так вольничать? — я с презрением взмахнула рукавом. — Прочь с глаз моих!

У Цянь удалился, скрежеща зубами, оставив меня под бдительной охраной в резиденции, где повсюду сновали солдаты.

Я долго сидела в главном зале, не двигаясь, пока всё тело не закоченело.

— Княгиня! Ваша рука истекает кровью! — вскрикнула Юйсю, выводя меня из оцепенения. Я опустила взгляд и увидела на ладони кровавые полосы — сломанный ноготь впился в плоть, но я ничего не чувствовала. Юйсю схватила мою руку и принялась звать прислугу.

Я уставилась на рану, и алая кровь всё сильнее резала глаза. Слова У Цяня продолжали звучать в ушах. Если князь Цзянин и вправду повёл авангард на внезапный штурм Хуэйчжоу, перерезав путь к столице, и готовится у стен города устроить засаду Сяо Цзы... Даже если Сяо Цзы разобьёт авангард князя, каждый день задержки в Хуэйчжоу будет стоить отцу в столице жизни. Чучжоу под трёхсторонним ударом не продержится долго. Стоит пасть Линлянгуаню, а Сяо Цзы не успеть... Отец, тётя, дядя, брат — все мои родные окажутся на краю гибели!

Леденящий пот выступил на спине. Я до крови закусила губу, но не могла совладать с подступающим ужасом.

Конечности похолодели, и вся паника слилась в единственную мысль — я не могу позволить им погубить моих близких. Ни за что не могу... Я должна найти Сяо Цзы! Умолить его спасти мою семью!

Я рванулась с места, оттолкнула Юйсю и в исступлении бросилась к выходу, но часовые преградили путь.

Юйсю с криком бросилась за мной, обхватив меня руками. Ноги подкосились, в глазах потемнело. Сердце, сжатое всё это время, камнем рухнуло в бездну. Я слышала, как Юйсю зовёт меня, но у меня не осталось сил ответить...

Спустя долгое время до меня донеслись тихие всхлипывания. В помутнении сознания мне почудился голос матери.

— Бедняжка, она ведь ещё совсем дитя. — Скорбный голос звучал знакомо, но это была не мать.

Нежные пальцы коснулись моего лба. Сердце ёкнуло, я резко распахнула глаза и перехватила её запястье.

Женщина вздрогнула, едва не опрокинув поднос с лекарством, который держала Юйсю.

— Госпожа очнулась! — с радостными слезами бросилась ко мне Юйсю. — Госпожа, это госпожа У пришла навестить вас.

Голова раскалывалась, сознание затуманилось. С трудом приподнявшись, я несколько мгновений всматривалась в женщину, пока не узнала в ней действительно госпожу У.

Юйсю поспешила поддержать меня: — Вы меня до смерти напугали! К счастью, госпожа вовремя позвала лекаря. Говорят, это всего лишь простуда, усугублённая внезапным потрясением — ничего серьёзного. Но у вас до сих пор жар, нужно немедленно лечь!

Госпожа У стояла неподвижно, ломая руки. Внезапно она опустилась передо мной на колени и, сдавленно всхлипывая, прошептала: — Я недостойна жить! Я подвела вас, госпожа!

Глядя на её седеющие виски, я вспомнила, как радушно она принимала меня в Хуэйчжоу. Тогда мне казалось, что это лишь подобострастие, но теперь, когда я стала узницей, она по-прежнему относилась ко мне с преданностью. Истинно — лишь в беде познаётся человеческая душа.

Я велела Юйсю помочь ей подняться, но та не вставала, продолжая кланяться и рыдать.

С вздохом я сама поднялась с постели и босая, с распущенными волосами, пошла к ней.

Она была полной, и мне, ослабевшей, не хватало сил поднять её. Я невольно прислонилась к ней, и она тут же обняла меня. Я тоже мягко обняла её. Эта тёплая грудь, лёгкий аромат благовоний на одежде... словно вернулась в объятия матери. Мы молчали, просто тихо обнимались, а Юйсю уже стояла рядом со слезами на глазах.

Спустя мгновение я мягко отстранилась и тихо сказала: — Госпожа У, вашу преданность Ван Сюань никогда не забудет. Уже поздно, возвращайтесь в усадьбу. Не навещайте меня больше, чтобы не прогневать вашего супруга.

Она печально опустила голову: — Честно говоря, я пришла тайком от мужа. Он...

— Я понимаю, — с лёгкой улыбкой кивнула я и велела Юйсю помочь нам обеим подняться.

Я отступила на шаг и совершила глубокий поклон.

Госпожа У растерянно засуетилась. Я подняла на неё взгляд: — За вашу доброту в дни испытаний Ван Сюань непременно отблагодарит вас когда-нибудь.

Она снова расплакалась, а затем печально попрощалась. Я с улыбкой кивала, глядя на её седеющие виски и гадая, при каких обстоятельствах мы встретимся в следующий раз после этой разлуки. Я уже хотела пожелать ей беречь себя, как вдруг за дверью раздался тихий торопливый голос: — Тётушка, уже поздно, господин скоро вернётся!

Лицо госпожи У изменилось, она поспешно поклонилась мне и повернулась к выходу.

Я удивилась: — Кто за дверью?

— Не бойтесь, госпожа, это мой родной племянник, — поспешно ответила госпожа У. — Муж велел ему охранять резиденцию. Парень добрый, всегда восхищался князем и ни за что не причинит вам вреда. Я велела ему по возможности оказывать вам содействие... Увы, это всё, что в моих скромных силах.

Глядя на её печальное, полное стыда лицо, я вдруг ощутила мимолётное озарение, будто что-то вспомнила.

— Ваш племянник... Не тот ли это Моу, о котором вы прежде рассказывали? — я нахмурилась, припоминая. — Моу...

— Моу Лянь! — обрадовалась госпожа У. — Именно он! Неужели вы помните этого глупого ребёнка!

Стража и вправду отступила под дальние галереи, и лишь у входа оставался высокий молодой человек. Заметив нас, он поспешно склонился в почтительном поклоне. С невозмутимым видом передав ему госпожу У, я внимательно взглянула на него и невольно улыбнулась — «глупому ребёнку», по словам госпожи У, должно было быть лет больше, чем мне. Крепкий, с густыми бровями и честными глазами, он производил впечатление искреннего и добропорядочного человека.

Я проводила взглядом Му Ляня, удалявшегося вместе с госпожой У, и всё ещё стояла у входа, когда спустя некоторое время увидела, как он крупными шагами возвращается назад. Заметив меня издали, он замер, оперся на меч и склонился. Окинув взглядом округу, я едва заметно кивнула ему. Му Лянь после мгновенного колебания приблизился и почтительно произнёс: — Генерал Му Лянь приветствует княгиню.

Стража поблизости продолжала патрулировать. Спокойным тоном я промолвила: — Госпожа У только что обронила кое-что. Пройдёмте со мной.

С этими словами я развернулась и направилась в покои. Му Лянь пару раз окликнул меня, но, видя, что я не останавливаюсь, вынужден был последовать за мной.

Войдя за ширму во внутренние покои, Му Лянь остановился и смущённо произнёс из-за занавеси: — Это опочивальня княгини, мне не подобает сюда входить.

Я сняла с запястья нефритовый браслет с жемчужной инкрустацией в форме феникса и велела Юйсю вынести его. Из-за занавеси я видела, как Му Лянь взял его, склонился, внимательно рассмотрел, и вдруг его лицо изменилось, залилось краской. Он опустился на колени и воскликнул: — Княгиня, должно быть, ошиблась! Этот браслет — собственность императорской семьи, он бесценен! Он не принадлежит моей тётушке!

Я улыбнулась ему из-за занавеси: — В таком случае, преподнесите его вашей супруге.

Му Лянь смутился: — Я недостоин такой милости княгини! Умоляю, заберите его обратно!

Я по-прежнему улыбалась: — Этой вещью когда-то пользовалась императрица Минчжао. Она единственная в мире, и её ценность превышает любые богатства.

Без тени сомнения, с уже заметной досадой в голосе Му Лянь громко ответил: — Умоляю княгиню забрать её обратно!

Всматриваясь в его твёрдое лицо, я ощутила внезапное озарение.

— Госпожа У не обманула: генерал Му и вправду благородный муж. — Я вышла из-за занавеси и с улыбкой предстала перед ним. Му Лянь замер, в его глазах блеснул свет, и он с облегчением вздохнул, поспешно передав браслет Юйсю.

— Княгиня слишком милостива, я недостоин таких похвал. — Он склонился в почтительном поклоне и тихо, но искренне промолвил: — Княгиня может не тревожиться. Пусть я и незначителен, но приложу все усилия, чтобы обеспечить вашу безопасность.

— Неужели? — Я усмехнулась и внезапно сурово нахмурилась. — Вы, будучи генералом империи, вместо служения отечеству примкнули к мятежникам — это лишено верности. Присягнув У Цяню, вы нарушаете приказы, тайно оказывая мне помощь — это лишено чести. Мужчина вашего роста и способностей — почему же вы совершаете поступки, лишённые и верности, и чести?

Ещё до того, как я закончила, лицо Му Ляня исказилось, на лбу выступили вены, а смуглая кожа стала багрово-красной.

Юйсю побледнела от ужаса, умоляюще глядя на меня, боясь, что мои слова спровоцируют Му Ляня на опасные действия. Я сделала вид, что не замечаю, и холодно смотрела на него. Он опустил голову, сжав эфес меча так, что костяшки побелели, и весь словно окаменел.

Мгновение противостояния показалось долгой холодной ночью.

Наконец он хрипло проговорил, выжимая слова сквозь зубы:

— Княгиня права. Му Лянь лелеял амбиции служить отечеству, но поступал лишённым и верности, и чести, вызывая презрение людей и богов. Но у каждого своя судьба. Теперь слишком поздно поворачивать назад, и у меня нет выбора... Прошу княгиню простить меня!

Слова сорвали маску равнодушия, обнажив смятение и стыд. Он резко кивнул, поднялся и, развернувшись, крупными шагами направился к выходу.

— Судьбу определяет небо, но поступки зависят от человека. Если искренне желать повернуть назад, никогда не будет слишком поздно, — проговорила я, глядя ему вслед.

Он замер, замедлив шаг.

— Князь Юйчжан ценит таланты, невзирая на происхождение. Достойные мужи должны узнавать друг в друге героев. Вы годами служили У Цяню, но чего достигли? — я сурово выговаривала ему, не оставляя возможности для возражений. — Неужели, оттачивая меч десять лет, вы так и не ступили на поле битвы, а теперь готовы сражаться против своих же? Госпожа У говорила, что вы восхищаетесь князем Юйчжаном и мечтали служить под его началом. Теперь его войска у стен города — и вы станете ему врагом?

Му Лянь остановился, его мощная спина окаменела. При последних словах он вздрогнул.

Если ни выгода, ни разум, ни долг не могли поколебать его решимость, у меня не оставалось козырей.

Глядя на неподвижную спину, я ощутила, как ладони вспотели. Я понимала: последний шанс — в этом человеке. Если сейчас не тронуть его, другого случая может не быть. Отец говорил: у каждого есть уязвимое место... Но я ничего не знала о Му Ляне, лишь слышала, что он почитает Сяо Цзы, жаждет послужить отечеству и страдает от нереализованных амбиций. Это и было его слабым местом — единственной точкой, куда можно было ударить.

Я вздохнула: — Стать демоном или буддой, выбрать путь — решается в мгновение ока.

Раздался щелчок — казалось, медное украшение на рукояти меча треснуло от его сжатия. Звук заставил и моё сердце сжаться.

Му Лянь обернулся и уставился на меня. Его глаза выражали смятение, горло содрогнулось.

Словно туго натянутая тетива внезапно ослабла. Я ощутила облегчение, и холодный пот проступил на спине.

— Я сказала всё, что могла. Надеюсь, генерал Му сделает верный выбор. — Я слегка склонилась и, развернувшись, скрылась за занавесью, оставив его в ошеломлённом одиночестве.

Укравшись за занавесом, я прижала руку к груди, боясь, что учащённое дыхание выдаст моё волнение.

Спустя мгновение до меня донеслись тяжёлые шаги Му Ляня — он удалялся, забыв даже попрощаться. Прислонившись к ширме, я наконец облегчённо выдохнула и с лёгкой улыбкой промолвила Юйсю: — Возможно, мы спасены.

Та принялась хлопать себя по груди: — Как же страшно! Госпожа... Как вы могли так рисковать? Если бы он рассвирепел, что бы мы делали?

Я вздохнула: — Мы и так в безвыходном положении. Лучше уж попытать счастья.

— А он и вправду надёжный? — тревожно спросила Юйсю, лицо её выражало беспокойство. — Мы не знаем, жив ли генерал Сун. Здесь, вместе со служанками, нас всего лишь десять женщин, а снаружи — целая стража...

Я промолчала. У меня и вправду не было уверенности в успехе моей попытки разведать и убедить Му Ляня — ладони были влажными от волнения. Му Лянь был старше меня и, в конце концов, командовал солдатами. Разве мог он испугаться слабой женщины? Разве могли мои несколько слов поколебать его? Я рассчитывала лишь на два обстоятельства: его неустойчивость и грозную славу Сяо Цзы.

Для молодого пылкого офицера низкого ранга имя князя Юйчжана, должно быть, стало непререкаемым мифом.

Сначала я испытала его богатством. Будь он жадным и коротко зрячим, ему нельзя было бы доверять. К счастью, он оказался благородным и проницательным. Если бы он перешёл на мою сторону, то стал бы ценным союзником... Я заметила его колебания и вовремя остановилась. Слишком сильный нажим мог вызвать сопротивление и испортить всё.

Жар от простуды ещё не спал, и после этого напряжения я чувствовала себя истощённой. Юйсю поспешила уложить меня, а затем, беспокоясь, настояла на том, чтобы постелить одеяло в соседней комнате и дежурить там.

Едва я легла, как сознание помутнело. Мне привиделся скачущий всадник, изящный юноша в расшитых одеждах на резвом коне...

Видение прояснилось: прекрасный юноша в расшитых одеждах на резвом скакуне, сияющий от счастья — это брат, ликующий на дарованном тётей породистом коне из Давани. Но вот отец, холодно скрестив руки за спиной, произносит: «-Укротить коня легко, но укротить человека трудно. Строптивый конь подобен доблестному полководцу — постиг ли ты искусство управлять людьми?»

Кажется, отец и вправду спрашивает меня: «-Постигла ли ты искусство управлять людьми?»

На душе становится сладко и радостно, будто вернулись дни, когда я, ребёнком, сидела у его ног и могла позволить себе дёргать его за рукав с детской настойчивостью.

«-Ау постигла...» — бормочу я во сне, с улыбкой поворачиваясь и прижимаясь к одеялу. В уголках глаз чувствуется влажная теплота, и я погружаюсь в глубокий сон.

Ночь напролёт меня мучают кошмары.

После четвёртой стражи в ушах слышится лязг оружия. Я ворочаюсь, зарываюсь лицом в подушку, пытаясь отогнать призрачные видения.

Внезапно дверь с шумом распахивается, и вбегает перепуганная служанка: — Госпожа Юйсю, проснитесь! Напали! Скорее разбудите княгиню, скорее!

Я резко сажусь, накидывая верхнюю одежду.

— Княгиня, бежим! Мятежники здесь! Я защищу вас! — Юйсю босиком, с подсвечником в руке, врывается в комнату и, не слушая возражений, тянет меня за собой. Перепуганные пленные служанки, с растрёпанными волосами, бегут следом.

— Суета! — громко одёргиваю я их, высвобождаясь из рук Юйсю. — Немедленно остановитесь!

Мои строгие слова заставляют смятённую толпу замереть в нерешительности. Снаружи и вправду доносятся крики и лязг оружия — всё ближе, вот-вот ворвутся сюда. Сердце бешено колотится, но я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие, лихорадочно обдумывая варианты. Ночные нападающие на резиденцию хотят либо убить меня, либо спасти. В городе, помимо У Цяня, наверняка есть и другие, желающие мне смерти. Сейчас невозможно отличить друзей от врагов — рисковать никак нельзя.

Я подхожу к занавесу и вижу, что стража у входа, словно перед лицом смертельной угрозы, обнажила мечи. Повернувшись к остальным, я тихо говорю: — Если что-то случится, мы прорвёмся в суматохе. Держитесь извилистых галерей до западного флигеля, через Сад орхидей, по изогнутому мосту и террасе потока — к боковым воротам резиденции. Их редко кто знает. Запомнили?

Едва я договорила, как крики и звон оружия раздались уже у самых дверей — так быстро!

Глава 21. Захват города

У ворот звенела сталь, слышались предсмертные хрипы стражников. Внезапно за дверью грянул оглушительный взрыв, озаренный вспышкой пламени, и хлынул едкий дым, перемешанный с щебнем и щепками. Земля содрогнулась.

— Осторожно! — Юйсю прикрыла меня собой. Я, подавившаяся дымом, не могла вымолвить и слова, в глазах помутилось, и я лишь судорожно вцепилась в подругу.

Вдруг раздался мужской голос:

— Пан Куй, слуга Вашей Светлости, приветствует госпожу!

Сквозь пелену дыма ко мне приблизилась темная, словно призрак, фигура и преклонила колено. Он назвал меня госпожой и представился Пан Куем — у теневых воинов не было имен, их командиры на местах обозначались знаками небесных стволов, а сами бойцы — знаками земных ветвей. Значит, это действительно свои. Обрадованная и взволнованная, я воскликнула:

— Так это вы!

Пан Куй, не выпуская меча, сказал:

— Медлить нельзя! Генерал Сун ждет снаружи. Прошу, следуйте за мной!

Мы стремительно выскочили из покоев и, укрываясь дымом и ночным мраком, прорвались с помощью теневых воинов к воротам внутреннего двора.

За воротами толпы стражников схлестнулись в схватке с сотней закаленных в боях латников. Во главе наших был Сун Хуайэнь.

Позади уже извивалась змея огня, слышался гулкий топот — это приближались основные силы погони.

Пан Куй громко крикнул:

— Госпожа спасена! Генерал Сун, вперед, мы прикроем!

Сун Хуайэнь, вырвавшись из сечи, пришпорил коня, подхватил меня и, прижав к себе, помчался прочь. Его рука была теплой и мокрой от крови, сочившейся из раны. Не раздумывая, я инстинктивно прижала ладонь к ране, пытаясь остановить кровь.

— Ничего, — сквозь зубы, задыхаясь, проговорил он, отбивая алебарду, и голос его дрожал. — Только не пачкайте руки, госпожа.

От этих слов у меня сжалось сердце. Видеть, как эти храбрецы проливают за меня кровь, было мучительнее собственных ран. Как же мне хотелось остановить все это!

— Стой! — внезапно раздался из-за спины властный окрик.

Оборачиваюсь и вижу Му Ляня — он замер на коне в десяти шагах, с мечом в руке, грозный и величавый. Позади него выстроились в боевом порядке солдаты, натянуты тетивы, сверкают лезвия алебард, факлы полыхают в ночи, слепя глаза отблесками стали и доспехов.

За спиной Сун Хуайэнь затаил дыхание, крепче обнял меня и, выставив вперед меч, приготовился к бою.

Пан Куй и другие мгновенно окружили нас полукругом, прикрыв коня. Забывшие обо всем в пылу боя воины с обеих сторон остановились, замерши в противостоянии.

Сердце ушло в пятки, я уставилась на Му Ляня.

Отблески пламени освещали его лицо, то высвечивая, то погружая во мрак. Ночной ветер доносил запах селитры, смолы и легкий железный привкус крови.

Сун Хуайэнь медленно опустил руку и беззвучно сжал лук, висевший у седла.

— Ложная тревога, оказывается, свои братья, — спокойно проговорил Му Лянь и, подняв меч, скомандовал: — Пропустить!

Эти слова поразили всех собравшихся, Сун Хуайэнь тоже изумился, и лишь я одна облегченно выдохнула.

Стоявшие недвижно стражники за воротами вдруг разом отступили, убрали мечи в ножны, опустили алебарды, расчищая путь.

Пан Куй переглянулся с Сун Хуайэнем, и я тихо сказала генералу:

— Этому человеку можно доверять.

Сун Хуайэнь слегка кивнул и громко крикнул Му Ляню:

— Благодарю!

Тот взмахнул рукой:

— В добрый путь.

Он смотрел на нас, и в полумраке я не могла разглядеть его лица, но мне почудилось, что он хотел что-то сказать, но не решился.

Внезапно из-за его спины вынесся всадник и, указывая на нас мечом, закричал:

— Это люди князя Юйчжана! У них госпожа!

Пан Куй и другие вздрогнули, но прежде чем мы успели ответить, Му Лянь гневно оборвал его:

— Чушь! Какой еще князь Юйчжан? Тебе померещилось, болван!

Офицер пришпорил коня и сделал два шага вперед:

— Ах ты, Му Лянь! Как ты смеешь самовольно отпускать врага? Взять предателя!

Но стражники стояли недвижно, словно железные, и лишь смотрели на Му Ляня.

Тот холодно повернул голову и, не проронив ни слова, внезапно излучил леденящую душу жажду убийства.

Офицер в смятении озирался, бледнея:

— Вы… Вы что, все взбунтовались?

Раздался яростный крик, Му Лянь взмахнул мечом — и голова офицера покатилась по земле, не успев издать ни звука.

Эта ужасная перемена произошла в одно мгновение. Только когда тело проехавшего несколько шагов всадника рухнуло на землю, вокруг раздались сдавленные испуганные возгласы.

Я тоже не ожидала, что Му Лянь публично казнит заместителя генерала. На мгновение я онемела от ужаса и не могла издать ни звука. Я видела, как Му Лянь неподвижно смотрел на окровавленный длинный меч в своей руке, застыв на месте, а затем внезапно поднял голову и прохрипел нам: — Почему до сих пор не ушли?!

Сун Хуайэнь натянул поводья, но я остановила его: — Подожди.

Взгляды всех собравшихся устремились на меня. Я глубоко вздохнула и громко провозгласила: — Мятежник У Цянь совершил предательство и поднял бунт. Му Лянь, проявив высшую справедливость, пожертвовал родственными узами во имя долга, демонстрируя преданность и мужество. Когда войска князя Юйчжана войдут в город и подавят смуту в Хуэйчжоу, я непременно представлю доклад двору, дабы восхвалить ваши заслуги. Все воины, внесшие вклад в подавление мятежа, получат награды.

Му Лянь неподвижно смотрел на меня, словно ошеломленный.

В самый разгар напряженной паузы Сун Хуайэнь поднял меч к небу и громко провозгласил: — Мы клянемся следовать за князем Юйчжаном до самой смерти, верно служа императорской семье! Да здравствует император!

— Да здравствует император! — Элитная кавалерия и люди Пан Куя немедленно опустились на колени, подхватив клич.

Солдаты гарнизона вокруг более не колебались. Все они склонились в поклоне, и крики «-Да здравствует император!» гремели в ночном небе, потрясая мою душу.

Му Лянь спешился, на мгновение склонил голову в молчании, затем преклонил колено: — Да здравствует император!

Медлить было нельзя. Как только У Цянь узнает о переменах в резиденции, мы утратим преимущество.

Сун Хуайэнь, Му Лянь и Пан Куй немедленно обсудили в резиденции великий план, разделив силы на три группы.

Му Лянь поведет своих подчиненных защитников воспользоваться сменой караула на стенах, чтобы ночью атаковать Северные ворота, разделив силы для захвата слабо защищенных Восточных и Западных ворот. Пан Куй отправит теневых воинов с моим секретным посланием через Северные ворота из города, чтобы под покровом ночи добраться до Ниншо и передать весть авангарду армии Сяо Цзая. Сун Хуайэнь поведет пятьсот отборных всадников, воспользуется хаосом, чтобы ворваться в резиденцию начальника области, захватить У Цяня, затем соединится с Му Лянем, направится в южный лагерь войск, чтобы завладеть военным талисманом и приказать всему городскому гарнизону. Одновременно Пан Куй поведет своих теневых воинов проникнуть в ключевые места Хуэйчжоу — официальные склады, казнохранилища, казармы — поджечь город, распространить весть о нападении князя Юйчжана, поколебать боевой дух войск Хуэйчжоу и погрузить весь город в хаос.

Сейчас небо светлело, пятая стража уже миновала — время, когда люди между сном и бодрствованием наиболее расслаблены.

У нас был лишь один шанс: либо добиться успеха с одного удара, либо быть полностью уничтоженными.

Сун, Му и Пан построили свои войска, вооружились и сели на коней.

Сун Хуайэнь натянул поводья, обернулся и склонил голову, положив руку на меч.

Я долго смотрела на его молодое решительное лицо, поклонилась всем троим: — Ван Сюань ждет здесь вашего благополучного возвращения!

Более двухсот охранников остались защищать резиденцию. Я повела нефритовых девушек, включая Юйсю, ухаживать за солдатами, ранеными в ночной схватке. В резиденции царил полный порядок, охранники были настороже в полной боевой готовности, ожидая сигнала из города. Только тогда я смогла выкроить момент, чтобы вернуться в комнату и в спешке привести себя в порядок.

Примерно через время горения двух-трех палочек благовоний охранник доложил, что в городе уже поднялось пламя.

Я поспешно поднялась на самую высокую башню Люшан на холме позади резиденции и, опершись на перила, стала смотреть на город.

Хуэйчжоу, окутанный густыми темными тучами, уже погрузился в панику. Со всех сторон города поднималось яркое пламя, и первый луч утреннего света на горизонте уже был скрыт густым дымом. Темные тучи тяжело нависли — похоже, сегодня будет проливной дождь.

Перед моими глазами смутно возникли ужасные картины: суматоха войны, люди бегут и кричат... Должно быть, в этот момент весь Хуэйчжоу погрузился в ужас и хаос надвигающейся катастрофы. Проснувшиеся ото сна люди, открыв глаза, увидели ту же картину, что и я, словно наступил конец света.

Вскоре с направления Северных ворот прозвучал рог, потрясший весь город — это был наш условный сигнал: Му Лянь добился успеха.

На горизонте низко нависли густые тучи, небо по-прежнему было темным, как ночь.

Северные ворота были захвачены Му Лянем, и теневые воины на быстрых конях благополучно вышли из города с донесением. Я смотрела вдаль на север, закрыла глаза и безмолвно молилась, надеясь, что Сяо Цзай поспешит.

Согласно плану, предложенному Пан Куем, сейчас около ста всадников должны были выйти из города, зажигая по пути сигнальные огни, привязав ветки к хвостам лошадей, и мчаться туда-обратно в лиге от города, поднимая клубы пыли, создавая дым и пыль на протяжении всего пути. Гарнизон города всегда трепетал перед грозным именем князя Юйчжана, и внезапное известие о том, что Сяо Цзай лично ведет войска, уже повергло их в ужас. Увидев, что Северные ворота пали, а за городом поднимаются дым и пыль, которые в предрассветной мгле издалека выглядели как приближающаяся огромная армия, они даже не подумали проверить, правда это или нет — и действительно, менее чем через полчаса с Восточных и Западных ворот донеслись низкие звуки рогов: защитники обоих мест сдались без боя, и все были захвачены Му Лянем.

Хаос в городе усиливался, пламя освещало половину неба, густой дым поднимался, словно танцующие черные змеи.

В это время в Хуэйчжоу произошли перемены, весь город был в огне, густой дым застилал солнце. Должно быть, князь Цзянин на другом берегу реки тоже видел это зрелище.

Поверит ли он, что это армия Сяо Цзая штурмует город? Если не обмануть этого старого лиса, и он все же форсирует реку, что тогда делать? Ладони и спина покрылись холодным потом. Хотя я пережила множество смертельных опасностей, перед лицом огней войны по всему городу и надвигающейся битвы я не могла не испугаться.

Вдруг позади послышался тихий сдавленный вздох. Я обернулась и увидела, что Юйсю бледна и вытирает слезы.

— Чего ты боишься? — Сурово взглянув на нее, я медленно провела глазами по вооруженным мечами охранникам позади и сказала Юйсю твердым голосом: — Здесь нет трусливых и слабых. Все воины, не щадя жизни, — истинные храбрецы. Возможность разделить с ними жизнь и смерть — твоя честь.

Охранники позади были тронуты. Юйсю с глухим стуком упала на колени: — Рабыня признает свою ошибку.

В конце концов, ей всего пятнадцать лет, а она уже проявила себя очень храброй. Мое сердце смягчилось, выражение лица стало мягким. Я протянула руку, чтобы помочь ей подняться: — Воины сейчас сражаются, рискуя жизнью. Я не хочу видеть ничьих слез в этот момент.

Слезы заструились по лицу Юйсю, и она прошептала дрожащим голосом: «-Я не боюсь, госпожа. Я просто... просто беспокоюсь, что с генералом Сун и другими может случиться беда».

В больших круглых глазах девушки читались искренняя забота и страх. Мое сердце сжалось, и я внезапно осознала: окажись Сяо Цзай на поле боя вместо них, вряд ли я сохранила бы такое же спокойствие.

В памяти всплыли властные и уверенные глаза Сяо Цзая... Словно неведомая сила наполнила мое сердце, прояснив сознание.

Я прямо посмотрела на Юйсю и твердо произнесла: «-Они — храбрейшие из воинов и непременно вернутся к нам невредимы».

Не успели мои слова прозвучать, как с южной стороны за городскими стенами раздался мощный и ясный звук рога, взметнувшийся к небу и разорвавший утреннюю тишину. Вслед за этим грянули тысячи боевых барабанов, их грохот, сотрясая землю, покатился волной, наполняя пространство неистовой жаждой битвы.

Вероятно, Сун Хуайэнь захватил военный лагерь и, как и было условлено, ударами барабанов и звуками рогов бросал вызов князю Цзянину через реку.

Стоя на высокой платформе, я на мгновение застыла, потрясенная, вцепившись в перила, не веря, что все прошло так гладко.

Юйсю, забыв о этикете, ухватилась за мои рукава и наперебой спрашивала: «-Госпожа, слышите? Что это? Что там происходит?»

Я стиснула губы, не решаясь вымолвить ни слова. Пока они сами не сообщат вести, я не смела питать ни малейшей надежды.

Ожидание в течение времени сгорания половины благовонной палочки показалось мучительной вечностью, истощив всю мою выдержку.

«-Донесение!» — один из охранников взбежал наверх. «У Цянь, начальник области Хуэйчжоу, казнен, командующий гарнизоном сложил оружие и сдался, все четверо ворот взяты под контроль, генералы Сун и Му взяли на себя управление военными и гражданскими делами Хуэйчжоу, а его превосходительство Пан ведет войска обратно в резиденцию!»

Юйсю подпрыгнула от радости и забывшись воскликнула: «-Благодарю небеса, благодарю небеса!»

За спиной охранники разразились ликующими криками, их лица светились от воодушевления и подъема.

«-Отлично, приготовьте экипаж для въезда в город». Я кивнула с улыбкой, изо всех сил сдерживая волнение, не позволив голосу выдать ни малейшей дрожи.

Повернувшись, я подняла взгляд к небу и закрыла глаза, мысленно повторяя только что сказанные Юйсю слова, жаждая упасть на колени и возблагодарить небеса за покровительство.

Когда Пан Куй вернулся в резиденцию, наконец хлынул ливень.

Я опередила его коленопреклонение, лично поддержав его, и с улыбкой выразила благодарность ему и его храбрым воинам, омытым кровью и дождем.

Пан Куй снял шлем, смахнул дождь с лица и громко рассмеялся: «-Полжизни пройдя как теневик, сегодня я следовал за двумя генералами в атаку, сражаясь от души! Это величайшая удача в жизни вашего слуги!»

Такой мужественный воин, жаль, что ему суждено оставаться в тени. Я внимательно посмотрела на Пан Куя и мягко улыбнулась: «-Если бы ты последовал за мной в столицу и поступил под командование князя Юйчжана, согласился бы ты?»

Пан Куй, не говоря ни слова, опустился на колени: «-Ваш слуга — теневик, облагодетельствованный кланом Ван, и поклялся в верности до смерти, не смея менять господина».

Я онемела, сердце сжалось от грусти, но вдруг я опомнилась: «-Тогда как насчет того, чтобы следовать за мной?»

«-Готов повиноваться приказам госпожи!» — Пан Куй поднял голову, глаза сверкали, на лице промелькнула улыбка.

Глядя на Пан Куя и на темную массу склонившихся перед ним теневиков, я внезапно с изумлением осознала: в прошлом открытые и теневые структуры клана Ван, две силы при дворе и вне его, возглавлялись соответственно отцом и дядей. Теперь же течение времени вынесло меня вперед, и впервые я заняла место старшего поколения. Я приняла на себя не только судьбы этих людей, но и их преданность и доверие к клану Ван.

В одно мгновение словно мощная сила хлынула в сердце, делая его все тверже.

Карета и сопровождающая охрана проследовали через город, встревоженные горожане поспешно расступались, никто более не осмеливался глазеть, как вчера.

Город был на строжайшем охранении. Пережив переворот, Хуэйчжоу погрузился в панику. Состоятельные семьи, прихватив ценности, в спешке покидали город, простые люди, не имея возможности бросить дома, спешили запасаться провизией на случай новых беспорядков.

По пути мне довелось видеть, как солдаты гарнизона, воспользовавшись хаосом, притесняли мирных жителей. Хуэйчжоу, еще вчера процветавший, за одну ночь стал выглядеть уныло и опустошенно.

Я опустила занавеску, не в силах смотреть дальше.

У ворот резиденции начальника области царил полный разор.

На каменных ступенях у входа сохранились следы крови, немые свидетельства жестокой схватки прошлой ночи. Повсюду во внутреннем дворе валялись разбросанные документы и свитки, но ни слуг, ни служанок видно не было — повсюду солдаты в тяжелых доспехах, с мечами у пояса, занимались уборкой.

Сун Хуайэнь вышел навстречу в сопровождении чиновников Хуэйчжоу различного ранга. Среди собравшихся военных и гражданских лиц были те, кого я видела в Хуэйчжоу в прошлом — на праздничных пирах неизменно присутствовали их льстивые речи. Повсюду, где я проходила, люди почтительно склоняли головы, затаив дыхание. Словно в тумане вспоминалась та прошлая поездка в Хуэйчжоу, однако теперь все было совершенно иным.

“ Он кратко доложил о ходе боя, умолчав о жестоких подробностях, лишь упомянул, что У Цянь в панике бежал, смешался с мятежными войсками и был застрелен им лично. Князь Цзянин отправил более десяти лодок для разведки вдоль реки, но пока никаких действий не предпринимал.

В моей голове царил хаос, и я тайно тревожилась, но перед чиновниками Хуэйчжоу всех рангов приходилось сохранять невозмутимый вид.

Я дала три указания: во-первых, стабилизировать настроения среди населения и подавить беспорядки в городе до наступления темноты; во-вторых, укрепить оборону города и быть готовыми в любой момент отразить армию князя Цзянина; в-третьих, запастись провизией и фуражом в ожидании подхода войск князя Юйчжана.

Среди присутствующих не было видно Му Ляня. Когда я спросила Сун Хуайэня, на его лице промелькнуло колебание.

Отправив остальных чиновников, я вернулась во внутренние покои и с нахмуренным бровями взглянула на Сун Хуайэня.

Он тихо сказал: «-Командир Му находится в покоях госпожи У».

Я подняла бровь, в сердце уже зародилось дурное предчувствие, и тогда он произнес: «-После получения известия о смерти У Цяня госпожа У покончила с собой».

Тело госпожи У было погребено лично Му Лянем.

Она не оставила ни единого слова, уйдя из жизни с необычайной решимостью. Две наложницы У Цяня рыдали, рассказывая, что госпожа передала им юную Хуэйсинь, а сама вернулась в свои покои, где неожиданно совершила самоубийство, перерезав горло мечом своего мужа.

Женщина, никогда не покидавшая женских покоев и не державшая в руках оружия, выбрала такой способ последовать за своим супругом.

Я не вошла в её поминальный зал и не проводила её в последний путь — она определенно не желала меня видеть. Вчерашние слова, сказанные мной перед уходом, всё ещё звучали в ушах: «-За вашу поддержку в трудную минуту я непременно отблагодарю вас в будущем».

Её поддержка в трудную минуту обернулась трагедией для семьи, а моей благодарностью стало подстрекательство к измене её гордости — родного племянника — и убийство её мужа.

«-Госпожа, уже почти стемнело, выйдите перекусить», — Юйсю за дверью тихо умоляла.

Я сидела у окна безмолвная, уставившись в северную часть неба, наблюдая, как ночь постепенно сгущается. Мне не хотелось никого видеть, не хотелось говорить, я заперлась в комнате, не имея смелости взглянуть на Му Ляня или на ту девушку по имени Хуэйсинь. Говорили, что У Хуэйсинь несколько раз плакала до потери сознания, пыталась повеситься, и теперь всё ещё лежала в постели, не принимая ни пищи, ни воды.

Юйсю всё ещё умоляла меня открыть дверь. Я подошла к двери, постояла мгновение в молчании и открыла её.

«-Отведи меня к У Хуэйсинь», — равнодушно произнесла я. Юйсю ошеломленно посмотрела на моё лицо, не посмела возражать и немедленно развернулась, чтобы проводить меня.

Ещё не переступив порог девичьих покоев, я услышала женский плач, перемежающийся звуками разбивающегося фарфора.

Навстречу поспешила женщина, одетая в траурные белые одежды, с изящными чертами лица. Она поклонилась мне без подобострастия, представившись наложницей Цао.

Без лишних слов я прямо вошла в комнату как раз в тот момент, когда бледная хрупкая девушка отшвырнула поданную служанкой кашу.

Я взяла чашу с кашей из рук служанки, подошла к её постели и опустила взгляд на неё.

Служанки вокруг опустились на колени. Хуэйсинь, с глазами красными от слёз, подняла голову и с тревогой и недоумением посмотрела на меня.

«-Открой рот», — я поднесла ложку с кашей к её губам.

Она широко раскрыла на меня глаза. «-В каше яд, чтобы отправить тебя в последний путь», — холодно произнесла я.

Хуэйсинь вздрогнула, ужас отразился в её глазах, губы судорожно задрожали.

«-Ты хочешь умереть, и я исполню твоё желание», — я силой поднесла ложку к её рту.

Она невольно отшатнулась, дрожа всем телом, крупные слёзы катились по её щекам. «-Кто вы?..»

Я поставила чашу и, глядя ей в глаза, медленно произнесла: «-Я супруга князя Юйчжана».

Её зрачки внезапно расширились. «-Это вы убили моих родителей!» — пронзительно вскрикнула она.

Я не уклонилась, позволив ей наброситься на меня и схватить за одежду. Перед глазами мелькнуло, и её ладонь ударила меня по щеке.

Юйсю и госпожа Цао бросились вперёд, чтобы заслонить, но я подняла руку, останавливая их.

Хуэйсинь, не помня себя, пыталась наброситься на меня с дракой, но я холодно схватила её за запястье.

Я искушена в верховой езде и стрельбе из лука, и сила моих запястий отличалась от обычных девичьих. Эта же девушка была слаба и хрупка, её усилия вырваться были тщетны, и она замерла в моей хватке.

«-Эта пощечина — мой долг перед твоей матерью», — я пристально смотрела ей в глаза. «Если хочешь отомстить сама — сначала выживи».

Я отпустила У Хуэйсинь, поднялась и, отряхнув рукава, вышла.

Госпожа Цао последовала за мной во двор и, склонившись, сказала: «-Благодарю вас, госпожа».

«-Хуэйсинь не искренне желает смерти, она будет жить», — я устало вздохнула и вдруг вспомнила, что Юйсю ранее упоминала, что У Хуэйсинь находится под опекой жены Му Ляня... Я повернулась к ней: «Вы — госпожа Му?»

Госпожа Цао опустила голову в знак согласия.

Я на мгновение застыла в безмолвии, затем после паузы спросила: «-С генералом Му всё в порядке?»

«-Благодарю за заботу госпожа. Мой муж уже отправился в лагерь, чтобы помогать генералу Суну в организации обороны», — мягко и непринуждённо ответила госпожа Цао, не похожая на обычных женщин из внутренних покоев. Я кивнула: «-Генерал Му и вы сами приложили много усилий».

Лицо госпожи Цао покраснело, она хотела что-то сказать, но замялась. Меня это удивило, и я внимательно посмотрела на неё. После мгновения колебаний она наконец произнесла: «-Мой муж — всего лишь начальник караула, его положение незначительно, и он недостоин звания генерала».

Я онемела от изумления: «-Как должность Му Ляня может быть так низка? Разве он не племянник госпожи У?»

Госпожа Цао смутилась, помолчала, словно набравшись смелости, и сказала: «-Мой муж не пожелал пользоваться семейными связями, а дядя опасался уронить свою репутацию... Поэтому, хотя мой муж и лелеял амбиции служить стране, много лет он не мог получить повышения. Когда дядя примкнул к мятежникам, муж пытался его отговорить. И только с прибытием госпожи в город он смог вовремя остановиться и не совершить роковой ошибки. Хотя я и невежественна, но знаю, что хороший конь нуждается во встрече с знатоком, а доблестный генерал — в мудром правителе. Умоляю госпожу замолвить слово за моего мужа, невзирая на предрассудки о происхождении, и не дать способному генералу остаться без пути служения отечеству!» Закончив речь с раскрасневшимися щеками, она склонилась в поклоне: «-Наложница благодарит госпожу!»

Хотя эти слова были продиктованы личными интересами — страхом, что Му Ляня сочтут перебежчиком и будут презирать, и потому она оправдывала и умоляла за него... но из её уст они звучали искренне и прямо, без тени лести. Судя по возрасту, она была ровесницей моего брата, но её ум и смелость не уступали мужчинам, что вызвало у меня неподдельное восхищение. Я поспешно помогла ей подняться.

«-Если у Му Ляня такая мудрая жена, значит, он не только способный генерал, но и удачливый воин», — с улыбкой сказала я ей, чувствуя невольную симпатию. «-Ван Сюань молода и неопытна, и если госпожа Му не сочтёт за труд, я буду рада вашим советам и совместному обсуждению здешних дел».

Госпожа Цао, обрадованная сверх ожидания, поспешно снова поклонилась.

Ночью я ворочалась без сна.

Сун Хуайэнь настаивал, чтобы я переехала из резиденции в управление начальника области. Хотя охрана была строгой и безопасность обеспечена, стоило мне закрыть глаза, как передо мной возникали образы госпожи У и Хуэйсинь, и о каком сне могла идти речь? Уже глубокая ночь, а сна ни в одном глазу. Я накинула одежду и вышла во двор.

Ночное небо было чёрным, без лунного света, лишь отблески пламени слабо освещали горизонт, смутно вырисовывая фигуры дозорных солдат на стенах. Я взяла с собой лишь несколько дежурных служанок, не тревожа Юйсю — она, измученная переживаниями последних дней, заснула как убитая, вернувшись в свою комнату.

Я неспешно дошла до ворот внутреннего двора и увидела, что внешний двор всё ещё ярко освещён, военные и чиновники сновали туда-сюда.

Тихо подойдя к боковому залу, я знаком велела охране у входа не шуметь. В зале несколько офицеров собрались перед картой, среди них был Сун Хуайэнь. Он сменил одежду на тёмно-синий повседневный халат, и при свете лампы выглядел ещё более статным и красивым, его движения были спокойны и уверенны, в нём угадывалась стать будущего полководца.

Должно быть, в юности Сяо Цзай был таким же воодушевлённым.

Я постояла несколько мгновений у двери незамеченной, пока он, сосредоточенный, отдавал распоряжения офицерам по обороне. Сердце наполнилось радостью, я уже собралась уходить, как вдруг услышала сзади удивлённый возглас: «-Госпожа!»

Обернувшись, я увидела, как Сун Хуайэнь резко поднял голову и пристально смотрит на меня.

«-Уже поздно, если нет срочных военных дел, советую всем вернуться домой и отдохнуть», — войдя в зал, я мягко улыбнулась собравшимся.

Сун Хуайэнь кивнул с улыбкой и, повинуясь, распустил всех.

Я неспешно подошла к карте, он молча последовал за мной, сохраняя дистанцию в несколько шагов, как всегда почтительный и сдержанный.

«-Как твои раны?» — я с улыбкой повернула голову.

Он опустил взгляд: «-Уже ничего серьёзного, всего лишь поверхностные раны. Благодарю госпожу за заботу».

Видя, как он всё больше смущается, я невольно рассмеялась: «-Хуайэнь, почему, разговаривая со мной, ты всегда будто перед лицом смертельного врага?»

Он застыл, словно поражённый моей шуткой, и кончики ушей вновь покраснели.

Видя его замешательство, я не посмела продолжать шутить, слегка кашлянула и серьёзно сказала: «-Как ты думаешь, при текущих обстоятельствах, решится ли князь Цзянин форсировать реку первым?»

Выражение лица Сун Хуайэня стало отрешённым, он на мгновение задумался, прежде чем ответить: «-Сегодня в Хуэйчжоу царит хаос, сигнальные огни горят повсюду. Князь Цзянин всегда был осторожен и подозрителен, увидев такое, он не посмеет легкомысленно переправляться. Однако я беспокоюсь, что чем дольше мы тянем время, тем больше будем вызывать его подозрений».

Я кивнула: «-Верно. Если бы армия действительно прибыла, она конечно не стала бы просто удерживать город без действий. Чем дольше мы бездействуем, тем больше раскрываем наши слабые места, и рано или поздно он разгадает нашу истинную ситуацию».

«-Если князь получит сообщение и путь будет гладкий, он должен прибыть в течении пяти дней», — Сун Хуайэнь глубоко нахмурился. «-Как протянуть эти пять дней — вот ключевой вопрос. Му Лянь уже по плану разместил знамёна князя Юйчжана на стенах города, в военном лагере увеличили количество очагов и дыма, патрулирование не прекращается ни днём ни ночью, создавая видимость прибытия армии... Однако даже так, по моему мнению, мы сможем продержаться максимум три дня».

Я молчала, в душе уже готовясь к худшему — неизбежному военному столкновению.

«-Значит, через три дня жестокой битвы не избежать?» — серьёзно посмотрела я на него.

Сун Хуайэнь решительно кивнул: «-Нам нужно продержаться как минимум ещё два дня, сдерживая князя Цзянина за стенами Хуэйчжоу, пока не придёт князь».

Я нахмурилась и медленно произнесла: «-Силы Хуэйчжоу далеко недостаточны. Гарнизон, привыкший к лёгкой жизни, ленив, нет профессиональной подготовки, к тому же сейчас он не стабилен... Если дело дойдёт до прямого столкновения, я сомневаюсь, что мы сможем продержаться два дня».

«-Не сможем — но должны!» — Сун Хуайэнь поднял взгляд, глаза леденящие. «-Я уже отдал приказ всей армии: если город падёт, я подожгу его, чтобы весь гарнизон, старики, женщины и дети похоронили себя вместе с мятежниками!»

Я вздрогнула, в ужасе глядя на него, несколько мгновений не в силах вымолвить ни слова.

Он твёрдо встретил мой взгляд и медленно произнёс: «-Так мы сожжём мосты, отрезав путь к отступлению, и останется одно - сражаться насмерть!»

Глава 22. Плечом к плечу

Ночной ветер в Хойчжоу был ласковее, чем в Ниншуо. В разгаре мая его прохлада пронизывала одежду насквозь, трепля пряди волос на висках.

Я стояла посреди внутреннего двора, глядя в ночное небо, и тихо вздохнула: — Как только начнется битва, неизвестно, что станет с этим городом.

Сун Хуайэнь ненадолго замолчал, затем сказал: — Начальник округа Пэнцзе поднял мятеж, огонь войны уже охватил юго-восточные области. Если водные пути окажутся перерезаны, в Ланъя тоже наступит смута. Великая княжна сейчас еще в пути. Узнав о мятеже в Пэнцзе, она вряд ли продолжит путь в Ланъя.

Я с грустью промолвила: — Моя матушка, должно быть, уже возвращается в столицу... Зная ее характер, возможно, так и лучше.

— Разве Великая княжна не знает об опасности в столице? — нахмурившись, с беспокойством спросил Сун Хуайэнь.

— Именно потому, что столица в опасности, она и вернется, — я горько улыбнулась. — Сколько бы обид ни было между ними за долгие годы брака, когда дело доходит до жизни и смерти, она всегда будет рядом с отцом. Если уж княжна Цзиньмин упрется, кто посмеет ее остановить? Мятеж в Пэнцзе поставил столицу на грань катастрофы, но, возможно, именно он заставил матушку проявить свои истинные чувства.

— Что вы имеете в виду, княгиня? — недоуменно спросил Сун Хуайэнь.

Мне не хотелось обсуждать семейные дела с посторонним, и я лишь слегка улыбнулась: — Я уверена, что она вернется в столицу — точно так же, как уверена, что останусь в Хойчжоу.

— Вы останетесь в Хойчжоу? — голос Суна внезапно сорвался, он забыл о почтительности и вскричал с гневом. — Ни в коем случае!

При лунном свете его брови грозно сдвинулись, во взгляде читались тревога и забота.

Я смотрела на него, и сердце мое сжалось. В его глазах не было ни почтительности, ни смирения — лишь неподдельная горячность. Это был уже не взгляд подданного на госпожу, а взгляд мужчины на женщину.

Он торопливо заговорил: — Битва за Хойчжоу неминуема. Я планировал завтра на рассвете отправить Пан Куэя сопровождать вас за пределы города, чтобы вы воссоединились с князем на севере... Ни при каких обстоятельствах мы не можем позволить вам подвергать себя опасности!

Я отвернулась, избегая его пламенеющего взгляда, и почувствовала, как на меня накатывает легкая паника.

Мы стояли в молчании, и лишь ночной ветер трепал наши одежды.

— Ваша задача — защищать город. Что касается моего решения остаться или уйти, я сама все взвесила, — собравшись с духом, спокойно сказала я.

Сун Хуайэнь был вне себя от гнева. Он уже хотел что-то сказать, но внезапно замолчал, сжав губы.

Я спокойно посмотрела на него: — Ты следовал за князем сквозь множество битв. Разве ты когда-нибудь отступал, сталкиваясь с опасностью?

— Генерал должен погибнуть на поле боя, но вы — женщина, как вы можете сравнивать? — возразил он, хмурясь.

— Тогда, — я мягко улыбнулась, — окажись князь здесь, разве он бросил бы вас и покинул город в поисках спасения?

— Это совсем другое дело! — вспыхнул Сун Хуайэнь.

Я с улыбкой посмотрела ему прямо в глаза:

— Чем же это отличается? Я — княгиня Юйчжан, и должна разделять судьбу воинов под его знаменами.

Сун Хуайэнь молча опустил взгляд, прекращая спор. По пути во внутренние покои он молча следовал за мной, провожая. У ворот он замер, провожая меня взглядом.

Я углубилась в извилистую аллею, но все еще ощущала его взгляд на себе... Не в силах сдержаться, я остановилась и обернулась. Его одинокий силуэт вырисовывался у входа, ветер развевал рукава его одежд, и в этой картине была — неизъяснимая тоска и одиночество.

Едва занялся рассвет, как вернулись разведчики, посланные к подножию перевала Лулин. Они доложили, что армия князя Цзяньнина спешно строит боевые корабли. Несколько раз противник присылал небольшие лодки подплывать к берегу на рассвете, чтобы разведать обстановку, но все они были замечены ночными дозорами и отогнаны градом стрел.

Му Лянь уже распорядился закрыть все городские ворота и приказал горожанам и войскам запасать провизию, готовясь к осаде. Основные силы были стянуты к перевалу Лулин, никому не разрешалось входить в город с юга. Перевал должен был быть закрыт в полдень, и уже сейчас у ворот царило невообразимое оживление: местные жители, старики и дети, спешили укрыться в городе до начала битвы.

Прошло два дня. Боевые корабли князя Цзяньнина уже выстроились вдоль берега. В ясную погоду на том берегу можно было разглядеть развевающиеся боевые стяги.

На третий день число лодок, переправлявшихся через реку для разведки, резко возросло. С них то и дело летели стрелы на городские стены, раздавались крики и оскорбления. Му Лянь и Сун Хуайэнь сменяли друг друга на стенах, приказывая держать оборону и не отвечать на провокации. Чем активнее князь Цзяньнин зондировал оборону, тем очевиднее были его неуверенность и страх, не позволявшие ему оценить наши силы.

На стенах царило напряженное затишье, а в городе люди пребывали в тревоге.

Горожане спешно запасались продовольствием, лавки закрывались одна за другой, а бедняки оставались без помощи. Хойчжоу много лет не видел войны, запасы в официальных амбарах давно не проверялись, и многое уже испортилось. Было непонятно, на сколько хватит армии провизии.

Передо мной сплелся целый клубок проблем. С детства я изучала военные трактаты и стратегии, но большую часть знаний почерпнула из интриг дворцов и залов власти. А самые обыденные вопросы — пропитание и одежда для народа — оставались для меня не постижимыми.

Чиновники Хойчжоу, привыкшие к праздной жизни, преуспели лишь в сочинении стихов и пустых разговорах. Когда же настал час испытаний, все их умение свелось к красивым словам.

В самый отчаянный момент госпожа Цао, супруга Му Ляня, представила мне нескольких мелких чиновников простого происхождения, включая своего двоюродного брата. Все семеро много лет служили в различных управах, отличались честностью, глубоким пониманием народных нужд и усердием. Они-то и помогли мне разрешить кризис. Несколько дней подряд они работали без сна и отдыха, пересчитывая запасы в казенных амбарах. Продовольствие для армии было должным образом распределено, а также открыты отдельные амбары для помощи голодающим. Волнения в городе поутихли, люди немного успокоились.

Я и раньше знала, что чиновнический аппарат пришел в упадок, а знатные потомки погрязли в безделии, но не представляла, насколько глубоким был кризис.

Я вздохнула, потирая лоб, и с горечью подумала о своем брате в столице. В глубине души шевельнулась тревога.

Наступил вечер. Судя по прогнозам Суна Хуайэня, терпение князя Цзяньнина вряд ли протянется дольше этой ночи.

Вместе с госпожой Цао мы поднялись на городскую стену. Было около полуночи. над Хойчжоу сияла луна в обрамлении редких звезд, и ночь была на удивление спокойной.

На стене все было как обычно, никакой суеты, но в тишине таилась готовность. Войска у всех четырех ворот дремали, не выпуская из рук оружия.

Сун Хуайэнь и Му Лянь, услышав о нашем приходе, поспешили к нам. Оба были в полных доспехах, с мечами у пояса, глаза покраснели от усталости.

Госпожа Цао говорила, что Му Лянь не возвращался домой уже три дня, все время проводя в лагере. Теперь муж и жена встретились на стене в ожидании битвы, которая могла начаться в любой миг. Они молча смотрели друг на друга, и в этом молчании было сказано все.

Тронутая, я с улыбкой отвернулась и сказала Сун Хуайэню:

— Генерал Сун, пройдемтесь со мной.

Отойдя на несколько шагов от супругов, я остановилась и обернулась к нему:

— Дадим им немного побыть вместе.

Сун Хуайэнь молча улыбнулся, глубоко взглянул на меня и опустил глаза.

Последние три дня я намеренно избегала его, обсуждая только неотложные дела, а по мелочам отправляла Юйсю. Та всегда с восторгом отзывалась о генерале Суне, но сейчас, когда он был рядом, лишь робко стояла позади меня, не смея на него взглянуть. Юная влюбленность — что может быть прекраснее?

Накануне битвы нежность переполняла мое сердце — и от встречи супругов Му, и от девичьих чувств Юйсю.

Сун Хуайэнь тоже мягко улыбался, глядя на дальнюю гладь реки. Он не заговаривал о войне, словно не желая нарушать мимолетный покой на стене.

Мы молчали довольно долго, и наконец Юйсю тихо проронила:

— На реке туман. Княгиня, не принести ли вам еще одежды?

Я покачала головой и увидела, что над водой и впрямь стелилась молочно-белая дымка, медленно плывущая по ветру.

— Через два часа туман сгустится, — тихо произнес Сун Хуайэнь, и в голосе его послышалась суровая нотка. — Это лучшее время для штурма. Если к четвертой страже атаки не последует, значит, мы продержались еще один день.

Мое сердце сжалось, но я бодро ответила:

— Полночь уже прошла, сейчас четвертые сутки. Передовые отряды князя должны быть уже гораздо ближе. Возможно, к этому времени завтра подмога уже поспеет.

— Умный много сомневается, храбрый мало задумывается, — с улыбкой заметил он. — Наша тактика закрытых ворот — всего лишь затягивание времени. К счастью, мы имеем дело с князем Цзяньнином — старым и подозрительным. Увидев такую ситуацию, он наверняка проявит осторожность, опасаясь ловушки.

Я рассмеялась и шутливо добавила:

— Верно. Будем надеяться, что он проявит еще больше осмотрительности и не станет действовать с юношеской безрассудностью.

Мы переглянулись и улыбнулись.

Вернувшись в покои, я не могла сомкнуть глаз. Под звуки ночи я считала минуты до конца второй стражи.

Не знаю, в который раз спросив Юйсю о времени, я, пробежавшись взглядом от часа Быка до часа Тигра, в изнеможении опустила голову на стол и незаметно уснула... Я резко проснулась от криков стражников, разбудила Юйсю и, спросив у дежурной служанки, узнала, что уже наступил час Зайца!

Мы и вправду продержались еще один день.

Глядя на светлеющий восточный горизонт и огни на стенах, я ощутила и облегчение, и крайнюю усталость.

Все эти дни мне не удавалось как следует поспать, и теперь, когда камень на душе хоть немного откатился, я уже не могла бороться с сонливостью.

Перед тем как закрыть глаза, я велела Юйсю разбудить меня в час Дракона, но не успела та ответить, как сознание помутнело.

Я погрузилась в глубокий безмятежный сон без сновидений.

В полудреме мне привиделось, будто Сяо Цзи верхом на своем своенравном Мохэ медленно-медленно приближается ко мне издалека... Мне так хотелось хлестнуть проклятого коня плеткой, чтобы он поскакал быстрее.

«-Прибыл, князь прибыл!» — донеслось до меня из сна.

Улыбнувшись, я перевернулась, но тут кто-то сильно толкнул меня, и я мгновенно проснулась. Это Юйсю отчаянно трясла меня, что-то крича. Я замерла на мгновение, прежде чем разобрала слова: она говорила, что князь прибыл.

Служанки вокруг сияли от радости, за дверью слышались шаги охраны, спешащей навстречу — значит, это и вправду был не сон.

Я спрыгнула с кровати, набросила верхнее платье, кое-как надела шелковые туфли и выбежала за дверь.

Рукава развевались, длинные волосы беспорядочно разлетались на ветру. Проклятый коридор, по которому я ходила каждый день, почему-то никогда не казался таким длинным и трудным! На глазах у всех я впервые забыла о приличиях и правилах, подобрав подол платья, помчалась большими шагами, словно желая обрести крылья и в мгновение ока оказаться перед ним.

Едва выбежав к воротам, я издалека увидела высоко поднятый черный знак с золотым драконом — боевое знамя князя Юйчжана. Оно развевалось под ослепительными лучами солнца.

Это было знамя князя Юйчжана, и где бы оно ни появлялось, это означало личное присутствие великого генерала Сяо Цзи.

Его величественная фигура возвышалась на вороном боевом коне, против полуденного солнца, словно божество.

Я подняла голову. Перед глазами сияло полуденное солнце, но еще ярче его сияли всадник и конь в центре этого сияния.

Доспехи из черной стали с чешуей дракона, вороной конь с гривой как у льва, черная накидка с вышитым золотом драконом, готовым взлететь на ветру. За ним выстроились грозные и дисциплинированные войска, словно бесконечная стена щитов, развернувшаяся перед глазами, или черная стальная волна, катящаяся из далека.

Все вокруг опустились на колени, воздавая почести хором. Лишь я одна, с распущенными волосами и в легком платье, стояла перед его конем.

Человек, которого я ждала все эти дни и ночи, теперь реально стоял передо мной, но я словно оцепенела, замерла, не в силах вымолвить слово.

Он подъехал ко мне и протянул руку.

Я легкой походкой пошла к нему навстречу, все еще будто во сне.

Он взял мою руку. Его ладонь была теплой и сильной. Легким движением он поднял меня в седло. Под ослепительным солнцем я разглядела его черты и улыбку. Это действительно был Сяо Цзи, тот, о ком я постоянно думала, кого не могла забыть ни на мгновение.

«-Я приехал». Его улыбка была теплой, взгляд пламенным, голос низким и спокойным. Эту улыбку видела только я, и эти три простых слова слышала лишь я. Весь путь, занявший пять дней, он проделал без отдыха, чтобы прибыть именно сейчас. Беспрерывная скачка под звездами и луной, тревога, сжигающая сердце, все воины мчались без остановок... Я не видела этого, но могла представить.

Взглядов было достаточно, не нужны были нежные слова. Он приехал, и этого было достаточно.

Авангард армии князя Юйчжана под ослепительным солнцем величественно вошел в город.

У всех на виду он мчался со мной на одном коне через ликующие толпы, приветствующие нас, прямо на башню, принимая приветствия подобно морскому приливу. Трехтысячное войско ликовало громовыми криками, боевой дух взлетел до небес. Горожане повсюду праздновали, крики распространялись подобно приливу, отдаваясь эхом по всему городу без конца. Такой восторг я видела впервые в жизни, словно люди на грани отчаяния наконец встретили божество, спасающее их из бездны страданий. И впервые я воочию увидела, насколько высок авторитет князя Юйчжана.

И в этот момент, в качестве княгини Юйчжана, я стояла плечом к плечу с ним, вместе принимая всеобщее поклонение.

Эти искренние приветствия невозможно заслужить, даже будучи членом императорской семьи.

Это и есть народная любовь.

Эта сцена глубоко потрясла меня, и я долго не могла вымолвить ни слова.

Лишь когда мы покинули стену и помчались обратно в резиденцию, я с ужасом осознала, что все это время была с распущенными волосами, без макияжа, в легком платье — и вот так Сяо Цзи вез меня в своих объятиях.

И все окружающие генералы, даже воины у подножия стены, видели нас такими... Щеки мгновенно вспыхнули, мне захотелось провалиться сквозь землю. Я поспешно опустила голову, не смея встретиться взглядами с окружающими.

«-Что ты делаешь?» — удивленно спросил Сяо Цзи, наклонившись ко мне.

Мои щеки горели еще сильнее, голос стал тише некуда: «-Ты позволил мне выйти в таком виде».

Генералы следовали за нами всего в нескольких шагах, но он громко рассмеялся: «-Ты смогла захватить целый город, а теперь стесняешься?»

Сзади донесся сдержанный смех... Мне было до смерти неловко, и я не посмела продолжать с ним флиртовать.

Вернувшись в резиденцию, я спрыгнула с коня и, не оглядываясь, направилась во внутренние покои. В душе я досадовала и дулась на него, не желая с ним разговаривать.

Когда я поспешно приняла ванну, переоделась и привела себя в порядок, Юйсю сказала, что князь ушел в лагерь и не приходил сюда.

Я замерла, затем горько улыбнулась. Конечно, военные дела были для него главным. Возможно, он мчался день и ночь не ради меня.

Уныло опершись о туалетный столик, я не знала, сердиться мне или вздыхать. Пережив дни тревог и волнений, я была морально и физически истощена. Наконец-то дождалась его, должна была бы радоваться всем сердцем, но почему-то чувствовала тоску... Когда его не было, я справлялась одна, ошибочно полагая себя неуязвимой. А теперь, когда он пришел, я вновь стала прежней, желая только быть под его защитой, как в ту ночь в Ниншуо.

Внезапно почувствовав апатию, я сняла шпильки и распустила прическу, ощущая, как накатывает усталость.

Последние два дня и впрямь вымотали меня. Я прилегла на парчовое ложе, собираясь лишь немного вздремнуть, но незаметно снова погрузилась в сон.

Сквозь дремоту я почувствовала, как кто-то поправляет одеяло, и знакомый мужской запах мягко окутал меня.

Мне не хотелось открывать глаза, и я молча отвернулась к стене.

«-Не хочешь меня видеть?» — его пальцы коснулись моих висков, голос прозвучал тепло и глухо. — «А кто же тогда несся как угорелый к моему коню?»

При этих словах сердце мое растаяло. Я открыла глаза и молча посмотрела на него.

Глаза его были исчерчены красными прожилками, на подбородке проступила темная щетина, все лицо дышало усталостью.

Я больше не могла сердиться. Обвив руками его шею, я тихо прошептала: «-Сколько же дней ты не смыкал глаз?»

Он лишь улыбнулся в ответ и, не говоря ни слова, крепко обнял меня.

«-Княгиня, на этот раз ты поступила очень мудро, — с серьезным видом промолвил он. — Я преклоняюсь перед твоей решимостью».

Я онемела от изумления, не успев вымолвить ни слова, как тон его внезапно переменился, став суровым: «-Но, Ау, даже будь у тебя способности объять необъятное, я ни за что не променял бы твое благополучие на какой-то там город!»

«-Что я только не повидал на своем веку! Даже окажись Хойчжоу в руках князя Цзяньнина, это бы меня ничуть не устрашило, — голос его зазвучал жестко. — У тебя был шанс уйти невредимой, но ты самовольно спровоцировала захват города... Знай: у оружия нет глаз! Малейшая ошибка в тот день — и я бы ни за что не успел примчаться вовремя, чтобы спасти тебя!»

Теперь, оглядываясь назад, я понимала, что та ночь и впрямь была невероятно рискованной. Страх закрался в душу, но я все же стояла на своем: «-Но в конце концов мы одержали победу».

«-И что с того? — внезапно вспыхнул Сяо Цзи. — Я, Сяо, прошел через сотни битв! Разве мало побед на моем счету? Что значит один лишь Хойчжоу? Но если бы я потерял тебя, где бы я нашел другую Ван Сюань? Пусть лучше погибнут десять, сто Хойчжоу, лишь бы...»

Он смотрел на меня с гневом, замирая на полуслове.

«-Лишь бы что?» — я прекрасно знала, что он хочет сказать, но все же тихо спросила, не в силах сдержать улыбку, тронувшую уголки губ.

Сяо Цзи смотрел на меня несколько мгновений, затем сокрушенно вздохнул, крепко прижал к себе, мягко касаясь щетиной моей шеи: «-Лишь бы... не потерять тебя».

Слова нежности, сходящие с его уст, давались с таким трудом, звучали так весомо.

Я рассмеялась, припав к его плечу, но на глаза уже навернулись слезы.

«-Всю дорогу я только и думал, как бы отлупить тебя хорошенько плетью! Чтобы неповадно было так своевольничать! — он горько усмехнулся. — Но чем ближе был к Хойчжоу, тем сильнее меня охватывал страх... Стоило мне подумать, что с тобой могло что-то случиться, как я готов был сравнять этот город с землей и похоронить в нем всю армию князя Цзяньнина!»

Я уцепилась за его одежду, смеясь сквозь слезы, и незаметно вытирала их о его грудь, но они все текли и текли.

Он взглянул на свою промокшую от слез грудь и покачал головой, не зная, плакать или смеяться: «-Вот же ты какая...»

В покоях сгущались сумерки, за окном уже спускался вечер. Не верилось, что я проспала до самого заката.

Видя его усталое, запыленное лицо, зная, что, едва прибыв в город, он тут же бросился заниматься дислокацией войск и укреплением обороны, я понимала: он, наверное, уже полдня без отдыха.

Я нежно обняла его: «-Глаза совсем красные, немного поспи».

Сяо Цзи улыбнулся: «-И вправду устал».

Я поспешила подняться с постели, велела служанкам принести горячей воды и чая. Пока я готовила полотенце, чтобы он умылся, я с улыбкой сказала: «-Сейчас супруга лично позаботится о том, чтобы уложить князя спать».

«-Княгиня весьма добродетельна», — лениво улыбнулся Сяо Цзи и собрался прилечь прямо в одежде.

Я тут же остановила его: «-Как можно спать в одежде!»

«-Если воины на стене не снимают доспехов, разве можно в покоях разоблачаться?» — он все еще находил в себе силы шутить, притянул меня к кровати и мягко промолвил: «-Полежи со мной немного, разбуди через полчаса».

Мне ничего не оставалось, как согласиться. Я нежно укрыла его одеялом.

Я уже собиралась заговорить с ним, но услышала его ровное глубокое дыхание: он крепко заснул. На тонких губах застыла улыбка, морщинка между бровей слегка разгладилась. Его рука все так же крепко обнимала меня за талию, не отпуская даже во сне. Я боялась пошевелиться, чтобы не разбудить его. Лежа в его объятиях, я молча рассматривала его черты, чувствуя, что всей жизни не хватит, чтобы насмотреться.

Когда я внезапно проснулась и повернулась, чтобы разбудить его, место рядом на подушке было пусто.

За занавеской уже стояла глубокая ночь. Я проспала до самого вечера и даже не заметила, когда Сяо Цзи поднялся и ушел.

Почти весь день прошел во сне, и наконец я почувствовала себя свежей и отдохнувшей. Поужинав, я слегка привела себя в порядок, взяла плащ и направилась к городской стене. Юйсю всю дорогу весело подшучивала надо мной, становясь все смелее.

Поднявшись на башню, я издалека увидела его в доспехах, с мечом у пояса, в глубокой ночи обходящим посты в сопровождении генералов.

Я медленно приблизилась, боясь прервать их совещание, и поспешила сделать знак охране не докладывать о моем приходе, застыв в тишине поодаль.

Сяо Цзи, стройный и статный, даже среди рослых генералов выделялся особой величавостью.

В этот момент на стенах царила оживлённая суета при ярком свете факелов. На берегу реки неустанно трудились рабочие, ремонтирующие военные корабли, солдаты спешно сновали туда-сюда, укрепляя оборонительные сооружения ночью. Патрульные сновали взад-вперёд, лучники время от времени выпускали горящие стрелы в небо над рекой, используя свет пламени для наблюдения за передвижениями врага. Вся эта картина была даже более хаотичной, чем обычно, словно преднамеренно создавая видимость активности.

Я нахмурила брови в раздумьях, не в силах сразу понять логику происходящего. Пока я размышляла, грубый голос прокричал в нашу сторону: «-Кто здесь?»

Я вздрогнула — это был один из бравых генералов из окружения Сяо Цзи, заметивший меня.

Когда я медленно вышла вперёд, все генералы были ошеломлены и поспешили поклониться.

Сяо Цзи мягко улыбнулся: «-Как ты оказалась здесь?»

Я протянула ему плащ, который держала, улыбаясь без слов.

Он взял плащ и нежно посмотрел на меня, но лишь спокойно сказал: «-На стене ночью холодно, возвращайся назад».

Внезапно тот грубоватый генерал громко рассмеялся и, обращаясь ко мне, сказал, сложив руки: «-Не думал, что хрупкая женщина, как Ваше Высочество, могла так искусно захватить город! Истинная героиня среди женщин, я, старый Ху, искренне восхищаюсь!»

Я опешила, его прямолинейные слова показались мне забавными, я склонилась в легком поклоне с улыбкой: «-Генерал Ху слишком любезен».

Сун Хуайэнь и Му Лянь переглянулись с улыбками.

Сяо Цзи, скрестив руки за спиной, с лёгкой улыбкой произнёс: «-Это генерал Чжэнлу Ху Гуанле».

Кто-то добавил: «-Этот парень всегда говорит без обиняков, его прозвали Генералом-грубияном».

Все разразились смехом, Ху Гуанле смущённо почесал голову, но не рассердился. Было видно, что в неформальной обстановке эти генералы привыкли шутить со Сяо Цзи, создавая тёплую и радостную атмосферу, действительно подобную отношениям между братьями по оружию. Видя, как все свободно общаются и смеются, Му Лянь тоже постепенно избавился от прежней скованности.

Сяо Цзи высоко оценил заслуги Му Ляня, похвалив его за тщательность в делах, и отметил, что в захвате Хойчжоу именно Му Лянь внёс наибольший вклад.

Му Лянь поспешил скромно отказаться от похвалы, неизбежно восхваляя меня, Суна Хуайэня, Пан Куэя и других.

Ху Гуанле хихикнул и подмигнул остальным: «-Наш князь и княгиня и впрямь идеальная пара!»

Мне стало стыдно и неловко, все опустили головы, пытаясь сдержать смех.

Сяо Цзи тоже улыбнулся, но сразу же серьёзно обратился к генералам: «-Время уже позднее, господа временно возвращайтесь в лагерь на отдых. Несение ночной службы должно осуществляться посменно, необходимо сохранять силы и бдительность, ни малейшей расслабленности!»

«-Так точно!» — хором ответили генералы и немедленно удалились.

Ночной ветер на стене свистел, Сяо Цзи взял меня за руку, и мы пошли вдоль башни.

Я тихо шла рядом с ним, желая, чтобы не было войн и убийств, чтобы так и идти вместе до скончания веков.

«-Битва за Хойчжоу произойдёт сегодня ночью?» — остановившись, вздохнула я.

Сяо Цзи взглянул на меня, не скрывая восхищения: «-Жаль, что ты родилась женщиной, такой полководческий талант пропадает зря».

«-Если бы я не была женщиной, разве могла бы встретить тебя», — оглянувшись, улыбнулась я. — «Такая демонстрация силы, конечно, неспроста. Князь Цзяньнин несколько дней осторожно зондировал обстановку, боюсь, его терпение уже на исходе».

Сяо Цзи улыбнулся и кивнул, подняв руку и указав на южный берег реки: «-Князь Цзяньнин в годах и подозрителен, он также знает, что моя тактика ведения войны сильна в атаке, и я обычно предпочитаю нападение обороне. Теперь, после нескольких дней разведки, он не видит моих вылазок и обязательно заподозрит, что меня нет в городе. Он и не догадывается, что это случайно совпало с вашей тактикой затягивания времени: сначала была реальность, сегодня — обман, как раз наоборот. Сейчас я намеренно мистифицирую, продолжаю показную демонстрацию силы, чтобы усилить его подозрения, заставить думать, что я до сих пор не прибыл в город, Хойчжоу пуст, и можно смело атаковать. Если я не ошибаюсь, сегодня в час Инь, когда на реке сгустится туман, князь Цзяньнин начнёт переправу. Сначала мы позволим его авангарду высадиться на берег, а когда основные силы переправятся наполовину, перережем их посередине...»

У меня заблестели глаза, и я продолжила: «-Тогда затянем сеть и поймаем рыбу, будем ловить черепаху в кувшине — действительно крайне приятно!»

Сяо Цзи громко рассмеялся: «-Даже если он храбрый старый генерал, сегодня он сломает копьё у стен Хойчжоу!»

Глава 23. Побоище

На заре поднялся ураганный ветер, и ослепительные молнии рассекли черные тучи на небе.

Хлынул ливень, грохотал гром.

Неожиданно начавшийся проливной дождь окутал весь город Хойчжоу непроглядным мраком, в котором невозможно было отличить день от ночи.

Уже никто не обращал внимания на безумно завывающий ветер, никто не слышал раскатов грома.

Вой ветра, шум дождя и грохот грома — все было заглушено доносящимися из-под стен города оглушительными звуками побоища.

Тридцать тысяч передовых воинов князя Цзянина до наступления рассвета, воспользовавшись темнотой, форсировали реку, высадились на берег и начали яростно штурмовать перевал Лулин.

Несколько десятков многоэтажных боевых кораблей высотой в несколько чжанов, каждый из которых сопровождался несколькими небольшими судами, были скреплены железными цепями, образуя подобие медной стены и железного барьера.

Развевались красочные знамена, гремели боевые барабаны, и, подгоняемые ветром, рассекая бурные волны, они с грозным видом приближались по реке.

Барабанная дробь и звуки горнов, не смолкая ни на мгновение, нарастали, оглушительные крики атакующих и лязг оружия сливались воедино. За стенами Лулина громоздились осадные башни, камни летели, словно саранча, и нескончаемым потоком, подобно приливной волне, шли на штурм отборные войска.

Хлестал проливной дождь, и чем стремительнее становились его потоки, тем явственнее ощущался в ветре и дожде слабый запах крови, безжалостно омывавший стены Хойчжоу.

Я поднялась на самую высокую башню крепостной стены вместе с Сяо Цзы, и нам открылась ужасная картина боевых действий на берегу реки и у перевала Лулин.

Один из офицеров, военные одежды которого были залиты кровью, под проливным дождем прискакал на лошади с донесением: «-Ваше высочество, враг яростно атакует, наши войска уже отступили к перевалу Лулин!»

Сяо Цзы развернулся и, усевшись в кресло, украшенное изображением цилиня, ледяным тоном осведомился: «-Что происходит на реке?»

«-Передовые части все высадились на берег, основные силы уже начали переправу».

«-Ждать», — невозмутимо, словно спокойная вода, скомандовал Сяо Цзы.

Спустя мгновение прискакал другой гонец.

«-Ваше высочество, вражеские войска уже переправились больше чем наполовину».

«-Еще ждать», — не изменяясь в лице, приказал Сяо Цзы, в глазах же его мелькнула улыбка, а от всей его фигуры стало исходить сдерживаемое губительное смертоносное веяние.

Я сидела с серьезным видом рядом с ним; сейчас стояло начало лета, а казалось, будто мы оказались в разгаре зимы, весь мир был полон губительного веяния, от которого кровь стыла в жилах. Я взяла со стола кувшин с вином и наполнила крепким напитком украшенную тигровым узором нефритовую чашу, стоявшую передо мной. Не успела я наполнить ее до краев, как внутрь влетел еще один гонец.

«-Ваше высочество, враг стремительно атакует, все его войска уже высадились на берег, чжэнлу цзянцзюнь уже повел своих воинов в глубь перевала Лулин!»

Сяо Цзы слегка поднял глаза, и в этот момент ослепительная молния, рассекая небесный свод, озарила холод в его взгляде, что был подобен снегу: «-Приказ левому и правому крыльям — отрезать высадившиеся на берег основные силы, захватить корабли и перейти в контратаку!»

Гонец, получив приказ, вскочил на коня и помчался прочь.

Сяо Цзы, опираясь на меч, поднялся: «-Приказ войскам тылового прикрытия — отбить перевал Лулин, уничтожить прорвавшиеся в город войска!»

«-Принято!» — ответил один из военачальников и, получив приказ, удалился.

Командиры левого и правого крыльев, положив руки на эфесы мечей, застыли по стойке «смирно», броня и оружие отливали холодным стальным блеском; все уже не могли дождаться решающего момента.

Сяо Цзы поднес ко рту чашу, осушил ее залпом и, швырнув на пол, скомандовал: «-Оседлать коней, в бой!»

Я молча стояла на крепостной стене и провожала взглядом удаляющуюся фигуру Сяо Цзы, чей плащ развевался на ветру.

Та битва продолжалась, пока не перестал лить дождь и не утих ветер, пока не рассеялись тучи и облака и не показалось багровое солнце… вплоть до кровавых отсветов заката.

Войска левого и правого крыльев, воспользовавшись моментом, с неудержимой силой обрушились с горных склонов по обеим сторонам от города на только что высадившиеся на берег войска князя Цзянина. Они неудержимо рвались вперед, сокрушая все на своем пути, и, воспользовавшись тем, что противник еще не успел как следует закрепиться на берегу, учинили такое побоище, что повсюду валялись груды тел и стоял оглушительный вопль. Затем три тысячи лучников, находившихся в засаде по бокам, принялись расстреливать солдат, управлявших рулями и веслами на многоэтажных кораблях, из-за чего те вышли из-под контроля и не смогли развернуться и уйти обратно. Переправлявшиеся через реку войска впали в панику на отмели, не в состоянии ни двинуться вперед, ни отступить. Большие и малые боевые корабли были скреплены железными цепями, и, беспорядочно пытаясь вырваться из окружения, они стали сталкиваться друг с другом; солдаты падали в воду, а те, кому удавалось выбраться на берег, были растоптаны железной конницей и перебиты стрелами арбалетов… на какое-то время все вокруг огласились военными кличами, повсюду лились реки крови, у берега вода в реке стала багровой.

Передовые части, первыми ворвавшиеся в перевал Лулин, были отрезаны у внутренней городской стены. Не сумев взять ее штурмом и оказавшись отрезанными от тылового прикрытия, они сразу же оказались в изоляции.

Войска Ху Гуанлея, отступившие в глубь перевала, соединились с тыловыми частями, которые лично вел в бой Сяо Цзы, развернулись и ринулись на штурм внешних укреплений. Ху Гуанлей, возглавлявший атаку, повел тыловые части на прорыв из города; его длинный меч со свистом рассекал воздух, один за другим он сражал полководцев в передовых рядах вражеского войска, и там, где он проходил, никто не мог устоять перед ним.

Князь Цзянин в течение многих лет командовал войсками, и его офицеры и солдаты были доблестными бойцами. Даже попав в засаду и понеся потери, они продолжали отчаянно сопротивляться, не желая сдаваться.

Вдруг с главного вражеского корабля донеслись оглушительные звуки боевых барабанов — оказалось, что князь Цзянин лично взошел на носовую часть судна и начал бить в барабаны. Один из военачальников в золотых доспехах в передних рядах войска, размахивая огромным топором, проявил невероятную отвагу и, проложив себе дорогу через горы трупов, повел оказавшихся в окружении воинов на прорыв в направлении боевых кораблей у берега.

В тот же миг боевой дух вражеских солдат невероятно возрос; собрав последние силы, они сражались с отчаянием обреченных, и возникла реальная угроза, что они смогут переломить ход событий.

Внезапно я увидела, как на поле боя вынесся всадник на белом коне с красной гривой, в серебряных доспехах, белее снега. Им оказался Сун Хуайэнь, который, размахивая своим копьем Бичэнь, сметал всё на своем пути и ринулся навстречу военачальнику в золотых доспехах, вступив с ним в бой. Бой барабанов на носу корабля гремел, будто сотрясая небесный свод, князь Цзянин все сильнее подгонял свои войска.

Стоя на крепостной стене, я замерла от ужаса, перед моими глазами была кровавая баня, оглушительные военные клики — казалось, будто я оказалась в аду, на поле боя асуров.

Внезапно прозвучал низкий горн, ворота города распахнулись, знамена затрепетали на ветру, и в центре было высоко поднято знамя главнокомандующего.

Сяо Цзы на лошади находился у подножия городской стены и, находясь на расстоянии, противостоял князю Цзянину на носу корабля; в его руке сверкал длинный меч, который был направлен в сторону южного берега.

В направлении, куда был устремлен острый меч, слышалось яростное ржание лошадей, слева и справа раздавались крики: «-Князь Юйчжан карает мятежные войска, тем, кто покорится, — жизнь, тем, кто воспротивится, — смерть!»

В наших войсках раздались ликующие возгласы, копья и алебарды были высоко подняты, все кричали и восклицали.

Знамя князя Юйчжана развевалось, Сяо Цзы выехал вперед на коне, за ним следовала его личная железная конница, все тело которой было защищено тяжелыми щитами и кольчугами, они двинулись вслед за ним к передовой. Стук копыт был ритмичным, каждый шаг словно сотрясал землю, словно двигалась железная стена, холодный блеск копий и алебард затмевал тусклый дневной свет в ветре и дожде.

Боевой дух вражеских войск на передовой сразу же ослаб, звуки боевых барабанов князя Цзянина также на мгновение затихли, но затем вновь зазвучали. Лучники на многоэтажных боевых кораблях дружно нацелились в сторону, где находилось знамя главнокомандующего, стрелы падали градом, стремительно ударяя о стену из тяжелых железных щитов.

Я смотрела сверху с крепостной стены, и мне было все видно как на ладони; мое сердце трепетало от страха, дойдя до оцепенения, мне лишь казалось, будто я нахожусь среди бушующих волн, которые то поднимали меня к небесному своду, то швыряли в бездну, в зависимости от ситуации на поле боя под стенами города.

Вдруг я услышала, как с боевого корабля князя Цзянина несколько отрядов солдат громко выкрикивали оскорбления, их брань не прекращалась, они прямо обвиняли Сяо Цзы в мятеже против вышестоящих, и в звуках боевых барабанов это слышалось особенно пронзительно и раздражающе. Вражеские войска на передовой, хотя и отступали, все еще яростно и отчаянно сопротивлялись. В самый разгар ожесточенной битвы Сяо Цзы со своей личной железной конницей, усиленно прикрываясь от града стрел, уже приблизился к передовой.

После очередного града стрел наступила небольшая передышка, и в следующий миг, когда они должны были вновь полететь, внезапно я увидела, как Сяо Цзы натянул тетиву и выпустил стрелу, три стрелы одна за другой пронзили воздух.

Стрелы попали в цель, раздался глухой стук; оказалось, что они были выпущены не в главнокомандующего на передовой, а попали в три каната, на которых держался передний парус главного корабля!

Послышались крики людей на носу корабля, раздался оглушительный грохот — парус весом в несколько сот цзиней рухнул, сломав поперечную мачту, и упал прямо на нос корабля, расколов его украшенную резными драконами и расписанную золотом часть на куски; воины, которые не успели увернуться, либо оказались придавлены мачтой и парусом, либо упали в реку. А парус упал как раз на то место, где находился князь Цзянин, бивший в боевые барабаны.

Увидев, что боевой корабль получил такие серьезные повреждения, а главнокомандующий оказался придавлен обломками мачт, и неизвестно, жив ли он, офицеры и солдаты вражеского войска пришли в смятение и растерянность, на передовой началась паника. Военачальник в золотых доспехах как раз не мог одолеть Сун Хуайэня, и, увидев эту картину, на мгновение отвлекся, чем Сун Хуайэнь немедленно воспользовался, развернув копье и нанеся удар, сбросил того с лошади.

Князь Цзянин уже потерял свое преимущество, более десяти неповрежденных боевых кораблей на реке, бросив раненых и остатки войска, развернулись и в панике отступили к южному берегу.

После этого боевой дух вражеского войска был полностью сломлен, и они уже больше не имели желания продолжать бой.

Кто-то бросил оружие и крикнул: «-Я хочу сдаться князю Юйчжану!» На передовой сразу же более десяти человек откликнулись на этот призыв и, прорываясь вперед, бросились бежать. Военачальники еще не успели остановить их, как еще около ста человек, сбросив доспехи, бросились в бегство, и в мгновение ока войско обратилось в беспорядочное бегство.

После этого сражения передовые части князя Цзянина были почти полностью уничтожены, больше половины воинов сдались Сяо Цзы, те же, кто оказал сопротивление, были уничтожены. Трудно построенные многоэтажные корабли, кроме главного, который был разрушен, все остальные были захвачены нашими войсками; мы без единого гвоздя заполучили корабли для переправы через реку, и в будущем напоить коней в реке будет проще простого.

Однако в конце, обыскав все поле боя, мы так и не нашли тело князя Цзянина.

Боюсь, что этот старый хитрый лис, видя, что ситуация становится критической, заранее подставил вместо себя двойника, а сам отступил на вспомогательный корабль и, увидев сокрушительное поражение передовых частей, немедленно бросил остатки войска на произвол судьбы и с другими воинами бежал на юг.

Этой ночью Сяо Цзы наградил воинов трех армий, в управлении начальника области устроил пир для военачальников, где все напились.

Затем подошла стотысячная армия, которая прибыла еще до полуночи. Сяо Цзы приказал трем армиям временно отдохнуть, пополнить запасы провизии и на следующий день переправиться через реку и двинуться в поход на юг.

После награждения я сослалась на то, что не могу больше пить, и, извинившись, ушла с пира, оставив Сяо Цзы с его боевыми товарищами.

Сяо Цзы не стал меня удерживать, лишь тихо спросил, не нравится ли мне, что военачальники такие грубые.

Я покачала головой и улыбнулась — железо и кровь, вино и клинки — все это в конечном счете мир мужчин.

Я сказала: «-Я не собираюсь подражать Мулан, не собираюсь подражать…» Не договорив, я замерла, и последние два слова застряли у меня на губах.

Ху Гуанлей подошел и, взяв Сяо Цзы, стал предлагать тосты, его пьяный вид был забавен. Воспользовавшись тем, что Сяо Цзы был не в силах ему отказать, я поспешно поклонилась и, извинившись, ушла.

Я быстро вышла из управы, мои мысли были в смятении, я все еще была под впечатлением от только что произошедшего… те два слова, которые я чуть не произнесла, поразили меня самой, я не знала, когда у меня появилась эта необъяснимая мысль. Люй Чжи — я чуть не выпалила: «-Я не собираюсь подражать Мулан, не собираюсь подражать Люй Чжи!»

Всю дорогу мои мысли были в беспорядке, когда карета уже незаметно остановилась у ворот резиденции.

Завтра утром армия двинется в поход на юг, на этот раз, покинув эти места, я не знала, что ждет впереди, и не знала, когда смогу вернуться.

Неспешно блуждая по глубоким галереям, среди густой тени цветов и деревьев, я оказалась в месте, где три года жила в одиночестве, и почувствовала, будто прошла целая жизнь. Та юная Госпожа, что любила распускать волосы и ходить босиком, пьяной лежать в цветочной тени, в свободное время шептаться с цветами, а в печали размышлять под дождем, теперь бесследно исчезла.

Вернувшись в кабинет, я смутно вспомнила, как Цзиньр играла со мной в шахматы... Расспросив всех служанок и управляющих в резиденции и управе, я лишь узнала, что после моего похищения девушка Цзиньр тоже бесследно пропала, и, вероятно, тоже пала жертвой.

Цзиньр, та искусно улыбающаяся девушка, неужели действительно так и угасла, словно благоухание?

Стоя перед туалетным столиком, где Цзиньр когда-то искусно причесывала меня, я впала в мрачное оцепенение. Протянув руку, я прикоснулась к холодной поверхности зеркала, коснулась отраженной в нем женщины — таких знакомых и в то же время таких чужих черт, в блеске глаз была лишь бесконечная глубокая холодность.

По пути в Хойчжоу Сяо Цзы получил секретное донесение из столицы, подтверждающее, что моя мать вернулась в город. Он дал мне свой короткий меч, который много лет носил с собой, и отобрал несколько самых лучших и преданных женщин-шпионов, чтобы те следовали за мной в качестве служанок. Отправляясь на поле битвы, где мы будем видеть, как кровь омывает клинки, ночью при свете тысяч огней, жизнь и смерть, победа и поражение — мы будем нести все это вместе, плечом к плечу, никто не уйдет один.

Вернувшись в управу, я увидела, что военачальники уже разошлись, но Пан Куй поспешно вышел мне навстречу: «-Княгиня, вы вышли ночью, князь очень беспокоится».

Я слабо улыбнулась: «-Князь уже отдыхает?»

Пан Куй ответил: «-После пира князь был слегка пьян и уже вернулся в свои покои».

«-Вы тоже много дней трудились, сегодня вечером хорошенько отдохните». Я кивнула с улыбкой и уже хотела войти внутрь, как вдруг Пан Куй сделал шаг вперед и понизив голос сказал: «-У меня есть дело для доклада».

Я вздрогнула, обернулась к нему, и Пан Куй тихо произнес: «-Во время ночного обхода у городской стены я поймал охранника, у которого было спрятано секретное письмо. Он тайно передавал информацию о ситуации в Хойчжоу, вероятно, шпион князя Цзянина. Я уже задержал его».

Взаимная отправка шпионов перед двумя армиями — обычное дело, ничего странного. Я нахмурилась, глядя на Пан Куя, и спокойно сказала: «-Раз это охранник, следует передать его генералу Суну для решения. Почему ты задержал его самостоятельно?»

Пан Куй понизил голос до крайности и нерешительно сказал: «-Я обнаружил, что на секретном письме была печать левого советника».

«-Что?!» — я была потрясена, поспешно огляделась вокруг и, увидев, что слуги далеко, пришла в себя и срочно спросила: «-Где этот человек? Он уже в чем-то признался? Кто еще знает об этом?»

Пан Куй опустил голову: «-Дело серьезное, я не посмел разглашать, уже заточил его одного, другие пока не знают. Он пытался покончить с собой, но не смог, до сих пор не признался».

Я немного успокоилась: «-А секретное письмо?»

Пан Куй достал из рукава бамбуковую трубку и двумя руками подал мне. Восковая печать на ней была уже сломана, внутри трубки был спрятан очень тонкий сверток бумаги, исписанный мелкими иероглифами, подробно описывающий все от предательства У Цяня и его казни до ситуации в Хойчжоу. В конце письма ярко выделялась красная лакированная печать — моя рука дрогнула, словно обожженная искрой, это без сомнения была печать отца!

Тонкий листок письма я сжимала все крепче и крепче, на ладони выступил пот.

Я немедленно взяла нескольких личных слуг и отправилась в кабинет, приказав Пан Кую привести того человека ко мне.

Была уже глубокая ночь, тихая и спокойная, охрана у кабинета уже была отозвана, горела лишь слабая свеча. Того человека привел лично Пан Куй, он был крепко связан, с тряпкой во рту, и только с тревогой и сомнением смотрел на меня, не способный говорить.

Пристально посмотрев, я увидела, что на нем была форма ближней охраны Сяо Цзы.

Пан Куй бесшумно вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Я смотрела на того человека и медленно сказала: «-Я госпожа Шанъян, дочь левого советника».

Взгляд того человека менялся.

«-Если ты человек левого советника, можешь открыться мне, не нужно беспокоиться». Я показала ему то секретное письмо. «-Я не передам это письмо князю и не раскрою твою личность».

Тот человек опустил голову, немного подумал, глубоко вздохнул и наконец кивнул.

Я поднесла письмо к пламени свечи и смотрела, как оно превращается в пепел, спокойно спросив: «-Ты все это время скрывался в ближней охране князя Юйчжана, собирая военные сведения для моего отца?»

Тот человек кивнул.

«-У тебя есть сообщники?» — спросила я, пристально глядя на него.

Тот человек решительно покачал головой, в его взгляде промелькнула настороженность.

Я молча смотрела на него какое-то время, это лицо было еще таким молодым...

«-Ты служил моему отцу верой и правдой, Ван Сюань благодарит тебя здесь». Я опустила голову, слегка поклонилась ему, повернулась и вышла за дверь.

Пан Куй вышел мне навстречу, молча, лишь опустив голову, ожидая моих указаний.

Я произнесла два слова: «-Казнить».

Никогда еще ночной ветер Хойчжоу не казался мне таким холодным. Я шла в растерянности, сердце словно сжимала невидимая рука, все сильнее и сильнее, так что я не могла дышать, ноги несли все быстрее.

В этом мире никто не знал моего отца, левого советника, лучше меня. Всю жизнь он плавал в море чиновничества, десятилетия единолично держал власть, тяжесть его замыслов, глубина его скрытности были просто невообразимы для меня. Он и Сяо Цзы были всего лишь двумя союзниками, равными по силе.

Под именем тестя и зятя скрывался реальный союз... и этот так называемый союзник был лишь временным единством в противостоянии общему врагу.

Я знала, что отец никогда по-настоящему не доверял Сяо Цзы, так же как и Сяо Цзы никогда не доверял отцу, даже всегда обращался к нему как к левому советнику, крайне редко можно было услышать от него слово «тесть».

О чем думал отец в тот момент, когда я надела свадебное платье и переступила порог дома? Неужели с того времени он перестал считать меня самой близкой и доверенной дочерью, а лишь женой противника... С того дня, как он выдал меня замуж за Сяо Цзы, он начал опасаться этого обладающего огромной военной силой зятя, не только внедряя соглядатаев в его окружение, но и постепенно отдаляясь от меня.

Хотя это восстание было поднято для поддержки наследника престола и защиты рода Ван, оно также позволило Сяо Цзы проникнуть своими военными силами в правительство. Если мы добьемся успеха, боюсь, князь Юйчжан заменит прежнего правого советника и будет делить власть с отцом в имперском дворе.

Отец, естественно, хорошо понимал это, но у него уже не было выбора, он знал, что впускает волка в дом, но мог лишь с помощью Сяо Цзы сначала возвести наследника на трон. Как только Сяо Цзы отразит армии, верные императору, и успешно возведет наследника на престол, отец определенно не будет сидеть сложа руки и наблюдать, как возвышается Сяо Цзы, и уступит власть другим.

Эти расчеты, разве Сяо Цзы не понимал их в душе?

Если отец мог внедрить соглядатаев в его личную охрану, то он также был в курсе всего, что происходило в столице. У отца были тайные агенты, у Сяо Цзы тоже были шпионы, боюсь, их борьба умов и сил длилась уже не один день.

Раньше я не раз задумывалась: если однажды они в конце концов станут врагами, куда же мне тогда идти?

С одной стороны — родная кровь, с другой — любимый человек, никто не может взвесить, что важнее, отпустить любую сторону — это мучительная боль!

До сегодняшнего вечера, пока я своими глазами не увидела секретное письмо, не увидела того человека... все наконец ясно разложилось передо мной, заставляя сделать выбор.

Отпустить или убить? Сделать вид, что ничего не знала, или полностью стереть это дело, никому не позволяя узнать?

В тот момент кровь, что текла в моих жилах восемнадцать лет, подтолкнула меня к инстинктивному выбору.

Я не знала, какая сторона права, какая ошибочна, знала лишь, что одна сторона — это мое прошлое, а другая — мое будущее.

В моей крови текла холодность и ясность, накопленные поколениями этой семьи могущественных сановников.

Отец дал мне все самое прекрасное в мире, пока сам не толкнул меня к Сяо Цзы... и все то прекрасное упало в пыль, обратилось в пепел. В то время я сама добровольно, без колебаний, пошла по пути, указанному отцом... без жалоб, без сожалений, лишь в глубине души поселилась безысходность покинутой, никогда не заживающая.

Пережив несколько бурь и опасный путь жизни и смерти, я наконец поняла, как трудна жизнь. Рядом с кем мне стоять, чтобы было ясное небо, укрывающее от ветра и дождя? Когда прежнее убежище исчезло, где же мне тогда найти приют?

Отец, моя преданность только одна.

Три года назад я преданно исполнила твою волю, а на этот раз я выбираю стоять рядом со своим мужем.

Высокая фигура преградила путь, подол черного парчового халата с узором из змеев-паньлун внезапно появился перед глазами.

В душе был полный беспорядок, я опустила голову, не могла остановить стремительный бег, не смогла вовремя остановиться и врезалась в его объятия.

«-Где ты пропадала весь вечер?» — от него пахло крепким алкоголем, голос был низким и хриплым, скрывая легкий гнев.

Я не поднимала головы, прижалась лицом к его груди, лишь крепко обняла его, боясь потерять последнюю опору.

Он протянул руку, чтобы погладить мое лицо, и мягко спросил: «-Что случилось?»

Я не могла вымолвить ни слова, долго сдерживаемая горечь застряла в горле, не давая дышать, во рту была невыразимая горечь.

«-Или ты сердишься, что я только пил и весь вечер не был с тобой?» — Сяо Цзы шутливо улыбнулся, поднял мое лицо.

Я закрыла глаза, не желая, чтобы он увидел печаль в них.

Он подумал, что я обижаюсь, тихо рассмеялся, взял меня на руки и большими шагами понес в комнату.

В комнате служанки удалились, он положил меня на кровать, наклонился и посмотрел на меня: «-Глупая девочка, что же все-таки случилось?»

Я изо всех сил попыталась вызвать улыбку, но никак не могла скрыть горечь в душе.

Он смотрел на меня, убрав улыбку: «-Когда не хочется улыбаться, можешь не улыбаться... Я не буду заставлять тебя делать что-либо, и тебе не нужно притворяться передо мной».

Я внезапно закрыла лицо руками, спрятала его в своих ладонях, скрыла растерянную улыбку и слезы.

В этот момент я внезапно осознала разницу между отцом и Сяо Цзы — заставляя меня что-либо делать, отец считал это само собой разумеющимся, не спрашивал, не против ли я, а Сяо Цзы не таков, он именно хочет, чтобы я была самостоятельная, не допуская ни капли принуждения и притворства.

Возможно, на этот раз я все же не ошиблась и выбрала путь, по которому иду добровольно.

Сожалею я или нет, но по крайней мере этот раз — мой собственный выбор.

Сяо Цзы молча крепко обнял меня, не расспрашивая дальше, позволив мне разрыдаться в его объятиях.

Я была так печальна, что не могла остановить рыдания. В сердце постепенно прояснялось, и я наконец поняла: на этот раз я действительно предала отца, навсегда потеряла его, больше не вернуть тех времен, когда я радовала его у колен...

«-Что могло опечалить тебя так сильно?» — Сяо Цзы тяжело вздохнул, поднял мое лицо, во взгляде его была полная нежность.

Я схватила его руку, внезапно ощутив панику: «-Если однажды я потеряю всё, стану ни на что не годной, будешь ли ты относиться ко мне так же, как сейчас, будешь ли сопровождать меня до самой старости?»

Он промолчал, глубоко глядя на меня, без тени улыбки.

Я невольно горько усмехнулась, сердце похолодело.

Он наклонился и тихо вздохнул: «-На мой взгляд, ты и так просто моя женщина!»

На следующий день чистое голубое небо, сильный восточный ветер, солнечный свет падал на бурную широкую реку, словно могучий золотой дракон, рассекающий волны.

Меж небом и землей царила величественная атмосфера, вчерашние кровавые ветер и дождь полностью исчезли.

Под звуки золотых барабанов три армии выступили вместе, доспехи сверкали.

На носу корабля ярко развевались знамена, черное знамя главнокомандующего трепетало на ветру.

Многоэтажные корабли подняли огромные паруса и рассекли волны, нос к хвосту, величественно переправляясь через широкую реку.

Мы с Сяо Цзы стояли плечом к плечу на носу корабля, ветер на реке был очень сильным, вздымая мои разметавшиеся волосы.

Подняв руку, я коснулась его руки, он с улыбкой посмотрел на меня, протянул руку и откинул мне волосы у виска.

«-Служа чиновником — лучше быть начальником императорской стражи, жениться — жениться на Инь Лихуа». Он поднял брови и рассмеялся, в его облике была безграничная уверенность. «-В юности я всей душой восхищался императором Гуан У-ди и тоже давал такой обет».

Мечты юности уже прочно находятся в его руках, не говоря уже о должности начальника стражи, боюсь, даже титул князя не сможет ограничить его амбиции.

Я встретила его сияющий взгляд, на мгновение сердце затрепетало, и с улыбкой я вздохнула: «-Императрице Гуанле посчастливилось следовать за императором Гуан У-ди, и она не зря прожила жизнь красавицы. Представляю те давние времена императора и императрицы: с красавицей покоряли империю, какая героическая удача...»

Сяо Цзы громко рассмеялся: «-Отправляясь в тысячеликий поход, с тобой рядом, если бы Гуан У-ди знал, он бы мне позавидовал!»

Перед глазами медленно текла широкая река, небо и земля были безбрежны, но в его глазах была такая безмерная отвага, что даже эта величественная река и горы поблекли.

Глава 24. Врата небес

В пятом месяце Цзяньнин-Ван потерпел поражение под Хуэйчжоу и с остатками войск укрылся у Чэнхуэй-вана в Сюйчжоу, где к нему присоединились князь Канпин, хоу Чуань, хоу Синьюань, хоу Уле, хоу Чэндэ и хоу Цзинъань. Войска князя Юйчжана вышли из трех застав, захватили четыре города и устремились в самое сердце Центральных равнин.

В шестом месяце Цзяньнин-Ван, собрав все свои войска численностью двести пятьдесят тысяч, начал контрнаступление тремя колоннами, и Чу-чжоу оказался в опасности. Князь Юйчжан подавил мятеж в Пэнцзэ, казнил тамошнего начальника области, и все прочие области и уезды, устрашившись мощи его армии, сдались.

В начале седьмого месяца Чу-чжоу наконец пал. Хоу Уле во главе авангарда беспрепятственно двинулся вперед и перерезал путь, ведущий в столицу. На пятый день седьмого месяца левое крыло армии князя Юйчжана внезапно атаковало проход Хуанжан и после четырех дней и трех ночей ожесточенных боев разбило войска хоу Уле; сам он пал в бою.

На девятый день седьмого месяца правое крыло армии князя Юйчжана захватило западный горный проход Лугуань, устроило засаду на войска князя Канпина в ущелье Гуйу, генерал Чжэнлу внезапно атаковал тыловой лагерь цзяньнин-вана, захватил в плен хоу Цзинъаня и хоу Синьюаня и тяжело ранил князя Канпина.

На одиннадцатый день седьмого месяца князь Юйчжан лично повел центральные части в наступление на область Синьцзинь, где в ущелье Нуфэн столкнулся с войсками Чэнхуэй-вана. Цзяньнин-ван, разделив войска, сумел вырваться и расположил лагерь у заставы Линьлян. Чэнхуэй-ван потерпел сокрушительное поражение, бросил город и бежал в одиночестве, остатки его армии перешли на сторону противника, и князь Юйчжан бросился в погоню.

На пятнадцатый день седьмого месяца армии цзяньнин-вана и князя Юйчжана сошлись у заставы Линьлян — горла столицы.

До столицы от заставы Линьлян было чуть более трехсот ли — это был последний рубеж перед городом.

На следующий день после прибытия к Линьляну разведчики доставили новости.

Второй наследник Цзылюй поджег дворец и устроил засаду у ворот, напав на генерала Увэя. Переодевшись в стражника, он бежал из императорского города и той же ночью с тайным императорским указом явился в лагерь цзяньнин-вана. В указе говорилось, что ванны и князь Юйчжан устроили заговор, подделали указ и напали на дворец, поставив под угрозу императорский дом. Ваннов повелевалось разжаловать в простолюдинок, наследником престола назначался ЦзыДань. Генерал Увэй Ван Сюй пал от кинжала убийцы.

Новости застали меня за работой рядом с Сяо Цзы: я разбирала кипу документов и военных донесений, громоздившихся на столе у него в кабинете.

Услышав о том, что Цзылюй поджег дворец, я застыла, обернувшись и подняв голову, и даже забыла положить связку бамбуковых планок, что была у меня в руках.

А слова о том, что генерал Увэй Ван Сюй пал от кинжала убийцы, и вовсе показались мне нереальными… Что он говорит? Мой дядя, генерал Увэй, командующий дворцовой стражей, Ван Сюй… мертв? Я в недоумении взглянула на Сяо Цзы, он тоже пристально посмотрел на меня.

Гонец все еще стоял на коленях на полу, но Сяо Цзы даже не обернулся, лишь сжал губы и коротко бросил: «-Понятно, можешь идти».

Я застывшим движением опустила связку планок, одна упала на пол, и я медленно наклонилась, чтобы поднять ее. Едва я протянула руку, как Сяо Цзы крепко сжал ее. Он поднялся, обнял меня, его объятия были тверды и надежны, он не позволял мне вырваться или отступить.

Я в недоумении смотрела на него и бормотала: «-Не может быть, они ошиблись, как дядя мог умереть… Дядя…» Перед глазами промелькнул образ статного мужчины с доброй улыбкой и красивой окладистой бородой. Дядя, с детства сажавший меня на руки, учивший ездить верхом, вкладывавший лук в мои пальцы и направлявший руку… Как он мог умереть сейчас? Мы уже здесь, всего в нескольких сотнях ли от столицы, всего один шаг остался!

«-Да. Генерал Увэй пал», — Сяо Цзи смотрел на меня, взгляд его был суров, в нем читались боль и вина. — «-Все же мы опоздали».

Ноги подкосились, я обмякла в его объятиях, поползла вниз, но не могла даже всхлипнуть.

Сяо Цзы крепче прижал меня к себе, не говоря ни слова, тело его было напряжено.

Спустя долгое время он прошептал мне на ухо, четко выговаривая каждое слово: «-Ау, я клянусь тебе, что голова Цзылюя послужит жертвой на помин души генерала Увэя».

Цзылюй… Меня будто холодом обдало, все тело пронзила ледяная дрожь. Как это мог быть Цзылюй?

Старший брат, наследник Цзылун, второй наследник Цзылюй, третий наследник Цзыдань… Трое таких разных юношей, с которыми я провела долгие и счастливые годы жизни во дворце. По крови ближе всех мне был старший брат, наследник; по чувству роднее всех — ЦзыДань; один лишь Цзылюй был тихим и замкнутым юношей, ни с кем не близким.

Наследник престола занимал высокое положение, мать ЦзыДаня пользовалась особой любовью императора, и лишь Цзылюй был сыном наложницы низкого ранга, которая рано умерла, и в детстве его воспитывала вдовствующая императрица. Бабушка души не чаяла в вечно хворавшем Цзылюе, заботилась о нем и опекала, и даже когда он вырос, при нем всегда находилась свита, а в его покоях неизменно витал слабый запах лекарств.

В год, когда женился брат, Цзылюй тяжело заболел, а после выздоровления стал холоден и неприступен со всеми, даже ко мне он больше не относился с улыбкой. Тогда я была еще ребенком и ничего не понимала, только чувствовала, что брат Цзылюй больше не хочет со мной играть… В тот год случилось много печального: невестка, едва пробыв замужем полгода, скончалась от болезни, к осени мы потеряли бабушку, а брат уехал из столицы в Цзяннань.

После кончины вдовствующей императрицы Цзылюй стал еще молчаливее и холоднее, целыми днями не выходил из комнаты, уткнувшись в книги, а здоровье его то улучшалось, то вновь ухудшалось.

Я даже не очень хорошо помнила его лицо. В последний раз я видела его, кажется, накануне своей свадьбы — он вышел из боковой двери восточного дворца, с древним свитком в руке, в синем одеянии с широкими рукавами, в головной повязке, собравшей волосы, стоял под деревом с лилово-зелеными цветами гибискуса и сдержанно улыбнулся мне, словно легкая рябь пробежала по поверхности холодного водоема, и вновь наступило спокойствие.

Всю ночь я не могла согреться, меня била дрожь, и даже в объятиях Сяо Цзы отчаянно искала хоть каплю тепла.

Сяо Цзи накинул одежду и поднялся, чтобы позвать лекаря.

Я схватила его руку и не отпускала, горько улыбнулась и покачала головой: «-Со мной всё в порядке. Просто побудь со мной».

Его взгляд проник сквозь мои глаза прямо в душу, словно видя всё насквозь: «-Когда больно — плачь. Не заставляй себя улыбаться».

Но я так и не заплакала. Лишь ощущала пустоту и бессилие, ледяной холод от кончиков пальцев до самого сердца.

Дядя умер. Я потеряла родного человека и даже не смогла увидеть его в последний раз.

Дядя… так много баловавший меня дядя.

Свечи в шатре погасли, снаружи доносилось зловещее карканье ворон.

Я тихо лежала в объятиях Сяо Цзи, черпая от него единственное тепло.

«-Как мог Цзылюй…» — в темноте я широко открыла глаза, сжимая руку Сяо Цзи.

Но он не ответил, словно уже спал.

Я не могла поверить, что это Цзылюй убил дядю. Не могла поверить, что этот юноша, утончённый и замкнутый, тоже оказался вовлечён в смертельную борьбу за императорскую власть. Возможно, следовало ожидать такого исхода, но я не думала, что когда этот день настанет, всё окажется так жестоко.

Если даже Цзылюй оказался таким, то что же тогда он… тот, о ком я меньше всего хотела думать? Как он поступит?

По телу пробежала дрожь. Я боялась закрыть глаза — боялась, что сразу увижу ЦзыДаня и дядю, всего в крови.

Не думая, спит ли Сяо Цзи, я принялась бормотать ему о детских воспоминаниях, о дяде, о смутных воспоминаниях о Цзылюи.

Он внезапно перевернул меня и прижал к ложу, его взгляд стал тёмным и глубоким: «-Прошлое ушло. Никакие принцы или принцессы больше не имеют к тебе отношения!»

Не дав мне сказать ни слова, он склонился и поцеловал меня… Горячие губы сплелись в страстном поцелуе, тёплое дыхание постепенно разгоняло тьму перед глазами.

Всю ночь я просыпалась от кошмаров, и каждый раз он был рядом, обнимая меня.

В темноте мы тихо лежали в объятиях друг друга — безмолвие говорило красноречивее любых слов.

Побег Цзылюя и тайный императорский указ дали Цзяньнин-вану законные основания для нападения, застав нас врасплох.

Но сейчас, когда мечи уже обнажены, разве один императорский указ может остановить Сяо Цзи? Победитель становится царём, побеждённый — разбойником; в этом и есть высшая правда.

Что значит «объявить всему миру о карательном походе против мятежников»? — Более половины всех войск империи находятся в руках Сяо Цзи. Те области и уезды, что осмелились поддержать императорский дом и выступить против Сяо Цзи, уже побеждены или сдались. Лишь двое старых полководцев, Чэнхуэй-ван и Цзяньнин-ван, всё ещё отчаянно сопротивляются. Немногие оставшиеся войска других князей, понимая, что дело императорского дома проиграно, предпочли благоразумно устраниться и наблюдать со стороны. Разве может кузнечик остановить колесницу?

Наследник престола находится далеко в императорских гробницах, под контролем других. Передача трона ЦзыДаню — не более чем пустые слова. Или, можно сказать, это последнее сопротивление императора — из последних сил он не желает уступать тёте и не хочет, чтобы трон наследника был прочным.

Супруги, связанные узами брака, родные сыновья… однажны императорская семья обращается против себя, конец всегда бывает таким.

Тётя всё просчитала, но не учла внезапное появление Цзылюя. После обнародования этого тайного указа престиж трона наследника навсегда будет запятнан, и сколько бы он в будущем ни правил мудро и свято, уже невозможно будет вернуть безупречную репутацию.

Но даже с тайным указом Цзяньнин-ван не мог обратить вспять сокрушительное поражение своей армии.

В третий день восьмого месяца, за десять дней до моего девятнадцатого дня рождения, Сяо Цзи взял штурмом заставу Линьлян.

Цзяньнин-ван, получив семь тяжёлых ранений, пал в бою, сражаясь до последнего вздоха.

Цзылюй и Чэнхуэй-ван с остатками войск, менее пятидесяти тысяч человек, бежали вдоль реки на юг, к Цзяньчжан-вану.

Сяо Цзи приказал похоронить тело Цзяньнин-вана с почестями, поручив сдавшимся генералам сопровождать гроб, армия скорбела.

Этот верный и храбрый князь своей жизнью защитил последнее достоинство императорского рода.

Сяо Цзи сказал, что заслужить уважение врага — высшая слава воина.

Я не понимала славы воина, но знала, что генерал, способный уважать противника, обязательно заслужит уважение всех в Поднебесной.

На следующий день армия беспрепятственно вошла и расположилась лагерем в сорока ли от столицы.

Пришёл указ тёти, предписывающий Сяо Цзи отвести войска на триста ли и явиться ко двору без армии.

Сяо Цзи, сославшись на то, что «внутренние покои не могут вмешиваться в государственные дела, а указы императрицы не должны доходить до шести армий», отказался подчиниться.

После двух дней противостояния отец наконец выступил посредником, убедив тётю пойти на уступки и пойти на компромис с Сяо Цзи.

Восьмого числа восьмого месяца от ворот Чжаоян до лагеря на сорока ли дороги были политы чистой водой и усыпаны жёлтым песком. Императорская гвардия выстроилась вдоль пути, держа знамёна и церемониальные жезлы. Местные жители были удалены со всего пути следования. Наследник лично возглавил чиновников гражданского и военного ведомств, выйдя за ворота Чжаоян, чтобы встретить князя Юйчжан у столицы. Чиновники от ранга Вана и ниже выстроились вдоль дороги, преклонив колени.

Три тысячи отборных железных всадников снова торжественно вошли в ворота Чжаоян.

По всему пути гордо реяли боевые знамёна и штандарты, мимо которых чиновники склонялись в почтительном поклоне.

Сяо Цзи снял покрытые пылью сражений доспехи и облачился в парадные одежды князя. Своими руками я облачила его в расшитый золотом придворный наряд с девятью символами и извивающимися драконами, водрузила на голову узорчатую корону с небесными драконами, а вместо его старого грозного меча подала украшенный семью звёздами и сияющей луной клинок. После великой свадьбы я впервые вновь облачилась в придворное платье княгини — алые одеяния с пурпурными лентами, девять шпилек и парные нефритовые подвески. В сопровождении почётного эскорта я последовала за ним в колеснице, под его копытами раскрывались врата небес.

Боевые доспехи сменились придворными одеяниями — от далёких рубежей до заоблачных дворцовых чертогов он наконец сделал этот шаг. Взирая из колесницы на его величавую фигуру, я понимала: с этого дня великий полководец, несравненный герой, поистине стал князем Юйчжан, чья власть простирается под небом.

Когда-то, взирая с высоты башни на его триумфальное шествие, я трепетала перед грозной славой его воинских подвигов и даже не смела поднять на него глаза.

А ныне я стала княгиней Юйчжан и плечом к плечу с ним въезжаю в девятиступенчатые небесные чертоги.

Этот величественный императорский город — место, где я родилась и выросла. Бессчётное число раз я выглядывала из-за небесных врат, взирая с любопытством на пестроту мирской суеты. Никогда не думала, что настанет день, когда я взойду на высокие дворцовые врата в облике завоевательницы, взирая свысока на всех живых.

Старший брат, наследник престола, в золотой короне и жёлтой мантии, был по-прежнему энергичен и порывист. За ним стоял мой отец в пурпурной мантии с нефритовым поясом, величавый и благородный. Даже брат уже облачился в одеяния советника серебряно-синего света, став ещё более прекрасным и ясным, словно нефритовая сосна.

Мои самые близкие родные в таких обстоятельствах встречали меня с такой пышностью и великолепием.

Встретившись со мной взглядом, отец слегка улыбнулся, серебряные нити на висках слабо мерцали в солнечных лучах. За это время на его висках прибавилось несколько седых прядей.

Сяо Цзи сошёл с коня в десяти чжанах перед императором, я также вышла из колесницы и медленно направилась позади него. С каждым шагом я словно приближалась к отцу, но в то же время отдалялась от него.

Солнце столицы в восьмом месяце было ослепительно ярким, отчего в глазах стояла резь. В ослепительном сиянии всё вокруг казалось нереальным и расплывчатым.

«-Ваш ничтожный слуга опоздал с помощью, подвергнув Ваше Высочество опасности, и умоляет о наказании!» — голос Сяо Цзи звенел металлом, он гордо опустился на одно колено, но головы не склонил.

Я тяжело опустилась на колени следом, но в сторону отца и брата.

«-Князь Юйчжанский совершил тяжкие труды и великие заслуги!» — наследник престола сделал шаг вперёд и поднял Сяо Цзи.

Я слушала высокопарные слова милости и похвалы, которые старший брат-наследник произносил торжественно и скованно. Опустив голову и взгляд, я в душе улыбнулась, и сердце наполнилось теплом… Неизвестно, сколько времени он заучивал эти слова — он всегда больше всего ненавидел такие выражения. Ныне брат-наследник обрёл достоинство правителя, но в глубине глаз всё так же читалась прежняя беспечность.

В поле зрения попали полы пурпурного одеяния, я резко подняла голову и увидела, что отец уже передо мной.

Сдержанная до сих пор горечь прорвалась как платина, застигнув меня врасплох.

«-Отец…» — вырвалось у меня шёпотом, но отец лишь слегка склонил голову, возглавляя поклон чиновников.

Сяо Цзи как князь, а я как его законная супруга, по статусу стояли выше отца.

Несмотря на это, я всё же согнула колени перед отцом.

«-Княгиня, не извольте кланяться» — тёплые руки отца твердо подняли меня, на лице его не дрогнул и мускул, но в руках ощущалась лёгкая дрожь.

Сяо Цзи совершил перед отцом поклон как младший родственник, но перед лицом чиновников по-прежнему называл его «Ваше Превосходительство Левый министр».

Поверх плеча отца я увидела улыбающегося брата, исполненного изящества. Он молча смотрел на меня, затем перевёл взгляд на Сяо Цзи, и в глазах его читалась не то радость, не то тревога.

Тысячи горьких чувств переполняли сердце, я слегка сжала губы и, подняв лицо, ответила улыбкой.

Наследник во главе гражданских и военных чиновников взошёл на золотые ступени тронного зала. Сяо Цзи и отец заняли места по левую и правую руку, стоя по обе стороны.

Меня проводили во внутренние покои ожидать в боковом зале. Сквозь нефритовую бахрому с золотой нитью я издали видела, как чиновники склонялись у ступеней трона, тяжело больной император поднимался в зал, поддерживаемый под руку тётей.

Этот облачённый в драконью мантию иссохший старец, с трудом передвигающий ноги, разительно отличался от пребывавшего в расцвете сил, полного энергии императора из моих воспоминаний.

Стоявшая рядом императрица в фениксовой короне и придворном облачении была столь величава, что на неё невозможно было поднять взгляд. Я не могла разглядеть черты лица тёти, видела лишь замысловатую вышивку на её алых придворных одеждах, необычайно ослепительных даже среди пышных нарядов — она по-прежнему оставалась такой же сильной, всегда сияющей в людях, никогда не выказывая и толики слабости. В этом зале два мужчины — победитель и побеждённый — были её мужем и сыном; доживающий свои дни император был спутником всей её жизни. Он уже достиг конца, а ей предстояло в одиночестве встретить горечь оставшейся половины жизни.

Я молча взирала на тётю из-за занавеси, за спиной беззвучно стояли служанки, точно так же украдкой наблюдавшие за мной из-за драпировок. В этих бездонных, словно море, дворцовых покоях — сколько глаз следят; на полном заговоров императорском дворе — сколько людей наблюдают; в непрестанно меняющемся поднебесном мире — и вовсе не счесть, сколько людей взирает на нас.

Император уже не мог говорить, наследник с позиций регента зачитал перед собранием указ о награждении заслуженных в подавлении мятежа.

Левый министр пожалован титулом Великого наставника, князь Юйчжан — титулом Великого военачальника, Сун Хуайэнь и другие военачальники повышены на три ранга, Му Лянь также получил повышение.

Мятежники во главе со вторым наследником Цзылюем, Цзяньнин-ваном и Чэнхуэй-ваном были обвинены в подделке императорского указа и узурпации власти, разжалованы в простолюдинов, а их сообщники осуждены за измену.

Троекратное «-Да здравствует император!», выкрикнутое всеми чиновниками, прокатилось эхом по девятиступенчатым дворцовым чертогам.

Отец и Сяо Цзи стояли друг против друга — в этой тишине чувствовалось бурное подводное течение.

Я тихо закрыла глаза, и мне почудилось, как бурлящие потоки крови заливают нефритовые ступени дворцовых врат.

Эта смертельная битва за императорский трон наконец обрела свой итог.

Погибшие обратятся прахом, навеки сокрытым под величием небесной власти.

После окончания аудиенции император с тётей удалились во внутренние покои, чиновники толпой хлынули наружу.

Сяо Цзи направился к отцу, они завели на площадке улыбающуюся беседу, словно образцовые почтительные тесть и зять. Брат почтительно удалился, похоже, не желая лицемерно общаться с Сяо Цзи.

Мне хотелось броситься вслед, окликнуть брата, пойти с ним домой, повидать мать… Но в итоге я лишь сидела неподвижно.

Вернувшись сюда, я уже не могла позволить себе прежней беззаботности и не была вольна поступать как вздумается. Госпожа Шаньян могла беззаботно бежать в родительский дом, чтобы приласкаться, а княгиня Юйчжан должна была неотступно следовать за князем Юйчжан, не смея оступиться ни на шаг.

Я бессильно смотрела, как брат покидает зал, удаляясь всё дальше, и в растерянности опустила взгляд, уставившись на кончики своих пальцев.

В забытьи мне вновь вспомнился день великой свадьбы, когда я, вся в великолепных одеждах, высоко восседала и молча наблюдала, как другие вершат всё за меня, словно безупречная нефритовая кукла, неспособная ни говорить, ни двигаться.

«-По велению императрицы, княгиня Юйчжан приглашена на аудиенцию».

Резкий голос раздался позади, я обернулась и увидела в дверях почтительно стоявшего евнуха в коричнево-красных одеждах.

Это был евнух Сюэ, я узнала старого слугу, много лет служившего при тёте.

Он склонился в поклоне, всё лицо его расплылось в улыбке: «-Прошло много времени с последней встречи, узнаёт ли княгиня старого слугу?»

Тётя вызвала меня сразу после аудиенции, а я не знала, как с ней встретиться, в душе поднялась сумятица, я лишь с усилием улыбнулась: «-Евнух Сюэ, давно не виделись».

«-Прошу княгиню проследовать в средние покои». Евнух Сюэ повёл меня в покои императрицы.

Знакомые галереи и павильоны, садовые цветы и изумрудные деревья — всё было точь-в-точь как тогда… Я опустила голову, не в силах оглядываться.

Перед павильоном Чжаоян всё осталось по-прежнему.

Я остановилась, постояла несколько мгновений в молчании, затем велела служанкам остаться снаружи и одна медленно вошла внутрь.

Раньше, входя в павильон Чжаоян, мне никогда не требовалось объявлять о себе через евнухов, и сегодня стража у павильона, завидев меня, почтительно склонилась и отступила.

«-Докладываю императрице: княгиня Юйчжанская прибыла на аудиенцию», — евнух Сюэ опустился на колени у входа.

Из внутренних покоев донёсся звон нефритовых подвесок, послышались торопливые шаги, и знакомый аромат благовоний внезапно перенёс меня в прошлое.

«-Это Ау?» — тётя вышла из-за ширмы, быстро направляясь ко мне, на ней всё ещё были придворные одеяния, походка казалась несколько неуверенной.

Наконец я приблизилась к ней и, разглядев её черты, остолбенела на месте.

Густой макияж уже не мог скрыть морщины на лбу и в уголках глаз. В прошлый раз я видела её на Празднике фонарей в начале года, прошло всего полгода с небольшим, а тётя словно постарела на десять лет!

Я стояла в зале всего в нескольких шагах от неё, а она смотрела рассеянным взглядом.

«-Ау пришла?» — тётя по-прежнему сохраняла величавую улыбку, щурясь и стараясь разглядеть меня.

Я поспешно бросилась вперёд поддержать её: «-Тётя, это я!»

И в тот же миг позади меня вспыхнул холодный свет.

Отблески клинка, аура убийства и опасность были мне уже хорошо знакомы.

«-Осторожно!» — не раздумывая, я бросилась на тётю, отталкивая её в сторону.

Почти одновременно коричнево-красная фигура набросилась на нас, занося меч: «-Коварная императрица, отдай жизнь!»

Я толкнула тётю, и сама упала рядом с ней.

Ослепительный клинок рассек воздух, в мгновение ока я лишь успела прикрыть тётю собой, укрыв её под собой.

Яркий свет клинка ослепил мне глаза, по руке пробежал лёгкий холод, служанки вокруг подняли визг, всё погрузилось в хаос.

Я подняла голову и увидела искажённое злобой лицо евнуха Сюэ, его румяное пухлое лицо стало ужасным, короткий клинок в его руке на волосок не достиг меня.

Юйсю изо всех сил тянула его сзади, обхватив руку с мечом, и впилась зубами в локоть.

Евнух Сюэ закричал от боли, пытаясь вырваться, и занёс меч на голову Юйсю.

«Стража! Убийца!» — придворные девушки в панике метались по залу, некоторые бросились заслонять собой, одна из них внезапно рванула на него.

Евнух Сюэ пошатнулся, и лезвие пришлось на плечо Юйсю.

Изо всех сил подхватив тётю, я бросилась к выходу, не думая ни о чём. Дворцовая стража и мои служанки уже бежали на звуки.

Но лестница павильона Чжаоян оказалась такой длинной. Уже видя, что стража приближается, тётя внезапно споткнулась о длинные полы своего платья.

Я не удержала равновесия, и мы обе упали. Тётя не переставала кричать: «-Ко мне!»

Под тяжёлым придворным нарядом что-то холодное и твёрдое впивалось в пояс — я внезапно вспомнила о том коротком мече!

Сзади раздался душераздирающий крик, тот ни мужской ни женский пронзительный голос с рёвом приближался.

Стиснув зубы, я выхватила меч и, поднимаясь, увидела, что Юйсю, вся в крови, мёртвой хваткой вцепилась в ногу евнуха Сюэ.

Евнух Сюэ развернулся и вновь занёс меч на Юйсю, повернувшись ко мне спиной.

Схватив меч обеими руками, я бросилась вперёд, вложив все силы в пять дюймов ледяного лезвия, режущего железо как глину.

Клинок вошёл по рукоять, я отчётливо услышала глухой звук, когда он вонзился в плоть. Я рванула меч, брызнула кровь, и алая пелена расплылась перед глазами.

Евнух Сюэ застыл, повернулся, уставился на меня и медленно поднял меч —

Мелькнула тень, один из стражников прыгнул, выбил меч из его руки, с двух сторон обрушились копья, намертво пригвоздив его к земле!

Пухлое румяное лицо евнуха Сюэ стало пепельно-серым, изо рта хлынула кровь, перед смертью он издал пронзительный смех: «-Император, старый слуга оказался бесполезен!»

Всё тело обмякло, я судорожно сжимала короткий меч, не смея отпустить, и лишь сейчас холодный пот проступил сквозь одежду.

Всего одно мгновение — блики клинка, убийство, жизнь и смерть… всё застыло.

«-Ау, Ау!» — тётя лежала на земле, дрожа, и протягивала ко мне руку.

Я поспешила наклониться, чтобы помочь ей, но обнаружила, что тоже дрожу, подкосились ноги, и я опустилась на колени рядом с тётей.

«-Ты не ранена?» — она обняла меня, судорожно ощупывая, но наткнулась на скользкую кровь на моих руках и вновь вскрикнула.

«-Тётя, не бойся, я в порядке, всё прошло…» — я крепко обняла её, с ужасом обнаружив, что её тело исхудало, почти одни кости.

Тётя смотрела на меня мгновение, глаза были пусты, она тяжело дышала: «-Хорошо, ты цела, мы обе целы».

«-Докладываем императрице: убийца Сюэ Даоань казнён!» — стража упала на колени с докладом.

Тётя застыла, затем внезапно пришла в ярость: «-Бездари, все вы бездари! На что вы годны? Казнить! Казнить всех!»

Стража и придворные девушки в страхе стояли на коленях, дрожа и не смея приблизиться.

Я оглянулась и увидела Юйсю, лежащую в луже крови, поспешно вызвала придворных врачей, приказала страже обыскать окрестности на предмет сообщников.

Помимо тяжелораненой и находящейся без сознания Юйсю, ещё две служанки получили лёгкие ранения. Ближайшая доверенная служанка тёти, няня Ляо, была поражена мечом в шею, лежала в луже крови и уже испустила дух.

Оглядевшись, я собралась с силами и строго приказала всем: «-Немедленно вызвать императорскую гвардию для охраны восточного дворца, обеспечить надёжную защиту наследника престола, усилить охрану павильона Чжаоян. Немедленно вызвать князя Юйчжан и левого министра в средние покои на аудиенцию. О сегодняшнем происшествии не разглашать ни слова. Если просочится малейшая информация, всех в павильоне Чжаоян немедленно казнить без пощады!»

Глава 25. Близкие и чужие

Тётю повели во внутренние покои, служанки помогли мне снять запачканную одежду и умыться, евнухи поспешно прибрали следы крови и беспорядок в зале.

Я осмотрела рану Юйсю: она была в плече, крови потеряно много, но жизни ничего не угрожало.

Когда служанки снимали с меня верхнюю одежду, я почувствовала резкую боль в руке — только тогда заметила рану. Удар, которого я едва избежала, всё же задел левую руку, но, к счастью, лишь слегка.

Волосы тёти растрепались, лицо побелело, роскошное придворное платье с золотыми печатями и пурпурными лентами было в кровавых пятнах, но она не позволяла служанкам переодеть и обтереть себя, лишь съёжилась в изголовье кровати, беззвучно шепча что-то. Когда служанка поднесла чашку успокоительного отвара, тётя отшвырнула её: — Вон, все вон! Вы, рабы, все как один хотите меня погубить! Не бывать этому!

Я велела служанкам перевязать рану и, подойдя, обняла её, сердце сжималось от боли. — Не бойся, тётя, Ау здесь, никто не посмеет тебя тронуть!

Она дрожащей рукой дотронулась до моего лица, ладонь была ледяной. — Это правда ты, Ау… Ау не станет меня ненавидеть…

— Тётя, что за шутки, — с трудом сдержав слёзы, я сделала вид, что смеюсь. — Одежда вся испачкана, давай сначала переоденемся, хорошо?

На этот раз она не сопротивлялась, позволила служанкам раздеть и умыть себя, лишь не отрываясь смотрела на меня, и на лице её застыли и улыбка, и страдание. Мне стало невыносимо тяжело от этого взгляда, я не выдержала и отвернулась, подавляя душевную муку.

Внезапно она спросила: — Ты ненавидишь тётю?

Я застыла, глядя на её измождённое лицо, и в сердце поднялась буря противоречивых чувств.

Она растила меня с детства, любила и баловала, как родную дочь, и всё же именно она, словно пешку, руками вытолкнула меня, обманула и предала. В те дни, когда я в одиночестве грустила, столкнувшись с невзгодами, возможно, я и обижалась на неё. Тогда я не знала, считать ли её императрицей или родной тётей.

Но в миг, когда клинок устремился к ней, я не раздумывая бросилась прикрыть её собой. Видя, какая она несчастна и измучена, я чувствовала, будто тысячи игл вонзаются в сердце, и не осталось и следа прежней обиды.

Я взяла её за худые плечи, нежно поправила растрёпанные волосы и мягко сказала: — Тётя всегда любила Ау больше всех, как же я могу тебя ненавидеть? Скоро братец-наследник взойдёт на престол, ты станешь почитаемой всеми вдовствующей императрицей, самой благородной матерью во всём мире, тебе стоит только радоваться.

На лице тёти возникла бледная улыбка, в потухших глазах вновь заблестел огонёк, она посмотрела на меня и тихо рассмеялась: — Верно, мой сын скоро станет Императором, я увижу, как он сядет на трон, и станет хорошим правителем, которого будут славить в веках!

Я внимательно заглянула ей в глаза, пытаясь понять, насколько ясным ещё было её сознание.

— Но он ненавидит меня, все они ненавидели меня! — Внезапно тётя вздрогнула, схватила меня за руку, и глубокая морщина у глаза задрожала. — Он до самой смерти не захотел умолять меня, не захотел видеть! А он… он предал меня на всю жизнь, посмел сместить и послал убийц! Даже родной сын ненавидит меня! В чём я провинилась? Все эти годы я помнила о тебе, уступала тебе, чего же ещё ты от меня хочешь?..

Тётя громко захохотала, затем снова разрыдалась, вцепилась в меня и не отпускала, в глазах её читались отчаяние и мука, ногти почти впились мне в руку.

Служанки бросились удерживать её, я растерялась и не знала, что делать, не понимая, о чём она несёт эту бессмыслицу.

Что бы я ни говорила, это не только не успокаивало её, но, казалось, лишь усиливало её безумие. Врачи ещё не прибыли, я была в смятении, как вдруг подбежала юная служанка лет четырнадцати-пятнадцати, с красивыми, милыми, но ещё детскими чертами лица, и, подавая маленький флакон, быстро проговорила: — Госпожа, я видела, как тётя Ляо давала императрице это лекарство. Каждый раз в таком состоянии она принимала пилюли из этого нефритового флакона.

Нахмурившись, я взяла флакон, высыпала несколько зелёных пилюль с свежим цветочным ароматом.

Тётя уже была в неистовстве, начала громко кричать и, казалось, даже меня не узнавала.

Я дала одну пилюлю юной служанке, и та, опустившись на колени, без колебаний проглотила её.

Вбежала другая служанка: — Докладываю, госпожа: князь Юйчжан и первый советник ожидают у входа во дворец.

— Скажи им подождать снаружи! — Тётя бредила, как же я могла выйти к людям? Мне ничего не оставалось, как дать ей пилюлю.

Она немного поборолась, но вскоре действительно успокоилась, выглядела измождённой, ослабленной и погрузилась в забытьё.

Я смотрела на её исхудалое лицо во сне, и в глубине души ощущала пустоту и боль.

Собираясь подняться, я вдруг заметила выглядывающий из-под подушки уголок шёлкового платка, а на лбу у неё выступила испарина. Я со вздохом вытащила платок, чтобы обтереть её, и на ощупь он показался мне необычным. Платок был смят, пожелтел от времени, на нём слабо проступали следы туши. Развернув его, я увидела восемь иероглифов, написанных легкой тушью: «Лютня и цитра звучат гармонично, мир и покой царят повсюду».

Сердце моё ёкнуло, я вгляделась в почерк — энергичный, утончённый и изящный, такого во всём Поднебесной больше никто не мог вывести.

Лишь он один, чье каллиграфическое искусство не имело равных в современности, чья слава гремела при дворе и в народе, от высшей знати до простых ученых — все с восторгом копировали созданный им уникальный стиль «Вэнь».

Имя готово было сорваться с моих губ — Вэнь Цзуншэнь, бывший первый советник, обвиненный в заговоре против трона, лично тётей приговоренный к смертной казни через отравленное вино и принявший яд в тюрьме.

Выйдя во внешние покои, я увидела отца и Сяо Цзи, и сердце мгновенно смягчилось, силы окончательно покинули меня.

— Ау! — Они произнесли одновременно, но Сяо Цзи опередил отца, стремительно подошел и, схватив меня за плечи, тревожно спросил: — Ты ранена?

Отец замер на месте, протянутая рука медленно опустилась.

Увидев это, я с болью в сердце, забыв обо всём, бросилась к отцу. Тот вздохнул и прижал меня к груди… Эти объятия были такими тёплыми и знакомыми, словно хранились в памяти с самого рождения.

— Главное — цела и невредима, — отец нежно похлопал меня по спине. Я сжала губы, сдерживая слёзы, но ощутила, как похудели его плечи, они уже не казались такими широкими, как в воспоминаниях.

— Если будешь так жаться, твой супруг посмеётся над тобой, — отец улыбнулся и мягко отстранил меня.

Сяо Цзи тоже рассмеялся: — Она всегда была плаксой, боюсь, это ваша светлость её избаловали.

Отец весело рассмеялся, не возражая, лишь легонько щёлкнул меня по лбу: — Видишь, теперь ещё и мою репутацию подорвала.

Они беседовали и смеялись, словно настоящие отец и сын… но я понимала: это лишь при мне, они делали вид о взаимопонимании между двумя мужчинами.

Я — дочь первого советника, жена князя Юйчжан, та, кого они безмолвно согласились защищать с улыбками на устах. Пусть это согласие длилось лишь миг — я была самой счастливой женщиной на свете.

Они уже приблизительно знали о покушении евнуха. Я подробно рассказала обо всех событиях, отец и Сяо Цзи обменялись взглядами, лица стали суровыми.

Следы крови перед дворцом уже убрали, но мрачная, зловещая атмосфера всё ещё витала в воздухе.

Я посмотрела на выражение лица отца и тревожно произнесла: — Тётя не ранена, но сильно напугана, ситуация очень серьёзная.

Отец промолчал, нахмурив брови, в глазах затаилась тревога. Сяо Цзи тоже нахмурился: — Насколько серьёзная?

— Тётя не в себе… — я замешкалась и взглянула на отца, — бредила, но после принятия лекарства уснула.

— Когда она бредила, кто-нибудь ещё слышал? — строго спросил отец.

Он спросил не о том, что сказала тётя, а о том, слышал ли кто-нибудь, и я сразу поняла: отец действительно в курсе.

Шёлковый платок был спрятан в рукаве. Я опустила взгляд и невозмутимо сказала: — Никого не было, только я. Тётя говорила невнятно, я сама не разобрала.

Отец тяжело вздохнул, словно с облегчением: — Императрица в последние дни переутомилась, после испуга неизбежно возникло расстройство сознания, должно быть, ничего страшного.

Я молча кивнула, в горле запершило, а в груди стало леденяще холодно.

Сяо Цзи нахмурился: — Ты сказала, что убийца — старый слуга при императрице?

Я уже собиралась ответить, как вдруг отец холодно произнёс: — Этот слуга Сюэ Даоань несколько месяцев назад был сослан в Службу исправления.

— Как так? — я удивилась. Служба исправления занималась содержанием провинившихся слуг, сосланных господами, где они выполняли самую тяжёлую и грязную работу. А тот Сюэ Даоань служил тёте больше десяти лет, всегда был любимцем при дворе, и даже в мой последний визит во дворец я видела его исполняющим обязанности в Чжаояндяне.

— Этот слуга осмелился нарушить приказ императрицы, самовольно войдя в дворец Цяньюаньдянь. Тогда все решили, что он возгордился от милостей, и его следовало бы забит палками до смерти, — отец нахмурился ещё сильнее, — жаль, что императрица проявила мягкость, учтя его десятилетнюю службу, и ограничилась ссылкой в Службу исправления. Не думали, что этот раб оказался человеком императора, десять лет скрывавшим свои злые намерения.

Я в недоумении спросила: — Но как сосланный в Службу исправления мог сбежать и подделать императорский указ, чтобы обмануть меня?

Лицо отца стало мрачным: — В обычные дни дворец Чжаояндянь строго охраняется, у этого слуги не было шанса напасть. Он, должно быть, выжидал и воспользовался твоим возвращением во дворец, когда обстановка была неясной, чтобы под благовидным предлогом проникнуть во внутренние покои.

Сяо Цзи задумчиво сказал: — В одиночку ему бы не выбраться из Службы исправления, сменить одежду, спрятать острое оружие и избежать патруля дворцовой стражи… Без сообщников, готовых помочь втайне, это вряд ли возможно.

— Верно, я уже распорядился усилить охрану наследника престола, чтобы предотвратить нападение сообщников убийцы на наследника, — я взглянула на отца и тревожно добавила: — Во дворце множество людей, боюсь, многие старые слуги всё ещё преданы императорской семье, их скрытое присутствие обязательно приведёт к беде.

— Лучше казнить невинного, чем упустить виновного. Если хотя бы один избежит сети, последствия будут бесконечными, — с холодной серьёзностью сказал Сяо Цзи, обращаясь к отцу. — Я считаю, это дело затрагивает многих, от дворцовой стражи до служанок, необходимо провести тщательную проверку и приложить все усилия для поимки сообщников.

Сердце моё сжалось — я тут же поняла намерения Сяо Цзи: он всегда умел использовать любую возможность.

Мы встретились с ним взглядами и одновременно посмотрели на отца.

Тот оставался невозмутимым, но взгляд его стал глубоким, и он лишь равнодушно произнёс: — Не обязательно. Императорская стража состоит из тысяч отборных преданных и храбрых воинов, случайно проскочившая сквозь сеть рыбёшка не заслуживает беспокойства.

Взгляд Сяо Цзи стал острым как лезвие: — Ваша светлость правы, но благополучие императрицы и наследника престола касается стабильности государства, здесь недопустима ни малейшая небрежность!

— Зять тоже прав, — улыбнулся отец, но в словах его не было ни щели, — однако, раз это дело касается дворца, лучше доложить императрице для решения.

Наступательный напор Сяо Цзи разбивался о гладкую реакцию отца, не оставлявшую места для манёвра. Дворцовые палаты были кровавым полем битвы, и в этом искусстве Сяо Цзи всё же уступал отцу.

— Дядя ошибается! — у входа во дворец внезапно раздался голос.

Это был братец-наследник, в сопровождении большой группы стражников поспешно вошедший внутрь, с обнажённым мечом в руке.

Мы все вздрогнули, поспешили поклониться ему.

— Как дядя может быть так небрежен! Вы уверены, что нет других заговорщиков? Если даже приближённым императрицы нельзя доверять, кто тогда сможет защитить наследника? — сердито размахивая мечом, он забросал отца вопросами.

— Ваш слуга виновен, — в голосе отца сквозили и гнев, и бессилие, но при стольких стражниках он не мог позволить себе вспышку.

Наследник огляделся, с самодовольным видом уже собирался говорить дальше, но я бросила на него холодный взгляд. Он опешил, уставился на меня в ответ, но голос его поутих: — Князь Юйчжан прав, этим рабам нельзя доверять, я буду допрашивать каждого заново, нельзя допустить проникновения предателей в дворец наследника!

Сяо Цзи слабо улыбнулся: — Ваше высочество мудры. Безопасность наследника престола сейчас — это основа стабильности Поднебесной.

Наследник кивал с видом великого довольства, всё больше распаляясь в поддержке позиции Сяо Цзи.

Глядя на багровеющее лицо отца, я могла лишь молча вздыхать. Братец-наследник с детства был непослушным, тётя обращалась с ним строго, император часто бранил. Помимо служанок и евнухов, вряд ли кто хвалил и поддерживал его идеи. Теперь же он получил одобрение Сяо Цзи, даже такой человек как князь Юйчжан подчинился ему — возможно, в душе он уже считал Сяо Цзи великим единомышленником.

Наконец отец в гневе воскликнул: — Ваше высочество не стоит беспокоиться, императорская стража способна защитить дворец наследника!

Наследник выпалил: — Если бы стража была эффективна, разве позволила бы больному Цзылюю сбежать?

При этих словах лица всех присутствующих переменились, он и сам ошеломлённо замер.

Цзылюй сбежал, лишь убив дядю. Смерть дяди была болью, о которой никто из нас не желал говорить, а он вот так запросто использовал это в упрёке.

Я видела, как дрогнул уголок глаза отца — признак его ярости.

Отец шагнул вперёд, я не успела остановить, как он занёс руку и ударил наследника.

Эта пощёчина ошеломила всех. Сяо Цзи замер, стражники в зале растерялись — наследник оскорблён при дворе, первый советник преступил против вышестоящего, должен был быть немедленно арестовать, но никто не осмеливался действовать.

С лязгом наследник выпустил меч, схватился за щёку и дрожащим голосом произнёс: — Вы… дядя… почему…

Отец гневно смотрел на наследника, трясясь от ярости.

— Ваше высочество, успокойтесь!

— Отец, успокойтесь!

Мы с Сяо Цзи произнесли одновременно. Он шагнул вперёд, прикрывая наследника, я же поспешила поддержать отца. Сяо Цзи знаком велел стражникам удалиться, и в зале мгновенно остались лишь мы четверо.

Отец с ненавистью отмахнулся рукавом и вздохнул: — Когда же ты наконец станешь вести себя как наследник престола!

Сяо Цзи поднял с пола меч и вложил его в ножны: — Прошу вашу светлость выслушать меня. Хотя лезвие меча остро при первой заточке, ему всё же нужна закалка в бою. Хотя его высочество молод, однажды он будет править Поднебесной. Сейчас император прикован к постели, наследник управляет государством — это время для его закалки. Осмелюсь предположить, что опасения его высочества небезосновательны, прошу вашу светлость трижды подумать. Эти слова, казалось, были советом отцу, но на самом деле предназначались наследнику, и их невозможно было оспорить ни эмоционально, ни логически.

Наследник поднял на него взгляд, полный благодарности.

Отец же лишь фыркнул, его взгляд менялся, уставившись прямо на Сяо Цзи. Тот же сохранял спокойствие, но острота в его глазах лишь нарастала. Оба уже были готовы к схватке.

Моё сердце сжалось, ладони успели покрыться испариной.

В этой суровой атмосфере наследник посмотрел на них обоих и, кажется, наконец кое-что понял, но с тревогой уставился на Сяо Цзи.

Лицо отца изменилось, он холодно уставился на него, чем ещё больше смутил его.

Он всегда благоговел перед отцом, и сегодня, не знаю, то ли от испуга после покушения, то ли от восторга вступив в должность правителя, потерял голову и вызвал гнев отца, при всех унизив достоинство наследника престола.

Мне стало жаль наследника в такой неловкой ситуации, и я вступилась за него: — Императрица напугана, ваше высочество, зайдите проведать её.

Но отец снова резко оборвал его: — Императрица ещё отдыхает, не смей болтать вздор и тревожить её, немедленно возвращайся во дворец наследника!

Наследник резко поднял голову, лицо его побагровело, и он выпалил отцу: — Какой же это вздор? Разве в глазах дяди всё, что я говорю, ошибочно, и я даже не сравнюсь с Ау, простой женщиной? Сегодня императрица чуть не погибла, боюсь, следующей жертвой стану я! Я приказал князю Юйчжану ввести войска во дворец для защиты — что в этом плохого? Если как наследник престола я даже не могу сохранить жизнь, то зачем мне тогда становиться императором!

— Замолчи! — взревел отец.

Я открыла рот, желая урезонить наследника, но встретила взгляд Сяо Цзи который безмолвно их остановил.

— Я буду говорить! — лицо наследника побагровело, он упрямо сопротивлялся. — Князь Юйчжан, выслушай приказ! Именем наследника престола, управляющего государством, приказываю тебе немедленно ввести войска во дворец, выявить заговорщиков и защитить императорскую семью!

— Ваш слуга повинуется, — Сяо Цзи опустился на одно колено.

Из внутренних покоев донёсся кашель тёти — казалось, она уже проснулась.

Отец пристально смотрел на наследника, затем на Сяо Цзи, наконец повернулся ко мне, лицо его постепенно побледнело, глаза полные шока и гнева сменились разочарованием и раскаянием.

Все трое в зале уже встали на противоположную ему сторону. Даже самый стабильный козырь в его руках, наследник, которого он всегда считал ни на что не годным, предал его и перешёл на сторону Сяо Цзи.

Отец постоял несколько мгновений, затем тихо рассмеялся: — Хорошо, хорошо, хорошо! Ваше высочество мудры, с таким превосходным советником и помощником, этот старый слуга откланивается!

Когда мы вышли из дворца, небо уже потемнело. Сяо Цзи скакал впереди на лошади, я же одна ехала в карете. Впервые после свадьбы я возвращалась в княжескую резиденцию, но всю дорогу мы молчали. Карета постепенно удалялась от дворцовых ворот, я устало закрыла глаза, чувствуя лишь изнеможение. Рана на руке только сейчас начала болеть, беспорядочные сцены мелькали перед глазами, в сердце ощущалась тупая боль, но я уже не различала печаль и радость.

Карета остановилась у ворот княжеской резиденции Юйчжан, возведённой по императорскому указу. После того как я в гневе уехала на следующий день после свадьбы, я больше не ступала сюда.

Занавеску подняли, и перед каретой стоял Сяо Цзи. Он протянул мне руку и с лёгкой улыбкой произнёс: — Мы дома.

Я на мгновение застыла, поражённая этими тремя словами.

Да, это был дом. Наш дом.

Вдали виднелись красные ворота с золотой табличкой, на которой слабо проступали четыре иероглифа «Княжеская резиденция Юйчжан», залитые светом. Слуги и служанки уже выстроились на коленях у ворот, приветствуя нас.

Сяо Цзи лично помог мне выйти из кареты, случайно задев рану на руке. Я вздрогнула, но не подала виду.

Он остановился, посмотрел на меня, слегка нахмурившись, и уже собирался заговорить, как увидел группу изящных служанок в простых одеждах, выходящих из ворот и направляющихся к нам.

Мы с Сяо Цзи переглянулись в недоумении, как вдруг две красавицы отделились от группы: одна в красном, другая в зелёном, они изящно поклонились нам и встали по бокам от других служанок. В сиянии света брат медленно вышел вперёд, высокий и статный, в белых одеждах с широкими рукавами, окружённый толпой красавиц. Только что взошедшая луна проливала за его спиной серебристый свет.

Он улыбнулся нам, подходя с развевающимися рукавами, словно бессмертный, сошедший с луны.

Сяо Цзи улыбнулся, я же опомнилась и воскликнула: — Братец! Что ты здесь делаешь?

Брат сначала поприветствовал Сяо Цзи, затем с насмешливой улыбкой обратился ко мне: — Я специально пришёл встретить сестру и зятя.

Я посмотрела на пеструю толпу красавиц за его спиной. Думала, что встреча с братом вызовет грусть и радость, но эта картина заставила меня не знать, плакать или смеяться. — Чтобы встретить нас, не обязательно так…

Так показно и неестественно — если бы это было раньше, я бы прямо так и сказала, но из-за присутствия Сяо Цзи пришлось сохранить брату лицо, и я лишь горько улыбнулась: — Это можно считать гранд-приемом.

Сяо Цзи тоже рассмеялся: — Благодарю за заботу.

Брат сделал вид, что не слышит моих насмешек, и с улыбкой сказал Сяо Цзи: — Ау с детства избалована и очень привередлива, я боялся, что слуги в резиденции не знают её предпочтений, поэтому специально привёл своих служанок помочь. Всё в резиденции обустроено согласно твоим привычкам, посмотри, довольна ли? — Его выражение лица адресованное Сяо Цзи было холодным, но последнюю фразу он произнёс с улыбкой, глядя на меня, взгляд был тёплым, скрывая баловство… Я на мгновение застыла, сладковато-горькое чувство переполнило грудь, глаза постепенно наполнились теплом.

Сяо Цзи невозмутимо поблагодарил брата и пригласил его войти побеседовать, но брат вежливо отказался.

— Что ж, сегодня много дел, как-нибудь устроим семейный ужин, тогда и встретимся, — Сяо Цзи слегка поклонился, не придав отношению брата значения.

Я знала, что в душе брат всё ещё испытывает неприязнь к Сяо Цзи, но ничего не могла поделать, лишь улыбнулась Сяо Цзи: — Я провожу брата.

Его карета остановилась неподалёку, мы медленно шли плечом к плечу, а толпа наложниц следовала поодаль.

Я опустила голову, тысячи слов застряли в горле, но вдруг услышала тихий вздох брата: — Он твой суженый?

Тот давний шутливый вопрос брат всё ещё помнил, и я тоже помнила — звезда Красной птицы встрепенулась, встретишь суженого.

«Боюсь, ты угадал», — после мгновения тишины я тихо рассмеялась.

Брат остановился, пристально глядя на меня: — Правда?

Лунный свет озарял его лицо, словно нефрит, в тёмных зрачках отражалось моё отражение, всегда легкомысленная улыбка на губах сменилась серьёзностью.

«Правда», — я спокойно встретила его взгляд, тихо, но решительно ответив.

Брат долго смотрел на меня, наконец с облегчением улыбнулся: — Это хорошо.

Я больше не могла сдерживаться, обняла его за шею: — Братец!

Он не задумываясь обнял меня, со смехом вздохнув: — Ты снова похудела.

В детстве я всегда любила вставать на цыпочки и виснуть на шее у брата, всегда жаловалась, почему он такой высокий. Теперь я уже выросла, но всё ещё должна вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до него... Кажется, всё так же, как в детстве, ничего не изменилось.

«Как поживает матушка?» — я подняла лицо и спросила его. — Она знает, что я вернулась в столицу? Завтра утром я пойду домой навестить её... Нет, пойду сегодня вечером, я пойду с тобой!

Вспомнив о матушке, я забыла обо всём остальном, желание вернуться домой никогда не было таким сильным, мне не терпелось немедленно броситься к ней.

Брат отвернулся, его выражение лица было неразличимо, он помолчал мгновение, прежде чем ответить: — Матушки нет дома.

Я замерла, но брат улыбнулся: — Матушке не нравится шум в резиденции, она поселилась в храме Цыань для умиротворения. Сегодня уже поздно, завтра я отведу тебя к ней.

«Ладно», — я с трудом улыбнулась, на душе стало холодно. Брат говорил легко, но я уже поняла — то, что матушка в такое время уединилась в храме Цыань, возможно, это означало, что её сердце уже угасло.

Сяо Цзи нахмурил густые брови, осторожно поднял мою левую руку, осматривая рану, во взгляде слабо читался лёгкий гнев.

Я не смела издать звука, молча протянула руку, позволив ему лично наложить лекарство и перевязать рану.

Его движения были умелыми, но всё же немного грубоваты, временами мне было так больно, что я вздрагивала.

«Теперь поняла, что больно?» — он хмурился. — Геройствовать очень впечатляюще?

Я молчала, слушая, как он продолжает ругать меня, он отчитал так, что я не смела поднять голову, а князь Юйчжан и не думал успокаиваться.

«Уже достаточно, можно завтра продолжить ругать...» — я лениво легла на изголовье кровати, с улыбкой глядя на него. — Сейчас я хочу спать.

Он уставился на меня, беспомощный, холодно повернулся спиной.

Даже потушив свечи и опустив полог, он не хотел со мной разговаривать.

Я лежала с открытыми глазами, разглядывая в темноте слои занавесей кровати, на которых слабо были ведны картины с фениксами и символом супружеского счастья. Сладкий, тяжёлый аромат благовоний витал в воздухе, распространяясь, как вода. Всё перед глазами казалось знакомым, словно я вернулась в ночь свадьбы, одна, закутанная в красное свадебное платье, одиноко лежала на расшитой свадебной кровати, проспав в одежде до рассвета. На следующий день я ушла домой, больше не ступая сюда, даже не взглянув должным образом. Эта великая и роскошная княжеская резиденция была построена по приказу императора, когда Сяо Цзи только получил титул вана. Но он годами нёс службу на границе и редко здесь жил. С момента постройки резиденции, яркая краска и колонны в стиле сияли, резные украшения были как новые. Теперь это было место, где нам предстояло провести всю жизнь.

«Сяо Цзи...» — я внезапно вздохнула, тихо позвав его.

Он отозвался, но я не знала, что сказать, помолчала мгновение, повернулась спиной: — Ничего.

Он внезапно обнял меня, его тепло проникало сквозь тонкую шёлковую одежду, и он тихо прошептал на ухо: — Я понимаю.

Я повернулась, прижав щёку к его груди, слушая его глухие удары сердца.

— Рана всё ещё болит? — он осторожно обнял меня, боясь задеть больное место.

Я улыбнулась и покачала головой. На рану уже нанесли лекарство, и она почти не болела, но в глубине души слабо ощущалась ноющая боль.

Он, казалось, хотел что-то сказать, но лишь нежно поцеловал меня в лоб и едва слышным вздохом произнёс: — Спи.

Эту застрявшую в городе извиняющуюся вину я, конечно, понимала, но, сдерживаясь снова и снова, всё же высказала: — Отец постарел, тётя заболела... В любом случае, они всё же мои родные.

Сяо Цзи долго не отвечал, лишь крепко сжал мою руку, и в сплетении пальцев я тоже поняла его тяжесть и беспомощность.

Проснувшись утром, Сяо Цзи уже ушёл на придворное собрание. Он всегда вставал очень рано, никогда не тревожа меня.

Я с утра пошла проведать Юйсю, её уже доставили в резиденцию, она всё ещё была в забытьи. С Ниншо до Хуэйчжоу, затем до столицы — она всегда была рядом со мной, в критический момент жизни и смерти даже рискнула жизнью ради меня. Если бы она не ценой жизни не задержала Сюэ Даоаня, я, возможно, тоже не избежала бы того удара. Я смотрела на её измождённое во сне лицо и мысленно сказала ей: «Юйсю, я дам тебе всё самое лучшее, чтобы отблагодарить за твою жертвенную защиту».

Если бы, проснувшись, она увидела перед собой Сун Хуайэня, это, возможно, было бы величайшим счастьем. Но Сун Хуайэнь несколько дней назад тайно повёл войска к императорским гробницам, и, возможно, вернётся только через некоторое время.

Я стояла у окна, в тоске глядя в направлении императорских гробниц, в сердце сплетались разные чувства — Цзыдань, должно быть, временно в безопасности.

В день взятия перевала Линьлян Сяо Цзи приказал Сун Хуайэню с войсками спешить к императорским гробницам, чтобы забрать Цзыданя, заключённого под стражу императорской гвардией.

Цзыдань был огромным страхом тёти, я всегда боялась, что тётя нападёт на него, чтобы устранить угрозу. К счастью, тётя была очень осторожна, не желая, чтобы наследник заработал дурную славу за жестокость к родным, и медлила с действиями. Теперь Цзыдань оказался в руках Сяо Цзи, став разменной монетой в противостоянии с тётей, по крайней мере сейчас он не причинит Цзыданю вреда.

Перед отъездом Сун Хуайэня я велела Юйсю передать ему одну фразу: «В детстве я посадила у дороги у императорских гробниц орхидею, если генералу будет удобно, пожалуйста, полейте и присмотрите за ней вместо меня, не дайте ей завянуть».

Юйсю сказала, что генерал Сун, выслушав эти слова, молча ушёл.

Я понимала этого гордого человека — молчание было его величайшим обещанием.

— Докладываю госпоже, жена Сюй, служащая при принцессе Чан, просит аудиенции, — вошла служанка с докладом.

Оказалось, это тётя Сюй, я обрадовалась и удивилась, не успев поправить макияж, выбежала наружу.

Тётя Сюй в синей одежде и простой причёске, элегантная и изящная, с улыбкой стояла в зале, издалека увидев, как я бегу, склонилась в поклоне: — Ваша служанка приветствует госпожу.

Я поспешила поднять её, на мгновение переполненная волнением, в её глазах тоже блестели слёзы. Приглядевшись, я увидела, что её виски слегка тронуты сединой, она тоже сильно постарела.

Действительно, сердца матери и дочери связаны, я только подумала сегодня о походе в храм Цыань, а матушка уже послала тётю Сюй за мной.

Я немедленно велела подготовить карету, не дожидаясь прихода брата, поспешно переоделась и привела себя в порядок, обязательно надела яркую одежду, чтобы предстать перед матушкой во всём блеске, чтобы она увидела, что у меня всё хорошо, и могла успокоиться.

Глава 26. Раскаяние в содеянном

Храм Цыаньсы был возведён по велению императора-основателя династии в знак благодарности за безграничную материнскую любовь и мудрость вдовствующей императрицы Сюандэ. Уединённо расположившись в заоблачных высях, среди древних лесов, он встречал путников тишиной, нарушаемой лишь звоном колоколов, и густым дымом благовоний, веками пропитавшим окрестные скалы.

Я замерла у подножия высоких каменных ступеней, ведущих к трёхвековому святилищу, и не посмела ступить на них. Ноги отказывались нести меня к вратам, за которыми царила пустота.

Хотя император и моя матушка приходились друг другу сводными братом и сестрой, они с детства были неразлучны, и узы между ними оказались крепче, чем у иных кровных родственников. Но после того как моя свадьба обернулась крахом, и я была вынуждена бежать в Хуэйчжоу, а вслед за тем отец учинил дворцовый переворот, порвав с императорским домом, — бедная матушка, всю жизнь свою провела она, купаясь в роскоши и почестях, не ведая ни тревог, ни забот, будучи наследной принцессой, воспитанной в неге и холе. И вот на склоне лет, когда ей бы радоваться внукам и покою, грянула череда несчастий, низвергнув её с небес на грешную землю.

Я лучше кого бы то ни было ведала, как больно было ей падение — десятилетия, прожитые в согласии с супругом, обернулись противоестественной враждой, когда вмиг он обратил оружие против её же плоти и крови. Императорская семья, ещё вчера могущественная и величественная, ныне стала марионеткой в руках алчного сановника. Как же должно было страдать её материнское сердце!

Величественная столица с её бесчисленными дворцами не смогла дать ей пристанища. Лишь в этом заброшенном уголке, вдали от суетного мира, обрела она последнее прибежище, где царили покой и безмолвие.

Шаг за шагом, преодолевая каменные ступени, я пересекла порог храма. Тропа, петляя среди келий, вела в глубину обители, и вскоре взору моему открылся дворик, утопающий в зарослях гардений.

В двух шагах от меня виднелась неплотно прикрытая дверь. Я протянула руку, чтобы отворить её, но тяжесть, сковавшую мои конечности, не передать словами.

Скрипнула дверь, и в проёме возник силуэт в тёмном одеянии. Седая, исхудалая, сгорбленная фигура предстала передо мной сквозь пелену слёз.

Я застыла на пороге, не в силах поверить глазам. Когда я покидала столицу, матушка была ещё полна сил, черноволосой, цветущей, выглядевшей не старше тридцатилетней женщины. Ныне же волосы её поседели, и походила она на старуху.

«Всё же ты вернулась», — произнесла матушка, сидя в плетёном бамбуковом кресле под навесом. Улыбка её была мягкой, взгляд — безмятежным, но на глазах блестели слёзы.

Мною овладело смятение. Я потеряла дар речи, не в силах вымолвить и слова, и лишь молча смотрела на неё.

Она протянула ко мне руку и тихо молвила: «Подойди, дорогая, подойди ко мне».

Тётка Сюй, стоявшая позади, с горечью прошептала: «У её Высочества отнялись ноги…».

Я пересекла крохотный дворик, и шаги мои казались немыслимо долгими, пока я, наконец, не прикоснулась к краю одеяния матери. От её простого тёмного ханата пахло сандалом и благовониями, знакомый аромат орхидей исчез без следа. Сердце моё сжалось от внезапного страха, будто незримая стена разделила нас. Я опустилась на колени, припала лицом к её коленям и зарыдала.

Ладонь её была мягкой и холодной. С усилием приподняв меня, она тихо вздохнула: «Увидев, что ты вернулась, я могу отойти в мир иной без тревог».

«Нет!» — я резко подняла голову и, сквозь застилавшие глаза слёзы, воскликнула: — «Столько дел ещё требуют твоего участия! Брат до сих пор не женился вновь, я же лишь недавно вступила в брак, да и отец… Кто смеет говорить, что тебе не о чем беспокоиться? Не верю, что ты готова нас оставить!». Я готовила эти речи всю дорогу, продумывал, как буду уговаривать матушку, как стану упрашивать её вернуться домой… Но, увидев её, поняла — все слова превратились в пыль.

«Ау…» — опустив глаза, тихо молвила матушка, и губы её задрожали. — «Я, наследная принцесса, всю жизнь была слабой и ни на что не годной. В конечном счёте, я лишь разочаровала тебя».

Обняв её, я принялась яростно качать головой, слёзы ручьями текли по моим щекам. «Это Ау оказалась недостойной дочерью! Не следовало мне покидать тебя!».

Лишь в тот миг до меня дошло, как я была эгоистична. Три года, что я провёла вдали от дома, стали для матушки самыми горькими и одинокими, а я тем временем отсиживалась в Хуэйчжоу, не интересуясь делами семьи, наивно полагая, что родители будут вечно ждать моего возвращения с распростёртыми объятиями.

«Матушка, давай вернёмся домой, хорошо?» — я поспешно утёрла слёзы и, силясь улыбнуться, промолвила: — «В горах и холодно, и одиноко! Не хочу, чтобы ты жила здесь! Вернись со мной! Отец и брат ждут тебя!».

Улыбка её стала отрешённой. «Дом? У меня давно нет дома».

Я остолбенела, не ожидая услышать столь полное отчаяния слова.

«Ты замужем, у Ау есть свои наложницы» — опустив взгляд, горько улыбнулась матушка. — «Родовое поместье Ваннов — это ваш дом. Я же — дочь императорского рода, и должна вернуться во дворец. Но как я посмею предстать перед лицом брата-императора? Каким лицом я предстану перед вдовствующей императрицей, пред предыдущим императором и пред нашими предками в поднебесье?».

Слова матери лишили меня дара речи, будто тяжкий камень обрушился на грудь мою. «Отец лишь желал помочь наследному принцу взойти на трон… Когда его высочество станет императором, все распри прекратятся…» — я не могла продолжать, ибо и сама не верила в эти слова. Как же я могу обманывать матушку? Вдруг она ещё не ведала о противостоянии между Сяо Ци и отца, не знала, что отец порвал с наследным принцем?

«Наследный принц — не более чем ширма» — с отрешённой тоской в голосе произнесла матушка, устремив взгляд вдаль. — «Ты ещё не постигла сущность твоего отца. Он ждал этого момента очень долго».

Меня бы не удивило, если бы отец и впрямь возжелал завладеть троном, но то, что матушка уже всё поняла, стало для меня неожиданностью.

Горькая, отрешённая улыбка тронула её губы, и она тихо молвила: «Всю жизнь он мечтал возвыситься над императорским родом, дабы никогда более не терпеть унижений».

— Неужели отец действительно возжелал… того места? — Я прикусила губу. Те два страшных слова, что означали неповиновение Небу, так и не сорвались с моих уст.

Матушка покачала головой. — То место не так уж и важно для него. Он лишь хочет возвыситься над Сыном Неба.

Возвыситься над Сыном Неба, но не стремиться занять драконий трон? Я с ужасом смотрел на матушку, не понимая, что она пытается сказать.

— Всю жизнь он был гордыней, но одна вещь терзала его более всего — то, что женился на мне. — Матушка закрыла глаза. Её голос прозвучал отрешённо, но для моих ушей он был подобен удару грома.

Матушка спросила, слышал ли я о госпоже Хань. Я знал: то была единственная наложница отца, скончавшаяся от болезни ещё до моего рождения.

— Она умерла не от болезни, — тихо проговорила матушка. — Ей даровали белый шёлк от вдовствующей императрицы и задушили на глазах у твоего отца.

Я в ужасе смотрел на неё. Потрясённая, я не могла вымолвить ни слова.

— По-настоящему твой отец любил ту женщину, с которой вырос вместе… В те годы все восхищались его талантом и благородством, радуясь, что он смог взять в жёны принцессу, но никто не ведал, как неохотно он соглашался. После свадьбы мы относились друг к другу с уважением. Но прошло два года, Ау уже отпраздновала свой первый день рождения, как вдруг отец сообщил мне, что госпожа Хань беременна, и он желает взять её в наложницы. Оказалось, все эти два года он скрывал её на стороне. В гневе я вернулась во дворец и в слезах пожаловалась матери. В ту же ночь мать устроила во дворце семейный пир, приказав ему привести госпожу Хань, дабы принести мне извинения. Я думала, мать желает примирить нас. Но когда пир был в самом разгаре, мать внезапно разгневалась, сурово осудив их обоих, и прямо при дворе даровала белый шёлк. Перед ним и мной, наследным принцем и его супругой… госпожу Хань задушили прямо в зале… — Голос матушки дрожал. Я сжала её руку и ощутила, что дрожу ещё сильнее.

Какой же жестокой была та история! Я не могла поверить и представить, что моя величественная и добрая бабушка могла быть столь суровой, а мои любящие родители — парой, полной негодования!

— В тот миг он стоял на коленях в зале, без конца кланяясь матери, умоляя меня о пощаде, твоя тётя также опустилась на колени. Но было слишком поздно. Белый шёлк обвил шею госпожи Хань. Та, парализованная страхом, позволяла двум евнухам держать себя, лишь слабо сопротивляясь, и затем… Я от ужаса онемела, видела лишь взгляд твоего отца, острый как клинок, и потеряла сознание.

Ветер пролетал под крышей галереи. Мы с матушкой долго молчали, слушая лишь шелест листвы.

— Что было потом? — хрипло спросила я.

Матушка на мгновение застыла, затем медленно промолвила: — После этого меня терзала вина, я во всём уступала и смирялась, более не проявляя гордости принцессы. Твой отец также более не упоминал госпожу Хань, с тех пор посвятив себя карьере, поднимаясь всё выше по служебной лестнице… Спустя несколько лет родился ты. Роды мои были тяжёлыми, я чуть не умерла. После этого он стал относиться ко мне гораздо лучше, а тебя и вовсе стал баловать как сокровище… Я думала, что за эти годы он, возможно, забыл. До свадьбы Ау…

Выражение лица матушки стало скорбным, и она надолго замолчала.

Ко времени свадьбы старшего брата мне было уже двенадцать, и я смутно помнил то событие, всколыхнувшее столицу.

— Я всей душой желала выбрать для Ау супруга из императорского клана, чьё происхождение, таланты и красота соответствовали бы ему. Но твой отец решительно воспротивился. На мой вопрос о причине он ответил, что в жёны следует брать добродетельную, не обязательно требуя знатного происхождения. Как я могла не знать, каков твой отец? Разве могла я поверить этим словам? Мы зашли в тупик в споре, но твой брат сам присмотрел себе невесту — Хуань Ми.

Я на мгновение остолбенел. Никогда не думал, что невестку брат выбрал сам. В детских воспоминаниях моих невестка была талантливой девушкой, искусной в музыке и каллиграфии. Хотя и не ослепительной красавицей, но хрупкой и изящной, холодной и молчаливой. Казалось, я редко видел её улыбку. Смутно помню, матушка её недолюбливала, а брат относился без особой нежности. Вскоре после свадьбы брат в одиночку отправился в путешествие по Цзяннани, а невестка целыми днями не выходила из своих покоев, и временами доносились печальные звуки циня. Полгода спустя невестка простудилась, слегла и, не дождавшись возвращения брата, скончалась. При жизни брат относился к ней отстранённо, но после смерти долго был угнетён и много лет отказывался жениться вновь. Я всегда думал, что брат женился по принуждению отца, сам не желая того, а впоследствии лишь чувство вины удерживало его.

Но матушка медленно промолвила: — Изначально Ау не знала, что Хуань Ми уже выбрали и вот-вот должны были утвердить главной супругой Цзылюя.

— Цзылюй! — я вздрогнула, и холодная дрожь пробежала по спине. Одно за другим воспоминания прошлого, звучавшие из уст матушки, казалось, открывали бесконечную цепь обид и запутанных ситуаций за спиной каждого человека. А я всё эти годы оставалась в неведении, ничего не зная.

— Я не желала, чтобы твой брат женился на Хуань Ми, но твой отец сразу согласился. На следующий день он отправился во дворец к твоей тёте, потребовав заменить кандидатуру в невесты второму принцу, выдав Хуань Ми за твоего брата. После той истории я ссорилась с ним лишь дважды: первый раз из-за твоей свадьбы, второй — из-за Асу. — Матушка опустила голову и горько улыбнулась. — В тот день я впервые увидела его своеволие и деспотичность и наконец услышала сорвавшуюся с его уст правду…

— Что сказал отец? — я пристально смотрел на матушку.

Матушка улыбнулась. — Он сказал: «Я полжизни прогибался под властью императорского рода, но не позволю Ау повторить этот путь. Девушка, которую выбрал Асу, даже если она принцесса, я всё равно заберу её для него! Выйти за старшего сына Ванна — разве это хуже, чем за внука дракона?»

Покинув храм Цыаньсы, я вышела за ворота и спустился по каменным ступеням, прежде чем остановиться и оглянуться. Колокол храма звенел, разливаясь эхом по горам.

Туман скрывал горную тропу. Одни врата отделяли десятилетия любви и ненависти. В конечном счёте мне не удалось уговорить матушку вернуться. Она решила постричься в монахини после моего девятнадцатого дня рождения.

Она сказала, что мой день рождения уже близок, и хочет ещё раз отпраздновать его со мной. Если бы не она, я бы почти забыла. Через несколько дней мне исполнится девятнадцать… Девятнадцать лет. Почему же я чувствую себя такой опустошённой?

Вся жизнь ещё так длинна, впереди десятилетия, двадцать, тридцать лет… Не могу представить, как буду стареть, как матушка, с седыми волосами. Каким же будет это зрелище?

Под ногами — мириады огней мира, за спиной — старинный храм и свет лампады. Но я стояла в растерянности, позволяя горному ветру развевать полы халата, с ледяным холодом в сердце.

Тётка Сюй проводила меня к подножию горы. Когда карета уже готовилась тронуться, она внезапно бросилась к занавеске и, со слезами на глазах, спросила: — Госпожа, даже вам не удалось уговорить принцессу вернуться? Неужели она… действительно пострижётся?

— Не знаю. — Я растерянно покачала головой, замерла на мгновение, затем хрипло промолвила: — Возможно, лишь один человек сможет уговорить её вернуться.

Тётка Сюй беспомощно опустила руки. Нечего было ответить.

Я посмотрела на неё и с усилием улыбнулась: — Я поговорю с отцом. Возможно, ещё есть надежда на перемены.

— Канцлер уже приезжал несколько раз, но принцесса не пожелала его видеть. — Тётка Сюй мрачно покачала головой.

— Он увидит её. — Я слабо улыбнулся, на сердце было горько. В прежние годы в это время я всегда раздражалась из-за утомительных церемоний, не желая участвовать. И не думала, что, возможно, это последний день рождения, который мы проведём с родителями.

Всю дорогу я была как в тумане, не знаю, сколько времени прошло, пока мы не вернулись в поместье.

Служанки помогли мне снять верхнюю одежду, подали чай, поправили причёску. Я была подобна марионетке, не желая говорить, не желая двигаться.

— Госпожа, Юйсю уже очнулась.

Я услышала это, но осталась безучаста, всё ещё находясь в прострации.

Служанка повторила ещё несколько раз, и наконец до меня дошло — Юйсю, это Юйсю очнулась.

Говорили, придя в себя, Юйсю первым делом спросила, не пострадала ли госпожа.

Увидев меня, она тут же попыталась подняться, коря себя за бесполезность. Не проронив ни слова, я крепко обняла её, и сдержанная до сей поры горечь внезапно нахлынула, поглотив меня целиком.

Она замерла, затем мягко обвила мои плечи руками, словно в ту ночь в Хуэйчжоу, безмолвно деля со мной тишину.

Череда беспокойных дней, проведённых между дворцом, княжескими покоями и бесчисленными делами. Сяо Ци также уходил рано и возвращался поздно — его противостояние с отцом становилось всё ожесточённее.

Наследный принц давно жаждал вырваться из-под контроля моего отца. Обретя в Сяо Ци союзника, он почувствовал долгожданное облегчение. Пока тётя была прикована к ложу болезнью, он, с одной стороны, сменил дворцовую стражу, повсеместно расставляя людей Сяо Ци, с другой — под предлогом очистки от мятежников отстранил многих старых слуг. Отец, возмущённый чёрной неблагодарностью наследного принца, усилил своё давление на него при дворе, повсюду противостоя Сяо Ци и действуя с ним наперекор.

Почти каждый день я встречала отца во дворце, но, вспоминая слова матери и его поступки... я не желала верить и не могла принять такого отца.

Я жаждала увидеть отца, но, завидев его издали, избегала встречи. Его всегда окружали слуги и чиновники. В редкие мгновения, когда мы оставались наедине, хоть в душе и было множество вопросов к нему, но я не могла вымолвить ни слова.

Я не могла поведать Сяо Ци о давней вражде между родителями. Каждую ночь ворочалась без сна, дни проводила в хлопотах при дворе. За несколько коротких дней я совершенно измоталась.

Тётя уже долгое время держалась из последних сил, и после пережитого потрясения болезнь её обострилась. Хотя сознание было ясным, она часто пребывала в забытьи, силы были на исходе.

В это смутное время череды потрясений и перемен, когда судьба государства висела на волоске, а император в зале Цяньюань дышал на ладан... болезнь тёти оставила задний дворец без властителя. Оставшиеся наложницы были робкими и бездарными, и бремя забот легло на плечи наследной принцессы Се Ваньжу, носившей под сердцем дитя. Тётя немедленно вызвала меня во дворец, приказав помогать принцессе в управлении внутренними делами. Внезапно в этих обширных покоях осталось лишь трое нас, поддерживающих друг друга.

С детства я была близка с тётей, и мне не нужно было много слов, чтобы понять её мысли. Ваньжу же в делах часто колебалась, и её взгляды расходились с тётиными.

В тот день Ваньжу не было рядом. Тётя, томно опираясь на парчовое ложе, с вздохом смотрела на меня: «Почему ты не моя дочь?»

«Тётя больна и говорит небылицы», — мягко улыбнулась я. «Я ведь дочь рода Ван».

«Неужели?» — она подняла на меня взгляд, и в потускневших глазах мелькнул острый луч.

Меня пронзила дрожь. Я замерла, встретившись с её взглядом, но она, обессилев, закрыла глаза и беззвучно вздохнула.

Тётя знала о сближении наследного принца с Сяо Ци, знала и о проникновении людей Сяо Ци во дворец. Теперь она позволила наследному принцу управлять государством, не ограничивая больше Восточный дворец, и много раз уступала Сяо Ци, словно действительно опасаясь его войск и существования ЦзыДаня. Однако я знала тётю не как человека, легко склоняющего голову. Призвав меня во дворец и доверив дела мне и Ваньжу, она никогда не позволяла нам действовать самостоятельно, всегда приставляя людей следить за каждым шагом... Она никогда не доверяла Ваньжу, в её глазах та всегда оставалась частью рода Се. Что до меня, разумеется, я была человеком Сяо Ци.

Она держала нас обеих вблизи себя, но насколько из необходимости, а насколько из осторожности — я не смела глубоко задумываться. Порой я спрашивала себя: а в моём отношении к тёте сколько было искренности, а сколько тревоги?

Мне никогда не было дано проникнуть вглубь её тёмных глаз, скрывавших истинные мысли. И она часто смотрела на меня, на Ваньжу, на наследного принца... на каждого вокруг с видом размышления.

На людях она оставалась твёрдой и несгибаемой, и лишь в забытьи бессознательно сжимала мою руку.

Придворные лекари говорили, что корень болезни тёти — в подавленных чувствах, не поддающихся лекарствам.

Я знала, что она из последних сил заставляла себя выздороветь. В отличие от матери, у неё оставалось слишком много привязанностей, чтобы позволить себе слечь.

Видя, как она борется, я ощущала всё большую горечь и жалость. Тётя отдала треть жизни роду, треть — наследному принцу, ещё треть была связана с кем-то неизвестным, и, боюсь, лишь одна десятая часть оставалась для неё самой.

Боюсь, и дни императора были сочтены. Тётя ежедневно спрашивала о его здоровье. Услышав, что всё хорошо, она молчала безразлично; узнав об ухудшении, хмурилась.

Она не скрывала при мне своей ненависти к императору. Но если бы тот действительно скончался, боюсь её воля к жизни ослабла бы ещё больше.

Любовь ли, ненависть ли — этот человек навсегда вплёлся в канву её жизни.

После того дня я, воспользовавшись её забытьём, тихо положила тот шёлковый платок на место, не тревожа её — если это была её последняя илюзия, пусть остаётся в этом сне, не пробуждаясь.

Три женщины, занимавшие самые высокие статусы и связанные близкими узами в этих стенах, в конечном счёте хранили каждая свои тайны, ни одна не желала полностью доверять другой.

Между мной и Ваньжу годами лежала пропасть. Бывшие когда-то столь близкими подруги, теперь, с различными судьбами, не могли вернуть былое доверее. Годы во дворце старили душу. Она уже родила дочь, и хотя черты лица оставались прекрасными, фигура стала полной, а когда-то сиявшие глаза потускнели. Та женщина, что была подобна лотосу, теперь стала спокойной и равнодушной дамой. Её не заботило, как тётя к ней относилась.

То, чем наследный принц занимался при дворе, её также мало заботило. Лишь при упоминании двухлетней дочери и будущего ребёнка на её бледном лице вспыхивал свет.

Того имени не произносила я, не произносила и она.

Когда-то она сквозь слёзы спрашивала: «Неужели ты действительно забыла ЦзыДаня?..» В те времена сестра Ваньжу всё ещё была прекрасной и меланхоличной, всё ещё наивно надеясь, что эта детская привязанность обретёт счастливый конец.

Мы обе происходили из знатных семей, обе были осыпаны бесчисленными милостями, обе были втянуты в брак по воле судьбы. Разница лишь в том, что я встретила Сяо Ци, а она осталась одна в глубинах дворца, видя, как наследный принца окружают наложницы, день за днём проводящий среди цветов, в то время как ей оставалось лишь хранить достоинство матери нации, с каждым днём становясь всё безмолвнее. Первоначальное сопротивление и нежелание постепенно стирались временем; даже беспрецедентный талант не мог противостоять повседневному уединению дворцовых покоев.

Под сводами галереи Восточного дворца мы сидели с ней в тишине, с улыбкой вспоминая дни, когда делились тёплым вином и стихами... Она обнимала дочь на коленях и говорила мне, что жизнь бесконечно длинна, и всегда должно быть что-то, за что можно держаться.

Она сказала, что статус может измениться, любовь может измениться, но только ребёнок, дитя, связанное с тобой кровью, полностью принадлежит тебе. Всякая роскошь преходяща, лишь звание матери — самое благородное в мире — есть то, что никакая власть не может превзойти.

Ваньжу мягко улыбнулась: «Ау, ты поймёшь, когда сама станешь матерью».

Я растерянно улыбнулась, вспомнив матушку, тётю, и также Ваньжу... Эти прекрасные дворцовые покои для меня были лишь воспоминанием о беззаботной юности, для них же стали вечной тоской.

Накануне моего дня рождения Сун Хуайэнь вернулся в столицу с императорских гробниц с докладом.

ЦзыДань был помещён Сяо Ци под домашний арест в Синьиу, недалеко от гробниц, под усиленной охраной.

Сун Хуайэнь не пришёл повидаться со мной, но тайно навестил Юйсю.

Едва переступив порог её комнаты, я услышала её звонкий смех и торопливые слова служанке: «Подвинь немного, ещё чуть-чуть».

«Чему так радуешься?» — с улыбкой спросила я на пороге, видя, как она, опираясь на изголовье, размахивает рукой, указывая служанке. Похоже, раны зажили значительно лучше.

Юйсю повернулась ко мне, и лицо её мгновенно залилось румянцем, глаза сияли. «Госпожа, только что был генерал Сун!»

Она показала мне множество целебных и питательных деликатесов — всё подарки от Суна Хуайэня. Я внутренне усмехнулась: этот человек совершенно не понимает изящества, кто же дарит даме такие простые вещи? Видя, как Юйсю сияет от радости, я нарочно небрежно поддразнила её: «Это? В княжеском поместье такого полно, ничего особенного».

Юйсю с упрёком прикусила губу. Я улыбнулась: «Ценны лишь сами чувства!»

Её милое личико мгновенно заалело, мягкие пряди волос ниспадали на щёки, придавая особое очарование и застенчивость. Я невольно поправила её волосы у виска, сказав: «Почему даже не привела себя в порядок, предстала перед ним в таком виде?»

Юйсю опустила взгляд, тихо проговорив: «Он не входил внутрь, только передал вещи через слуг».

Я была удивлена. Юйсю уже поправилась настолько, что могла подняться и выйти в гостиную. Он проявил участие, но не переступил порог... Пока я размышляла, Юйсю подняла взгляд и застенчиво прошептала: «Он также передал те цветы, особо велев поставить их на солнце».

«Цветы?» — я оглянулась и увидела, что то, что она только что просила подвигать, было... орхидеей.

Я поднялась и медленно подошла к столу. В обычной синей фарфоровой вазе рос маленький побег цимбидиума, с изумрудными чашечками и длинными листьями, глянцевыми и цельными.

«Он ещё сказал, что специально привёз их из Синьиу», — голос Юйсю звучал застенчиво и сладко, словно мёд.

Я долго смотрела на орхидею, чувства переполняли меня. Спустя мгновение я смогла спокойно выговорить: «Какой прекрасный цветок».

«В детстве я посадила у дороги у императорских гробниц орхидею. Если генералу будет удобно, пожалуйста, полей и присмотри за ней, не дай ей завянуть».

Это были мои слова, переданные ему через Юйсю. Он и вправду ухаживал за этим цветком безупречно.

Сун Хуайэнь, как мне благодарить тебя? Как мне воздать за эти твои чувства?

Глава 27. Нынешний день

Я рассказала Сяо Цзи о визите Сун Хуайэня к Юйсю как о простой житейской новости, без особого умысла.

— Хоть Юйсю и низкого происхождения, но она верная девушка. Вот только её характер и внешность... — Сяо Цзи задумчиво промолвил. — Неужели она действительно подходит Хуайэню?

Я отвернулась, избегая его взгляда, и тихо улыбнулась: — С происхождением всё просто. Если есть взаимная любовь, какая разница, подходят они друг другу или нет.

— Среди всех моих подчинённых я больше всего ценю именно Хуайэня, — Сяо Цзи рассмеялся. — Братья по оружию следовали за мной в битвах много лет, и большинство из них так и не обзавелись семьями. Теперь, вернувшись в столицу, я надеюсь, что каждый из них найдёт себе прекрасную спутницу. С талантами Хуайэня его будущее безгранично. Девушка, которая ему приглянулась, действительно счастливица.

Я взглянула на Сяо Цзи с улыбкой, похожей на насмешку: — Вот уж не думала, что и ты придерживаешься таких обывательских взглядов.

Сяо Цзи рассмеялся и, не отвечая, притянул меня к себе на колени: — Верно, обывателям следует придерживаться обывательских взглядов. Будь я в те годы простым мелким офицером, разве вышла бы за меня замуж княжна Шанъян?

Я перестала улыбаться и пристально посмотрела на него, понимая, что его слова — правда, но от этого становилось лишь горше.

Он, видя, что моё выражение лица изменилось, улыбнулся: — Не зря говорят, что женщинам нельзя говорить правду... Признаю, я неуклюж в словах и сорвалось. Готов принять наказание от госпожи княгини.

Но мне было совсем не до смеха. Опустив глаза, я на мгновение замерла, а затем тихо промолвила: — Ты прав. Лишь теперь я понимаю: нас не обманывали. Просто никто не желал слушать правду, никто не хотел открывать глаза и видеть настоящий мир. Все думали, что, закрыв глаза, останутся на небесах.

— Нас? — нахмурился Сяо Цзи. Я кивнула и слабо улыбнулась: — Я, матушка, брат... Золотые ветви и нефритовые листья, знатные аристократические семьи — все таковы.

Взгляд Сяо Цзи стал глубоким, он пристально посмотрел на меня и мягко промолвил: — Но ты больше не такая.

Молча я склонилась к его плечу, не говоря ни слова.

— В последние дни ты постоянно в подавленном настроении, — тихо вздохнул Сяо Цзи, его пальцы вскользь коснулись моих длинных волос.

Я прикрыла глаза и лениво улыбнулась: — А я думала, ты не обратил внимания.

Он усмехнулся: — Если не желаешь говорить, я не стану расспрашивать. У маленькой девочки должны быть свои секреты.

Я взмахнула рукой, чтобы ударить его: — Кто тут маленькая девочка!

— Всего девятнадцать лет... — Сяо Цзи покачал головой со смехом. — Старый муж и юная жена — что поделать!

— Тебе едва за тридцать, а уже строишь из себя старика! — я не знала, плакать или смеяться, и всё уныние мгновенно рассеялось. Мы начали дурачиться и веселиться вместе.

В покоях витал тёплый аромат, колебался свет хрустальных светильников, а на расписной ширме отражалась пара изящных силуэтов.

Спустя два дня ко мне пришёл Сун Хуайэнь. Я, облачившись в дворцовое платье и парадное одеяние, приняла его в главном зале княжеского дворца.

На нём было обычное платье, и он никак не ожидал, что я окажусь столь торжественной, поэтому на мгновение смутился.

Служанка подала чай. Я лёгким движением приподняла чашку и с холодной улыбкой промолвила: — Генерал Сун, прошу садиться, не стесняйтесь.

Он молча сел, но не заговорил и не притронулся к чаю, его лицо было суровым и серьёзным.

— Генерал пришёл по делу? — с улыбкой спросила я.

— Так точно, — коротко ответил он. — У этого генерала есть дело, о котором он хочет просить.

Сун Хуайэнь поднялся и, преклонив колено, безразличным тоном промолвил: — Этот генерал осмеливается просить руки госпожи Юйсю и умоляет княгиню дать своё согласие.

Я промолчала, опустив глаза, и внимательно посмотрела на него. Его лицо было бесстрастным, тонкие губы сжаты в ниточку, а взгляд пристально устремлён на пол, словно он пытался прожечь дыру в резной яшмовой плитке. Если бы судить только по его выражению лица, никто бы не подумал, что этот молодой человек делает предложение, а решил бы, что он готовится к тяжёлой и суровой битве.

Я молча смотрела на него долгое время, а он замер на коленях, не шелохнувшись.

— Эти слова искренни? — внезапно спросила я тихим голосом.

Он стоял на коленях с прямой спиной, не поднимая головы: — Так точно.

— По своей воле, без сожалений? — медленно спросила я.

— Так точно, — твёрдо ответил он.

— С этого момента всё сердце — ей, без посторонних помыслов? — сурово спросила я в последний раз.

Он на мгновение замер, а затем, словно сквозь зубы, выдохнул решительное: — Так точно!

Три вопроса подряд, три ответа «так точно» сказали всё. Его намерения я уже давно поняла, и я также дала ему два выбора: жениться на Юйсю или отказаться.

Юйсю была мне предана, и, женившись на ней, он вступал в союз со мной. С этого момента он становился не только самым доверенным подчинённым Сяо Цзи, но и моим приближённым. В дальнейшем, в публичных и частных делах, в армии и при дворе, никто не сможет соперничать с ним. И наоборот, я также хотела, чтобы он оставил безрассудные мечты, относился ко мне как к госпоже, всем сердцем хранил верность и хорошо обращался с Юйсю.

Учитывая честолюбивые устремления Сун Хуайэня, он не удовлетворился бы постепенным продвижением по службе благодаря военным заслугам; он хотел стремительного взлёта, и лучшим способом было бы получить поддержку влиятельных особ.

Таково было моё обещание ему, таков был наш союз.

Если он желал власти и славы, я давала ему поддержку; если он хотел прекрасную спутницу, я давала ему Юйсю.

Мне тоже нужно было привлечь на свою сторону больше людей — не только Пан Куя, Моу Ляня и Юйсю... Находясь на вершине власти, только крепко держа в руках свою силу, можно устоять в центре водоворота.

Вероятно, Юйсю даже во сне не могла представить, что однажды с почестями выйдет замуж за него в качестве законной супруги.

Она отдала мне свою жизнь и преданность, а я взамен давала ей всё, чего она так страстно желала, — давала ей статус и положение, давала ей прекрасный брак, но я не могла дать ей сердце того мужчины.

Это было вне моей власти, как и вне власти любого другого; она должна была бороться за это сама — обрести его было бы счастьем, не обрести — судьбой.

Подобно справедливой сделке, они, конечно, стали моими пешками, но я тоже дала им то, чего они хотели.

Я попросила тётю издать указ о пожаловании титула и бракосочетании, и тётя во всём согласилась. Глядя, как я собственноручно ставлю печать на указе, тётя с чувством улыбнулась.

Я понимала, о чём говорила её улыбка — прежде я ненавидела её за то, что она управляла моей судьбой, однако сегодня я без колебаний протянула руку, чтобы изменить судьбы других. Возможно, такова судьба власти — вести нас по одному и тому же пути. Я склонилась в поклоне, собираясь удалиться, когда тётя спокойно спросила: «-Ау, тебе не совестно?»

Я опустила глаза, на мгновение задумалась, а затем задала встречный вопрос: «-А Вам было совестно, когда Вы пожаловали тот брак мне?»

Тётя улыбнулась: «-Мне до сих пор совестно».

Я подняла на неё взгляд и спокойно промолвила: «-Ау не испытывает стыда».

Был обнародован императорский указ: князь Юйчжан, тронутый самоотверженностью Юйсю, спасшей госпожу и защитившей покой, усыновил её как младшую сестру, даровал имя Сяо Юйсю, пожаловал титул Сяньи-фужэнь и выдал замуж за генерала Нинъюаня Суна Хуайэня. Сун Хуайэнь был повышен до генерала Ювэй и получил титул Суи-бо с землями в семьдесят ли.

Все дела шли гладко, и в непрерывных хлопотах незаметно настал канун моего дня рождения.

Брат приехал забрать меня в храм Цыань, и, увидев, что он приехал один, я спросила об отце, но брат не ответил.

Сначала брат взял на себя переговоры и с трудом уговорил отца поехать с нами в храм Цыань, чтобы встретить матушку, но теперь его нигде не было видно. Меня разозлило, что он не сдержал слово, но из-за присутствия Сяо Цзи я не могла вспылить.

Повозка тронулась, и вскоре мы оказались у подножия горы. Я сидела неподвижно, слегка покачиваясь в такт движению, и чем больше думала, тем больше злилась и смеялась, пока наконец не рассмеялась вслух, и слёзы покатились из моих глаз.

«-Стой!» — крикнула я, останавливая повозку, выпрыгнула и бросилась к лошади брата. — «-Отдай мне лошадь!»

Брат вздрогнул, спрыгнул с лошади и остановил меня: «-Что такое?»

«-Отпусти!» — я оттолкнула его и холодно промолвила: — «-Я сама спрошу отца».

«-Что ты делаешь?» — брат схватил меня, слегка нахмурив брови, голос его звучал приглушённо.

Я не могла вырваться, подняла на него взгляд и вдруг почувствовала, что лицо брата кажется таким чужим и далёким — даже будучи ошеломлённым, он сохранял безупречное достоинство, всегда улыбался, казалось, никогда не проявляя истинных чувств. «-Я тоже хочу спросить тебя, брат, что мы делаем?» — глядя на него, я горько усмехнулась.

Лицо брата изменилось, он огляделся по сторонам и поднял руку, желая остановить меня.

Я грубо отбросила его руку и холодно сказала: «-Как долго вы ещё собираетесь приукрашивать это благополучие? Родители в ненависти отвернулись друг от друга, а мы радостно готовимся ко дню рождения, ждём завтрашнего вечера, когда в княжеском дворце начнётся пир, будут песни и танцы до утра, все будут напускно веселиться, глядя, как матушка уходит в монастырь...» Не успев договорить, я вдруг почувствовала, как брат резко посадил меня на лошадь.

«-Заткнись и поезжай со мной», — брат никогда ещё не говорил со мной так свирепо, никогда ещё не был так взбешён. Он во весь опор понёсся по дороге, бросив растерявшуюся свиту, и повёл меня по лесной тропе.

Мы скакали долго, пока лесной ручей не преградил нам путь; вокруг было тихо и безлюдно.

Брат слез с лошади, медленно подошёл к ручью и, не говоря ни слова, застыл стоя спиной ко мне.

Пламя, пылавшее в моём сердце, теперь угасло, оставив после себя лишь холодный пепел. Я подошла к брату и молча уставилась на воду у своих ног, в чистой ряби которой отражались два силуэта в развевающихся одеждах.

«-Ау...» — тихо проговорил брат. — «Раз уж ты узнала, к чему было говорить это в слух?»

Я горько усмехнулась: «-Лучше пусть все сгниет в сердце, лишь бы приукрасить благородное спокойствие княжеского дома?»

Он не оборачивался и не отвечал, отчего мне становилось всё печальнее, так что невозможно было дышать. «-Брат, когда мы стали такими? Неужели всё прежнее было миражем, а та глубокая привязанность и взаимная любовь, что мы видели с детства, были ложью?»

Брат не отвечал мне, но плечи его слегка дрожали.

«-Я не верю, что отец таков...» — в отчаянии я прикусила губу, сердце моё было в смятении, и я не знала, с чего начать.

«-А каким, по-твоему, должен быть отец, а какой — матушка?» — вдруг проговорил брат, и голос его прозвучал холодно. — «-Как ты и сказала, они всего лишь обычные люди».

Я смотрела на него в оцепенении, а он лишь уставился на воду с пустым выражением лица. «-Ау, скажи честно, много ли мы с тобой знаем о наших родителях?»

Слова брата подействовали на меня как ушат ледяной воды. Как много мы, дети, знаем о своих родителях? До того как матушка рассказала мне, я никогда не задумывалась о том, какие радости и печали они пережили. В моих глазах отец словно всегда был таким, каким он был.

«-Кто в юности не совершал безрассудств? Спустя годы кто знает, как потомки будут судить нас с тобой», — горько усмехнулся брат. — «-Даже если родители и ошибались, всё это уже в прошлом».

«-В прошлом?» — я горько улыбнулась. Если бы всё действительно осталось в прошлом, к чему тогда эти десятилетия обиды?

Брат повернулся ко мне: «-Ты действительно веришь, что они ненавидят друг друга?»

Я помедлила довольно долго, затем вздохнула: «-Матушка считает, что это ненависть... Но я не верю, что отец — настолько мелочный человек. Если говорить, что он сделал всё это лишь из-за ненависти...» — я не могла продолжать, даже самой себе не хотелось это слышать, и уж тем более не могла в это поверить!

Брат смотрел на меня, и в его глазах читалась лёгкая печаль: «-Матушка так и не смогла понять устремлений отца. Она не смогла отпустить своё чувство вины и раскаяния, и была вынуждена всё свалить на ненависть».

Я резко подняла на брата глаза: «-От кого ты это слышал?»

«-От отца», — спокойно ответил брат, и в его глазах будто появилась дымка. Оказывается, отец видел все любовь, обиды, радости и печали матушки, и всё понимал. А единственным, кто видел горести отца и понимал, как его утешить, была не матушка и не я, а всегда легкомысленный брат.

«-За эти десятилетия кто знал о горестях отца?» — голос брата постепенно стихал, выражение лица стало горьким. — «-Ты помнишь тот год, когда мы с отцом напились вдрызг?»

Я, конечно, помнила. Единственный раз, когда отец и брат пили вместе до бесчувствия, был вскоре после смерти невестки.

«-В тот вечер отец много говорил...» — брат закрыл глаза и медленно продолжил: — «-Он глубоко сожалел о том, что произошло между мной и Хуань Ми. Он рассказывал о своих юношеских безрассудствах, говорил, что чувствует вину перед матушкой... В то время он тоже был высокомерным и своевольным, глубоко ненавидя, что его судьба контролируется другими. Даже будучи знатным аристократом, он всё равно был ограничен императорской семьёй и никогда не обретал настоящей свободы. Предки клана Ван из поколения в поколение хранили верность императорскому дому, но за столетия неугасающей славы и милостей скрылось неизвестно сколько горечи. Помыслы отца простирались дальше, чем у предков; он презирал возможность находиться ниже других и был полон решимости достичь самого верха, подняв могущество семьи на пик, чтобы даже императорская семья больше не могла контролировать судьбу клана Ван!»

Эти слова подействовали на меня как удар обухом.

Да. Таким был мой отец. Таковы были его устремления.

Для такого человека, как отец, что значили личные чувства? Ради достижения своих целей он уже пожертвовал слишком многим, даже меня и брата он собственными руками толкнул на этот путь, с которого не было возврата.

После долгого молчания я наконец не выдержала и спросила брата: «-Ты действительно по собственному желанию женился на невестке?»

«-Да», — без колебаний ответил брат.

Но я не поверила: «-Разве отец не отобрал для тебя жену принца только потому, что тогда клан Хуань обладал военной властью?»

Возможно, матушка считала, что отец, принуждая выбранную жену Цзылюйя выйти за брата, бросал вызов императорской семье, смывая обиды прошлых лет. Но я не могла быть настолько наивной — хотя по статусу и влиянию клан Хуань не мог сравниться с кланом Ван, в то время великий генерал Хуань контролировал важные войска в Цзяннани.

Брат помолчал, затем спокойно сказал: «-Отец, конечно, рассчитывал на военную мощь клана Хуань, но он нисколько не принуждал меня... Жениться на Хуань Ми было моим собственным решением».

Я онемела, думая о холодности брата к невестке, о её депрессии и смерти, и даже о быстром упадке клана Хуань после этого. Внезапно я почувствовала себя потерянной и бессильной.

Брат долго молчал, его выражение лица было отстранённым, словно он погрузился в воспоминания.

Мы оба замолчали, не желая больше касаться этих старых обид... У наших ног тихо журчал ручей, иногда отражая пролетающих птиц, и бесшумно падающие листья.

Все обиды и милости в конечном счёте остались в прошлом, а у ныне живущих в настоящем впереди ещё много трудностей.

«-Давай вернёмся, матушка ждёт нас», — я взяла брата за руку, пытаясь улыбкой развеять его тоску.

Когда мы отправлялись, было ещё рано, но мы с братом провели у лесного ручья полдня, совсем забыв о времени, и не заметили, как уже приближаются сумерки.

Повозка и свита всё ещё ждали на месте, не осмеливаясь последовать за нами и потревожить. Мы уже собирались трогаться, как вдруг услышали быстрый топот копыт — казалось, кто-то скакал к нам по главной дороге.

Когда мы разглядели прибывшего, мы с братом онемели, а затем переглянулись и улыбнулись — мы задержались и не послали гонца, а отец, беспокоясь, дожидался один и в итоге лично приехал нас искать.

На вопрос, почему мы задержались и до сих пор не поднялись в гору, мы с братом переглянулись и на мгновение онемели.

Отец удивлённо поднял брови, и я, запаниковав, выпалила: «-Брат полдня водил меня играть у ручья...»

Брат не посмел возражать, лишь с горькой улыбкой развёл руками.

«-Безобразие!» — отец бросил на брата сердитый взгляд, но, к удивлению, не рассердился, лишь нахмурился и сказал: «-Ваша матушка, наверное, уже заждалась».

Мы с братом переглянулись и сразу поняли друг друга — похоже, беспокоился не кто иной, как сам отец.

«-Я только что у ручья простудилась, голова раскалывается», — капризно пожаловалась я отцу. — «-Как раз папа сам приехал, я не пойду в гору, пусть брат проводит меня обратно».

Не дожидаясь ответа отца, я развернулась, отобрала лошадь у охранника и помчалась прочь. Брат, редкий случай, не обращая внимания на недовольство отца, хлестнул кнутом и быстро поскакал за мной.

«-Так ждёт возвращения матушки, но не хочет говорить, просто не понимаю, откуда столько упрямства!» — я тяжело вздохнула.

Брат не сдержался и рассмеялся.

«-Разве смешно?» — я искоса посмотрела на него, чувствуя и досаду, и беспомощность. — «-Раньше не замечала, а теперь вижу, что вы все такие упрямые!»

Брат всё ещё смеялся, и лишь спустя долгое время улыбка сошла с его лица, и он мягко проговорил: «-Мы не изменились, просто ты выросла».

Сердце ёкнуло, я замерла, не зная, что ответить.

«-Ау, ты выросла и изменилась», — с улыбкой вздохнул брат.

Я посмотрела на него: «-Я изменилась?»

«-Ты не находишь, что становишься всё больше похожей на одного человека?» — брат поднял брови и с улыбкой взглянул на меня.

Я замерла и вдруг поняла — он имел в виду Сяо Цзи.

«-Выйдя замуж, следую за мужем... выйдя за воина, естественно становлюсь мегерой», — с полуулыбкой посмотрела я на брата и внезапно хлестнула его лошадь кнутом. — «-Посмотрим, посмеешь ли ещё обижать меня!»

Лошадь, почувствовав боль, помчалась галопом, заставив брата в панике схватиться за поводья.

Глядя на умчавшиеся вперёд фигуру человека и лошадь, я не могла сдержать смеха.

Вдруг я оглянулась на глубину облачных гор, гадая, дошёл ли отец до горных ворот.

Следующий день рождения праздновался во дворце князя Юйчжан.

Я думала, это будет семейный ужин, но не ожидала такого великолепия и торжественности. Кроме семьи, присутствовали все столичные князья и знать, собрались знаменитые семьи, словно это был великолепный дворцовый пир.

Это была идея Сяо Цзи. Он всегда не любил шум и роскошь, но сегодня устроил невероятную пышность ради моего дня рождения. Со стороны могло показаться, что это демонстрация власти князя Юйчжан, хвастовство благородностью и милостью княгини Юйчжан... но только я понимала, что он просто хотел компенсировать то, чего мне не хватило в день свадьбы.

Матушка в дворцовом наряде и высокой причёске сидела с улыбкой рядом с отцом. Хотя она всё ещё относилась к отцу холодно, но уже соглашалась с ним разговаривать.

Брат привёл двух своих любимых наложниц, но перед отцом не смел проявлять ни капли фривольности.

Когда пришёл брат-наследник, при виде отца он чувствовал некоторую неловкость. Однако Ваньжу привела их маленькую дочь, эта малышка была невероятно мила, только училась ходить, и сразу привлекла всеобщее внимание.

Брат смеялся, что эта малышка затмила именинницу, но матушка сказала: «-Ау в детстве была ещё милее, интересно, будет ли моя будущая внучка похожа на неё».

Я моментально покраснела, отец и Сяо Цзи также улыбались молча.

Как раз когда я болтала с родителями, Ваньжу подошла с дочкой поздравить меня. Я протянула руки к ребёнку, но та захихикала и бросилась прямо к Сяо Цзи.

Сяо Цзи застыл в растерянности, не зная, брать её или уклониться. Малышка обняла его за шею и поцеловала в щёку, отчего великий генерал сразу изменился в лице.

Все присутствующие не могли сдержать смеха при виде затруднительного положения Сяо Цзи, наследник престола особенно смеялся до упаду. С большим трудом няньке удалось забрать ребёнка, и Сяо Цзи наконец освободился.

Единственным недостатком было отсутствие тётушки. Несколько дней назад ей уже стало лучше, но именно сегодня она снова почувствовала себя плохо и лишь послала с наследником подарки.

Под светом многочисленных свечей в зале я огляделась вокруг, тихо глядя на каждого. Только в этот момент они были просто моей семьёй, моими самыми близкими и любимыми. Сегодня вечером они всё ещё веселятся за вином, как зятья и братья, но боюсь, стоит оказаться при дворе, как начинаются скрытые интриги и борьба не на жизнь, а на смерть. Однако я уже не многого желаю, эта короткая вечерняя радость уже огромная неожиданность.

В этот момент я хотела бы забыть о князе Юйчжан, о первом министре, о старшей княжне... помня лишь, что это мой муж и родители, и этого достаточно.

Самые прекрасные мгновения всегда быстротечны...не успела я оглянуться как уже была глубокая ночь, пир окончен, гости разошлись, великолепие угасло.

Я была слегка пьяна, проводив родителей и брата, чувствовала себя будто в облаках, дрейфующей и кажется, смутно помня, как Сяо Цзи отнёс меня в комнату.

Он помог мне раздеться, я была совсем без сил, мягко обвила его шею и со смехом сказала: «-Оказывается, ты боишься детей».

«-Я боюсь тебя, девчонка!» — Сяо Цзи беспомощно рассмеялся.

В полупьяном-полусонном состоянии я протянула руку, чтобы погладить его брови, виски и волосы, со смехом вздохнув: «-Если бы у нас был маленький ребенок, точь-в-точь как ты, как бы это было?»

Он обнял меня, серьёзно подумал и вздохнул: «-Если бы это была девочка и выглядела в точности как я, боюсь, потом ей будет сложно выйти замуж».

Я лежала у него на груди и лениво смеялась. Раньше я не особенно любила детей, но теперь мне стало немного интересно, представить, как маленький человечек с нашими чертами лица это было бы так волшебно.

Я заснула в забытьи, всю ночь крепко спала без снов.

Около четырёх часов утра я внезапно проснулась, открыла глаза — вокруг была тишина. Ворочаясь, я, кажется, потревожила Сяо Цзи, он сразу же крепко обнял меня, нежно поглаживая по спине. Глядя на его мягкое и решительное лицо во сне, сердце растаяло, я чувствовала лишь покой и благодать ночи. Переполняемые чувствами, я завороженно подняла голову и кончиками пальцев коснулась его тонких губ. Он проснулся ото сна, не открывая глаз, но его рука скользнула под мою ночную рубашку, прошлась по моей обнажённой спине, отвечая на мою ласку...

К пяти часам утра уже постепенно светало, ему снова пора было вставать на дворцовое собрание.

Я притворилась спящей, лежала на его груди не шевелясь. Он осторожно приподнял руку, боясь потревожить меня. Я не выдержала, рассмеялась и сама крепко обняла его.

Он был беспомощен, прекрасно понимая, что если не встанет сейчас, то опоздает на собрание, но не мог удержаться и склонился для поцелуя... В самый разгар ласк за дверью послышались торопливые шаги, и в дверь постучали.

«-Докладываю, ваша светлость, из дворца прибыли люди, просят аудиенции».

Сяо Цзи мгновенно вскочил, я тоже испугалась — если бы не чрезвычайное происшествие, охранники ни за что не посмели бы так внезапно побеспокоить.

«-Что случилось во дворце?» — громко спросил Сяо Цзи.

Пришедший дрожащим голосом произнёс: «-Сегодня утром в четыре часа император скончался».

Глава 28. Дворцовый переворот.

Еще мгновение назад здесь царила атмосфера неги и любви, а теперь будто ледяной покров сковал все вокруг.

Всего два дня назад придворные лекари заверяли, что император по меньшей мере переживет эту зиму.

Пусть он и был смертельно болен, находился в зависимости от других, но все же оставался Сыном Неба, государем, облеченным высшей властью. Пока император был жив, различные группировки сохраняли хрупкое равновесие, и никто не смел сделать опрометчивый шаг.

Никто и представить не мог, что в ночь моего дня рождения, едва завершился пир, и радостное веселье еще не полностью улеглось, император внезапно скончается.

Сяо Цзи немедленно отдал приказ своей личной гвардии занять Восточный дворец, закрыть ворота, никого не впускать и не выпускать из внутренних покоев, а также арестовать всех приближенных императора и придворных лекарей, взяв их под строжайшую охрану. Стотысячная армия из пригородной ставки была приведена в полную боевую готовность, строжайше охраняя все городские ворота, готовая в любой момент войти в город. Я в спешке накинула одежду, поправила прическу, все тело похолодело, при повороте в глазах потемнело, я едва не упала.

Сяо Цзи поспешил поддержать меня: «-Ау!»

«-Я в порядке...» — я из последних сил устояла на ногах, ощущая, как все сжимается внутри, в глазах слегка темнеет.

«Оставайся в покоях», — он заставил меня вернуться на ложе, произнеся низким голосом: «-Я немедленно отправляюсь во дворец, как только будут новости, сообщу тебе».

Он уже облачился в доспехи, вооружился мечом, вся его фигура источала грозную решимость. Прикосновение к ледяной стали заставило меня содрогнуться от страха. Дрожащим голосом я произнесла: «-Если отец предпримет что-либо, вы...»

Взгляд Сяо Цзи встретился с моим, в его глазах мелькнула тень жалости, но тут же сменилась острой решимостью: «-Сейчас ситуация неясна, я не хочу, чтобы кто-либо действовал опрометчиво!»

Я с тоской смотрела на него, крепко прикусив нижнюю губу, не в силах вымолвить ни слова просьбы. Его взгляд надолго задержался на моем лице, глубокий и непостижимый. В этот миг, когда наши глаза встретились, каждый переживал свое мучение, и мгновение показалось вечностью.

В конце концов, он отвернулся и широкими шагами вышел за дверь, не оглянувшись ни разу.

Глядя на его удаляющуюся несгибаемую спину, я беспомощно прислонилась к дверному проему, беззвучно горько улыбнувшись, и горечь пронзила все мое существо.

Но у меня не было времени предаваться печали.

Я вызвала Пэн Куя и приказала ему немедленно отправиться с людьми в резиденцию герцога Чжэньго и разведать обстановку в различных районах столицы.

Если за внезапной смертью императора действительно стоял отец, то сейчас он, несомненно, был в полной боевой готовности, и неизбежно должно было произойти жестокое противостояние между ним и Сяо Цзи.

Неужели это отец? Неужели это он, не в силах ждать, стремился занять трон? Я не хотела в это верить, но и не могла легко отбросить эту ужасную мысль... Сердце сжималось, выступал холодный пот, казалось, оно разорвется на две части.

С одной стороны — кровные узы, с другой — связь жизни и смерти; какая боль сильнее, я уже онемела и не чувствовала ничего.

Всего через мгновение Пэн Куй вернулся на взмыленном коне с докладом: первый советник лично повел дворцовую стражу во дворец, все ключевые точки в столице были взяты под усиленную охрану войсками, Ху Гуанле уже повел три тысячи всадников к резиденции герцога Чжэньго.

Я пошатнулась и опустилась в кресло, в ушах зазвенело, словно меня пронзило острым лезвием.

Я знала, что этот день наступит, но не ожидала, что так скоро.

На самом деле, какая разница, рано или поздно, неизбежное все равно должно было случиться.

Я медленно поднялась и сказала Пэн Кую: «-Готовь повозку, поезжай со мной во дворец».

Вдали у ворот дворца виднелись стройные ряды войск, окруживших императорский город плотным кольцом.

Еще не погасшие огни, смешиваясь с постепенно проявляющимися лучами зари, освещали оружие и доспехи, делая их ослепительно яркими. Восточные ворота дворца уже контролировались Сяо Цзи, южные и западные ворота все еще были в руках отца, обе стороны стянули войска к стенам, напряженно противостоя друг другу. Повсюду царила атмосфера готовности к бою, натянутость достигла предела. Никто не решался сделать первый шаг, боясь, что малейшая неосторожность немедленно превратит императорский дворец в кровавую баню.

Повозка беспрепятственно двигалась вперед, пока у дворцовых ворот ее не остановили.

Сун Хуайэнь в тяжелых черных доспехах, с рукой на мече, стоял перед повозкой с лицом холодным, как иней: «-Прошу вас остановиться, госпожа княгиня».

«-Какова ситуация во дворце?» — невозмутимо спросила я его.

Он на мгновение замешкался, затем низким голосом произнес: «-Первый советник успел первым прибыть в Восточный дворец, захватил наследника престола и сейчас противостоит князю».

«-Неужели первый советник действительно предпринял действия?» — мой голос ослаб, на ладонях выступил холодный пот.

Сун Хуайэнь поднял на меня взгляд: «-Я не знаю, но первый советник действительно опередил князя».

Я закусила губу, стараясь подавить потрясение и боль в сердце: «-Где сейчас императрица?»

«-В зале Цяньюань», — мрачно ответил Сун Хуайэнь. — «-Зал Цяньюань также окружен первым советником, ситуация внутри неизвестна».

«-Зал Цяньюань...» — я опустила глаза в раздумье, тысячи хаотичных мыслей постепенно собрались воедино, как тончайшая нить, соединившая все события и людей, и вдали постепенно начала проясняться цель, на которую они указывали.

Я подняла взгляд вперед, улыбнулась Сун Хуайэню и медленно произнесла: «-Пропустите меня».

Сун Хуайэнь сделал шаг вперед: «-Нельзя!»

«-Почему же нельзя?» — холодно посмотрела я на него. — «-Сейчас только я могу войти в зал Цяньюань».

«-Вы не можете рисковать собой!» — он схватил поводья, преградив путь моей колеснице. — «-Даже если госпожа княгиня проедет по моему трупу, сегодня ей не ступить ни шагу во дворец!»

Я мягко улыбнулась: «-Хуайэнь, я не пойду по твоему трупу. Но если сегодня с первым советником или князем случится несчастье, ты заберешь мой труп обратно».

Он резко поднял голову и, потрясенный, уставился на меня.

Моей рукой был извлечен короткий меч из складок рукава, холодный блеск лезвия отразился в ресницах, наполняя все вокруг ледяным светом.

Сун Хуайэнь под моим взглядом шаг за шагом отступал, но все еще не отпускал поводья.

Я повернулась к дворцовым воротам, больше не глядя на него, и холодно приказала трогаться.

Колесница медленно двинулась вперед, Сун Хуайэнь, крепко сжимая поводья, последовал рядом, его взгляд пронзительно проникал сквозь занавеску, не отрываясь от меня ни на мгновение. Мое сердце сжалось от боли, и сквозь занавеску я тихо произнесла: «-В конце концов, я все еще ношу фамилию Ван, и мне не грозит опасность для жизни... Я понимаю твои чувства, отпусти!»

Сун Хуайэнь наконец отпустил поводья, застыв у дороги, и проводил взглядом колесницу, въезжающую в дворцовые ворота.

Во дворце уже царил хаос, даже траурные приготовления по усопшему императору не были завершены. Служанки и евнухи прятались и бежали, повсюду метались перепуганные придворные. Величественные и торжественные дворцовые палаты, прежде сиявшие великолепием, пришли в полное смятение, словно перед грозой, когда ветер раскачивает башню.

Войска отца и Сяо Цзи заняли различные залы и павильоны, противостоя друг другу, повсюду стояли солдаты в полной боевой готовности.

Небо уже светлело, но величественный зал Цяньюань все еще был окутан зловещими тучами и мглой, гнетущей и устрашающей.

Я не знала, какая истина скрывалась за стенами этого мрачного зала, но что-то определенно пошло не так, что-то было неверно.

Почему отец проявил такую глупость, решившись на отчаянный шаг в такое время, рискуя обвинениями в цареубийстве? По влиянию, подготовке и авторитету он превосходил Сяо Цзи, уверенно его подавляя. Но в открытом столкновении, в схватке не на жизнь, а на смерть, он никак не мог быть соперником Сяо Цзи. Этот ход по сути вел к Взаимному уничтожению, к гибельному тупику!

Перед залом Цяньюань лес копий и алебард, солдаты в тяжелых доспехах плотными рядами окружили зал, стража императорской гвардии обнажила мечи — любой, кто попытается сделать шаг вперед, немедленно падет замертво.

Двоих начальников императорской гвардии, командовавших солдатами у зала, я видела, но самого отца не было.

Я подняла голову к вратам зала Цяньюань и, расправив рукава, вошла внутрь. Те двое начальников, узнав меня, подошли, намереваясь остановить, но мой холодный взгляд скользнул по ним, я не останавливаясь медленно шла вперед. Они, сраженные моим взглядом, не посмели применить силу, задержав лишь моих слуг.

Я поднималась по ступеням, шаг за шагом восходя на нефритовые ступени зала Цяньюань.

С лязгом два сверкающих меча скрестились, преградив путь.

«.Ван Сюань, княгиня Юйчжан, просит аудиенции у императрицы», — я преклонила колени, опустив глаза, и стала ждать объявления.

Холод ступеней проникал в кожу. Спустя долгое время из зала донесся тонкий голос евнуха: «-Императрица приказывает принять …».

Высокий и просторный зал уже был затянут белыми траурными занавесями. Откуда-то повеял холодный ветер, шевеля белые пологи в мрачном зале.

Я прошла через зал, мимо облаченных в траур придворных служанок — каждая из них была словно безжизненная кукла, беззвучно распластавшаяся на земле. Та атмосфера, что годами витала в этих императорских покоях, пугая меня с детства, будто тени прежних правителей, не желающих уходить, все еще парили в каждом уголке зала — каждый карниз и колонна, каждый столик и подставка источали торжественность и леденящий холод.

За желтыми занавесями и нефритовым ширмым с девятью драконами находилась та самая позолоченная и сияющая роскошью кровать с резными драконами и фениксами.

Император покоился за этими тяжелыми занавесями, став холодным телом, торжественным храмовым именом — он больше никогда не улыбнется мне и не заговорит со мной.

Тетя в белых траурных одеждах стояла перед ширмой, ее иссиня-черные волосы ниспадали на спину. Она медленно обернулась — лицо мертвенно-бледное, глаза чуть покрасневшие, с первого взгляда казалось, что это не живой человек, а призрак.

«-Ау хорошая девочка», — она взглянула на меня с легкой улыбкой. — «-Только ты согласилась прийти и составить тете компанию».

Я смотрела на нее ошеломленно, взгляд медленно перемещаясь к той кровати.

«-После смерти человека исчезает ли ненависть и любовь, не остается ли ничего?» — тетя тоже повернула голову туда, на губах застыла ледяная улыбка.

«-Император уже отправился к предкам, прошу тетю смирить печаль», — я смотрела на ее лицо, но не находила на нем и тени горя.

Тетя рассмеялась, голос ее был нежен, а улыбка странно холодной и зловещей: «-Вот он и ушел, и больше не будет ненавидеть меня».

Холод поднялся от ступней, сантиметр за сантиметром охватывая все тело. Я одеревенело повернулась и направилась к кровати.

«-Стой», — прозвучал голос тети. — «-Ау, куда ты?»

Не оборачиваясь, я холодно ответила: «-Я хочу увидеть императора. Увидеть... моего дядю».

Голос тети стал ледяным: «-Император уже ушел, я не позволю тебе беспокоить его».

Я глубоко вдохнула, сжав ладони: «-Как умер император?»

«-Хочешь знать?» — тетя медленными шагами приблизилась ко мне, пристально глядя на меня с загадочной улыбкой. — «-Или ты уже догадалась?»

Я резко отступила на шаг, больше не в силах сдерживать ужас и боль в сердце, и выпалила: «-Неужели это ты?»

Она сделала шаг вперед, прямо глядя мне в глаза: «--Что я сделала?»

Я онемела, глядя на ее улыбку, и внезапно почувствовала тошноту, будто ледяная рука сжала внутренности... Это тетя убила императора, это она подстроила эту смертельную ловушку, натравив отца и Сяо Цзи друг на друга... Перед глазами потемнело, весь мир начал колебаться и искажаться, я наклонилась, прикрывая рот, изо всех сил подавляя подступающую тошноту.

Тетя протянула руку, подняла мой подбородок, заставляя встретиться с ее горящим взглядом: «-Я разве сделала что-то неправильное? Разве я должна была смотреть, как вы отнимаете трон у Луна? Ждать, пока вы постепенно загоните меня в тупик?»

Холодный пот проступал непрерывно, я кусала губы, сдерживаясь, не в силах вымолвить слово.

Тетя с ненавистью произнесла: «-Я погубила ради семьи всю жизнь, и теперь у меня ничего не осталось, только этот сын, а вы хотите отнять у него трон! Пусть Лун и неудачник, но он мой сын! Никто не отнимет у него трон!»

Я наконец перевела дух, отбросила ее руку и дрожащим голосом сказала: «-Но это твой родной брат! Отец всегда доверял тебе, защищал тебя, много лет помогал наследнику престола... Чтобы справиться с Сяо Цзи, ты обманула даже его!» Все мое тело дрожало, я была на пределе гнева и печали, тетя, которую я с детства уважала, теперь казалась мне злым демоном. «-Ты убила императора, подставила Сяо Цзи, обманом заставила отца выступить войсками для защиты наследника, натравила его на Сяо Цзи, чтобы они взаимно ослабили друг друга, и ты могла разобраться с обоими... Так ведь?»

Я приблизилась к ней, с хриплым голосом, заставляя ее отступать шаг за шагом.

Лицо тети побелело, она смотрела на меня в ошеломлении, словно не веря, что я могу быть так жестока с ней.

«-Это ты предала отца, предала клан Ван», — я смотрела ей в глаза, произнося слово за словом.

«-Нет!» — тетя вскрикнула и резко толкнула меня, я пошатнулась и отступила, спиной прямо к холодной нефритовой ширме с девятью драконами.

Тетя заходилась в безумном смехе, ее голос стал пронзительным и торопливым: «-Это брат довел меня до этого! Он считает, что Лун неудачник, что, будучи наследником, он находится под полным контролем Сяо Цзи, он говорит, что Лун просто мусор, не может помочь клану Ван, даже взойдя на трон, не удержит власть... Пока брат жив, Лун навсегда останется марионеткой, в сто раз более жалкой, чем его отец! Лун слишком глуп, он думает, что Сяо Цзи поможет ему, этот глупый ребенок... Он не знает, что вы все против него! Только я, только мать может защитить тебя, глупый ребенок, как ты можешь не верить матери...»

Ее сознание было спутано, то она скрежетала зубами от злобы, то внезапно становилась свирепой и высокомерной, а в следующий миг уже выглядела как заботливая мать, защищающая свое дитя.

Я оперлась о нефритовую ширму, изо всех сил пытаясь держаться, но тело постепенно холодело.

Сумасшедшая, тетя действительно сошла с ума, сведенная с ума этой императорской семьей.

Внезапно раздался оглушительный грохот с восточной стороны дворца, будто что-то рухнуло, затем последовали крики тысяч солдат, нахлынувшие, как прилив, сквозь девять небесных дворцов.

Восточный дворец, отец и Сяо Цзи... Они все же начали.

Я закрыла глаза, позволяя звукам битвы долго бить в уши, все тело словно окаменело.

«-Докладываю императрице!» — один из начальников вбежал в зал в панике. — «-Князь Юйчжан ворвался в Восточный дворец!»

«-Да?» — тетя обернулась к выходу из зала, на губах заиграла ледяная улыбка. — «-Продержались довольно долго, войска первого советника сильнее, чем я ожидала... Если бы не твой хороший муж, боялся никто не смог бы сдержать твоего отца».

Только лишь императорская гвардия в руках отца никак не могла остановить железную кавалерию князя Юйчжан, поручить им защиту Восточного дворца было все равно что бросить яйца о камень. В этот момент в Восточном дворце, должно быть, уже лились реки крови и лежали бесчисленные трупы.

Я подняла глаза с улыбкой: «Верно, раз уж началось, отец, конечно, не помеха для Сяо Цзи, боюсь, и вы, ваше величество, тоже».

Тетя разразилась громким смехом: «-Глупый ребенок, ты действительно думаешь, что твой муж — непобедимый герой?»

Она указала рукой в сторону Восточного дворца: «-Хорошая девочка, посмотри туда!»

За пределами зала с восточной стороны поднялся густой дым и пламя, яростный огонь окрасил небо над девятиярусным дворцом в красный цвет.

«-Разве я позволила бы Луну покорно оставаться в Восточном дворце, ждать пока Сяо Цзи придет забрать его?» — тетя с изящной улыбкой подняла голову. — «В Восточном дворце уже устроена засада, как только первый советник потерпит поражение, и князь Юйчжан ворвется во дворец, три тысячи воинов, спрятанных в потайных проходах, как раз будут ждать твоего великого героя... Пусть он и может сражаться с тысячью войск, но он не устоит перед залпом десяти тысяч стрел, тогда подожгут Восточный дворец, и он погибнет вместе с ним!»

Эта жестокая и безумная женщина перед глазами, убившая мужа и государя, настроившая родного брата против зятя, — и есть тетя, которую я с детства обожала, императрица, мать народа.

Я прямо смотрела на нее, чувствуя, что никогда по-настоящему не видела этого лица.

Тот огонь становился все яростнее, даже находясь в зале Цяньюань, как буд-то можно было услышать звук рушащихся балок, испуганные крики и бегство служанок. Снаружи уже были море огня и лес мечей, реки крови, а этот высокий зал Цяньюань был безмолвен, как смерть.

Защищали этот зал не только стража императорской гвардии снаружи, но и то давно окоченевшее тело на драконовом ложе.

Император отправился к предкам, тело его еще не остыло — кто посмеет в такое время без разрешения ворваться в покои, оскорбить небесное величие? Чудовищное преступление цареубийства падет на голову любого, кто осмелится. Войска Сяо Цзи шаг за шагом сжимали кольцо, окружив зал Цяньюань непроницаемой стеной, но без приказа Сяо Цзи не смели сделать и шага внутрь. Императорская гвардия отступила к внешней стороне зала, мечи обнажены, луки натянуты — ждали лишь команды, чтобы обагрить кровью небесные чертоги.

Я улыбнулась: «-Ты заманила в ловушку моего отца и мужа, не знаю, продумала ли, как поступить со мной?»

Она холодно смотрела на меня, взгляд менялся, мрачная жестокость и жалость переплетались, и в помутнении сознания она все еще казалась той мягкой и доброй тетей прежних лет.

Она медленно повернулась ко мне спиной, и спустя долгое время тихо заговорила нежным голосом: «Если бы ты не выросла, как было бы хорошо, маленькая Ау была похожа на куклу, которую невозможно было не любить».

Я закусила губу, не произнося ни слова.

«-Но ты выросла и стала непослушной... В тот день я спросила, ненавидишь ли ты тетю, но ты не сказала правды». — она глубоко вздохнула, тихо произнеся: — «-Я знаю, что ненавидишь, как можно не ненавидеть? Десятилетия я тоже ненавижу, ни дня без ненависти!»

Я открыла рот, но не смогла издать звука, щеки стали ледяными — слезы текли ручьями.

Те слова о ненависти, исходящие из уст тети, словно разрывали все шрамы в глубине души, с кровью и плотью бросая их в меня.

Я больше не могла слушать, дрожащим голосом произнеся: «-Тетя, я хочу сказать тебе лишь одно... Ау никогда тебя не ненавидела».

Она обернулась, растроганная, губы слегка задрожали, и вдруг обняла меня, тело ее сильно затряслось.

Я прижалась лицом к ее худому плечу, позволяя слезам литься потоком.

В холодном внутреннем зале, под развевающимися на ветру белыми занавесями, мы с тетей обнялись и плакали. Много лет назад она так же нежно обнимала меня, независимо как я капризничала и плакала, она всегда мягко и нежно утешала меня.

Это теплое знакомое объятие, возможно, в последний раз принимало мое бессилие.

Спустя долгое время тетя наконец отпустила меня, повернулась ко мне спиной, больше не глядя на меня.

Ее фигура застыла, плечи слегка ссутулились: «-Где люди, арестовать княгиню юйчжан!»

Придворные в зале молча стояли за занавесями, словно каменные изваяния, никто не отвечал.

«-Кто-нибудь!» — тетя вздрогнула, грозно приказав: — «-Где стража внутренних покоев?»

За дверью стража ответила «есть», с лязгом обнажив мечи, и с топотом сапог вошла внутрь.

Я подняла руку, хлопнув в ладоши — три хлопка прозвучали в пустом покое.

За ширмой, снаружи занавесей, у колонн... среди тех безмолвных, как глиняные идолы, придворных несколько фигур внезапно появились, быстрые и бесшумные, как призраки, возникшие вокруг нас.

Не позволяя страже приблизиться, две служанки подошли вперед, с клинками в руках, слева и справа схватили тетю за плечи, приставив лезвия к ее шее.

Остальные заняли позиции, плотно встав перед нами, короткие мечи в руках холодные, как снег.

Стража с мечами вошла внутрь, при внезапной перемене остолбенела у входа.

«-Ты...» — тетя вся дрожала, лицо побелело, она смотрела на меня, не в силах вымолвить слово.

Начальник императорской гвардии снаружи зала, услышав движение, уже ворвался в зал, сверкание мечей и алебард угрожающе колыхалось.

Я холодно шагнула вперед, строго сказав: «-Дерзость! Император отправился к предкам, а вы осмелились с оружием ворваться в покои, неужели действительно хотите поднять мятеж?»

Тетя в ярости сопротивлялась, совсем не боясь клинка у шеи, пронзительно крича: «-Немедленно арестовать княгиню Юйчжан!»

Двое начальников были шоированны, видя, что императрица под моим контролем, на мгновение растерялись, не зная, наступать или отступать, переглядываясь с бледными лицами.

«-Куча ничтожеств, чего стоите!» — тетя в ярости кричала: — «-Почему не действуете?»

Стража снаружи зала застыла в нерешительности, один начальник, стиснув зубы, шагнул вперед, собираясь обнажить меч, но я взглянула на него, заставив застыть.

«-Кто хочет сразиться со мной?» — я с достоинством оглядела всех.

Тот вздрогнул, лицо побелело, меч был наполовину извлечен, но он не посмел пошевелиться.

Я торжественно сказала: «-Вторжение с оружием в покои — преступление против вышестоящих, караемое смертью, по закону казнят девять колен! Войска князя Юйчжан уже окружили дворец, если вы сможете вовремя одуматься, искупить вину заслугами, Ван Сюань обещает здесь, что ни в коем случае не накажет вас!»

Как раз в момент противостояния снаружи зала раздались ровные, потрясающие землю шаги, большой отряд войск приближался сюда, кто-то громко кричал: «-Князь Юйчжан по императорскому указу подавляет мятеж, сопративлявшиеся будут уничтожены на месте!»

Вся стража видела, что сверкающие лезвия уже приставлены к шее императрицы, снаружи войска угрожающе следили, ситуация полностью переменилась.

Первый слева воин наконец выронил меч и с глухим стуком упал на колени. Остальные, не в силах более сопротивляться, один за другим склонились в почтительном поклоне.

«-Ничтожества, все вы ничтожества!» — в отчаянии кричала тетя, яростно вырываясь, она словно в безумии бросилась на лезвие. Служанка поспешно отдернула клинок, крепко удерживая ее. Я приказала двоим начальникам немедленно отвести войска от зала, а служанке — спешить в Восточный дворец к Сяо Цзи с вестью, что императрица признала вину и задержана, и ни в коем случае не причинять вред первому советнику.

Тетя все еще неистово кричала, ее длинные волосы растрепались, весь былой вид исчез.

Я медленно подошла к ней, глубоко глядя на нее: «-Ты проиграла, тетя».

«-Победитель — царь, побежденный — разбойник, в этом нет позора... Даже проигрывая, нужно сохранять достоинство», — тихо произнесла я эти слова.

Она вздрогнула, прямо посмотрела на меня, взгляд на мгновение помутился, словно сквозь время она вновь увидела прошлое — в девять лет я проиграла в шахматы брату и, сердясь, капризничала, тогда тетя сказала мне: «-В победе и поражении нужно проявлять величие, даже проигрывая, нужно проигрывать достойно».

Тетя смотрела на меня, словно на незнакомца, которого никогда не знала, взгляд ее постепенно тускнел.

Спустя долгое время она горько усмехнулась: «-Верно, победитель — царь, побежденный — разбойник... Не думала, что всю жизнь я была так самоуверенна, но в итоге проиграла тебе!»

Ее волосы растрепались, я хотела поправить их, но рука застыла в воздухе, остатки тепла в глубине души были жестоко подавлены. Я отвернулась, больше не глядя на нее, равнодушно сказав: «-По крайней мере, ты не проиграла чужаку».

Она внезапно рассмеялась, и даже когда ее выводили из зала, тот смех еще долго звучал в холодном и пустынном зале Цяньюань.

В день покушения на тетю ее ближайшая служанка была убита нападавшими, а сама она, испуганная, впала в кому. Я немедленно оставила тех нескольких служанок при ней, чтобы предотвратить повторное покушение оставшихся при дворе предателей. Эти женщины были лично отобраны Сяо Цзи из лучших разведчиц, под видом служанок они неотлучно сопровождали и охраняли меня.

Изначально, оставляя их, я хотела лишь защитить тетю, однако после чистки дворца я не отозвала их обратно в княжескую резиденцию. В то время множество старых придворных были проверены и изгнаны, повсюду требовались новые люди, эти служанки, смешались среди слуг зала Чжаоян, не привлекли внимания тети. Я договорилась с ними, что, если только возникнет чрезвычайная ситуация, они не должны раскрывать свою личность, и, кроме меня, не подчиняются ничьим приказам.

Даже я сама не могу сказать, с какого именно момента начала остерегаться тети. Возможно, из-за ее постоянных проверок, из-за ее недоверия ко мне, или же из-за присущей мне скептичности и беспокойности.

«-Подчиненные опоздали, княгиня напугана!» — Пэн Куй с людьми вбежал в зал. — «-Войска князя Юйчжан уже приняли охрану зала Цяньюань, князь и наследник престола сейчас спешат из Восточного дворца».

Я взглянула на него, дрожащим голосом спросив: «-А первый советник?»

«С первым советником все хорошо, Ван Су временно принял командование императорской гвардией, генерал Ху по приказу охраняет резиденцию герцога Чжэньго, не ступив и шага внутрь». — Пэн Куй понизил голос, в котором звучала радость. — «-Княгиня, не тревожьтесь, пожар в Восточном дворце — это хитрый план князя, обе стороны не понесли значительных потерь. В столице повсюду спокойно, все хорошо!»

«Все хорошо» — эти короткие четыре слова звучали для ушей слаще небесной музыки.

Все вокруг постепенно поплыло и завертелось, я лишь сейчас заметила, что весь холодный пот уже промочил одежду, липнущую к телу, пронизывая до костей холодом.

Кто-то подошел поддержать меня, желая усадить в кресло, но сделав шаг, я словно ступила в пустоту, почувствовав головокружение.

Служанки в панике звали меня, то «княгиня», то с испугом кричали «кто-нибудь!».

Наверное, это временное головокружение, я постепенно пришла в себя, считая их панику излишней.

К счастью, отец лишь привел войска во дворец, не начав безрассудно бунт, если бы императорская гвардия в столице действительно вступила в бой с армией Ху Гуанле, это привело бы необратимому. Тетя считала, что устроила хитрую ловушку, заманивая противника в западню, но не знала, что в западню попала не Сяо Цзи, а она сама. Я уже приблизительно поняла, кто предал тетю — если бы тетя своими глазами увидела, как ее любимый сын, которого она так защищала, сейчас стоит рядом с Сяо Цзи, демонстрируя ей позу победителя, не знаю, что бы она почувствовала.

Пожар в Восточном дворце был всего лишь спектаклем, чтобы запутать всех, как раз скрыв этот опасный дворцовый переворот, сжегший хрустальные чертоги, но создавший князю Юйчжану заслуги защиты Восточного дворца и жестокого подавления мятежа.

«-Княгиня в зале?» — голос Сяо Цзи донесся издалека от входа в зал, настолько беспокойный, совсем без обычного самообладания.

Я немного засуетилась, боясь, что он увидит меня в таком виде, поспешно оперлась на служанку, изо всех сил пытаясь подняться с кресла.

Едва двинувшись, внезапно нахлынувшая боль словно разрывала меня, между ног хлынул горячий поток... Я слабо соскользнула вниз, служанки рядом не смогли удержать меня... Боль усиливалась, я кусала губы, сдерживаясь, чувствуя, как горячий поток стекает по ногам.

Что происходит? Я упала на пол, дрожащей рукой подняла край юбки — перед глазами появилась яркая алая кровь!

Дверь зала распахнулась, Сяо Цзи широко шагнул внутрь, в сверкающих доспехах.

«-Ау!» — он резко остановился, взгляд мгновенно застыл на мне.

Я в панике подняла на него глаза, не зная, как объяснить возникшую неловкость, не понимая, что происходит... Я не ранена, но почему-то истекаю кровью...

Его лицо изменилось, взгляд перешел с алого пятна на мое лицо, полный шока и боли.

«-Позвать лекаря, немедленно позвать лекаря!» — он поспешно подхватил меня, даже голос дрожал.

Я слабо улыбнулась, желая сказать ему, чтобы не боялся, со мной все в порядке. Но открыв рот, не смогла издать ни звука, я прислонилась к нему в объятиях, все тело становилось все холоднее, перед глазами постепенно все расплывалось.

Глава 29. Ненависть к несправедливой судьбе

В девятый месяц второго года правления под девизом «Юньли» император Чэн-цзун скончался в зале Цяньюань.

Поднебесная погрузилась в траур. Гроб с телом императора был установлен в зале Чундэ, а знать, чиновники и жены сановников в траурных одеждах собрались у ворот Тяньцзи, горько рыдая утром и вечером. На следующий день было обнародовано завещание, согласно которому наследник престола Цзылун должен был взойти на трон, а князь Юйчжанского удела Сяо Ци, главнокомандующий Ван Линь и хоу Юндэ Гу Юн были назначены регентами. Спустя пять дней гроб с телом императора был торжественно вынесен из дворца и помещён в мавзолей Цзинлин, по всей стране был объявлен траур, а усопшему был присвоен посмертный титул и храмовое имя, после чего были совершены жертвоприношения в храмах.

Спустя сотни и тысячи лет в летописях останется лишь несколько скупых строк. Как и при каждой смене правителя, искусное перо историка сгладит бурные волны и кровавые битвы, оставив в записях лишь мир и процветание. Но я никогда не смогу забыть потрясений того дня… и тем более не смогу забыть, что в тот день я потеряла нашего ребёнка.

Тётушка Сюй со слезами на глазах рассказала мне обо всём, но сознание моё было ещё затуманено. Я лишь помнила горький и терпкий вкус лекарства, которое мне вливали в рот. Вроде бы я слышала слова «выкидыш», но не могла сразу осознать их и в растерянности оглядывалась, пытаясь найти Сяо Ци. Тётушка Сюй сказала, что князь не может войти, поскольку оружие несовместимо с кровью, что принесёт мне несчастье. Не успела она договорить, как за занавеской раздался грохот падающих створок и ширм, послышались испуганные возгласы. Сяо Ци, невзирая на попытки остановить его, бледный, ворвался во внутренние покои. Тётушка Сюй поспешила преградить ему путь, снова заговорив о запрете, но он внезапно пришёл в ярость: «Вздор! Все, вон отсюда!»

Я никогда не видела его в таком гневе, словно он готов был испепелить всё вокруг. Никто не посмел ослушаться, и даже тётушка Сюй с дрожью отступила. Он подошёл к ложу, опустился на колени и припал лицом к моей подушке, долго не говоря ни слова и не двигаясь.

Слова тётушки Сюй эхом звучали в ушах, и я постепенно начинала понимать, но не могла в это поверить…

«Это правда?» — прошептала я. Сяо Ци не ответил, он поднял на меня глаза, в которых виднелась краснота, — человек, обычно скрывавший свои эмоции, теперь не мог скрыть всю свою боль и раскаянье. Его взгляд говорил мне больше, чем слова: эти новости пронзили ножом сердце, не дав даже почувствовать боли, то теперь бесчисленные иглы впивались в самое сердце, причиняя такую боль, что не было сил произнести ни слова.

Молча я подняла руку и сжала его ладонь, прижав её к своей щеке, а слёзы невольно капали на его руку.

«Я могу покорять земли, сокрушать врагов, но не смог защитить женщину и ребёнка», — его голос был очень тихим, почти надломленным. Я хотела утешить его, но не могла вымолвить ни слова, лишь молча сплела пальцы с его, передавая ему своё мужество, чтобы вместе противостоять надвигающемуся со всех сторон холоду.

Когда мы ещё ничего не подозревали, ребёнок уже тихо пришёл к нам, сопровождая нас в походе на юг, при взятии городов и крепостей, вплоть до въезда в императорский дворец. Он прошёл с нами столько опасностей, но именно в этот момент тихо ушёл. Врачи сказали, что ему не было и двух месяцев… Мы даже не знали о его существовании, а когда узнали, уже потеряли навсегда.

Я пролежала без сознания двое суток, за это время у меня было сильное кровотечение, и я была на грани жизни и смерти.

Сяо Ци сказал, что все эти дни мать неотлучно была у моей постели, не спала, не ела и не пила, и лишь два часа назад, полностью измотанную, её силой отправили домой отдыхать. Он поддерживал меня и собственноручно кормил лекарством. Оно было горьким и терпким, но не могло сравниться с горечью в душе. Всего два дня — от величайшей радости до ада, словно дурной сон. Смутно помнился тот вечер пира, когда мы все вместе радовались, но в мгновение ока император скончался, тётя совершила предательство, отец и Сяо Ци скрестили мечи, а мы потеряли ребёнка… Жизнь и смерть, правда и ложь — у меня кружилась голова, может это и вправду всего лишь дурной сон. Но стоило закрыть глаза, как я вновь видела зловещее императорское ложе, множество скрещенных мечей, холодный блеск стали, слышала безумный смех тёти и ясно помнила, как она с жестокостью толкнула меня на ширму…

Сяо Ци, невзирая на возражения наследника престола, силой заточил тётю в холодном дворце. Все слуги и врачи из зала Цяньюань были казнены, и больше никто не узнает правды о том, как тётя лично отравила императора. В тот день отец потерпел поражение и был помещён под домашний арест в резиденции главнокомандующего, а брат временно принял командование над императорской гвардией. Сун Хуайэнь закрыл все дворцовые ворота и начал зачистку приспешников императрицы. К ночи ситуация в столице стабилизировалась.

Если бы не брат, который всеми силами уговаривал отца и задержал время выступления войск, позволив Ху Гуанле оперативно перебросить войска и занять ключевые позиции в столице, взяв под контроль ситуацию за пределами дворца, последствия могли бы быть катастрофические. Отец ошибся, доверившись тёте, своей родной сестре и союзнице на протяжении десятилетий. Если бы он дождался восшествия наследника на престол, он, используя разветвлённое влияние клана Ван при дворе, постепенно ослабил бы позиции Сяо Ци. Но честолюбие тёти обернулось против неё самой: она не только предала отца, но и загнала и его, и себя в безвыходное положение. Поднять войска и принудить дворец — значит атаковать противника в самой сильной его точке, и при прямом столкновении Сяо Ци, несомненно, одержал бы верх.

Отец, всю жизнь был мудрым, в конце концов потерпел поражение от самого доверенного союзника.

Тётя, строя козни, не предвидела, что родной сын без колебаний предаст её.

На следующий день наследник престола в зале Тайхуа зачитал чиновникам завещание покойного императора, официально вступив на престол. Согласно завещанию, князь Юйчжанского удела Сяо Ци, главнокомандующий Ван Линь и хоу Юндэ Гу Юн были назначены регентами. Сотни вовлеченных в мятеж гвардейцев, евнухов и служанок были казнены как предатели. Остальные гражданские и военные чиновники, проявившие преданность наследнику, были повышены в ранге и щедро награждены золотом и серебром.

Кровавый дворцовый переворот был так легко предан забвению, и в летописях не осталось и следа.

Я не могла и не хотела представлять, что чувствовал отец, узнав о предательстве тёти, оказавшись в изоляции, вынужденный с позором сдаться. Гордый отец предпочёл бы смерть унижению, но если бы он покончил с собой, это запятнало бы репутацию семьи. Как бы он ни был зол и отчаян, он должен был жить, сохраняя пустой титул первого советника, оставаясь на неловкой и бессильной позицмм, принимая сочувствие одних и злорадные насмешки других — вот что стало для него самым жестоким наказанием.

В пятый день десятого месяца, в благоприятный день, в зале Тайхуа состоялась церемония восшествия на престол нового императора.

Наследник престола в императорских одеяниях вышел из восточного дворца, предшествуемый церемониальными знамёнами и сопровождаемый колесницами, в то время как знать и чиновники, собравшиеся у ворот Тайхэ, преклонили колени в знак приветствия.

В дни траура отменили музыку и церемонии. Трижды прозвучали хлопки бича у ступеней трона, министр ритуалов преклонил колени, поднося императорские регалии. Князь Юйчжан Сяо Ци, главнокомандующий Ван Линь и хоу Юндэ Гу Юн возглавили церемонию троекратного коленопреклонения с девятью ударами головой о землю.

Под торжественный перезвон колоколов чиновники склонились у алых ступеней трона.

Новый император взошёл на престол, издал указ о присвоении вдовствующей императрице Ван титула Великой императрицы, а наследной жене — титула императрицы.

Во время церемонии восшествия на престол мы с матерью находились в загородной резиденции Танцюаньгун, где поправляли здоровье. Юйсю, едва оправившись от ран, самоотверженно последовала за мной, чтобы ухаживать.

После случившегося мать тоже долго болела. Смерть императора, попытка отца штурмовать дворец и моя трагедия стали непосильными ударами для неё — она целыми днями плакала, затворившись в покоях. А после выкидыша я оказалась прикована к постели, то немного поправляясь, то снова слабея, каждую ночь просыпаясь в холодном поту от кошмаров. Врачи говорили, что если не обрести душевный покой, никакие лекарства не помогут… Я понимала, что поездка с матерью в Танцюаньгун — очередное бегство, как когда-то отъезд в Хуэйчжоу. Но я смертельно устала, и телом и душой, беспокоилась о здоровье матери и пресытилась ежедневными интригами — с каждым днём в столице мне становилось всё тяжелее дышать.

В день отъезда Сяо Ци отложил все дела и лично сопровождал нас в Танцюаньгун, а при расставании ещё долго давал наставления, полный тревоги.

В загородном дворце, вдали от распрей и обид, время текло медленнее и тише.

Мы с матерью проводили дни за чаем и игрой в вэйци, вели неспешные беседы, вспоминая забавные случаи из детства… Я даже снова начала учиться у матери самому сложному рукоделию. О печальном мы не говорили ни слова. Отец и брат часто навещали нас, отец даже несколько дней погостил, но мать встречала его с холодной сдержанностью, словно чужого. Сяо Ци каждый раз приезжал ненадолго, и было видно, как он занят и утомлён. Но в резиденции он появлялся без свиты и запрещал докладывать о государственных делах. Он велел врачам сообщать о моём состоянии каждые три дня, но никогда не спрашивал, когда я вернусь.

После восшествия на престол нового императора Великая императрица, будучи больной, удалилась в дворец Юнъань. Отец, хоть и сохранил высший чиновничий ранг, с тех пор ссылался на болезнь, жил уединённо, редко выходя из дома. Брат получил титул князя Цзянсянского и возглавил Императорский секретариат. Клан Ван по-прежнему сохранял видимость блеска и славы, даже приобрёл больше власти. Однако имперскую гвардию постепенно взял под контроль Сяо Ци, ученики и доверенные лица отца при дворе либо лишились постов, либо переметнулись к Сяо Ци, а члены клана трепетали, опасаясь последствий, и тщательно следили за словами и поступками… Ведущий аристократический клан, почти два столетия стоявший во главе других, потерпел самое серьёзное поражение со времён мятежа ванов. Разгром Ванов поверг в панику все знатные семьи. Князь Юйчжан положил конец противостоянию левого и правого министров, сосредоточив всю власть в своих руках, что воодушевило чиновников незнатного происхождения и военных.

Даже в загородной резиденции до меня доходили разные слухи. Одни говорили, что клан Ван так и не оправится от удара, другие — что позиции князя Юйчжан ещё непрочны и, возможно, Ваны ещё смогут восстановить влияние, ведь император наполовину принадлежит к клану Ван, а Великая императрица тоже из этого клана. Третьи утверждали, что раз супруга князя Юйчжан — из клана Ван, пока она жива, князь не станет истреблять Ванов до конца.

Хотя были император и Великая императрица, многие знали, что Великая императрица уже не может влиять на государственные дела, а император и вовсе стал марионеткой в руках князя Юйчжан. Меня считали последней связью клана Ван с вершиной власти. Слухи обо мне уже давно ходили по столице. Кто-то говорил, что брак Сяо Ци с Ван стал бесполезен и княгиню скоро отстранят, другие — что княгиня впала в немилость и князь давно ею пренебрегает, третьи — что на самом деле князь и княгиня глубоко привязаны друг к другу… Большинство же верило, что моё отсутствие на церемонии восшествия на престол и отъезд из столицы в самый тонкий момент — дурное предзнаменование.

С ранних лет я понимала изменчивость настроений при дворе: стоит клану потерять влияние в борьбе за власть, как, несмотря на былой блеск, его сразу затопчут в грязь.

Сяо Ци не давал мне никаких обещаний, но я знала: он сделал всё возможное, чтобы защитить моих родных.

Когда поздней осенью земля покрылась жёлтой листвой, врачи сказали, что я почти поправилась, и я наконец решила вернуться к тому, что должна была принять.

Мы прибыли в резиденцию князя под вечер. Переодевшись и устроившись, я обнаружила, что Сяо Ци ещё не вернулся.

Я начала беспокоиться. Сидя в покоях, я прислушивалась к каждому звуку за дверью. При каждом приближении шагов сердце замирало от радости, но тут же приходило разочарование. Я тихо смеялась над собой: в разлуке не тосковала, а теперь с нетерпением жду… В полузабытьи я снова услышала знакомые шаги — в этот раз я не ошиблась: это был он.

Я бросила книгу, не успев накинуть верхнее платье, поспешила к выходу. Служанки в тревоге бросились за мной, но у двери все разом опустились на колени. Дверь распахнулась, и на пороге появился Сяо Ци в княжеской короне и парадных одеждах, с широкими рукавами, развевающимися без ветра. Он быстрым шагом вошёл внутрь, и в его властной походке уже угадывались черты правителя. Я замерла, глядя на него: прошло так мало времени, а он снова изменился.

«Ау», — тихо позвал он, и на мгновение взгляд его помутился.

На глазах у всех я бросилась ему в объятия, позабыв о благопристойности. Не говоря ни слова, он подхватил меня на руки и понёс во внутренние покои, и там, оставшись наедине, принялся страстно целовать — в лоб, в брови, в щёки, в шею… Наконец наши губы слились в долгом, нескончаемом поцелуе.

Под мерцающим светом дворцовых фонарей, в переливах цветного стекла мы смотрели друг другу в глаза, и время словно остановилось, погрузившись в вечное опьянение.

Никто не хотел нарушать прекрасный момент словами. Он мягко прижался подбородком к моему лбу, прикрыл глаза и тихо вздохнул: «Я думал, ты ненавидишь меня, что навсегда потерял тебя».

Я подняла на него глаза и безмолвно улыбнулась, заглядывая в самую глубину его души.

«И тогда я решил: если Ау смилостивится и простит меня, я отдам ей всё, чего она пожелает, лишь бы с ней всё было хорошо…» Он не договорил. В его глазах читались и безумная радость обретения после потери, и запоздалый страх перед отчаянием. Человек, обычно твёрдый, как клинок, сейчас стал мягким и уязвимым. Я прильнула к его тёплой груди, закрыла глаза и улыбнулась. Только пройдя через разлуку и невзгоды, учишься ценить. Чего мне теперь желать? Что я не обретала и не теряла? Я познала и прекраснейшее и отвратнейшее, самое ценное и самое печальное — и обретала, и теряла. Золотые ветви и нефритовые листья, знаменитые кланы и семьи — вся мишура растаяла, и в ладонях у меня осталось лишь одно слово — «любовь» :любовь родителей, привязанность между братьями и сёстрами, и его искренняя любовь, что не знает изменений. То, что я считала самым прочным, оказалось хрупким, а то, что должно быть уязвимым, всё ещё согревало мою душу.

Спустя три дня после моего возвращения в столицу во дворце произошло радостное событие: императрица Се родила хрупкого мальчика, первого законного наследника нынешнего императора. После пережитых потрясений дворец, с появлением новой жизни, вновь наполнился радостью и оживлением, и мрачная атмосфера, витавшая так долго, казалось, постепенно рассеивалась. Согласно указу, жены высокопоставленных чиновников и родственницы сановников выше третьего ранга должны были через три дня прибыть ко двору для поздравлений с рождением наследника.

Однако вскоре из дворца поступили известия, что императрица заболела, а маленький наследник очень слаб, врачи беспрестанно сновали в зале Чжаоян… Только через пять дней женщин пригласили ко двору для поздравлений.

В тот день я вместе с женой хоу Юндэ возглавила процессию женщин, представших перед императрицей. Вдали виднелись покои императриц, а под ногами расстилался знакомый с детства зал Чжаоян, где тётя провела более тридцати лет… Эти безмолвные врата проводили прежнюю хозяйку и встретили новую императрицу. Если бы резные балки и расписные стены могли видеть, слышать и мыслить, кто знает, что бы они запомнили. Десятки нарядных придворных дам и жён сановников уже собрались у зала, матушка Гу тоже прибыла, все ждали лишь меня. Завидев вдали мою колесницу, придворный слуга громко возвестил о моём прибытии, и все разом замолкли. Служанка откинула занавесь, и я под взглядами собравшихся медленно поднялась и сошла с колесницы. Исследующие, любопытные, насмешливые, опасливые… десятки сложных взглядов ложились на моё лицо. Я слегка приподняла подбородок, глядя прямо перед собой, и неторопливо прошла вперёд; на моём пути жены князей и сановников, а также придворные дамы ниже второго ранга почтительно склонялись, отступая в сторону.

Однако вышла лишь старшая придворная дама, которая от имени императрицы приняла поздравления, сообщив, что императрица прикована к ложу, а маленького наследника не вынесли показать собравшимся. Женщины переглянулись, но должны были произнести поздравления, преподнести дары и пожелания благополучия, следуя ритуалу. В зале Чжаоян царила не ожидаемая радостная атмосфера, а невыразимая мрачная подавленность.

Когда все по порядку удалялись, вдруг старшая придворная дама провозгласила: «Княгиню Юйчжан просят остаться, императрица желает видеть княгиню». Я последовала за ней во внутренние покои, и едва я переступила порог за множеством занавесей, как из-за ширмы с изображением фениксов, летящих к солнцу, послышался слабый зов.

«Ау, Ау!» — Ваньжу, сестрица, в простых одеждах, с распущенными волосами, опираясь на служанок, вышла мне навстречу. После нескольких месяцев разлуки она стала такой худой и бледной, словно сухой лист, готовый улететь от малейшего ветра. Я поспешила поддержать её, но не успела коснуться рукава, как она опустилась передо мной на колени, её длинные волосы рассыпались по полу, лицо побелело, как бумага, она схватила мою руку: «Ау, умоляю, спаси моего ребёнка!»

«Императрица!» — испуганно воскликнула я, пытаясь поднять её за руку, но не смогла. Всё её тело дрожало, слёзы катились по щекам: «Умоляю, спаси его, спаси маленького наследника, они хотят погубить его! Никто не верит мне, даже император не верит… Ау, я умоляю тебя! Спаси ребёнка, не дай им убить его…»

«Не может быть, никто не посмеет причинить вред маленькому наследнику, посмотри, с ним всё хорошо, правда?» — растерянно сказала я, наклонившись, чтобы обнять её, и жестом приказала служанке принести ребёнка. Ранее в зале я не разглядела его как следует, а теперь, приняв маленький свёрток в жёлтом шёлке, такой крошечный и хрупкий, я почувствовала тяжесть на руках и боль в сердце, не решаясь взглянуть на лицо младенца.

Как раз в этот момент ребёнок расплакался, его голосок был так слаб, что не громче котёнка. Сестрица Ваньжу взяла его, пытаясь убаюкать, но он плакал ещё сильнее, личико покраснело, а ротик немного посинел. Я встревожилась, невольно протянула руки к ребёнку, но Ваньжу резко подняла голову и строго сказала: «Не смей трогать его!» Она с подозрением смотрела на меня, отступая, её выражение лица мгновенно стало свирепым. Мне пришлось отступить, отойти подальше, ласково уговаривая её. Она с тревогой и недоверием смотрела на меня, наконец постепенно успокоилась, но всё ещё дрожала, глаза были полны слёз, она крепко прижимала к себе младенца.

Я немедленно вызвала врачей и призвала к ответу старшую придворную даму. Придворные служанки тоже были в замешательстве, они сказали, что с тех пор, как маленький наследник заболел, императрица стала подозрительной, не позволяла никому забирать ребёнка и не подпускала посторонних. А маленький наследник с позавчерашнего вечера постоянно плакал, лекарства, прописанные врачами, не помогали, ночью он плакал ещё сильнее. Придворная дама нерешительно добавила: «Императрица постоянно твердит, что кто-то хочет навредить маленькому наследнику…»

Моё сердце сжалось: «Император знает об этом?»

Придворная дама поспешно ответила: «Его Величество знает, но… но сказал, что императрица слишком беспокоится, и чтобы она не говорила ерунды».

Оказывается, позавчера ночью сестрица Ваньжу увидела кошмарный сон, что кто-то пытается убить маленького наследника, проснулась от его громкого плача и с тех пор уверена, что кто-то хочет погубить ребёнка. Этому, конечно, никто не верил, даже врачи говорили, что с маленьким наследником всё в порядке, просто новорождённый очень слаб. Сестрица Ваньжу лично рассказала мне о своём кошмаре, умоляя поверить ей с отчаянием на лице… Глядя на её измождённое лицо, я чувствовала лишь горечь и беспомощность. Она осторожно протянула мне маленький свёрток: «Ау, подержи его, он такой славный… Осторожнее, не напугай его».

Новорождённый младенец был таким нежным, в чертах лица угадывались черты родителей, его крошечные ручки, ножки и личико казались такими хрупкими, что я боялась прикоснуться. Он лежал у меня на руках, уже почти не плакал, но всё ещё хмурился и хныкал, словно его сильно обидели. Неожиданно для себя я заплакала, сердце сжалось от неизъяснимой боли, нежности и чувства вины, я готова была отдать всё, чтобы облегчить его страдания. В этот момент я начала понимать чувства Ваньжу, вот что значит материнское сердце… У неё, по крайней мере, была возможность переживать и болеть душой за этого ребёнка, а у меня не было даже такого шанса.

Вскоре прибыли врачи, осмотрев маленького наследника, они выглядели озадаченными, несколько минут молчали, затем сказали, что с наследником всё в порядке, просто он очень слаб, возможно, это врождённая особенность. Императрица снова и снова расспрашивала, и тогда врач тревожно сказал: «Осмелюсь предположить, что маленький наследник, кажется, перенёс испуг…» Произнеся это, врач опустился на колени, не смея поднять головы. Мы с сестрицей Ваньжу переглянулись, побледнев. В зале Чжаоян были только преданные императрице служанки, день и ночь няньки и служанки заботливо ухаживали за маленьким наследником, посторонние не приближались. Если говорить, что ребёнок испугался, в это было трудно поверить.

«Неужели это сглаз или порча?!» — воскликнула сестрица Ваньжу. При словах «сглаз или порча» я тоже изменилась в лице. Каждый во дворце знал, какие серьёзные последствия могут быть у «сглаза или порчи». Императрица немедленно приказала обыскать весь задний дворец, перекопать землю, арестовать и допросить придворных дам каждой наложницы, при малейшем подозрении применять пытки.

Я тщательно допросила каждого, кто был около маленького наследника, но не нашла ничего подозрительного: от нянек до служанок — все они служили при сестрице Ваньжу, особенно две старые няньки, которые были преданными служанками ещё при наложнице Се, и после того, как Ваньжу стала наследной принцессой, наложница Се отправила их служить ей, так что они были доверенными лицами из её семьи… Я подошла к окну, размышляя, и вдруг остановилась: перед глазами возник изящный образ наложницы Се, похожей на небожительницу, которая постепенно превратилась в другой, похожий силуэт, в синих одеждах с широкими рукавами, спокойный и невозмутимый. Я давно не вспоминала того человека, и сейчас его образ внезапно возник передо мной, отчего кончики пальцев похолодели.

«Хуэйянь». — тихим голосом подозвала я Инь Хуэйянь, старшую из девушек-телохранительниц. — С сегодняшнего вечера переоденься в караульную и оставайся в Чжаояндянь, только смотри, чтобы тебя не раскрыли… Присматривай за приближёнными маленького принца, особенно за двумя няньками.

Всю дорогу, пока мы возвращались из дворца в усадьбу, на душе у меня было тревожно. Я всё жалела, что оставила Хуэйянь во дворце, и боялась, как бы она действительно что-то не обнаружила, боялась самого худшего, чего мне так не хотелось.

Постояв немного у дверей кабинета и собравшись с мыслями, я наконец вошла. Сяо Цзи, склонившись над столом, был полностью поглощён разбором груды документов, возвышавшейся перед ним словно малая горка. Подняв на меня глаза, он наконец разгладил нахмуренный лоб. Я вкратце рассказала ему о деле с маленьким принцем, только опустила ту часть, где речь шла о Хуэйянь, и не упомянула о двух няньках. Сяо Цзи выслушал молча, в его глазах читалась неведомая глубина.

— За маленького принца и впрямь стоит поволноваться, — лишь произнёс он бесстрастно.

— Ты ещё не видел этого ребёнка, — вздохнула я. — Такой худенький и маленький, просто жалко смотреть… Родиться в императорской семье — неизвестно, счастье это или несчастье для него.

Сяо Цзи промолчал, и я поняла, что, сорвавшись, задела потайную боль в его сердце. Я замолчала, не в силах продолжать. Он привлёк меня к себе, его глаза светились нежностью и состраданием — нам не нужно было слов, чтобы понять мысли друг друга.

После ужина он, как обычно, проследил, чтобы я выпила лекарство, и был доволен, только когда я допила до дна. Лекарство было невыносимо горьким, и каждый раз я не могла сдержать ворчания, но мне никогда не удавалось его избежать. Сегодня, когда служанка только что подала отвар, кто-то пришёл с каким-то донесением, и, воспользовавшись его недосмотром, я тихонько вылила микстуру в цветочный горшок. Едва я успела спрятать оставшийся осадок, как Сяо Цзи уже вернулся в комнату и прямо-таки врезался в то, как я выливаю лекарство.

Сама сознавая свою вину, я, высунув язык, рассмеялась:

— Это лекарство слишком противное! Придворный лекарь уже сказал, что я почти полностью поправилась, так что, пожалуй, больше не нужно его пить!

— Никуда не денется, — безразлично бросил он и, повернувшись, велел служанке: — Приготовь ещё одну порцию.

Меня несколько задело, что он отнёсся к этому так сурово и серьёзно, и я просто упёрлась:

— Раз сказала, что не буду пить, значит, не буду!

— Обязательно будешь! — его лицо стало ещё суровее.

— Я уже не ребёнок, не тебя меня контролировать! — выпалила я.

Он резко притянул меня к себе, наклонился и грубо прижался губами к моим, целуя всё глубже и не отпуская моих губ, пока я не обмякла и не прекратила сопротивляться.

— Не мне тебя контролировать? — он смерил меня насмешливым взглядом, в глазах ещё тлела ярость. — Даже когда тебе стукнет семьдесят или восемьдесят, я буду контролировать тебя до конца твоих дней.

Я не знала, плакать или смеяться, но на душе было бесконечно сладко. Когда служанка снова подала лекарство, мне пришлось его выпить, но я не удержалась и спросила:

— Что в этом лекарстве такого особенного, что нужно пить его каждый день?

Сяо Цзи лишь усмехнулся.

— Просто тонизирующее средство. Твоё тело слишком слабое. Пока не станешь беленькой и пухленькой, придётся пить каждый день.

— Ты что, хочешь замучить меня до смерти?! — взвыла я.

Глава 30. Душевная рана.

Шли дни, а Хуэйянь ничего подозрительного не обнаружила, и я начала думать, что слишком мнительна — возможно, маленький принц и вправду от рождения слаб здоровьем. Однако Ваньжу по-прежнему не унималась и продолжала обыски во всём дворце, сея повсюду тревогу и смятение. Несколько фавориток императора, рыдая, жаловались ему, но он ничего не мог поделать.

В тот день я навестила отца. Ещё не успела покинуть резиденцию герцога Чжэньго, как вдруг слуга поспешно доложил, что императрица устроила скандал в зале Цяньюань, требуя от императора казнить наложницу Вэй. Когда я прибыла в зал Цяньюань, то узнала, что причиной стало тайное высказывание наложницы Вэй, затаившей обиду на императрицу: «Маленькие дети и так хрупкие, смерть младенца — не редкость, а она так преувеличивает». Эти слова стали известны, императрица пришла в ярость, уверенная, что наложница Вэй навела проклятие на маленького принца. Император, всегда благоволивший к наложнице Вэй, лишь слегка её отчитал, что ещё больше разозлило императрицу, поклявшуюся не успокаиваться, пока наложница Вэй не будет казнена.

Ваньжу была вне себя от бешенства, и никто не мог с ней справиться. Только когда я прибыла, мне кое-как удалось её уговорить. Чтобы уладить дело, император временно сослал наложницу Вэй в холодные покои. С огромным трудом уговорив императрицу вернуться в дворец Чжаоян, мы с императором в изнеможении обменялись горькими улыбками, сидя в высоком и пустынном зале Цяньюань, и вздыхали.

— Ваше величество… — начала я, но он перебил:

— Здесь никого нет, хватит с нас титулов «Император» и «Ван», зови как раньше!

Раньше я звала его братом Цзылуном. Пролетело столько лет, с тех пор как мы в последний раз вот так спокойно разговаривали. Казалось, он наконец нашёл человека, с которым можно поговорить, и начал без умолку жаловаться мне на скуку и тяготы императорской доли. Он только взошёл на престол, дела в империи ещё не уладились, мятежников на Цзяннани ещё не успели разгромить, а во дворце уже нет покоя. Я рассеянно подпирала голову рукой и слушала, думая про себя: «Ты, император, лишь номинально, основные государственные заботы лежат на плечах Сяо Ци, и я ни разу не слышала, чтобы он жаловался на усталость, а ты ноешь без конца…»

— Ау! — вдруг грозно крикнул император, заставив меня вздрогнуть.

— Что? — вырвалось у меня.

— Ты вообще меня слушаешь? — Он уставился на меня с недовольным видом.

Я опешила и пробормотала:

— Слушаю… Ты же говорил, что цензоры постоянно тебе докучают?

Он замолчал, несколько мгновений пристально глядя на меня, затем, вопреки обыкновению, не стал жаловаться дальше, а лишь уныло промолвил:

— Ладно, поговорим в другой раз… Можешь идти.

Я тоже чувствовала усталость и, не зная, что сказать, поднялась, чтобы попрощаться. Уже повернувшись у выхода из зала, я услышала его тихий голос:

— Я только что сказал, что было бы здорово, если бы мы никогда не взрослели.

Я остановилась и оглянулась. Юный император сидел в одиночестве в пустом тронном зале, его плечи были безвольно опущены, а золотой халат с драконами лишь подчёркивал его подавленное выражение лица, словно он был ребёнком, на которого никто не обращает внимания.

Как раз когда я собиралась отозвать Хуэйянь, она наконец раскрыла правду о «проклятии» в дворце Чжаоян.

Интуиция Ваньжу не подвела — вероятно, это и есть та самая связь между матерью и сыном. А моя подозрительность тоже оказалась не напрасной: виновными оказались две самой старшие няньки при Ваньжу, которые ночами, когда кормилицы и служанки засыпали, пугали маленького принца, заставляя его без конца рыдать и подолгу не давая уснуть, отчего он естественным образом слабел и хирел. Неудивительно, что осмотр еды и одежды принца не выявил ничего подозрительного — кто мог подумать, что самый простой способ замучить младенца — не давать ему спать. Бедный маленький принц все эти дни не провёл ни одной ночи спокойно! Я была в ужасе: как они додумались до такого коварного и незаметного способа, не оставляющего следов? Даже Хуэйянь несколько дней следила, прежде чем обнаружила заговор. И как можно было представить, что у двух старых добрых нянек окажутся такие злобные сердца?

Под пытками две няньки наконец сознались. С самого начала они были людьми наложницы Се, и когда их послали в восточный дворец прислуживать наследной принцессе, это стало частью её давнего плана. Не в силах противостоять железной хватке моей тётки, наложница Се вложила все силы в свою племянницу, чтобы уцепиться за единственное уязвимое место тётки — наследного принца. Но наложница Се не успела завершить свои приготовления и скончалась от болезни. Две няньки остались в восточном дворце, постоянно вынашивая планы помочь третьему принцу вернуть трон. Не сумев подобраться к самому наследному принцу, они решили лишить императорскую семью потомства — если у наследника не будет сына, трон в конечном счёте достанется ЦзыДаню. В прежние годы у наложниц в восточном дворце редко рождались дети, один мальчик умер в младенчестве, а выжили лишь девочки. Теперь, оглядываясь назад, понимаю — скорее всего, всё это было их рук делом.

Наложница Се, та изящная, словно сошедшая с рисунка нарисованного тушью женщина, до самой смерти остававшаяся смиренной и непритязательной… оказывается, была так хитра. Я постепенно начала понимать: если бы у наложницы Се действительно не было ни капли хитрости и умения вести интриги, разве смогла бы она устоять под железной дланью моей тётки и все эти годы сохранять её благосклонность? Возможно, в этих дворцовых стенах нет ни одного чистого человека, а если и есть, то они, подобно ЦзыДаню, были сосланы в забытые богом места или, как множество безымянных невинных душ, навсегда исчезли за дворцовыми стенами.

Содрогаясь от ужаса, я всё же чувствовала облегчение, что заговорщиком был не ЦзыДань — если бы и он оказался вовлечён в эти кровавые и тёмные распри, это стало бы для меня самым страшным. Но больше всего от этой правды пострадала Ваньжу — самое жестокое предательство исходило от её родной тётки и самых близких служанок.

Обе няньки были немедленно казнены палками, и если бы в их показаниях фигурировала наложница Се, это неминуемо вовлекло бы ЦзыДаня и весь клан Се. Ваньжу, разрываясь между чувствами, в конечном счёте подавила свою ненависть к ЦзыДаню и его матери и выставила козлом отпущения наложницу Вэй, повелев ей повеситься.

С одной стороны, я раскрыла правду и защитила маленького принца, а с другой — скрыла её, чтобы уберечь ЦзыДаня, и на этом была принесена жизнь другой невинной женщины. Одним движением — жизнь, другим — смерть, спасать и убивать — всё это делали мои руки. Возможно, брат был прав, я и вправду становлюсь всё больше похожей на Сяо Ци.

С тех пор и Ваньжу в конце концов изменилась, становясь всё больше похожей на императрицу. Она начала жёстко наводить порядок в задних покоях: стоило наложнице хоть немного завоевать благосклонность императора, как та тут же подвергала её опале. Если простую служанку император призывал к себе на ночь, на следующий день Ваньжу непременно заставляла её выпить снадобье. Ссоры и обиды между императором и ней становились всё серьёзнее, несколько раз дело доходило до угрозы низложения… Скоро по всему дворцу разнеслась дурная слава о ревнивой и безнравственной императрице Се.

Снова наступил Фестиваль фонарей, и дворец начал готовиться к праздничному банкету, а Сяо Ци в это время готовился к карательному походу против мятежников Цзяннани.

В тот день мы вместе отправились во дворец: он — в императорскую библиотеку для решения важных вопросов похода на юг, а я — во дворец Чжаоян для обсуждения мелочей банкета.

Едва переступив порог зала, я увидела служанку, стоявшую на коленях, которую прислужники силой заставляли выпить чашу с отваром. Императрица Се сидела рядом с холодным взором и безучастно наблюдала. Хотя я давно знала о суровых методах, которыми Ваньжу наводила порядок в задних покоях, впервые видела, как она заставляла служанку, разделявшую с императором ложе, пить снадобье. Увидев меня застывшей у входа в зал, Ваньжу с лёгкой улыбкой поднялась и пошла навстречу. Служанка внезапно вырвалась из рук прислужников, опрокинула чашу с отваром и, бросившись к ногам императрицы, стала умолять о пощаде. Ваньжу, не глядя на неё, отмахнулась рукавом рубахи и приказала увести служанку.

Пролитое снадобье растеклось по полу, и в зале стоял терпкий лекарственный запах… запах, до боли знакомый.

Ваньжу говорила со мной, а я лишь в оцепенении смотрела на её лицо, с пустой головой, не ведая, о чём она говорит.

— Ау? — удивлённо позвала она. — Что с тобой? Отчего ты такая бледная? Может, та служанка тебя напугала?

Я с трудом улыбнулась, сославшись на недомогание, и поспешно попрощалась.

Покинув дворец Чжаоян, не дожидаясь Сяо Ци, вся в смятении чувств я вернулась в резиденцию.

Когда-то я спрашивала дворцовых лекарей, и все они говорили, что ежедневно принимаемый мной отвар — обычное укрепляющее средство, и я никогда не задумывалась. Однако сегодня во дворце я уловила тот самый терпкий запах снадобья, и он оказался точно таким же, как у моего ежедневного отвара, — этот аромат я никак не могла перепутать.

За дверью послышались торопливые шаги, Сяо Ци стремительно вошёл в покои, и ещё не появившись, уже кричал: «Ау!»

Я обернулась к нему. На его лбу выступили капельки пота, видимо, он очень спешил. «Императрица сказала, тебе вдруг стало плохо. Что случилось? Вызывала лекаря?»

«Ничего серьёзного», — мягко улыбнулась я, повернувшись к чаше с отваром на столе. «Только что велела приготовить лекарство, выпью — и всё пройдёт».

Сяо Ци, не глядя на отвар, тут же скомандовал: «Это лекарство не подходит! Эй, люди, позвать лекаря!»

«А что с ним не так?» — не отрывая от его взгляда, всё так же улыбаясь, спросила я. «Разве это не целебное снадобье, которое нужно пить каждый день без перерыва?»

Сяо Ци резко замер, уставился на меня, и взгляд его изменился. Увидев его такое выражение лица, я уже на семь-восемь десятых всё поняла, и в душе, наоборот, воцарилось спокойствие. Я лишь подняла чашу с отваром, посмотрела на неё и тихо спросила: «Неужели правда?»

Он не ответил, губы его сжались, будто тонкое острое лезвие.

Я усмехнулась, подняла чашу с отваром, разжала пальцы и позволила ей упасть на пол. Лекарство разбрызгалось, фарфоровая чаша разлетелась на осколки. Я засмеялась, от всего сердца находя всё это до смешного нелепым. Смеялась, не в силах сдержаться, смеялась, вся дрожа. Сяо Ци звал меня, что-то говорил, но я не слышала, в ушах звенел лишь мой собственный смех… Внезапно он притянул меня к себе, крепко обняв. Я сопротивлялась, словно тонущая, отчаявшись до крайности, не желая, чтобы он хоть как-то меня касался. Как бы я ни лягалась, он не отпускал. В борьбе шпильки и украшения выпали, длинные волосы рассыпались, прядка за прядкой обвивая его грудь, подобно любви и ненависти, страсти и одержимости — как ни пытайся, не избежать этой роковой участи.

Силы окончательно покинули меня, и я обмякла в его объятиях, словно безжизненная тряпичная кукла. Леденящий холод проникал сквозь кожу, словно бесчисленные щупальца густо прорастали в сердце, опутывая всё тело, обвивая так плотно, что не видно света, оставляя в душе лишь пустоту. Не было ни гнева, ни печали, не было ничего, лишь опустошённая безжизненная тишина.

Оказывается, он давал мне такое снадобье.

Он не хотел, чтобы я снова родила ему наследника, не хотел, чтобы в его потомках текла кровь рода Ван, не хотел, чтобы моя семья снова получила шанс стать «роднёй императрицы». Что стоят все заверения в глубокой привязанности, клятвы следовать друг за другом в жизнь и смерть, если в конечном счёте они не могут сравниться с самой ослепительной и притягательной властью на вершине. Он всё звал меня, с тревогой и поспешностью, его губы шевелились, словно он говорил много-много, но я не слышала ни слова, и вдруг почувствовала, что между небом и землёй воцарилась тишина, всё вокруг окрасилось в серый тусклый цвет. Его лицо в моих глазах то приближалось, то удалялось, постепенно расплываясь…

Смутно я ощущала его объятия и тепло, слышала, как он снова и снова тихо зовёт меня.

Но я не хотела просыпаться, не хотела снова открывать глаза. Снова в рот влили лекарство, горькое, но с сладким послевкусием… Лекарство. Я вдруг вздрогнула, инстинктивно попыталась вырваться, но чьи-то руки сковали меня, не давая пошевелиться, и я покорно позволила отвару медленно вливать мне в рот, не имея возможности сопротивляться. В конце концов я перестала бороться, но слёзы скатились из уголков глаз.

Он поставил чашу с лекарством, нежно вытирая остатки отвара с моих губ, движения его были мягкими и осторожными. Я открыла глаза, посмотрела на него, слабо улыбнулась и прошептала еле слышно: «Теперь ван доволен?»

Его рука застыла у моих губ, а взгляд пристально устремился на меня.

Я рассмеялась: «Если ты не хочешь потомства с кровью рода Ван, достаточно всего лишь развода! Можешь взять в жёны девушку с безупречным происхождением, к чему такие сложности?»

Его зрачки резко сузились, ледяной холод в них, словно иглы, сквозь который пробивалась боль: «В твоих глазах я действительно настолько ничтожный человек?»

Я всё так же смеялась: «Ван — герой, покоривший мир, а я по собственной глупости доверила ему всю свою жизнь».

«Ау, замолчи!» — он сжал кулаки, долго смотря на меня, и холод в его чертах постепенно сменился мрачной безысходностью.

«В этом мире ты у меня единственный самый родной и любимый человек, а теперь даже ты смотришь на меня, как на врага». Его голос был пугающе хриплым, и моё сердце тоже разрывалось от боли.

Что ещё можно было сказать? Всё было уже слишком поздно, вся любовь и ненависть этой жизни, все страдания и запутанности уже превратились в пепел.

Мать вернулась в столицу из горячих источников, но, не заходя домой, сразу поселилась в храме Цыань. На этот раз я понимала, что её сердце и вправду стало подобно угасшему пеплу… Пеплу — этот вкус теперь знала и я.

Особняк Цзычжу, зимние сумерки окрасили синюю черепицу, изящный бамбук, белые стены и увядшую траву в лёгкую меланхолию. Мы с матерью сидели напротив друг друга под галереей, в клубах ароматного чайного пара, слушая доносящееся издали из молитвенного зала низкое пение сутр, и на мгновение в сердце воцарилась пустота и ясность, а бесчисленные мирские заботы рассеялись, словно дымка. Мать перебирала чётки и тихо вздохнула: «Я каждый день молюсь Будде за вас с братом. Сейчас Асу стал многое понимать, и я могу о нём не беспокоиться, волнуюсь только о тебе».

Вижу, что время уже позднее, а мать вот-вот начнёт ворчать, поспешно поднялась, чтобы попрощаться. Но мать снова удержала меня, предложив вместе поесть вегетарианской пищи в храме перед уходом. Мне ужасно не нравился вкус храмовой еды, пришлось с горькой улыбкой отказаться.

Тётушка Сюй, подхватив разговор, с улыбкой сказала: «Должно быть, в резиденции ванфэй кто-то ждёт? Все говорят, что у князя Юйчжан и его супруги глубокая привязанность, и сегодня, похоже, и вправду нежность словно мёд. По мнению этой рабыни, гунчжу лучше не удерживать». Мать и она переглянулись и улыбнулись, а я могла лишь слабо улыбаться, не в силах вымолвить слова, хотя в сердце ощущала пронзительную боль. В глазах других между мной и Сяо Ци по-прежнему царила глубокая супружеская любовь, но как я могла позволить матери узнать о скрытой горечи? С того дня он переехал в кабинет и больше не ночевал со мной, целыми днями уходил рано и возвращался поздно, и хотя мы жили под одной крышей, несколько дней не виделись. Я не шла к нему, и он не приходил ко мне. Вспомнила нашу первую встречу в Ниншо: мы оба тогда держались надменно, но в конце концов он первым уступил… На мгновение в носу защекотало, я едва не расплакалась перед матерью.

Попрощавшись с матерью, тётушка Сюй провожала меня, повторяя обычные житейские наставления, но несколько раз она начинала и замолкала. Я улыбнулась ей: «Тётушка Сюй, и ты переняла мамину привычку, раньше ты совсем не любила ворчать». Тётушка Сюй взглянула на меня, слёзы блеснули в её глазах, и она склонилась передо мной: «У этой старухи есть несколько слов, я знаю, что это дерзко, но не могу не осмелиться сказать ванфэй!»

Я поспешно подняла её, поражённая её необычайной серьёзностью: «Тётушка Сюй, ты растила меня с детства, пусть между нами разница в статусе, я всегда относилась к тебе как к старшей. Если есть что сказать, говори смело».

Она подняла голову, взгляд её был задумчивым: «За эти десятилетия старуха своими глазами видела, что стало с гунчжу и сянъе, и в этом мире труднее всего сохранить именно супружескую любовь. Сейчас ванфэй и ван в разгаре чувств, боюсь, вы не придаёте значения проблеме потомства. Но старуха беспокоится о будущем: если здоровье ванфэй действительно не восстановится и вы не сможете рожать… рано или поздно у вана появятся дети от наложниц, и тогда мать будет возвышаться благодаря сыну, неизбежно появится вторая Хань! Ванфэй необходимо заранее подготовиться и принять меры предосторожности!»

Эти слова прозвучали в моих ушах, и горный храм в разгар зимы стал похож на ледяной погреб.

Я резко обернулась, грудь бурно вздымалась, я изо всех сил старалась сдержать бушующие в душе волны, и лишь спустя долгое время смогла держать устойчиво голос: «Что значит "не восстановится", объясни яснее?» Тётушка Сюй онемела и смотрела на меня, не зная, как ответить. Я больше не могла сдерживать дрожь в голосе: «А "не могу рожать" — это что значит?» Лицо тётушки Сюй менялось, голос стал тяжёлым: «Ванфэй… ты…»

«Что со мной? Что вы все от меня скрываете?» — я пристально смотрела на неё, сердце постепенно сжималось, казалось, было что-то, о чём знали все, кроме меня.

Тётушка Сюй вдруг прикрыла рот, лицо её выражало раскаяние, она сдавленно проговорила: «Старуха виновата! Старуха проболталась!»

«Раз уж начала, договори до конца». Я улыбнулась, не в силах остановить нахлынувшую горечь, но всё же хотела смеяться, хотела знать, сколько ещё неприглядных тайн скрывается.

Тётушка Сюй опустилась на колени. Её прерывающийся от слёз голос прозвучал словно удар грома среди ясного неба, в одно мгновение лишив меня души, и я застыла на месте — она сказала: «Тогда, после выкидыша, у ванфэй началось сильное кровотечение, жизнь висела на волоске. Хотя лекари изо всех сил старались спасти, и вам чудом удалось избежать опасности, остались последствия. Если в будущем снова наступит беременность, не только будет крайне трудно сохранить, но и в случае повторного выкидыша, боюсь, наступит катастрофа».

Не знаю, как в полном смятении я добралась до резиденции.

Тысячи мыслей проносились в голове, но в душе была лишь пустота, не осталось ни радости, ни печали. С одной стороны — внезапный удар, с другой — спасение в безвыходной ситуации. Хотя я всё ещё мало что понимала в рождении детей, я осознавала, что значит для женщины неспособность иметь детей. Сяо Ци давно знал, но не сказал мне правды. Неужели он думал, что сможет скрывать это всю жизнь, и если я не буду знать, то не буду страдать?.. Он оказался таким глупым, глупым до того, что каждый день с притворной улыбкой уговаривал меня пить лекарство, глупым до того, что позволил мне неправильно понять и не стал объяснять… Вспомнив, что я тогда ему сказала? Эти слова теперь, наконец, осознались как ранящие до глубины души, пронзающие до костей, раздавившие в прах все его благие намерения. Он видел во мне самого родного и любимого человека, относился ко мне с искренностью, а в трудную минуту я не доверилась ему полностью.

Не знаю, когда по моему лицу уже текли слёзы.

Когда карета достигла резиденции, уже стемнело. Не обращая внимания на непросохшие следы слёз и свой растерянный вид, я прямо побежала в кабинет, в душе думая только о том, сердится ли он ещё на меня, простит ли мою глупость… Едва свернув на заднюю галерею, я столкнулась с придворной дамой, которая шла навстречу. Зелёные виски, тонкая талия, ясные очи и белые зубы — она была ослепительна. Я замерла, присмотрелась и узнала Юйсю — нынешнюю госпожю Сяньи, Сяо Юйсю. В этих нарядах она словно переродилась, что вызвало у меня и удивление, и радость: «Юйсю, это правда ты!»

Она застенчиво опустила голову и тихо сказала: «Сун… цзянцзюнь только что вернулся в столицу, сегодня он выразил благодарность во дворце, и мы вместе пришли поблагодарить вана и ванфэй».

Я всё поняла: после того как она получила награду и вышла за Хуайэня, случился дворцовый переворот, а затем последовала череда потрясений, и у неё всё не было возможности выразить благодарность во дворце. Когда я лежала больная, как раз была самая напряжённая ситуация в столице, Сун Хуайэнь по приказу отправился в Синьиу наблюдать за ЦзыДанем и предотвращать возможные беспорядки со стороны клана Се и императорской семьи. Теперь, когда всё успокоилось, государственный траур окончен, и Хуайэнь вернулся в столицу с докладом, похоже, их свадьба должна скоро состояться. Я поспешила поздравить её, от чего её щёки залились румянцем. Видя, как эта прекрасная пара скоро соединится узами брака, моя тоска немного отступила, и на душе стало чуть теплее. Юйсю сказала, что Хуайэнь сейчас обсуждает дела с Сяо Ци в кабинете, ей не удобно входить, поэтому она ждала меня здесь. Она смущённо рассказывала, какой Хуайэнь, проявляя всю наивность юной девушки. С улыбкой я пошла с ней, но тут она сказала: «На этот раз, вернувшись, он снова принёс мне орхидеи, на этот раз цветы ещё красивее, но листья сломаны, вот он неосторожный».

Я внезапно встревожилась, сердце забилось чаще, поняв, что с ЦзыДанем что-то случилось — выходило, он через Юйсю передал мне сообщение уже два дня назад, а я всё это время была в подавленном настроении, избегала гостей, да и Юйсю не понимала скрытого смысла, в итоге такое важное дело было задержано.

Только когда Сун Хуайэнь пришёл ко мне, отослав Юйсю и прислугу, он рассказал всё происшедшее — несколько дней назад остатки старой партии внезапно напали на Синьиу, намереваясь похитить ЦзыДаня. Хотя им не удалось, это вызвало гнев Сяо Ци и императора. Сяо Ци приказал строго расследовать, усилить охрану и заключить ЦзыДаня под стражу. Я вздохнула с облегчением, по крайней мере, ЦзыДань был вне опасности, просто не ожидала, что сторонники прежнего императора так упрямы и до сих пор хотят вернуть трон. Боюсь, они не только не вернут трон, но и втянут ЦзыДаня в ещё более опасное положение.

Проводив Суна Хуайэня, я долго в нерешительности размышляла и незаметно оказалась у дверей кабинета, но не решалась подойти… Сейчас как раз произошли беспорядки, ЦзыДань оказался втянут, если в такой момент я пойду к Сяо Ци объясняться и мириться, не подумает ли он, что у меня другие цели? Прежние недоразумения не разрешены, если добавить масла в огонь, боюсь, что бы я ни сказала, ему будет трудно поверить. На мгновение я заколебалась, долго ходила под галереей, издалека глядя на его тень, отбрасываемую свечой на окно, то яркую, то тусклую, и в конце концов не решилась переступить порог… Пока ночь не опустилась, и свет не погас.

Я в оцепенении простояла ещё мгновение, затем с досадой повернулась и ушла.

Всю ночь ворочалась без сна, рано утром, когда ещё не рассвело, я проснулась, и сон больше не шёл. Подумала, что Сяо Ци, наверное, тоже должен вставать на аудиенцию, накинула одежду, слегка умылась и, без макияжа, с распущенными волосами вышла из комнаты.

Раннее утро в разгар зимы, тонкий туман и иней витали перед двором и под галереей, даже в тёплой накидке из серебристого лисьего мела чувствовался пронизывающий холод, дыхание замерзало, похоже, через несколько дней пойдёт снег. Давно не вставала так рано, вспомнила, как мать всегда рано утром приводила себя в порядок, завтракала с отцом и провожала его до ворот резиденции. А я за три года замужества жила одна, привыкла к ленивому сну, а Сяо Ци никогда не заставлял меня рано вставать. Теперь, оглядываясь назад, понимаю: он всюду баловал и снисходил ко мне, а я редко что-либо делала для него…

Едва выйдя во двор, я увидела Сяо Ци в парадном облачении и княжеской короне, выходящего из кабинета, с холодным и строгим выражением лица, с раннего утра нахмуренного, погружённого в думы. Я остановилась под галереей, молча глядя на него, не издавая ни звука. Он почти дошёл до меня, когда вдруг поднял голову и заметил. Он замер, уставившись на меня, в глазах явно промелькнуло тепло, но на лице осталось бесстрастное равнодушие: «Почему так рано?»

Я вздохнула, не ответив, молча подошла к нему, подняла руку и провела по его одежде, где была едва заметная складка. Мои пальцы медленно скользнули по шёлковой парче с вышитым драконом, ладонь легла на его грудь. Он стоял не двигаясь, молча смотря на меня. Я тоже тихо опустила глаза, под ладонью чувствуя его ровное сердцебиение, и в душе внезапно сжалось, тысяча горестей превратилась в беззвучный вздох. Он накрыл мою руку своей, ладонь была тёплой, и лишь спустя долгое время тихо сказал: «На улице холодно, скорее возвращайся в комнату». Эта краткая ласка заставила мои глаза мгновенно наполниться жаром, я поспешно отвернулась и легко кивнула. Он только открыл рот, как послышался голос слуги: «Ван, время позднее, на аудиенции, боюсь, опоздаете».

Я поспешно отстранилась, подняла на него взгляд с беззащитной улыбкой и тихо сказала: «Возвращайся пораньше».

Он кивнул, тёплые чувства хлынули в его глаза, в уголках губ мелькнула улыбка, он лишь потянулся, чтобы плотнее закутать мою накидку, и затем быстро повернулся и ушёл.

Полдня я думала только о нём, о том, что после аудиенции он вернётся в резиденцию, и велела кухне приготовить обед.

Однако прошло много времени после полудня, а он всё не возвращался. Я уже начала беспокоиться, как вдруг служанка поспешно доложила, что генерал правой гвардии просит аудиенции. Я на мгновение удивилась, поспешно вышла в главный зал и увидела Суна Хуайэня в полных доспехах, с мечом на поясе, широко шагающего внутрь. Я в ужасе остановилась, сердце сжалось, и я выпалила: «Что случилось? Где ван?»

«Ванфэй, не тревожьтесь, ван сейчас во дворце, я по приказу охраняю княжескую резиденцию и ключевые места в столице, прошу ванфэй временно не покидать резиденцию!» — Сун Хуайэнь доложил суровым тоном, всё его лицо было строгим, он жестом попросил меня удалить прислугу.

Я велела всем отойти, и он шагнул вперёд, понизив голос: «Два часа назад император упал с лошади во дворце и получил травму».

Глава 31. Завещание о наследнике.

Мы все недооценили старую партию: несмотря на неоднократные чистки во дворце, там все еще оставались преданные покойному императору люди.

Сегодня утром на аудиенции император был в полном порядке, однако, когда Сяо Цзи возвращался с совета домой, ему доставили экстренное сообщение из дворца — император упал с лошади и получил тяжелые травмы.

Недавно доставленные в качестве дани с Запада скакуны Салу были только что приведены во дворец. Едва закончив совет, император с воодушевлением поспешил их опробовать. Придворные наблюдали, как он скачет все быстрее и быстрее, и поначалу никто не замечал ничего странного, пока лошадь внезапно не понесла, вырвавшись с ипподрома. Она помчалась галопом, по пути сбив с ног нескольких слуг. Император громко кричал... Придворные не успели даже окружить и остановить ее, как взбешенное животное внезапно спрыгнуло с высокой платформы, сбросив императора с высоты на землю... Все произошло в одно мгновение.

Даже слушая сейчас пересказ Сун Хуайэня о случившемся, я вся леденею от ужаса, едва могла стоять на ногах.

Сяо Цзи, вернувшись во дворец, немедленно закрыл все входы, вызвал дворцовую стражу для охраны ворот и арестовал всех причастных слуг. Вскоре внутренняя стража обнаружила, что евнух, обучавший лошадей, отравился.

Опасаясь, что мятежники воспользуются хаосом, Сяо Цзи приказал Сун Хуайэню взять под контроль ключевые места в столице и лично охранять резиденцию, чтобы предотвратить покушение на меня и ни в коем случае не позволять мне выходить за ворота.

Я не находила себе места в комнате, сердце горело от беспокойства. Ситуация была зловещей и непредсказуемой. Я не знала, в опасности ли Сяо Цзи во дворце, какова степень травм императора... Боюсь, даже Сяо Цзи не мог предвидеть развитие событий, не зная, добром или злом это обернется, поэтому он насильно ограничел меня в резиденции, запретив мне появляться во дворце.

Бесконечные ужасные мысли не давали мне покоя, чем больше я думала, тем больше тревожилась. Даже среди тысяч армий я привыкла видеть его божественную фигуру, верила, что он всемогущ, непобедим и никогда не падет. Но я никогда не задумывалась, что будет, если однажды он окажется в опасности. Все это время я привыкла полагаться на него и требовать его внимания, но упускала из виду, что он тоже всего лишь человек, и мне так не хватало понимания, терпимости и поддержки для него.

В момент смятения и волнения за дверью послышались поспешные шаги.

Я распахнула дверь и увидела стремительно приближающегося Сун Хуайэня. «Ван прислал распоряжение: ванфэй немедленно отправляется во дворец!»

Повсюду во дворце царили строгие меры безопасности, через каждые сто шагов патрулировала стража, все входы были закрыты. Несмотря на ощущение надвигающейся бури, признаков беспорядков не было, похоже, ситуация во дворце была под контролем Сяо Цзи.

У входа в зал Цяньюаньдьян выстроилась стража, врачи сновали туда-сюда, закатные лучи окрашивали нефритовые ступени в кровавый цвет. В огромном зале придворные и евнухи, затаив дыхание, толпились на коленях. Все важные сановники уже собрались, даже мой отец и давно болеющий старый хоу Гу тоже были здесь, мой брат стоял с опущенными руками позади отца. Впереди всех сановников, скрестив руки за спиной, стоял Сяо Цзи с суровым лицом, от него веяло холодной жестокостью.

Впервые за весь день мое сердце успокоилось при виде его фигуры, но тут же меня охватила мрачная и холодная атмосфера зала, руки и ноги стали ледяными.

Я медленно вошла в зал, оглядела всех собравшихся сановников — я была единственной женщиной, на меня смотрели все... Я поклонилась Сяо Цзи, отцу и хоу Юньдэ, отец был бледен и молчал; старого хоу Гу поддерживали, он тяжело дышал; Сяо Цзи пристально смотрел на меня с нечитаемым выражением лица и торжественно сказал: «Императрица ждет ванфэй в зале Чжаоян».

Я на мгновение остолбенела и ошеломленно произнесла: «Императрица вызывает меня?»

Взгляд Сяо Цзи стал глубоким, а голос ледяным: «Император уже зачитал завещание, малолетний наследник взойдет на престол, вмешательство императрицы в политику неизбежно, поэтому императрице Се пожаловано сопровождение».

У меня в ушах зазвенело, как будто грянул гром, дыхание перехватило, и я долго не могла прийти в себя — брат Цзылун, еще несколько дней назад ворчавший и жаловавшийся мне, Ваньжу, собиравшаяся навестить мою мать в храме Цыань и молиться о благополучии маленького наследника... Маленький наследник, он еще так мал, не умеет говорить, не назвал матерью, и вот уже навсегда потеряет обоих родителей...

«Императрица желает увидеться с ванфэй Юйчжан, прежде чем последовать за ним», — донесся до меня голос Сяо Цзи, показавшийся вдруг незнакомым и далеким. Я была в замешательстве, все тело дрожало, и я не могла вымолвить ни слова.

Сяо Цзи молча смотрел на меня, его лицо окутывала легкая тень. Я смотрела на него, затем на отца, медленно переводя взгляд на лица всех сановников в зале.

Как только маленький наследник взойдет на престол, императрица будет править при нем, и клан Се снова станет главным среди родственников императора, не говоря уже о том, что у Се есть ЦзыДань, а также остатки старой партии, преданные покойному императору и считающие ЦзыДаня законным наследником... Если клан Се воспользуется этим шансом, во дворце и на совете снова начнутся кровавые распри, и ни Сяо Цзи, ни отец не допустят такого развития событий.

Смерть Ваньжу была предрешена.

Ноги у меня подкосились, и служанке пришлось поддерживать меня, пока я шаг за шагом поднималась в зал Чжаоян.

В дворцовых фонарях только зажгли огни, нефритовые занавески колыхались от ветра, врывавшегося в зал. Слабый плач младенца разрывал сердце.

Белый шелковый шнур в три чи длиной, кинжал в золотых ножнах, нефритовая чаша с отравленным вином — на ярко-желтом шелке все это лежало на золотых резных подносах. Даже смерть в императорской семении была такой роскошной и величественной, словно величайшая милость и сострадание.

В белых одеждах, с распущенными волосами, императрица Се, прижимая к груди младенца в пеленках, склонилась над ним, целуя его, не в силах оторваться. Стоя у входа во внутренние покои и видя эту душераздирающую сцену, я не решалась переступить порог.

Ваньжу заметила меня, и на ее лице появилась бледная, отрешенная улыбка. «Я ждала тебя так долго».

Я медленно приблизилась, не в силах вымолвить ни слова, лишь молча смотрела на нее... Эта невинная женщина была приговорена к смерти моим мужем и отцом, а я не только не могла остановить это, но и должна была лично проводить ее в последний путь.

«Малыш снова плачет, успокой его», — вздохнула Ваньжу с грустью и протянула мне маленький сверток.

Бедный ребенок, с рождения перенесший столько страданий, что даже придворные лекари считали, что он не выживет. Кто мог подумать, что он проявит такую силу воли и выстоит. Но теперь его отец и мать покидают его навсегда.

Держа ребенка на руках, я запрокинула голову, но слезы все равно хлынули ручьем, капая на личико младенца. К удивлению, он действительно перестал плакать и с любопытством протянул маленькую ручку к моему лицу, словно пытаясь стереть мои слезы.

Ваньжу улыбнулась, и в это мгновение ее лицо озарилось мягким светом, вновь обретая былую безмятежную красоту, словно возвращаясь в дни ее юности. «Смотри, малыш тебя полюбил!»

Но я резко отвернулась, не в силах больше смотреть.

«Ау», — позвала меня Ваньжу тихим, бесконечно нежным голосом. — «В будущем ты присмотришь за моим малышом, поможешь ему вырасти, научишь говорить и читать, не дашь в обиду... И мою дочь. Пусть они живут долго и счастливо, будь то в качестве императора и принцессы или простых людей. Пусть даже их жизнь будет обычной, главное — чтобы они дожили до ста лет».

Каждое ее слово было для меня как ножом по сердцу.

Она посмотрела на меня, затем внезапно склонила голову с той же очаровательной улыбкой, что и раньше, но в глазах ее читалась бездна печали. «Только если ты пообещаешь мне это, я соглашусь последовать за ним».

Я больше не могла сдерживаться, опустилась на колени и дрожащим голосом прошептала: «С этого дня они станут моими детьми. Я буду оберегать и лелеять их, как родных, и не допущу, чтобы они хоть в чем-то пострадали».

«Спасибо тебе, Ау», — Ваньжу тоже опустилась на колени, смотря на ребенка сквозь слезы, и тихо произнесла: «Наверное, это возмездие. Я причинила зло многим, и теперь моя очередь... Что ж, пусть все кары падут на меня, лишь бы дети не страдали». Малыш внезапно агукнул и повернулся к ней, его черные глазки блестели, словно он понимал слова матери.

Ваньжу резко поднялась, отступив на несколько шагов, и с горькой улыбкой воскликнула: «Уведи его! Не позволяй ему видеть мой уход!»

Стиснув зубы, я крепче прижала к груди младенца, склонилась перед ней в глубоком поклоне и в последний раз мысленно произнесла: «Предстоит долгий путь в загробный мир, дорогая сестра Ваньжу, береги себя».

Я вышла из зала Чжаоян, спускаясь по нефритовым ступеням, а за моей спиной раздался тонкий протяжный голос евнуха: «Её величество императрица скончалась!»

Я онемело прошла через залы, от Чжаоян до Цяньюаньдянь, мой длинный сложный шлейф тянулся по драконьим ступеням и фениксовым уступам, шелестя парчой.

Мир вокруг был безмолвным и пустынным, холодный ветер рвал летящую ткань на моих рукавах. Ветер был таким ледяным, сердце — таким холодным, и лишь маленькое существо на моих руках дарило мне единственное тепло.

Этот хрупкий, словно котенок, младенец, прижавшийся ко мне, еще не знал, что его горькая и полная невзгод жизнь уже началась.

Я медленно вошла в главный зал, прошла сквозь взгляды всех присутствующих и направилась к Сяо Цзи. Он стоял перед нефритовой ширмой с изображением девяти драконов, в широких рукавах и высокой шапке, внушительный и грозный даже безмолвно, сливаясь с залом в единое целое. На мгновение мне почудилось, что он и есть истинный хозяин этих чертогов. Держа ребенка, я смотрела на него, затем медленно склонилась и бесстрастно произнесла: «Императрица скончалась».

На мгновение в зале воцарилась полная тишина.

«Позвольте императору взглянуть на наследника», — тихо произнес мой отец, стоявший в стороне. Его борода слегка дрожала, и он казался постаревшим.

Сяо Цзи молча кивнул, взглянул на младенца на моих руках, и в его суровых чертах мелькнула тень скорби.

Я молча прошла за свисающие занавеси, поднесла ребенка к огромной драконьей кровати и опустилась на колени у ложа. «Ваше величество, Ау принесла маленького наследника навестить вас». Молодой император, испускавший последние дыхания, слабо вздохнул и с трудом опустил руку с ложа, делая знак приблизиться. Я подошла ближе и поднесла младенца к его изголовью. Его лицо было смертельно бледным, глаза запали, губы полностью потеряли цвет. Казалось, он не мог говорить, и лишь пристально смотрел на меня. Вдруг он мигнул, и на его лице появилась странная улыбка.

В одно мгновение время обратилось вспять, и передо мной вновь предстал заносчивый и непочтительный наследный принц, который всегда дразнил ЦзыДаня и меня, а после каждой своей проделки подмигивал нам с озорной самодовольной улыбкой. Слезы хлынули из моих глаз, и я дрожащим голосом позвала: «Брат ЦзыЛун». Он ухмыльнулся все с той же беспечной беззаботностью, и его потускневшие глаза внезапно вспыхнули последним светом.

Я прижала ребенка ближе, чтобы он мог лучше видеть. «Брат ЦзыЛун, посмотри, маленький наследник так похож на тебя. Когда он вырастет,一 то станет таким же озорным императором...»

Голос мой внезапно прервался, но он тихо рассмеялся и едва слышно прошептал: «Бедный маленький червячок...»

«Когда лошадь прыгнула... было словно полет... полетела...» — его речь прерывалась, дыхание было слабым, как паутинка, но в глазах вспыхнул странный огонек. Я обрадовалась, подумав, что ему стало лучше, и обернулась, чтобы позвать врачей, но вдруг его тело затряслось, взгляд уставился в пустоту над головой, а на лице выступил лихорадочный румянец. «Я взлетел... увидел ворота дворца... почти смог вылететь... наружу...» Внезапно его голос оборвался — навсегда.

В зале Цяньюаньдьян вновь заколыхались траурные бело-черные драпировки, возвещая о кончине еще одного императора.

Менее чем за год по дворцу прокатился печальный звон колоколов, возвещая о смерти двух правителей подряд. Императрица Се последовала за покойным императором, совершив ритуальное самоубийство, и посмертно получила почетное имя Императрица Сяоле Минчжэнь, удостоившись погребения в императорской гробнице.

За одну ночь император и императрица скончались один за другим. Всю жизнь они провели в спорах и ссорах, при жизни были несчастливой парой, а после смерти в холодных мрачных императорских гробницах остались лишь друг с другом, неразлучные.

В ту же ночь из дворца Юнъань пришла еще более ужасная весть: великая императрица-мать, потрясенная страшной новостью, перенесла удар и впала в кому.

Когда я прибыла, тетя уже не могла говорить, лишь неподвижно лежала на кровати, ее взгляд был мутным и отсутствующим, и она не реагировала ни на мои слова. После дворцового переворота она заперлась в своих покоях, не желая никого видеть. Она ненавидела меня, но еще больше — предательство собственного сына. Каждый раз, когда император посещал дворец Юнъань, она прогоняла его ледяными словами, а я не могла даже переступить порог его залов, лишь издали наблюдала за ней снаружи. За несколько месяцев она стремительно состарилась: виски покрылись сединой, спина сгорбилась, она полностью превратилась в дряхлую старуху... Теперь, после кончины императора, рухнула ее последняя опора, что стало поистине смертельным ударом.

Я снова и снова звала ее, но она лишь безучастно смотрела в бесконечную даль, ее взгляд был пустым, а из уст вырывались невнятные обрывки фраз, временами повторяющие несколько слов.

Никто не понимал, что она повторяла, лишь я знала.

Она говорила: «Лютня и цитра звучат в гармонии, все спокойно и прекрасно».

Со времен основания династии не было прецедента, чтобы императрица совершала ритуальное самоубийство, и внезапная смерть императрицы Се потрясла весь двор.

В этот критический момент Сяо Цзи и мой отец отбросили старые обиды и вновь стали союзниками. Сяо Цзи принудил стареющего и посредственного Гу Юна вместе с другими сановниками и знатью заставить императрицу Се совершить ритуальное самоубийство. Отец лично заблокировал информацию об ударе у тети, внешнему миру было известно лишь, что великая императрица-мать слегла от чрезмерной скорби. После смерти императрицы малолетний наследник мог быть передан только на воспитание великой императрице-матери. Как только наследник взойдет на престол, вдовствующая императрица будет править при нем, что означало бы возвращение власти клану Ван.

Старая партия покойного императора во главе с сановниками императорского клана и семьей Се, изначально надеялась, что, воспользовавшись падением клана Ван и неустойчивым положением Сяо Цзи, можно будет устранить императора, и трон естественным образом перейдет к малолетнему наследнику или ЦзыДаню. Они полагали, что, имея в руках такие козыри, как императрица и ЦзыДань, станут непобедимыми победителями при дворе, не подозревая, что холодный меч уже давно навис над их головами, и даже голова императрицы будет отсечена без малейших колебаний.

Придворные, не сумевшие защитить покойного императора, а также чиновники и слуги из управления императорских конюшен, были заключены под стражу и подвергнуты допросам. Вскоре кто-то указал, что заговорщиком, стоявшим за покушением на покойного императора, был хоу Цзинчэн Се Вэй — глава старейшин императорского клана, ярый сторонник восхождения ЦзыДаня на престол. Убийство императора каралось уничтожением девяти поколений рода, и некогда знаменитый клан, равный клану Ван, был стерт со страниц истории.

На фоне падения семьи Се я все яснее видела, что былой блеск знатных аристократических родов больше не может скрыть их внутреннего упадка. Некоторые навсегда застряли в прошлом величии, отказываясь смотреть в лицо надвигающейся буре, и возможно в этом заключается трагедия могущественных кланов. Поднебесная уже давно не та, что раньше. Сяо Цзи не похож на отца, он не последователь Конфуция и Мэн-цзы, он верит в то, что победитель получает все, а не в верность, доброту и добродетель... За успехом одного полководца стоят кости десятков тысяч, и, возможно, однажды он своим мечом расчистит путь к совершенно новой империи, пройдя через горы трудов и море крови, чтобы построить новую железную династию.

Перед лицом трех главных министров, вдовствующей императрицы из дворца Юнъань и мощной армии Сяо Цзи, старые сановники, ранее колебавшиеся и желавшие возвести на престол ЦзыДаня, один за другим переметнулись, заявив, что восхождение малолетнего наследника является естественным и правомерным.

Великая скорьбь по императору и императрице охватила всю Поднебесную.

Старый белый траурный шелк во дворце еще не успели сменить, как уже повесили новые черные драпировки — в день погребения императора и императрицы в императорской гробнице я стояла в пустом зале Цяньюаньдьян, не в силах пролить слез. После стольких разлук и потерь мое сердце окончательно закалилось достаточно. Брат ЦзыЛун и сестра Ваньжу, с которыми я когда-то делила радости детства, навсегда погрузились в пучину памяти, и лишь имена Покойного Императора и Императрицы Минчжэнь остались в моем сердце.

Церемония восшествия на престол нового императора состоялась месяц спустя.

В великом зале за огромным золоченым троном был повешен занавес. Служанки насильно подняли вдовствующую императрицу и возвели ее на трон за занавесом, я же, держа на руках малолетнего императора, села рядом с тетей.

Сяо Цзи, как принц-регент, стоял на возвышении перед троном, с мечом у пояса и в парадных сапогах, не склоняя головы перед императором. Сановники совершили три коленопреклонения и девять земных поклонов, и возгласы «Десять тысяч лет!» эхом прокатились по золоченому залу.

Возможно, каждый в сердце гадал, кому на самом деле они кланяются — малолетнему младенцу или всесильному принцу-регенту, и кто же истинный властелин этих девяти небесных чертогов.

Мой взгляд пробился сквозь полупрозрачную завесу и устремился к нему, находящемуся в трех шагах. На его черном парадном одеянии были вышиты девять сверкающих золотых драконов, высокая княжеская корона и церемониальный меч сияли великолепием. Он стоял, опустив взгляд на сановников у подножия трона, и на его четком профиле мелькнула улыбка, преисполненная презрения ко всему сущему. Он словно невзначай обернулся, и его взгляд, пронзив жемчужную завесу, встретился с моим.

Я знала, чьей кровью запятнан его меч, и знала, по чьим костям он прошел, равно как и мои руки тоже не были чисты. Испокон веков победитель получает все, и на вершине власти всегда находятся те, кто падает, и те, кто возносится. В этот момент я находилась на вершине золоченого зала, взирая на простертых у ног подданных, тогда как побежденные Ваньжу и хоу Цзинчэн уже низвергнуты в бездну забвения, став жертвами, принесенными во имя трона.

Я могла лишь от всего сердца радоваться, что победителем, стоящим здесь сейчас, был Сяо Цзи, а женщиной рядом с ним — я.

Вся пыль улеглась, и мрачная зимняя стужа в столице наконец отступила.

Заботясь о малолетнем императоре, мне приходилось подолгу оставаться во дворце, проводя ночи рядом с ребенком. Возможно, между матерью и сыном действительно существует особая связь: после ухода Ваньжу бедный малыш несколько дней беспрестанно плакал, и даже кормилица ничего не могла поделать. Лишь на моих руках он немного успокаивался. Он стал привязываться ко мне:будь-то во время кормления или сна, ему требовалось мое присутствие, что часто лишало меня ночного покоя.

Сяо Цзи, будучи регентом, был поглощен государственными делами как никогда ранее. При дворе фракции сменяли друг друга, обстановка оставалась деликатной, влияние аристократических кланов постепенно ослабевало, миентры выходцы из простых семей получали повышения. Однако отбор талантов из низших сословий не мог быть осуществлен в одночасье, а управление страной не под силу военным, поэтому все еще приходилось полагаться на могущество знатных родов. Погрязнув в водовороте повседневных забот, мы оба были заняты, и у нас не представилось возможности разрешить взаимные недоразумения. Во время дворцовых приемов я сквозь занавеску молча наблюдала за его фигурой, а его взгляд порой скользил в мою сторону.

Весеннее солнце первых теплых дней ласкало голые ветви и вечнозеленые деревья императорского сада, даря особенное тепло. Пользуясь редкой хорошей погодой, я с кормилицей вышла прогуляться с Цзинъэром.

Согласно императорскому указу, имя ребенку должно было быть дано отцом в полнолуние, но у Цзинъэра не было такой возможности. Когда придворный историк обратился за указанием к вдовствующей императрице, тетя все еще бессвязно бормотала те восемь слов: «Лютня и цитра звучат в гармонии, все спокойно и прекрасно». Так я решила назвать ребенка Цзинъэр.

За эти дни он постепенно привык спать с кормилицей и уже не требовал моего постоянного присутствия. Я подумывала, что в ближайшие дни стоит возвращаться в резиденцию, ибо долгое пребывание во дворце не сулило стабильности.

Кормилица, державшая ребенка, вдруг радостно воскликнула: «Ах, Его Велительство улыбается!»

Я взглянула: малыш прищурил свои черные блестящие глазки и действительно расплылся в улыбке, глядя на меня. В сердце внезапно хлынула волна нежности, и я, глядя на эту невинную улыбку, не могла оторвать взгляд.

«Как прекрасно он улыбается», — с радостью произнесла я, забирая ребенка, и, подняв голову, увидела, что кормилица и все служанки позади меня опустились на колени в почтительном поклоне — Сяо Цзи стоял под галереей теплого павильона с легкой улыбкой на лице. Рядом с ним не было ни одного слуги, и я не знала, как долго он там простоял, сколько видел, но я совершенно не заметила его. Я завороженно смотрела на него, тону в его нежном взгляде, и на мгновение забыла о словах. Он медленно приблизился, его лицо было теплым и, что редкость, лишенным привычной холодной суровости. Кормилица поспешила взять ребенка и вместе со всеми служанками бесшумно удалилась.

«Давно не видел тебя такой счастливой», — мягко произнес он, глядя на меня, с оттенком грусти.

Я опустила голову, делая вид, что это неважно, и улыбнулась: «Просто Ваше Высочество давно не обращал на это внимание».

«Неужели?» — он с полуулыбкой посмотрел на меня. — «Слова моей супруги звучат так, словно в них есть нотка обиды».

Я на мгновение покраснела; прошло так много времени с тех пор, как мы последний раз флиртовали, что я даже не знала, как ответить.

«Пройдемся со мной», — он улыбнулся, взял меня за руку и, не слушая возражений, повел вглубь императорского сада.

Лесная тропа была глубока и безлюдна, беседки пустынны, лишь изредка птицы пролетали меж голых ветвей, их щебет разносился меж деревьями. Под ногами шелестели измельченные сухие листья. Мы шли плечом к плечу, держась за руки, каждый храня молчание, не решаясь нарушить эту тишину.

Он держал мою руку, пальцы переплелись, ладони были необычайно теплыми. В моем сердце бушевали эмоции, перед глазами проносились бесчисленное множество сцен былых совместных прогулок, и тысячи слов в этот момент стали излишними.

«Хорошо ли спала прошлой ночью? Не беспокоил ли тебя ребенок?» — спокойно спросил он, словно ведя обычную беседу. Я улыбнулась: «Сейчас Цзинъэр очень послушный, не такой навязчивый, в последние дни постепенно привык спать с кормилицей».

«Тогда почему на лице усталость?» — его пальцы сжались, притягивая меня ближе.

Я опустила взгляд и помолчала мгновение, наконец набравшись смелости, выпалила: «Потому что один человек не дает мне спать по ночам».

Он остановился и пристально посмотрел на меня.

«Всякий раз, когда я думаю об этом человеке, меня охватывают беспокойство и тоска, и я не знаю, что делать», — я вздохнула, хмурясь.

Его взгляд стал нежным, таким горячим, что, казалось, готов растопить меня: «Почему же?»

Я прикусила губу: «Я однажды ошибочно винила его, была перед ним очень виновата... и не знаю, сердится ли он на меня до сих пор».

Сяо Цзи вдруг рассмеялся, его глаза и брови излучали радость: «Глупая девочка, кто же посмеет на тебя сердиться!»

В одно мгновение легкий весенний холод сменился теплом. Я подняла голову, смеясь, и, видя его самодовольную улыбку, не удержалась от игривой мысли и внезапно серьезно сказала: «А он действительно на меня не сердится?»

Улыбка Сяо Цзи застыла на лице, и его выражение в тот миг заставило меня не сдержаться и разразиться смехом... Вдруг моя талия сжалась, и он резко притянул меня к себе. Он был смущен и рассержен, его глубокие глаза сузились, сверкая пугающим гневом. Я прикусила губу, тихо смеясь, и, подняв лицо, бросила ему провокационный взгляд. Он наклонился ко мне, его тонкие губы почти коснулись моих, но затем скользнули по щеке, теплое дыхание ласкало мое ухо. Все мое тело обмякло, не осталось сил сопротивляться, я слегка закрыла глаза, подставляя свои губы... Однако прошло много времени, а ничего не происходило. Я удивленно открыла глаза и увидела, что он с полуулыбкой смотрит на меня: «Чего же ты ждешь?»

Я смутилась и с досадой толкнула его, но он обнял меня еще крепче. Его губы внезапно коснулись моего уха, шеи, висков.

Я приникла к его груди и, закрыв глаза, наконец высказала то, что давно таилось в моей душе: «Если я действительно окажусь бесплодной, не возьмёшь ли ты себе другую жену?»

Его руки внезапно сомкнулись крепче, прижимая меня к себе ещё теснее. «То, что я обещал тебе в Ниншо, если ты забыла — повторю вновь!»

«Я никогда не забывала», — подняв на него взор, прошептала я, и голос мой задрожал. «Но если с этого дня я...»

«Не будет этого!» — резко прервал он, и взгляд его вспыхнул, не допуская и тени сомнения. «Поднебесная велика, и я верю, что обязательно найдётся способ исцелить тебя! Центральные равнины, северные пустыни, южные земли... исхожу все горы и реки, любые целебные снадобья, что есть в этом мире, — всё раздобуду для тебя».

«А если никогда не найдётся?» — сквозь слёзы смотря на него, прошептала я. «Если до самой старости, до самой смерти так и не найдётся... не пожалеешь ли ты?»

«Если так и будет, значит, такова моя судьба», — взгляд его был твёрд и непоколебим, и он с тяжким вздохом произнёс: «Я за свою жизнь пролил реки крови, и даже если до конца дней буду один — это заслуженная кара. Но Небо ниспослало мне тебя... Как же я счастлив, Сяо! Пусть даже Небо заберёт всё остальное, но по крайней мере мы останемся друг с другом! И когда я состарюсь и впаду в маразм, по крайней мере ты будешь стареть рядом со мной. Такую жизнь я готов принять с благодарностью».

Такую жизнь он готов был принять с благодарностью, и я тоже.

Я с безумной нежностью смотрела на его брови, его глаза, его виски... Всё в нём было предметом моей безумной любви в этой жизни. Тепло в груди разгоралось всё сильнее, превращаясь в яркое пламя, что испепелило все сомнения и печали между нами.

Слёзы катились, неудержимо стекая по лицу, а я медленно улыбалась: «Ты говорил, что мы пройдём этот жизненный путь вместе, и с этих пор отступление невозможно. Даже если я буду ревнивой, больной и бесплодной, совершив три из семи прегрешений, ты не сможешь отказаться от своих слов».

Он был глубоко тронут, безмолвно смотря на меня, и вдруг схватил мою руку. В воздухе мелькнул холодный свет — я даже не успела разглядеть его движения, как меч уже оказался в ножнах. На моей руке выступила маленькая капля алой крови. Из раны на его ладони тоже хлынула кровь, и тут же он переплёл свои пальцы с моими, прижал ладонь к ладони, и наша кровь смешалась.

Сяо Ци серьёзно смотрел на меня и медленно произнёс: «Дети, рождённые мной, обязательно будут рождены Ван Сюань. Даже если у нас никогда не будет потомства, до конца жизни я не возьму другую жену. Клянусь кровью, и да будут Небо и Земля свидетелями».

Конец второго тома.

Третий том.

Глава 32. Новая милость

После этих перемен во дворце воцарилась холодная тишина. Кончина покойного императора и паралич тётки повергли отца в глубокую скорбь, и его обида на тётку растаяла без следа. Пройдя через череду невзгод, отец, казалось, утратил прежний пыл к власти, а его враждебность к Сяо Ци тоже значительно смягчилась. В этих непрерывных распрях мы потеряли слишком многих родных, все уже смертельно устали и больше не было сил причинять боль тем, кто рядом.

В конце концов, кровь гуще воды, плоть от плоти — как бы глубока ни была пропасть между родными, однажды она исчезнет.

Однако прежние прекрасные времена ушли безвозвратно, и между мной и ними легла вечная трещина. Отец больше не видел во мне нежную дочь под своим крылом, больше не баловал и не защищал меня, как раньше. Теперь в его глазах я была дочерью рода Ван, но ещё более — женой Сяо Ци, женщиной, которая вместе с великой вдовствующей императрицей управляла государственными делами из-за ширмы и по-настоящему держала в руках весь двор.

Прошёл год, и отец сильно постарел. В беседах и улыбках он по-прежнему был спокоен и возвышен, но прежнего гордого блеска в нём уже не было. Какой бы сильный ни был человек, к старости он непременно становится слабее. В самые его одинокие и беспомощные дни я молча встала за его спиной, чтобы вместе с ним защищать каждого члена семьи, защищать этот род.

Тётка говорила, что долг мужчины — расширять границы и завоёвывать, а долг женщины — давать приют и охранять. В каждом роду есть стойкие женщины, из поколения в поколение несущие миссию хранительниц... Неведомым образом наши с отцом места поменялись: постепенно стареющие родители и тётя начали нуждаться в моём попечении, а я, в прошлом тоже была под их защитой, и теперь выросла и стала новой хранительницей рода.

В последнее время отец часто вспоминал родные места, вспоминал дядю. После смерти дяди его жена с двумя дочерьми увезли гроб на родину и больше не возвращались в столицу. Отец тоже покинул родной Ланъя много лет назад, а теперь, в преклонных летах, тоска по дому стала ещё острее. Он всегда мечтал однажды оставить суетные дела, взять соломенную накидку и деревянные сандалии, скитаться по свету, отдав сердце горам и рекам, и путешествовать. Я понимала отцовские мысли: всю жизнь он плавал по бурному морю чинов, теперь его сердце остыло, и, возможно, уединение в садах и полях — лучший для него выбор. Единственное сожаление — мать так и не смогла простить его и больше не хотела покидать храм Цыань.

Отец тоже больше не настаивал. В последний раз, когда мы вместе навещали мать, он долго молча смотрел на её спину и со вздохом сказал: «Жизнь пришла к этому, у каждого свой путь, и даже если судьба развела — жалеть не о чем».

Тогда я уже почувствовала неладное. Отец всегда любил говорить: «А-у лучше всех понимает мои мысли, мы с дочерью и раньше были очень близки» — но я и представить не могла, что решение отца уйти будет таким твёрдым и придёт так быстро.

Через несколько дней отец неожиданно подал прошение об отставке, ни с кем не простился, тихо оставил письмо и, взяв лишь двух старых слуг да сундук с книгами, сложил с себя полномочия, запечатал казну и ушёл.

Получив известие, я с братом поскакала за ним, пронесясь несколько десятков ли за городские окраины, до самой переправы Хэцзинь, но увидела лишь одинокий челн вдали на реке, парус постепенно скрылся в глубинах воды и облаков... Так отец сбросил с себя мирские оковы и в одиночестве удалился. Находясь при дворе — достиг славы, странствуя по рекам и озёрам — сохранил возвышенность. Лишь сегодня я по-настоящему восхитилась им.

Узнав, что отец подал в отставку и отправился в дальние странствия, мать не проронила ни слова, лишь перебирала чётки, опустив глаза. Однако тётя Сюй на следующий день сказала мне, что мать не спала всю ночь, читая сутры.

Вскоре наконец-то случилась долгожданная радость: Хуайэнь наконец женился на Юйсю, став моим зятем, и у меня прибавилось двое родных. Даже без кровного родства они были мне дороги. Затем наложница брата родила ему мальчика — уже его третьего ребёнка. Радость развеяла печаль, день за днём проходили, и столица, омытая ветрами и дождями, вновь вернула былую пышность.

Время летело быстро, вот уже маленький император начал лепетать, жаль только, что он от рождения слаб здоровьем и всё ещё не может ходить. Каждый раз, слыша, как он невнятно зовёт меня «тётя», видя его беззаботную улыбку, я всё равно чувствую лёгкую грусть.

В тот день Сяо Ци вернулся в резиденцию очень поздно. Сбросив придворное облачение, он накинул поданный мною верхний халат, на лице его явно читалась усталость. Я повернулась, чтобы принести чай с женьшенем, но он обнял меня за талию, притянул к себе и мягко заключил в объятия.

Его скрытое беспокойство вызвало во мне тревогу. Прильнув к его груди, я тихо спросила: «Что случилось?»

«Ничего, просто посиди со мной», — он слегка прикрыл глаза, а подбородком коснулся моего лба. Услышав его вздох, похожий и на удовлетворение, и на усталость, я почувствовала легкую горечь в сердце. Обняв его за талию, я нежно произнесла: «Все еще переживаешь из-за наводнения в Цзяннани?» Сяо Ци кивнул, и последняя тень улыбки исчезла с его лица. Тяжело вздохнув, он сказал: «Положение в стране еще не стабилизировалось, мятежные войска укрылись в Цзяннани, и до сих пор не удалось отправить карательную экспедицию. А теперь еще и наводнение, народ скитается без крова. Возмутительно, что во всем дворе не нашлось ни одного, кто осмелился бы взять на себя ответственность!»

Я на мгновение замолчала, сердце сжалось от тяжести. С начала весны этого года на реках постоянно наблюдались аномальные явления. В последнее время многие опытные чиновники из областей и округов докладывали, что в конце весны — начале лета возможно сильное наводнение, и двору следует заранее принять меры. Однако все придворные чиновники трепещут от страха, никто не решается взять на себя эту важную задачу. Сяо Ци пришел в ярость, но ничего не мог поделать.

Я долго размышляла, вспомнив, как в прошлые годы, при жизни дяди, он совершил великие заслуги в борьбе с наводнениями в Цзяннани. Теперь дяди нет в живых, а чиновники, следовавшие за ним при управлении реками, не способны взять на себя эту ответственность.

Сяо Ци вздохнул и спокойно произнес: «У меня есть один кандидат, но не знаю, есть ли у него такие устремления».

Я замерла, в голове мелькнула догадка, и я с изумлением посмотрела на Сяо Ци: «Ты имеешь в виду… брата?»

В те годы брат сопровождал второго дядю в инспекционной поездке по местам, пострадавшим от наводнений, наблюдал за водными работами и воочию увидел страдания людей по обоим берегам, которые из-за ежегодных паводков вынуждены были скитаться без крова. Вернувшись в столицу, он изучил множество классических трудов, углубился в науку о водном хозяйстве, лично объездил великие реки, собирал сведения о положении народа в разных местах и написал объемистый трактат «Стратегия управления водами» на десятки тысяч иероглифов, который представил ко двору. Однако отец всегда считал это праздным занятием и никогда не принимал во внимание методы управления реками, предложенные сыном из знатной семьи.

В тот год реки вышли из берегов, погибло бессчетное число людей, тысячи домов были разрушены, многие чиновники были разжалованы за неспособность справиться с наводнением. С тех пор придворные чиновники больше не решались легко занимать пост генерал-губернатора по управлению реками. Однако в том году брат, скрыв от отца, подал доклад с просьбой рекомендовать его и добровольно вызвался занять эту должность. Разумеется, то прошение увидел отец, а затем брат получил от него строгий выговор. Отец сказал, что управление реками — дело, касающееся благосостояния народа, и здесь нельзя допускать ни малейшей несерьезности, разве можно так легкомысленно относиться? Позже эта история распространилась и стала предметом насмешек при дворе и в народе. Никто не верил, что такой изысканный молодой господин, как брат, сможет справиться с грубой и тяжелой работой по управлению реками.

После этого брат оставил эту несбыточную мечту, предался поэзии и вину и больше не заговаривал об управлении реками.

Но я никак не ожидала, что в это время Сяо Ци вдруг вспомнит о брате. На мгновение я онемела, в сердце поднялась буря чувств, сотни мыслей переплелись в клубок. Сяо Ци с улыбкой смотрел на меня, тоже молчал, его выражение лица было непостижимым.

«Раз уж дело настолько важное, ты безрассудно назначаешь брата, не боишься осуждения при дворе?» — после раздумий я осторожно спросила его, но не высказала другую свою тревогу: если брат потерпит неудачу, не только Сяо Ци столкнется с народным порицанием, но и престиж дома Ван сильно пострадает. Сяо Ци лишь спокойно улыбнулся: «Даже если сейчас неизбежны пересуды, я все равно рискну попробовать».

«Почему именно брат?» — я нахмурилась, глядя на него.

«Судя по способностям Ван Су, я верю, что он определенно сможет справиться с этой задачей. Но сейчас неизвестно, есть ли у него такие устремления…» — взгляд Сяо Ци стал глубоким, он с сожалением вздохнул. — «Долгое время аристократические семьи с подозрением и сопротивлением относились ко мне, не желая служить под моим началом. Если Ван Су в этот раз сможет проявить себя, это также покажет, что я не имею предубеждений против выходцев из знатных семей».

Я помолчала немного и со вздохом сказала: «Это тоже человеческая природа. Имея перед глазами пример семьи Се, боюсь, все аристократические дома уже трепещут от страха. Сейчас они только и думают о самосохранении, где уж им высовываться».

Сяо Ци сурово нахмурил брови: «В смутные времена, если не применять суровых мер, как можно заставить этих аристократов из могущественных кланов покориться?»

«Останавливать убийства убийствами — не лучший выход, но если малой кровью удастся предотвратить великую смуту, то это того стоит». Я глубоко посмотрела на него, положила руку на его ладонь и мягко проговорила: «Я знаю, ты прав».

Сяо Ци растрогался, глаза его наполнились умиротворением и волнением. «Мне достаточно одного твоего понимания».

Я едва улыбнулась, в душе уже всё осознав: «Если брат займёт пост начальника речного управления и получит от тебя внеочередное назначение, это, естественно, заставит другие знатные семьи отбросить подозрения и предубеждения, понять, что ты относишься ко всем одинаково, верно?»

«Именно!» — с одобрительной улыбкой произнёс Сяо Ци. Но я слегка заколебалась: «Вот только неизвестно, что на это скажет сам брат...»

«Сможет ли он полностью посвятить себя службе — это зависит от умений госпожи княгини». Сяо Ци приподнял бровь, глядя на меня, в глазах его играла глубокая хитрость. Я вдруг всё поняла — оказывается, после всех этих размышленний, вот в чём заключался его истинный замысел... Какой же он несносный.

На следующий день я взяла лишь близкую служанку, в лёгкой повозке, без лишней свиты, тихо прибыла в загородную усадьбу брата.

Стоя у входа в эту изящную, подобную райским чертогам усадьбу, я не смогла сдержать вздох. Брат — человек удивительный, слишком хорошо понимает толк в наслаждениях и удобствах. Он всегда отыскивал таких искусных мастеров, что сумели превратить это небольшое поместье в место, где зимой тепло, а летом прохладно, настоящее чудо искусства. Пока я шла, ещё не дойдя до главного зала, уже услышала пленительные звуки струн и бамбуковых флейт, нёсшиеся, казалось, из самой выси.

У самого края водоёма, где цвели розы, брат, слегка опьянев, лежал с закрытыми глазами на парчовом ложе. Нефритовой шпилькой была небрежно собрана причёска, несколько прядей лениво спадали вниз. Белые, чище снега, одежды слегка расстегнулись на груди, обнажая кожу шеи, белоснежную, словно яшма, в этот миг даже две красавицы-наложницы рядом не могли сравниться с его утончённой прелестью. Я медленно вошла внутрь, он всё не открывал глаз. Наложницы собрались было сделать поклон, но я жестом остановила их.

Брат слегка перевернулся и, не открывая глаз, лениво произнёс: «Фэйсэ, подай вина...»

Я опустила кончики пальцев в кубок на столе, зачерпнула немного вина и, сложив пальцы, брызнула ему на изящное лицо. Капли попали на кожу, брат вскрикнул от неожиданности и вскочил: «Чжуянь, мерзкая девчонка!»

Он застыл, разглядел перед собой меня и от радости воскликнул: «Ау, это ты!» Две наложницы поспешили подойти, одна с шёлковым платком, другая с душистым полотенцем, торопливо вытирая ему лицо. А я, усмехнувшись, потянула за рукав его белого, расшитого дворцовой парчой халата и, не церемонясь, вытерла кончики пальцев, приподняв бровь: «Похоже, я пришла не вовремя?» На его лице отразилась досада, он вздохнул: «Неужели нельзя быть со мной хоть чуть помягче? Ведь ты уже госпожа княгиня, а всё такая же озорница».

Я перевела взгляд на двух красавиц: одна в красном, пышная и соблазнительная, другая в зелёных одеждах, пленительная и грациозная, обе ослепительной красоты. Брат поднял нефритовый кубок и снова откинулся на парчовое ложе, косясь на меня: «Ты пришла полюбоваться на красавиц или специально, чтобы мне досадить?»

«Не на красавиц полюбоваться, а бездельника проучить». Я выхватила у него из рук кубок: «Не думай, что раз отца нет, так некому тебя воспитывать».

Брат сел, с ужасом воскликнув: «Это какая свирепая баба в мой дом забрела?»

Я уставилась на него, смотрела долго, но в конце концов на сердце стало кисло, опустила взгляд и вздохнула: «Брат, ты становишься всё беспечнее».

Брат вздрогнул, отвернулся и замолчал. Служанка поднесла сияющий голубой нефритовый сосуд, наполнила до краёв мой жемчужный кубок. Брат слабо улыбнулся: «Ну же, попробуй моё новое вино этого года».

Я слегка пригубила, ощутив чистую свежесть и необычный, пленительный аромат, и не удержалась от восклицания: «Какое дивное вино!» Брат невероятно возгордился: «А теперь распробуй его настоящий вкус».

Это вино при первом глотке даровало смутное пленительное благоухание, в котором чудился ветерок, овевающий балкон, ночная роса, сверкающая на траве, страстное кружение цветов персика. Казалось, всего лишь лёгкая, едва уловимая прохлада вина, но, коснувшись горла, она мягко разлилась по жилам, согревая конечности, и вот уже щёки слегка запылали. Я улыбнулась со вздохом: «Благоухающий апрель, алые и нежные наряды, у балкона мысли о любимом, опавшие лепестки покрывают одежды».

Брат рассмеялся: «Как тонко подмечено! Получив такие четыре строки в похвалу, не зря я потратил силы на сбор улинских персиковых цветов… Наша А-у — истинная искусница!»

— Это «напиток персикового цветка»? — обрадовалась я. — Ты правда его приготовил?

В прежние годы брат очень любил очарование персиковых цветов, и мы много раз вместе пытались сварить этот напиток, но так и не получилось. Не думала, что спустя годы он тайком всё же создал его. Если говорить о необыкновенной изобретательности и утончённости, пожалуй, во всём мире не найдётся человека, который мог бы превзойти брата. Он полулёжа на ложе, с глубокой улыбкой в глазах, а я сделала вид, что рассержена: «Если бы я сегодня случайно не наткнулась, как долго ты ещё собирался прятать его?»

Брат лениво усмехнулся: «Что особенного в кувшине вина? Я, праздный человек, лишь немного преуспел в искусстве наслаждений».

Я хотела возразить, но не знала, что сказать, и на мгновение замолчала. Брат же, напротив, был в прекрасном настроении, снова позвал певиц, налил вина, и мы уселись друг напротив друга, весело выпивая.

Чаша за чашей, вино постепенно опьяняло, мы оба немного забылись, начав под звуки струнных за верандой отбивать такт и петь. Арфистка нежно перебирала струны, исполняя мелодию Цзяннани, лёгкую и плавную, что невольно пробудило воспоминания о юных годах.

«Принесите цинь», — слегка опьянев, поднялась я и, оглянувшись, с насмешливой улыбкой сказала брату: «Осмелюсь предложить своё искусство и приглашаю господина сыграть со мной дуэтом».

Брат с радостью согласился, немедленно приказал служанке принести свою прославленную на всю столицу флейту «Призывающая журавля». Мой старинный цинь «Прозрачный звон» не был привезён из княжеского дома, поэтому я просто взяла нефритовый цинь у музыкантши и, слегка проведя рукой по струнам, убедилась, что звук чистый и ясный.

Сосредоточенно опустив взгляд, я коснулась струн, и пока последние звуки ещё витали в воздухе, как поток, полилась мелодия циня.

Чистые звуки начали «Весну в Шанъяне», и в изящной, оживлённой мелодии плавно возникла тонкая, воздушная нота флейты, которая, переплетаясь со звуками циня, словно пара порхающих бабочек, гналась за апрельскими ветвями ив, резвясь на весеннем ветру. Внезапно мелодия циня переменилась, из ясного солнечного дня апреля перенеслась в дождливый осенний вечер, когда солнце скрылось, луна закатилась, и небо с землёй погрузились во мрак. Звуки флейты также понизились, став глухими и печальными, бесконечно передавая тоску разлуки и печаль опадающих цветов.

Брат наклонился ко мне, взгляд его стал туманным, на мгновение он словно отрешился, и звуки флейты потемнели. Я оставалась невозмутимой, резко усилила нажим, извлекла ряд суровых, словно металлических звуков, грубо разорвав печальные, унылые ноты флейты, вызвав ощущение безбрежности жёлтых песков пустыни и необъятности бушующей реки. Звуки моего циня взмывали всё выше, в полёте подобные странствующему рыцарю, разящему мечом по рекам и озёрам, а в страстных моментах — полководцу, сражающемуся в сотнях битв, скачущему на коне по полю брани. А звуки флейты постепенно ослабевали, после нескольких перемен уже не поспевая за моим ритмом. С резким звоном лопнула струна циня, и флейта умолкла.

Изумрудное, словно нефрит, лицо брата покрылось необычным румянцем, в глубине глаз отразился шок, а пальцы, сжимавшие флейту, побелели. У меня же в груди клокотала кровь, пот пропитал одежду, словно я истратила все силы, и я не могла вымолвить ни слова.

«А-у, твоё мастерство игры на цине достигло такого совершенства, что брату уже не угнаться», — брат повернулся ко мне, с тоской улыбнулся, выражение лица его было отрешённым.

Я подняла на него взгляд и медленно произнесла: «Идея рождается из сердца, мелодия следует за душевным движением. Флейта «Призывающая журавля» по-прежнему не имеет равных в мире, но, брат, а твоё сердце? Осталось ли оно таким же возвышенным и свободным, как прежде?»

Брат вздрогнул, но избежал моего взгляда, отвернулся и не ответил.

Я внезапно оттолкнула цинь, встала, подняла нефритовый цинь с порванной струной и швырнула его на ступени. Звук разбитого циня вспугнул птиц с ветвей за порогом, служанки по обе стороны в страхе упали на колени, не смея поднять головы.

«Брат! Этот заурядный нефритовый цинь может скрываться в женских покоях, воспевать ветер и луну, но не выдержит мощных звуков. А флейта «Призывающая журавля» с рождения не обычная вещь, как можно хоронить её среди румян и белил, целыми днями обрекая на жалкие мелодии!» Я встретилась с ним взглядом и ясно увидела в глубине его глаз промелькнувшую тень стыда. Брат долго молчал, затем глубоко вздохнул: «Даже самая лучшая флейта в конце концов всего лишь бездушный предмет».

«Это зависит от того, в чьи руки она попадёт». Я посмотрела на брата. «Флейта — вещь безжизненная, а человек — живой. Пока у тебя есть стремления, ты обязательно найдёшь свой путь и пойдёшь по нему, и никакая даль не остановит тебя!»

Брат обернулся, растроганный, и глубоко посмотрел на меня.

Я встретила его взгляд и с улыбкой сказала: «Брат с детства был человеком, которым я восхищалась. Так было раньше, и так будет всегда!»

На следующий день брат сам попросил аудиенции у Сяо Ци.

Это была их первая встреча наедине, и я знала — и по официальным, и по личным причинам, и по чувствам, и по логике, — о враждебности брата к Сяо Ци, знала и о предубеждении Сяо Ци против брата. Однако я не вошла в кабинет, позволив им беседовать целых два часа, так что они даже пропустили время ужина. Это был диалог между князем Юйчжан и чиновником Ван, столкновение двух мужчин. Мужчины в этом мире, независимо от статуса, в глубине души всегда имеют набор принципов, которые считают незыблемыми, совершенно отличных от женских размышлений. Я не хотела оказываться посередине этих тонких весов, и вместо того чтобы разрываться, предпочла позволить им решить свои разногласия мужским способом.

На следующий день вышел императорский указ: назначить Ван Су начальником по регулированию рек, инспектором-цензором с титулом Шаншу.

В одно мгновение и при дворе, и в народе поднялся шум, поползли слухи, почти никто не верил в способности брата управлять реками. Сановники с одной стороны обсуждали, что князь Юйчжан благоволит к родне жены, а с другой — сомневались в новом начальнике по регулированию рек. А брат, наконец, из знатного юноши в тени славы отца превратился во влиятельного нового вельможу, на которого все при дворе обращали внимание. Сталкиваясь с самыми разными взглядами, брат отвечал лишь улыбкой.

Наводнение в Цзяннани было крайне серьёзным, нельзя было терять ни дня. Всего через три дня после указа брат отправился принимать должность.

Сяо Ци и я лично проводили его за городскую черту, за нами последовали многие родственники и важные сановники столицы.

Брат был в парадном облачении с узором из небесно-голубых облаков и журавлей, с нефритовым поясом и высокой шапкой, проехал на лошади по длинному мосту, остановился у его начала, оглянулся и издали улыбнулся мне. Впереди — долгий путь в тысячу ли, трудная дорога, бури и тяготы, с которыми столкнётся брат, вероятно, даже трудно представить. Глядя, как его фигура удаляется, слёзы наконец затуманили глаза... Я снова вспомнила, как когда-то наблюдала с башни за награждением войск, издалека увидела отца в драконьем халате и нефритовом поясе, стоящего во главе всех чиновников, и тогда я подшутила над братом, спросив, когда же и он сможет так блистать... Не думала, что спустя несколько лет брат действительно станет самым молодым Шаншу со времени основания династии, в ярких одеждах на горячем коне выедет из Небесных врат, потряся всю столицу.

Незаметно лето сменилось осенью, брат покинул столицу уже больше полугода назад, и, возможно, Небо ему благоволило — этим летом была засуха, и наводнение оказалось не таким серьёзным, как ожидали. Наводнения в отдельных областях и уездах также находились под контролем брата, не произошло крупных бедствий, расчистка речных русел шла очень гладко, строительство дамб продвигалось чрезвычайно быстро. Однако брат подал доклад ко двору, утверждая, что зима и весна будут самыми суровыми временами, и нельзя ни на миг расслабляться.

Эта осень прошла быстро, когда листва облетела, я получила доклад, доставленный из императорских гробниц — наложница Су Цзыданя родила ему первого ребёнка, девочку. Согласно правилам императорского дома, необходимо подать прошение великой вдовствующей императрице о даровании имени, чтобы признать ребёнка законным отпрыском императорской семьи. Доклад, адресованный великой вдовствующей императрице, по обычаю попал ко мне в руки. Сжимая этот тонкий шёлковый доклад с красной каймой, я на мгновение застыла.

У него уже была наложница, родилась дочь... Цзыдань, Цзыдань! Уже прошло пять лет, но каждый раз, когда я вспоминаю это имя, почему в душе всё равно образуется пустота, будто невидимая рука сжимает сердце.

Обстоятельства его отъезда из столицы до сих пор смутно стоят перед глазами: в тот день летел пух с ив, моросил мелкий дождь, но мы и представить не могли, что поездка в гробницы затянется на долгие пять лет. Теперь Небесные врата перевернулись, всё изменилось, прошлое обратилось в прах.

Но где благо, а где беда — кто разберёт? Если бы не эти пять лет заточения, если бы он остался в императорском городе, наверняка втянулся бы в борьбу за престол, и неизвестно, был бы он сегодня жив.

После кончины покойного императора и казни рода Се он стал человеком, не имеющим никакого значения.

Некогда кто-то советовал Сяо Ци просто устранить Цзыданя, дабы навсегда устранить угрозу. Однако Сяо Ци, принимая во внимание, что серия жестоких расправ уже заставила знатные аристократические семьи содрогнуться от ужаса, считал, что, если продолжать безжалостно истреблять всех подряд, можно окончательно потерять поддержку как при дворе, так и в народе. Вскоре Сяо Ци освободил Цзыданя из Синьиу и вернул его в императорскую гробницу, отменив прежнее строгое заточение. Это можно было считать возвращением ему свободы, однако ему по-прежнему не разрешалось ступать за пределы гробницы.

Сухой лист, подхваченный ветром, влетел в занавешенное окно и, плавно покружив, упал на тот доклад. Не говоря ни слова, я медленно свернула документ.

В год нашей разлуки он был еще прекрасным юношей, а теперь у него уже есть дочь... Помимо легкой грусти, в глубине души я испытала слабое утешение и даже ощущение освобождения. Думаю, в одиночестве и тоске у императорской гробницы иметь близкую подругу, которая всегда рядом, должно было приносить ему некоторое успокоение, что и мне немного утешало сердце.

Однако в глубине души все же оставалась необъяснимая тоска, и если бы я еще и дала имя его дочери, это стало бы высшей степенью насмешки. При этой мысли я беззвучно вздохнула и приказала придворной даме передать доклад в Тайчансы, чтобы чиновники, ведающие ритуалами императорского дома, подобрали имя и представили его на утверждение. Затем я вызвала начальника Шаофусы и приказала ему подготовить поздравительные дары подобные для принцесс и отправить их в императорскую гробницу.

Свечи догорали, наступало время отхода ко сну. Я стояла перед зеркалом и снимала шпильки и украшения, мои длинные, подобные облакам, волосы рассыпались, спадая до пояса.

Сяо Ци, одетый лишь в свободный шелковый халат, обнял меня сзади. Его стройное и крепкое тело прижалось ко мне, отделенное лишь тонкой шелковой тканью. Мои щеки запылали, кожа постепенно становилась горячей. Я повернулась, обвила его шею руками, пальцы скользнули по вороту, нежно касаясь вышивки на его одежде -извивающейся дракон — символ императорских князей, а летящий дракон может использовать только император. Неизвестно, когда дракон на его одежде сменится парящим в девяти небесах летящим драконом... Я знала, что этот день не за горами.

Его рука скользнула под мой шелковый халат, прошла по талии и медленно переместилась к груди. Теплота его ладони обжигала каждый участок моей кожи, заставляя мгновенно размякнуть. Мое дыхание участилось, я слегка прикусила губу и подняла на него взгляд. Его глаза были глубокими, в глубине зрачков плавала страстная дымка. Он наклонился, постепенно приближаясь... После долгого, почти удушающего поцелуя он отпустил мои губы, его тонкие губы скользнули по шее и внезапно сомкнулись на моей мочке уха. Я прошептала, но услышала, как он тихо произнес: «Для ребенка императорского дяди подготовлены поздравительные дары?»

Я вздрогнула, резко придя в себя, прямо встретилась с его пронзительным взглядом, и сердце мгновенно сжалось.

«Это девочка», — тревожно вымолвила я, в горле пересохло.

«Я знаю», — он холодно улыбнулся, но в его взгляде не было ни капли тепла.

Мне стало легче, я действительно слишком нервничала, боясь, что он не потерпит еще одного наследника престола. Раз он уже знал, что это девочка, да еще и внебрачная дочь потерявшего власть императорского дяди, то зачем ему было специально спрашивать об этом?

«Что, ты, кажется, очень беспокоишься?» — его голос стал еще холоднее, взгляд острым, как нож.

Я замерла, мысли пронеслись молнией, и внезапно я поняла... Неужели он ревнует и соперничает с только что родившимся ребенком?

Он знал о нашей с Цзыданем детской дружбе, но все эти годы мы молчали об этом по взаимному молчаливому согласию, никогда не заговаривая на эту тему. Я думала, он уже забыл то прошлое. Меня охватил ужас, и я рассмеялась, решив прямо признаться: «Верно! Этот ребенок родился в холодной и отдаленной императорской гробнице, к тому же вне брака, его судьба достойна жалости, поэтому я особенно сочувствую ему. Даже поздравительные дары подготовила по образцу как для принцесс. Неужели, князь, считаете это неподобающим?»

Сяо Ци, увидев, что я призналась так прямо, на мгновение потерял дар речи, нахмурился и спросил: «Только сочувствие?»

Я лукаво улыбнулась: «А что ты думал? Любовь к человеку распространяется даже на ворон на его крыше?»

Он онемел, смущенный моим резким ответом, в его глазах внезапно вспыхнул гнев.

«Между мной и Цзыданем были чувства, рождённые с детской искренностью, ты ведь это знаешь». Я приподняла бровь, открыто и с улыбкой глядя, как его лицо постепенно темнело. «В те времена ты ещё не знал, что на свете есть женщина по имени Ван Сюань, а я не ведала, что существует мужчина по имени Сяо Ци. Тогда я думала, что тот, кто рядом, уже самый лучший, но не понимала, что истинная влюблённость в человека совершенно иная, чем детская близость».

Сяо Ци по-прежнему холодно смотрел на меня, губы его были плотно сжаты, но в глубине глаз уже явно проглядывало не скрываемое тёплое веселье: «Чем же иная?»

Я встала на цыпочки, подняла голову и оставила на его шее лёгкий, подобный касанию стрекозы, поцелуй, нежно смеясь: «Чем иная... попробуешь — сам узнаешь».

«Попробую?» Его дыхание вдруг участилось, суровое лицо больше не могло сохранять строгость, он тихо рассмеялся: «Это ты сказала!»

Его рука резко сжалась, он внезапно подхватил меня на руки и большими шагами понёс к ложу за занавесь.

Глава 33. Старые сожаления

С полудня выглянуло солнце, и незаметно наступила ранняя зима.

С детства я боялась холода, каждую осень и зиму часто болела. Недавно, случайно простудившись, проболела целых полмесяца. Сегодня, кажется, стало намного лучше. Услышав от Сяо Ци, что Цзин-эр давно не видел тетушку и все капризничает, я собралась с силами и отправилась во дворец навестить его.

Едва переступив порог зала, я услышала радостный и довольный смех Цзин-эра. Подняв глаза, я была одновременно шокирована и раздосадована — он сидел верхом на кормилице, подстегивая ее, словно лошадь, и, покрикивая «но! но!», скакал по залу. Вокруг толпилась куча служанок, наперебой подбадривая юного императора, поднявших в Цяньюаньдяне шум и суматоху. Даже когда я подошла к входу в зал, ни один евнух не доложил о моем приходе.

— Ваше Величество! — холодно произнесла я. — Что вы делаете?

Придворные во дворце, внезапно увидев меня стоящей у входа, в панике беспорядочно повалились на колени, кланяясь без перерыва, и никто больше не посмел поднять голову. Цзин-эр, заметив меня, тут же спрыгнул со спины кормилицы и, хихикая, побежал ко мне: «Тетя, на ручки!» Увидев, что он еще шатается на ногах, я поспешила навстречу, раскрыв объятия, чтобы подхватить его. Он тотчас же крепко обвил мою шею руками и ни за что не хотел отпускать. Мне пришлось с трудом поднять его, рука под его тяжестью слегка дрогнула — ребенок, прежде бывший размером с котенка, уже так вырос.

Я нахмурилась и посмотрела на него: «Сегодня Ваше Величество вело себя нехорошо. Тетя говорила, нельзя одному бегать, нельзя падать. Вы запомнили?» Большие черные глаза Цзин-эра быстро блеснули, он опустил голову и промолчал, затем уткнулся личиком мне в грудь, капризно и настойчиво потираясь.

— Ваше Величество! — Я растерянно отстранила его, не зная, откуда он научился такой хитрости. Такой маленький ребенок уже умеет наблюдать за выражением лица — зная, что я его балую, каждый раз он капризничает и льстит. Только когда рядом Сяо Ци, он готов вести себя хорошо. Кормилица подала маленький плащ с вышитыми золотом драконами и мягко улыбнулась: «Как только госпожа принцесса появляется, Его Величество сразу радуется, даже падать перестает бояться».

Я усадила Цзин-эра на колени, повернулась к кормилице и равнодушно сказала: «Кто научил Его Величество ездить верхом на людях, как на лошадях?»

Кормилица в испуге упала на колени, ударившись лбом о пол: «Простите, госпожа принцесса! Эта рабыня больше не посмеет! Я лишь хотела порадовать Его Величество...»

— Порадовать Его Величество? — Я приподняла бровь, собираясь отчитать ее, как вдруг услышала, как Цзин-эр, задрав голову, весело смеется: «Лошадка, ванье верхом на лошадке, и Его Величество тоже хочет!»

Мне вдруг стало понятно: в прошлый раз Сяо Ци катал его на лошади, и с тех пор он не мог забыть об этом. Долго учили его называть дядюшкой, но он упорно помнил, что все вокруг зовут его ванье, и тоже выучился говорить «ванье, ванье». Слыша, как мы все называем его «Его Величество», он решил, что это его имя. Мне стало и смешно, и досадно: я уже нахмурилась, собираясь отчитать его, но не смогла сдержать смеха.

Цзин-эр, увидев, что я улыбаюсь, тут же обрадовался и зашалил, вертясь у меня на руках и пытаясь дотянуться до качающейся на висках жемчужной шпильки. Я как раз слушала подробный доклад кормилицы о повседневной жизни Цзин-эра, как вдруг он ухватился за мои волосы и выдернул эту шпильку. Кормилица поспешила забрать его, а он, смеясь, сжал в руке шпильку в виде головы феникса с жемчужиной и не хотел отпускать. Волосы мои растрепались, и я ничего не могла с ним поделать, как вдруг услышала, как кормилица смеется: «Настоящий ветреный государь, в таком юном возрасте уже умеет смущать красавиц». Слова кормилицы заставили всех присутствующих прикрыть рот рукой, скрывая улыбку, а Цзин-эр, все еще сжимая шпильку, размахивал руками и танцевал, словно получил любимое сокровище.

Я вздохнула, пришлось встать и снова причесаться: «Заберите шпильку, не позволяйте Его Величеству играть с такими вещами».

Кормилица поспешно наклонилась, чтобы взять жемчужную шпильку, но Цзин-эр вертелся и уворачивался, не желая отдавать. Кормилица, не зная, что делать, сказала: «Если Ваше Величество не отдаст, эта рабыня осмелится проявить дерзость».

— Посмей! — тоненький голосок Цзин-эра взвизгнул, в нем было что-то от былого своеволия брата Цзылуна.

Горько усмехнувшись, я повернулась и, распустив перед зеркалом прическу, уже собралась причесаться, как вдруг услышала позади душераздирающий крик, а следом — испуганные вопли служанок. Резко обернувшись, я с ужасом увидела, как Цзинр машет заколкой, и острая её часть прочертила глубокую кровавую полосу на лице кормилицы — от глаза до щеки! Вся в крови, та с криком схватилась за лицо и рухнула на пол! Все вокруг остолбенели, никто не мог прийти в себя, да и сам Цзинр, испугавшись содеянного, вдруг развернулся и бросился бежать.

«Схватите его, быстрее, задержите императора!» — вскричала я, выпуская из рук нефритовую гребенку и кинувшись за Цзинр. Придворные в панике попытались окружить его, но от этого ребенок испугался ещё больше, рванул к мраморным ступеням у выхода из зала. Евнухи уже вбежали внутрь, так что у дверей никого не осталось, а стража у входа во дворец была слишком далеко — и все лишь в ужасе наблюдали, как Цзинр, спотыкаясь, бежит к ступеням.

Сердце бешено заколотилось, скверное предчувствие сдавило грудь, и я выкрикнула: «Остановите его, остановите!»

Не успели слова сорваться с губ, как маленькая фигурка, пошатнувшись на ступенях, потеряла равновесие и кубарем полетела вниз!

«Император!» — раздался испуганный вопль придворных, у входа во дворец началась суматоха.

Ноги подкосились, я упала на пол, всё тело дрожало, и я долго не могла вымолвить ни слова. «Врачей… Срочно позовите врачей!» — наконец вырвалось у меня.

Один из евнухов подхватил ребёнка у подножия ступеней и вбежал с ним обратно во дворец — на его руках мальчик лежала без движения, не плача и не шевелясь.

Сердце похолодело, руки и ноги стали ватными. Служанки подвели меня поближе, и я увидела, что лицо ребёнка белее бумаги, губы посинели, а из носа струилась алая кровь.

Пять главных лекарей Императорской больницы, едва закончив осмотр и выйдя из покоев, встретили Сяо Ци, который уже, услышав весть, спешил ко дворцу. Я поспешно поднялась с кресла и тут же спросила врачей: «Как здоровье императора?»

Лекари переглянулись, на лицах — тревога и страх. Старший из них, врач Фу, нахмурив брови, доложил: «Отвечаем Вашей Светлости: император ещё не пришёл в сознание. По результатам нашего осмотра, внутренние органы и кости не повреждены, но при падении на голову и шею были затронуты каналы ци, что привело к застою крови и ци, вторжению патогенного ветра внутрь, скоплению „засоров“…» Сяо Ци прервал его, спросив низким голосом: «Есть ли опасность для жизни?»

Врач Фу вздрогнувшим голосом ответил: «Жизни императора ничего не угрожает, но… но мы не смеем говорить опрометчиво!»

Сердце сжалось. Сяо Ци холодно произнёс: «Говорите прямо».

«Император ещё мал, к тому же с врождённой слабостью, изначально здоровье хрупкое. После такой травмы, боюсь, восстановление будет крайне затруднительным. Даже если в дальнейшем движения и поведение будут обычными, сознание, скорее всего, останется заторможенным, не таким, как у других людей». Пожилой врач коснулся лбом пола, с его лица градом катился холодный пот.

Я в изнеможении упала обратно в кресло, закрыла лицо руками — словно провалилась в ледяную бездну. Сяо Ци тоже замолчал, лишь мягко положил руку мне на плечо. Спустя долгое время он наконец тихо спросил: «Есть ли шанс на излечение?»

Пять лекарей молчали. Сяо Ци, заложив руки за спину, повернулся к ширме с изображением девяти драконов и погрузился в раздумья. На какое-то время во дворце воцарилась мёртвая тишина, со всех сторон давила густая тень, не давая вздохнуть. Сяо Ци взмахнул рукой, и когда врачи и придворные удалились, медленно подошёл ко мне. Нежно сказал: «Беды и удачи непредсказуемы, не кори себя слишком сильно».

В отчаянии я подперла голову рукой. Не могла вымолвить ни слова, слёз тоже не было. Хотела пойти взглянуть на Цзинр, но совсем не осталось сил.

«Соберись. Сейчас мы с тобой не имеем права терять самообладание», — Сяо Ци наклонился, взял меня за плечи. Голос его был спокоен, полон решимости и силы.

Подняв на него растерянный взгляд, я встретилась с ним глазами — и сердце вдруг сжалось. Тысячи сумбурных мыслей в один миг прояснились, будто озарённые ярким светом.

Только-только пришли в покой дворцовые палаты, начали успокаиваться людские сердца — новую смуту и потрясения они уже не выдержат. Если весть о тяжёлой болезни императора просочится наружу, и при дворе, и в народе поднимется невообразимый переполох. Император благополучно пребывал в своих покоях — отчего же внезапно получил ранение? Кто поверит, что это действительно был лишь несчастный случай? Пусть даже могущество Сяо Ци безмерно, как небо, ему всё равно не заткнуть рты всем этим болтунам, а тем более — сможет ли слабоумный малолетний император вынести тяжесть власти над государством? Если Цзин-эр будет низложен, следует ли передать трон Цзы Даню? А если Цзы Дань взойдёт на престол, не возродится ли вновь старая партия?

Я неподвижно смотрела на Сяо Ци. Руки мои леденели, но он крепко сжал их, и тепло и сила, исходившие от его ладоней, постепенно возвращали мне самообладание, однако в глубине сердца становилось лишь холоднее.

Он взглянул на меня и спокойно спросил:

– Кто ещё знает о ранении императора?

– Кроме пятерых придворных лекарей, лишь слуги из дворца Цяньюаньдань, – с трудом выговорила я.

Сяо Ци немедленно приказал закрыть дворец Цяньюаньдань, ни одному слуге не позволив переступить его порог, и тут же велел вновь позвать пятерых лекарей во внутренние покои.

– Я сам уже навестил императора, и его ранение не столь серьёзно, как описал лекарь Фу, – без выражения на лице произнёс Сяо Ци, его взгляд скользнул по каждому из лекарей, глубокий и непостижимый. – Уверены ли вы, господа, что ваш диагноз точен?

Пятеро лекарей переглянулись, и в эту зимнюю погоду с них градом катился пот. Лекарь Фу распростёрся на полу, его усы и бородка слегка дрожали, капли пота скатывались по вискам, и он произнёс дрожащим голосом:

– Да, этот старый слуга уверен в своём диагнозе.

Я тихо проговорила:

– Дело чрезвычайно важное, господин Фу, вам стоит хорошенько подумать.

Всё это время дрожавший на заднем плане лекарь Чжан внезапно пополз на коленях к Сяо Ци и тяжело ударил головой о пол:

– Докладываю Вашему Высочеству, диагноз этого ничтожного слуги отличается от диагноза господина Фу. По мнению этого слуги, ранение императора затрагивает лишь кости и мышцы, на деле не представляет серьёзной опасности, и после двух недель поправления он полностью выздоровеет. Другой придворный лекарь тоже поспешил ударить головой о пол: – Диагноз этого ничтожного слуги совпадает с диагнозом господина Чжана. Слова господина Фу на самом деле являются ошибочным диагнозом. Тело лекаря Фу содрогнулось, его лицо мгновенно побелело, однако он по-прежнему молчал, опустив голову.

Оставшиеся двое лекарей переглянулись, побледнев, лишь на мгновение замешкались, а затем тоже ударились лбами о пол:

– Этот ничтожный слуга согласен со словами господина Чжана.

– А что вы скажете, лекарь Фу? – мягко спросила я его, всё ещё желая дать ему ещё один шанс выбрать.

Седовласый лекарь Фу помолчал мгновение, затем поднял голову и медленно произнёс:

– У врача есть своя дорога, слуга не может лживо говорить.

Я отвернулась, беззвучно вздохнув, не в силах более смотреть на его седые волосы и седую бороду. Выражение лица Сяо Ци стало ещё мрачнее, он кивнул и сказал:

– Господин Фу, я преклоняюсь перед вашими человеческими качествами.

– Этот старый слуга тридцать с лишним лет служил у трона, жизнь и смерть, слава и позор уже давно для него не имеют значения, сегодня же, удостоившись ошибочной похвалы Вашего Высочества, старое сердце моё утешилось, – старый лекарь выпрямился, выражение его лица было спокойным. – Лишь прошу Ваше Высочество быть великодушным и позволить семье этого старого слуги вернуться на родину в простой одежде, чтобы спокойно прожить остаток дней.

– Будьте спокойны, я обязательно хорошо позабочусь о вашей семье, – торжественно кивнул Сяо Ци.

В ту же ночь лекарь Фу, обвинённый в ошибочном диагнозе, отравился ядом. Вся прислуга дворца Цяньюаньдань была брошена в тюрьму за нерадивую охрану императора. Я заменила всех слуг вокруг императора, назначив преданных людей.

Так буря, поднятая падением и травмой малолетнего императора, утихла. После выздоровления он по-прежнему каждый день восседал на троне, которого я его усаживала, всё было так же, как и раньше. Только этот прекрасный, словно фарфоровая кукла, ребёнок больше никогда не играл и не смеялся, с этих пор он словно оцепенел, став деревянной марионеткой.

Придворные чиновники по-прежнему ежедневно издали кланялись малолетнему государю, восседающему за опущенными шторами, и кроме преданных слуг никто не имел возможности приблизиться к императору. Раньше Цзин-эр каждый день навещал вдовствующую императрицу в дворце Юнъань, выражая ей почтение, но с этого времени под предлогом того, что вдовствующей императрице необходим покой, я позволила императору навещать её лишь в первый и пятнадцатый день каждого месяца, а во дворце Юнъань лишь несколько преданных слуг могли приближаться к императору. У тётушки была служанка по имени А Юэ, которая в тот день в критический момент не растерялась и лично попробовала лекарство, с тех пор она всегда была верной и преданной, делала всё основательно и аккуратно. Как раз после замужества Юйсю у меня не было надёжного помощника, и я призвала А Юэ в княжескую резиденцию, чтобы она служила при мне.

Слабоумие Цзина стало величайшей тайной дворцовых покоев, однако удержать эту тайну втайне надолго не получилось.

Ребёнок, может быть, и не замечает ничего странного, но по мере его взросления истина неизбежно раскроется. Однако за этот год-два у Сяо Ци будет достаточно времени, чтобы подготовить все необходимые меры.

Сразу после зимнего солнцестояния на юге растаял снег, вернулась весна. Едва отгремели празднования Нового года, как дворцовые покои уже украсили фонарями и красными лентами, готовясь к самому оживлённому фестивалю — Празднику фонарей.

Именно в это мирное и радостное время регент, князь Юйчжан, отдал приказ собрать тристатысячное войско и выступить на юг, дабы покарать мятежников в Цзяннани.

Когда Цзылюй и Чэнхуэй-ван, потерпев поражение, бежали на юг, они нашли пристанище у самого богатого и обладающего обширными землями Цзяньчжан-вана. Пока за последние два года в столице бушевали политические потрясения и Сяо Ци было не до них, южные аристократы сумели выжить и укрепиться. После восстания князей южные аристократы затаились в своих владениях, давно уже бросая вызов центральной власти. Князья и знатные семейства сосредоточили в своих руках войска, а могущественные кланы были тесно переплетены между собой. В последние годы управление всё больше разлагалось, жизнь народа приходила в упадок. После бегства Цзылюя на юг Сяо Ци внешне бездействовал, не преследовал его, но втайне, стабилизируя положение в столице, внимательно следил за политической обстановкой на юге. С начала года он начал передислокацию войск, укрепление армии, тайно готовясь к южному походу. Как только представится удобный случай, он разом двинет войска на юг, поклявшись полностью искоренить южную аристократию.

Изначально Сяо Ци планировал выступить на юг после весны, однако полмесяца назад на проходе Линьлянгуань, охраняющем путь из столицы, за два дня были схвачены семь шпионов. Кроме двоих, которые пытались покончить с собой, но не смогли, и одного, умершего от тяжёлых ран, остальные четверо выдали своих заказчиков. Фэнъюань-цзюньван в столице тайно переписывался с Цзяньчжан-ваном в Цзяннани, выступая глазами и ушами южной аристократии при дворе. Заподозрив, что Сяо Ци задумал южный поход, он немедленно отправил гонцов с сообщением на юг, но те попались в руки начальника заставы Линьлянгуань — Тан Цзина, и никто не ускользнул. Этот Тан Цзин был одним из трёх самых прославленных генералов под началом Сяо Ци, известный своей жестокостью и беспощадностью, за что получил прозвище «генерал-гадюка». В прошлом в армии он лично создал «Лагерь чёрных знамён», специализировавшийся на подготовке шпионов, и считался учителем всех шпионов Поднебесной. Изначально он оставался в Ниншо, но позднее был отозван в столицу. Сяо Ци приказал ему лично вести следствие по этому делу, и в него оказались вовлечены многие знатные семейства и аристократические кланы, что потрясло весь двор.

Какой бы закалённый шпион ни попал в руки этого жестокого чиновника, для него это было хуже смерти, не говоря уже о изнеженных аристократах из знатных родов.

На седьмой день первого месяца Тан Цзин подал доклад с обвинениями, перечислив восемь великих преступлений Фэнъюань-цзюньвана, включая посягательство на императорский трон и заговор с целью мятежа.

На десятый день первого месяца чиновники столицы подали совместное прошение, умоляя регента собрать войска для карательного похода, дабы защитить государство.

На одиннадцатый день первого месяца регент обнародовал манифест о карательном походе и приказал генералу Ху Гуанлею возглавить авангард из ста тысяч воинов и выступить на юг.

Через четыре дня на дворцовом пиру в честь Праздника фонарей соберутся все столичные князья, аристократы, гражданские и военные сановники — это будет самое ожидаемое событие года.

— Вдоль этой нефритовой лестницы расстелить ковры, и каждые десять шагов поставить по фонарю с прозрачным шёлковым абажуром. — Юйсю, кутаясь в лисью накидку, грациозно стояла там, руководя толпой слуг, занятых украшением, а её лазурное придворное платье подчёркивало сияние её кожи и красоту черт.

Я неспешно подошла к ней сзади и с улыбкой сказала: — Потрудились, госпожа Сун.

Юйсю обернулась, поспешно присела в поклоне и с упрёком рассмеялась: — Госпожа снова смеётся над своей служанкой!

— Никак не запомню, что нужно изменить обращение, мы же уже снохи, что уж тут о служанках говорить. — Я со смехом взяла её за руку. — В последнее время всё держится только на тебе, без тебя я бы никак не справилась.

— То счастье, что у меня есть сегодня, — всецело дарованная мне милость госпожи, как же Юйсю может забыть о своих истоках? — Она тихо вздохнула. — С детства я была неловкой, других талантов у меня тоже нет, лишь надеюсь, что госпожа не будет гнушаться мной и позволит мне всю жизнь быть рядом с вами, тогда Юйсю будет вполне довольна. Я улыбнулась. — Глупая девчонка, если ты всю жизнь будешь со мной, то что же тогда делать Хуайэню? У Юйсю щёки порозовели, в глазах заблестели чувства. — Этот болван, не стоит о нём и говорить!

— В последние дни военные дела идут напряжённо, Хуайэнь, наверное, тоже сильно устаёт? — Я покачала головой и рассмеялась. Юйсю нерешительно кивнула, на лбу мелькнула тень тревоги. — В последнее время он действительно каждый день занят, но я не знаю, из-за чего, целыми днями ходит мрачный, словно с кем поссорился, спрашиваю — не говорит.

Я все прекрасно понимала и отлично знала, отчего Сун Хуайэнь был в таком дурном расположении духа. На днях Сяо Ци назначил Ху Гуанлея главным авангардным полководцем, и тот, командующий стотысячным войском, отправился в южный поход, а Сун Хуайэнь остался в столице, и никаких перемен не предвиделось. Эти двое всегда были правой и левой рукой Сяо Ци, по стажу и военным заслугам ничуть не уступали друг другу, но от природы характеры их не совпадали, и соперничество между Ху и Суном было известно всем при дворе. Теперь Ху Гуанлей один оказался в центре внимания — как же Сун Хуайэню было проглотить эту обиду?

Еще вчера на утреннем приеме он не смог сдержаться и публично попросился в поход, но Сяо Ци, не выдав ни единой эмоции, отложил этот вопрос. Я тоже не понимала, каков на этот раз замысел Сяо Ци: возможно, время еще не пришло, а может, он оставляет Суна Хуайэня для другой важной задачи. Эти размышления, конечно, неудобно было напрямую говорить Юйсю, и я лишь улыбнулась, мягко утешая ее: «У кого не бывает перепадов настроения, не стоит обращать внимания. Мужчины тоже как дети: даже будучи знатными сановниками и полководцами, иногда все равно нуждаются в том, чтобы их приласкали».

Юйсю широко раскрыла глаза: «Дети? Как же так?» Я сжала губы и, улыбаясь, не ответила, а она была серьезной натурой и, все больше путаясь, тихо пробормотала: «Какие же это дети…»

А Юэ рядом со мной фыркнула со смеху. Она была почти ровесницей Юйсю, и они давно дружили. Юйсю, смутившись, обернулась и плюнула в ее сторону: «Вот ведь девчонка, дождись, когда госпожа принцесса подберет тебе хорошего мужа, тогда посмеешься!»

А Юэ хихикала, прячась за моей спиной, и я не смогла сдержать улыбку. Только с ними я вспоминала, что сама еще в расцвете лет, и могла иногда так пошутить.

Как раз в разгар веселья сзади раздался низкий голос с улыбкой: «Что тут забавного?»

Сяо Ци медленно подошел, заложив руки за спину, в легкой шубе и с широким поясом, в просторных рукавах и высокой шапке — когда он был не в придворном одеянии, в нем был особый шарм, еще больше подчеркивавший его благородную осанку, ясную и возвышенную красоту, явно царственный облик. Я подняла брови с улыбкой, оглядывая его с ног до головы, не скрывая восхищения. Он смотрел на меня, не зная, смеяться или плакать, и при посторонних не мог позволить себе улыбнуться, лишь равнодушно спросил: «Опять что-то задумала?» Я с серьезным видом вздохнула: «Жаль, что такая прекрасная внешность всегда скрывается холодным выражением лица, не знаю, есть ли девушки, которые втайне им восхищаются…» Юйсю и А Юэ отошли в сторону и, услышав это, не могли сдержать смех. Сяо Ци громко кашлянул, бросил на меня взгляд, но не мог при всех выйти из себя, лишь отвернулся, чтобы скрыть смущение.

— Юйсю тоже здесь? — Он как бы случайно заметил Юйсю, мягко улыбнувшись. Та поспешила поклониться, пожелав ему здравия.

Сяо Ци задумчиво посмотрел на нее и мягко спросил: «Хуайэнь в последнее время в порядке?»

— Благодарю ванье за заботу, муж вполне здоров, — Юйсю перед Сяо Ци все еще была скованна, отвечая чинно и правильно.

Сяо Ци улыбнулся: «Хуайэнь человек прямолинейный, на досуге стоит поработать над самообладанием, в некоторых делах нельзя торопиться».

Юйсю покраснела, поспешно склонившись: «Ванье совершенно прав».

Жаровня наполняла внутренние покои теплом, как весной, и даже глубокой ночью не чувствовалось холода. Сяо Ци при свете лампы просматривал документы, я сидела рядом на диване, лениво очищая свежий апельсин, случайно подняла глаза, увидела его светлый профиль, и внезапно в сердце воцарилось спокойствие, невозможно было насмотреться. Я подошла к нему, но он оставался безучастным, полностью сосредоточившись на горе сложенных бумаг. Мне вдруг захотелось пошалить, и я поднесла очищенную дольку апельсина к его губам. Не отрывая глаз, он лишь раскрыл рот, чтобы принять ее, но я внезапно отдернула руку, и он схватил воздух.

— Проказница! — Он притянул меня к себе на колени и забрал дольку. Я устроилась у него на коленях, случайно повернувшись и увидев на столе раскрытый доклад — снова прошение Суна Хуайэня отправиться в поход.

Я наклонилась, бегло просмотрев, и, приподняв брови, спросила его: «Ты и правда не собираешься отпускать Хуайэня в поход?»

Сяо Ци закрыл доклад и отложил в сторону, с усмешкой сказав: «Военные тайны не подлежат разглашению».

— Морочишь голову, — я отвернулась, не желая с ним разговаривать, зная, что он нарочно дразнит меня.

Сяо Ци улыбнулся, обняв покрепче, его улыбка была непостижима и глубока: «Хуайэнь, конечно, пойдет в бой, но не сейчас, сейчас я еще жду одного человека».

— Кого ждешь? — Я опешила, не представляя, кто мог бы подойти для руководства южным походом лучше, чем Сун Хуайэнь.

В его глазах мелькнула неразгаданная улыбка, и он спокойно произнёс: «Тогда сама узнаешь».

«Вечно ты загадками морочишь голову», — буркнула я, отмахнулась длинным рукавом и соскользнула с его колен.

Он схватил меня за запястье, притянул обратно к себе и, глядя с улыбкой, сказал: «Всего пару дней осталось, этот человек уже должен прибыть. Уверен, он тебя приятно удивит».

Я пыталась угадать, что он подразумевает под «приятным сюрпризом», но никак не могла понять... Наверное, речь о брате, только неясно, какое отношение он имеет к южному походу.

Два дня подряд стояла весенняя прохлада, а ночью неожиданно выпал снег, и вот уже наступило пятнадцатое число первого месяца — вечером должен был состояться праздничный пир в честь Фонарей.

После полудня я навестила тётку: сегодня она выглядела бодрее, и, похоже, вечером сможет присутствовать, так что я успокоилась. Выйдя из дворца Юнъань, увидела, что снег на дворцовых дорожках лежит глубоко, слуги уже расчищали его, и я свернула в боковую галерею. Повернув в западный коридор, невольно заметила за стеной вспышку алых цветов сливы, ослепительную для глаз... Оказалось, в дворце Цзинлинь снова зацвела слива.

Я замерла на месте, глядя на ветку, выглядывавшую из-за стены, и на мгновение потерялась в мыслях.

Хозяйка дворца Цзинлинь покинула его уже пять лет назад, и хоть всё вокруг изменилось, прежние вещи остались прежними. Ворота этого дворца обычно были наглухо закрыты, но сегодня как раз оказались открыты, и два евнуха расчищали снег у входа. С лёгким вздохом я невольно шагнула в давно заброшенный двор. Тонкий слой снега на земле окрашивал мир в чистый белый цвет, словно в нетронутую священную землю бессмертных. Лишь несколько старых сливовых деревьев с изогнутыми ветвями и пышными цветами гордо распускались в снегу, достигая вершины красоты, отчего на сердце становилось чуть грустно.

Воспоминания вихрем пронеслись, словно сон или иллюзия, и в нечаянном взгляде назад тот неясный силуэт внезапно возник с поразительной чёткостью.

Я снова увидела его — таким же изящным и утончённым, как в былые времена, в плаще из серебристой лисы, с капюшоном, полуприкрывающим лицо, в лазурном одеянии, шагающим сквозь снег из глубины сливового сада... Даже видение могло быть столь реальным, так близко, что, казалось, стоит протянуть руку — и коснёшься. Порыв ветра осыпал лепестки сливы на его плечи, он поднял голову, капюшон соскользнул... Чистый, как лёд и снег, одинокий, с взглядом безмятежным и холодным, как осенний пруд, — одним лишь мимолётным подъёмом глаз он затмил всё самое прекрасное в этом мире.

Глава 34. Поход на юг

Пустынный двор, безлюдные палаты. Кружится хлопьями опадающая слива, и тонкой струйкой витает ее сокровенный аромат. В миг, когда встретились наши взгляды, время повернуло вспять, и годы потекли вспять, словно речные воды. Образ нежного, словно яшма, юноши из памяти наложился на одинокого и скорбного мужчину передо мной – призрачно, неуловимо, то приближаясь, то отдаляясь. Он молча смотрел на меня, его глубокий, отрешенный взгляд, прошедший сквозь разлуки и встречи, печали и радости, сквозь утекающие, словно вода, годы, застыл в этом мгновении.

Лепесток опавшей сливы, принесенный вместе с крупинками снега ветром, коснулся его виска, и в черных как смоль волосах смутно проступила седина. Пять лет заточения превратили прежде несравненно прекрасного юношу в человека с преждевременно поседевшими волосами.

Он слегка приоткрыл губы, будто хотел выдохнуть «А-у», но голос застыл на устах и в конце концов превратился в едва различимый вздох.

— Ванфэй, — тихо произнес он. Этот голос бесчисленное множество раз выговаривал мое имя, все те тихие признания и негромкие вздохи, все воспоминания о юношеской страсти, хлынули, подобно приливу, вместе с этим тихим обращением. Только вот он назвал меня «Ванфэй», и эти два безмятежных слова были словно льдинки, скрытые в приливной волне, впившиеся в плоть, причиняющие такую боль, что невозможно раскрыть рта, невозможно издать ни звука. Я медленно опустила взгляд, спокойно поклонилась ему и с улыбкой произнесла: — Не знала, что дядюшка сегодня вернется во дворец. Ван Сюань проявила бестактность.

Опустив взгляд, я больше не видела его выражения лица и наконец смогла говорить невозмутимо.

— Цзыдань вернулся по указу и не смог заранее известить ванфэй, — столь же невозмутимо ответил он, и в его голосе не было ни малейшей ряби волнения.

В безмолвном дворике был слышен лишь шорох ветра в ветвях сливы да тихий хлопья падающего снега, а мы с ним стояли друг напротив друга, не в силах вымолвить ни слова. Всего несколько шагов разделяли нас, но уже словно целая жизнь, целая эпоха, целое небо с землей.

Суетливая поступь и глухой стук тяжелых предметов о землю мгновенно вернули меня в чувство. Я увидела, как стража внесла несколько простых сундуков за ворота дворца. Два евнуха впереди высокомерно и бесцеремонно покрикивали, подгоняя их, прямо перед Цзыданем.

Главный евнух внезапно заметил, что и я здесь, и лицо его мгновенно переменилось. Он поспешно подбежал и, сияя угодливой улыбкой, воскликнул: — Приветствую дядюшку-императора! Желаю ванфэй здравствовать десять тысяч лет!

Я слегка нахмурилась: — Дядюшка сегодня возвращается ко двору, почему дворец Цзинлинь до сих пор в таком виде?

Евнух поспешно доложил: — Ваш слуга не знал, что дядюшка прибудет сегодня, в спешке не успели навести порядок, ваш слуга сейчас же все устроит!

— Правда? — Я бросила на него взгляд и произнесла безмятежно: — А я было подумала, что вы ждете, пока я сама за дело возьмусь.

— Ваш слуга не смеет, ваш слуга совершил преступление, достойное десяти тысяч смертей! — в страхе упал на колени евнух, кланяясь без конца. Слуги в этом дворце — самые подхалимские. Кто в милости, кто в опале, кого возвышать, кого принижать — они всегда различают безошибочно. Прежде ослепительно блиставший третий наследник престола ныне стал одиноким и нищим, сама его жизнь зажата в чужих руках, не осталось и тени достоинства принца. Вернувшись в этот угоднический дворец, он, должно быть, стал беззащитной жертвой. Сердце мое сжалось от горечи, но я все же, сделав над собой усилие, с улыбкой произнесла: — Дядюшка, вы с дороги, утомлены пылью путешествий. Прошу вас прежде переместиться в зал Шанюань для отдыха, а когда дворец Цзинлинь немного приведут в порядок, все приготовят, тогда вы и переедете. Хорошо? Цзыдань слабо улыбнулся, в уголках губ наметились тонкие морщинки, отчего улыбка стала казаться еще печальнее: — Тогда утруждаю ванфэй. Я молча отвернулась. Двое, прежде столь близких, теперь стали отчужденными, словно чужие.

Вдруг из-за его спины вышла молодая женщина в придворном одеянии, неся на руках маленькое дитя в пеленках. Она подошла ко мне, опустила голову и шею, согнула колени и тяжело опустилась на землю.

— Наложница Су приветствует ванфэй, — тонкий голосок донесся до моего слуха. Я замерла, не в силах сразу прийти в себя. Я пристально посмотрела на нее: статная фигура, волосы густые, словно тучи, придворный наряд из розового узорчатого атласа, хоть и из превосходной ткани, но выглядел уже поношенным, жемчуга и яшмы в прическе совсем мало... Видно, эти годы Цзыдань жил в крайней бедности. Сердце мое сжалось от острой боли, и я поспешила мягко сказать: — Госпожа Су, не нужно лишних церемоний.

Женщина медленно подняла лицо — овальное, с бровями-полумесяцами, ясные очи полны робости, алые губы слегка сжаты. Эти прекрасные черты были до жути знакомы.

Цзиньэр, Су Цзиньэр, наложница Су.

Никак не могла подумать, что наложница, родившая Цзыданю дочь, оказалась моей служанкой Су Цзиньэр, пропавшей при нападении разбойников в Хуэйчжоу!

Цзиньэр лишь на миг взглянула на меня, тут же потупилась, в её глазах мелькнули слёзы. — Госпожа!..

Я застыла в оцепенении, глядя то на неё, то на Цзыданя, и не могла вымолвить ни слова — ни единого слова.

Цзыдань глубоко посмотрел на меня, затем отвел взгляд и печально улыбнулся. — Цзиньэр очень по тебе скучала.

А Юэ сделала шаг вперёд, желая поддержать Цзиньэр, но та не захотела вставать. Я поспешила наклониться и взять её за тонкие плечи, улыбнувшись, но перед глазами застыла туманная пелена. — Неужели это правда ты, Цзиньэр?

— Госпожа, я перед тобой виновата! — наконец она подняла голову. Её прежде полное, словно нефрит, личико стало изящным и худым, во взгляде таилась печаль, совсем непохожая на прежнюю себя.

С того самого нападения в Хуэйчжоу, когда мы разлучились, о ней не было никаких вестей. Прошло два года, а теперь она вернулась с ребёнком и вместе с Цзыданем. Я смотрела на неё, переполненная радостью и успокоением, но в глубине души таилась горькая грусть, и лишь спустя долгое время тихо вздохнула: — Главное, что ты вернулась.

Вдруг из пелёнок на её руках раздался плач, мгновенно отрезвив меня. Всё вокруг уже переменилось, а я всё ещё погружена в прошлое, не различая, где сегодня, а где вчера, и совсем забыла о нынешнем положении дел!

Так вот какой сюрприз приготовил мне Сяо Ци! Вот кого он ждал. Он ждал, чтобы увидеть, как я отреагирую на встречу с людьми и чувствами из прошлого, увидеть, обрадуюсь я или огорчусь... Холодок заползал в сердце, сковывая его, оставляя лишь бесконечную стужу.

— Что такое? Малышка замёрзла? — Я поспешно опустила взгляд и улыбнулась. — Пойдёмте в тёплые покои отдохнуть, поболтаем не торопясь.

Цзыдань кивнул с улыбкой, в глазах его промелькнула неуловимая грусть, тут же исчезнув без следа.

Я быстро повернулась и пошла впереди, не смея больше смотреть на него, боясь, что его взгляд увидит сквозь притворную улыбку.

Войдя в теплые покои, ребёнок расплакался ещё сильнее — наверное, проголодался.

— Во дворце есть кормилица, позовите её, — взглянув на свёрток в руках Цзиньэр, я обернулась и распорядилась А Юэ. Почему-то мне не хотелось больше смотреть на этого ребёнка. Цзиньэр поспешно возразила: — Не нужно беспокоить кормилицу, я сама всё время ухаживала за ребёнком, он к чужим не привык. У них даже кормилицы не было — и представить страшно, как они всё это время обходились. Цзиньэр унесла ребёнка во внутренние покои на кормление, а в наружной комнате остались только мы с Цзыданем, сидевшие молча. Помолчав немного, я улыбнулась: — Великая императрица-мать уже выбрала для маленькой госпожи имя, иероглиф Вэнь. Если дядюшка одобрит, можно дать это имя.

Цзытань взял чайную чашку, его длинные бледные пальцы легко постукивали по фарфоровой подставке. Помолчав, он равнодушно произнёс: — Её зовут Абао.

Сердце моё сжалось, руки дрогнули, чай в чашке почти расплёскался. Абао... его дочь зовут Абао...

— Абао, пусть тебя зовут Абао!

— Я не хочу такое некрасивое имя, братец Цзылун противный!

— Раз уж ты притворяешься служанкой, разве можно называть тебя Шанъян-цзюньчжу?

— Вообще-то... Абао тоже очень хорошее имя.

«Цзыдань, и ты мне не помогаешь! Всегда это я притворяюсь служанкой, больше не играю!»

«Абао, Абао, жадина...»

Столько лет прошло, а я до сих пор помню, и он тоже помнит. Густая горечь подкатила к горлу, я резко подняла взгляд и равнодушно произнесла: «Это имя — некрасивое».

В те годы, когда мы вместе играли и резвились, Цзиньр тоже часто была рядом, разве она могла не понимать глубокий смысл этого имени? Какая женщина согласится назвать свою дочь ласковым прозвищем другой женщины? Даже если нельзя отказать, в сердце наверняка останется нежелание. «Цзиньр — хорошее имя...» — я посмотрела на Цзыданя, и на глазах невольно выступили слёзы. — «Ты... не обмани её ожиданий».

Цзыдань пристально смотрел на меня, и в уголках его губ медленно появилась печальная улыбка. «Он... хорошо к тебе относится?»

Он всё же задал вопрос, который не следовало задавать. Я беспомощно посмотрела на него: почему до сих пор он не научился быть гибким и охранять себя? Разве он не знает, что в этих дворцовых покоях повсюду таятся опасности и его жизнь давно находится в чужих руках? Я равнодушно поднялась, словно не слышала его слов, и, слегка поклонившись, сказала: «Дядя-император утомился с дороги, Ван Сюань не смеет больше беспокоить, зайду навестить попозже».

«Госпожа княгиня, служанки уже отнесли всю одежду, украшения и утварь в дворец Цзинлинь, может, направить ещё людей прислуживать?» — Аюэ, ловко помогая мне переодеться и причесаться, тихо спросила.

Я закрыла глаза. «Не нужно, поступайте как обычно».

«Хорошо. Тогда на вечернем дворцовом пиру место для дяди-императора тоже расставить по прежнему порядку?»

Я слегка кивнула.

«К госпоже Су всё же направим кормилиц и нянек?»

Я промычала в ответ.

«Маленькая княжна, кажется, ещё...»

«Довольно!» — я внезапно открыла глаза и взмахом рукава смахнула все вещи с туалетного столика передо мной.

Аюэ и все служанки в страхе упали на колени. В ушах у меня стоял гул, сплошные «дядя-император», «госпожа Су», «маленькая княжна»... Словно засели в голове, не давая покоя, вызывая необъяснимое беспокойство. Чем больше я старалась отогнать эти мрачные мысли, тем чаще кто-то рядом снова и снова о них напоминал, словно все только и ждали представления, чтобы посмотреть, как я буду реагировать на эту ледяную сцену.

«Не нужно хлопотать, дядя-император на этот раз надолго не останется», — я устало вздохнула и махнула рукой, отпуская их всех.

Человеком, которого Сяо Ци ждал, чтобы повести войска на юг, оказался Цзыдань.

Я закрыла глаза и горько усмехнулась. Верно — для карательного похода против Цзылюя кто может быть подходящее Цзыданя? Пусть он носит пустое звание главнокомандующего, ведёт войска на юг от имени императорского дома — тогда, даже если вырежут весь клан Цзяннани, это будет просто междоусобица внутри императорской семьи, к регенту Сяо Ци не имеющая никакого отношения. Резня среди императорского клана — позор, который не смоешь и через десять тысяч поколений; этот трюк Сяо Ци с чужими руками — поистине блестящий.

Я оперлась о туалетный столик, тело неконтролируемо дрожало.

Я думала, что если Цзыдань останется в императорских гробницах, пусть в уединении и холоде, это всё же лучше, чем оказаться в этом месте распрей и интриг. По крайней мере, с ним будут Цзиньр и маленькая дочь, по крайней мере, он сможет прожить до старости в мире.

Но один императорский указ в конце концов вернул его в этот дворец, где всё изменилось. Боюсь, он ещё не знает, что ждёт его впереди — кровавая бойня между родными братьями.

Цзыдань, что же мне делать? Ясно зная, что тебя ждёт катастрофа, из которой нет возврата, я бессильна остановить это.

«Поклоняемся князю!» — голоса служанок донеслись от дворцовых ворот.

Я внезапно обернулась, поправила рукой волосы у виска, выпрямила спину и спокойно устремила взгляд к входу. Сяо Ци шагнул во внутренние покои, его стройная фигура была озарена светом ярких свечей, окутавшим его лёгким сиянием. На нём был парадный халат, украшенный золотыми печатями и роскошными шнурами, высокая княжеская корона, а на широких рукавах вились золотые драконы, парящие к облакам, с длинными усами и острыми когтями; их глаза, подведённые киноварью, сверкали пронзительно, ослепляя своим величием. Он стоял передо мной, заложив руки за спину, его тень падала на яшмовый пол, выложенный узором из переплетённых драконов, и длинная тень словно покрывала собой всё вокруг.

Этот человек передо мной — мой супруг и владыка Поднебесной, и никто не может противиться его воле.

Он приблизился ко мне с обычной безмятежной улыбкой, скрывающей остроту в глубине глаз, отчего они казались ещё более непостижимыми. Я выпрямила спину, подняла голову, затаив дыхание, и спокойно смотрела, как он подходит всё ближе — так близко, что можно было почувствовать дыхание друг друга.

Его взгляд заставлял полководцев перед строем покрываться холодным потом, даже семифутовые мужчины, косой косящие людей, как траву, не могли выдержать его пронзительных глаз, видящих всё насквозь.

Я спокойно встретила его взгляд, не отводя глаз, позволив им пронзить мою душу. Встреча со старым другом в роще зимней сливы оказалась для меня самой неожиданной — я была на удивление ясна и спокойна. Я всё время боялась представить, какие волны поднимутся в день возвращения Цзы Даня, и лишь когда он внезапно предстал передо мной, я ясно увидела своё сердце. Всё, что было в прошлом, давно ушло, подобно вчерашнему дню, на старых ранах давно выросли новые плоть и кровь, скрыв все следы. Сердце человека — самое мягкое и самое твёрдое место, и я наконец поняла, что дверь в моём сердце, принадлежащая Цзы Даню, навсегда закрыта.

Сяо Ци внимательно изучал выражение моего лица, а я размышляла о его настроении и мыслях; наши взгляды встретились, и в безмолвном противостоянии время словно застыло.

Его взгляд постепенно смягчился, длинные пальцы прошлись по моим рассыпавшимся по плечам волосам, взяли прядь в ладонь, и он со вздохом произнёс: «Я взял в жёны самую прекрасную женщину в Поднебесной».

Кроме того, он обладал высшей властью в мире, самыми преданными воинами, самыми быстрыми боевыми конями, самыми острыми мечами… почти всем, о чём мечтают мужчины на свете.

А другой человек был полной противоположностью: он уже ничего не имел, всё, чем когда-то владел, было утрачено.

Я сделала глубокий вдох, взяла руку Сяо Ци, прижала его ладонь к своей щеке и с лёгкой улыбкой сказала: «Всё самое лучшее в мире уже в твоих руках, остальное не стоит и внимания».

Он мягко развернул меня, обнял сзади, и мы вместе посмотрели в огромное светлое бронзовое зеркало, где наши отражения сияли так ярко, что затмевали даже свет свечей и ламп.

«Всю жизнь ты должна стоять только рядом со мной», — низким голосом произнёс он, медленно целуя мою обнажённую шею, спускаясь всё ниже. В зеркале женщина смотрела смущённым взглядом, её чёрные волосы были растрёпаны, а от груди до щёк быстро распространился розовый румянец… У меня больше не было сил держаться, я обмякла в его объятиях, кусая губы, чтобы сдержать горечь в сердце.

Здесь и сейчас, сколько бы обид ни было, нельзя было проронить ни слова, нельзя было вызвать его гнев. Я уже потеряла слишком много родных, нельзя было потерять ещё и Цзы Даня.

Но я не знала, когда же мы наконец сможем отпустить всё и больше не подозревать друг друга.

Издалека донёсся чистый и протяжный звон колокола — это был вечерний бой, возвещающий наступление ночи и приказывающий зажигать огни во дворцах. Наступило время зажигания светильников, скоро должен был начаться дворцовый пир. Дворцовые фонари ярко светили, розовые занавеси были опущены, служанки отошли вдаль.

«Всё ещё не привела себя в порядок, хочешь, чтобы я помог?» — с улыбкой спросил Сяо Ци, наконец отпуская меня. Я опустила глаза и улыбнулась, сама взяла инкрустированную золотом слоновую кость и медленно расчесала длинные волосы, уложив их в высокую дворцовую причёску, лёгкую, как облако. Сяо Ци стоял позади, заложив руки за спину, и нежно смотрел, как я причёсываюсь. Последняя фениксовая шпилька была вставлена в причёску, и я, глядя на Сяо Ци в зеркало, после мгновения молчания спокойно произнесла: «Сегодня я очень рада видеть Цзы Даня».

Мои слова шли от самого сердца, выражая искренние чувства: «У меня осталось не так много родных, и то, что я могу видеть Цзы Даня, вернувшегося невредимым, а всё прошлое окончательно улеглось, позволяет мне успокоиться и отпустить эту заботу».

Сяо Ци усмехнулся уголком губ, зацепил пальцами выбившиеся у виска пряди моих волос и неспешно произнес:

— Ты все еще осталась мне должна один ответ.

Я задумалась на мгновение и невольно рассмеялась — он до сих пор не может отпустить ту мою шутливую фразу «в общем, это совсем другое». Я сдержала улыбку, глубоко посмотрела на него:

— Друзья детства — это товарищи, с которыми можно вместе смеяться, вместе сохранять чистоту, подобно братьям или закадычным друзьям. А возлюбленные — это те, кто не оставляет друг друга ни в беде, ни в счастье, ни в жизни, ни в смерти, храня взаимную верность, без иных помыслов... Вот что я имела в виду под «совсем другим».

Взгляд Сяо Ци стал глубоким, он долго молчал, а потом безмолвно привлек меня к себе в объятия. Не знала я, смогут ли эти слова развеять занозу в его сердце, лишь тайно тревожилась, но и радовалась, что передо мной — мой возлюбленный, а не враг.

Внезапно подбородок мой сжала крепкая рука: Сяо Ци приподнял мое лицо, и в его улыбке промелькнула убийственная опасность:

— Но я все равно ревную.

Я остолбенела, едва не усомнившись в своих ушах: он сказал «ревную»? Такой гордый и великодушный человек сам произнес слово «ревность»?

— Завидую, что он встретил тебя раньше, посмел опередить меня более чем на десять лет, — на его лице не было ни тени улыбки, а в глубине глаз внезапно сгустилась мрачная жестокость.

Эти детские слова были произнесены им с полной серьезностью, отчего я на мгновение остолбенела, а затем вдруг расхохоталась, так что едва могла перевести дух.

— Сами виноваты, что явились поздно, — приникла я к его груди, в душе смешались печаль и радость. — Опоздали на эти десять с лишним лет, так теперь расплачивайтесь всей оставшейся жизнью.

Сяо Ци еще не успел ответить, как из-за ширмы донесся торопливый голос Аюэ:

— Ван, ванфэй, время уже близко, не пора ли отправляться во дворец?

Мы затихли, оба не говоря ни слова и не двигаясь. Я приникла к его груди, глубоко скрыв лицо, и лишь спустя долгое время произнесла:

— Цзыдань... действительно отправится в южный поход?

Сяо Ци спокойно переспросил:

— Ты не хочешь?

Я не смела поднять глаза, чтобы взглянуть ему в лицо, закрыла веки, сердце разрывалось от боли:

— Я думала... он не захочет.

Сяо Ци усмехнулся и медленно произнес:

— Если он покорится императорскому указу, я могу гарантировать ему безопасность на поле боя. Если же вздумает ослушаться... тогда ему уже не стоит возвращаться.

Дворец Яогуан возвышался над водой, изящные павильоны с нефритовыми карнизами и золотыми перилами отражали переливчатый свет. Ночные огни сливались с мерцающими в воде отблесками звезд, туманно колыхались, словно в нефритовых садах и яшмовых чертогах. Алые шелковые дворцовые фонари змеились по галереям павильонов, изящные служанки, увешанные жемчугом и яшмой, держали тысячи огромных ярких свечей, стоя по обеим сторонам каждые пять шагов, заливая зал сиянием, ярким как день. Благоухание амбры и алойного дерева витало в воздухе, проходя по извилистым галереям, насквозь пропитывая одежду и обувь тонким ароматом.

Хрустальные кубки, янтарные чарки, золотые и яшмовые блюда — весь зал заполнили принцы крови и знатные вельможи в парчовых одеждах и великолепных уборах, ароматы орхидей и мускуса распространялись повсюду, нежный звон нефритовых подвесок ласкал слух. В зале лилась мелодичная музыка, певучие звуки циней и бамбуковых флейт достигали облаков. Императорский трон впереди пустовал, хрустальные занавеси были подняты, а великая императрица-мать на парчовом ложе позади них давно уже дремала. Цзин-эр я держала на руках перед залом, принимая поклонение сановников, а вскоре отдала кормилице, чтобы та унесла его.

Сяо Ци восседал на почетном месте, перед его ложем нескончаемой вереницей тянулись приветствующие и подносящие тосты. Я сдержанно улыбалась, следуя за ним, снова и снова поднимала чашу, и в миг, когда откидывала голову, чтобы осушить ее, взгляд мой скользил через край кубка наискосок — на противоположную сторону.

Напротив Цзыдань в забытьи поднимал яшмовую чарку, одиноко прислонившись к столику позади, на бледном лице его лежал легкий румянец опьянения. В статусе императорского дяди он также занимал почетное место, однако перед его ложем было пустынно и тихо — даже близкие друзья из знатных семей поспешили избежать его, словно чего-то страшась. Я сжала в руке хрустальный кубок, в глубине сердца слегка заныло, слова Сяо Ци снова и снова кружились в мыслях, а сладкое прекрасное вино, коснувшись горла, полностью обратилось в горечь.

Невзначай Цзыдань обернулся и встретился со моим взглядом, выражение его лица было безмятежным, лишь в глубине глаз мелькнула тень привязанности.

Рука моя дрогнула, драгоценное вино из чаши расплескалось и забрызгало рукав. Прислуживающая напротив фрейлина поспешила подойти и вытереть винные пятна с одежды. В этот момент не сосчитать, сколько глаз смотрят на меня, на него, на Сяо Ци... Никто из нас не может ошибиться ни на полшага. Я спокойно смотрела на него, надеясь, что он увидит в моих глазах тревогу и сожаление. Но он отвел взгляд, на губах его мелькнула мимолетная улыбка, он прямо налил полную чашу вина, поднял её и осушил залпом.

Я подавленно опустила взгляд, и в момент смятения вдруг кто-то снова подошёл с тостом: — Ваш подданный поздравляет ваше высочество, желаю счастья и долголетия!

«Счастья и долголетия» — эти слова такие бесцеремонные и дерзкие. Я слегка нахмурилась, но увидела перед собой человека с ясными чертами лица, изысканными манерами, в одежде цензора. Так вот он кто — внучатый племянник хоу Юньдэ Гу Юна, единственный мужчина в поколении семьи Гу, тот самый знаменитый поэт Гу Миньвэнь, в своё время близко общавшийся с Цзыданем. Я улыбнулась и перевела взгляд на девушку позади него. Та, в элегантном фиолетовом платье, склонила голову, мельком видно, что лицом необычайно хороша.

— Господин Гу, прошу, — высокомерно произнёс Сяо Ци, слегка кивнув и поднимая чашу, явно не оценив эту бесцеремонную лесть. Гу Миньвэнь слегка смутился, затем с улыбкой отступил в сторону, представляя девушку: — Моя младшая сестра Гу Цайвэй давно восхищается изяществом госпожи, сегодня впервые во дворце, специально пришла на аудиенцию. Девушка в фиолетовом грациозно поклонилась, тонкий стан её вызывал сочувствие. Я слышала, что дочь княжны Иань, внучка Гу Юна, известна в столице как красавица, искусная в стихах и живописи. Я внимательно посмотрела на неё и нежно улыбнулась: — Так это Цайвэй, я давно слышала о твоих талантах.

Гу Цайвэй медленно подняла голову. Ясные глаза словно вода, тёмные волосы подобны облакам — какая неземная красавица. Видя, что я её разглядываю, она тоже устремила на меня взгляд, в глазах мелькнуло восхищение, она опустила взгляд и мягко сказала: — Госпожа, вы словно дракон и феникс, наделены небесными качествами, Цайвэй всей душой стремится к вам. Её почтительная манера, но не униженная речь вызвали у меня симпатию. Я кивнула с улыбкой, но заметила, как на лице Гу Миньвэня промелькнула самодовольная усмешка, он украдкой взглянул на Сяо Ци, подобострастно улыбаясь: — Моя сестра также давно восхищается славой вашего высочества. Гу Цайвэй опустила глаза и нахмурила брови, услышав эти слова, ещё ниже склонила голову, на щеках заиграл румянец. Сяо Ци, выслушав, по-прежнему высокомерно и лениво скользнул взглядом по прекрасной девушке, не задерживаясь на ней.

Жалко, что некогда великий род Гу опустился до такого. После смерти Гу Юна знаменитый прежде молодой господин не только льстит сильным мира сего, но и бесстыдно использует красоту, чтобы угодить сановникам. Я всё поняла и невольно холодно усмехнулась, глядя на эту Гу Цайвэй, ощутив жалость и сожаление. А она, казалось, вздохнула с облегчением, подняла на меня взгляд, глаза её сияли.

— В доме Гу воспитывают таланты, действительно, поколениями появляются способные, — не желая видеть её в неловком положении, я мягко улыбнулась. — Слышала, ты искусна в живописи, не знаю, у кого училась? Гу Цайвэй склонила нежную шею, румянец на щеках стал ещё ярче, она тихо произнесла: — Цайвэй получала указания от цзюньвана Цзянся. Цзюньван Цзянся... Я на миг застыла, затем ярко улыбнулась и вздохнула: — Так это мой брат взял хорошую ученицу, редкостно, редкостно.

— Недостойная сестра моя скромна, госпожа напрасно хвалит, ей и вправду страшно, — Гу Миньвэнь выглядел смущённым, словно не желая сдаваться, но подняв голову, встретил мой холодный взгляд и, смущённо поклонившись, увёл Цайвэй.

Я обернулась к Сяо Ци и увидела, как он с полуулыбкой смотрит на меня, в глубине глаз читается хитрое торжество.

Пир был в самом разгаре, все уже изрядно опьянели, когда Сяо Ци поднялся, взмахнул рукой, прекратив музыку и танцы, и весь зал мгновенно погрузился в тишину.

Сяо Ци, скрестив руки за спиной, стоял перед нефритовыми ступенями, оглядывая всех вокруг, лицо его было холодно и сурово: — По милости небес и великой щедрости нашего императора сегодня я имею честь праздновать с вами, почтенными сановниками, эту прекрасную ночь, наслаждаясь мирным процветанием, что есть моё счастье. Однако смута на Цзяннани ещё не усмирена, и день и ночь мы не можем спать спокойно. К счастью, сегодня вернулся ко двору императорский дядя, наш государь получил помощь верного соратника, что есть благо для всех жителей Поднебесной.

Собрание склонилось в поклоне, славя многолетие государю.

— Авангард нашей южной экспедиции уже достиг левого берега Янцзы, всё готово, три армии ждут приказа. Эта карательная экспедиция против мятежников — тяжёлая и долгая задача, и без высокого авторитета императорской фамилии нельзя взять на себя обязанности главнокомандующего, — взгляд Сяо Ци скользнул по сановникам, в зале стояла гробовая тишина, Цзыдань сидел с опущенными глазами, на лице его не было ни радости, ни печали. Наконец взгляд Сяо Ци остановился на нём. — И ныне, оглядывая всех военных и гражданских чинов при дворе, лишь императорский дядя пользуется всеобщим доверием.

Цзыдань молчал и не шевелился, на бледном лице его не было ни тени волнения, словно он уже давно предвидел этот момент. Он был из тех, кто никогда не умел сопротивляться, даже в такой час лишь молчанием выражая свой отпор, а под этим молчанием уже таилась решимость идти на смерть. Снаружи залы ночной ветер колыхал хрустальные шторки, их холодный, шелестящий звук отдавался в сердце глухими ударами.

В зале царила тишина, мёртвая, гробовая тишина. Сяо Ци, холодно заложив руки за спину, безмолвно ждал ответа Цзыданя.

Я смотрела на Цзыданя, молча кусая губу и сдерживая тревогу в душе, так и хотелось броситься вперёд, встряхнуть его, заставить очнуться — Цзыдань, это бесполезно! Даже если ты будешь сопротивляться молчанием, это не изменит предначертанного. Императорский указ уже составлен, на нём поставлена киноварная императорская печать. Сейчас у Сяо Ци ещё есть терпение, он ещё готов дать тебе шанс на жизнь, стоит тебе лишь покориться, и он обещает мне не отнимать у тебя жизнь... Цзыдань, умоляю, заговори, прими этот указ!

Взгляд Сяо Ци становился всё мрачнее, в нём вспыхивала убийственная решимость.

Медлить больше было нельзя. Я, не раздумывая, резко поднялась. В мгновение ока весь зал замер в изумлении, взгляды всех устремились на меня. ЦзыДань наконец поднял глаза, в их мёртвых водах забурлили трепетные волны, его бескровные губы слегка дрогнули, но не издали ни звука. Я взяла бокал и медленно подошла к Цзыданю, краем глаза заметив тревожный, полный заботы взгляд — это был Сун Хуайэнь.

В этот момент все в зале ждали, чтобы увидеть, как я буду просить за свою былую любовь.

Я подняла бокал обеими руками, прямо глядя на Цзыданя, и с лёгкой улыбкой произнесла: «С помощью дяди-императора — это благословение для нашего государства и народа. Ван Сюань почтительно желает дяде-императору победоносного шествия и благополучного возвращения в столицу!»

Цзыдань пристально смотрел на меня, в одно мгновение его лицо полностью лишилось крови. Я сделала вид, что не замечаю его потрясённого, полного боли взгляда, лишь поднесла бокал обеими руками прямо перед ним, не оставляя ни малейшего пространства для отступления.

Кратковременное противостояние, для него — вопрос жизни и смерти, для меня — пропасть между любовью и ненавистью. Цзыдань наконец протянул руку, взял бокал, его кончики пальцев слегка коснулись моих, лишь на мгновение задержавшись, затем он резко запрокинул голову, осушив бокал до дна.

Все в зале громко возгласили в унисон: «Почтительно желаем дяде-императору победоносного шествия и благополучного возвращения в столицу!»

Я спокойно стояла, опустив глаза, не глядя ни на Цзыданя, ни на Сяо Ци, ни на чьи-либо ещё взгляды.

Пусть все в мире считают меня холодной и бессердечной, пусть Цзыдань отныне ненавидит меня... Цзыдань, я лишь хочу, чтобы ты понял: лучше жить, хоть и с трудом, чем глупо умирать. Когда-то ты говорил мне, что в мире нет ничего ценнее жизни, ты же учил меня ценить счастье, но ещё больше — беречь жизнь. То, чему ты учил меня, пожалуйста, обязательно сделай это сам.

На следующий день был обнародован императорский указ. Дядя-император Цзыдань назначался великим маршалом, усмиряющим юг, Сун Хуайэнь — его заместителем, во главе двухсоттысячного войска они должны были выступить в карательный поход против мятежников Цзяннани.

35. Заключение союза

Я вызвала Юйсю во дворец и пожаловала ей чистейший, прозрачный, как хрусталь, флакон из бирюзы с резным изображением цилиня.

«Флакон с цилинем символизирует благополучие и могущество, — сказала я, легко касаясь сосуда. — Передай его Хуайэню от меня. Пусть небеса ниспошлют защиту, и он поскорее вернется с победой». Юйсю с благодарностью приняла нефритовый флакон и опустилась в глубоком поклоне: «Благодарю Вас, княгиня». Я взяла ее руку и отчетливо, слово за словом, произнесла: «Скажи Хуайэню, что я жду их в столице, чтобы они вернулись невредимыми».

Обещание Сяо Ци... в конечном счете, я все же не могла быть полностью спокойна. На поле боя между двумя армиями возможно все. За тысячу ли отсюда смогу ли я еще защитить его благополучие? Цзыдань — человек тихий, как вода, но в глубине души в нем скрыта ледяная, неумолимая решимость. Отправляясь в Цзяннань, он, боюсь, уже замыслил умереть. С одной стороны, я тайно приказала Пан Гую следовать за Цзыданем в южный поход под видом телохранителя, чтобы защищать его личную безопасность. С другой — доверила Цзыданя Сун Хуайэню, наказав ему во что бы то ни стало вернуть Цзыданя ко мне целым и невредимым.

Помимо благосклонности Сяо Ци, в конечном счете мне самой необходимо иметь свою силу. Будучи женщиной, я не могу скакать впереди войска на коне, лично завоевывая земли, и не могу стоять в зале совета, открыто обсуждать военные и государственные дела. Раньше я думала, что, лишившись покровительства рода, останусь ни с чем. Теперь же я поняла: сокровище, дарованное мне семьей, — не богатство и почести, а врожденная мудрость и отвага, позволившие мне покорить самого могущественного в Поднебесной мужчину и самых преданных в Поднебесной воинов.

Мужчины завоевывают Поднебесную, женщины покоряют мужчин. С древности до наших дней это был естественный и неизменный закон. Нынешняя Ван Сюань — уже не та нежная девушка, что была прежде. Я хочу, чтобы в Поднебесной больше никто не смел меня презирать, чтобы никто и ничто не могло управлять моей судьбой.

День выступления в южный поход приближался, а после дворцового пира в Юаньсяо я больше не ступала во дворец Цзинлинь и не видела Цзыданя. Пусть я и воссоединилась с Цзиньэр после долгой разлуки, но встретились мы лишь мельком в тот день, а потом обрушились важные дела, и у меня не было душевных сил для долгих бесед с ней. Или, возможно, я еще не решила, как мне с ней обходиться. Теперь она — наложница Цзыданя, мать его дочери... больше не та маленькая служанка, что прежде следовала за мной по пятам.

В ту ночь из дворца пришли с вестью, что у Цзинэра снова жар и кашель. Я поспешила во дворец навестить его и, дождавшись, пока он уснул, покинула палату Цяньюань. Едва я сошла с нефритовых ступеней перед дворцом, как вдруг раздался грозный оклик стражи: «Кто там?!»

Приближенные немедленно окружили меня плотным кольцом. При свете факелов мы увидели в стороне под карнизом бокового павильона черную тень, которую уже окружили набросившиеся на нее гвардейцы из дворцовой стражи — сверкнул холодный блеск клинков.

«Княгиня, спасите! Я хочу видеть княгиню!» — внезапно раздался испуганный тонкий крик. Это был голос Цзиньэр!

Я остановила стражу и быстро подошла вперед. Действительно, Цзиньэр, с клинками стражников у горла, в смятении лежала на земле.

«Как это ты?» — я была поражена и озадачена. Ее лицо было бледным, слезы и сопли текли ручьями: «Эта раба хотела умолять о встрече с княгиней, но не желала, чтобы дядюшка-император узнал, поэтому тихонько ждала в стороне...»

Я, нахмурившись, вздохнула и велела Аюэ помочь ей подняться: «Впредь, госпожа Су, если у вас будут дела, прикажите дворцовой прислуге доложить... Ладно, идем за мной».

Я повела ее с доверенными служанками внутрь павильона, в душе примерно догадываясь, что она, должно быть, пришла просить меня из-за предстоящего южного похода Цзыданя. Отстранив стражу, я невозмутимо села и спокойно сказала: «Если у госпожи Су есть дело, прошу говорить».

Цзиньэр внезапно упала на колени и разрыдалась: «Госпожа, Цзиньэр умоляет Вас проявить великое милосердие, умоляйте князя, пусть он не посылает дядюшку-императора в поход, не дает ему идти на верную смерть!»

«Заткнись!» — я не ожидала, что она будет так несдержанна на язык, и поспешила прервать ее. — «Что за речи! Дядюшка-император вот-вот выступит в поход, как можно так вздор нести!»

«Ведь если он уйдет, разве сможет вернуться обратно?» Цзиньр, не думая ни о чем, бросилась к моим ногам, печально глядя на меня. «Разве у госпожи не осталось ни капли милосердия?»

Я пришла в ярость, все тело задрожало, я даже забыла, как возразить, и только резко выкрикнула: «Цзиньр, ты что, с ума сошла?»

Она ухватилась за мой рукав, рыдая так, что не могла вымолвить слова: «Неужели госпожа совсем не ценит прежнюю привязанность…»

В ушах у меня зазвенело, кровь ударила в голову, я даже не подумала и замахнулась, отвесив ей пощечину: «Замолчи!»

Цзиньр упала на пол, одна щека ярко алела, она ошеломленно смотрела на меня и больше не плакала.

«Госпожа Су, слушайте внимательно!» — устремив взгляд в ее глаза, сказала я слово за словом. — «Императорский дядя идет в поход по высочайшему указу для усмирения мятежников, он непременно одержит победу и благополучно вернется, ни в коем случае не погибнет на поле боя».

Я смотрела на ее лицо, искаженное ужасом: «Но если твои только что сказанные слова распространятся, они мгновенно навлекут на него смертельную опасность!»

Цзиньр обмякла на полу, все тело ее дрожало, слова путались: «Цзиньр признает вину, это Цзиньр была необдуманна и невежественна… умоляю госпожу…»

Я снова прервала ее: «Цзиньр, ты должна запомнить две вещи: впредь никогда больше не упоминать о прошлой привязанности, это первое; второе — я теперь княгиня Юйчжана, больше не нужно называть меня госпожой».

Она больше не говорила, лишь пристально смотрела на меня, ее взгляд был глубоким и переменчивым. Я отвернулась с вздохом, не желая больше говорить, и махнула рукой, отпуская ее. Она медленно отступила к двери, вдруг повернулась и холодно посмотрела на меня: «Княгиня, вы так не хотите вспоминать о прошлом, что жаждете отбросить все, что было?»

Я закрыла глаза, чувствуя глубокую усталость, даже не желая больше смотреть на нее: «Аюэ, проводи госпожу Су обратно, отныне без моего приказа ей запрещено ступать за пределы дворца Цзинлинь».

Цзиньр внезапно рассмеялась, вырвавшись из рук Аюэ: «Княгиня, не волнуйтесь, Цзиньр больше не доставит вам хлопот!»

Я равнодушно отмахнулась рукавом и повернулась, направляясь из зала.

«Пусть Цзиньр и предала княгиню… — Цзиньр, которую уводили дворцовые слуги, все еще горько смеялась, — но императорский дядя ни в чем вас не предал!»

В двадцать первый день первой луны, в полдень, в благоприятный час, Цзыдань во главе войска вышел через ворота Удэ, отправляясь в дальний поход.

Сяо Ци с сотнями чиновников поднялись на вершину городской стены, провожая их вдалеке. Под звуки молитв священнослужителей Сяо Ци торжественно поднял кубок с вином, совершил жертвоприношение Небу сверху и Земле внизу, а остатки вина выплеснул на четыре стороны.

Я стояла позади него, с высокой стены наблюдая, как Цзыдань удаляется. Его серебряный шлем и белые доспехи, не запятнанные пылью, особенно выделялись среди военных рядов, словно тонкий снег, падающий на щиты и латы, вмиг поглощался черной железной волной войска, постепенно исчезая вдали.

Он так и не обернулся, чтобы взглянуть на городскую стену, его одинокая и хрупкая фигура решительно исчезла у меня на глазах.

Вмиг наступил третий месяц, ранней весной непрерывные дожди лили целых десять с лишним дней.

Весь столичный город был окутан бесконечной печалью ветра и дождя, целыми днями дрожал от холода, и во дворце становилось мрачно и сыро. Каждую весну и осень в столице всегда случалось полмесяца затяжных дождей, наводящих уныние. Несколько дней назад я снова простудилась, думала, что это легкое недомогание, но не ожидала, что болезнь прикует меня к постели, я пролежала несколько дней. С тех пор как два года назад я тяжело заболела, так и не смогла полностью восстановиться, сколько ни лечилась и ни укрепляла здоровье, оставалась слабой. Врачи определили, что мой организм все еще не выдерживает тягот деторождения, и лекарства не прерывались ни на день.

Послеобеденный сон окончился, я в полудреме оперлась о мягкое ложе, в груди внезапно стало душно, я, прикрыв рот, закашляла. И вдруг ощутила на спине теплую и сильную ладонь, которая нежно похлопывала меня по спине. Я слабо улыбнулась, взяла его руку и приникла к его груди, мое ледяное тело мгновенно окуталось густым теплом.

— Чувствуешь себя лучше? — Он нежно гладил мои длинные волосы, в глазах его читалась бесконечная любовь. Я кивнула и, заметив его усталый вид и легкую красноту в глазах, не удержалась: — Иди занимайся своими делами, не беспокойся обо мне, а то потом снова придется засиживаться до глубокой ночи.

— Эти мелочи не так важны, а вот о тебе я не могу не волноваться. — Он вздохнул и поправил мое одеяло. Недавно пришли новости о том, что южная экспедиционная армия застряла у скалы Юйлин, что вызывало беспокойство и тревогу, и он уже несколько дней подряд не мог нормально спать. Я хотела спросить, есть ли какие-то успехи сегодня, но услышала доклад из-за занавески: — Ваше высочество, все сановники уже ждут вас в резиденции.

— Я знаю. — Сяо Ци спокойно ответил, но не двинулся с места. Я посмотрела на бурный ветер и проливной дождь за занавеской: — На юге все еще застой?

— Не надо об этом беспокоиться, просто хорошенько отдыхай. — Сяо Ци улыбнулся, поправил мои растрепавшиеся волосы и прямо встал, чтобы уйти. Я смотрела на его спину, в душе у меня царила путаница, слова, которые крутились в голове уже давно, застряли на губах. Письмо брата все еще лежало под подушкой, я достала его и перечитала еще раз, тонкий лист бумаги в руках казался тяжелее тысячи цзиней.

Южная экспедиционная армия продвигалась на юг, сметая все на своем пути, но у скалы Юйлин их застал многодневный ливень, уровень реки резко поднялся, и заранее подготовленные небольшие лодки не могли пересечь бурные воды. Комендант Юйлин, покидая город и бежав на юг, заранее предвидел наступление сезона дождей и приказал срубить все высокие деревья вдоль берега, чтобы наша армия не могла построить лодки для переправы, из-за чего мы застряли у Юйлина на несколько дней. Авангард Ху Гуанле численностью в сто тысяч человек уже долгое время противостоял врагу, запасы продовольствия подходили к концу, и они срочно ждали подкрепления от основных сил. Если не удастся форсировать Юйлин, единственный выход — обойти через Миньчжоу. Миньчжоу — это владение князя Цзиньаня, местность там опасная, легко оборонять и трудно атаковать; если князь Цзиньань не откроет ворота и не предоставит проход, попытка взять город силой, вероятно, будет еще сложнее, чем переправиться через реку. А князь Цзиньань еще и заключил брачный союз с князем Цзяньчжаном: с одной стороны, он притворно обращался к двору с докладом, осуждая мятежных чиновников и выдавая себя за верного подданного; с другой стороны, он удерживал Миньчжоу, отказывался открыть город и лицемерно подчинялся двору, что было крайне ненавистно.

Брат в письме писал, что дамба Чуян, строительство которой затянулось на многие годы, после его вступления в должность, преодолев множество трудностей, наконец-то была завершена. Как только дамба Чуян будет построена, большая часть многолетних проблем с наводнениями в низовьях реки будет решена, что можно назвать великим достижением, благотворным для будущих поколений и приносящим блага всему народу. Эта дамба — не только плод усилий брата, но и результат вложения огромных средств и тяжелого труда тысяч речных рабочих.

Однако я также знала, что именно из-за срочных работ на дамбе и того, что три отводных канала еще не были завершены, уровень воды в верховьях реки резко поднялся во время дождей, и из-за невозможности сброса паводковых вод река поднялась до невиданного ранее уровня, препятствуя переправе армии.

Многодневный ливень не прекращался, и единственным решением на данный момент было разрушить дамбу, чтобы сбросить паводковые воды и понизить уровень реки. Строить дамбу сложно, но разрушать ее еще сложнее: как только дамба будет разрушена, это означало бы, что почти триста ли равнин по обоим берегам Чуян будут полностью затоплены, тысячи людей столкнутся с катастрофой, урожай будет уничтожен, дома исчезнут... Картина страданий и разорения заставляла меня содрогаться от ужаса. Сейчас Сун Хуайэнь и Цзы Дань, запертые в Юйлине, несколько дней назад подали доклад Сяо Ци, требуя немедленно разрушить дамбу, сбросить паводковые воды и позволить армии переправиться. Узнав об этом, брат, с одной стороны, срочно направил доклад ко двору, а с другой — отправил письмо мне, требуя ни в коем случае не разрушать дамбу и обязательно дать ему еще немного времени, чтобы завершить отводные каналы.

Однако мы не знали, сколько именно времени потребуется для завершения трех отводных каналов, и могли ли авангард южной экспедиции продержаться так долго.

Сяо Ци оказался в затруднительном положении: сто тысяч солдат авангарда, застрявшие к югу от реки, были его товарищами по оружию, с которыми он прошел через множество сражений, и если подкрепление не придет вовремя, они неизбежно окажутся в безвыходной ситуации. Сяо Ци ни за что не оставит сто тысяч солдат на произвол судьбы, но разве жители по обоим берегам Чуян виноваты? Если для победы придется заплатить гибелью невинных и разрушением домов, такая война принесет с собой и вечное проклятие.

Мы все метались в борьбе: что важнее — военные действия на фронте или жизнь и смерть жителей на берегах реки? Стоит ли ради власти и завоеваний жертвовать жизнями невинных людей, чтобы выиграть войну между своими же?

А если труд брата будет разрушен, и управление рекой обернется большой катастрофой, как он сможет с этим смириться, и как он понесет на себе это вечное проклятие?

Полночи мучил кашель, едва удалось унять, только сомкнул глаза, погрузился в дремоту… Вдруг услышал торопливые шаги, голос ночного стража донёсся приглушённо: «Докладываю Вашему Высочеству, срочное донесение с границы прибыло, крайне неотложное!»

Я резко открыл глаза и увидел, что Сяо Ци уже поднялся, накидывает одежду и спускается с ложа: «Подать сюда!»

Снаружи в зале сразу ярко вспыхнул свет, слуга поспешно вошёл и преклонил колени за занавесью: «Донесение с границы, скреплённое огненным лаком, прошу Ваше Высочество ознакомиться».

Сяо Ци принял тот ярко залаченный конверт, нахмурился, вскрыл его. В покое воцарилась мёртвая тишина, сквозь которую пробивалось душащее напряжение. Я приподнялась, откинула полог ложа и увидела при свете ярких свечей, как лицо Сяо Ци постепенно становилось всё суровее, словно покрывалось инеем, вокруг него разливалась острая, убийственная аура, отчего моё сердце внезапно сжалось.

За дворцом моросил ночной дождь, небо по-прежнему было чёрным, в шуме ветра и дождя пробирала ледяная прохлада.

«Что случилось на севере?» — не удержалась я, спросив. Сяо Ци обернулся ко мне, выражение его лица смягчилось, он прямо накинул верхний халат: «Ничего серьёзного, время ещё раннее, поспи ещё».

Я смотрела на его холодные, строгие черты и вдруг заметила, что в последние дни он, кажется, похудел, черты лица стали ещё резче. Вся тяжесть этих обширных земель лежит на его плечах — даже железный человек устанет. Сердце вдруг сжалось от горечи, и я невольно вздохнула: «Неужели так срочно? Сейчас всего лишь третья стража, можно обсудить и на утреннем приёме». Сяо Ци помолчал, затем спокойно произнёс: «Южные тюрки вторглись в пограничные земли, военная ситуация как огонь, медлить нельзя».

Моё сердце тревожно дрогнуло: «Тюрки?»

«Одни лишь южные тюрки не страшны, — Сяо Ци холодно хмыкнул. — Ненавистно то, что южные [мятежники] посмели сговориться с внешними врагами!»

Несколько дней назад пять тысяч всадников южных тюрков напали на город И, захватив бесчисленное количество скота и имущества. Пограничные войска выступили в погоню, изгнали тюркскую конницу из И, но в ущелье Хоцзиго встретили заслон основных сил тюрков и вернулись ни с чем. Правитель южных тюрков лично повёл стотысячную железную конницу, подступил к стенам, угрожающе сверкал глазами, заявляя, что смоет позор прежних лет. Пограничный военачальник запросил подкрепления из Ниншо, но половина тамошнего гарнизона уже переброшена на южный поход и расквартирована в ключевых крепостях вокруг столицы. Сейчас там нехватка сил, и хоть противостоять одним ста тысячам тюркской конницы, возможно, удастся, за южными тюрками наверняка стоят подкрепления. Если они объединятся с северными тюрками для вторжения на юг, боюсь, положение на границе станет тревожным.

Когда-то Сяо Ци, будучи северным пограничным военачальником, после нескольких крупных сражений наконец изгнал тюрков за границу, отбросив в северную пустыню. Старый тюркский правитель, не оправившись от тяжёлых ран, вскоре скончался, что вызвало борьбу за престол в правящем клане и раскололо тюрков на две части. Северные тюрки ослабли, откочевали далеко на север, с тех пор прекратив связи с Центральными землями. Южные тюрки, понеся тяжёлый урон, надолго лишились сил и много лет не смели переступить черту северной пустыни. В последующие годы в имперском доме Центральных земель начались потрясения, внутренние смуты участились, Сяо Ци был занят борьбой за власть и влияние, не имея времени думать о севере, что дало южным тюркам передышку. Они выжидали момент, чтобы поглотить слабые племена северной пустыни, усиленно накапливали войска и в конце концов создали серьёзную угрозу.

Однако хуже того стало известие, доставленное нашими лазутчиками, проникшими во вражеский стан: в шатре тюркского правителя оказался посол южного императорского клана. Мало того что он помог тюркам деньгами для выступления, так ещё и заключил с ними союз, по которому южный клан сковывает силы южного похода, а тюрки тем временем вторгаются с севера, создавая для Центральных земель угрозу с двух сторон. Этот поступок южного императорского клана явно впускает волка в дом: ради борьбы за власть они не пожалели расколоть территорию страны, отдав северные окраины чужеземным захватчикам.

Дождевая вода стекала с крыши сплошным потоком, за занавесью лил как из ведра дождь, на горизонте нависли тёмные тучи.

Я стоял у окна, накинув плащ, но всё равно ощущал зябкую сырость. Южные тюрки, южные тюрки… В смятении словно вернулся в бескрайние северные земли, перед глазами смутно возник образ одинокой фигуры в белых одеждах.

А Юэ приблизилась, тихо опустила занавес от ветра и с улыбкой сказала: «У окна сильно дует, госпожа, вернитесь лучше в покои отдохнуть».

Я очнулся от смятенных мыслей, взглянул на неё: «А Юэ, ты родом из Уцзяна?»

«В детстве я жила в Уцзяне, а потом с семьёй переехала в столицу», — с улыбкой ответила она.

Я прошёлся к столу, размышляя: «Уцзян близок к Чуяну, те земли тучные, народ живёт зажиточно?»

Аюэ колеблясь произнесла: — Вообще-то, земля там плодородная, только вот из года в год страдаешь от наводнений. Богатые семьи в основном уже переселились, остались только простолюдины. Мало того, что терпят бедствия от воды, так еще и алчные чиновники их обирают. — Говоря о тяготах родных мест, она все больше возмущалась: — Едва спасешься от стихийного бедствия, как не уйти от бедствий рук человеческих! Каждый год говорят — «укреплять дамбы», а сколько денег на этом содрали — и не счесть. Старцы в деревнях говорят: бедствия от людей свирепее, чем от воды!..

О коррупции среди чиновников на юге я и раньше слышала, но слушать ее рассказ все равно было тяжело на сердце. «Бедствия от людей свирепее, чем от воды». Ныне на юге внутренние смуты, на севере внешний враг вторгся — по жестокости принесенного вреда разве можно сравнить с наводнением?

Когда-то я сомневалась: стоит ли ради войны, в которой свои бьют своих, заставлять народ платить столь тяжелую цену? Однако теперь, когда тюрки вторглись, эта война больше не борьба со своими. Это война против внешнего могучего врага и внутренних врагов государства. По сравнению с ценой утраты территории и крушения государства мы предпочитаем принести иную жертву.

Сяо Ци решил дать брату еще полмесяца и приказал Сун Хуайэню выделить войска для срочной отправки в Чуян, чтобы изо всех сил успеть достроить канал. Если через полмесяца отвод воды не будет завершен, Сун Хуайэнь должен немедленно разрушить дамбу. Любой, кто посмеет ослушаться, будет наказан по военному закону.

Спустя несколько дней посланник южного императорского клана, высокомерный и надменный, прибыл в столицу, требуя мирных переговоров, но на деле угрожая силой.

В зале Тайхуа чиновники стояли торжественно и строго. Я держала на руках малолетнего императора, сидя за опущенной занавесью. Сяо Ци в придворном одеянии и с мечом стоял на ступенях перед троном.

Посланник гордо вошел в зал и подал меморандум, подписанный южными ванами совместно. Они требовали разделения по реке, чтобы Цзылюй провозгласил себя императором на юге. Этот человек говорил надменно, красноречиво и виртуозно, хвастаясь, что если в течение десяти дней императорские войска не отступят, то северные рубежи не смогут противостоять врагу, и железная конница тюрков устремится прямо внутрь страны. Чиновники, услышав это, пришли в негодование, прямо в зале вступили с ним в спор, гневно обличая южных ванов как врагов государства.

Сяо Ци взял поданный евнухом меморандум и, даже не взглянув, швырнул его вниз со ступеней. Все присутствующие во дворце вздрогнули от неожиданности, затем замерли в молчаливой почтительности.

«Вернись и передай князьям, — надменно улыбнулся Сяо Ци, — когда я улажу дела на севере, тогда и придет время гибели мятежников к югу от реки!»

Под ступенями на мгновение воцарилась гробовая тишина, затем все сановники дружно опустились на колени и воскликнули: «Десять тысяч лет нашему императору!» Посланник, злобно изменившись в лице, удалился, понурившись. Я из-за занавеси смотрела на несокрушимую, как гора, фигуру Сяо Ци, и сердце мое невольно взволновалось. На его плечах покоится эта бескрайняя страна, и даже если обрушатся бури и ливни, никто не сможет поколебать его ни на йоту.

Последние дни на северном фронте боевые действия разгорались все сильнее. Конница тюрков день за днем яростно атаковала, грабя и выжигая все вокруг, подкрепления непрерывно подтягивались к границе. Защитники города сражались насмерть, потери были тяжелыми. К счастью, Тан Цзин уже повел стотысячную армию подкрепления на север и вскоре должен был прибыть в Ниншо. На юге и севере одновременно наступил пат. Донесения с фронта скакали в столицу, как снежинки. Я раз за разом надеялась получить вести от брата с юга, но раз за разом надежды рушились.

Уже глубокая ночь. Я сидела перед зеркалом, держа гребень из цветного стекла и медленно расчесывая длинные волосы, мысли мои были спутаны.

Полмесяца почти истекли. Эти жалкие десять с лишним дней для нас, для брата, для жителей по обоим берегам Чуяна, для защитников северных рубежей, для авангарда южной экспедиционной армии были мучительно долгим ожиданием. Однако от брата по-прежнему не было вестей, и неизвестно, удастся ли завершить отвод воды в срок... Думая о последствиях, если дамбу все же разрушат, я ощущала, как в душе сгущается мрак. Рука невольно сжалась, и я вдруг сломала гребень из цветного стекла пополам. Предчувствие беды тут же нахлынуло, словно прилив, уже невозможно было сдержать страх в сердце. Я резким движением смахнула с туалетного столика все украшения.

«Ау!» — Услышав звук, Сяо Ци отложил доклад, что держал в руках, быстрыми шагами подошел и разжал мою ладонь. Только тогда мы с ужасом заметили, что острый край сломанного гребня прорезал на ладони неглубокую кровавую царапину. Я повернулась и бросилась в его объятия, не говоря ни слова, все тело слегка дрожало.

Он безмолвно вздохнул, лишь рукавом стер кровь с моей ладони, и белый шелковый халат окрасился багрянцем. Слыша его ровное сильное сердцебиение, страх в моей душе постепенно утих. Я прошептала: «Когда же закончится эта война? Когда настанет покой?» Он склонился и мягко поцеловал меня в лоб, и в его вздохе звучала усталость: «Верю, что скоро придут добрые вести».

Сяо Ци действительно угадал. На следующий день, хотя и не пришло долгожданное известие, произошло неожиданное событие.

Тайный посланник тюрок тайно прибыл ко двору, желая встретиться с регентом Сяо Ци. Этот человек прибыл чрезвычайно скрытно, обойдя северные границы, проник с северо-запада, вся группа переоделась западными купцами, и только после прохождения заставы их разоблачили. Поначалу решили, что это тюркские шпионы, но главарь назвался тайным посланником принца и потребовал аудиенции у регента. Местные чиновники действительно нашли при нём секретное письмо тюркского принца и немедленно отправили его под конвоем в столицу.

В тайном письме тюркский принц Хулюй заявил, что ранее заключил союз с Сяо Ци, и теперь, когда его силы окрепли, а тюркский хан вторгся на юг, настал удобный момент для захвата трона. Однако, страдая от недостатка войск, он не решался начать восстание и просил у Центральных равнин сто тысяч солдат в заём, обещая после успеха немедленно вывести войска с северных границ, уступить плодородные земли к югу от реки Мо, ежегодно платить дань скотом и лошадьми и никогда больше не вторгаться в пределы.

В зале Чунцзидянь тюркский тайный посланник был допущен на аудиенцию. Он не только принёс печать принца в качестве доказательства, но и преподнёс особый дар. Высокий, с густой бородой тюркский посланник стоял в стороне, почтительно сложив руки, и на беглом китайском языке доложил: «Это подарок нашего принца княгине Юйчжан».

Передо мной поставили изящную шкатулку. Я подняла взгляд на Сяо Ци, но его лицо оставалось бесстрастным, он лишь слегка кивнул.

Я медленно открыла шкатулку. Внутри лежал странный снежно-белый цветок. Хотя его сорвали уже давно, он по-прежнему сохранял свежесть, а тычинки сверкали кристальной чистотой.

«Это диковинный цветок, растущий на пике Ходо в нашей стране, не боится снега, не вянет от инея, цветёт раз в сто лет и является священным средством от ядов и ран. Мой господин говорит, что этот дар следовало преподнести два года назад, но по определённым причинам он запоздал, и он надеется на снисхождение княгини».

Хэлань Чжэнь всё помнит о том ударе и таким завуалированным образом принёс извинения за нанесённую тогда мне рану. В сердцевине цветка слабо мерцал свет. Я раздвинула сомкнутые лепестки и с изумлением обнаружила внутри сверкающую жемчужину. В год моей свадьбы сестра Ваньжу подарила мне нефритовую фениксовую шпильку, украшенную тёмной жемчужиной, единственной в Поднебесной. Этой шпилькой я попыталась заколоть Хэлань Чжэня, но не преуспела, и с тех пор она пропала.

И вот тёмная жемчужина вернулась, словно явился старый друг.

36. Возвращение весны

В разгар войны между двумя государствами таинственный гонец, чье происхождение неизвестно, доставил загадочное письмо и странный дар. В нем содержалась просьба столь дерзкая, что граничила с абсурдом. Подобно огромному валуну, брошенному в воду, она мгновенно подняла тысячу волн.

Говоря о тюркских принцах, мир знал лишь Хулана и не ведал о Хуйлюе. Принц Хуйлюй, этот загадочный наследник престола, о котором ходили лишь слухи, почти никому не был известен.

Свирепый и воинственный принц Хулан, родной племянник тюркского кагана, потерял отца на поле боя перед лицом Сяо Ци и с детства воспитывался дядей. Он был столь же близок кагану, как родной сын, и характером пошел в него.

А о принце Хуйлюе ходили слухи, будто он слаб здоровьем, ни на что не способен, не знает верховой езды и стрельбы из лука. В глазах тюркского народа, почитающего воинскую доблесть, мужчина, не умеющий сражаться на коне, слабее женщины и бесполезнее младенца.

И все же именно этот бессильный и безвестный принц, чья звезда закатилась, обратился ныне к Сяо Ци с предложением союза. Он готов, опираясь на руку заклятого врага, убить отца, уступить земли, дабы обрести свой трон.

Придворные сановники наперебой выражали сомнения. Кто-то подозревал, что это ловушка тюрков, чтобы заманить нашу армию в тыл врага и разбить по частям. Кто-то не верил, что ничтожный принц Хуйлюй способен свергнуть власть, и считал, что предоставить ему войска — верная гибель. На заседании в тронном зале особенно яростно возражал начальник цензоров Вэй Янь. Сяо Ци не высказал определенного мнения, временно отложил вопрос и велел вернуться к нему позднее. Тюркский гонец также был временно помещен под стражу в почтовой станции под строгим надзором дворцовой стражи, без разрешения никто не мог войти или выйти.

— Хуйлюй Чжэнь, — прошептала я это незнакомое имя.

— Кстати говоря, нам с тобой стоит поблагодарить этого старого знакомого, — я вздрогнула, не заметив, когда Сяо Ци оказался позади.

Его голос был спокоен, взгляд непостижим. Он с улыбкой посмотрел на меня:

— Если бы не он, не привез бы тебя в Ниншо, и неизвестно, когда бы мы с тобой встретились.

Я тоже улыбнулась. Всякий раз, вспоминая одинокую фигуру в белых одеждах, в сердце поднимались сложные чувства. Вспомнив присланные им цветы и жемчужины, перед глазами вдруг возникла картина той лунной морозной ночи, и на мгновение щеки покраснели.

— Хэлань Чжэнь — настоящий мужчина, — он усмехнулся, сложив руки за спиной. — Что думаешь о союзе?

Я на мгновение задумалась, затем медленно произнесла:

— Союз, который ты заключил тогда с Хэлань Чжэнем, разумеется, нельзя открывать придворным. На этот раз он просит у тебя войска согласно договору, и я склонна верить, что это правда.

На губах Сяо Ци промелькнула улыбка, он кивком дал мне сигнал продолжить.

Но я на миг замешкалась, помолчала с полуслова и лишь потом сказала:

— Этот человек ненавидит тебя до глубины души... но, должно быть, соблазн трона сильнее ненависти. Даже если он заключит с тобой союз сегодня, в будущем он непременно нанесет удар в спину.

— Верно. Ненависть и выгода — именно они суть самые прочные и надежные вещи в этом мире, — улыбка Сяо Ци была холодна. Я опустила взгляд и вздохнула:

— Неужели ненависть настолько ужасна?

— Моя А У до сих пор не знает вкуса ненависти, — Сяо Ци с улыбкой смотрел на меня, но выражение его лица было сложным: в шутливой усмешке сквозила горечь. — Желаю, чтобы в этой жизни ты так никогда и не узнала этого вкуса.

Я была глубоко тронута. Рядом со мной есть мужчина, который хранит меня. Что тогда страшного в любых ветрах, ножах, инее и мечах?

— Хэлань Чжэнь вступает в союз со мной не только ради трона, — Сяо Ци слегка улыбнулся.

Я на миг растерялась, мысли завертелись, я в ужасе подняла на него взгляд:

— Он все еще жаждет мести?

«По сравнению со мной, тюркский хан — его куда больший враг». Сяо Ци вздохнул. «В прошлые годы мы не раз сходились с ним в битвах. Он твёрд, вынослив и терпелив. Будь то враг или союзник — редкий достойный противник».

Перед моими глазами вновь промелькнули те скрытые, жестокие и неотступные глаза. Какую же ужасную ненависть таил в душе этот человек? Годами он скрывался у тюрок, намеренно выказывая слабость, чтобы выжить под гнётом сильных врагов. Но в сердце своём он уже давно лелеял жажду убийства, выжидая того дня, когда представится возможность возвыситься и отомстить. Тогда отцы, братья и весь род станут кровавой жертвой, дабы утолить его многолетнюю лютую ненависть.

Тревожно сжалось у меня внутри. Я пристально посмотрела на Сяо Ци: «Ты и вправду намерен заключить союз с Хэлань Чжэнем?»

«Он будет богомолом, а я — цикадой. Почему бы и нет?» — тонкие губы Сяо Ци тронула ледяная улыбка.

«Отправить стотысячное войско к тюркам — если Хэлань Чжэнь вдруг повернётся против нас и нападёт, последствия будут немыслимы», — нахмурившись, сомневаюсь я.

Сяо Ци, заложив руки за спину, молчал. Спустя долгое время равнодушно произнёс: «Если бы ты вступала с кем-то в союз, на что бы ты полагалась для установления доверия?»

Я на мгновение задумалась: «На выгоду!»

Сяо Ци рассмеялся: «Верно сказано! Так называемые милость, долг и верность — всего лишь ширма. То, к чему в конечном счёте стремятся люди в этом мире, — это выгода. А выгода и есть самый надёжный союзный договор».

Он подошёл к столу, развернул лежащую на нём карту имперских владений — необъятные земли простёрлись перед его руками. Он улыбнулся с гордостью: «Одолжить ему стотысячное войско легко. Но когда придёт время возвращать — тут уж не Хэлань Чжэню решать!»

В моём сердце вдруг озарилось ясным светом, и я выпалила: «Поменяться ролями с гостем, превратить врага в союзника?»

Сяо Ци одобрительно посмотрел на меня, взгляд его пылал: «Именно! Даже врагу можно доверять. На сей раз я снова помогу ему!»

На следующий день в зале аудиенций Сяо Ци согласился на просьбу тюркского принца Хулюя о заёмных войсках, и союзный договор был скреплён.

Как только план осуществится, угроза на северных границах немедленно устранится. Я воспользовалась моментом, чтобы умолять Сяо Ци дать брату ещё немного времени.

В этом году сезон дождей на юге оказался особенно долгим, и я беспокоилась, что брат не успеет завершить работы вовремя. Однако Сяо Ци ни за что не соглашался уступить ни на йоту: военный приказ непреложен, как гора, и изменению не подлежит.

Полмесяца пролетели в мгновение ока, мы так и не дождались добрых вестей от брата — разрушение дамбы стало неизбежным. В последнем донесении, присланном Сун Хуайэнем из Чуяна, сообщалось, что он уже ввёл войска и готовится к разрушению дамбы. Но я не могла спокойно смотреть, как труд брата идёт прахом. Ему нужно было лишь время, пусть даже самую малость!

Полдня я спорила со Сяо Ци, но безрезультатно. У него своя непреклонность, у меня своя твёрдость, никто не желал уступать. Мы никогда ещё не ссорились так яростно. В конце концов он, раздражённо взмахнув рукавом, ушёл, отказавшись слушать мои мольбы. В изнеможении я сидела в покоях, наблюдая, как небо постепенно темнеет, по княжеским покоям зажигаются огни, дворцовые фонари колышутся на ветру, то разгораясь, то угасая… Я знала, что если не отдам приказ сегодня ночью, уже не будет возможности остановить.

И ради общественного блага, и ради личных чувств — жизни десятков тысяч простых людей и всё, на что отчаянно положил силы брат, — всё это жгло мне сердце, как раскалённое железо. Однако законы двора и опасность на передовой висели над моей шеей, словно невидимые лезвия.

Лишь в этот миг я наконец по-настоящему поняла слова тётушки: «Миссия мужчины — покорять и завоёвывать, миссия женщины — хранить и защищать». В моих руках теперь находилась не только безопасность брата, Цзы Даня и всего нашего рода, но и жизни десятков тысяч простого народа! Я лучше кого бы то ни было понимала последствия этого мучительного выбора, и шанс был лишь один. Даже если усилия окажутся тщетны, даже если это рискованно — я обязана попытаться!

Пламя свечи на столе колебалось. Наконец я, стиснув сердце, склонилась над столом и взяла кисть.

Заключение союза продвигается успешно, через несколько дней тюркские послы возвращаются ко двору, и наша стотысячная армия немедленно обойдет Западные земли, чтобы соединиться с князем Хулю и с тыла нанести внезапный удар по столице тюрков.

В зале Минхуань Сяо Ци устроил пир в честь возвращающихся тюркских послов.

Под мелодичную хускую музыку танцовщицы в ярких одеждах кружились, исполняя хуский танец, который восхитил всех присутствующих. С улыбкой я подняла бокал и слегка склонилась в знак приветствия к сидящим внизу послам. Тюркские послы уставились на меня, замерли на мгновение, затем, очнувшись, поспешно подняли свои бокалы. Сяо Ци и я обменялись улыбками, придворные в зале тоже подняли бокалы, и повсюду воцарились праздничные звуки музыки и песен. Внезапно я заметила, как один слуга в красных одеждах быстро подошел и что-то тихо доложил Сяо Ци. Тот, не меняясь в лице, кивнул, по-прежнему приказывая наполнять вином, и продолжал говорить и улыбаться, не проявляя ни малейших признаков беспокойства. Лишь я одна знала, что когда его что-то тревожило, уголки его губ непроизвольно сжимались, словно в едва заметной улыбке. Я опустила глаза, взяла бокал, и кончики пальцев слегка задрожали.

Когда музыка смолкла и пир закончился, возвращаясь из зала Минхуань во дворец, слуги с фонарями освещали путь впереди, и вереница красных шелковых дворцовых фонарей извивалась в темноте. На всем пути от дворца до резиденции Сяо Ци молчал, не сказав мне ни слова. В глубине души я уже догадывалась, что происходит, и хотя заранее готовилась к худшему, в решающий момент холодный пот все же проступил на спине, словно петля обвила горло, то сжимаясь, то ослабевая, заставляя сердце замирать в тревоге.

Когда карета достигла резиденции, я вышла из нее. Ночной ветер ранней весны все еще нес легкую прохладу, и под его дуновением опьянение сразу же вызвало легкое головокружение. Обычно Сяо Ци всегда сам подходил поддержать меня, но на этот раз он даже не оглянулся, решительно взмахнул рукавом и вошел внутрь. Я застыла на месте, от кончиков пальцев до самого сердца все похолодело. А Юэ поспешила поддержать меня и тихо сказала: «Ночью стало прохладно, госпожа, пойдемте быстрее внутрь».

Пройти через внутренний двор и остановиться у дверей спальни, за спиной — пустой, тихий двор, внутри — мерцающий свет лампы, но у меня не было смелости открыть дверь и войти... Я давно знала, что настанет этот момент, каким бы ни был результат, придется самой нести ответственность. Я закрыла глаза и безучастно сказала служанкам: «Вы все можете отойти».

Войдя во внутренние покои, я сразу увидела его, стоящего у окна со сложенными за спиной руками. Я молча остановилась, ладони покрылись холодным потом, сердце упало в пустоту.

«Уже есть результат?» — устало спросила я.

«Какого результата ты хочешь?» — его голос был спокоен, без эмоций.

Я закусила губу, выпрямила спину: «Помеха военному приказу — это преступление одной лишь Ван Сюань, другие здесь ни при чем. Каким бы ни был результат, я одна понесу ответственность».

Сяо Ци резко обернулся, его лицо пылало гневом: «Помеха военному приказу — это преступление, караемое ссылкой, как ты можешь одна нести ответственность?»

Я задохнулась, не успев ответить, как он внезапно поднял мне подбородок. В его глазах бушевал гнев: «Полагаясь на то, что я раз за разом тебе уступал и безмерно баловал, ты посмела так осмелиться и помешать моему военному приказу? До сих пор не раскаиваешься!»

В тот день я тайным письмом, до истечения срока разрушения дамбы, доставила в Чуян, вынудив Сун Хуайэня продлить срок еще на пять дней. Я знала, что стотысячный авангард уже углубился на юг, и с каждым днем задержки подкрепления их потери будут возрастать. Всего пять дней — это был мой предельный срок! Если бы из-за задержки разрушения дамбы и выступления войск канал все же не был построен, я бы не пожалела о своем решении. Вся вина — на мне одной, ни в коем случае нельзя вовлекать брата.

Судя по реакции Сяо Ци, раз он знает, что я помешала военному приказу, значит, брат в конце концов не преуспел. В сердце воцарился холод, тело постепенно цепенело, но наоборот, я успокоилась и, как обычно, прямо встретила его взгляд: «Раз я приняла решение, то не питала ни малейшей надежды на удачу... Будь то преступление или наказание, делай со мной, что хочешь».

«Ты!» — Сяо Ци в ярости, какое-то время гневно смотрел на меня, затем яростно взмахнул рукавом, повернулся и больше не смотрел в мою сторону.

Но у меня уже не было сил с ним спорить, в сердце лишь смутно мелькала мысль... что же теперь делать брату, великое дело регулирования рек потерпело неудачу в шаге от успеха, как он это вынесет! Только что отступившее опьянение под действием холодного пота вызвало невыносимую головную боль. Я поднесла руку ко лбу, повернулась и вышла из внутренних покоев, даже не зная, куда иду, просто хотела побыть одной, подумать.

Запястье сжалось. Меня резко рванули назад, я потеряла равновесие и упала в его объятия. В следующее мгновение я оторвалась от земли — он подхватил меня на руки и прямо направился к ложу.

В горьком разочаровании мне не хотелось ни спорить с ним, ни льнуть к нему. Я лишь отчаянно пыталась вырваться, толкая его, но так и не смогла освободиться.

— Ван Сюань! — вдруг грянул он мое имя, отчего я застыла в оцепенении. Он схватил мое запястье и крепко прижал его к ложу. В тот миг боль пронзила кости и жилы. Я вцепилась зубами в губу, чтобы не вскрикнуть от муки.

Он склонился ко мне и холодно взглянул сверху вниз:

— Тебе повезло. На этот раз твоя ставка сыграла.

Я не сразу смогла прийти в себя, лишь растерянно смотрела на него, не веря услышанному.

— У тебя есть гениальный брат и преданный шурин, которые отвели от тебя большую беду, — на строгом, безжалостном лице Сяо Ци наконец промелькнула тень радости. — Ван Су и Сун Хуайэнь с тремя тысячами воинов днем и ночью спешно возводили плотину. Спустя три дня после истечения срока на разрушение дамбы им удалось завершить отводной канал. В день открытия шлюзов русло реки раздвоилось, обогнув Чуян. Жители обоих берегов избежали катастрофы, а войска благополучно переправились через реку!

В одно мгновение горе и радость, взлеты и падения сменяли друг друга... Брат и вправду преуспел! За последние сто лет никто не мог осуществить метод отвода, а он справился!

Горло мое внезапно сжалось. Вся горечь и тревога обернулись ручьями слез. Я уже не думала о ссорах и наказаниях — мне лишь хотелось немедля побежать к брату и воочию увидеть возведенную им плотину.

— О чем еще плакать? Ты уже своего добилась! — наконец гнев в глазах Сяо Пи сменился досадой. Он тяжело вздохнул: — И как мне повстречалась такая женщина, как ты!

Пусть он ругается сколько угодно, а я лишь рыдала, давая волю слезам перед ним. Давно я уже не позволяла себе плакать так отчаянно... Слишком долго сдерживаемая горечь и обида в этот миг выплеснулись слезами радости.

Увидев, что я плачу все сильнее, он сперва опешил, а затем растерялся. Вытирая мне слезы, он с досадой и улыбкой произнес:

— Ладно, ладно, я больше ничего не скажу, хорошо?

Его озадаченный вид заставил меня сквозь слезы рассмеяться. Он вздохнул, серьезно посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула тень былого страха:

— А'У! Знаешь ли ты, что удача не будет сопутствовать тебе каждый раз! Если бы Су не преуспел, задержка военных действий привела бы к катастрофе. Какую бы страшную ответственность ты тогда понесла?

— Я знаю, — подняла я на него взгляд. — Но если бы плотину и вправду разрушили, я не могла бы просто стоять в стороне — ни ради долга, ни ради сердца. Даже если бы ответственность была велика, рискнуть стоило. Я также знаю, что в военные дела вмешиваться не должно, но этот случай... особенный.

— Все еще упрямишься! — в его глазах вновь вспыхнул гнев. Он пристально смотрел на меня, затем тяжело вздохнул: — Раз уж ты моя жена, мы должны делить и горе, и радость. Я никогда не скрывал от тебя даже военных дел. Но во всем должна быть мера. На этот раз ты поступила слишком опрометчиво, и особенно не должна была скрывать это от меня!

Я понимала, что неправа, и покорно опустила голову, потупив взгляд.

— Я слишком тебя балую! — он фыркнул, но в голосе уже не было гнева. — Ну что, теперь ты осознала свою ошибку?

Я слегка кивнула, но он не отступал, по-прежнему хмурясь и глядя на меня.

— Осознала, — тихо проговорила я, хотя в душе мне было неспокойно и досадно. Я сердито взглянула на него и вытерла остатки слез с ресниц.

Но тут он резко вдохнул, схватил мою руку, и лицо его вдруг переменилось. Лишь теперь я заметила, что в том месте, где он сжимал мое запястье, остался синеватый след.

«Как же так вышло...» — он бережно поднял мою запястье, лицо его было полно раскаяния, и от былой важности не осталось и следа.

Я закусила губу, прижалась к его груди, обиженно молча, в душе тихо вздохнув с облегчением.

Знала же, что он ничего не сможет со мной поделать!

Говорят, осень — пора тревог, но нынешняя весна оказалась неспокойной, полной бурь и потрясений.

К счастью, с юга наконец пришли радостные вести: дамба в Чуяне построена, вековые труды по обузданию вод увенчались успехом. Застрявшие в Юйлинцзи резервные войска благополучно переправились через реку, боевой дух, копившийся много дней, внезапно взметнулся. Сметая всё на пути, они переправились через реку, захватывали города и земли, и ничто не могло остановить их натиск. Менее чем за три дня они достигли стен Хуайнина, соединившись с авангардом Ху Гуанле. За одну ночь и двор, и народ воспрянули духом.

За заслуги в обуздании рек брата повысили в княжеском титуле, от областного князя до Цзянсяского князя.

Союз с тюркским принцем Хуйлюем был заключен, сто тысяч воинов отправились на западные рубежи. Однако при дворе оставалось немало упрямых старых сановников, увещевавших и возражавших, настойчиво требуя отозвать войска из западного похода. Особенно яростно возражал доктор светлой добродетели Шэнь Чжунъюнь, который прямо в тронном зале, один за другим, бился лбом об пол в смертельном увещевании, пока кровь не залила его лицо. После этого он объявил голодовку у себя дома, сопротивляясь до смерти. В гневе Сяо Ци заключил под стражу более ста семидесяти членов его рода Шэнь, постановив, что если он умрет от голода, весь его род последует за ним. Когда этот указ был обнародован, придворные, потрясенные решительными действиями Сяо Ци, больше не осмеливались опрометчиво критиковать.

Шэнь Чжунъюнь был известным ученым своего поколения, долгое время служил при дворе, постепенно становясь всё более умудренным и мирским; в свое время он также искал покровительства у моего отца. Я знала его с детства, но никогда не думала, что в нем окажется такая сила духа. Говорят, что знатные роды приходят в упадок, а ученые мужи теряют стойкость, однако перед лицом вторжения чужеземцев, костяк учености все же проявляется.

Шэнь Чжунъюнь заставил меня посмотреть на него другими глазами и вызвал тайное восхищение у Сяо Ци. Хотя тот и злился на его косность, он на самом деле не собирался убивать его род. Сяо Ци использовал это как приманку, вынудив старомодного старика Шэня заключить с ним пари и временно отложить смерть, дождавшись исхода этой войны: если действительно потерпят поражение, тогда и умирать не поздно. Сяо Ци обещал, что тогда не тронет его род, и старик неохотно сдался, после чего действительно заперся дома в ожидании смерти.

Смешно сказать, но только Сяо Ци мог придумать такой способ справиться с почтенным придворным ученым — видно, что с упрямыми людьми самый простой и наглый метод оказывается наиболее эффективным.

Казалось, даже небеса отозвались на людские чаяния, наконец прекратив затянувшиеся на месяц с лишним дожди. Мрачные тучи на небе рассеялись, во дворе впервые распустились абрикосовые цветы — весна вернулась в мир, настал благоухающий апрель.

Брат покинул столицу уже год, и как только он постепенно завершит все хлопоты по обузданию рек, скоро должен вернуться.

Согласно дворцовому уставу, настало время сменить цвет одежд и перейти на весенние наряды. Ныне, когда в шести дворцах не было хозяйки, утверждение фасонов одеяний, что должно было делаться императрицей или вдовствующей императрицей, пришлось организовывать мне вместе с управлением Шаофу.

Перед дворцом Фэнчи А Юэ с несколькими служанками поднесли на обозрение новую парчу, газ и шелк, поступившие в качестве дани в этом году. После того как я выберу фасоны и цвета, будут сшиты новые одежды согласно рангам и последовательно пожалованы внутренним и внешним женам сановников.

Один за другим роскошные, ослепительные ткани расстилались перед павильоном, окрашивая изначально изящный и скромный дворец Фэнчи в яркие переливающиеся цвета. Дворец Фэнчи изначально был спальными покоями матери до замужества, потом долгое время пустовал, а с моего детства, когда я часто оставалась во дворце, он стал местом, предназначенным специально для моего пребывания и отдыха.

Смотрю на стройных служанок, прогуливающихся среди облачной парчи и газовых шелков, их рукава развеваются, словно феи среди облаков. Несколько оживленных юных служанок резвятся среди них, одна напевает «Песни полуночи» на мягком наречии, другая приплясывает под песню, и обычно безмолвный дворец Фэнчи мгновенно наполнился весенним настроением. Видя, что я с улыбкой спокойно наблюдаю, они становились ещё оживленнее, и ещё несколько смело присоединились... Во дворце уже давно не видели такой радостной картины.

Не устояв перед уговорами А Юэ и других, я, поддавшись игривому настроению, тоже вошла в их круг.

Под мелодичное пение служанок я вспомнила позабытые за много лет танцевальные па, словно вернувшись в девичьи годы: кончики пальцев касаются земли, рукава взметаются в стремительном вращении... Перед глазами мелькает пестрота, превращаясь в поток света и красок, смутно, как сон о юные годы.

Не знаю, когда прекратилось пение, но, оглядевшись, я увидела, что все кругом склонились в молчаливом поклоне.

Сяо Ци стоял у дверей зала, заворожённо глядя на меня, словно его дух и сердце были полностью пленены.

Апрельский лёгкий ветерок, дурманящий и нежный, коснулся лица, заставляя развеваться лёгкие шелка вокруг.

Он медленно прошёл сквозь красочную узорчатую пару и остановился передо мной.

После быстрого вращения у меня слегка закружилась голова, и он крепко поддержал меня.

Придворные по обе стороны безмолвно удалились, скрывшись за пределами зала.

Его пленяющий, смутный взгляд внезапно отозвался в моём сердце. Я подняла голову и, улыбаясь, посмотрела на него, легонько проведя кончиками пальцев по его груди, шее, подбородку... Он прикрыл глаза, позволяя моим пальцам скользить всё дальше, но его дыхание постепенно становилось всё более учащённым.

«Не балуйся, у меня ещё есть дела», — он попытался принять серьёзный вид, схватил мою руку, не позволяя больше дразнить его. Эта деловая манера лишь разожгла моё желание покорить его. Я скользнула в его объятия, обвила шею, прищурив глаза: «Что может быть важнее меня?»

Его взгляд помутился, и он внезапно наклонился, чтобы поцеловать... После долгого переплетения, когда мы уже не могли сдерживать чувства, я, задыхаясь, отстранилась и, с насмешливой улыбкой, посмотрела на него: «Разве у князя нет важных дел?»

Он приподнял густые брови, глаза пылали огнём. Я с улыбкой повернулась, чтобы убежать, но запуталась в разбросанных на полу шёлковых тканях, потеряла равновесие, и он, не слушая возражений, повалил меня в груду парчи... В этом переплетении мы оба были охвачены страстью, длиннные сверкающие ткани обвивали нас слоями, все оковы были отброшены, мы лишь хотели утонуть в глазах друг друга, погрузиться в вечность.

После страстных объятий Сяо Ци лениво лежал на парчовом ложе, ворот одежды слегка расстёгнут, с улыбкой наблюдая, как я причёсываюсь и поправляю макияж.

Разбросанные перед залом парчовые и шёлковые ткани ещё хранили следы недавней неги и весенней страсти.

Уложив волосы, я босая подошла к передней части зала и стала перебирать разбросанные на полу шёлковые материи.

«Что ты ищешь?» — удивился Сяо Ци.

Я опустила голову, продолжая перебирать: «Пропал кусок ткани».

Он рассмеялся: «Что это за редкая ткань, что ты так о ней беспокоишься?»

Наконец я нашла тот кусок светло-коричневой материи, набросила его на плечи и, повернувшись, улыбнулась ему: «Нашла. Смотри, красиво?»

Сяо Ци улыбнулся: «С твоей небесной красотой, даже в грубой одежде ты будешь прекрасна».

«Я не прошу смотреть на меня, а на ткань!» — с притворной сердитостью рассмеялась я, подняв кусок материи, напоминающей лён, но не совсем лён, наполовину шёлковый, наполовину из травы, чтобы он рассмотрел. Сяо Ци неохотно бросил взгляд и небрежно ответил: «Нормально».

Я, склонив голову набок, с улыбкой посмотрела на него: «Это новая дань Управления ткачества в этом году, для пошива одежды придворным девушкам. Раньше такого не было. В шёлковую нить добавлена высококачественная тонкая пенька, полученная ткань такая же мягкая и тонкая, но стоит больше чем вдвое дешевле обычного шёлка». Он кивнул, с интересом глядя на меня: «Может и сэкономить немного средств. Редко когда княгиня проявляет бережливость в управлении домом».

Игнорируя его насмешку, я приподняла брови: «А что, если всем женщинам при дворе, и внутри, и вне его, предписать использовать эту ткань для одежды?»

Он опешил, затем блеснул глазами, словно что-то понял.

«Князь может попробовать угадать, сколько средств сможет сэкономить двор таким образом?» — с лёгкой улыбкой, искоса взглянув на него, я умолкла.

Сяо Ци нахмурился, совершенно не понимая, о чём речь.

«Целых триста тысяч лянов серебра», — улыбнулась я.

«Триста тысяч!» — Сяо Ци изумился. «Расходы настолько велики?»

Я серьёзно ответила: «Именно так. Во дворце издавна царит роскошь, женщины при дворе и вне его все подражают, ежегодно лишь на косметику и наряды тратится столько, сколько хватило бы на пропитание целой области».

Выражение лица Сяо Ци постепенно стало серьёзным. Подумав, он сказал: «Так вот в чём дело... Сейчас на севере и юге идёт война, хотя казна полна и пока нет проблем с провиантом и жалованьем, но готовиться к худшему, максимально сокращать расходы — это как нельзя лучше».

Он глубоко взглянул на меня, полный одобрения и утешения: «Редко когда ты думаешь так всесторонне».

Я с улыбкой отвела взгляд: «Но сейчас политическая обстановка нестабильна, редко наступает весеннее спокойствие, люди лишь немного успокоились. Столичная знать привыкла к роскоши, если насильно урезать расходы на одежду, это, возможно, пойдёт против их воли. Нужно придумать подходящий способ, чтобы они добровольно согласились это выполнить».

Глава 37. Первая прохлада

Вскоре настало время ежегодного Церемониала Почитания Тутового Шелкопряда. Каждую вторую весну императрица, как главная жрица, во главе наложниц и жен сановников совершала подношения богине шелководства Лэйцзу, моля о богатом урожае шелковичных червей и процветании ткацкого ремесла во всей Поднебесной.

Земледелие и ткачество — основа народного благосостояния, поэтому два главных ежегодных ритуала — Почитание Шелкопряда и Жертвоприношение Зерну — всегда были в особом почете у императорского дома. Согласно установлениям предков, когда императрица совершала жертвоприношение, она обязательно должна была облачаться в церемониальное платье-цзюйи из желтого шелка, с нефритовыми подвесками, наколенниками и роскошным поясом того же цвета — все детали одеяния строго регламентировались. Парадные одежды для участия в церемонии для наложниц и жен сановников также шились из узорчатого шелка, причем узоры и украшения различались в соответствии с рангом. Все прошлые весны я облачалась в голубое шелковое платье с вышитыми сказочными птицами луань и в сопровождении матери участвовала в церемонии. Однако в этом году мне предстояло взойти вместо тетушки на жертвенную платформу во дворце Яньфудянь и лично возглавить великий ритуал Почитания Шелкопряда.

Начальник Управления императорских церемоний Тайчансы с невероятной обстоятельностью зачитывал список необходимых для ритуала предметов и регалий. Я слушала и одновременно внимательно вглядывалась в поданный им доклад. Когда очередь дошла до главного жертвенного облачения, лицо начальника омрачилось, и он осторожно осведомился: «Не известно, следует ли подготавливать главное жертвенное облачение согласно обычному установлению?» Согласно обычному установлению, это полагалось платье исключительно императрицы. Ныне же во всем дворе первым почитался Регент, тот, кто «под Небом один, над всеми другими — десять тысяч», не хватало лишь пустого титула. Многие императрицы нашей династии происходили из рода Ван, и со временем за Ван закрепилось прозвище «Род Императриц». Придворные чиновники по ритуалам всегда были мастерами угождать воле вышестоящих, и на сей раз, несомненно, полагали, что я облачусь в платье императрицы.

Я спокойно подняла взгляд. «В этом году сложилась особая ситуация: Великая Вдовствующая Императрица из-за недуга не может возглавить церемонию, и нам поневоле пришлось заменить ее. Цвет одеяния — дело, казалось бы, малое, но оно касается великого — установлений ритуала, и переступать их нельзя».

«Смилуйтесь, ваша покорная слуга провинилась!» — начальник принялся кланяться, но затем вновь замешкался. «Однако… если госпожа княгиня, как главная жрица, наденет лишь облачение для участия в церемонии, это также, боюсь, не будет соответствовать ритуалу».

«Раз оба варианта с цветом платья неуместны, сошьем новое», — без тени волнения в голосе сказала я, отложив доклад в сторону.

На следующий день я велела Аюэ передать в Управление императорских ремесел Шаофусы эскиз нового церемониального платья вместе с указанной тканью и приказала изготовить его за три дня.

Вторая весна правления под девизом «Сюаньхэ». Астрономы избрали день, и на платформе были принесены жертвы праматери шелкопряда. Княгиня Юйчжан вместо императрицы совершила ритуал Почитания Тутового Шелкопряда.

Служанки поднесли новое жертвенное платье для церемонии: нижняя рубаха из простого шелка, поверх — длинное платье из облачно-голубого шелкового газа, подол цвета дымчатых плывущих облаков, широкие рукава, стянутая талия, все многочисленные подвески, шелковые пояса и шарфы были отменены, лишь вокруг подола ниспадали длинные тонкие ленты, подобные хвосту феникса. Никакой вышивки или узоров, лишь на подоле слабый, едва различимый рисунок луань и фениксов, оттененный нефритовыми подвесками и ожерельем.

Аюэ убрала мои длинные волосы, уложив их в высокую прическу с ниспадающими прядями, и украсила ее ужасающими шпильками буяо.

Я внимательно разглядывала в зеркале свое лицо, взяла кисть, обмакнула ее в золотую фольгу и киноварь и нанесла легкий мазок меж бровей.

Завершив убор, я вышла из дворца Фэнчи. Паланкин был окружен со всех сторон шелковыми занавесями. Впереди шла стража и евнухи. Так мы достигли восточных ворот дворца Яньхэ.

Жены сановников уже ожидали у ворот, все в роскошных церемониальных одеяниях, с высокими прическами, золотыми украшениями, в парче и вышивках необычайной красоты. Они приблизились, совершили положенные поклоны, произнесли благопожелания. Евнухи подняли жемчужные занавеси паланкина. Я оперлась на руку придворной дамы, направляющей церемонию, и медленно сошла на землю. В этот миг показались первые лучи зари, залившие все сиянием, и величественная жертвенная платформа словно купалась в призрачном золотом свете.

Я взошла по нефритовым ступеням и замерла в утреннем сиянии. Полы платья колыхались от ветра. Торжественно воскурив благовония, я вознесла молитву.

Затем придворные дамы повели всех в рощу шелковиц. Евнухи поднесли серебряные крючья. Я первая приняла крюк и стала срывать листья, за мной последовали прочие знатные женщины, каждая собирала листья в свои нефритовые шкатулки. На этом церемония завершилась, и все сошли с платформы. Наконец, евнухи проводили нас в помещение для шелковичных червей, где мы мельком осмотрели новых червей этого года, а затем удалились в задние покои для чаепития и беседы.

Родственницы князей, сидевшие рядом со мной, были мне давно знакомы, и теперь мы не стеснялись церемоний.

Все вокруг принялись наперебой восхищаться моим нарядом и убранством. Я лишь улыбалась в ответ, но о смене покроя одежды не обмолвилась ни словом.

В конце концов одна из дам не выдержала и полюбопытствовала:

— Платье вашего высочества в этом году отличается от прежних фасонов. Ткань — не то шелк, не то полотно, но я никогда не видела ничего подобного. Неужто это драгоценная материя, подаренная из дальних краев?

Я мягко ответила:

— Нет, это не заморская диковинка. Просто Управление ткачества в этом году преподнесло такую новинку, которой раньше не было. Мне она приглянулась, вот я и сшила из нее парадное платье.

Дамы просияли, не скрывая зависти. Особенно восторгалась супруга хоу Инана, сидевшая слева. Я повернулась к ней и с улыбкой сказала:

— Если вам нравится, я велю доставить вам немного в усадьбу.

Госпожа хоу Инана обрадовалась и принялась благодарить.

Зависть прочих дам лишь усилилась, отчего госпожа хоу Инана весьма возгордилась.

Не прошло и трех дней, как из Управления ткачества донесли, что знатные дамы из разных семейств одна за другой стали требовать новую парчу.

Я заранее распорядилась, чтобы никому не отдавали новую материю, кто бы ни просил. Дамы лишь распалили свой аппетит, но наедине ничего выведать не могли, и любопытство раздирало их еще сильнее. Через десять дней во дворец поступил указ о смене покроя одежды, повелевавший всем замужним аристократкам отныне отказаться от узорчатого шелка в придворных одеяниях и использовать только новую парчу.

В одночасье от дворца до всей столицы все считали честью носить новую материю, а узорчатые шелка и вышивки, напротив, стали восприниматься как низкосортные.

И я не ожидала, что не только новая парча завоюет популярность в столице, но и узор, который я однажды нарисовала у себя на лбу от нечего делать, быстро распространится среди горожан, и все женщины, от знатных дам до простолюдинок, станут считать его украшением.

Выдался редкий погожий весенний день. Я сидела на веранде и беспечно перебирала струны цитры «Цинлай», а мысли мои вновь обратились к старшему брату.

Аюэ бесшумно подошла и тихо сказала:

— Я уже доставила подаренные вашим высочеством одежды и украшения в дворец Цзиньлинь. Госпожа Су приняла их с великой благодарностью и велела передать, что хочет лично поблагодарить вас.

Я равнодушно отозвалась:

— Не нужно. Ты навещай ее почаще и помогай, если понадобится.

— Слушаюсь, я поняла, — Аюэ на мгновение замялась, словно хотела что-то сказать, но не решалась. Я не подавала виду, опустив голову и проводя пальцами по струнам, но тут Аюэ понизила голос: — Мне показалось, с юной госпожой что-то не так.

— Что случилось с девочкой? — Я вздрогнула, думая, что у Жуань есть какие-то жалобы, но оказалось, дело в ребенке.

Аюэ нахмурилась:

— Госпожа Су сказала, что юная госпожа простудилась, и никого к ней не пускала. Я боялась, что ваше высочество будете беспокоиться, поэтому настояла, чтобы мне позволили взглянуть на нее...

— И как же? — нахмурилась я.

Она помедлила и с растерянным видом сказала:

— Мне показалось... будто она никого не видит.

Я была потрясена, тут же поднялась, велела позвать придворного лекаря, а сама приказала заложить карету и отправилась в дворец Цзиньлинь.

С тех пор как Жуань была помещена под домашний арест, я больше не ступала в дворец Цзиньлинь и не навещала ни ее, ни ребенка. Всякий раз, вспоминая ее слова и поступки в тот день, я чувствовала леденящий душу беспорядок в мыслях и больше не могла видеть в ней прежнюю Жуань. Теперь она была лишь чужой мне госпожой Су. Что касается ее связи с Цзыданем, я до сих пор не знала подробностей и не желала знать о них никогда.

Вступив во дворец Цзиньлинь, я увидела, что Жуань уже вышла встретить меня, услышав весть. Казалось, она не ожидала моего внезапного визита — ее лицо было холодным и растерянным. Мне не хотелось обмениваться с ней любезностями, и я прямо заявила, что пришла проведать юную госпожу, и приказала няне немедленно принести девочку. Лицо Жуань сразу изменилось, и она торопливо сказала:

— Ребенок только что заснул, не нужно ее будить!

Я нахмурилась:

— Я слышала, что юная госпожа простужена, и специально позвала придворного лекаря. Неужели все эти дни, пока ребенок болел, вы так и не вызвали лекаря?

Жуань побледнела, опустила голову и замолчала, лишь яростно теребя пальцы. Ее вид вызвал у меня еще большие подозрения. Я уже собиралась заговорить, как увидела, что няня выносит ребенка из внутренних покоев.

Жуань бросилась вперед, чтобы выхватить девочку, но Аюэ преградила ей путь. Няня прямо поднесла ребенка ко мне. Я на мгновение заколебалась, затем взяла на руки все еще крепко спящее дитя, и в сердце тут же поднялась буря противоречивых чувств.

Я впервые держала на руках ребенка Цзыданя. При мысли о том, что в этом ребенке течет та же кровь, что и в Цзыдане, я не знала, радоваться или печалиться... Цзыдань — он все еще оставался нетронутой трещиной в глубине моего сердца.

На руках у меня лежала девочка-младенец с милым, нежным личиком. Во сне она напоминала нераспустившийся бутон лотоса. Я молча смотрела на нее, сердце постепенно смягчалось, и я невольно протянула палец, чтобы погладить ее нежные розовые щечки. Ее маленький ротик приоткрылся, она тихо кряхтела, затем медленно открыла глаза. Под длинными ресницами ее большие круглые глаза безжизненно смотрели на меня, зрачки неподвижны, а в глубине, где должны были быть черные зрачки, лежал пугающий слой серого.

Она, кажется, поняла, что находится в незнакомых объятиях, и тут же разразилась громким плачем, поворачивая голову в поисках матери. Но ее глаза оставались неподвижными, не вращаясь ни на йоту.

Я подняла взгляд на Цзиньэр, руки и ноги похолодели, но не могла вымолвить ни слова — эта девочка явно ослепла, а ее мать ни словом не обмолвилась об этом и даже не позволила придворным лекарям осмотреть ее!

— Господин Сунь, вы действительно внимательно осмотрели? — Я уставилась на припавшего к земле придворного лекаря и холодно спросила.

В покоях, тихих как смерть, все посторонние уже удалились, нянька унесла плачущую принцессу, остались только лекарь и моя служанка. Сунь Тайи был старым слугой дворца, опытным и видевшим всякие перемены, но сейчас он лежал ниц, лицо его было землистым, он застыл на долгое время, прежде чем ответить: — Госпожа, прошу вашего рассмотрения, хоть я и невежда, но столь явные симптомы не смог бы упустить! Глаза маленькой принцессы действительно были обожжены подсыпанным лекарством, что привело к слепоте! — Голос старого лекаря также дрожал от возмущения — обжечь лекарством, такой жестокий метод просто ужасает, кто мог так поступить с не достигшей и года девочкой?

— Какое это лекарство, можно ли еще спасти? — Я стиснула зубы, неудержимый гнев в сердце вспыхнул как пламя.

Усы и волосы Сунь Тайи слегка дрожали: — Это лекарство — всего лишь обычный миншисань, но способ отравления очень жестокий. Судя по травме, вероятно, порошок растворяли в воде и ежедневно капали, постепенно вызывая ожоги, а не внезапную слепоту. К счастью, сейчас обнаружено рано, у маленькой принцессы еще осталось слабое восприятие, своевременное лечение, возможно, позволит сохранить немного зрения.

Даже после лечения такая травма оставит ее полузрячей, глаза этой девочки фактически испорчены! Я молча повернулась и резким движением смахнула чайную чашку со стола.

Миншисань — самое обычное лекарство во дворце, его добавляют в благовония в каждой комнате, чтобы отпугивать насекомых. Это лекарство ароматно и нетоксично, хоть и отпугивает насекомых, для людей безвредно. Однако кто бы мог подумать, что растворяя порошок в воде и закапывая в глаза, можно медленно обжигать их, разрушая глазные яблоки и приводя к пожизненной слепоте! Даже на поле боя, перед лицом кровавых перемен и ужасающих сцен с мертвыми телами, я не испытывала такого ужаса и гнева.

Что за человек мог испытывать такую глубокую ненависть к маленькому младенцу, что смог совершить такое в строго охраняемом дворце Цзиньлинь, и еще на моих глазах открыто навредить дочери Цзыданя!

— Люди! — Я холодно обернулась и четко произнесла слово за словом: — Немедленно закройте дворец Цзиньлинь, всех слуг, приближавшихся к маленькой принцессе, подвергнуть допросам под пытками!

Стража, слуги и работники дворца Цзиньлинь были заключены в Управление по наставлению, служанки и няньки, близко ухаживавшие за маленькой принцессой, все стояли на коленях перед залом, и тетушки из Управления по наставлению допрашивали каждую по отдельности. Звуки горьких рыданий и душераздирающих криков проникали сквозь ширму, отчетливо доносясь до ушей, подобно острым иглам, пронзающим сердце. Все во дворце хорошо знали методы Управления по наставлению, попасть в руки этих тетушек было страшнее смерти.

Я сидела прямо на стуле, не говоря ни слова, не двигаясь, холодно глядя на бледную женщину, стоявшую на коленях передо мной. Эта женщина с растрепанными волосами и потерянным выражением лица — была ли это Цзиньэр, с которой мы выросли вместе и были близки как сестры?

Она стояла на коленях передо мной уже какое-то время, необходимое для сгорания палочки благовоний, словно онемев, ни за что не желая открыть рот.

Что же произошло после нашей разлуки в Хуэйчжоу, что превратило когда-то улыбчивую и прекрасную Цзиньэр в сегодняшнее состояние?

Я лишь молча смотрел на нее, не задавая вопросов вслух, предпочитая, чтобы слуги за дверью выдали еще более ужасного заговорщика, лишь бы не подтверждать мои подозрения. Снаружи стоны постепенно стихали, лицо Цзиньэр становилось все бледнее, ее тело шаталось, будто готовое рухнуть, но она из последних сил держалась. Спустя мгновение в комнату за ширму вошла матушка Сюй из Управления наказаний, склонилась и доложила: «Ваше высочество, кормилица Юань, служанки Цайхуань и Юньчжу уже дали признательные показания. Их записи здесь, прошу вас взглянуть».

Цзиньэр вздрогнула, резко подняла голову, встретилась со мной взглядом, и все ее тело словно лишилось костей. Аюэ приняла лист с показаниями, опустила голову, передала мне и тихо отошла в сторону. В комнате витал легкий аромат хэнчжи, холодный и проникающий в душу. Этот тонкий лист бумаги заставил меня похолодеть всем телом, руки задрожали.

Кормилица рассказала, что маленькая госпожа каждую ночь спала с госпожой Су, никогда не ночевала с кем-либо еще, и каждую ночь в покоях госпожи Су громко плакала, утихая лишь под утро.

Цайхуань призналась, что больше месяца назад госпожа Су, пожаловавшись, что в опочивальне старая обстановка и много комаров, приказала ей запросить у Внутренней службы порошок минши.

Юньчжу рассказала, что однажды случайно заметила неладное с глазами маленькой госпожи, но госпожа Су сказала, что все в порядке, и запретила ей разглашать.

Я снова и снова перечитывала эти несколько строк показаний, наконец швырнула этот тонкий лист бумаги в лицо Су Цзиньэр, в горле застрял ком, и я не могла вымолвить ни слова. Цзиньэр дрожа подняла лист с показаниями, взглянула на него, ее плечи и спина судорожно подергивались, вся она словно мгновенно иссохла.

Я ледяным голосом спросила: «Это действительно ты?»

Цзиньэр безжизненно кивнула.

Я схватила чашку с чаем со стола и изо всех сил швырнула в нее: «Негодяйка!»

Фарфоровая чашка угодила ей прямо в плечо, облив половину одежды, осколки рассекли кожу на виске, и струйка крови потекла по ее бледной щеке, устрашающе яркая. Аюэ поспешно опустилась на колени, умоляя меня успокоиться.

«Ты ей вообще мать или нет? Ты еще человек?» — мой голос охрип, я была вне себя от ярости.

Цзиньэр медленно подняла голову, ее глаза были кроваво-красными, отражая кровавую полосу на щеке, что выглядело особенно ужасно.

«Я ей мать?» — хрипло повторила она мои слова, затем внезапно разразилась резким смехом. «Лучше бы я ею не была! Думаешь, я хотела ее родить, родить этот выродка, чтобы она, как и я, страдала без конца?»

Слово «выродок» обожгло меня, как языки пламени. Я резко встала, все тело одеревенело, словно погружаясь в ледяной погреб. «Что ты сказала?»

Цзиньэр горько усмехнулась: «Я сказала — выродок, такой же выродок, как я!»

Я судорожно вдохнула, ноги подкосились, и я рухнула обратно в кресло.

Цзиньэр родилась в школе музыки и танцев, была внебрачной дочерью танцовщицы. Даже когда ее мать умерла от болезни, та не сказала ей, кто ее отец. В музыкальных кварталах такие дети не редкость: мальчиков обычно отдают, девочек оставляют, и, вырастая, они либо становятся музыкантшами, либо попадают в служанки или наложницы к знатным вельможам. Но Цзиньэр очень повезло: когда ей было семь лет, тетушка Сюй случайно увидела ее, пожалела сироту и взяла в дом служанкой.

А сейчас она четко и ясно, слово за словом, произнесла, что эта девочка — выродок, такой же выродок, как она. Я смотрела на нее, все тело похолодело, и вопрос, кружившийся в голове бесчисленное количество раз, наконец с трудом сорвался с губ: «Цзиньэр, скажи мне, что же на самом деле произошло после нашей разлуки в Хуэйчжоу?» Ее губы судорожно дрогнули, зрачки медленно сузились, и она горько усмехнулась: «Госпожа, вы правда хотите знать?»

Я поднялась, подошла к ней, вынула шелковый платок и вытерла кровь с ее виска, сердце на миг смягчилось. «Встань и говори».

Она словно не слышала, по-прежнему стоя на коленях, полуприподняв голову и ухватившись за мой рукав. «Его высочество приказал мне навсегда забыть об этом, никому больше не говорить... Но раз госпожа хочет знать, как Цзинь может скрывать!»

Ее улыбка леденила мое сердце. Непроизвольно я отступила на шаг, выдернув рукав. «Цзинь, сначала встань».

«Вы помните, что в мой пятнадцатый день рождения спросили о моем заветном желании?» — ее взгляд пристально впился в меня. Я вспомнила: тогда мы уже были в Хуэйчжоу, и в день ее пятнадцатилетия я пообещала исполнить любое ее желание. Но она все не хотела говорить, утверждая, что все ее желания уже сбылись. В тот момент я подумала, что у нее детский характер и она просто ничего не понимает.

Цзинь горько улыбнулась. «Тогда моим желанием было следовать за его высочеством, служить ему всю жизнь».

Я какое-то время молча смотрела на нее, затем закрыла глаза и беззвучно вздохнула. В те сладостные годы она тихо следовала за мной, никто не замечал ее присутствия, в мире, где существовали лишь я и ЦзыДань, она была как безмолвная деталь обстановки. Но мы забыли, что она тоже была в расцвете юности, что и в ее сердце тоже пробуждались девичьи грезы.

Когда в Хуэйчжоу со мной случилось несчастье, и несколько дней моя участь была неизвестна, она, охваченная страхом, думала лишь о том, чтобы как можно скорее сообщить об этом ЦзыДаню, но боялась, что, получив известие о моей гибели, он не вынесет горя. Она чувствовала, что в этот момент кто-то должен быть рядом с ним, и, не раздумывая, отправилась к нему. Одна слабая девушка, преодолевшая тысячу ли от Хуэйчжоу до императорских гробниц... Вспоминая ту робкую и пугливую Цзинь, я не знала, откуда в ней взялось столько смелости.

В то время ЦзыДань еще не был под домашним арестом, хоть и находился далеко в гробницах, он был свободен. Говоря об этом, выражение лица Цзинь стало печальным и бесконечно нежным. «Преодолев невероятные трудности, я добралась до гробниц и действительно увидела его. Не думала, что он будет так рад, увидев меня, он даже заплакал от счастья!» Ее глаза засияли, словно она вновь переживала тот миг встречи с ЦзыДанем. «Увидев его таким счастливым, я не смогла сказать ему печальную весть. Не знаю, как бес попутал, но я обманула его, лишь бы временно скрыть правду, чтобы он не горевал... Я сказала, что госпожа приказала мне приехать служить его высочеству, остаться с ним навсегда, и он без тени сомнения поверил».

«Гробницы были далеко, в глуши, и лишь три месяца спустя мы окольными путями узнали, что госпожа в безопасности. Его высочество узнал о моей лжи, но ничего не сказал, не упрекнул меня. Тогда я решила, что отныне и навеки буду следовать за его высочеством. Позже, когда его поместили под домашний арест, заключили под стражу, я не отходила от него ни на шаг, была только я, больше никого...» Голос Цзинь был спокоен, в уголках губ играла сладкая улыбка, она все еще была погружена в воспоминания, принадлежавшие только ей и ЦзыДаню.

«Я думала, что так и пройдет вся жизнь: я с ним, он со мной, даже если состаримся в одиночестве в гробницах...» Вдруг голос Цзинь стал резким и сдавленным, словно ей перехватили горло. «Позже его поместили в одиночную камеру, женщинам не разрешалось с ним находиться, я жила в отдельной комнате и могла навещать его лишь раз в день. Однажды ночью пьяный солдат ворвался в мою комнату...» Цзинь замолчала, сорвавшимся голосом. Я больше не могла слушать, в ушах стоял звон, сердце сжималось от невыносимой боли. Цзы Дань... Его годы под домашним арестом были настолько ужасны, что он подвергся таким унижениям, даже его наложницу изнасиловал пьяный солдат!

«А что было потом?» — я на мгновение закрыла глаза, сдерживая боль в сердце, и спросила Цзинь. «Где сейчас тот солдат?»

Выражение лица Цзинь стало безразличным. «Мертв. Этого варвара казнил генерал Сун».

«Варвара? Сун Хуайэнь тоже знал об этом?» — удивилась я.

«Зна́л», — горько улыбнулась Цзинь. «Генерал Сун был хорошим человеком, много заботился о его высочестве. Ненавистны были лишь те императорские гвардейцы... После этого случая генерал Сун наконец забрал тех гвардейцев, заменив всех вокруг его высочества своими солдатами. Только тогда я перестала бояться». Я поняла: она говорила о дворцовой страже, которую изначально отправила тетушка, — все они были столичными солдатами-дармоедами, среди которых были и варвары с кровью ху. В свое время император Чжэ-цзун включил выдающихся воинов разных народов в императорскую гвардию, создав странную стражу, которая передавалась из поколения в поколение. С тех пор в императорской гвардии появились солдаты-варвары с кровью ху, но эти ху много лет жили в столице, вступали в браки с ханьцами, их речь и быт ничем не отличались от ханьских. Что рядом с ЦзыДанем произошло такое... Как мог Хуайэнь не сказать мне об этом!

Жуань задрожала и проговорила:

— Изначально я ни за что не хотела, чтобы вы, ваше высочество, узнали об этом, но... но... я вдруг...

Я уже догадалась о худшем и не могла слышать, как она сама это произносит:

— И тогда ЦзыДань дал тебе статус, позволил родить ребенка?

Жуань закрыла лицо руками, всхлипывая:

— Его высочество сказал, что в конце концов это невинная жизнь...

Она внезапно подняла на меня взгляд и уставилась прямо:

— Такой добрый человек... как вы могли так с ним поступить? Другие оскорбляют и унижают его, а ты его предала! Связалась с могущественным ваном Юйчжан и забыла о третьем принце, который всегда был к тебе искренен! Ты знаешь, что он в императорской усыпальнице думал о тебе день и ночь, постоянно вспоминал, точно так же, как я постоянно думаю о нем! Но он лишь считал меня твоей служанкой, никогда не видел меня своей женщиной... Даже этот пустой статус мне ничего не дает, я для него ничто!

Ее взгляд был подобен ножу, каждое слово вонзалось в мое сердце.

— Моя дочь... он называет ее Абао, даже моя дочь не может избавиться от твоей тени... Супруга вана Юйчжана, по какому праву он тебя не забывает? Жестокая женщина, которая сама отправила его на смерть, разве она достойна, чтобы он ее помнил?

Она говорила все более возбужденно, ее лицо постепенно исказилось, словно она обезумела. Служанки по бокам попытались удержать ее, но она все еще рвалась приблизиться ко мне.

Я молча слушала ее проклятия, чувствуя лишь глубокую печаль, и долго не могла вымолвить ни слова.

— Твоя дочь родилась с глазами, похожими на глаза ху, и с возрастом это становилось все заметнее. Поэтому ты жестоко выжгла ей глазные яблоки? — Я поднялась и в последний раз холодно спросила ее.

Она словно получила внезапный удар кнутом, задрожала и не смогла выговорить ни слова, с горьким стоном мягко лишилась чувств.

Если этот императорский скандал распространится, репутация Цзыданя будет полностью разрушена, а императорская семья потеряет лицо. Будь на моем месте тетушка, она, несомненно, без колебаний казнила бы Жуань и ребенка, казнила бы всех дворцовых слуг, навсегда похоронив эту тайну под землей. Но перед лицом Жуань и несчастного ребенка я в конце концов не смогла проявить такую жестокость.

На следующий день пять дворцовых слуг из дворца Цзиньлинь, знавших правду, были казнены. Маленькую госпожу отправили в дворец Юнъань и поручили заботам тщательно отобранных и надежных служанок.

Госпожу Су, сославшись на нарушение дворцовых правил, изгнали из дворца и отправили в монастырь Цыань для покаяния и размышлений, запретив навсегда покидать его ворота.

Глава 38. Скорбная разлука

С момента переправы через реку южная экспедиционная армия неуклонно продвигалась вперед, сжимая кольцо с суши и воды, постепенно окружая и уничтожая силы южного императорского дома. Основные войска мятежников были оттеснены к северу от Ичжоу, где попали в окружение с фронта и тыла, лишившись путей к отступлению. В безвыходной ситуации между различными группировками восставших вспыхнула междоусобица. Колеблющийся и беспринципный князь Цзиньань, полагаясь на то, что никогда не вступал в прямое противостояние с императорским двором, попытался захватить Цзылюя, дабы преподнести его Сяо Ци и снискать милость, сохранив тем самым свое богатство и положение. Внутренняя смута разразилась внезапной ночной атакой князя Цзиньаня на императорскую резиденцию, застав Цзылюя врасплох. Под защитой верных телохранителей Цзылюй в одиночку вырвался на коне и поспешил в лагерь войск князя Чэнхуэя, чтобы срочно собрать армию для контрудара.

Жаркая битва между двумя армиями длилась сутки. Князь Цзиньань, хоть и искусный в политических интригах, на поле боя не смог противостоять доблести князя Чэнхуэя и в конце концов был казнен перед строем, после чего мятежники погрузились в полный хаос. Стремясь сохранить боевой дух войск, южный императорский дом во главе с князем Цзяньчжаном вынужден был поспешно возвести Цзылюя на престол. В Ичжоу соорудили высокий алтарь, где провели торопливую церемонию жертвоприношения Небу, и Цзылюй, обратившись лицом к югу, провозгласил себя императором.

Когда весть об этом достигла столицы, весь двор пришел в негодование. Провозглашение Цзылюя императором окончательно подтвердило его преступление узурпации власти. Сяо Ци как раз и ждал этого момента, чтобы разом покончить с южным императорским домом.

На следующий день был обнародован императорский указ: князья Цзяннани, поддержавшие мятежников и узурпацию престола, виновны в непростительном преступлении. Южной экспедиционной армии приказывалось немедленно подавить мятеж, а главных зачинщиков-предателей и их сообщников, независимо от званий и титулов, казнить безо всякой пощады.

На исходе весны, в преддверии лета, послеполуденный зной уже начинал ощущаться. Полуприспущенные бамбуковые шторы с узором «слезы Сянских фей» отсекали палящие солнечные лучи, пропуская внутрь лишь причудливые световые узоры, которые падали на письменный стол.

Я взяла простой шелковый веер и, примостившись рядом со Сяо Ци, принялась нежно обмахивать его, поглядывая на то, как он просматривает доклады. Снова донесение о крупной победе над южными мятежниками: остатки войск князя Фэнъюаня были настигнуты у реки Сичуань, большая часть сдалась, остальные полностью уничтожены. Сяо Ци закрыл доклад, на губах мелькнула легкая улыбка, но на висках выступили мелкие капельки пота. Обстановка на юге стабилизировалась, поражение и гибель Цзылюя — лишь вопрос времени.

Мои мысли невольно обратились к тому замкнутому, болезненному юноше. Из трех принцев, Цзылун был глупым и опрометчивым, Цзыдань — покорным судьбе, и только он в день дворцового переворота ринулся на верную смерть, бежав из императорского города, чтобы поднять восстание на юге. Даже я не ожидала, что именно он окажется тем, кто до конца сохранит гордость и мужество императорского дома. Если бы он не родился в эту смутную эпоху, возможно, стал бы мудрым и просвещенным князем, а не презираемым всеми мятежником и предателем, каким является сейчас. В его жилах текла та же кровь, что и в жилах Цзыданя. Когда его голову отсёк меч и доставили в шатер главнокомандующего, глядя на собственного кровного брата, смог ли он обрести покой? А Цзыдань, чьи руки никогда не были запятнаны кровью, чистый и безупречный, словно белый нефрит, вынужден был пройти через море крови и горы трупов, шагнув к самой жестокой развязке, собственноручно отсекая голову старшего брата, чтобы положить конец этой войне.

Стоял полдень раннего лета, а сквозь тело пробиралась леденящая стужа.

Чем больше переживаешь разлук и смут, тем больше учишься ценить... Беззвучно вздохнув, я отогнала рассеянные мысли, достала шелковый платок и вытерла пот на висках Сяо Ци. Он поднял голову, улыбнулся мне, и снова погрузился в доклады.

«Давай немного отдохнем, все эти доклады сразу не пересмотреть», — мягко уговорила я его.

«Все это важные дела, медлить нельзя», — ответил он, не отрываясь от бумаг. Груда докладов у него под рукой возвышалась, словно маленькая гора.

Я бессильно улыбнулась, отложила веер и наугад взяла несколько докладов для просмотра. В последнее время часто приходят донесения о победах: стотысячная армия, совершив обходной маневр через западные окраины по торговым тропам, пересекла зыбучие пески пустыни и внезапно атаковала столицу тюрок с тыла, словно острый клинок, вонзившийся прямо в сердцевину врага. Хан тюрок долго не мог взять город, к тому же оказался в тисках внутренних и внешних трудностей, боевой дух его войск уже начал угасать. А наша армия имела достаточные резервы, гарнизоны на границе получили приказ лишь обороняться, но уже не могли сдержать боевого пыла и постоянно подавали прошения о наступлении — половина этой стопки докладов как раз и состояла из таких прошений. Просматривая их один за другим, я не могла не улыбнуться.

«Что там такое интересное?» — Сяо Ци отложил кисть, поднял голову, улыбнулся и притянул меня к себе на колени. Я показала ему несколько прошений о наступлении, и он тоже улыбнулся: «Время еще не пришло, но скоро».

На той огромной карте вновь готовился вспыхнуть жестокий пожар войны на обширных пограничных землях. Принц Хулюй, Хэлань Чжэнь... После этой битвы станем ли мы снова врагами или друзьями? Я задумчиво смотрела на карту, сердце переполнялось смешанными чувствами, и не разобрать было — радость это или печаль.

Война на юге близка к завершению, и Цзыдань скоро вернется в столицу. — Внезапно Сяо Ци произнес с легкой улыбкой: — Сейчас клан Су изгнан, у дяди-императора до сих пор нет законной супруги. Нужно поскорее подобрать ему главную наложницу.

Остаток дней Цзиньэр проведет в монастыре под светом масляной лампады и буддийскими образами — и это величайшая милость, которую я могу ей даровать. Возможно, уход от мира станет для нее освобождением. Но судьба Абао остается для меня самой сложной дилеммой — ее пребывание во дворце по-прежнему таит угрозу, однако она больше не может следовать за матерью, а Цзыдань, едва справляющийся со своими бедами, вряд ли сможет позаботиться о ребенке. Пока я не вижу идеального решения и могу лишь временно оставить ее во дворце для лечения глаз.

Сяо Ци не придавал делам Цзиньэр особого значения, лишь жалел невинного ребенка и просил меня уделять ему внимание.

Однако то, что вопрос о наложнице для Цзыданя поднял лично Сяо Ци, заставило меня понять его истинные помыслы… В глубине души он все же испытывал ревность. Возможно, только женитьба Цзыданя могла развеять его подозрения. Цзыдань провел много лет в заточении в императорских гробницах, пропустив время для брака, и до сих пор не обзавелся главной наложницей. Теперь, когда и Цзиньэр не стало, ему действительно нужна женщина для ухода и поддержки. Только под «подходящим человеком» Сяо Ци, несомненно, подразумевал дочь военного сановника или другого приближенного.

— Если Цзыдань, вернувшись с победой, сможет еще и обрести прекрасную спутницу, это будет двойная радость, — нарочито небрежно сказала я, игриво улыбаясь. — Но так сразу подобрать девушку из подходящей семьи не так-то просто. В конце концов, спешить некуда — столько благородных красавиц, глаза разбегаются, нужно время, чтобы выбрать. — Я отпускала эти шутливые слова, но в сердце неожиданно поднялась горькая волна.

В ушах внезапно стало горячо — это Сяо Ци провел пальцами у моего виска. — Жарко? Вся в поту…

Не дожидаясь ответа, он раздвинул ворот моего платья, обнажив слегка влажную кожу. Я склонила голову, опустив глаза, не решаясь встретиться с его взглядом, изо всех сил стараясь изгнать из сердца тень того одинокого человека в синем халате. Сяо Ци больше не продолжал тему, словно и не касался ее, и в какой-то момент снял с меня верхнюю одежду и отбросил в сторону.

— Не балуйся! — вскрикнула я, уклоняясь от его непослушных рук.

— Раз уж ты вся взмокла… — Он ухмыльнулся с нагловатой усмешкой и, не слушая возражений, подхватил меня на руки. — Позволь тогда принцу прислужить во время омовения.

В купальне пар вился над водой, среди плавающих лепестков пионов и белых лилий разливался тонкий аромат. Погрузившись в этот бассейн, не хотелось шевелиться.

Я лениво прислонилась к теплой гладкой каменной стене, запрокинула голову и приоткрыла рот, ожидая, когда он будет подносить мне вишню одну за другой.

Капли воды повисли на его густых черных бровях, слегка влажные волосы были небрежно собраны в пучок, в клубящемся пару он казался особенно безрассудным и пленительным… С полуулыбкой он смотрел на меня, небрежно протягивая вишню, но в тот миг, когда я открывала рот, отдергивал руку. Я уперлась пальцами ног в дно и, используя силу волны, скользнула, как рыба, обвилась вокруг него, и мы оба с плеском рухнули в воду. Его беспомощный вид рассмешил меня, я забыла об осторожности, и пока смех еще не стих, он протянул руку и поймал меня… Комната наполнилась страстью, бесконечной весенней негой, в этой ленивый поздневесенний полдень время незаметно текло в любовных утехах.

Победа в южном походе была предрешена, и для подъема боевого духа воинов двор издал указ о наградах: Цзыдань был возведен в ранг «Сян-вана», Сун Хуайэнь получил титул главнокомандующего, Ху Гуанле — Увэйхоу, остальные воины также были повышены в звании и щедро одарены золотом и серебром.

Цзыдань долгое время носил лишь пустой титул императорского дяди, и только теперь обрел княжеский ранг. Раньше, будучи императорским сыном, он жил во дворце, но теперь, получив титул вана, по правилам должен был обзавестись отдельной резиденцией.

Управление строительства представило на рассмотрение несколько давно заброшенных дворцовых усадеб в пригороде, планируя выбрать одну для ремонта под резиденцию Сян-вана. Однако, к всеобщему удивлению, Сяо Ци приказал даровать Цзыданю в качестве резиденции самую изысканную и роскошную императорскую загородную виллу — Чжиюань, отремонтировать ее, развернув грандиозное строительство, стремясь к предельной пышности и богатству. Ее роскошь поразила всех аристократов и знатные семьи столицы.

Сначала все думали, что Сяо Ци, заставив Цзы Даня выйти на поле боя, наверняка хочет чужими руками устранить его, чтобы раз и навсегда покончить с угрозой. Жаль, что они недооценили широту души и расчетливость Сяо Ци.

Жесткой рукой подавив мятеж в Цзяннани, Сяо Ци хотя и искоренил последние силы императорского клана, но не мог из-за этого полностью разорвать отношения со всеми членами правящего дома. И в столице, и в Цзяннани князья и знать обладали запутанными и глубоко укоренившимися влияниями — их невозможно было всех перебить или вырвать с корнем. Как только государственные дела стабилизируются, для управления страной и успокоения народа еще понадобятся их силы. В этот момент щедрое отношение Сяо Ци к Цзы Даню стало для аристократических семей настоящей успокоительной пилюлей.

С тех пор как во дворце просочились слухи о выборе среди знатных семей прекрасной девицы для возведения в ранг княгини Сянь, начались оживленные обсуждения, и все крупные кланы внимательно наблюдали и строили догадки.

Стоя перед давно запертыми воротами Сада Чжи, я долго не могла отойти.

Этот императорский парк был создан руками знаменитого мастера: спиной он опирается на гору Цзычэньшань, сбоку прилегает к озеру Цуйвэйху и вдалеке перекликается с дворцовым городом, занимая наилучшее положение по фэншуй.

Много лет назад у него было другое название, пока император Чэнцзун не пожаловал это место матери Цзы Даня — наложнице Се, осыпанной императорскими милостями. Поскольку в ее имени был иероглиф «Чжи», место переименовали в Сад Чжи. Наложница Се по натуре любила тишину, была слабого здоровья и болезненна, и никогда не привыкла жить во дворце. В тот год, с молчаливого согласия императора Чэнцзуна, она переехала сюда поправлять здоровье и много дней не возвращалась во дворец навестить императрицу, чем вызвала гнев моей тетки и стал причиной большого скандала. После этого она в подавленном настроении вернулась во дворец и меньше чем через полгода скончалась от болезни. С тех пор времена, когда в ветреном и дождливом Саду Чжи резвилась стройная, как цветок, девочка в зеленых одеждах, постепенно уходили в прошлое.

Легкая боль в груди потянула за собой туманные воспоминания о прошлом, как будто о другой жизни.

— Княгиня, — тихий голос А Юэ вернул меня из забытья.

Стоя на недавно отремонтированных яшмовых ступенях, я подняла голову и пристально посмотрела на сверкающую золотом надпись на табличке с извивающимся драконом: «Резиденция князя Сянь» — три иероглифа, ослепительных в своем величии. Я обернулась и с легкой улыбкой сказала знатным дамам позади:

— После стольких усилий резиденция князя Сянь наконец построена. Сегодня я специально пригласила всех вас полюбоваться садом и посмотреть, как работы современных мастеров сравниваются с прошлыми.

Все наперебой стали выражать одобрение и восхищение. Пройдя дальше, мы увидели, что повсюду открываются прекрасные виды, демонстрирующие удивительное мастерство замысла, вызывая всеобщие восторженные вздохи.

Знакомые пейзажи прошлого один за другим возникали перед глазами, и с каждым шагом время словно поворачивалось вспять. Это место, где когда-то жила наложница Се, и теперь, возвращаясь в старый сад, мы могли предложить ему лишь это утешение.

Я молча опустила голову, и на сердце на мгновение стало грустно. Но тут сзади донеслись звонкий смех и оживленные голоса. Обернувшись, я увидела, что среди сопровождающих дам, в красных рукавах и с зелеными заколками в прическах, несколько юных оживленных девушек беззаботно смеются и веселятся. Жена маркиза Инъань, стоявшая рядом, последовала за моим взглядом и поспешно сказала с улыбкой:

— Девушки всегда такие озорные. Простите, княгиня, за их бестактность.

Я улыбнулась, перевела взгляд, но ничего не сказала. Все эти девушки были кандидатками в княгини Сянь, и сегодня их специально пригласили прогуляться по саду. Пройдя еще немного, я постепенно начала уставать. А Юэ, заметив это, поспешно предложила:

— Впереди у воды есть беседка, прохладная. Не отдохнет ли княгиня и госпожа немного, наслаждаясь прохладой и любуясь лотосами? Это тоже приятно.

Я кивнула с улыбкой и вместе со всеми вошла в беседку у воды.

Густая тень начала лета, легкий прохладный ветерок, в беседке у воды слышны щебетание и смех, развевающиеся рукава одежд оставляют за собой легкие шлейфы тонкого аромата. Знатные красавицы, дочери князей — одна изящнее и прекраснее другой, куда ни глянь — настоящее буйство красок, ослепляющее взор.

Когда-то и я была такой же беззаботной.

Порыв ветра взметнул прядь волос у виска. Я подняла руку, чтобы убрать ее, и случайно заметила девушку в бледно-лиловых одеждах, стоящую в одиночестве у перил, — ее стройный силуэт особенно выделялся на фоне этого великолепия, выглядел одиноким.

Девушка в лиловом грациозно стояла у балюстрады, глядя на белые цветы, распустившиеся звездочками в пруду, ее выражение было отрешенным, погруженным в свои мысли. Я пристально посмотрела на этот изящный силуэт. Не знаю почему, но с первой встречи на пиру в ночь Праздника фонарей она показалась мне знакомой — мы явно не встречались раньше, но она словно была старым другом. Сердце мое дрогнуло, я подошла к ней сзади и спокойно сказала с улыбкой:

— Нравятся тебе эти белые кувшинки?

Гу Цайвэй обернулась и вздрогнула от неожиданности, затем поспешно сделала реверанс. Я с улыбкой промолвила: «На южных водоемах этих цветов больше всего, в это время года, должно быть, они повсюду распускаются, невероятно изящные».

«Да, южные пейзажи приятны, очень манят», — опустив голову, тихо и тонким голосом произнесла Гу Цайвэй, но на щеках ее расцвела глубокая улыбка. Я незаметно скользнула на нее взглядом, затем перевела взор на пруд с белыми кувшинками и протяжно произнесла: «Взойду на берег с белыми кувшинками, вглядываясь вдаль, с прекрасной встречей назначу свидание на вечер». Гу Цайвэй внезапно вспыхнула, слегка прикусила губы и не проронила ни слова. Как же мне было не разгадать девичьих мыслей — глядя на эти цветы, она вспомнила о человеке, о моем старшем брате, что сейчас далеко на юге.

Увы, в этом мире лишь немногие браки складываются по желанию — ее тоска, боюсь, напрасна и уплывет, как вода. Не говоря уже о том, что по положению и статусу моего брата ему никак не позволено взять в жены девушку из захудалой семьи. Даже если отбросить соображения рода, боюсь, у брата и в мыслях нет жениться вновь. Прошло уже столько лет, а он все не может отпустить ту давнюю вражду с невесткой. Печально, как мир играет с людьми: каждому суждено разминуться со своей первой любовью.

Гу Цайвэй все еще стояла, опустив голову от смущения. Мне стало ее жаль, я тихо вздохнула: «Хоть кувшинки и прекрасны, в конце концов плывут по течению. Чем томиться пустой тоской, лучше ценить то, что имеешь». Она подняла голову и уставилась на меня, ее прекрасные, словно струящаяся вода, глаза мгновенно помрачнели, будто звезды скрыли тучи. В конце концов, она умная и проницательная девушка. В моем сердце шевельнулась легкая горечь, я мягко похлопала ее по руке, и жалость во мне возросла.

Кроме Гу Цайвэй, среди девиц из знатных семей не было ни одной, кто пришелся бы мне по душе, а эта к тому же уже отдала сердце другому.

Я отложила список и устремила взгляд на яркую свечу — возможно, Цзыдань в моем сердце был слишком совершенен, ясен, как луна в небе, и среди смертных больше не было никого, кто мог бы с ним сравниться; или же я была слишком эгоистична, упрямо храня чувства, которые уже мне не принадлежали, не желая позволить другому разделить их. По совести говоря, поступок Цзиньэр не оставил меня равнодушной.

Вспомнив Цзиньэр, я подумала и о болезни глаз Абао, от чего мое смятение лишь усилилось. Я поднялась и подошла к двери, увидела, что совсем стемнело, и Аюэ снова поспешила сказать мне: «Госпожа, вам все же стоит сначала поужинать. Ван еще на совете, сразу не вернется, сколько же вы будете ждать?»

Но у меня совсем не было аппетита, непонятное беспокойство охватило меня. Я отослала служанок и в одиночестве вернулась на парчовое ложе, взяла свиток и стала в подавленном настроении его листать. Незаметно накатила дремота, будто плыла я в облаках, вокруг клубился туман, не понимала, где нахожусь. Озираясь, вдруг увидела матушку — в одеждах из перьев и радужных шелков, ослепительно прекрасную и благородную. Она улыбалась мне, выражение лица ее было безмятежным и возвышенным, с легкой грустью и нежеланием расставаться. Я открыла рот, чтобы позвать ее, но не могла издать ни звука. В мгновение ока одежды матушки взметнулись, и она, поднявшись в воздух, медленно воспарила ввысь. «Матушка!» — вскрикнула я и резко очнулась. Передо мной спускались парчовые занавеси, полуприкрытые шелковые пологи, не знаю, когда я оказалась в постели.

Полог приподняли, и Сяо Ци поспешил ко мне: «Что случилось? Только что крепко спала».

«Мне приснилась матушка...» — я почувствовала лишь растерянность и потерю, но не могла выразить, что творилось в душе, сон будто все еще стоял перед глазами.

«Соскучилась по матери — завтра же поезжай в храм Цыань повидаться с ней», — Сяо Ци взял верхнюю одежду с изголовья и накинул на меня, затем наклонился, чтобы помочь надеть туфли. «Только что видел, как ты крепко спишь, не стал будить, теперь, должно быть, проголодалась?» — обняв, он помог мне слезть с кровати и позвал слуг подать ужин. Лениво прильнув к его груди, я повернула голову и посмотрела на него — казалось, давно не видела его таким радостным. «Что так обрадовало?»

Он слегка улыбнулся и спокойно произнес: «Сегодня захватили в плен Хуланя».

Хулань, любимый сын тюркского хана, прозванный «первым богатырем Тюркского каганата», был также самым опасным противником Хэлань Чжэня.

Пленение Хуланя было словно отсечением одной руки у тюркского хана, что, естественно, сильно поколебало боевой дух тюркского войска и подорвало их моральный дух. Однако что еще важнее, захват Хуланя стал мощнейшим козырем для сдерживания Хэлань Чжэня. Пока Хулань жив, Хэлань Чжэнь, даже взойдя на престол, не сможет обрести покой. Если же Хэлань Чжэнь пойдет на попятную и нарушит договор, мы можем повернуться к союзу с Хуланем, поставив его в безвыходное положение.

Помню, как в Ниншо Сяо Ци и Хулань, объединив усилия, загнали Хэлань Чжэня в тупик, но затем отпустили его, позволив вернуться в Тюркский каганат, чтобы он стал мощнейшим орудием против Хуланя. И вот теперь я не могу не восхититься дальновидностью Сяо Ци и не поразиться тому, что в этом мире действительно нет вечных союзников и вечных врагов.

Такой благой вестью я была до крайности воодушевлена. Даже вечерней трапезы не притронувшись, стала приставать к Сяо Ци, чтоб поведал подробности о поимке Хуланя живым.

Генерал Цзяньу Сюй Цзинхуэй, возглавив три тысячи воинов, выступил вперед, подставив плоть и кровь как приманку, отчаянно бился, заманивая восемь тысяч всадников принца Хуланя в погоню. Он увлекал их всё дальше, отступая с боями, пока не заманил всю вражескую рать в ущелье Ляоцзыюй. Три тысячи лучников, ожидавшие там в засаде, внезапно начали атаку, две тысячи тяжеловооруженных пехотинцев у выхода из ущелья отрезали врагу путь к подкреплению, заперли тюрков в долине. Сюй Цзинхуэй повернул свои войска обратно, передовые железные кони с грохотом обрушились на врага, ударив прямо в самое сердце неприятельского войска. Шедшие сзади тяжеловооруженные воины обнажили мечи, сбросили доспехи, схватили ножи и топоры и ринулись в ряды противника, нанося лобовой удар. Битва в Ляоцзыюй длилась с полудня до сумерек. Сюй Цзинхуэй получил восемь тяжелых ран, более двух тысяч подчиненных ему воинов было убито и ранено. Около половины из восьми тысяч тюркских всадников были перебиты. Главнокомандующий принц Хулань в бою с Сюй Цзинхуэем был ранен, ему отрубили руку, он упал с лошади и был немедленно схвачен.

Остальные тюркские воины, видя, что дело проиграно, один за другим сложили оружие и сдались. Лишь отряду менее чем в тысячу человек удалось с боем вырваться и помчаться с донесением в лагерь.

Та картина кровавой бойни, что перевернула всё с ног на голову, даже в спокойном повествовании Сяо Ци, была достаточно душераздирающей, чтобы заставить слушателя трепетать от страха. Представляя себе ту ситуацию, я затаила дыхание, дух захватило, невольно ладони стали влажными от холодного пота. Длинно вздохнув, я сказала: «Этот Сюй Цзинхуэй — и вправду небожитель! Получив восемь тяжелых ран, он всё равно смог сбросить сильного врага с коня!»

Сяо Ци громко рассмеялся: «Таких храбрых военачальников под моим началом не один лишь Сюй Цзинхуэй!»

Чистый лунный свет за окном озарял его лицо, излучающее отвагу, твердый профиль словно был окутан инеем. Золотой дракон на его парчовом халате, украшенном узором из закрученных драконов, казалось, вот-вот взовьется в облака, наводя ужас на людей. На мгновение у меня возникло ощущение, будто я снова вернулась на безбрежные и суровые дальние рубежи. Привыкнув к величественному достоинству дворцовых залов, свыкнувшись с сотнями страстных ночей под шелковыми пологами, я почти забыла былой трепет, забыла, что человек передо мной — это тот самый бог войны, что прошел через горы клинков и моря крови, пережил адское пекло, с мечом в руке покорил реки и горы и шаг за шагом взошел на эти девятисводные небесные чертоги.

Ночь прошла без снов, но несколько раз я просыпалась в полудреме, всё время ощущая беспокойство на душе. Ворочаясь до рассвета, я наконец погрузилась в сон. Только сомкнула глаза, как внезапно пробило пять страж.

Вдруг снаружи донеслись поспешные шаги, дежурный евнух снаружи с глухим стуком упал на колени и дрожащим голосом доложил: «Докладываю Вашим Высочествам, из монастыря Цыань прибыли с донесением...»

Я вздрогнула, необъяснимая стесненность сжала сердце, не успев открыть рот, я услышала, как Сяо Ци откинул полог и сел: «Что случилось в монастыре Цыань?»

«Прошлой ночью, во время третьей стражи, скончалась принцесса Цзиньминь».

Мама ушла очень спокойно, даже тетушка Сюй, ночевавшая во внешней комнате, не услышала ни малейшего шума.

Она так тихо покинула этот мир, в простой одежде и холщовых носках, без единой пылинки, лежа на сандаловом монашеском ложе, с безмятежным и спокойным лицом, словно просто задремала в полдень, и любое неосторожное движение могло разбудить ее.

«Принцесса никогда не ложилась так поздно, ночью она еще долго стояла во дворе, задумчиво глядя на юг, вернулась в комнату и половину ночи читала сутры. Рабыня уговаривала ее лечь, но она сказала, что должна прочесть сутры девять раз, чтобы благословить молодую госпожу, и ни одним разом меньше нельзя», — тетушка Сюй в оцепенении держала в руках четки матери, слезы градом катились по ее лицу. — «Принцесса... она знала, что уходит».

Молча сидя рядом с матерью, я протянула руку, чтобы разгладить легкую складку на ее одежде, боясь, что мои движения будут слишком грубы и потревожат ее чистый сон.

Бурные годы унесли былую красоту, пленившую всю страну, но накопили чистый и ясный блеск, словно исходящий изнутри нефрита, озаряющий каждого вокруг.

Мама была настоящей золотой ветвью и нефритовым листом, она могла жить лишь в роскошных садах, вечно не касаясь мирской пыли, не вынося ни малейшей тяжести и мрака. Возможно, она и вправду была небожительницей, сосланной в мирскую юдоль для испытаний, а теперь наконец освободилась от земных оков и, обретя крылья, вернулась обратно. Возможно, лишь в чистом, безмятежном месте, где нет вражды и корысти, разлук и страданий, она обрела свой последний приют.

Я молча смотрела на светлый лик уснувшей навеки матери, не в силах отвести взгляд, не в силах отойти от нее. В памяти всплывали обрывки детских воспоминаний: ее улыбка, ее легкий вздох, ее ласковый зов, ее наставления — все явственно вставало перед глазами. Когда она была рядом, я всегда боялась ее ворчания, всегда казалось, что дела отнимают все время, и у меня не было ни досуга, ни душевных сил, чтобы составить ей компанию. Мать никогда не жаловалась, даже если изнывала от тоски по нам, она лишь молча ждала вдалеке, всегда понимая наши трудности. Я знала, что она хотела, чтобы я снова поехала с ней в дворец Танцюань, знала, что она мечтала поклониться гробницам предков в императорском мавзолее, знала, что она хотела часто видеть детей брата… Все это я знала, но постоянно откладывала в бесконечной суете, всегда считая, что это не срочно, мать все равно подождет, она всегда будет ждать меня за спиной… Я никогда не думала, что однажды она внезапно отпустит мою руку, не оставив мне даже возможности для раскаяния.

Своими руками я переодевала ее, поправляла наряд, укладывала ей волосы… В детстве все это делала для меня мать, а я в последний раз лично прислуживала ей. Держа нефритовую гребень, мои руки дрожали так, что я не могла ее поднять, нефритовая шпилька долго не хотела входить в ее прическу. Тетушка Сюй уже превратилась в воплощение слез, кругом слышались рыдания, лишь у меня не было слез, в сердце оставалась лишь пустота.

В монастыре Цыань длительно звучал колокол, летнее солнце освещало всю землю, небеса сияли ослепительной белизной.

Дерево желает покоя, но ветер не унимается; дочь желает заботиться, но родителей уже нет.

Я стояла под деревом бодхи, подняв голову, видела, как ветер проносится мимо, листья шелестят, долго не утихая. В мгновение ока всепоглощающие горечь и одиночество захлестнули меня.

Аюэ тихо доложила, что Сяо Ци уже прибыл в главный зал, а знатные дамы, приехавшие выразить соболезнования, скоро достигнут горных ворот. Я печально обернулась и увидела, что ее глаза покраснели, она молча подала шелковый платок, чтобы я могла умыться и привести себя в порядок. Ее сдержанная скорбь, в отличие от откровенных рыданий других, казалась еще более искренней и драгоценной. Тронутая, я сжала ее тонкую руку и попросила ее побыть с тетушкой Сюй, которая была чрезмерно опечалена.

Мой взгляд проскользнул за ее плечо, и в конце длинного коридора я увидела Сяо Ци — в темных одеждах и простой шапке, он шел широкими шагами, его величественная фигура словно заслоняла собой ослепительный солнечный свет.

Вдруг я почувствовала, что все силы покинули меня, ноги подкосились, и я больше не могла держаться. Не говоря ни слова, он обнял меня, крепко прижал к себе, и в его глазах читалась глубокая боль.

Отец пропал без вести, мать покинула этот мир, Цзыдань стал чужим… Теперь, кроме брата, у меня остался лишь Сяо Ци — самый близкий и любимый человек, лишь он рядом со мной, поддерживая и помогая, чтобы пройти этот долгий и трудный жизненный путь.

Слезы наконец хлынули, прорвав плотину, я изо всех сил обняла его, словно хватаясь за единственную соломинку в бушующем море.

Глава 39. Скорбные сомнения

Гроб с телом матери так и не вернулся во дворец и не прибыл в усадьбу Чжэньго-гуна. Она говорила, что не смеет более войти в императорскую гробницу и не желает быть погребенной в роду Ван. Ни родня, ни семья мужа не стали ее последним пристанищем. Лишь далекий от мирской суеты монастырь Цыань стал ее приютом в последние годы жизни и местом, куда упокоилась ее душа. Мать уже нашла прибежище в учении Будды и более не цеплялась за мирскую славу и роскошь. Посмертные почести и шумная скорбь были бы противны ее воле.

В день объявления траура знатные дамы в простых одеждах явились в монастырь Цыань для совершения обряда соболезнования. На следующий день прибыли чиновники всех рангов. Столичные монахи-наставники вместе с монахинями обители провели церемонию, семь дней и семь ночей подряд совершая молитвы об упокоении души матери.

В последнюю ночь, в белых траурных одеждах, я долго стояла на коленях перед гробом.

Сяо Ци также остался в монастыре, чтобы проводить мать в последний путь вместе со мной. Была уже глубокая ночь, стало прохладно. Он настойчиво поднял меня: «Ночь холодная, не стой больше на коленях. Сама знаешь, здоровье не железное, надо беречь себя!» В сердце моем была лишь пустота, я лишь молча качала головой.

Он вздохнул: «Ушедшие ушли, лишь заботясь о себе, мы можем дать покой родным». Тетушка Сюй также со слезами на глазах пыталась утешить меня. У меня не было сил сопротивляться, и я позволила Сяо Ци усадить себя в кресло, безутешно глядя на гроб матери, погруженная в скорбное молчание.

Одетая в синее монахиня тихо подошла к тетушке Сюй и что-то ей негромко доложила. Тетушка Сюй тяжело вздохнула, опустила голову, раздумывая в молчании, ее лицо выражало смятение и печаль. Я слабым голосом спросила: «В чем дело?»

Тетушка Сюй немного помедлила и тихо ответила: «Мяоцзин уже полночи стоит на коленях во внешнем зале, умоляя позволить ей проводить госпожу в последний путь».

«Кто такая Мяоцзин?» — на миг я растерялась.

«Это…» — тетушка Сюй запнулась, — «бывшая Цзиньэр из усадьбы».

Я подняла на нее взгляд, но она опустила глаза, не смея встретиться со мной взором. Тетушка Сюй знала о положении Цзиньэр, но назвала ее лишь прежней служанкой из усадьбы. Очевидно, в ее сердце жила привязанность и желание защитить, она намеренно просила за Цзиньэр.

Монахини, сосланные в монастырь Цыань за провинности во дворце, жили в холодных кельях у подножия горы, не могли свободно приходить и уходить, редко поднимались к воротам монастыря, и уж тем более не смели вступать во внутренние покои, где находилась мать. То, что Цзиньэр смогла на этот раз войти в монастырь и передать просьбу, ясно показывало, как тетушка Сюй обычно о ней заботилась. Я не желала видеть ее в этот момент, но не могла в присутствии гроба матери отвергнуть просьбу тетушка Сюй, лишь в изнеможении вздохнула и кивнула: «Пусть войдет».

Тощая фигура в черной одежде и темной шапочке медленно вошла. За столь короткое время она до неузнаваемости исхудала, стала сухой, как щепка.

«Цзиньэр приветствует князя». Она опустилась на колени перед Сяо Ци, не кланяясь мне. Ее голос был тонок, как паутинка, но она по-прежнему называла себя прежним именем, что выглядело крайне неуместно.

Сяо Ци нахмурился, бросив на нее взгляд, его лицо оставалось бесстрастным. Лицо тетушка Сюй также изменилось, она громко кашлянула: «Мяоцзин! Княгиня, помня о прежних отношениях госпожи и служанки, позволила тебе прийти и воздать почести. Почему же не благодаришь?»

Цзиньэр медленно подняла взгляд, ее ледяные глаза устремились на меня: «Благодарить? Чем же она меня облагодетельствовала?»

«Мяоцзин!» — тетушка Сюй была потрясена и разгневана, ее лицо побледнело.

Я не желала устраивать сцену перед гробом матери, в изнеможении оперлась лбом на руку, не желая более смотреть на нее: «Сегодня не время для твоих выходок. Уйди!»

Цзиньэр залилась холодным смехом: «Сегодня не время? А когда же тогда, княгиня? Может, когда я умру и превращусь в злобного духа…»

«Дерзость!» — гневный окрик Сяо Ци прозвучал негромко, но заставил всех вздрогнуть. Цзиньэр также замерла, ссутулившись от страха, не смея поднять глаза на разгневанное лицо Сяо Ци.

«Как смеете шуметь у гроба? Уведите эту безумицу и дайте ей двадцать палок», — холодно произнес Сяо Ци, незаметно сжимая мою руку.

Стражи у входа немедленно вошли. Цзиньэр, казалось, окаменела от ужаса, уставившись на меня пустым взглядом, покорно позволяя увести себя.

Но у самого порога она внезапно вырвалась, вцепившись мертвой хваткой в дверной косяк, и прохрипела: «У княгини и императорского дяди была грязная связь! У меня есть железные доказательства! Прошу вашу светлость разобраться!»

Вся кровь ударила мне в голову, а спина покрылась ледяным потом.

Эти слова пронзили торжественную тишину траурного зала, как острые иглы вонзились в уши каждого. Все замерли, кругом воцарилась мертвая тишина, лишь тонкий дымок курильниц вился над гробом. Сквозь дым я видела лица всех вокруг так ясно — на одних был ужас, на других страх, третьи понимающе кивали... Только я не смела повернуть голову, чтобы увидеть реакцию того, кто стоял рядом.

Цзиньэр, прижатая стражами к земле, упрямо подняла голову, уставилась на меня и на губах её застыла торжествующая улыбка.

Она ждала, что скажу я. А я ждала, что скажет тот, кто рядом. В этот момент любые мои слова были бы излишни. Ему же достаточно было одного слова, одной мысли, даже взгляда... чтобы низвергнуть меня в бездну, растоптать в прах доверие, добытое ценою жизни. Я опустила взгляд на Цзиньэр, спокойно встретив её полный ненависти взор. В душе не было ни печали, ни гнева, словно сердце перестало биться.

Этот миг был труднее любого другого и длился дольше, чем тысячелетия. Наконец Сяо Ци холодно произнёс, без единой искры эмоций: «Клевета на императорскую семью, нарушение покоя у гроба. Уведите и забийте палками насмерть».

Я закрыла глаза, словно вернувшись с края пропасти. Стражи немедленно поволокли Цзиньэр, как беспомощную тряпичную куклу.

«У меня есть доказательства! Ваша светлость, ваша светлость! — Цзиньэр, не в силах сопротивляться, всё ещё истошно кричала, пока её тащили к выходу. — Подождите!»

Я поднялась, выпрямив спину, и остановила стражу. Перед гробом моей матери, на виду у всех, если позволить ей посеять семена сомнения, потом пойдут слухи, и как я смогу смотреть в глаза Сяо Ци? Как будет выглядеть его репутация? Я могла снова и снова терпеть её выпады, но не допущу, чтобы она покушалась на то, что для меня дороже всего.

«Раз у тебя есть доказательства, покажи их мне. Хочу посмотреть, какова же истинная картина этой "грязной связи"?» — спокойно сказала я, глядя на неё сверху вниз.

Схваченная стражами за руки, она с ненавистью выкрикнула: «В день, когда императорский дядя отправлялся в поход, он велел мне передать княгине Юйчжан письмо. Оно всё ещё при мне. Ваша светлость, стоит вам прочесть — и всё станет ясно!»

Внутри у меня всё похолодело, я незаметно сжала кулаки, но пути к отступлению уже не было. «Хорошо, подайте сюда».

Тётушка Сюй почтительно поклонилась, сама подошла, сжала челюсть Цзиньэр, не позволяя ей кричать, и ловко засунула руку ей за одежду. Цзиньэр напряглась, лицо её покраснело, слёзы покатились от боли, в горле клокотало, но вырваться она не могла.

Я холодно смотрела на неё, и в сердце не осталось ни капли жалости. Тётушка Сюй была опытным человеком. С детства обученная в дворцовой службе наказаний, годами управляя прислугой в доме, её кажущееся лёгким сжатие могло причинить Цзиньэр невыносимую боль. Она изначально от чистого сердца опекала Цзиньэр, даже передавала за неё просьбы, но не ожидала, что та навлечёт такое бедствие. Переполненная раскаянием и гневом, разве она не приложила бы все силы?

Тётушка Сюй действительно достала из-за нижней одежды Цзиньэр письмо и подала его мне.

На конверте почерк действительно принадлежал Цзыданю. Прошлое промелькнуло, как вспышка молнии, и в мгновение ока мои ладони покрылись холодным потом.

Мне незачем распечатывать письмо — я и так догадываюсь, что хотел мне сказать Цзыдань... Отправляясь на юг, где ему предстоит вступить в братоубийственную распрю, он уже заранее готовил себя к гибели. Письмо, написанное им в отчаянии, было по ошибке вручено Цзинь-эр, и с тех пор хранилось в тайне, став уликой для лживых обвинений Цзинь-эр в моей тайной связи с ним. Сердце мое разрывалось от боли, но я не смела ни на йоту выдать своих чувств — тонкий листок в моей руке был не чем иным, как жизнью самого Цзыданя.

Я обернулась и спокойно взглянула на Сяо Ци, протянув ему обеими руками письмо:

— Дело касается чести императорского дома. Прошу вас, князь, при всех, перед алтарем моей покойной матери, вскрыть и проверить это письмо, дабы вернуть мне незапятнанное имя.

Наши взгляды встретились — острые, как лезвия, сверкающие, как молнии, пронзившие друг друга в одно мгновение.

В этот миг любые слова были излишни. Если бы существовало доверие — к чему оправдания? Если душа чиста — чего страшиться? Тот, кто невиновен, не ведает страха. Однако я уже устала, устала от бесконечных тревог и опасений, лишь изнеможение наполняло меня. Верит он мне или подозревает — у меня все же есть собственное достоинство, и я никому не позволю смотреть на меня свысока.

Перед глазами заструилась влажная дымка, и горькая скорбь разлилась в сердце. Черты Сяо Ци в моем взоре стали расплывчаты. Лишь его голос прозвучал медленно и ровно, без тени радости или гнева:

— Мне не интересны вздорные домыслы.

Он взял письмо и, поднеся к свече, коснулся огня. Пламя мгновенно вспыхнуло, поглотило строки на бумаге, и вскоре от нее осталась лишь горстка пепла.

Я не пожелала устраивать кровавую расправу перед алтарем матери и лишь приказала отправить Цзинь-эр под стражу в тюрьму Ведомства наставлений при дворе.

После того как тело матери было помещено в гроб, согласно буддийским обычаям, ее кремировали, а прах поместили в мемориальную пагоду. Пока все погребальные обряды не были завершены, я не желала покидать монастырь Цыаньсы, стремясь лично уладить все дела, связанные с упокоением матери. Сяо Ци, обремененный государственными делами, не мог надолго остаться со мной в монастыре и вынужден был вернуться в свою резиденцию. После того дня буря, казалось, улеглась бесследно, и мы с ним больше никогда не вспоминали о случившемся.

Однако, уезжая, он долго молча смотрел на меня, и в глубине его глаз в конечном счете проступили глубокое бессилие и тяжесть — будучи человеком исключительной гордости, он никогда не произносил вслух то, что терзало его душу, всегда молча неся на себе всю ношу. Лишь изредка промелькнувшая в его взгляде тень безнадежности заставляла мое сердце обливаться кровью. Письмо Цзыданя все же оставило в его душе мрачную тень; какому бы великодушному мужчине ни было трудно смириться с тем, что в сердце его жены остается хоть частичка другого. Я не знала, как можно разрешить этот узел в душе — здесь было переплетено столько обид и правд, что никакие слова не могли все разъяснить. Притворяться, будто ничего не заметила, и продолжать выпрашивать его снисходительность, было для меня также невозможно. Возможно, временная разлука, позволяющая обоим обрести покой, пойдет на пользу. Тетушка Сюй утешала меня, говоря, что тоска по другому — лучшее лекарство для заживления ран.

Спустя несколько дней с севера вновь пришла весть о победе: при поддержке стотысячного войска нашего государства принц Хулюй совершил внезапную атаку и в один прием захватил тюркскую столицу, после чего немедленно перерезал пути доставки продовольствия из столицы к границе. Этот удар в спину, нанесенный тюркскому кагану, сражавшемуся на передовой, оказался не менее чем смертельным. В то время каган, мстя за пленение принца Хуланя, день за днем яростно атаковал, вынуждая наших воинов приходить в неистовство. Сяо Ци строго приказал трем армиям лишь защищать город, не вступая в сражение. Лишь когда принц Хулюй добился успеха, он немедленно открыл ворота и выступил. Долго копившийся боевой дух воинов трех армий внезапно вырвался наружу, подобно вырвавшимся на волю тиграм; они ринулись в бой, сметая вражеские построения, и их натиск был неудержим.

Тюркский каган, получив подряд тяжелые удары, мгновенно оказался в затруднительном положении, будучи атакован с двух сторон, понес значительные потери и в конечном счете, бросив раненых, лишь с отборными войсками отважился пересечь великую пустыню, отступая по пути на север.

При дворе и в народе царило ликование. Те сановники, которые прежде все еще имели тайные претензии к Сяо Ци за отправку стотысячной армии на север, наконец искренне признали его правоту, и все без исключения восхваляли регента за мудрость и решительность.

Хотя я и находилась в монастыре, каждый день ко мне приходили евнухи с докладами о важных событиях при дворе. А Юэ также говорила, что князь ежедневно занят государственными и военными делами, часто работая при свечах до глубокой ночи.

В тот день под вечер я как раз сидела с тетушкой Сюй у окна, пересчитывая несколько толстых томов сутр, переписанных матушкой. Внезапно небо и земля переменили цвета, обрушился летний ливень — еще мгновение назад светило вечернее солнце, как вдруг наступили сумерки, а затем хлынул проливной дождь.

Темные, чернильные тучи закрыли половину неба, свирепый ветер взметал листву во дворе, а крупные капли дождя с треском хлестали по черепице и деревянным карнизам.

Я смотрела, как небо внезапно затягивается тучами, и необъяснимое тревожное предчувствие сжало сердце — рука разжалась, и свиток упал на пол. Тетушка Сюй поспешила подняться, опустила занавеску и сказала: «Какой внезапный дождь! Ваша светлость, возвращайтесь скорее в покои, не простудитесь».

Я сама не знала, откуда взялась эта тревога, лишь молча смотрела в сторону далекого южного неба, чувствуя непонятное беспокойство. Вернувшись в комнату, закрыла дверь и зажгла лампу. Не ожидала, что в такую погоду двое лекарей из Императорской больницы все равно приедут под дождем — они ни на йоту не осмелились пренебречь ежедневным долгом навещать и проверять мой пульс. Их застигла эта внезапная буря еще до ворот горы, и они изрядно промокли. В душе мне стало неловко, и я поспешила велеть Аюэ поднести им горячего чая.

Мое здоровье всегда было слабым, а после кончины матери я еще немного похудела. Сяо Ци беспокоился, что слишком глубокая печаль повредит моему здоровью, поэтому велел Императорской больнице ежедневно отправлять ко мне людей для осмотра.

«Обычно приходит старый врач Чэнь, почему сегодня его нет?» — спросила я мимоходом, решив, что старый врач Чэнь сегодня взял отгул.

«Его светлость как раз вызвал господина Чэня в резиденцию, поэтому сегодня его заменил я».

Мое сердце сжалось: «Зачем его светлость вызвал?»

«Говорят, у его светлости легкая простуда». Врач Чжан поднял глаза, увидел мое выражение лица и поспешил склониться: «Его светлость всегда обладал крепким здоровьем, такая пустяковая простуда не заслуживает беспокойства, ваша светлость, не тревожьтесь слишком».

Дождь немного ослаб, и двое лекарей попрощались и ушли. Аюэ поднесла мне женьшеньевый чай. Я взяла чашку, но так и не отпила, поставила ее и подошла к окну, устремив взгляд на дождевую завесу, затем вернулась к столу и задумалась, глядя на толстый свиток.

Вдруг я услышала, как тетушка Сюй вздохнула: «Смотрю я, душа ваша уже не здесь, вся улетела, я боюсь, сердце вашей светлости больше не с вами».

Аюэ тихо рассмеялась: «Врачи уже сказали, что не о чем беспокоиться, вашей светлости тоже не стоит слишком волноваться».

Я смотрела на вечерние сумерки за окном, сердце то сжималось, то металась, и не могла обрести покоя. Вижу, дождь снова усиливается, и небо постепенно темнеет.

«Прикажите подать карету, я возвращаюсь в резиденцию». Я внезапно поднялась на ноги. Как только слова слетели с губ, сердце тут же успокоилось, и сомнения исчезли.

Легкая карета мчалась во весь опор, пробиваясь сквозь ветер и дождь, пока не достигла княжеской резиденции. Я быстрыми шагами направилась прямо во внутренние покои и столкнулась с врачом, который нес лекарство в кабинет. Сильный запах лекарства заставил мое сердце сжаться, и я поспешила спросить его: «Как его светлость?»

Врач доложил: «Его светлость в последние дни переутомился от трудов, к тому же в сердце скопилась депрессия, что привело к вторжению внешнего холода в тело. Хотя нет серьезной опасности, все же необходимо регулировать дыхание, сохранять покой и беречь силы, ни в коем случае нельзя волноваться и переутомляться».

Я закусила губу и некоторое время стояла в оцепенении, затем лично взяла поднос: «Отдайте мне лекарство, все остальные удалитесь».

Стражи у дверей кабинета тихо отошли по моему приказу. В комнате тускло мерцал свет ламп. Я медленно обошла ширму и увидела на столе развернутый мемориал, который еще не дочитали, кисть и тушь лежали рядом. Под окном Сяо Ци, в просторном легком халате, стоял, заложив руки за спину. Его одинокая, стройная фигура излучала невыразимую печаль и холод. На сердце стало горько — я держала чашу с лекарством, но не могла сделать ни шага, лишь смотрела на него в оцепенении, не зная, как заговорить.

Ночной ветер ворвался через окно, слегка колыхая полуприкрытую резную створку. Он тихо кашлянул дважды, плечи слегка вздрогнули, и мое сердце мгновенно сжалось. Я поспешила подойти, поставила лекарство на стол. Не оборачиваясь, он холодно сказал: «Оставь и уходи».

Я перелила отвар в чашу, мягко улыбнулась и сказала: «Сначала выпей лекарство, потом прогонишь — не опоздаешь».

Он резко обернулся и пристально посмотрел на меня. Его лицо было против света, и я не могла разглядеть выражение. Я улыбнулась, опустила взгляд и медленно помешала отвар ложкой, проверяя, не слишком ли горячий. Он молчал, заложив руки за спину, а я сосредоточенно помешивала лекарство. Мы молча стояли друг против друга, и издалека доносился звук водяных часов.

Он вдруг усмехнулся, голос его был хриплым, без единой нотки тепла: «Так быстро получила известие?»

Я не знала, почему он задал именно этот вопрос, и лишь опустила взгляд: «Придворные ничего не говорили, только сегодня пришли чиновники из Медицинского управления справиться о здоровье, вот тогда я и узнала».

«Медицинское управление?» Он нахмурил брови. Я опустила голову, чувствуя себя еще более виноватой, глубоко раскаиваясь в своей невнимательности, ведь даже о его болезни не узнала вовремя, неудивительно, что он недоволен.

«Разве ты не вернулась из-за дел Цзыданя?» Его голос прозвучал равнодушно.

«Цзыданя?» Я в изумлении подняла на него глаза. «Что с Цзыданем?»

Он помолчал, затем спокойно произнес: «Сегодня только что пришли новости: мятежный сановник Цзылюй потерпел поражение в Фэнлиньчжоу, мудрый князь Цзыдань на поле боя позволил врагу уйти, в результате Цзылюю удалось бежать, а сам он был ранен стрелой мятежников из засады».

Раздался звонкий звук — я выронила яшмовую чашку, лекарство разбрызгалось во все стороны.

«Он... сильно ранен?» Мой голос дрожал, я боялась услышать из его уст дурные вести.

Взгляд Сяо Ци был скрыт в глубокой тени, холодный и пронизывающий, словно лед и снег проникали в мое тело. «Сун Хуайэнь, рискуя собой, вынес Цзыданя с поля боя, раны пока не смертельны». Он уставился на меня, тонкие губы искривились, на лице появилась насмешливая улыбка. «Только вот мудрый князь, узнав, что Цзылюю не удалось бежать и что Ху Гуанле на месте отрубил ему голову, отказался от лечения в лагере, объявил голодовку и просит смерти».

Я всегда думала, что знаю его лучше всех, но кто бы мог подумать, что время давно исказило все, и нынешний Цзыдань уже не тот, что прежде.

Я знала, что по характеру он мягок, как вода, и тверд, как яшма. Я полагала, что, оставив его рядом с Сун Хуайэнем, рядом с твердым и решительным человеком, его удастся удержать, и во всяком случае удастся сохранить ему жизнь и благополучие. Но не ожидала, что его стремление умереть окажется таким непреклонным.

«Что это ты так побледнела?» Сяо Ци с полуулыбкой пристально посмотрел на меня. «Хорошо еще, что та стрела пролетела мимо, иначе мне действительно нечем было бы оправдаться перед княгиней».

Его слова, долетев до моих ушей, вонзились в сердце, как острый нож. Я медленно наклонилась, подбирая разбросанные осколки один за другим, молча закусив нижнюю губу.

Сяо Ци резко поднял меня, смахнул осколки фарфора с моей ладони: «Уже разбилась, разве можно собрать целую чашку?»

«Даже фарфоровую чашку, если пользоваться ею долго, жалко выбрасывать». Я подняла на него взгляд, желая улыбнуться, но уголки глаз увлажнились, слезы затуманили зрение. «Дворцовые слуги, личная охрана в шатре — если проводить с ними много лет, тоже рождается привязанность, что уж говорить о Цзыдане, с которым я росла вместе! Я первой нарушила обещание, затем изменила чувствам, прежняя детская любовь превратилась в братскую привязанность, и сейчас я всего лишь хочу сохранить ему жизнь, чтобы он спокойно прожил остаток дней. Неужели ты не можешь и этого стерпеть? Неужели обязательно нужно заставлять меня быть бессердечной и неблагодарной, отправлять близких людей одного за другим под твой меч, чтобы это считалось верностью и преданностью?»

Эти слова вырвались у меня сгоряча, обратного пути уже не было, даже зная, что это сказано в сердцах, их не вернешь... Мы оба застыли, уставившись друг на друга, воцарилась мертвая тишина.

«Выходит, ты так сильно на меня в обиде». Его лицо было холодным и безжизненным, в глазах не читалось ни радости, ни гнева.

Я хотела объясниться, но не знала, что сказать, все слова застыли на губах.

Звуки клепсидры отсчитывали время, ночь была тихой и прохладной, луна поднялась в зенит. Казалось бы, такой прекрасный вечер, а холод пробирал до костей, будто глубокая зима.

«Уже поздно, иди отдыхать». Он произнес это бесстрастно, словно ничего не произошло, в мгновение ока скрыв радость и гнев, запрятав все эмоции под невидимой маской, но в его словах сквозила ледяная стужа.

Я смотрела, как он шагнул вперёд, его стройная фигура растворилась в тяжёлых занавесях, казалось, он рядом, можно коснуться, но между нами будто разверзлась пропасть. Я больше не могла сдерживать страх в душе — лучше бы он обернулся, разгневался, даже поспорил со мной, чем оставил мне этот холодный, безрадостный силуэт спины. Я начала бояться, бояться, что он бросит меня здесь одну и больше никогда не вернётся... Вся гордость или обида не стоили и мгновения этого страха. Я никогда не знала, что могу быть такой робкой.

Я выбежала, споткнувшись, опрокинула ширму, грохот заставил его остановиться у двери, но он не обернулся, его фигура по-прежнему была холодна и твёрда, как железо.

«Не разрешаю тебе уходить!» — внезапно обхватив его сзади, я изо всех сил прижалась к нему.

Пожертвовав стольким, чтобы ухватить нынешнее счастье, как можно снова отпустить; причинив столько боли, чтобы сохранить самого важного, как можно снова потерять.

Он неподвижно позволил мне обнять себя, оцепеневшее тело понемногу смягчалось, и лишь спустя долгое время он вздохнул: «Ау, я очень устал».

Сердце моё будто резали ножом, боль была невыразима. «Я знаю».

Он тихо кашлянул, голос звучал одиноко и устало: «Возможно, однажды я тоже получу рану или умру. В тот момент, ты тоже так будешь защищать меня?»

Я покачала головой, рыдая, сдавленно выговорила: «Ты не получишь рану и не умрёшь! Я не разрешаю тебе больше говорить такие слова!»

Он повернулся, вглядываясь в меня, с горечью улыбнулся, между бровями проступила печаль. «Ау, я ведь тоже не бог».

Я вздрогнула, подняла глаза, ошеломлённо глядя на него, лишь чувствуя, как его улыбка полна усталости, пронзительно холодна. Лунный свет во дворе был как вода, как шёлк, окутывая зелёные деревья и яшмовые ступени лёгким сиянием.

«Сколько ещё времени тебе нужно, чтобы повзрослеть?» — Он поднял моё лицо, глубоко вздохнул, не скрывая разочарования в глазах.

Лунный свет был прохладен, но ещё холоднее было моё сердце.

«Я так разочаровала тебя?» — Я усмехнулась, бессильно отпустив руки. «Что я сделала, что ты так разочарован?» Все это время мои усилия и жертвы — разве он их не видел? И лишь из-за обидных слов так легко разочаровался... Разве я не обычный человек? Разве у меня нет усталости и боли? Качая головой, я смеялась, слёзы катились ручьями, отступая шаг за шагом назад. Он внезапно протянул руку, желая привлечь меня к себе и заключить в объятия. Я решительно вырвалась, поклонившись ему в пояс: «Ваша наложница ещё в трауре, не подобает жить в одной комнате с вашей светлостью, прошу простить!»

Его рука застыла в воздухе, он неподвижно смотрел на меня несколько мгновений, затем бессильно повернулся и ушёл.

На следующий день я вернулась в храм Цыань, погрузившись в хлопоты после кончины матери, и больше не ступала в резиденцию. Сяо Ци навещал меня несколько раз, мы оба делали вид, что ничего не произошло, но в обращении друг с другом стало гораздо больше отчуждения. Тётушка Сюй, видя это, думала, что мы поссорились и дуемся друг на друга, боялась, что упрямство приведёт к разладу, и постоянно торопила меня поскорее вернуться в резиденцию. Мне оставалось лишь горько усмехаться и отговариваться, под предлогом незавершённых дел после смерти матери задерживаясь в храме и отказываясь возвращаться.

В уединённом храмовом дворе рядом со мной были только тётушка Сюй и Аюэ. После смерти матери я каждую ночь просыпалась от кошмаров, в которых за мной гнались злые чудовища, часто в полудрёме видела кровь, заливающую всё вокруг. Единственным утешением было то, что скоро вернётся брат — получив траурное известие, он уже был в пути в столицу на похороны и через несколько дней должен был прибыть.

Прошло ещё несколько дней, во дворце долгое время не было хозяйки, каждый день приходилось бегать туда-сюда евнухам, и я просто взяла тётушку Сюй и вернулась во дворец, поселившись в покоях Фэнчи.

Как ни уговаривали меня тётушка Сюй и Аюэ, я всё не желала возвращаться в резиденцию князя Юйчжан, не хотела холодно встречаться со Сяо Ци, не хотела думать, как быть дальше, просто чувствовала сильную усталость. Долго копившиеся подозрения наконец превратились в обиду, в рану, завязали неразрешимый узел в сердцах друг друга.

Смерть Цзылюя положила конец этой войне, но не остановила дальнейшие убийства.

Южные царственные роды потерпели сокрушительное поражение: одни князья погибли, другие сдались, мятежные войска понесли неисчислимые потери. Где проходил дым войны, земля на тысячи ли была залита кровью. Южная экспедиционная армия вернулась с триумфом, приведя с собой в столицу для ожидания наказания до тысячи знатных особ из императорского клана.

Победа на северных рубежах была предрешена: войска продвинулись в тюркские земли, подошли к столице, возвели на престол принца Хулюя и учинили жестокую расправу, истребив сопротивлявшиеся царские рода.

Тюркский каган, потерпев поражение, бежал в западную пустыню, оказался всеми покинут, был окружен на многие дни и, измученный ранами и болезнями, скоропостижно скончался в городе Фэйша. Его тело было преподнесено перед шатром князя Хулюя, затем три дня провисело на городской стене, и ему не было позволено погребение.

Я давно знала о жестокости Хэлань Чжэня, но не ожидала, что он сможет быть столь беспощадным даже к своему родному отцу. Вспоминая тот день, я никак не могу отогнать от себя образ его горького и полного ненависти взгляда при лунном свете... Хэлань Чжэнь в конце концов глубоко укоренился в своей демонической природе, готовый погубить всю свою жизнь ради двух слов — месть и ненависть. Тюркский каган мертв, и он, можно сказать, отомстил за величайшую обиду своей жизни. Не станет ли следующим Сяо Ци?

К счастью, у него больше не будет такой возможности. Тан Цзин под предлогом подавления мятежных царственных родов и защиты нового правителя разместил стотысячное войско в тюркской столице, взяв под контроль только что взошедшего на престол князя Хулюя. Новый тюркский каган в конечном счете стал марионеткой на троне. Таков был давно задуманный Сяо Ци грандиозный план — с этого момента тюрки склоняют головы, навеки становясь вассальным государством нашей Небесной империи.

Говорят, принца Хуланя сегодня вечером доставят в столицу, и жители города толпами выйдут на улицы, чтобы увидеть, как бывший первый богатырь тюрков стал пленником регент-князя, повсюду прославляя мудрость и доблесть регента.

Я закрыла книгу, больше не в силах читать, лишь смотрела на плывущие по небу облака, задумчиво вспоминая, как много лет назад с городской стены вглядывалась в его силуэт... Время течет, как вода, незаметно проходят годы.

Тетушка Сюй бесшумно вошла, сияя улыбкой, и, сделав легкий поклон, доложила:

— Госпожа, только что приходил евнух передать, что князь сегодня вечером желает трапезничать во дворце Фэнчи.

Я на мгновение замерла, затем опустила взгляд и равнодушно произнесла:

— Поняла, иди и приготовь всё.

Тетушка Сюй вздохнула, что-то желая сказать, но удержалась. Я знала, о чем она думает: Сяо Ци, естественно, проявил инициативу к примирению, и она надеялась, что я не буду упрямо стоять на своем и снова отвергну его добрые намерения. Все эти дни Сяо Ци, занятый государственными делами, по-прежнему часто навещал меня во дворце Фэнчи, но никогда не заговаривал о примирении и не спрашивал, почему я не желаю возвращаться, словно будучи уверен, что я, как обычно, первой склоню голову, признаю вину и буду умолять о его снисходительности. Возможно, видя, что я остаюсь равнодушной и безучастной, он постепенно начал тревожиться и наконец решил снизойти до примирения. Глядя, как тетушка Сюй хлопочет во внешнем зале, зажигает амбровые благовония, зажигает алые шелковые дворцовые фонари... во мне внезапно поднялась глубокая печаль. Когда же и я стала подобна наложницам заднего дворца, вынужденной притворно радоваться, тратить все силы и мысли, чтобы угодить своему супругу?

В час зажжения фонарей Сяо Ци, с лицом, выражающим усталость, вошел в зал, но его вид был мягок и спокоен. Я лениво полулежала на вышитом ложе, читая книгу, лишь слегка наклонилась к нему с улыбкой, не вставая, чтобы встретить.

Он стоял там в полном придворном облачении, подождал немного, затем вынужден был позволить служанке подойти и снять с него верхнюю одежду. Обычно я делала это сама, но сегодня намеренно сделала вид, что не замечаю. К удивлению, он не выразил недовольства, а с улыбкой подошел ко мне, взял мою руку и нежно сказал:

— Заставил тебя ждать, давай сейчас же подадим трапезу.

Дворцовые слуги, неся разнообразные драгоценные яства, вошли вереницей. Казалось, они специально подготовились к этому вечеру — каждое блюдо было особенно изысканно и изящно, и все соответствовали моим обычным вкусам. В воздухе поплыл насыщенный аромат вина. Одна из служанок поднесла нефритовый кувшин и кубки из светящегося ночью камня, разлила нам. Сяо Ци с улыбкой смотрел на меня, его взгляд был нежен:

— Это сливовое вино тридцатилетней выдержки, с большим трудом его раздобыли.

В моем сердце потеплело, я с улыбкой подняла глаза и встретилась с его пламенным взором.

— Давно я не пил с тобой вина, — вздохнул он, слегка улыбаясь. — Пренебрегал прекрасной дамой, должен сам наказать себя тремя бокалами и принести извинения княгине.

Я с трудом сдержала улыбку, отвернулась, не обращая на него внимания, и невольно заметила служанку, подносящую вино — с темными волосами, тонкой талией, чистой и прелестной, лицо ее смутно показалось знакомым.

Внезапно я услышала смешанный со вздохом смех Сяо Ци:

— Неужели я привлекаю тебя меньше, чем какая-то женщина?

Оглянувшись и увидев его полное бессилия лицо, я не смогла сдержать смеха и искоса бросила на него взгляд: «Разве простой воин может сравниться с красавицей?»

Прекрасная служанка стояла за спиной Сяо Ци, склонив нежный стан, выглядела очень застенчивой. Мое сердце дрогнуло, глядя на нее сбоку, я вдруг почувствовала, что ее черты лица и выражение кажутся знакомыми... словно в глубине памяти что-то медленно начало шевелиться... Сяо Ци уже смеясь поднял бокал, собираясь выпить. И тут у меня в голове сверкнула мысль, и я внезапно выкрикнула: «Стой — !»

В тот миг, когда я произнесла это, краем глаза мелькнул холодный блеск — служанка внезапно атаковала, ее фигура промелькнула словно призрак, и с лезвием в руке она бросилась на Сяо Ци со спины. В спешке я, не раздумывая, бросилась на Сяо Ци, отталкивая его. В ушах пролетел холод, словно я уже ощутила остроту клинка, но тело вдруг стало легким — Сяо Ци обнял меня и, откинувшись назад, стремительно отступил. Я почувствовала, как с его взмахом рукава вырвалась страшная сила... Звук ломающихся костей, болезненный стон, металлический звон упавшего оружия — всё произошло в одно мгновение!

Только тогда раздались крики окружающих служанок: «Убийца! Сюда, люди — !»

Служанка, промахнувшись с ударом, резко развернулась и бросилась на колонну, мгновенно разбив голову, и, истекая кровью, рухнула на пол.

Только тогда я пришла в себя, крепко ухватившись за Сяо Ци. Увидев, что с ним всё в порядке, я вдруг обессилела, открыла рот, но не могла вымолвить ни слова.

Сяо Ци резко обнял меня и гневно воскликнул: «Ты с ума сошла, кто просил тебя бросаться!»

Я только собралась заговорить, как перед глазами вдруг потемнело, и тело тут же ослабело.

«Ау, что с тобой?» — в ужасе спросил Сяо Ци.

Левая рука слегка заныла и онемела. Я изо всех сил попыталась поднять ее, но она словно весила тысячу цзиней. На тыльной стороне руки я увидела тончайшую красную полоску, из которой сочились капли крови, алые, с легким синеватым оттенком... Всё перед глазами расплылось и потемнело, крики и суета вокруг стали отдаляться. Единственное, что я могла ощущать, — это его теплые и надежные объятия.

Смутно я услышала, как он хрипло зовет меня. Я широко открыла глаза, но его лицо погрузилось в туман.

«Тогда ты спросил, смогу ли я...» Истратив последнюю каплю ясной воли, я закрыла глаза и вздохнула: «Глупец, я уже отдала тебе свою жизнь, а ты всё спрашиваешь, смогу ли...»

«Может, однажды я тоже получу рану или умру, и тогда ты тоже так защитишь меня?»

Да, смогу. Я отдам свою жизнь, чтобы защитить тебя.

Глава 40. Покушение

Сон был тяжелым, как свинец. Во сне мне смутно привиделась матушка, давно почившая бабушка… словно я снова вернулась в те беззаботные годы, когда резвилась у ее колен… С закрытыми глазами я сладко улыбалась, не желая так быстро просыпаться.

— Я знаю, ты проснулась, открой глаза, умоляю, открой глаза! — Этот скорбный голос заставил мое сердце сжаться от необъяснимой боли. Изо всех сил пытаясь вырваться из болота сна, я хотела открыть глаза, но в смутном сиянии света увидела пару багровых зрачков, красных до кровавой слезы. Я резко вздрогнула: убийца, вспышки клинков, кровавые следы, его потрясенное лицо… Эта леденящая душу сцена пронеслась в памяти, окончательно пробудив меня. Я вспомнила последние ясные мысли перед тем, как потеряла сознание, вспомнила его смертельно бледное лицо, то, как он крепко обнимал меня, его взгляд, полный неистовой боли и ужаса.

Я закрыла глаза, потом снова открыла их и наконец ясно увидела его лицо.

— А’У… — Он пристально смотрел на меня, взгляд его был растерянным, словно он не мог поверить, и тихо, раз за разом повторял мое имя.

Почему его глаза стали такими красными? Мне стало больно за него, захотелось поднять руку и коснуться его щеки, но я с ужасом обнаружила, что все тело потеряло чувствительность. Конечности и тело явно были на месте, но словно больше мне не принадлежали.

— Ты так долго спала! — Не отрывая от меня взгляда, он дрожащими пальцами коснулся моей щеки. — Небо наконец вернуло тебя мне!

Я смотрела на него, слезы беззвучно катились по щекам, но тело было полностью парализовано, я не могла пошевелиться ни на йоту.

— Лекари, лекари! — Сяо Ци крепко сжал мою руку и, обернувшись, принялся торопливо звать. Придворный лекарь поспешил подойти, сосредоточенно пощупал пульс и лишь через долгое время выдохнул с облегчением: — Пульс у госпожи княгини ровный, действие яда значительно ослабло. Похоже, цветок ледяного шелка с заснеженных гор действительно эффективен. Однако сильный яд проник в меридианы, и пока он не полностью выведен, что приводит к параличу конечностей и полной потере чувствительности.

— Паралич конечностей? — Сяо Ци гневно воскликнул. — Как можно нейтрализовать яд?

Лекарь испуганно поклонился до земли: — Цветок ледяного шелка обладает чрезвычайно холодной природой, и телосложение госпожи княгини, боюсь, не выдержит его. Ваш слуга может лишь рискнуть и попробовать добавить семь лекарств крайней янской и горячей природы, постепенно увеличивая дозу. Судя по нынешней ситуации, хотя это и дает детоксикационный эффект, нет гарантии, что не пострадают внутренние органы. Ваш слуга не смеет безрассудно назначать лекарства. — Я слушала в полудреме и смутно понимала: лекарь, наверное, говорил о том чудесном цветке с заснеженных гор, который прислал Хэлань Чжэнь. Тогда посланник тюрков назвал его диковинным сокровищем, способным изгонять яды и лечить раны. Не думала, что сегодня он действительно спас мне жизнь.

Но тут Сяо Ци гневно воскликнул: — Я больше не хочу слышать эти уклончивые речи! Неважно, какие лекарства ты используешь, ты обязан вернуть княгине здоровье!

— Простите, Ваша Светлость! — Лекарь в ужасе продолжал кланяться.

Я горько усмехнулась, но не могла издать ни звука, лишь пальцы едва шевелились. Изо всех сил я постучала ими по его ладони. Сяо Ци склонился ко мне, наши взгляды встретились — в его глазах была и скорбь, и безумие. Никогда раньше я не видела в них такой глубокой печали.

Лекарственная природа цветка ледяного шелка крайне холодна. Если мой организм не выдержит его действия, я, вероятно, умру. Если же не использовать это лекарство, я выживу, но буду лишь живым трупом. Сравнив два варианта, Сяо Ци мгновенно постиг мою мысль. Должно быть, он думал то же, что и я. Вот только как трудно ему принять это решение.

— Я понимаю, — Сяо Ци глубоко взглянул на меня, и на его лице появилась решительная улыбка. — Раз так, мы вместе бросим вызов судьбе!

Лекарь немедленно выписал рецепт и приготовил отвар. Густую пиалу с лекарством Сяо Ци собственноручно поднес мне ко рту.

Придворные и лекари все до одного удалились во внешний зал. В пустынных покоях под низко опущенными дворцовыми фонарями наши тени длинно ложились на пол.

Он помог мне подняться и, усадив в изголовье, крепко прижал к груди. То ли подействовало лекарство, то ли яд, но перед глазами потемнело, сознание начало меркнуть.

«Ау!» — властно окликнул он на ухо, осторожно потряхивая, но тело оставалось недвижимым.

«Не смей засыпать, смотри на меня во все глаза!» — Сяо Ци приподнял мое лицо, голос сдавленный. — «Боюсь, если уснёшь, больше не откроешь их… Продержись, и я обещаю всё, что хочешь, больше не буду ранить тебя, хорошо?»

В сердце смешались боль и сладость. Из последних сил я открыла глаза и подарила ему улыбку. Его руки обнимали так крепко, что даже в нечувствительном теле я слышала стук его сердца. Хотела сказать: я ещё не насмотрелась на тебя, как же можно уснуть? Хочу видеть, как побелеют твои виски, как мы будем стареть вместе.

«Рассказать тебе историю?» — Он смущённо улыбнулся. Впервые сам предложил — обычно, когда я приставала, он только головой качал. Если и был у мудрого регента страх, так только перед тем, как его принцесса замучает рассказами. Я улыбнулась, глядя, как он хмурится в раздумье, и на сердце стало тепло и щемяще… Подумала: даже если умру на рассвете — не страшно, ведь он рядом.

«О чём же рассказать?» — пробормотал он озадаченно. Я рассмеялась — он ведь всегда повествовал лишь о битвах и завоеваниях, кровавых и невесёлых. Но если это его истории — готова слушать бесконечно.

Обнял крепче, голос смягчился: «Я рассказывал, как впервые тебя увидел?»

Я широко раскрыла глаза. Впервые? Наверное, на церемонии бракосочетания… Он усмехнулся, вздохнув: «Тебе было всего пятнадцать, такая маленькая, почти ребёнок».

«На церемонии, несмотря на пышное платье, ты казалась хрупкой, совсем девочкой. Думал — вот я, человек в годах, а должен вести такую малышку в брачные покои… Это сложнее, чем захватить десять городов!» — Злорадная улыбка. Мне стало досадно, я лишь бросила на него сердитый взгляд — так и хотелось вцепиться в плечо и укусить.

«Потом прошло три года… Когда узнал, что тебя похитили, даже не мог вспомнить, как выглядит моя принцесса, только представлял себе испуганного ребёнка. Мои люди следовали за вами, докладывали: ты ранила Хэлань Чжэня, подожгла дом и бежала, вынудила его казнить подчинённых… Не верилось, что всё это сделал ребёнок».

Не в силах говорить, я чувствовала, как наворачиваются слёзы.

«Никогда не забуду тот миг — сквозь дым и кровь ты появилась среди войск…» — Он зажмурился. — «Ты сияла. Мечи и стрелы вокруг не затмевали твоего сияния. Даже с вражеским клинком у горла ты не дрогнула. Никогда не видел женщины столь решительной и отважной!» — Голос дрогнул. — «В тот миг я понял, что едва не упустил».

Слёзы катились по моим щекам, смачивая виски.

«Всю жизнь я искал женщину, что сможет стоять рядом со мной плечом к плечу, делить жизнь и смерть. А она уже была моей — и я потерял её на три года».

Что-то тёплое упало на щёку — его слеза. Он прижал меня сильнее, словно боялся выпустить. Его тепло согревало моё леденящее тело, проникая в самую глубь сердца.

Я вздрогнула — тепло ощущалось так явно… Я действительно снова чувствовала его тепло, вновь обрела слабое ощущение. Собрав все силы, я медленно подняла правую руку и с трудом положила её поверх его кисти.

Он вздрогнул, застыл на мгновение, а затем внезапно встрепенулся: «Ты можешь двигаться! А У, ты можешь двигаться!»

Я тоже была вне себя от радости, позволила ему обнять меня и не могла вымолвить ни слова.

Жемчужная завеса откинулась, и А Юэ вошла с лекарственной чашей в руках, сияя улыбкой: «Госпожа, лекарство готово. Сегодня ваш цвет лица снова значительно лучше».

Пока мы разговаривали, тетушка Сюй вошла с серьезным выражением лица. Увидев, что я принимаю лекарство, она тут же улыбнулась: «Госпожа в последние дни стала чувствовать себя гораздо лучше. Похоже, после того, как допьете это лекарство, должны полностью поправиться».

Я поставила чашу, взяла белую шелковую ткань и вытерла уголки губ. Глядя на ее суровое выражение, в сердце уже догадалась о сути дела: «В Да Ли Сы уже закончили разбирательство?»

Тетушка Сюй склонилась в поклоне: «Да. Личность нападавшего уже установлена. Это действительно бывшая служанка из дворца Сюаньхэ по имени Лю Ин».

Дворец Сюаньхэ — резиденция, где в прошлом жил Цзы Люй. В тот вечер, едва я увидела ту красивую служанку, она показалась мне до странности знакомой. Теперь, вспоминая, смутно припоминаю, что это была одна из фавориток при Цзы Луе, служившая у него долгое время. Но никто не знал, что она владеет боевыми искусствами. Тетушка Сюй выглядела мрачной: «Все прежние слуги из дворца Сюаньхэ уже были высланы. Эту Лю Ин первоначально отправили в прачечную, но несколько дней назад ее перевели в управление императорской кухни. Забрал ее заместитель начальника управления императорской кухни по имени Ли Чжун, который умер от внезапной болезни в ту же ночь, когда произошел инцидент».

Я сохраняла спокойствие, лишь слегка улыбнувшись. Эта поспешная ликвидация свидетелей была ожидаемой.

Бесконечные дворцовые покои, многослойные башни и павильоны — кто знает, сколько тайн скрывается в этих необъятных глубинах запретного города.

После покушения на госпожу в свое время я воспользовалась дворцовым переворотом, чтобы очистить дворец, искоренив все силы, верные прежнему императору. Однако силы в дворце переплетены сложно и запутанно. Чтобы избежать слишком широких связей и волнений среди людей, та чистка была лишь поверхностной. Позже, когда заговор госпожи провалился, все причастные во дворце понесли суровое наказание, тяжесть убийств заставила старых слуг дворца содрогнуться от страха, и весь внутренний двор погрузился в панику. После того как я взяла на себя управление задним двором, я сосредоточилась на успокоении сердец, прекращении беспорядков. Хотя убийства прекратились, мысль о тщательной очистке дворца всегда оставалась в моем сердце, ожидая подходящего момента.

Тетушка Сюй продолжала: «Его высочество приказал строго расследовать это дело. Да Ли Сы уже задержал всех причастных из управления императорской кухни. Все знакомые Лю Ин из прачечной и бывшие слуги дворца Сюаньхэ также были заключены в тюрьму».

Я немного подумала, затем подняла брови и взглянула на нее: «Раз Да Ли Сы уже приступило к разбирательству, вы тоже можете оказать им дополнительную помощь».

Тетушка Сюй удивилась: «Что вы имеете в виду, госпожа?»

Я убрала улыбку и холодно произнесла: «Старые приверженцы во дворце до сих пор не искоренены, и сейчас самое время как следует проверить».

«Старая служанка поняла». Тетушка Сюй вздрогнула от ужаса, затем глубоко склонилась.

Я медленно сказала: «Передайте приказ: во всем дворце те, кто в частном порядке осмеливался неодобрительно обсуждать государственные дела, вел себя недостойно или имел тесные связи со старыми приверженцами — каждый, кто выдаст такого человека, получит снижение наказания на одну степень. Утаивание информации повлечет за собой наказание девяти поколений рода».

В этом дворце злобы человеческих сердец более чем достаточно. Ради самосохранения каждый будет спешить оговорить другого.

Я добиваюсь именно того, чтобы все трепетали от страха, и чем шире будут связи, тем лучше.

«Сейчас же исполню». Тетушка Сюй склонилась, собираясь уйти.

«Подождите». Я остановила ее и равнодушно произнесла: «Есть один человек, которого сейчас самое время использовать».

В камере, куда круглый год не проникал дневной свет, навстречу ударил запах сырости и плесени. Даже стоя в дверях, я почувствовала, как холод пробежал по всему телу.

— Место здесь грязное и отвратное, госпожа княгиня, лучше останьтесь, а я велю вывести узницу для допроса? — почтительно и подобострастно улыбаясь, предложила ключница из управления наказаний.

Я нахмурила брови:

— Тётушка Сюй, пойдёмте со мной. Остальные остаются здесь, без вызова не входить.

Тётушка Сюй с фонарём в руке пошла впереди, освещая путь. Мы прошли через тёмный коридор, и чем дальше углублялись, тем мрачнее и холоднее становилось вокруг. Перед последней узкой камерой-клетью, в крошечное окошко размером с пол-чи проникал слабый луч света, смутно высвечивая на полу копошащуюся груду чего-то. Тётушка Сюй прибавила света в фонаре, и яркое сияние внезапно потревожило в углу тёмный комок — с шуршанием у меня под ногами прополз огромный паук. Я невольно вскрикнула и поспешно отпрянула назад.

— Княгиня, осторожнее, — поддержала меня тётушка Сюй.

Из кучи грязной соломы и обрывков ваты на полу внезапно раздался короткий насмешливый хрип, столь сиплый, что он не походил на человеческий голос:

— Маленькая госпожа, и ты тоже пришла?

Если бы не всмотрелась, я бы почти не признала в этом грязном комке истощённую женщину, худую, как щепка. Её словно знакомое восково-жёлтое лицо медленно поднялось из-за спутанных волос, глубоко запавшие глаза уставились на меня:

— Я знала, что ты рано или поздно тоже сюда придёшь! На пути в жёлтые источники Цзиньр будет ждать тебя!

При свете я внимательно разглядывала её, пытаясь на этом лице найти хоть следы прежних черт, но в конце концов тщетно. Когда человек приближается к смерти, его слова становятся добрыми, но она даже сейчас не могла оставить яд в своём сердце.

— Цзиньр, ты можешь спокойно отправиться в путь, — тихо сказала я, глядя на неё. — Того ребёнка я устроила как положено. Цзыданю я тоже дам объяснения.

Услышав это «отправиться в путь», Цзиньр вдруг вздрогнула, безвольно облокотившись на кучу обрывков ваты, и уставилась в пустоту.

В моём сердце шевельнулась тень жалости:

— Если у тебя есть неоконченные желания, можешь сказать мне сейчас.

— И сейчас ты ещё притворяешься передо мной доброй? Жаль только, что его высочество ошибся в тебе. Ты — самая жестокая и ядовитая из всех!

Она хрипло захохотала и с силой плюнула передо мной.

— Наглость! — гневно крикнула тётушка Сюй.

Я неподвижно смотрела на эту безумную, казалось бы, женщину передо мной, и лишь спустя долгое время медленно произнесла:

— Как ты и говоришь, Ван Сюань никогда не была добродетельной. Иначе сегодня в тюрьме в ожидании смерти сидела бы не ты, а я, или даже вся моя семья Ван.

— Ты думаешь, богатство и слава приходят без всякой цены? — я усмехнулась с самопрезрением. — Все эти годы ты видела лишь моё безграничное великолепие, но не видела, как я ступала по тонкому льду, как трепетала от страха. Не только у тебя, Су Цзиньр, судьба полна невзгод. В этом мире за каждую долю блеска приходится платить своей долей трудностей. У тебя самой была своя жизнь, зачем же завидовать другим?

Цзиньр горько рассмеялась:

— Моя жизнь? Разве у меня когда-либо была своя жизнь?.. С детства вертелась вокруг тебя, ты была для меня небом и землёй, что хотела — брала, что не хотела — отбрасывала... То, о чём я не смела и мечтать, в твоих глазах не стоило и гроша. Даже если бы я отдала жизнь, мне не удалось бы заставить его по-настоящему взглянуть на меня хоть раз, а ты так жестоко обошлась с ним, вынудила его умереть ради тебя!

Её слова, один за другим, пронзали моё сердце, пронзали до крови, до мякоти.

— Верно, всё, что ты говоришь, верно, — я всё так же улыбалась, но мой голос, едва я заговорила, стал сухим и словно чужим. — Такова судьба. Ты и Цзыдань: одна до смерти не признаёт свою судьбу, другой признаёт её до самой смерти, и к чему это в итоге привело? Есть вещи, за которые нельзя не бороться, и есть вещи, от которых нельзя не отказаться... Даже если бы ты родилась, как я, золотой ветвью на яшмовом дереве, но не умела бы выбирать, что взять, а что отбросить, конец был бы таким же, как сейчас.

— Тебе просто повезло с судьбой! По какому праву ты забрала себе всё! — срываясь на крик, выкрикнула она, падая на кучу обрывков ваты. — Даже если в следующей жизни не стану золотой ветвью на яшмовом дереве, я лучше превращусь в свинью или собаку, но больше не буду служанкой!

Ее душераздирающие рыдания эхом разносились по сырой, холодной темнице, наступая на меня со всех сторон.

Я резко обернулась и с силой взмахнула рукавом:

— Проводите госпожу Су в последний путь.

Су Цзиньэр, обвиненная в соучастии в покушении, была казнена в темнице белым шелковым шарфом. Ее отпечаток пальца также был поставлен на списке сообщников.

Изначально дело о покушении Лю Ин не имело никакого отношения к наветам Су Цзиньэр. Внешнему миру было известно лишь, что Су Цзиньэр оскорбила императорский дом и совершила преступление, караемое смертью. Никто не знал, что я втянула ее в это покушение, казнив по обвинению в соучастии в заговоре. Это позволило закономерно превратить Цзиньэр в разменную пешку — свидетеля, указывающего на сообщников. Пешку мертвую, не способную дать новые показания и уже никогда не подняться. Те, кого она «оговорила» перед смертью, даже имея сто ртов, не смогли бы оправдаться.

Узники из Управления императорской кухни и Прачечного управления, услышав, что Су Цзиньэр признала вину и казнена, пришли в неописуемый ужас, страшась быть связанными с мятежниками. Не дожидаясь, пока Суд Да Ли Сы применит настоящие пытки, они уже начали внутреннюю грызню, сталкивая и обвиняя друг друга. Зло, таящееся в человеческих сердцах, способно убивать незримо куда вернее, чем самое острое в мире оружие. В одно мгновение число вовлеченных в дело людей стало расти, стопки списков сообщников ложились передо мной, и весь дворец погрузился в пучину страха и смятения.

Тетушка Сюй стояла со скрещенными на животе руками, безмолвная. Передо мной был развернут тонкий переплетенный список, исписанный тесными рядами имен. Это был окончательный, прошедший многоступенчатый отбор список сообщников.

Я внимательно просматривала имя за именем. Большинство имен принадлежали старым приближенным императорского дома, тем, кого я давно намеревалась устранить. Теперь же, используя дело Лю Ин, я вылавливала их всех разом.

Кто бы мог подумать, что поводом, породившим эту кровавую бурю, стала лишь страстная привязанность слабой женщины.

Та Лю Ин была из семьи военачальников, с детства попала во дворец, сопровождала Цзылюя, явно как служанка, тайно как наложница, и давно уже глубоко привязалась к нему. В мирные времена стать его наложницей было бы лишь украшением. Но ей выпало жить в смутное время. Цзылюй, совершив измену и бежав, был казнен на поле боя, обрекая себя на бесславие и оставив тело, погребенным неизвестно где. Обычная женщина могла бы последовать за ним в смерть, и на том бы дело кончилось. Но Лю Ин оказалась столь решительного нрава. Тайно сносила все годами, выжидала момента, чтобы совершить покушение на Сяо Ци и отомстить за Цзылюя.

Мелкая служанка, даже если жизнь ее ничтожна, как травинка, будучи загнанной в тупик и ставя на кон свою жизнь, способна на поразительную силу.

Однако одной ее силе, без помощи со стороны, разве удалось бы так свободно перемещаться в глубинах дворца? Перевод из Прачечного управления в Управление императорской кухни был первым шагом к сближению с Сяо Ци; повышение в Управлении кухни от чернорабочей до подающей яства — вторым шагом. Наконец, тайное хранение сильнейшего яда: сначала отравление пищи, затем покушение с кинжалом. План покушения был не слишком изощренным, но шаг за шагом продуманным. Должно быть, на всем ее пути некто высокопоставленный тайно помогал ей, расчищая дорогу и прикрывая.

Таких старых преданных слуг, верных императорскому дому, как Лю Ин, во дворце было немало. А тех, кто обладал подобными способностями и втайне держал в руках бразды правления различными управлениями, можно было пересчитать по пальцам. Эти люди тайно сплотились, храня верность прежнему государю, давно уже питая обиду и гнев к военным сановникам и узурпаторам. Хотя у них не хватало ни смелости, ни умения поднять мятеж, они были подобно ночным ворам, выжидающим удобного момента.

Перевернув последнюю страницу списка, я увидела два знакомых имени, от которых сердце сжалось от ужаса, а на ладонях выступил холодный пот.

Я подняла глаза на тетушку Сюй:

— Кто, кроме нас с тобой, видел этот список?

— Никто, — склонившись, доложила тетушка Сюй, лицо ее было серьезным.

Со стуком я швырнула список к ее ногам:

— Тетушка Сюй, как же ты могла быть так неосмотрительна!

На последней странице списка четко значились имена двух главных матрон из дворца Юнъань. Хотя они и не принадлежали к старой партии императорского дома, но из-за Великой Императрицы Вдовы также глубоко ненавидели Сяо Ци. Тетушка уже давно слепа и глуха. Если ее матроны по своей воле ввязались в это дело, и слухи об этом распространятся, разве Великая Императрица Вдова сможет избежать ответственности?

Солнце стояло в зените, когда я вошла во дворец Юнъань. Со мной не было свиты, лишь тетушка Сюй и другие самые доверенные лица.

Куда бы я ни ступала, люди замирали, склоняя головы. В безмолвном зале лишь шелестела подол платья, скользя по нефритовой плитке, да тихо позванивали подвески на диадеме.

Вдовствующая императрица почивала в послеобеденный сон. Я не стала её тревожить — ведь даже проснувшись, она всё равно останется в другом своём сне. Глядя на её иссохшее от старости, но умиротворённое и безмятежное лицо, я не знала, завидовать или скорбеть.

Две мамушки уже облачились в простые одежды, распустили волосы и сняли шпильки, неподвижно стоя на коленях у входа. Много лет они служили тётушке, и теперь, осознав крах своих планов, не питали никакой надежды, лишь молили о быстрой смерти.

Я взяла из рук тётушки Сюй белый шёлковый шнур и бросила его перед ними. «Вы долгие годы служили вдовствующей императрице. Хотя деяния ваши достойны казни, побуждения заслуживают снисхождения. Вам дарована привилегия сохранить тела нетленными и быть погребёнными на родине».

Осуждённые слуги обычно заворачивали в соломенные циновки и сбрасывали в братские могилы за городом. Сохранить тело и быть похороненными на родине считалось великой милостью. Мамушки переглянулись, спокойно выпрямились, поклонились мне, а затем трижды ударили челом в сторону внутренних покоев.

Мамушка У подняла шёлковый шнур, обернулась к мамушке Чжэн и улыбнулась, морщинки в уголках глаз мягко разгладились. «Я пойду первой».

«Я скоро последую», — тихо улыбнулась мамушка Чжэн, её лицо внезапно обрело безмятежность юной девушки.

Тётушка Сюй отвернулась, опустив голову, плечи её слегка вздрагивали.

Мамушка У взяла шёлковый шнур и в сопровождении двух евнухов медленно направилась в задние покои.

Двух мамушек дворца Юнъань приговорили к смерти за пренебрежение этикетом и недобросовестное служение вдовствующей императрице.

Дело Лю Ин затронуло множество придворных служб, число соучастников достигло трёхсот человек. Сто тридцать восемь человек, внесённых в список — либо доверенные лица императорского дома, либо те, кто распространял клевету о политике, — были арестованы Управлением надзора. Остальные, в основном оклеветавшие друг друга при недостатке улик, были мною помилованы. Выжившие после такой смертельной опасности преисполнились благодарности и трепета.

Верховный суд тщательно изучил девять поколений семьи Лю Ин и обнаружил, что у Лю был двоюродный брат, который выдал свою побочную дочь замуж за наложницу князю Сяндун.

Последняя сохранившаяся при дворе фракция императорского рода, возглавляемая князем Сяндун, внешне подчинялась Сяо Ци, но втайне собиралась, недовольная правлением военных. Эти остатки старой клики лицемерили при дворе, постоянно противодействуя Сяо Ци, тайно высмеивая беспорядки, чинимые военными, и подстрекая аристократические семьи к недовольству, что давно уже вызвало у Сяо Ци желание уничтожить их. Однако князь Сяндун был скрытным и осторожным, настолько искусно скрывавшим свои следы, что даже многочисленные соглядатаи Сяо Ци при дворе не могли найти против него ни единой улики.

Кто бы мог подумать, что всего лишь одно дворцовое преступление неожиданно выявило связь с князем Сяндун, перенаправив бедствие с внутренних покоев на политическую арену, нацелившись прямо на остатки императорской партии. Наверное, князю Сяндун и во сне не могло присниться, что вся его жизнь хитроумных интриг рухнет из-за одной служанки, стоив ему состояния и жизни.

При неопровержимых уликах Сяо Ци немедленно приказал арестовать весь род князя Сяндун и казнить на рыночной площади через семь дней. Пятнадцать сообщников были также казнены, остальные замешанные сосланы или понижены согласно закону. Месяц бушевавший заговор покушения в итоге был подавлен кровопролитием. Это дело подобно грозовому ливню промыло дворец и политическую арену, сметя все сухие ветви и опавшие листья, полностью очистив от остатков старой клики.

Глава 41. Искренние чувства

Летний зной отступил, постепенно наступала осенняя прохлада.

В день возвращения брата в столицу как раз прошел дождь и выглянуло солнце. Лазурное небо казалось вымытым, плывущие у горизонта облака слегка скрывали далекие горы, пейзаж был высоким, просторным и умиротворяющим.

За воротами Чжаоян развевались знамена и вымпелы, желтые зонты и синие опахала, красные таблички и драконьи флаги — бесконечной вереницей двигался кортеж Императорского комиссара по управлению речными каналами, князя Цзянся. Брат в пурпурном халате с нефритовым поясом, в развевающемся плаще из узорчатого парчи, на коне выехал вперед из толпы. Этот сияющий, словно звезда, мужчина, пленивший сердца бесчисленных столичных девиц, был моим братом, которым я гордилась. Я стояла рядом с Сяо Ци, глубоко всматриваясь в брата. Легкость и мягкость дождливого Цзяннани за прошедший год не прибавили ему легкомысленной элегантности, напротив, они отпечатали на его лике некую степенность и уверенность. Сяо Ци и брат, взяв друг друга под руку, направились по дорожке. Брат слегка повернул голову и взглянул на меня с улыбкой, приподняв изящные брови; в нем уже смутно проглядывала стать отца в те годы, когда тот достиг вершины сановничьей власти. Здесь и сейчас два самых любимых и дорогих мне мужчины, взявшись за руки, наконец-то встали рядом.

Не успев смыть с себя дорожную пыль, брат поспешил в храм Цыань поклониться матери. Перед ее поминальной табличкой мы с братом тихо стояли друг напротив друга, словно чувствуя ее незримый, нежный взгляд, устремленный на нас.

Еще одна весна, лето, осень и зима безмолвно прошли. Мама ушла, брат вернулся, а я преодолела бесчисленные испытания, острые как лезвия и холодные как иней.

— А-У, — мягко позвал меня брат, в его глазах читалась глубокая печаль. — Брат и вправду был глупцом.

Я прислонилась головой к его плечу и с легкой улыбкой сказала:

— Глупый братец как раз годится, чтобы его дразнили.

Брат потрепал меня по волосам и обнял:

— Вредина, все такая же упрямая и своенравная.

Я закрыла глаза и усмехнулась:

— А кто виноват, что ты такой глупый?

— Все эти годы ты страдала и терпела, — тихо вздохнул брат, от его одежды исходил теплый и успокаивающий аромат гибискуса. — Отныне брат всегда будет рядом, не дам тебе одной нести тяготы.

Я склонилась к его плечу, крепко зажмурившись, чтобы не дать слезам скатиться.

Вернулся брат в столицу не один: кроме нескольких наложниц, с ним было одно неожиданное для меня маленькое существо. Наложница Чжу Янь родила брату прелестную, будто вылепленную из нефрита и снега, дочку, которую назвали Цинъи. Брат сказал, что из всех его детей именно Цинъи больше всего похожа на меня в детстве. Не знаю, из-за ли этих слов, но даже Сяо Ци, всегда сторонившийся малышей, полюбил этого ребенка.

Ночью, приняв ванну, я, с распущенными влажными волосами, лениво возлегла на парчовое ложе, дожидаясь, пока они высохнут.

Сяо Ци сидел рядом, просматривая доклады и небрежно перебирая мои мокрые пряди.

Вспомнив милый облик Цинъи, меня вдруг осенила странная мысль:

— Давай возьмем Цинъи на воспитание, как дочку, хорошо?

Сяо Ци опешил, и его лицо тут же омрачилось:

— Зачем брать чужого ребенка? У нас будут свои, не занимайся ерундой.

Я опустила голову, на сердце стало тоскливо, словно нечем было дышать. Я молчала, не в силах вымолвить ни слова. Он привлек меня к себе, взгляд его смягчился:

— Когда ты поправишься, у нас обязательно будут собственные дети.

Я отвернулась, пытаясь улыбнуться и перевела тему:

— Цинъи — не от главной жены. Когда брат в будущем возьмет официальную супругу, неизвестно, примет ли она ее.

Сяо Ци усмехнулся:

— Это как сказать. У Ван Су целый гарем наложниц. Если будущая княгиня Цзянся будет хотя бы наполовину такой ревнивой, как ты, боюсь, в доме покоя не будет.

Видя, что я возмущенно хмурю брови и смотрю на него, Сяо Ци поспешно поправился с улыбкой:

— Стало быть, счастье с двумя женами — сплошной обман.

— Правда? А я помню, у кое-кого, кажется, тоже было такое счастье, — насмешливо взглянула я на него.

Сяо Ци смущенно кашлянул:

— Дела давно минувших дней, не стоит вспоминать…

Второй год правления под девизом «Юнли», десятый месяц. Премудрый князь Цзыдань во главе с левым и правым маршалами и армией южного похода численностью в триста тысяч человек торжественно возвратился в столицу.

Пленённые южные представители императорского рода были также под конвоем доставлены в столицу. Бывшие князья и знатные сановники превратились в узников, проходя по улицам в колодках, они привлекали всеобщее внимание горожан.

Сяо Ци во главе сотен чиновников выехал за город навстречу, лично вместе с генералами отправился в лагерь для награждения и инспекции. При дворе Сяо Ци был высокомерным регентом, а за пределами двора он всё ещё не утратил отваги и великодушия воина.

Я стояла в главном зале дворца премудрого князя, слегка прикрыв глаза, мысленно представляя величественную картину за воротами Чжаоян: внушительную военную мощь, знамёна, затмевающие солнце. Перед глазами проносились ясные образы — надменный и презрительный Сяо Ци, изящный и утончённый мой брат, молчаливый и стойкий Сун Хуайэнь, воодушевлённый и жизнерадостный Ху Гуанле… И наконец, чистая, как снег, спина Цзыданя в момент его отъезда.

В этот миг я во главе членов императорской фамилии и знати почтительно стояла во вновь отстроенном дворце премудрого князя, ожидая возвращения Цзыданя.

За дверью вечерние лучи заходящего солнца расплывались перед глазами пёстрым светом. То, что должно было случиться, в конце концов наступило.

Я медленно вышла за дверь зала и ступила на дорожку из красного войлока с золотым песком. Шарф из алого золота развевался, словно в полёте, и я во главе следовавших за мной людей направилась навстречу паланкину Цзыданя.

Перед воротами резиденции был выстроен пышный почётный караул. Впереди на белом коне ехал брат, с фиолетовыми поводьями и резным седлом, прекрасный, словно нефрит, он уже достиг ворот. Позади следовал паланкин, завешанный со всех сторон парчовыми занавесями, и не было видно фигуры Цзыданя. Пока я пребывала в растерянности, брат уже спешился и встал в стороне. Евнух громко возгласил: «С почтением встречаем возвращение во дворец Его Высочества премудрого князя!»

Слуга приподнял парчовую занавесь перед паланкином, и оттуда протянулась бледная длинная рука, опираясь на руку слуги. Из-за занавеси послышался кашель. Цзыдан в одеянии цвета небесной лазури с вышитыми драконами, в золотой короне, с фиолетовой лентой и нефритовым поясом, поддерживаемый слугами с обеих сторон, вышел из паланкина. Широкие рукава его просторного халата высоко взметнулись на ветру, а его стройная фигура казалась ещё более хрупкой и худой, будто одеяние было ему не по силам. Вечерние лучи заходящего солнца падали на его лицо, чистое, как снег и лёд, делая его почти прозрачным.

Я пристально смотрела на него, сердце сжалось так, что нечем было дышать. Стоявшие по обе стороны люди почтительно склонились в поклоне, и я тоже застыла, склонившись. Подняв взгляд, я увидела, что Цзыдань спокойно смотрит на меня, тёплый свет в его глазах мгновенно исчез, превратившись в улыбку.

Брат сделал шаг вперёд, встав между нами, одной рукой взяв Цзыданя под руку, другой положив мне на плечо, с присущей ему элегантной улыбкой громко рассмеялся: «Ваше Высочество премудрый князь, вы утомились дальним путём, думаю, эти церемонии можно опустить. В этом новом дворце премудрого князя, Цзыдань, ты ещё не бывал — Ау вложила в него много сил, даже моя загородная резиденция «Шуйюй» не сравнится».

Я улыбнулась, склонив голову и опустив глаза: «Ваше Высочество премудрый князь, вы утомились дальним путём, отдохните немного. Сегодня вечером я приготовила скромное угощение, чтобы в новом доме омыть пыль пути с Вашего Высочества».

«Благодарю госпожу княгиню за щедрость», — Цзыдань слабо улыбнулся, не закончив фразу, внезапно прикрыл рот и закашлялся.

Я встревожилась, взглянула на брата, встретившись с его беспокойным взглядом, и сердце сжалось от боли.

Яркие фонари зажглись, пир в новом доме начался.

За столом звучали музыка и песни, поднимались тосты и чокались бокалами, будто вновь предстало былое великолепие императорского дома. Цзыдань сидел на почётном месте, сменив одеяние на светло-синий халат, и среди всего этого великолепия его лицо выглядело ещё более измождённым. После нескольких тостов на его щеках проступил нездоровый румянец, а цвет лица стал бледным, почти прозрачным. Даже окружающие, казалось, заметили его недомогание, перестали пить и перешёптывались, а он всё наливал себе полную чашу и поднимал тост за тостом.

Я нахмурилась, глядя на брата. Брат встал и с улыбкой сказал: «Давно не видел лунного света в саду Чжиюань, Цзыдань, пойдём со мной полюбуемся?»

Цзыдань был уже немного пьян, молча улыбался, позволил брату насильно поднять его, взял в руку кувшин с вином и, пошатываясь, удалился.

Я потирала виски, где ощущалась пульсирующая боль, а в ушах раздавался назойливый гул обсуждений окружающих.

Я поднялась и оглядела собравшихся — вокруг воцарилась мертвая тишина.

«Уже поздно. Поскольку князь Сянь уже удалился, сегодняшний пир завершен. Расходитесь», — равнодушно произнесла я и, не желая более иметь дела с этой толпой родственников и знати, льнувших к сильным мира сего, развернулась и вышла из зала. Все эти люди, вознесшиеся лишь благодаря родственным связям, целыми днями пребывающие в сытости и высокомерии, однажды окажутся под чужим ножом, и тогда их былое величие канет в Лету. Им чуждо стремление к развитию, они лишь гонятся за властью и влиянием. К слову, многие из сидящих здесь — мои дядья, в прошлом прославленные талантливые мужи, а ныне передо мной они всячески лебезят, пытаясь угодить. Когда я вышла из главного зала, вечерний ветерок обжег мне лицо, пронизывая до костей, и сознание прояснилось. Я невольно усмехнулась. Действительно, я становлюсь все больше похожей на Сяо Ци: незаметно для себя уже привыкла смотреть на аристократические семьи с позиций простого народа.

«Где цзянсяский князь?» — нахмурившись, оглядела я двор, но не увидела ни его, ни Цзыданя.

«Докладываем госпоже: цзянсяский князь проводил князя Сянь в покои для отдыха».

Я слегка кивнула, приказала остальным оставаться на месте и, взяв с собой только Аюэ, направилась прямо в покои Цзыданя. Дойдя до галереи Хуэйфэн перед залом, я внезапно заметила в укромном месте стройную фигуру, которая с надеждой вглядывалась в покои Цзыданя.

«Кто здесь?» — насторожившись, я остановилась и строго спросила.

Та вздрогнула, и я услышала мягкий, знакомый голос, дрожащий от волнения: «Цайвэй приветствует госпожу». Снова она. Я вздохнула с облегчением — на мгновение мне показалось, что это лазутчик, подосланный Сяо Ци.

«Почему ты здесь одна в поздний час?» — мое сердце было полно тревоги, а вид ее, бесцельно скитающейся здесь, лишь усилил недовольство, и голос мой прозвучал сурово. Гу Цайвэй опустилась на колени, лицо ее пылало от стыда, но она упрямо вытянула шею, закусив губу, и молчала.

Я вздохнула. Мне было жаль ее слепого упрямства, но в то же время я испытывала к ней некоторое уважение за стойкость. «Ты забыла все, что я говорила тебе тогда?» — спросила я. Она опустила голову и тихо ответила: «Наставления госпожи глубоко запечатлелись в сердце Цайвэй. Однако то, к чему лежит сердце… не вызывает ни сожалений, ни раскаяний. Судьба Цайвэй уже предопределена, и она не смеет больше ни на что надеяться. Ее мысли и поступки — лишь следование велениям сердца». Я пристально смотрела на нее — на эту хрупкую, словно опавший цветок, женщину, которую в любой момент судьба может унести в неизвестные дали. Хотя ей и свойственно порой жалеть себя, у нее хватило смелости произнести такие слова, не страшась мнения света, и это достойно восхищения.

«Встань, — вздохнула я. — Следовать велениям сердца… редко у кого хватает на это смелости. Что ж… иди за мной». Она растерянно поднялась и, робко следуя за мной, вошла в покои.

Едва я переступила порог, как в сторону двери полетела пустая чаша, и тут же раздался беспомощный голос брата: «Цзыдань, ты что, нарочно хочешь допиться до смерти?»

Я застыла у входа. Двое мужчин, вырывавших друг у друга винный кувшин, разом повернулись ко мне и замерли. Я была в ярости, сердясь на брата за то, что он не знает меры и в такое время еще потворствует пьянству Цзыданя. Брат смущенно взял у служанки шелковый платок и стал небрежно обтирать винные брызги на одежде. «Я за ним не услежу. Ты как раз вовремя», — сказал он. Цзыдань взглянул на меня, взгляд его уже помутился, он отвернулся и снова принялся наливать вино.

«Я уже послала за лекарем. Остальное предоставь мне, ступай», — повернув голову к брату, сказала я. Брат, казалось, хотел что-то сказать, но лишь горько усмехнулся и покачал головой: «Ладно».

Я сделала шаг в сторону. «А сейчас прошу тебя проводить сестру Гу домой».

Только тогда брат заметил Гу Цайвэй за моей спиной и от удивления замер.

Гу Цайвэй вся зарделась от стыда и молча опустила голову.

Глядя на удаляющиеся фигуры этих двоих, я с грустью улыбнулась: в этом мире и так слишком много страдающих сердец, пусть же хоть одним станет меньше.

Слуги по обе стороны почтительно удалились вдаль.

Я стояла прямо перед Цзыданем, но он словно не замечал меня, продолжая наливать вино и подносить чашу. Его бледные, изящные пальцы, сжимавшие сосуд, уже явственно дрожали. Я выхватила у него винный кувшин, подняла голову и, приникнув к его горлышку, сделала глоток. Хлесткая струя вина обдала мое лицо и одежду, на вкус оно было ледяным и обжигающим, от его резкости у меня выступили слезы. Он с усилием потянулся и ухватил меня за рукав. Раздался звонкий треск — я взмахнула рукой и швырнула кувшин на пол, где он разбился вдребезги.

«Хочешь выпить — я составлю тебе компанию». Я холодно взглянула на него через плечо. Эти слова были так знакомы, но теперь, произнесённые вновь, они резали сердце как нож. Цзыдань никогда не умел пить много — когда же он научился употреблять такой крепкий напиток? Его затуманенный хмелем взгляд устремился на меня; сквозь пелену винного пара в глубине его глаз мерцали слёзы.

«Кто ты на самом деле? А-У не могла быть такой… ты… ты не она». Цзыдань пристально смотрел на меня. Его лицо, уже бледное как бумага, стало ещё страшнее от смертельной белизны.

В душе у меня всё оборвалось, но я заставила себя улыбнуться: «Да, я больше не прежняя А-У, а ты — не прежний Цзыдань».

«Ты… — взгляд Цзыдань помутился. — Похожа на матушку-императрицу».

Он вдруг усмехнулся, без сил опустился на стул, с растрёпанными волосами и скорбным выражением лица: «Как могла А-У превратиться в матушку? Я точно пьян… А-У не изменится, она сказала, что будет ждать моего возвращения в Яогуандянь, и обязательно будет там меня ждать!»

Я не могла позволить ему продолжать, не выдерживая этих слов, резавших как тысяча порезов. Я сжала губы, подняла со стола недопитый кубок и плеснула ему в лицо: «Цзыдань, посмотри хорошенько! А-У изменилась, изменился весь мир, и только ты один не желаешь меняться!» Вино стекало с его бровей и щёк. Он запрокинул голову, закрыл глаза и усмехнулся, слёзы скатываясь по уголкам глаз.

Подавив горечь в сердце, я с горькой усмешкой произнесла: «Кто же говорил мне когда-то, что нет ничего ценнее в этом мире, чем жизнь? Пока живёшь — есть надежда! Я приложила столько усилий, чтобы ты жил хорошо, а ты… как можешь так причинять себе вред?» Я не могла продолжать, в отчаянии отступив назад, чувствуя лишь разочарование и безысходность: «Если ты думаешь, что, причиняя себе боль снова и снова, заставишь меня сожалеть и страдать… ты ошибаешься!»

Я решительно повернулась, не желая больше видеть, как он губит себя. Ещё один взгляд на это причинял невыносимую боль.

«А-У!» — сзади раздался его тихий зов, полный крайней печали и боли. Сердце сжалось, ноги непроизвольно замерли, и вдруг он сзади крепко обнял меня. Его холодные губы коснулись моей шеи; тёплые слёзы, холодные губы сплелись в отчаянном, страстном и нежном танце на моих висках и коже… Эти объятия были так знакомы, так дороги, что хотелось утонуть в них.

«Не уходи, не покидай меня». Его руки крепко сомкнулись на моей талии, не позволяя пошевелиться, будто он из последних сил хватался за спасительную соломинку.

«Всё изменилось, нам уже не вернуться назад». Я закрыла глаза, слёзы текли по лицу. «Цзыдань, умоляю, опомнись, умоляю, живи как следует!»

Он дрожал, не отпуская меня. Я тоже перестала сопротивляться, позволив ему просто молча держать меня, не двигаясь.

Наконец, стиснув зубы, я вырвалась из его объятий и решительно выбежала из зала, не оглядываясь.

Пленённые и доставленные в столицу члены южанской императорской семьи, чья вина в заговоре была доказана, немедленно приговаривались к смерти; их семьи либо ссылались на окраины, либо отдавались в музыкантские дома. Те, чьей вины было недостаточно, и прочие соучастники заключались в темницы, где под пытками либо признавались, либо кончали с собой, исполненные ненависти. Менее чем за два месяца бывшие «золотые ветви и нефритовые листья» полностью оказались в грязи, увядая и исчезая.

Округ Юэчжоу первым подал доклад о небесном благом предзнаменовании, сообщив, что на севере вздымаются драконьи облака, и сияние заслонило солнце. Затем все области и округа один за другим подали доклады: одни говорили о небесном знамении — двух солнцах, висящих в зените; другие — о белом тигре, вышедшем с южных гор и превратившемся в фиолетовое сияние, устремившееся в небеса; были и те, кто утверждал, что священная черепаха вышла из реки Ло, неся в пасти письмо, возвещающее небесную тайну… В столичных улицах и переулках неизвестно когда появилась народная песенка, и самая популярная её строка была: «Допит до дна кубок, две свечи наклонились». Казалось бы, обычная песенка о пире, но нашлись толкователи, утверждавшие, что иероглифы «тянь чжо» созвучны словам «тянь цзо» (небесное благословение), а «две» — это два, «свечи» же созвучны слову «правитель». Таким образом, скрытый смысл фразы — «Небесное благословение иссякнет, переменится два правителя, и [династия] падёт». Как только эти слова прозвучали, их стали взахлёб передавать из уст в уста по всем улицам и переулкам, обсуждая даже при дворе вполголоса.

Доклады из областей и уездов, возвещавшие о благоприятных знамениях, Сяо Ци оставлял без комментариев, а к слухам и песням, ходившим в народе, и вовсе делал вид, что не имеет отношения. Это все больше сбивало с толку придворных чиновников: они лишь втихомолку строили догадки, не смея открыто обсуждать.

Всем в мире было известно, что нынешний малолетний император слаб здоровьем и постоянно пребывает в глубинах дворца, корни и ветви императорского дома иссякли, и лишь один человек — мудрый князь — достоин наследовать трон.

В беседке «Прикосновения к облакам» листва сыпалась золотом.

Мы с братом увлеченно бились в вэйци, Сяо Ци, хоть и не силен в этом искусстве, с улыбкой стоял рядом, наблюдая молча.

В этой партии брат, играя черными, начал с небольшого расположения камней по косым точкам. Сначала он повсюду захватывал реальную территорию, затем часто подолгу раздумывал. Я же действовала шаг за шагом, словно отступая, на деле наступая. К середине партии я намеренно подставила слабое место, выманив брата на стремительную атаку. Он опрометчиво двинул несколько изолированных камней в центре, но чем больше втягивался, тем хуже становилось. После того как его большой «дракон» в центре с трудом выжил, я убила небольшого «дракона» наверху.

— Хороший прием, отлично убито! — Сяо Ци, хлопнув в ладоши, рассмеялся.

Брат, подумав с минуту, уже собирался опустить камень, но, услышав слова Сяо Ци, снова отдернул руку и пробурчал:

— Истинный муж не комментирует игру.

Я, усмехаясь, парировала:

— А мелкий человек, взявший назад ход.

Рука брата, уже наполовину отведенная, застыла на месте. Он бросил на меня взгляд и вынужден был опустить камень на прежнее место.

Даже при уровне игры Сяо Ци было видно, что этот ход брата — самоубийственный. Его смех оборвался, он перевел взгляд на меня, и мы оба рассмеялись.

Один желтый листок, плавно кружась, влетел в беседку и точно упал на доску из дерева туя. Золотистый лист, сердоликовые камни и узоры старого дерева перекликались, создавая картину изысканной древней элегантности.

— Ладно, ладно! — Брат махнул рукой и признал поражение, с глубоким вздохом добавив: — С женщинами и мелкими людьми трудно ужиться.

Пожалуй, сейчас лишь я и брат осмеливались так подшучивать над Сяо Ци. Эти двое, будь то по характеру или происхождению, были как небо и земля. Раньше, имея предубеждения друг против друга, брат считал Сяо Ци выскочкой, а Сяо Ци видел в брате бездельника. Теперь, отбросив предрассудки и сойдясь, они поняли, что оба — люди искренних чувств. Общаясь на службе и в частной жизни, они, к своему удивлению, оказались весьма близки по духу, как закадычные друзья. Редкий случай, когда у обоих нашлось свободное время. Как раз в момент шуток и смеха вошел, склонившись, один из евнухов:

— Докладываю Вашему Высочеству, у входа во дворец просит аудиенции хоу Увэй Ху.

Улыбка исчезла с лица Сяо Ци, он слегка нахмурил брови, и в его облике, даже без гнева, появилось величие.

— Этот Ху Гуанле все еще шумит без умолку? — Я покачала головой с усмешкой.

— Вы развлекайтесь, а я пойду посмотрю, какую новую блажь одолела сумасшедшего-Ху, — тоже усмехнулся Сяо Ци, слегка кивнул брату и удалился.

Брат, вертя в пальцах сердоликовый камень, утратил улыбку и спокойно спросил меня:

— Почему именно девушка из семьи Ху?

— А что не так с Ху? — Я подняла на него взгляд.

— Среди потомственных военных семей тоже можно найти изящных и добродетельных девиц. Эта Ху совсем молода, говорят, нрава весьма строптивого. Как она может подойти Цзы Даню? Ты что, вяжешь уток и селезней по ошибке? — Брат нахмурил свои изящные приподнятые брови, в профиль он выглядел исключительно элегантным, что еще больше напомнило мне печально хмурящегося Цзы Даня, и в сердце кольнула боль. С той ночи он под предлогом лечения не являлся ни на дворцовые приемы, ни во дворец, день за днем затворяясь в резиденции мудрого князя.

Я тоже ни разу не ступала на порог резиденции мудрого князя. Зато Сяо Ци сам навестил Цзы Даня в его резиденции. Я сослалась на болезнь и отказалась ехать с ним, Сяо Ци не настаивал. По возвращении он лишь равнодушно сказал, что цвет лица у Цзы Даня стал намного лучше. Зато брат часто бывал в резиденции мудрого князя, время от времени принося Цзы Даню любимые им стихи, книги, старинные свитки и целебные деликатесы. По словам брата, ныне Цзы Дань настроен очень отрешенно, хоть и говорит мало и безрадостен, но больше не пьянствует и соглашается принимать лекарства. Просто брат, будучи первым министром, с каждым днем все больше занят делами и не может часто сопровождать Цзы Даня.

В то же время Сяо Ци все настойчивее торопил меня выбрать для Цзы Даня супругу.

В конце концов нельзя бесконечно ссылаться на болезнь, скрываясь в глубинах дворца. У Сяо Ци уже возникла мысль о смещении, и рано или поздно Цзыдань унаследует престол. Его княгиня станет кандидатом в будущие императрицы, а также номинальной владычицей внутренних покоев. Сяо Ци особенно серьёзно отнёсся к этому, всей душой желая выбрать дочь влиятельного военного сановника, чтобы внедрить её рядом с Цзыданем. Я не могла прямо противиться его воле, только во время отбора девиц всеми силами старалась выбрать верную и добрую девушку.

Изначально я не возлагала особых надежд на дочерей генералов, участвующих в отборе, лишь наугад указала нескольких девушек для представления ко двору. Не ожидала, что одна из них произведёт на меня большое впечатление.

«Ты никогда не видел Хуши, откуда же знаешь, что она непременно плоха? Строптивость тоже не обязательно является недостатком», — я взяла сухой лист и стала небрежно вертеть его в пальцах, слегка улыбнувшись. — «Лоза не растёт одна, мечтает об опоре на могучее дерево».

Брат вздрогнул, словно что-то понял: «Ты говоришь, что Цзыдань — это лоза?»

Я опустила глаза и вздохнула: «Прежде Цзыдань был нежной ивой, а теперь стал сухой лозой. Лишь позволив ему опереться на крепкое дерево, возможно, он обретёт новую жизнь».

Брат помолчал мгновение, затем поднял брови и спросил: «Неужели выбранная тобой Хуши и есть его дерево?»

Я беззвучно усмехнулась, но не смогла ответить брату на этот вопрос. Кто чьё благодатное дерево, на ком можно положиться всю жизнь — боюсь, в мире нет никого, кто мог бы это ясно сказать.

Этот брак вызывал сомнения не только у брата, даже Ху Гуанле не желал отдавать свою младшую сестру в императорскую семью, ради этого он не побоялся пойти против воли Сяо Ци, несколько раз поднимая шум. Этот грубоватый мужчина искренне любил свою единокровную сестру, подобно тому, как брат любил меня. Если бы я сама не увидела Ху Яо, я никогда бы не подумала, что у Ху Гуанле есть такая яркая и милая сестра. Хотя Ху Яо была молода, у неё не было манер обычной юной девушки, тем более надменности знатной барышни, её слова и поступки излучали прямоту и искренность, с лёгким оттенком героического духа. В тот день, увидев её в красном платье, ярком, как огонь, с нежным румянцем на лице, когда она одарила меня сияющей улыбкой, я сразу почувствовала, что озарилась светом весеннего солнца. С такой девушкой рядом, сколь бы густым ни был мрак, он рассеется. Глядя на Ху Яо, даже я чувствовала себя увядающей. У неё была молодость, жизненная сила, живая и подвижная энергия, а у меня — лишь сердце, огрубевшее от лет. Возможно, только такая ясная и стойкая девушка, как она, станет хорошей спутницей для Цзыданя.

Глава 42. Брачный союз

Церемония возведения наложницы в сан принцессы Благородного князя была назначена на счастливый день.

Свадьба прошла с невиданным размахом, улицы столицы опустели — все жители собрались поглазеть на пышность императорского торжества. Резиденция Благородного князя сверкала золотом и алыми украшениями, каждая травинка, каждое деревце будто пропитались радостным настроением. В свадебном зале, где Сяо Ци выступил распорядителем церемонии и сотни чиновников принесли свои поздравления, алое сияние резало глаза, наворачивая слезы. Люди вдали казались размытыми, неразличимыми… А может, я просто не хотела их разглядеть.

После свадьзы Цзыданя множество дел обрело свою завершенность, и при дворе воцарилось недолгое затишье. С наступлением холодов мое здоровье вновь пошатнулось — то болезнь отступала, то возвращалась вновь. Дни напролет я проводила в покое, почти не двигаясь, и лишь изредка навещала во дворце тетушку и Цзина.

Цзину уже исполнилось четыре года, но его состояние не улучшилось ни на йоту: день за днем он оставался безучастным, словно тряпичная кукла.

В тот день погода была прекрасной, и я, взяв с собой лишь служанку, повела Цзина прогуляться по императорскому саду, подставляя лицо ласковым лучам солнца.

«Небесный мандат иссяк, свергнув двух императоров» — эта поговорка, ходившая в народе, таила в себе скрытый смысл. Слишком много глаз в зале совета видели, слишком много ушей слышали, и рано или поздно кто-то обнаружил бы тайну слабоумия малолетнего императора. Он не мог вечно прятаться за опущенным занавесом, оставаясь безмолвной марионеткой. И по мере того как Сяо Ци приближался к императорскому престолу, ценность Цзина становилась все меньше. Пришло время и ему уйти.

Эта поговорка была лишь очередным ясным намеком.

Хотя отобрать императорский престол у слабоумного малолетнего императора было проще простого, это не стало бы справедливым и законным актом. Формально все еще недоставало подобающего повода и благоприятных обстоятельств. Как в той партии в вэйци с моим братом: излишнее давление ведет лишь к поражению, а в таких ситуациях лучше всего сначала отступить, чтобы затем прыгнуть дальше. Искусство манипуляций и путь властелина всегда идут рука об руку. Цзин изначально был лишь вынужденной марионеткой, а теперь, когда у Цзыданя были обрезаны все крылья, он стал идеальной пешкой. Сместить Цзина, возвести на престол Цзыданя, а самому Сяо Ци сохранить всю полноту власти… Каждый его шаг к императорскому трону знаменовал собой новые кровавые расправы и перевороты.

Хотя Цзин и был поистине несчастным ребенком. Возможно, уход из дворца станет для него благом.

Я держала ребенка на руках, сидя в саду в глубокой задумчивости. Лучи зимнего солнца ласково согревали нас, и в этот миг покоя и безмятежности, будто вдали от страданий и распрей императорской семьи, мы походили на самую обычную мать с сыном.

Вдруг на плечи легла приятная тяжесть — это Сяо Ци, появившийся позади беззвучно, накинул на меня плащ на пуховой подкладке. Он пристально смотрел на меня, и густые брови его были слегка нахмурены.

Косые лучи зимнего солнца окутывали его холодный, будто высеченный из камня профиль мягким сиянием, а золотые вышитые драконы на черной парчовой одежде, казалось, вот-вот оживут и взмоют ввысь.

Он потрепал Цзина по голове и спокойно произнес: «Скоро и этому ребенку придется уйти».

«Смещение и возведение на престол — дело величайшей важности. Ты действительно решился?» — подняла я на него взгляд, но он долго молчал, не отвечая.

Солнце клонилось к закату, вечерний ветерок стал прохладнее и трепал его широкие рукава.

Внезапно он улыбнулся. «Помнишь, я когда-то говорил, что буду любоваться с тобой дымчатым дождем среди миндальных цветов на южном берегу Янцзы?»

Как я могла забыть? За пределами Ниншо он говорил, что будет любоваться со мной слиянием моря и неба, величественным ветром в пустыне, дымчатым дождем среди миндальных цветов… Каждую весну, глядя, как в глубине дворцовых стен миндальные деревья расцветают и вновь увядают, я вспоминала его слова.

Я заглянула ему в глаза, и в душе заструились бесконечная грусть и сладость. «Я думала, ты давно забыл».

«Когда минует эта зима, мы отправимся в Цзяннань». Сяо Ци обернулся и пристально посмотрел на меня, на его тонких губах мелькнула едва уловимая улыбка.

Сердце у меня внезапно ёкнуло, и я, ошеломлённо глядя на него, усомнилась, правильно ли расслышала: «В Цзяннань?»

Он мягко улыбнулся: «Тогда я верну власть Цзыданю, отрину оковы мирских дел, покину с тобой столицу, и мы вдвоём отправимся путешествовать по Цзяннаню, а после будем свободно странствовать по всему свету. Хорошо?»

Я застыла, не в силах понять, шутит он или испытывает меня, просто никак не ожидала от него таких слов.

Сяо Ци глубоко смотрел на меня, его проницательный взгляд, казалось, не упускал ни малейшей перемены на моём лице, а на губах по-прежнему играла загадочная улыбка: «Что, тебе не нравится?»

Его взгляд заставил меня задыхаться, и лишь спустя долгое время я медленно подняла на него глаза: «Отбросить великие амбиции, стремясь лишь к личной свободе, — это было бы уже не похоже на тебя, Сяо Ци».

Сяо Ци пристально смотрел на меня, его взгляд стал глубже, а улыбка в глазах ещё ярче: «Тогда что же делает меня мной?»

Отбросить все мирские оковы, вдвоём скрыться в реках и озёрах, завидовать лишь утиным парам, а не бессмертным — когда-то и я мечтала об этом. Если бы встретила не Сяо Ци, возможно, эта мечта могла бы осуществиться. Однако я встретила его, а он — меня, пройденный путь уже нельзя было повернуть вспять, да мы и не желали оглядываться! Вместе мы прорубались сквозь густые заросли терновника, заплатив слишком высокую цену, оба покрылись кровавыми шрамами, и ничто больше не могло остановить нас на пути к вершине власти!

«Поняла?» — он приблизился ко мне, мощная мужская аура обволакивала меня, и он спросил тоном, не терпящим возражений: «А У, я хочу услышать твою искренность. Как только решишь, нельзя будет колебаться и сомневаться!»

Я подняла голову и посмотрела на него, в душе воцарилась ясность, и я медленно, слово за словом, произнесла: «Я хочу видеть, как ты вершишь великие дела и восходишь на престол, повелевая всей Поднебесной».

Смена государя — дело чрезвычайной важности, и, конечно же, необыкновенное; между свержением и возведением на престол не должно быть ни малейшей нестабильности.

Цзин-эр был мал и слаб здоровьем, и было страшно, что он не сможет сохранить устойчивость государства. Под этим предлогом его свергли, и никто не посмел возразить. Слух о том, что регент намерен низложить правителя и возвести другого, быстро распространился при дворе и в народе. Мудрый принц Цзыдань из затворника превратился в наследника престола, на которого обращены все взоры. В тумане неопределённости никто не мог угадать замыслов Сяо Ци и разглядеть, как в итоге повернутся события.

Однако тонкая расстановка сил при дворе уже начала меняться: каждая фигура под управлением Сяо Ци незаметно двигалась, постепенно смещая баланс.

Траектория судьбы менялась незаметно, и переворот, потрясающий небо и землю, уже разворачивался, сам того не зная.

Эта зима тянулась особенно долго.

Ближе к концу года две могущественные семьи с юга, Шэнь и У, одновременно прибыли в столицу на аудиенцию.

Оба рода, Шэнь и У, были знатными семействами Цзяннани, поколениями занимавшими высокие титулы, их слава распространялась далеко, а влияние в Цзяннани было не меньшим, чем у рода Ван. В это время переменчивой неопределённости при дворе даже две могущественные семьи с далёкого юга не смогли удержаться и, формально прибыв на аудиенцию, специально явились для заключения брачных союзов. То, что регент не берёт наложниц, уже было известно всей Поднебесной, к тому же Сяо Ци происходил из простой и одинокой семьи, у него не было близких родственников и братьев, и теперь самыми близкими ему были лишь Ван.

В загородной усадьбе Шуюй брат, открыв рот, принял от подаваемой служанкой очищенной мандаринки дольку, только улыбался и молчал, излучая безмятежное удовлетворение.

Я, потирая лоб, с горькой улыбкой посмотрела на брата: «Тебе-то легко. Теперь дочери двух могущественных семей наперебой стремятся выйти за тебя замуж. Скажи, как же быть?»

«Либо возьмешь всех, либо ни одной!» — со смехом произнес брат, окруженный восемью красавицами, чьи нежные голоса и переливы смеха создавали пленительную атмосферу любовной игры.

«Жаль только, что у нас всего один князь Цзянся, и его не разорвать пополам. Будь такая возможность, мы бы давно разделили его на восемь частей!» — прозвучало из уст самой любимой наложницы брата, Чжу Янь. Ее утонченный уский говор звучал мелодично и игриво.

Брат чуть не подавился апельсином, уставившись на нее с выражением, смешанным из удивления и смеха. Я, улыбнувшись, предложила: «Может, твоего князя стоит отдать, чтобы избежать всей этой путаницы с разделением?» Чжу Янь прикрыла рот рукой, тихо засмеявшись: «Если так и случится, умоляю госпожу Ван быть милостивой и взять меня с собой в приданое, чтобы составить компанию князю». Другая красавица со смехом добавила: «И брать, и отдавать — разве это не будет слишком выгодно для других?»

Наложницы смеялись и шутили, но в моем сердце внезапно шевельнулась мысль.

Я почти забыла, что у дяди есть две дочери, которые много лет назад уехали с тетей обратно в родные места Ланья. Сейчас им, наверное, уже лет по пятнадцать-шестнадцать.

Только что закончилась война, на юге царило беспокойство, и весь двор с народом ожидали этой свадьбы, надеясь, что она развеет мрак, оставшийся после кровопролития.

Брат отослал всех наложниц, и остались только мы, брат и сестра. Я серьезно спросила его, действительно ли он хочет вступить в брак с влиятельным южным родом.

Он лишь беспечно улыбнулся: «Раз уж благородная девица из далеких краев едет сюда замуж, я не могу закрыть перед ней дверь».

Я пристально посмотрела на него: «Брат, среди стольких женщин есть ли хоть одна, которая в твоем сердце превосходит всех остальных, единственная и самая лучшая на свете?»

Брат, не задумываясь, покачал головой и улыбнулся: «Каждая женщина хороша по-своему. Я искренне отношусь к каждой из них, и отношение это одинаково, нельзя выделить кого-то как самую лучшую».

«А невестка?» — спокойно спросила я, глядя на него. «Даже к ней ты не был искренен?» Брат внезапно замолчал, улыбка полностью сошла с его лица. Я никогда раньше не пыталась расспрашивать его о том прошлом, боясь причинить ему боль, но теперь больше не могла смотреть, как он погружается в воспоминания, навеки закрывая свое сердце.

«Покойная уже ушла, и, думаю, сейчас она не осудила бы меня, если бы я рассказал», — вздохнул брат и медленно начал: «Ты права, я действительно плохо с ней поступил, с самого начала и до конца не был с ней искренен».

Я замерла, слушая, как брат неторопливо поведал ту давнюю историю: «Брак мой с Хуань Фу изначально был основан на пари. Когда я впервые увидел Хуань Фу, она не показалась мне особо красивой, но ее холодный и надменный нрав, ее пренебрежение ко мне лишь разожгли во мне дух соперничества. Тогда, в юности, я был горяч и самонадеян, и поспорил с Цзы Луном… покойным императором, что смогу завоевать сердце Хуань Фу. Император уже знал, что Хуань Фу готовят в наложницы Цзы Люю, но я был в полном неведении и стал жертвой его злой шутки. Как раз в то время отец обдумывал мою женитьбу. Когда он узнал о моей симпатии к Хуань Фу, я ожидал сурового выговора, но вместо этого он не только одобрил мой выбор, но и решил сосватать Хуань Фу мне в жены! Оказавшись в смешном положении, я не посмел перечить воле отца, да и к Хуань Фу все еще испытывал желание покорить ее, поэтому сразу согласился… Когда же я узнал, что у нее с Цзы Люем была помолвка и они с детства любили друг друга, было уже поздно! Указ о браке был обнародован, и ничего нельзя было изменить!»

Одна шутка, одно пари разрушили две прекрасные судьбы и обрекли невестку и Цзы Люя на вечную горечь! Я слушала, ошеломленная, чувствуя, как сердце наполняется печалью.

Лицо брата стало скорбным: «После того, как была совершена эта роковая ошибка, Цзы Лю возненавидел меня, а мне стало стыдно смотреть ему в глаза, стыдно перед Хуань Фу. В порыве гнева я уехал путешествовать по южным землям, но не ожидал…»

Наконец я поняла, почему все эти годы брат не хотел снова жениться, предпочитая проводить время среди цветов и не решаясь искренне принять в сердце ни одну женщину — он боялся снова причинить боль другому, боялся, что появится вторая Хуань Фу.

«Наши с тобой браки вершились не по нашей воле, и вместо того, чтобы самим плести себе путы, лучше вовремя предаваться радостям». Брат тронул тонкие губы, и на лице его вновь появилась обычная ленивая улыбка, но в словах сквозила легкая печаль.

Незаметно для себя я вспомнила ту преданную девушку, что ради него не жалела себя, стоя в ночной росе до рассвета. Я взяла брата за руку и со вздохом сказала: «Брат, ты просто еще не встретил ту самую. Возможно, однажды, когда встретишь, ты поймешь, что лишь способность всем сердцем любить человека и быть всем сердцем любимым им — это и есть самая глубокая привязанность в мире».

Брат задумчиво смотрел на листья, кружащиеся во дворе, и лишь спустя долгое время обернулся, с необычной серьезностью и спокойствием произнеся: «Я предпочел бы никогда не встречать такого человека».

Спустя несколько дней от имени Великой Императрицы Вдовствующей я издала указ о бракосочетаниях.

Старшая дочь рода Шэнь, Шэнь Линь, выдана замуж за князя Цзянся Ван Су в качестве основной жены; старшая дочь маркиза Синьюань, Ван Пэй, удостоена титула княжны Сюаньнин и выдана замуж за чиновника серебряной печати и синего света, У Цзюня.

За прошедшие годы моя семья пережила взлеты и падения, почти достигнув вершины власти, но едва не рухнув в бездну. К счастью, все это уже позади, и нынешний род Ван на моих глазах вновь возвысился. Несмотря на переменчивые ветры и облака, высокий статус первой знатной семьи в Поднебесной по-прежнему непоколебим.

Траур по матери еще не закончился, и брак брата с Шэнь Линь состоится не раньше следующего лета. Свадьба княжны Сюаньнин и У Цзюня из-за траура по великой принцессе назначена на три месяца позже.

Брат отправил людей в родовое поместье в Ланъя, чтобы привезти мою тетушку и двух двоюродных сестер, которые временно поселились в усадьбе князя Чжэньго.

На следующий день после их прибытия в столицу Сяо Ци, вернувшись с утреннего приема, специально отправился со мной навестить их в усадьбе.

Ночью выпал небольшой снег, утренний свет только занялся, снег еще не растаял, а за глубокими воротами усадьбы ветви деревьев, словно из яшмы, напоминали чертоги небожителей.

«Величественные дома знати действительно необычны», — с улыбкой одобрил Сяо Ци. — «Великолепие усадьбы князя Чжэньго не уступает императорским покоям, действительно достойно знатного и прославленного рода!»

Я улыбнулась, медленно переводя взгляд на знакомые каждую травинку и деревце, но в душе ощущала горечь и печаль. Он видел лишь внешнее великолепие растений, камней и строений, но даже золотые чертоги и нефритовые кони не могли сравниться с былой процветающей атмосферой. Сяо Ци взял мою руку, нежно обнял меня и, хотя не проронил ни слова, во взгляде его читались понимание и утешение. Я нежно посмотрела на него, и в сердце тоже потеплело. Повернув за галерею, я невольно взглянула на причудливые искусственные скалы и не смогла сдержать улыбки: «Посмотри туда, раньше мы с братом часто прятались за этими скалами, кидали снежки и пугали служанок, а когда те плакали, брат изображал хорошего, чтобы утешить девушек».

Сяо Ци со смехом ущипнул меня за нос: «С малых лет такая озорница!»

Я отстранилась, и вдруг мне захотелось пошалить: подобрав юбку, я побежала в сад. Длинный подол мел снег, пурпурная газовая ткань касалась яшмовых ветвей, а на расшитых жемчугом дворцовых туфлях оседали снежинки.

«Осторожно, скользко!» — нахмурился Сяо Ци, догнал и схватил меня, но в глубине глаз его светилась улыбка. Я воспользовалась моментом, схватила горсть снега и бросила ему за воротник, но он ловко увернулся.

«Стой, не двигайся, я же не могу попасть в тебя!» — топая ногой, я набрала полные пригоршни снега и изо всех сил швырнула в него, как вдруг почувствовала, что сзади налетел резкий порыв ветра.

«Осторожно!» — Сяо Ци внезапно бросился вперед. У меня перед глазами помутнело, он резко дернул меня, что-то просвистело у уха, а перед глазами посыпались снежинки. Я в изумлении подняла голову и увидела, что Сяо Ци прикрыл меня, но сам получил большим снежком по плечу, весь покрылся снежной крошкой и выглядел довольно нелепо.

Лицо Сяо Ци потемнело, он повернулся к искусственным скалам и спросил: «Кто осмеливается таа самонадействовать?»

Я тоже была ошеломлена, как вдруг мелькнуло яркое пятно — и возник стройный силуэт в багряных одеждах. Девушка чистая, словно снег, была облачена в алый плащ на пуховой подкладке, ее очаровательная улыбка и сияющие глаза заставляли даже красные сливы на снегу потускнеть от стыда.

— Сестрица Ау! — звонко воскликнула прелестница, ее черные, как смоль, глаза перебежали с меня на Сяо Ци, и она игриво показала язык. — Зять, какой же вы грозный!

Мы с Сяо Ци переглянулись.

— Ты Цянь? — уставилась я на девушку передо мной, не веря, что та пухлощекая глупышка из моих воспоминаний превратилась в эту ослепительную красавицу — мою двоюродную сестру, Ван Цянь.

— Кланяемся князю и княгине, — произнесла жена дяди, облаченная в темно-синее парадное платье первого ранга, и вместе с двумя дочерьми склонилась перед нами в поклоне.

Покачиваясь, поблескивали шпильки и украшения в ее седеющих висках, но они не могли скрыть ее изящную осанку и благородные черты лица. Я помогла ей подняться и внимательно вгляделась: перед глазами же предстало изможденное, уставшее лицо тетушки. Они с женой дяди были почти ровесницами, а теперь казались старше друг друга лет на десять. Жена дяди тоже происходила из знатного рода и с детства была близкой подругой тетушки, а после замужества в клан Ван их связали еще и родственные узы. Кто бы мог подумать, что позже между ними возникнет отчуждение, они отдалятся друг от друга и в конце концов станут врагами.

В тот год тетушка, несмотря на мольбы жены дяди, отправила ее единственного сына в армию, желая, чтобы он унаследовал дело князя Цинъяна.

Мой двоюродный брат Ван Кай из моих воспоминаний был умным и проницательным юношей, полным пылкого стремления служить родине, но от природы слабым и болезненным. В армии он не смог привыкнуть к северному климату, вскоре заболел и, не успев вернуться в столицу, скончался на чужбине. Жена дяди, скорбя о потере сына, в то же самое время увидела, как мой брат Ван Су был удостоен высокого титула, и решила, что тетушка покровительствует старшей ветви семьи. Она возложила вину за смерть двоюродного брала на тетушку и возненавидела ее лютой ненавистью, а заодно и на всю нашу старшую ветвь стала смотреть с неприязнью.

А когда в том году произошел переворот с осадой дворца, и дядя погиб от удара кинжалом, жена дяди, разочарованная и охладевшая душой, забрала двух дочерей от наложниц и вернулась в родные края в Ланъя, много лет отказываясь поддерживать с нами отношения.

Обе двоюродные сестры были рождены от наложниц дяди, их родные матери рано умерли, и с детства их воспитывала жена дяди, относясь к ним как к родным. Когда они уезжали, старшей дочери Ван Пэй было всего десять лет, младшей Ван Цянь — неполных девять. Прошло несколько лет, и та малышка, что когда-то бегала за мной по пятам, без умолку тараторя «сестрица Ау, сестрица Ау», превратилась в эту изящную красавицу. Цянь кокетливо стояла рядом, но лукаво подмигивала другой девушке. Та высокая девушка рядом опустила голову и потупила взор, облаченная в небесно-голубое платье, с изящно уложенной прической, ее черты были прекрасны, словно на картине.

— Я все помню, какой робкой была Пэй в детстве, и не думала, что превратится в такую красавицу, — взяла я Пэй за руку и со вздохом восхищения сказала. — А Цянь я вообще почти не узнала.

На лице Пэй выступил легкий румянец, она опустила голову и не проронила ни слова, даже не посмела взглянуть на меня.

Жена дяди склонилась в легком поклоне:

— Я жила в уединении в деревне и мало занималась их воспитанием. Цянь только что проявила неуважение, оскорбив князя, прошу простить.

Ее выражение лица и тон по-прежнему сохраняли легкую надменность, но по сравнению с прежними временами она стала гораздо мягче и добрее. Должно быть, долгие годы сгладили даже самое высокое самомнение.

Сяо Ци с мягкой улыбкой, как младший, вместе со мной вежливо беседовал с женой дяди. Пэй выходила замуж в далекие южные земли, и я думала, что жена дяди будет неохотно отпускать ее, уже приготовившись уговаривать ее, но, к моему удивлению, она не только не возражала, но даже казалась довольной. Она взяла Пэй за руку и со вздохом произнесла:

— Если эта девочка выйдет замуж, у нее, по крайней мере, будет опора на всю жизнь, это лучше, чем скитаться со мной в одиночестве.

В ее словах звучала горечь, и я уже собиралась что-то сказать, как Сяо Ци спокойно улыбнулся и произнес:

— Теперь, когда сюаньнинская княжна выходит замуж вдалеке, а вы, почтенная госпожа, в годах, жизнь в уединении в родных краях будет одинокой. Не лучше ли вернуться в столицу, где о вас смогут позаботиться?

Жена дяди с улыбкой кивнула:

— Родные места, в конце концов, не сравнятся со столицей, где так много интересного. На этот раз, проводив Пэй замуж, у меня останется только эта девчонка Цянь, о которой нужно беспокоиться.

«Мама!» — Цянь-эр перебила речь тётушки, капризно топая ножкой. Тётушка ласково взглянула на неё, улыбаясь и не говоря ни слова. Мы с Сяо Ци тоже переглянулись и улыбнулись.

Пока мы общались, один из охранников вошёл внутрь и что-то тихо доложил Сяо Ци, и тут же лицо Сяо Ци омрачилось.

Сяо Ци поднялся, чтобы попрощаться с тётушкой, оставив меня в усадьбе сопровождать её в беседе. Мы с тётушкой вместе проводили его до ворот, он обернулся и мягко сказал мне: «Сегодня ты легко одета, не смей играть со снегом».

В присутствии тётушки и Пэй-эр я не ожидала, что он будет таким внимательным, и невольно покраснела. Сзади раздался лёгкий смешок — это снова Цянь-эр прикрыла рот, лукаво глядя на Сяо Ци.

Сяо Ци же сохранял полное спокойствие, глубоко посмотрел на меня и, улыбнувшись, развернулся и ушёл.

«А У вышла за хорошего мужа», — тётушка с улыбкой посмотрела на меня, взяла чашку с чаем и сделала маленький глоток. — «Твоя тётя в своё время действительно обладала прекрасным вкусом».

«В брачных делах у каждого своя судьба». — Упомянув тётю, я не захотела продолжать эту тему, лишь слегка улыбнулась и сменила разговор: — «Муж Пэй-эр тоже талантливый учёный с изысканной репутацией, через несколько дней он прибудет в столицу за невестой. Когда тётя его увидит, боюсь, будет ещё больше радоваться». Тех двух сестёр тётушка уже отослала, и если бы сейчас Пэй-эр была здесь, неизвестно, до чего бы она докраснела.

Тётушка поставила чайную чашку и тихо вздохнула: «Эта девочка Пэй-эр… действительно несчастная судьба».

«Что такое?» — я нахмурилась, глядя на неё.

Тётушка вздохнула: «Ты и раньше знала, что у Пэй-эр врождённые недостатки, она всегда была слабой и болезненной, прямо как её покойная мать… Её мать умерла при трудных родах, и я всегда боялась, что когда эта девочка выйдет замуж и будет рожать, ей, возможно, не пережить этот момент, так что лучше просто не позволять ей иметь детей».

Моё сердце резко сжалось, я слышала, как тётушка, кажется, ещё что-то говорила, но мысли мои замелькали, и я не разобрала её слов, пока она не окликнула меня громко, и тогда только я пришла в себя.

Тётушка слегка прищурилась, задумчиво уставившись на меня, её взгляд словно таил в себе тонкие иголочки.

«А У, о чём ты думаешь?» — спросила она с улыбкой, выражение её лица вновь стало таким же добрым, как раньше.

Я встретила её изучающий взгляд, внутренне собравшись с духом: «Хотя так и есть, но Пэй-эр выходит замуж далеко в род У, и если у неё не будет потомства, боюсь, в будущем это будет очень невыгодно».

Тётушка кивнула: «Поэтому я хочу выбрать двух подходящих служанок, чтобы они отправились с ней в приданое, а в будущем, когда родят детей, отдать их на усыновление Пэй-эр».

Я слегка нахмурилась, в душе невольно мелькнул образ Цзинь-эр, и на сердце стало грустно. Слова тётушки словно песок втерлись мне в душу, вызывая смутное беспокойство, но я не могла придумать, как ответить, и лишь молча кивнула.

Хотя у меня с Сяо Ци до сих пор не было детей, все снаружи думали, что причина в моей слабости и болезненности, не зная, что я, возможно, никогда не смогу иметь потомства.

Однако мелькнувшее только что выражение лица тётушки смутно показалось мне странным; хотя я не могла сказать, что в нём было неправильного, но инстинктивно я стала остерегаться и не хотела, чтобы она узнала правду.

Глава 43. Низложение

По возвращении в усадьбу я узнала, что возникла новая неприятность.

После пышной свадьбы Цзыданя и наложницы Ху между ними царило спокойствие — по своему характеру он вряд ли стал бы доводить женщину до крайности. Но вчера вечером, неизвестно из-за чего, Ху Яо в сердцах сбежала в родительский дом посреди ночи, из-за чего её брат Ху Гуанле с утра явился в усадьбу князя Сяня учинить скандал. Цзыдань запер ворота и не отвечал, позволив ему шуметь у порога, пока ситуация не вышла из-под контроля. Слуги не смогли его урезонить и в спешке отправили гонца с докладом Сяо Ци.

На этот раз Ху Гуанле перешёл все границы, вызвав у Сяо Ци искренний гнев. Тот велел связать его и бросить в темницу.

Сейчас Сяо Ци как раз возводил Цзыданя на трон, а Ху Гуанле по своему обыкновению вёл себя нагло и устроил такой скандал. Не говоря уже о гневе Сяо Ци, даже я считала, что этого грубияна стоит проучить. Через два дня Ху Яо не выдержала и пришла в усадьбу просить аудиенции у меня, чтобы замолвить слово за брата. За короткое время эта сияющая девушка ужасно похудела и осунулась. Когда я спросила о причинах случившегося, она ни за что не хотела говорить, лишь брала всю вину на себя. Я не знала, как её утешить, и сама прониклась грустью. Неужели я ошиблась, заботясь лишь о том, чтобы найти Цзыданю опору, но пожертвовав счастьем другого человека?

Я взяла Ху Яо с собой просить Сяо Ци о снисхождении. Наказание Ху Гуанле было вызвано не только его дебошем в усадьбе князя Сяня. Хотя Сяо Ци ценил этого храброго генерала, его раздражала его постоянная наглость и высокомерие. Он давно хотел сбить с него спесь, чтобы тот знал меру. Раз уж я просила за него, Сяо Ци воспользовался случаем, отпустил Ху Гуанле, лишил его полугодового жалования и велел принести извинения лично.

После свадьбы Цзыданя я больше не ступала на порог усадьбы князя Сяня. Провожая Ху Яо обратно, я дошла до ворот, но после минутного колебания всё же развернулась и ушла.

На третий день после Праздника фонарей Императорская медицинская палата представила доклад, в котором говорилось, что паралич, поразивший императора, день ото дня усиливается, и шансов на выздоровление практически нет.

Придворные чиновники один за другим подавали петиции, утверждая, что император слишком юн и к тому же поражён тяжёлой неизлечимой болезнью, неспособен нести бремя правления. Они умоляли великую императрицу-мать и регента обсудить вопрос о новом правителе, дабы сохранить стабильность имперской власти.

Сяо Ци несколько раз приглашал Цзыданя в дворец для обсуждения государственных дел, но тот всё время отказывался, ссылаясь на болезнь, и не выходил из дома.

На нынешнем придворном совете, посвящённом церемонии жертвоприношения в Императорском храме, собрались все высшие сановники и министры, но только Цзыданя не было. Посланцы из княжеской усадьбы доложили, что князь Сянь всё ещё не протрезвел после попойки. Чиновники перешёптывались, глядя друг на друга, что вызвало у Сяо Ци сильный гнев. Тот прямо во время собрания приказал церемониймейстерам снарядить императорскую карету, отправиться в усадьбу князя Сяня и приветствовать его — даже если придётся нести князя на руках, доставить его во дворец. Императорская карета — это средство передвижения, используемое только императором. Стоило Сяо Ци произнести эти слова, и его намерения стали совершенно ясны, смысл был предельно понятен.

Министр императорских ритуалов, в силу своих обязанностей, простирался ниц и почтительно заметил, что князь Сянь имеет лишь титул вана, и встреча его императорской каретой может быть сочтена превышением полномочий.

Ещё не успев договорить, он услышал холодный смех Сяо Ци: «Если я говорю, значит, он достоин. Какие тут превышение?»

С министра императорских ритуалов градом лился пот, и он снова и снова бил челом. Сановники и высокопоставленные чиновники лежали ниц, не смея и выдохнуть, и больше никто не осмелился высказаться. С тех пор как Сяо Ци стал регентом, он вёл себя глубоко и строго, намеренно сдерживая воинственную надменность и редко проявляя её при дворе. Но сегодня он грубо попрал императорский этикет и церемониал. Я сидела за ширмой, держа на руках Цзин-эра, и в сердце моём всё было ясно — Сяо Ци хотел этим утвердить свой авторитет, дать будущему императору Цзыданю предупреждение при восхождении на трон, и ещё яснее показать всем присутствующим при дворе, что императорское достоинство в глазах Сяо Ци — всего лишь игрушка, а право жизни и смерти, возвышения и низложения принадлежит исключительно ему одному.

Вскоре князя Сяня Цзыданя в императорской карете доставили во дворец.

Стояла суровая зима, а на нём была лишь лёгкая повседневная одежда, с широкими развевающимися рукавами и расстёгнутым воротом. Без головного убора, без шпилек, с распущенными волосами и босой, пьяный в стельку, он позволил людям поддерживать себя, шатаясь вошёл в зал. У древних была фраза: «Когда он пьян, подобен величественной Нефритовой горе, что вот-вот рухнет» — это было точное описание нынешнего Цзыданя. Сяо Ци велел поставить парчовое ложе под императорским троном, слуги уложили Цзыданя. У всех на виду, пьяный, он заснул в золотом зале.

Тот элегантный и гордый Цзыдань, носивший в себе последнее достоинство императорского рода, теперь впал в упадок, подобно пьянице, и даже самое дорогое ему — изысканные манеры и облик — полностью забросил, позволяя другим помыкать собой, опустился и не сопротивлялся, не имея ни свободы, ни воли к борьбе.

Увидев Цзыданя так близко, я вдруг забыла обо всем, мне захотелось распахнуть занавес, прогнать всех сановников из зала, чтобы никто больше не мог бросать на него взгляды, полные жалости и презрения. Внезапно на мне остановился глубокий холодный взгляд — всего лишь мимолетный, незаметный взгляд, но от него у меня кровь застыла в жилах.

Тот высокомерный регент, презирающий весь мир, был моим мужем, тем, кто обрек Цзыданя на вечные муки. Если говорить, что человек, толкнувший Цзыданя в эту бездну, — Сяо Ци, то я была его главной сообщницей.

В этот миг я растерялась и впервые усомнилась: не ошибалась ли я все это время? Возможно, мне не следовало всеми способами добиваться, чтобы Цзыдань выжил, — такая унизительная жизнь жестока, хуже самой смерти. Возможно, мне не стоило самонадеянно устраивать его брак: под навязанным благополучием скрывалась его безнадежная гибель. Я закрыла глаза, резко отвернулась, не смея больше смотреть на Цзыданя.

Сановники у подножия трона трижды возгласили «Да здравствует!», высокие шапки с красными кистями, драконовые халаты и нефритовые пояса — эти благородные головы сейчас склонились к ногам Сяо Ци, подобно ничтожным букашкам.

Сотни лет верховной императорской власти в одночасье были попраны ногами — такова власть и величие императора.

Глядя на фигуру Сяо Ци, я постепенно ощутила холод.

В третьем году эры Чэнкан, в первом месяце, император Минцзин отрекся от престола по болезни.

Великая императрица-вдова одобрила прошение регента, князя Юйчжан Сяо Ци, и повелела возвести на престол добродетельного князя, а императора Минцзина разжаловать в князья Чанша.

На двадцать первый день первого месяца добродетельный князь Цзыдань взошел на престол в зале Чэнтянь, пожаловал своей супруге, госпоже Ху, титул императрицы, а своей покойной матери, госпоже Се, посмертный титул «Чистая и мудрая императрица Юйнин». Был установлен новый девиз правления — Юаньси. Затем последовала всеобщая амнистия, пожалования сановникам и повышение в должностях: левый пусе Ван Су стал левым советником, а Сун Хуайэнь — правым. Новый государь поселился во дворце Цяньюань, а в тот же день свергнутый император, князь Чанша, переехал оттуда и временно проживал во дворце Юннянь.

Через три дня после восшествия Цзыданя на престол Сяо Ци подал прошение об отставке с поста регента. Сановники долго стояли на коленях перед залом Чэнтянь, умоляя взять прошение обратно. Сяо Ци не согласился, доклад попал в руки Цзыданю, и тот, естественно, не сказал ни слова. Таким образом, вопрос повис в воздухе. По виду казалось, что Сяо Ци уже вернул власть, удалился в свою резиденцию и жил скромно, редко появляясь на людях. Однако левый и правый советники по-прежнему обо всем докладывали ему, ядро государственных дел оставалось неизменным, власть была переплетена множеством слоев, управляемых невидимыми нитями, которые в конечном счете сходились в руках Сяо Ци.

Ранней весной на новых ветвях ив проклюнулись нежно-зеленые почки.

За окном мелодично щебетали иволги, я лениво приподнялась, после долгого сна незаметно наступил полдень. Теперь, когда Цзин-эр отрекся, не нужно было каждый день рано вставать и вести его на аудиенцию, и я ощутила безмятежную свободу.

— Аюэ, — позвала я дважды, но никто не откликнулся, и мне стало странно. Я сама откинула шелковый полог, босиком надела шелковые туфли и вышла из внутренних покоев. Постепенно наступала весна, становилось теплее, и даже в одном тонком шелковом халате не было холодно. Сквозь занавеску доносился легкий ветерок, неся тонкий аромат травы и листьев, и сразу стало свежо и ясно в голове. Я распахнула высокое окно, наклонилась, желая вдохнуть благоухание цветов в саду. Вдруг кто-то обнял меня за талию сзади, я не успела издать звук, как упала в его теплые объятия.

Я тихо рассмеялась и прильнула к его груди, не оборачиваясь, просто прижавшись к его рукам.

— В такой легкой одежде выбежала, берегись простудиться. — Он крепче обнял меня, заключая в объятия.

— И не холодно же, ты меня так откормил, разве не замечаешь, что я поправилась? — Я вырвалась из его объятий, смеясь, крутанулась, но вдруг поскользнулась, едва не налетела на него, вскрикнула и упала навзничь.

Сяо Ци рассмеялся, протянул руки, подхватил меня на руки и прямо отнес на ложе.

Я смущенно улыбнулась: — Я и правда немного поправилась.

— Да, поправилась немного, — он не знал, смеяться или плакать. — На руки взял — тяжелая, как кошка.

Я изо всех сил ударила по его руке, пытавшейся проникнуть мне за ворот халата:

— Разве князю сейчас нечем заняться? В разгар дня затаился в женских покоях в поисках утех?

Он важно кивнул:

— Верно, я бездельничаю дома, мне нечего делать, так что приходится предаваться радостям опочивальни.

Я с улыбкой оттолкнула его, как вдруг почувствовала жар у самого уха: он ухватил мою мочку губами, и в тот же миг половина моего тела обмякла. Ещё не успев выдохнуть испуганный стон, я была запечатана его поцелуем, и долго мы не могли оторваться друг от друга… Я лежала на его груди, а тёплое мужское дыхание ласкало мою шею.

Он вздохнул:

— Тебе нужно восстановить своё здоровье получше, окрепнуть, чтобы суметь родить нашего ребёнка.

В самый разгар неги и страсти его слова вдруг обрушились на меня словно ушат ледяной воды. Я закрыла глаза и замерла неподвижно, позволив ему нежно погладить мою щёку, коснуться губами лба. Я съёжилась, стараясь увернуться, но от кончиков пальцев до самого сердца всё внутри меня словно застыло от холода.

Сяо Ци взял мои ледяные руки, укутал в парчовое одеяло:

— Почему же руки так остыли?

У меня не нашлось слов в ответ; я опустила голову, боясь, как бы он не заметил вины в моих глазах, — на душе было пусто и печально.

После полудня пришёл слуга с докладом, приглашая Сяо Ци во дворец для обсуждения дел.

После его отъезда из резиденции мне нечего было делать, и я взяла А Юэ с собой в сад подрезать цветочные ветки.

Похоже, я действительно простудилась: постепенно разболелась голова. А Юэ поспешила поддержать меня и проводить в покои, позвав лекаря на осмотр.

Возлежа на ложе, я незаметно погрузилась в сон. Во сне мне казалось, что повсюду — острые, причудливые камни и мрачные лианы, преграждающие мне путь, которые никак не обойти. Я шла долго-долго, но всё оставалась на том же месте, как вдруг ноги опутали странные побеги, ползущие вверх по моим ногам… Я услышала собственный пронзительный крик и резко проснулась от кошмара.

А Юэ подбежала, торопливо вытирая мой пот шёлковым платком:

— Госпожа, что с вами?

Я не могла вымолвить ни слова, лишь чувствовала, что вся спина леденяще холодна от испарины.

Как раз в это время пришёл лекарь и поспешил проверить мой пульс. Он сказал, что это лишь лёгкая простуда, ничего серьёзного, а судя по пульсу в последнее время, симптомы истощения ци и крови значительно улучшились.

Я задумчиво промолвила:

— Уже столько лет лечусь, всё ещё есть опасения с деторождением?

— Это… — лекарь долго раздумывал. — Судя по текущему состоянию, если госпожа сможет продолжить лечение, то есть надежда на полное восстановление, только важно избегать чрезмерных тревог и усталости. Даже при полном выздоровлении, зачатие потомства всё равно будет непростым.

В душе я обрадовалась, но внешне осталась бесстрастной, отпустила лекаря и велела ему пока ничего не сообщать князю.

Новый начальник Императорской медицинской академии был выходцем с юга, много путешествовал, обладал широкими взглядами и оригинальными суждениями. Он велел мне ежедневно принимать травяные ванны, утром и вечером, чтобы стимулировать циркуляцию крови и энергии, укрепляя жизненные силы. Каждый день — внутренний приём лекарств, наружные ванны, дополненные иглоукалыванием. Сяо Ци поначалу сильно беспокоился, не желая позволять мне легко идти на такие эксперименты, но я настаивала изо всех сил. Через несколько дней, увидев, что моё лицо порозовело и всё в порядке, он наконец разрешил лекарям продолжить лечение.

За последние полгода с лишним я чудесным образом ни разу не заболела, и лекари тоже говорили, что я постепенно выздоравливаю.

Я осторожно попыталась убедить Сяо Ци, что, возможно, уже пора прекратить приём лекарств. Однако он решительно не согласился, запретив мне снова рисковать.

Тем не менее, лекари также говорили, что я принимала лекарства много лет, и сейчас остановка, возможно, уже слишком запоздала — шансы снова иметь детей крайне малы. Это вновь лишило меня только что появившейся искорки надежды. День за днём, год за годом, я уже привыкла к бесчисленным разочарованиям. Но на этот раз мне было особенно тяжело смириться: меня заставили отказаться, даже не дав попытаться.

Третий месяц весны, всё живое начинает прорастать.

Серебряный и Светлый Великий чиновник У Цзюнь прибыл в столицу встречать невесту — сюаньнинская цзюньчжу выходила замуж в Цзяннань. Брак двух могущественных семей всколыхнул всю столицу, свадебная церемония была пышной и ослепительной. В день отъезда цзюньчжу улицы были запружены народом, и еще больше десяти дней спустя в городе только и говорили о великолепии того дня. Престиж рода Ван сиял, как полуденное солнце.

После того, как Пэйэр вышла замуж, в обширной резиденции Чжэньго-гуна остались лишь тетушка и Цяньэр, вдвоем хранившие этот огромный дом. Брат, жалея, что они с дочерью живут в одиночестве, и любя невинность Цяньэр, часто приглашал их погостить в усадьбе цзянсяского вана.

Я думала, что тетушка, возможно, не захочет отбросить старые обиды, но не ожидала, что теперь она словно бы и не помнила о них. За короткое время она сошлась со всеми наложницами в доме брата, общалась радостно, а Цяньэр даже стала учиться у брата живописи. Брат говорил, что Цяньэр во многом напоминает меня в юности, Сяо Ци тоже восхищался, говоря, что все дочери рода Ван — выдающиеся, чем тетушка была несказанно довольна.

Но постепенно я начала замечать, что тетушка все чаще берет Цяньэр с собой в резиденцию Юйчжан-вана — формально навещая меня, но всякий раз выбирала время, когда Сяо Ци был дома. Цяньэр постоянно приставала к Сяо Ци, даже просила научить ее верховой езде, чем изрядно ему досаждала. Тетушка же то и дело в разговорах с Сяо Ци как бы между прочим упоминала детей брата, говорила о моем слабом здоровье и тому подобное.

Мне хотелось верить, что это лишь моя мелочность и излишняя подозрительность. Однако поначалу я не подавала виду, холодно наблюдая со стороны, а тетушка, видимо, решила, что я действительно слаба и беззащитна, и начала испытывать меня все более явно.

У меня всегда была привычка отдыхать после полудня, и обычно в это время Сяо Ци один работал с документами в кабинете. Однажды днем, проснувшись, я услышала снаружи смутный смех. Поднявшись, увидела — это Цяньэр играла во дворе с маленькой дочерью брата, Цинъи. Сяо Ци как раз вышел из кабинета и стоял под галереей, задумчиво наблюдая за этой картиной: яркая, живая девушка забавляется с фарфорово-нефритовым ребенком, вокруг — море цветов, и все это так тепло, что сердце сжимается от тоски.

Я тихо опустила занавесь и, не проронив ни слова, вернулась во внутренние покои.

После ухода Цяньэр я сидела под галереей, рассеянно глядя на цветы, заполнившие двор. В руках я перебирала изящную и причудливую нефритовую шпильку — изначально хотела подарить ее Цяньэр при встрече... Не знаю, когда Сяо Ци подошел ко мне, начал непринужденно болтать о пустяках. У меня было подавленное настроение, я отвечала односложно. Увидев мое состояние, он тоже замолчал. Спустя некоторое время он улыбнулся: «Только что видел, как Цяньэр играла с Цинъи — было очень забавно».

Дзынь! — шпилька неизвестно почему переломилась у меня в пальцах.

По отношению к тетушке я могла быть почтительной и учтивой, уважать ее как старшую, но это не означало, что она может забыться.

После этого тетушка несколько раз пыталась навестить меня, но я отказывала, ссылаясь на болезнь. Она еще пыталась через брата пригласить нас на пир в загородную усадьбу, но после нескольких попыток, похоже, исчерпала свои уловки.

Сегодня же я сама взяла с собой тетушку Сюй и навестила ее. Увидев меня, тетушка была очень удивлена. В разговоре я сама завела речь о том, как необычайно милы дети брата.

Тетушка сидела напротив меня и тихо вздохнула: «У тебя с детства слабое здоровье, столько лет укрепляла его, а улучшений все нет. Жаль только, что Чжан-гунчжу ушла так рано. Она всегда любила детей, и если бы дожила до твоих, наверное, не было бы сожалений». Я подняла на нее взгляд, слегка нахмурив брови: «Вы правы, тетушка. То, что А У не смогла осуществить это желание матери, всегда было моим глубоким сожалением».

Тетушка опустила голову, вздохнула и хотела что-то сказать, но промолчала. Я вдруг спросила: «Цяньэр скоро уже пятнадцать, верно?»

«Да, эта девчушка уже в годах», — тетушка вздрогнула, поспешно ответила с улыбкой, взгляд скользнул по моему лицу.

Я кивнула с улыбкой: «Цяньэр по натуре живая, глядя на нее, я очень завидую. Если бы она могла часто быть рядом, в моем доме тоже стало бы веселее».

«Боюсь, эта девчонка слишком озорная», — поспешно засмеялась тетушка, в глазах на мгновение мелькнула острая искорка. — «Если тебе одиноко в резиденции, можно, чтобы она почаще навещала тебя».

Я улыбнулась и резко сменила тему: «Это было бы прекрасно, однако теперь мы в столице, всё здесь не так, как на малой родине. Цянь-эр всё же девица из знатной семьи, целыми днями играть и бездельничать тоже неподобает. По-моему, ей нужен надёжный человек рядом, который бы постоянно наставлял и направлял её».

Тётушка задумалась, не отвечая, её взгляд замерцал — казалось, она пыталась разгадать скрытый смысл моих слов. Не дожидаясь её ответа, я обернулась и позвала тётю Сюй: «Тётушка, должно быть, помнит старую знакомую? С тех пор как ушла матушка, тётя Сюй всегда была рядом со мной. За эти десятилетия, хотя формально мы были госпожой и служанкой, я всегда считала её родной». Тётя Сюй молча улыбнулась, её взгляд был спокоен.

«Я подумала, тётушка уже много лет не бывала в столице, и дела в усадьбе пришли в запустение — без человека, который бы всем управлял, никак не обойтись, — мягко улыбнувшись, продолжила я. — К тому же тётя Сюй много лет провела во дворце, глубоко постигла правила этикета и церемоний. Если она будет рядом, постоянно направляя Цянь-эр, не придётся отправлять её во дворец для обучения у наставниц-мамок».

Лицо тётушки застыло, она замерла на месте, не зная, что ответить. Мои слова не оставляли лазеек для возражений, со стороны это звучало сплошной заботой. Тётушка, не имея возможности отказаться, с неловкой улыбкой вынуждена была согласиться.

С тех пор, с тётей Сюй поблизости, каждый шаг матери и дочери был у меня на виду. Я с лёгкой улыбкой взглянула на тётушку и в её глазах увидела ту самую настороженную робость, которая меня удовлетворила.

В прошлом она изо всех сил старалась, но так и не смогла одолеть тётю, а теперь, если вздумает воспользоваться моей молодостью, пусть попробует.

С этого момента тётушка стала куда сдержаннее, лишь по-прежнему часто отправляла Цянь-эр к брату. Я делала вид, что не замечаю, иногда встречала Цянь-эр в усадьбе брата и так же непринуждённо беседовала и смеялась с ней, время от времени даже учила её искусству циня. Цянь-эр, кажется, немного побаивалась меня: перед братом она была милой и оживлённой, но при мне становилась тихой и чрезвычайно почтительной. Я видела, что она всё же ещё дитя, и не решалась относиться к ней холодно.

Глава 44. Напрасные думы

Вот-вот наступит день рождения брата.

Он всегда любил шумные празднества, каждый год в свой день рождения устраивал пиры и веселья, выпивая с близкими и друзьями до упоения. На этот раз мы с Сяо Ци потратили немало усилий, чтобы подготовить ему особенный подарок. В старых записках говорится, что у знатного человека из царства Вэй по имени Цзя Цзэн, обладавшего несметными богатствами и обширными познаниями, был старик, который отправлялся на лодке на середину реки Хуанхэ и черпал тыквой воду у истоков Куньлуня. За день удавалось набрать всего семь-восемь шэнов, а к утру вода становилась пурпурной. Вино, приготовленное на этой воде, называлось «кубок Куньлуня», его аромат был изысканным, а вкус — чистым и холодным, такому в мире мало равных. Цзя Цзэн преподнес императору Чжуан-ди из Вэй тридцать ху такого вина.

Брат когда-то бился со мной об заклад, не веря, что эта легенда правдива. Но теперь Сяо Ци разыскал искусного винодела, а я сама, следуя древнему рецепту, приложила немало хитроумия и наконец сотворила этот напиток.

Когда сняли нефритовую крышку, густой, пьянящий аромат вина разлился по всему саду.

«Это... “Кубок Куньлуня”?!» — брат замер, затем взглянул на меня, и глубокое волнение отразилось на его лице. «А У, ты помнишь о “Кубке Куньлуня”?»

«Да, я всегда помнила». Мы переглянулись с братом и улыбнулись, не нужно было слов — мы и так понимали мысли друг друга. Мы родились в несметном богатстве, и в этом мире едва ли найдется что-то ценное, чего мы не могли бы получить, кроме разве что тех неуловимых диковин, что живут лишь в преданиях. Поэтому брат всегда питал особый интерес ко всему причудливому и необычному, о чем повествуют древние книги. В те времена он страстно мечтал о «Кубке Куньлуня», но не верил, что такое вино существует на самом деле. И тогда я сказала ему: что есть в мире — я всеми силами добуду, а если чего нет — сама создам.

Тогда брат от души рассмеялся над моими хвастливыми словами и сказал: «А У, хочу пожелать тебе, чтобы эта отвага оставалась с тобой на всю жизнь».

Сегодня в княжеской резиденции Цзянся пир был семейный, и больше половины гостей составляли наложницы брата. Тонкие ароматы одежд и причесок, щебет птичьих голосов... Женщины и служанки из разных покоев не только соревновались в нарядах на пиру, но и изощрялись кто во что горазд, поднося юбиляру дары, лишь бы удостоиться его благосклонного взгляда. Перед глазами сверкало такое разнообразие, что я едва успевала разглядывать, даже Сяо Ци то и дело покачивал головой со смехом.

Я искоса взглянула на Сяно Ци и тихонько рассмеялась: «Глядя на человека, окруженного сонмом красавиц, вкушающего роскошь неги, не возникает ли у кого-то сожаления?»

Он наклонил голову и усмехнулся: «Будь тут хоть сотни нежностей и тысячи очарований — ничто не сравнится с той единственной, что передо мной».

Я опустила глаза, молча улыбаясь. На сердце стало сладко, словно отпила медового вина, но вместе с тем просочилась и тень горечи. Ради этих его слов, ради того, чтобы хранить свою единственность, сколько же еще бурь ждет меня в этой жизни?

Невольно я повернула голову и взглянула на тетушку и Цяньэр, сидящих за боковым столом, и тут же заметила, как большие, ясные, словно родник, глаза Цяньэр прямо, не отрываясь, смотрят на меня и Сяно Ци. В их блеске читались и горячее оживление, и бесконечная тоска.

Меня вдруг пронзила тревога. Я взглянула на Сяно Ци — он ничего не замечал, спокойно поднимал бокал и чокался с братом. Снова посмотрела на Цяньэр — она уже почти опустила лицо, сидела тихо, еще не до конца сформировавшаяся, с узкими хрупкими плечами, от которых веяло скрытым одиночеством.

Девичьих сердечных тайн я разве не знаю? Неужели эта девочка и вправду прониклась чувствами к Сяо Ци? Тысячи оттенков переполнили мое сердце. Я взяла бокал, но желание пить исчезло.

«Что, устала?» — голос Сяно Ци вернул меня из мира мыслей. Подняв глаза, я встретила его беспокойный взгляд и лишь безучастно покачала головой.

Пир был в самом разгаре, и большинство гостей уже изрядно захмелели. Вдруг тетушка наклонилась и с улыбкой сказала: «Моя дочь не слишком талантлива, но и она приготовила к юбилею скромный подарок».

Брат рассмеялся: «Тетушка, вы слишком любезны. Само то, что у Цяньэр есть такое желание, уже радует душу».

Цяньэр с природным изяществом поднялась и с лучезарной улыбкой подошла вперед. «Благодаря наставлениям брата Су, Цяньэр осмелилась намалевать безделицу, чтобы поздравить брата Су с днем рождения. Прошу брата Су, зятя и сестрицу указать на недостатки».

Брат захлопал в ладоши, восхищаясь, и одна из служанок за спиной тетушки с аккуратным свитком в руках грациозно приблизилась.

«Девочка и вправду умна и забавна», — с улыбкой похвалил Сяо Ци. Я бросила беглый взгляд на тетушку, затем, улыбаясь, повернулась к Сяо Ци: «Уже почти пятнадцать, какая же это девочка? Ты ее недооцениваешь».

Он задумчиво произнес: «Пятнадцать?»

У меня в душе ёкнуло, но на лице по-прежнему играла улыбка, и я, затаив дыхание, ждала его следующих слов.

«Когда ты вышла за меня замуж, тебе было столько же лет», — он грустно улыбнулся и крепко сжал мою руку. «Ты была такой юной, а я заставил тебя перенести много страданий. К счастью, еще не поздно все компенсировать».

В сердце у меня похолодело, и я не могла вымолвить ни слова, лишь в ответ крепко переплела с его пальцы.

Но тут в пиршественном зале раздались восхищенные возгласы: Цяньэр собственноручно развернула свиток в руках служанки. На картине были изображены две бессмертные феи с высокими облачными прическами, стоящие плечом к плечу, рука об руку, парящие как будто среди облаков. Хотя мазки были детскими и нежными, они были довольно выразительными, а персонажи на картине выглядели особенно знакомыми.

«Ты нарисовала красавиц для меня?» — брат, хлопая в ладоши, рассмеялся.

Цяньэр подняла голову, на щеках ее вспыхнул румянец, она быстро бросила взгляд в нашу сторону, прикусила губу и сказала: «Это картина «Сянские феи»».

«Э-хуан и Нюй-ин?»* Брат замер, пристальнее взглянул на картину, и выражение его глаз слегка изменилось. Не только лицо брата стало иным, но и Сяо Ци скрыл улыбку, слегка нахмурившись, смотря на свиток.

Я внимательно посмотрела: две бессмертные феи на картине, казалось, были похожи друг на друга. Присмотревшись, одна была слегка схожа с чертами Цяньэр, а у другой угадывалось мое выражение лица.

Среди гостей некоторые все еще ничего не замечали, а другие уловили скрытый смысл, и на мгновение воцарилась тонкая тишина.

«Цяньэр, похоже, считает, что в моей резиденции недостаточно оживленно, и хочет, чтобы я взял в наложницы и красавицу-младшую сестру Чжу Янь?» — брат беззаботно рассмеялся, незаметно сменив тему.

Наложница Чжу Янь была прямой и простодушной женщиной, ничего не понимая, она тут же с улыбкой подхватила: «Моя младшая сестра уже обручена, неужели ван собирается силой забрать чужую невесту?»

Я криво улыбнулась, перебив ее: «Боюсь, это твой ван слишком высокого о себе мнения, неправильно поняв намерения Цяньэр».

Цяньэр подняла на меня глаза, и ее нежное лицо мгновенно залилось румянцем.

«Мне кажется, эта картина не для твоего брата Су», — с шутливой улыбкой сказала я. «Цяньэр, я угадала?»

Брат и Сяо Ци одновременно взглянули на меня, а Цяньэр еще сильнее покраснела, закусила губу и глубоко опустила голову.

Я бегло окинула взглядом присутствующих: тетушка едва сдерживала улыбку, Сяо Ци нахмурил брови, брат хотел что-то сказать, но промолчал.

«Брату лучше сделать доброе дело, как следует оформить и сохранить эту картину, отправить ее в семейство У на Цзяннани и устроить прекрасную пару».

Цяньэр вздрогнула, лицо ее мгновенно побледнело; брат вздохнул с облегчением; Сяо Ци усмехнулся; тетушка остолбенела — выражение каждого ясно отразилось в моих глазах. С улыбкой я встретила взгляды всех, ничуть не отступая.

Э-хуан и Нюй-ин — легендарные жены древнего императора Шуня, почитаемые как богини реки Сян.

Хотелось бы стать Э-хуан и Нюй-ин, но, видно, тетушка ошиблась во мне.

Пир окончен, я возвращаласьь в усадьбу. Всю дорогу сидела в карете одна, опершись на подушку, сердце погружено в уныние.

Только что произошедшее, хотя и позволило мне дать выход своему гневу, теперь, когда страсти улеглись, не принесло ни капли радости или торжества. Сестры одного рода и фамилии — как могли мы дойти до такого? Лишь из-за одного мужчины или же из-за безграничной власти, что в его руках? Моя победа зиждется на горечи другой женщины — чему тут радоваться? Подъехав к усадьбе, я вышла из кареты, не дав Сяо Ци подойти и поддержать меня, и, вспыхнув рукавом, направилась прямо во внутренние покои, без малейшего желания шутить или болтать.

Сняв косметику и украшения для волос, я распустила длинные пряди и сидела неподвижно перед зеркалом, сжимая в руках нефритовый гребень, уставившись на стеклянный дворцовый фонарь.

Не знаю, когда Сяо Ци появился позади меня, молча глядя на мое отражение в зеркале, не говоря ни слова, в его глазах таилась скрытая вина.

Спустя долгое время он вздохнул, мягко обнял меня, пальцы проскользнули сквозь мои густые волосы, в просветах между ними струилась нежная нежность.

Упрямство и гордость, что поддерживали меня все это время, в этот миг растаяли без следа, оставив лишь глубокую усталость и горечь.

Сегодня я смогла изгнать одну Цяньэр, но что будет дальше? Сколько еще людей мне придется остерегаться, сколько открытых и скрытых атак выдержать? Даже если любовь не угаснет, смогу ли я до конца жизни удержать сердце Сяо Ци? Но этот мужчина передо мной — прежде всего властелин, покоривший Поднебесную, и лишь потом мой супруг. Я никогда не смела самонадеянно сравнивать, какое место в его сердце занимаю я, а какое — государство.

Все те клятвы вечной любви, поставленные на весы с интересами страны, легче гусиного пуха.

«Я никогда никому не рассказывал о своей семье,» — его голос прозвучал глухо, в такой момент говоря о совершенно не связанных вещах.

Я на мгновение застыла. Если говорить о легендарном происхождении князя Юйчжана Сяо Ци, оно уже давно известно всем: простолюдин из уезда Хучжоу, чьи родные погибли в войнах, с юных лет поступил на военную службу, поднявшись с рядового солдата благодаря заслугам, пока наконец не достиг власти, покорившей Поднебесную.

Все эти годы я никогда не заговаривала о его происхождении первой, боясь, что сословные предрассудки огорчат его.

«На самом деле, у меня еще остались родственники,» — его улыбка была легкой, выражение спокойным.

Я резко подняла глаза, в изумлении глядя на него. Но его взгляд устремился куда-то далеко позади меня, и он медленно произнес: «Я родился в Гуанлине, а не в Хучжоу».

«Семья Сяо из Гуанлина?» — удивилась я. Этот знатный род, славившийся своей чистотой и талантами, всегда презиравший связи с власть имущими, из поколения в поколение жил уединенно в Гуанлине, и, пожалуй, именно их сословные предрассудки были сильнее, чем у многих других знатных семей.

Сяо Ци усмехнулся, в его глазах мелькнула тень самоиронии: «Верно, Хучжоу — родина моей покойной матери, она действительно была из простого рода».

«Моя мать даже не была наложницей, не знаю, по какой причине смогла родить меня, и это считалось позором для семьи. Она умерла от болезни, когда мне было всего тринадцать, а два года спустя скончался и отец. Тогда я украл немного серебра и сбежал из дома Сяо, отправившись в Хучжоу. По пути потерял деньги на дорогу, голодал и мерз, как раз наткнулся на вербовщиков в армию, так и поступил на службу. Изначально просто хотел выжить, не ожидал, что будет сегодня». Он рассказал все это в нескольких словах, с безразличной холодностью, словно повествуя о ком-то чужом, не имеющем к нему отношения. В моем сердце поднялась невыразимая горечь, я ясно чувствовала одиночество и страдания того упрямого юноши. Хотя я сопереживала ему всем сердцем, слова не шли с языка. Я лишь молча сжала его руку.

«У меня были наложницы, и каждый раз после ночи с ними я обязательно давал им лекарство,» — голос Сяо Ци понизился. «Всю жизнь я ненавидел различие между знатными и простыми, между законными и побочными детьми. Если бы мои дети тоже имели разницу в статусе матери, в будущем им неизбежно пришлось бы выносить такую же несправедливость. Пока я не встретил женщину, которая могла бы стать моей законной супругой, я предпочел не оставлять потомства от других».

Я не могла вымолвить ни слова, молча сжимая его руку, в душе смешались сотни чувств.

«Как щедро одарило меня небо, что в этой жизни я обрел такую жену, как ты». Он склонил голову и глубоко посмотрел на меня. «Но в мире редко все идет по желанию. За долгие годы в армии я пролил реки крови, под копытами моих коней полегло несчетное число женщин и детей. Если за это небо ниспошлет мне кару, лишив потомства на всю жизнь, мне не на что жаловаться». Такими словами он явно хотел утешить меня, но чем больше он старался, тем сильнее сжималось от тоски мое сердце.

«Я уже все обдумал, — Сяо Ци с улыбкой посмотрел на меня, его слова звучали легко и непринужденно. — Если у нас так и не будет своих детей, мы усыновим кого-нибудь из родни. Как ты на это смотришь?»

Я закрыла глаза, и слезы, словно жемчужины с порванной нити, покатились по щекам.

Он… он ради меня отказался от собственной крови, добровольно обрек себя на бездетность и отсутствие наследников.

Такая глубокая любовь, такая величайшая преданность — даже если отдать всю жизнь, этого будет недостаточно, чтобы отплатить за них.

Рано утром тетушка Сюй доложила мне, что после унижения Цяньр, не вынеся обиды, прошлой ночью чуть не наложила на себя руки, предпочитая смерть замужеству в Цзяннани.

Я как раз взяла маленькие серебряные ножницы, чтобы подрезать ветки цветов, и, услышав ее слова, слегка нажала — хруст, и отрезок ветки отлетел.

«Если действительно хочешь умереть, то не "чуть не", а уже сделала бы это», — равнодушно бросила я обрезанную ветку, не выражая ни малейшего сочувствия. Я всегда особенно презирала женщин, что при первой же трудности ищут смерти, угрожают жизнью. Жизнь дарована родителями, и если даже ты сама ее не ценишь, кто тогда станет ценить тебя? Такая глупая женщина действительно не заслуживает ни капли жалости.

«Тогда эта служанка пойдет готовить свадьбу», — тетушка Сюй никогда не говорила лишнего, лишь склонилась в ожидании моих указаний.

Я молчала некоторое время. Во дворе розовые и белые персиковые цветы под порывами ветра осыпались на землю, пестрым ковром устилая ее, и в мгновение ока превращались в грязь. Возможно, судьба восьми-девяти из десяти женщин в мире на протяжении тысячелетий подобна этой недолговечной красоте цветов.

Я вздохнула: «В конце концов, она дочь дяди. Хотя и от наложницы, нельзя выдать ее замуж без имени и положения».

Тетушка Сюй медленно улыбнулась: «У княгини доброе сердце».

Я вспомнила вечный расчетливый взгляд тетки и поняла, что не смогу проявить к ней великодушия, поэтому равнодушно сказала: «Подбери другую подходящую семью и выдай ее замуж подальше, чтобы больше не было волнений. А тетку пока что оставь под наблюдением в резиденции герцога Чжэньго, после свадьбы отошли ее на родину».

После истории с Цяньр я по-настоящему почувствовала, как похолодело мое сердце. Угроза со стороны родни действительно заставила меня испугаться, заставила усомниться, кому еще можно верить.

Я не знала, сколько еще людей в открытую или втайне жаждут всего, что у меня есть. Им кажется, что я бесконечно блистательна, обладаю всем, о чем только может мечтать женщина в этом мире, но они не знают — сколько одной рукой я приобрела, столько другой и потеряла. Одну Цяньр можно изгнать, но если в будущем появится десять или сто таких Цяньр, что я буду делать?

Отсутствие наследника — в конце концов, моя смертельная ахиллесова пята, и, боюсь, ахиллесова пята и для Сяо Ци. Если не будет ребенка, чтобы унаследовать все, что мы создали своими руками, то кому после нашей смерти доверить его государство и мой род, кто будет их оберегать?

Мне не хотелось так просто сдаваться. Взвесив все мысли, я наконец решилась отчаянно попытаться.

Все тихо продвигалось согласно моим расчетам. Каждый день я понемногу уменьшала дозу лекарства, пока окончательно не перестала его принимать. Все эти годы я больше не сопротивлялась приему лекарств, и Сяо Ци давно расслабил бдительность, перестав обращать на это внимание.

Остальное я могла лишь тихо вознести в молитвах к небесам, умоляя даровать мне еще один шанс. За это я готова без сожаления отдать десять лет жизни.

Два дня спустя Сяо Ци получил меморандум. Я как раз собственноручно поднесла чай в его кабинет и увидела, что он стоит, заложив руки за спину, с нахмуренным лбом, погруженный в раздумья.

«О чем задумался?» — с улыбкой спросила я, ставя чай на стол.

«А У, подойди». Сяо Ци поднял голову и, глядя на меня серьезным лицом, протянул меморандум. Я присмотрелась, и одно предложение сразу бросилось в глаза: «Когда Сын Неба ведет карательные походы, они доверяются лишь главнокомандующему. Отдаленные варвары со всех четырех морей, если они покорились, [должны быть прощены]. Ныне мы почтительно просим Небесную династию пожаловать и ниспослать дочь из рода Ван, дабы отныне заключить брачный союз, утвердить дружбу и гармонию между государствами и навсегда прекратить в будущем военные действия...» Я немало удивилась, поспешно взяла документ, чтобы рассмотреть подробнее, а Сяо Ци тем временем спокойно произнес: «Это Хэлань Чжэнь».

Я замерла, взгляд надолго застыл на пяти иероглифах: «ниспослать дочь из рода Ван».

Каждый раз, когда я уже была готова навсегда забыть это имя, оно всегда появлялось каким-то непостижимо причудливым образом, словно напоминая мне, что в далеком северном краю существует такой человек, не позволяющий мне о нем забыть. Теперь он стал ханом тюрок. Даже если он и просит руки принцессы из императорского дома, должен просить дочь из императорского рода. Но в нашем поколении рода Ван было мало людей — я и Пэйэр уже вышли замуж, осталась лишь одна Цяньэр, еще не покидавшая женских покоев. Хэлань Чжэнь прямо указал, что хочет жениться на моей двоюродной сестре.

Брачный союз между двумя государствами — дело, благотворное для десятков тысяч людей, как можно подходить к нему так своевольно? За кого выдают замуж — разве он может указывать и выбирать по имени? Изначально брачный союз — благое дело, но он нарочно совершает его столь высокомерно.

В душе у меня смешались противоречивые чувства. Я повернулась к Сяо Ци и с горькой усмешкой сказала: «Он же прямо указывает на Цяньэр, разве нет?»

Сяо Ци усмехнулся: «Хоть он и правитель-марионетка, но тон по-прежнему высокомерный, как встарь».

«А ты согласишься или нет?» — спросила я, внезапно охваченная тревогой.

«А как ты думаешь?» — в свою очередь слегка нахмурился Сяо Ци.

Я на мгновение застыла в растерянности, мысли смутились из-за этого внезапного поворота. Пусть Цяньэр и неразумна, но в конце концов она девушка из одного со мной рода и носит ту же фамилию. Если выдать ее замуж в далекие земли тюрок, не погубит ли это всю ее жизнь?

За окном бледный солнечный свет окутывал нас, в воздухе витали мельчайшие пылинки, время словно застыло.

Спустя долгое время он тихо произнес: «Родство через брак — дело хорошее. Я как раз хотел найти подходящий момент, чтобы отправить другого надежного человека и отозвать Тан Цзина обратно».

Тан Цзин всегда был его доверенным и любимым военачальником, на кого он сильно полагался. Более того, тот помог Хэланю в борьбе за престол, оказав поддержку в покорении тюрок и совершив великие заслуги. С тех пор он охранял северные рубежи, располагая сотнями тысяч войск, подобно правителю обширного удела, чей статус уступал лишь Ху [Гуаню] и Сун [Хуаню].

Я была слегка удивлена: «Тан Цзин не совершил никаких ошибок, почему же вдруг решили его отозвать?»

«Тан Цзин по характеру скрытен и суров, с коллегами никогда не ладил. В последнее время в армии все больше и больше донесений с обвинениями против него. Хотя, возможно, не избежать подозрений в зависти, но если все говорят в один голос, разве это не свидетельствует о наличии причин?» — Сяо Ци глубоко нахмурился, на лице отразилось беспокойство.

Я молчала. Смена высшего чиновника на северных рубежах — дело немаловажное, к тому же рядом находятся тюроки: «сороконожка даже мертвая не застынет». В такой критический момент Сяо Ци не хотел лишних осложнений. Раз Хэлань Чжэнь хочет, чтобы дочь из рода Ван вышла замуж [за него], так тому и быть.

Так было решено отправить Цяньэр для заключения брачного союза. Я приказала передать Цяньэр, чтобы на следующий день она явилась в резиденцию, где я лично скажу ей об этом.

После омовения я как раз причесывалась и укладывала волосы, когда Цяньэр уже прибыла. Я велела ей сначала подождать в переднем зале.

Через некоторое время Аюэ поспешно вошла и сообщила мне, что вторая молодая госпожа, невзирая на уговоры слуг, ворвалась прямо в кабинет к князю, рыдает и шумит, и, похоже, уже узнала о решении касательно брачного союза.

Я вздрогнула: вести о предложении заключить родство с тюрками так быстро распространились — должно быть, одна из наложниц брата, близкая к тетушке, передала эту информацию. Не имея выбора, я приказала А Юэ: «Пойди посмотри там, если что-то случится, немедленно доложи мне; если ничего, приведи ее ко мне во внутренние покои».

Всего через мгновение А Юэ вернулась, лицо ее было красным, она, казалось, с трудом сдерживала смех.

Я удивилась, глядя на нее: «Что такое?»

«Вторая юаньшао…» — А Юэ покраснела еще сильнее и наконец не выдержала, рассмеявшись. — «Она прямо перед ваном рыдала, ища смерти, едва не бросившись на ширму!»

Я нахмурила брови: «И что дальше?»

А Юэ фыркнула: «Ван лишь сказал: "Эта ширма из красного сандала — любимая вещь ванфэй, не повреди ее!"»

Когда Цяньэр вошла, глаза ее еще были красными. Увидев меня, она тяжело упала на колени, рыдая и умоляя позволить ей остаться, готовая скорее обрить голову и уйти в монастырь, чем выйти замуж за тюрка.

Я спокойно смотрела на нее. Все это время я считала ее лишь необузданным и невежественным ребенком, душа которого не может быть слишком дурной. Но теперь, внимательно глядя на нее и вспоминая ее появление в разных ситуациях… В первый раз в резиденции Чжэньго-гуна она была неожиданно яркой и осмелилась бросить снежок в Сяо Ци; на празднике дня рождения открыто намекала на свои чувства, прямо говоря о восхищении; в резиденции вана жаловалась со слезами, отказываясь от замужества под угрозой смерти… Каждый раз она оказывалась как нельзя кстати: то невинной, то страстной, то жалкой — достаточно, чтобы вызвать у мужчины чувство жалости и любви. Если бы этот мужчина был не Сяо Ци, а брат, Цзы Дань или кто-то другой… Я не могла представить, каким был бы иной исход; некоторые искушения не каждый мужчина готов отвергнуть.

Большинство мужчин под небом, девять из десяти, всегда любили покорных слабых женщин. Не каждый мог, подобно Сяо Ци, отбросить мирские предрассудки и искренне восхищаться женщиной, стоящей с ним наравне.

Мысли унеслись вдаль, и воспоминания внезапно всплыли в сердце. Тогда, видя, как наложница Се слаба и не стремится к борьбе, я также глубоко чувствовала несправедливость по отношению к ней и спрашивала тетушку, почему нельзя оставить ее в покое. Ответ тетушки тогда теперь отчетливо отозвался в моих ушах: «В этом дворце нет ни одного невинного человека. Когда вырастешь, поймешь: самые страшные женщины не те, чьи слова и поступки агрессивны, а те, кого все считают невинными и слабыми».

Холод постепенно проник в тело, легкий ветерок коснулся рукавов, вызвав дрожь.

Цяньэр стояла передо мной, опустив голову, боязливо глядя на меня заплаканными глазами, красные, словно ягоды водяного ореха, губы были покусанными. Лишь через долгое время она, всхлипывая, проговорила: «Цяньэр знает, что виновата, готова принять наказание от сестрицы, не посмеет и слова ропота произнести, лишь прошу позволить Цяньэр остаться рядом с матушкой! Вся ее жизнь была одинокой и горькой, в оставшиеся годы она желает лишь спокойной жизни, ничего больше… Теперь сестрица уже далеко вышла замуж, если заставить ее снова перенести боль разлуки с плотью и кровью, сестрица, как же вы сможете это вынести!»

Казалось бы, жалкое маленькое существо, но каждое слово било прямо в цель. Под внешностью покорного ягненка наконец проступили острые клыки зверька.

Я медленно заговорила: «Цяньэр, ты хорошо подумала, действительно ли не желаешь заключить родственный союз?»

«Как решит сестрица, даже если Цяньэр выдадут за другого, не посмеет больше роптать», — ее ясные глаза слегка повернулись, она по-прежнему тихо всхлипывала.

Другое замужество тоже неплохой путь к отступлению — так и суть, и внешний вид были бы сохранены. Я слегка улыбнулась: ребенок в столь юном возрасте уже имеет такие глубокие расчеты, видя неблагоприятную ситуацию, умеет отступить и защитить себя.

«Ты умный ребенок», — я смотрела на нее. — «Но сейчас искать путь к отступлению уже поздно. Я дала тебе выбор, это ты сама была слишком жадной».

Цяньэр на мгновение застыла, не ожидая, что я внезапно потемнею лицом и выскажу всё прямо, и сразу же лишилась дара речи.

«Между нами нет чужих, потому все эти пустые и лживые слова оставим,» — я по-прежнему улыбалась, но голос уже стал ледяным. «Сейчас перед тобой два пути: либо отправиться в жёны тюркскому хану, либо постричься в монахини».

Лицо Цяньэр в мгновение побледнело, как бумага. Наконец она поняла, что я действительно разгневана, поняла, что если я обернусь против, то уже не буду щадить.

Сегодня одна лишь Ван Цянь осмелилась бросить мне вызов. Если не пресечь подобное на её примере, в будущем ещё больше людей посчитает, что могут пользоваться моей мягкостью, дерзко позариться на всё, что у меня есть.

Чтобы защитить свою семью, я, конечно, могу пойти на любые средства, и, естественно, осмеливаюсь заплатить любую цену, чтобы устранить угрозу рядом с собой.

Она упала на колени, колени ударились о холодный жёсткий пол, слёзы хлынули ручьями: «Сестрица, Цяньэр виновата! Раньше у меня были непомерные мечты, теперь я уже раскаялась, умоляю сестрицу, вспомни, что мы обе дочери семьи Ван, прости Цяньэр!»

«Брак с тюрками уже предрешён, готовься заранее,» — я поднялась, в душе беспокойство, больше не желая с ней связываться.

Она внезапно схватила мой рукав, плача и крича: «Неужели ты непременно хочешь добить до конца?»

Я не разозлилась, а усмехнулась, обернувшись и глядя на неё, медленно произнеся слово за словом: «Если бы я хотела добить до конца, тебя уже не было бы здесь!»

Она была ошеломлена холодом в моих словах, на лице застыл ужас, она пристально смотрела на меня, словно внезапно перестала узнавать.

«Сестрица, искусные у тебя приёмы...» — горько усмехнулась Цяньэр, на лице постепенно проступало отчаяние, вся нежность исчезла, в глазах вспыхнули острые, как иглы, холодные искры.

Она подняла голову, упрямо закусила губу, встряхнула рукавами и встала — вот теперь это была настоящая Цяньэр, та прекрасная дочь, которую тётка воспитала своими руками, а та невинная девочка была лишь пустой оболочкой.

«Какой бы красивой и жестокой ты ни была, наступит день, когда ты состаришься. Ты не можешь рожать, у тебя нет детей, в будущем обязательно найдётся женщина, которая заменит тебя, отнимет всё, что у тебя есть сейчас! Тогда, одинокая в старости, в печальном закате дней, ты получишь своё возмездие!» — она внезапно рассмеялась, смех становился всё радостнее, словно она увидела самое смешное на свете.

Что превратило пятнадцатилетнюю девочку в такую искушённую, позволило юной девушке проникнуться столь глубокой злобой?

Холодный пот проступил на спине, руки и ноги похолодели. Я изо всех сил подавила волнение в груди и глухо произнесла: «Караул, проводите вторую госпожу обратно в усадьбу!»

Смотря на удаляющуюся спину Цяньэр, я почувствовала головокружение, открыла рот, чтобы позвать Аюэ, но внезапно погрузилась во тьму.

Глава 45. Печаль и радость

За дымчатой шёлковой завесой павильона на коленях застыл целый ряд придворных лекарей. Сяо Ци, заложив руки за спину, нервно расхаживал взад-вперёд.

Никогда ещё столько людей не собиралось в покоях — казалось, все врачи из Императорской больницы были здесь. Эта картина, открывшаяся мне, едва я открыла глаза, заставила сердце сжаться от внезапного страха, лишив голоса. В памяти всплыли воспоминания о выкидыше, пережитом много лет назад. Неужели и на этот раз всё повторится?.. Я боялась даже думать об этом, из последних сил попыталась приподняться — и потревожила служанку за занавесью. Та воскликнула: «Госпожа княгиня очнулась!»

Сяо Ци резко обернулся, большими шагами подошёл к ложу и, невзирая на присутствие посторонних, откинул полог. Он уставился на меня, словно не в силах вымолвить ни слова.

Придворные поспешили поклониться и удалиться, и в мгновение ока вокруг остались только мы с ним, молча глядя друг на друга. Меня обуял страх, что сейчас, как в прошлый раз, я услышу из его уст самый страшный приговор. Однако он внезапно схватил меня за руку и хрипло проговорил: «Как ты посмела скрывать от меня и идти на такой риск!» Я уставилась на него в оцепенении, в смятении думая: «Значит, он узнал… выходит…» Казалось, что-то ударило меня в грудь, стремительно разлилось по всему телу и разорвалось мириадами лучей, залив глаза ослепительным светом.

«А-У! Глупая ты девчонка…» — его голос сорвался. Он осторожно обнял меня, будто держал на ладонях хрупкий фарфор, и в его глазах невозможно было разобрать — страх это, радость или гнев. Я бессмысленно смотрела на него, пока его страстные поцелуи не обрушились на мой лоб, щёки, губы… Я не могла поверить, что милость Неба снизошла так легко, что ребёнок, о котором я так мечтала, незаметно пришёл ко мне.

Ещё до того, как мы успели опомниться от потрясения и радости, поздравить нас уже спешила толпа, готовая смести порог княжеской резиденции.

Прошлый несчастный случай всё ещё вселял в нас тревогу, и лекари особенно опасались, что я не вынесу нового потрясения.

Сяо Ци издал совершенно нелепый указ, запретивший мне на целых три дня покидать внутренние покои. Мне не разрешалось вставать с ложа, никто не должен был тревожить мой покой, даже брат и госпожа Ху, императрица, были им не допущены. Только когда лекари окончательно подтвердили, что я в добром здравии и вне опасности, запрет был снят и мне вернули свободу. Каждый был счастлив, но за этой радостью таилось ещё больше тревог. Я, лучше кого бы то ни было, понимала, какую опасность влечёт за собой малейшая оплошность. Сяо Ци тоже метался между радостью и страхом, целыми днями пребывая на взводе.

Даже лекари боялись, что я не перенесу тягот беременности, но, как ни удивительно, вместо того чтобы слечь от недуга, я, напротив, ощутила небывалый прилив сил. Даже пища, которую я раньше брезгливо отвергала, вдруг стала мне нравиться, я перестала, как прежде, мёрзнуть, и всё существо моё будто наполнилось неиссякаемой энергией. Тётушка Сюй со смехом вздыхала, говоря, что этот ребёнок наверняка будет озорным наследником. А Юэ же говорила, что надеется, это будет прекрасная, как небожительница, наследница. Значение наследника и наследницы, конечно, весьма разнилось, и прежде я тоже всем сердцем надеялась на мальчика, но теперь вдруг поняла, что всё это неважно — достаточно того, что это будет наш ребёнок.

Брат наконец смог навестить меня. Переступив порог, он принялся ругать Сяо Ци, крича, какой тот негодяй, раз не пустил дядюшку. Хотя у брата уже были свои дети, став дядей впервые, он был вне себя от радости. Из наложниц с ним пришла лишь Бисе, всегда сопровождавшую его Чжуянь же не было видно. Я между делом спросила о ней, и лицо брата сразу помрачнело.

Брат рассказал, что в тот день Сяо Ци приказал заточить Цяньэр и её мать, мою тётку, в резиденции Герцога Чжэньго. Однако, когда тётушка Сюй вошла в резиденцию, чтобы навестить меня, мать с дочерью той же ночью попытались бежать, потревожили стражу у Вумен и были схвачены на месте. Весть об этом мгновенно облетела всю столицу, и теперь об этом говорил каждый. А я, заточённая Сяо Ци в резиденции, не слышала ни звука.

Меня охватили гнев и ужас. «Какое безрассудство! Что это за место — резиденция Герцога Чжэньго, чтобы оттуда можно было вот так взять и сбежать?»

Лицо брата стало мрачным, как туча. «Им помогла бежать Чжуянь, она спрятала их среди служанок».

«Чжуянь?» — глядя на изменившееся лицо брата, я не знала, что сказать, и в душе лишь сокрушалась о Чжуянь.

Это я допустила оплошность, — мрачно вздохнул старший брат. — Не могла предположить, что тётушка намеренно воспользуется ею.

Тётушка и Чжу Янь всегда были очень близки, а втайне та даже признала её приёмной дочерью. Я-то думала, что Чжу Янь, выходец из незнатной семьи, с детства лишённая материнской ласки, просто ищет покровительства у старшей из рода Ван. Теперь же ясно — она и впрямь так послушна тётушке и искренне опекает Цянь, словно родную сестру. Перед глазами промелькнуло открытое, прямое лицо Чжу Янь, эта женщина в алых одеждах, порхающая подобно цветку, с улыбкой, подобной цветению. Неужели она не ведает, что минутная глупость уже низвергла её в пропасть?

Весть о том, что дочь рода Ван отправят в Хэцинь к тюркам, уже облетела столицу. Однако внезапное бегство Ван Цянь, ставшее всеобщим достоянием, в одночасье превратило весь род Ван в посмешище для столицы. «Великий канцлер Цзосян, потакающий служанкам и наложницам, помогает двоюродной сестре бежать, пренебрегая важным делом хэциня» — как только эта молва распространится, старшему брату не только не сохранить лицо, но и не избежать обвинений в слабом управлении.

Слухи поднимаются один за другим, дурные вести распространяются с самой быстротой: чем сильнее их подавлять, тем шире они разносятся.

Ван Цянь больше не подходила как кандидатка для хэциня. В безвыходности пришлось выбирать другую из дочерей императорского клана, чтобы под именем удочерённой вдовствующей императрицей, выдать за дочь рода Ван для хэциня.

Дойдя до нынешнего положения, я вынуждена выступить и навести порядок, дабы заткнуть праздные рты.

Чем более тягостно положение, тем меньше позволительно выказывать малейшую усталость. Закончив, я медленно повернулась, вглядываясь в своё отражение в зеркале: придворные парчовые одеяния, широкие рукава и пояс, высокая замысловатая причёска с наклонно воткнутой фениксовой шпилькой, переливающейся драгоценным блеском. Рассыпанные по щекам жемчужная пыль и киноварь скрыли бледность лица, а тронутый алым центр лба прибавил величавой жестокости к облику. В этом кажущемся знакомым сиянии я отчётливо увидела тень тётушки тех лет.

С пышным почётом и строгой свитой я стремительно въехала в императорский запретный город.

Хуан-хоу в фениксовой короне и придворном облачении поспешно вышла встречать в главный зал Центрального дворца.

— Чэньцзоу целует землю перед хоу, — я сделала полупоклон, но Ху-хоу опередила, поддержав меня.

— Встаньте поскорее, ван-фэй, ваше драгоценное здоровье, не стоит церемоний, — хотя Ху-хоу также была поражена моим напором, она оставалась спокойной и достойной, не теряя облика владычицы шести дворцов.

Я больше не церемонилась с ней, строго сказав:

— Чэньцзоу сегодня специально прибыла, чтобы повиниться перед хоу.

Ху-хоу чрезвычайно испугалась, встревоженно спросив:

— Почему ван-фэй так говорит?

— Чэньцзоу не сумела должным образом наставить, отчего младшая сестра, по молодости лет своевольничая, на дням совершила великую ошибку. Полагаю, хоу уже известно, — невозмутимо посмотрела я на неё.

Ху-хоу замерла на мгновение, затем решительно кивнула:

— Немного слышала.

Я торжественно произнесла:

— Это дело началось из-за недостаточного наставления чэньцзоу, естественно, трудно избежать ответственности. Ошибка одной Ван Цянь задержала великое дело хэциня, опозорив семью и государство. Чэньцзоу сегодня доставит мать и дочь хоу Синьюаньху перед императором, вверяя их воле хоу.

Внутренние слуги подвели тётушку с дочерью. За несколько дней разлуки тётушка растрепала волосы, сильно постарев, Цянь тоже несколько утратила цвет лица, но оставалась такой же упрямой, как прежде.

Тётя Сюй, питая к ним злобу, явно приложила руку, чтобы их наказать: следующие за ними четыре матушки все были известны своей жестокостью из Управления наставлений.

— Хотя оправдание есть, но ваши с дочерью действия в конечном счёте слишком безрассудны, — Ху-хоу повернулась ко мне и, увидев мой кивок, приняла торжественный вид: — В память о верной службе хоу Синьюаньху всю жизнь, я смягчаю наказание...

— Хоу, если принц нарушает закон, он наказывается наравне с простолюдинами. Нельзя препятствовать из-за родовитости, это противно справедливости, — перебив речь Ху-хоу, я холодно произнесла. — Чэньцзоу просит отправить жену хоу Синьюаньху в монастырь Цыань для размышлений о проступках. Ван Цянь, за недостойное поведение, следует отдать в Управление наставлений для вразумления и наказания.

Хуан-хоу замерла, и в зале воцарилась гробовая тишина. Три иероглифа — «Управление наставлений» — были самым страшным кошмаром для любой придворной, ведь они означали, что впереди ждут дни хуже смерти.

Тетушка рухнула на пол, её глаза остекленели, словно она лишилась души. Цяньр пыталась броситься поддержать её, но тётушка Сюй шагнула вперёд и преградила ей дорогу.

Цяньр обернулась и уставилась на меня полным ненависти взглядом. «Старшая сестра Ау, я слышала, ты ждёшь ребёнка, ещё не успела поздравить. Пожалуйста, береги себя, чтобы не случилось чего... а то будет два трупа в одном...»

Последнее слово «гробу» так и не сорвалось с её губ — тётушка Сюй подняла руку и отвесила ей такую пощёчину, что Цяньр отлетела назад.

«Цяньр!» — взвизгнула тетушка, изо всех сил кинувшись к дочери, но не успев коснуться её одежды, была оттащена двумя мамашами.

Тетушка окончательно впала в истерику: «Вы погубили моего сына, а теперь взялись за дочь! Рано или поздно на весь ваш род обрушится возмездие!»

«Увести их», — безразлично произнесла я, слушая, как тетушку, продолжающую выкрикивать проклятия, вместе с Цяньр волокут прочь.

Хуан-хоу сидела рядом, опустив голову, бледная, казалось, она всё ещё не могла опомниться от потрясения.

Вина Цяньр могла быть расценена и как лёгкая, и как тяжкая. Благодаря власти Сяо Ци, даже если бы я решила замять дело, никто не посмел бы возразить открыто.

Но жестокость, с которой я наказала тетушку и Цяньр, ошеломила всех, кто ждал зрелища. Прежде чем у них появился шанс обсуждать случившееся, я намертво заткнула им рты.

Брат обсуждал с Сяо Ци вопросы династического брака до самого вечера и остался ужинать в резиденции.

За трапезой, в разгар беседы и шуток, Аюэ поспешно вошла и доложила, что управитель резиденции князя Цзянся явился по срочному делу.

«Что ещё за дело, раз он гонится за мной сюда?» — нахмурился брат, явно недовольный. В последние дни из-за истории с Чжу Янь он и без того был сильно расстроен.

В моём сердце мелькнуло смутное предчувствие беды, и я уже собиралась его успокоить, как вдруг увидела, что управитель вбежал в зал и, даже не соблюдя должных приличий, упал на колени, с землистым лицом доложив: «Ваше высочество, в резиденции случилось несчастье».

«Опять какие-то дрязги?» — не поднимая головы, брат раздражённо швырнул серебряные палочки и взял винный бокал.

«Госпожа Чжу наложила на себя руки».

Раздался звон — нефритовый бокал выскользнул из рук брата и разбился вдребезги.

Чжу Янь всегда была самой любимой наложницей брата. Даже совершив такую ошибку, он не стал строго наказывать её, а лишь поместил под домашний арест, велев размышлять о своём проступке, и несколько дней не обращал на неё внимания.

Никто и подумать не мог, что пылкая и гордая Чжу Янь, не вынеся холодного пренебрежения со стороны брата и насмешек других наложниц в резиденции, в конце концов повесилась. А подстрекательницей, науськивавшей наложниц воспользоваться ситуацией и осыпать Чжу Янь оскорблениями, оказалась Би Cэ — её подруга, вместе с которой она вошла в резиденцию и с которой была очень близка. Брат видел лишь обычное пёстрое цветение, где каждая стремилась показать свою прелесть, но жестокую сторону борьбы за благосклонность, скрытую под этим пышным великолепием, разглядеть мог всякий, кроме него самого.

Смерть Чжу Янь и жестокая реальность борьбы наложниц за милость господина повергли брата в уныние. Гибель его законной супруги в прошлые годы уже заставила его винить себя, а теперь он всё больше утверждался в мысли, что рождён под несчастливой звездой, и все женщины рядом с ним обречены на печальный конец.

Через три дня после погребения Чжу Янь брат отослал из резиденции всех наложниц, не родивших ему детей, щедро одарив их золотом и серебром для возвращения на родину.

Брат был истинно благородным человеком, ценившим прекрасное — даже такую ядовитую, как Бисе, он не смог казнить, а лишь изгнал из усадьбы.

Он говорил, что все женщины в мире достойны жалости — не знаю, была ли это внезапная прозрение или просто безысходность, звучавшая в его словах.

Я сопровождала брата, наблюдая, как он собственноручно опечатывает «Лаковую усыпальницу». Былое бесконечное изящество и очарование оказались заперты за массивными воротами, запертыми на замок и покрытыми пылью.

Он развернулся в одиночестве — по‑прежнему в белоснежных одеждах, с вороновыми волосами и нефритовой короной, всё ещё излучая лёгкую беззаботность, но в глубине глаз невозможно было скрыть лёгкую тоску.

«Пойдём домой», — как в детстве, я прильнула к нему и взяла его за руку. Он склонил голову, взглянул на меня — взгляд был тёплым.

Тётушка Сюй глубоко ненавидела тётку и её дочь, считая, что все несчастья — их проделки, и если бы не они, брат не страдал бы так.

Она шла со мной по тропинке, усыпанной пурпурными розами, и всю дорогу ворчала, что я слишком мягкосердечна и должна была казнить Ван Цянь, раз и навсегда устранив угрозу.

Давно я не видела её в таком гневе — в конце концов, брат тоже был ребёнком, которого она вырастила на своих глазах.

Ветви глициний свисали над головой, тяжёлые гроздья розово‑фиолетовых цветов, тычинки трепетали.

Я вздохнула, протянула руки — длинные тонкие пальцы были бледны, без единого оттенка крови. «Эти руки уже запятнаны бесчисленной кровью, я лишь надеюсь никогда не запятнать их кровью родных».

Взгляд тётушки Сюй дрогнул, она тяжело вздохнула, но всё же сомневалась: «Эта старая служанка лишь боится, что в будущем это принесёт беду».

Я улыбнулась, в сердце — бесконечная пустота. «Так называемые будущие беды — лишь собственная трусость… Любовь и ненависть, несчастья и счастье — всё в моих руках, другим не дано этим управлять».

Список девушек из императорского рода, отобранных в качестве принцесс для заключения брачных союзов, я пересматривала снова и снова, но не могла выбрать ни одной подходящей. Все влиятельные и знатные семьи не желали отпускать дочерей в далёкие чужие земли, поэтому представленные кандидатуры были из угасающих родов. Мне не нужна была невероятная красота или мудрость — лишь верность и надёжность, преданность стране и Сяо Ци.

В полной растерянности Гу Цайвэй неожиданно пришла просить аудиенции. Я давно её не видела — с той нашей встречи не знала, как она поживает.

Эта девушка не из тех, кто легко просит о помощи, сегодняшний внезапный визит, вероятно, снова из‑за брата.

А Юэ, как я и велела, провела её прямо в мой кабинет. День был хмурым, мне не хотелось двигаться, я просто сидела в кабинете, перелистывая старые нотные сборники.

Занавес был наполовину поднят, изящная фигура в алых одеждах грациозно вошла, совершила почтительный поклон и поздоровалась.

Этот тщательный наряд, яркий и прекрасный, делал её ещё более ослепительно чистой и прекрасной, в глазах и бровях — лёгкая улыбка, не похожая на прежнюю меланхоличную и уставшую.

«Какая прекрасная», — с улыбкой похвалила я. — «Садись, у меня не нужно церемониться».

Она послушно села, тихо и мягко заговорила: «Поздравляю вас, госпожа княгиня».

Я улыбнулась: «Спасибо за твои добрые слова».

«Цайвэй нерадива в соблюдении этикета, поздравила с опозданием», — её голос был тонок, как комариный писк, щёки пылали, словно ей было невероятно трудно говорить.

Я не удержалась и рассмеялась, подтрунивая над ней: «Совершенно ясно, что подобные церемонные речи тебе непривычны, к чему же учиться пустой учтивости?»

Её лицо вспыхнуло густым румянцем, она закусила губу, но затем глубоко вздохнула и сама рассмеялась. Глядя на её милую, смущённую и растерянную ужимку, я почувствовала к ней ещё больше симпатии.

«Это не пустая учтивость, — подняла она голову, и глаза её засияли, — я искренне счастлива за вас».

Её слова внезапно согрели мне душу.

«Я понимаю, — улыбнулась я, мягко глядя на неё. — Цайвэй, ты не похожа на других. Если ты говоришь поздравления, значит, они от всего сердца. Эти чувства драгоценнее любого подарка, спасибо тебе».

Она снова покраснела, опустила голову и лишь улыбалась, не говоря ни слова. Я спокойно подождала немного, но она молчала, и вдруг мне показалось, что я поступаю мелочно. Неужели она пришла только поздравить, не имея никакой просьбы?

Я уже собралась заговорить, как вдруг она, преклонив колени, снова опустилась передо мной на пол. «Госпожа княгиня, Цайвэй сегодня явилась к вам не только с поздравлениями, но и с просьбой».

С этой девушкой всё было хорошо, вот только она была слишком скованной и неуклюжей. Я усмехнулась: «Расскажи, послушаю».

«Цайвэй дерзко просит позволить ей выйти замуж в Туюй», — опустив голову, не позволяя разглядеть своё лицо, она твёрдым голосом произнесла эти слова.

Я усомнилась, правильно ли расслышала, и в изумлении посмотрела на неё, лишь постепенно осознавая смысл услышанного. «Зачем?»

Она, казалось, давно приготовила ответ и произнесла пространную речь о великом долге, гладко, будто заученный наизусть текст.

«Оставь эти слова придворным чиновникам, — нахмурившись, я поднялась и подошла к ней, — я спрашиваю о твоей истинной причине».

Гу Цайвэй не подняла головы и не ответила, лишь её худенькие плечи слегка дрожали. Наконец, спустя некоторое время, она подняла взгляд — глаза её были полны слёз, но взгляд оставался невероятно твёрдым. «Раз я не могу хотя бы на миг привлечь его внимание, пусть он запомнит меня навсегда».

«Вздор!» — я отмахнулась рукавом и отвернулась. «Ты думаешь, так князь Цзянся удержит тебя?»

Гу Цайвэй яростно замотала головой: «Нет!»

«Как можно смешивать чувства мужчины и женщины с великими делами государства?!» — повернувшись к ней спиной, я строго отчитала её. — «Больше я не желаю слышать подобных речей, возвращайся домой». За моей спиной раздался глухой стук — она ударилась лбом о пол, низко склонившись в почтительном поклоне. «Не обретя в этой жизни любимого, даже выйдя замуж за другого, я буду влачить тоскливое существование. Госпожа княгиня, вы тоже женщина, умоляю, сжальтесь над Цайвэй!» Рассердившись, я воскликнула: «Ты ещё так молода, что значит — «тоскливое существование»?!»

В покой вошла тётушка Сюй, должно быть, услышав снаружи мои гневные слова. Увидев эту сцену, она нахмурилась и холодно произнесла: «Госпоже княгине необходим покой для восстановления сил, нельзя шуметь и беспокоить её».

Я горько усмехнулась и махнула рукой. «Я устала, можешь удалиться». Гу Цайвэй оставалась на коленях, лишь молча лила слёзы, упрямо отказываясь подняться. Подавив в себе жалость, я отмахнулась рукавом и ушла, наказав тётушке Сюй не грубить ей. Если та не будет шуметь и устраивать беспорядок, пусть остаётся, как пожелает. Я прилегла на ложе, нахмурившись в глубоком раздумье, пытаясь понять, что же такого случилось с Гу Цайвэй, что привело её в такое отчаяние и безысходность… Не заметив, как погрузилась в сон.

Очнулась я уже под вечер. Едва я умылась и поднялась, как в покои вошёл Сяо Ци. Он с порога спросил: «Что это за девушка у входа?»

«Какая девушка?» — я не поняла.

«Ну, эта… как её…» — он нахмурился, на мгновение не сумев вспомнить имя, — «дочь семьи Гу».

— А! — воскликнула я. — Гу Цайвэй! Она всё ещё здесь? Сяо Ци кивнул: — Именно она. Это ты наказала её стоять на коленях у ворот? В чём она провинилась? Я тут же остолбенела, не в силах вымолвить ни слова. К этому времени совсем стемнело, тяжёлые тучи сгустились, предвещая дождь и ветер. Ночной ветер яростно трепал опущенные занавеси. Я послала за старшим братом в резиденцию Цзянся-вана, но он всё не появлялся. В ночном воздухе уже веяло влагой, шторм приближался, а Гу Цайвэй всё ещё упрямо стояла на коленях у ворот, уже почти целый день.

— Если А-Су не придёт, она, что, собирается стоять здесь до смерти? — нетерпеливо нахмурился Сяо Ци.

— Что за слова? — я приподняла брови, глядя на него с укором, потом вздохнула. — Она тоже жалкая и достойная уважения женщина, не говори о ней так.

Сяо Ци удивился: — Редко услышишь от тебя, что какая-то женщина достойна уважения.

Я вздохнула: — Она осмеливается упорствовать, не отказываясь от мечты в сердце, но и не питая несбыточных надежд.

Сяо Ци помолчал мгновение, затем кивнул: — Действительно редкостно.

Порыв ветра взметнул жемчужную занавеску высоко вверх, звонкие переливы не смолкали, слух их лишь сильнее смущал душу.

Служанки поспешили закрыть высокие окна.

— Цзянся-ван прибыл, — А Юэ приподняла занавес, тихо доложив.

Я и Сяо Ци с удивлением обернулись и увидели старшего брата, одиноко стоявшего в дверях в белых одеждах.

— Брат, что же у тебя с ней на самом деле? — я нахмурилась, не зная, с чего начать расспросы.

Устало махнув служанкам удалиться, он мрачно опустился на сиденье.

— Я уже видел Цайвэй, она не захотела меня слушать, — на лице брата не было и тени улыбки, исчезла и обычная беспечная раскованность.

— Разве она не всем сердцем надеялась, что ты одумаешься? — я изумилась, не понимая.

Брат взял чашку чая, погрузившись в молчаливые раздумья, не отвечая.

Я хотела спросить снова, но заметила, как Сяо Ци слегка покачал головой.

Брат заговорил словно сам с собой: — В тот день, когда она пришла ко мне в резиденцию, возможно, я был слишком резок... Тогда я ещё не знал, что Гу Юньвэнь принуждает её выйти замуж, думал лишь положить конец её безумным мечтам, чтобы она поскорее оставила надежду.

Не ожидала, что между ними такая двойственная история. Вспомнив ничтожную рожу старшего брата Гу Цайвэй, становится тошно.

— За кого Гу Юньвэнь просватал её? — вспомнила, как она говорила, что лучше уехать в далёкий Тюркский каганат, чем выйти за другого и влачить унылую жизнь.

Брат сурово нахмурился: — За богатого купца с северо-запада.

Я, потрясённая и возмущённая, ещё не успела открыть рот, как услышала презрительный хмык Сяо Ци: — Бесстыдство.

Это слово как нельзя лучше подходило Гу Юньвэню, поведение его было просто подлым. Род Гу обнищал до такой степени, что бо́льшую часть состояния он промотал, а теперь даже единственную сестру собрался продать. Как мог почтенный аристократический род опуститься так низко. Гу Цайвэй, наверное, узнав о сватовстве, обратилась к брату с последней надеждой, но получила решительный отказ.

— В тот день я, не разобравшись, ранил её словами... Сейчас я обещал сделать предложение её брату, взять её в наложницы, но она уже твёрдо отказалась, — лицо брата было мрачным.

Какое же отчаяние должно было охватить эту хрупкую женщину, чтобы она добровольно отказалась от всего, разорвала любовные узы и одна отправилась в чужеземную страну. На мгновение мой ум помутился, я вспомнила всё пережитое мной — даже в самые тяжёлые времена я не знала такого отчаяния. Лишь потому что я никогда не была беззащитной, всегда рядом был тот, кому можно доверять. По сравнению с такими женщинами, как Гу Цайвэй или Чжу Янь, я слишком удачлива.

Грохот грума покатился по небу, капли дождя забарабанили по глазурованной черепице, торопливо и беспорядочно, каждый удар отдаваясь в сердце.

«Аюэ, попроси кого-нибудь выйти с зонтом, прикрыть её от дождя» — я невольно вздохнула.

Брат неожиданно поднялся. «Позволь мне пойти».

Сяо Ци, долго хранивший молчание, наконец заговорил: «Асу, если ты не можешь полюбить её, лучше отпусти её».

Брат замер, нахмурившись, уставился на Сяо Ци: «Отпустить... И она на самом деле уедет в Тюркский каганат?»

«У каждого своя судьба. Брак в Тюркский каганат не обязательно обернётся для неё несчастьем», — меня словно озарило. «Брат, если ты примешь её лишь из жалости, возможно, ранишь её ещё сильнее».

На лице брата застыла растерянность. Он неподвижно простоял ещё долгое мгновение, но всё же развернулся и вышел.

На какое-то время мы с Сяо Ци остались в молчании друг напротив друга, слушая лишь звуки ветра и дождя, которые казались особенно унылыми.

«Вы с братом, похоже, характерами поменялись местами», — вдруг с вздохом произнёс Сяо Ци. «Асу внешне кажется ветреным, но в душе он малодушен. Он не смеет искренне открываться людям, лишь знает, как постоянно уклоняться. Будь он таким же решительным и смелым, как ты, он не причинил бы столько горя этим женщинам».

«А я разве смелая?» — горько усмехнулась я.

Он кивнул и улыбнулся: «Ты самая свирепая женщина из всех, кого я встречал».

Как и ожидалось, хороших слов от него не дождёшься. Не дав ему закончить, я уже запустила в него старой книгой.

Брат провёл под дождём рядом с Гу Цайвэй всю ночь, но она в конце концов так и не изменила своего решения.

Не знаю, была ли она слишком умна или слишком глупа. С этого дня брат уже никогда не смог забыть девушку по имени Гу Цайвэй, но она сама же и разрушила счастье, которое было у неё в руках. Что ж, возможно, для такого мужчины, как брат, именно то, что не было обретено и уже потеряно, становится самым ценным. Эта запутанная история Гу Цайвэй и брата вызывала глубокое сожаление. На свете нет ничего, чего труднее было бы добиться силой, чем взаимная любовь. Если мужчина и женщина не встречаются в должное время, в должный миг, всё становится тщетным. Даже обладая тысячью обаяний и мириадами достоинств, они лишь пройдут мимо друг друга.

По правде говоря, Гу Цайвэй с её стойкостью и непреклонностью действительно была лучшей кандидатурой для династического брака. Спустя несколько дней вышел указ вдовствующей императрицы: Гу Цайвэй была удочерена, возведена в ранг принцессы Чаннин и предназначалась в жёны тюркскому кагану.

Путь её лежал за Великую стену, в земли, отрезанные жёлтыми песками пустынь от родного дома и отечества. У Гу Цайвэй не было других просьб, лишь одно желание: чтобы князь Цзянся стал посланником, сопровождающим невесту, и лично проводил её за границу. Брат немедленно согласился.

В день отъезда принцессы Чаннин из столицы дождь лил целый день.

В туманной дымке дождя разлука разрывала сердце.

Конец третьего тома.

Том четвертй.

Глава 46. Дилемма

Вопрос о браке для укрепления союза был окончательно решён.

Но вдруг из дворца пришла радостная весть: у императрицы Ху ожидается ребёнок. Когда придворная дама из службы внутренних покоев госпожа Чжэнь прибыла в нашу резиденцию с этой вестью, я как раз рисовала тушью бамбук. Услышав новость, я невольно дрогнула рукой, и на бумагу упала большая клякса. Застыв на мгновение, я обернулась и задела богато украшенную вазу на краю стола. Аюэ поспешила поддержать меня, но я отмахнулась от неё рукавом, велела отойти и в одиночестве молча опустилась перед столом. В тот миг в душе поднялась буря, смешались все чувства — потрясение, радость, но также и глубокая тревога.

Быт императорской четы полностью находится в ведении службы внутренних покоев, и я знала, что в ежедневную пищу императрицы Ху подмешивались снадобья, лишающие её возможности зачать. Поскольку Цзыдань пока не возводил других наложниц в ранг супруг, пока у императрицы Ху не будет наследника, императорская кровь пресечётся. Это была безвыходная ситуация. Сяо Ци ни за что не допустил бы появления нового претендента на престол, а если бы тот появился, Сяо Ци его устранил. Лишь отрёкшись от престола, Цзыдань смог бы иметь собственных детей. А его отречение было лишь вопросом времени, Ху Яо и он были ещё молоды, и после отречения у них было бы много времени и возможностей. Однако, не знаю, какая здесь произошла ошибка, по чьему умыслу или случайно, но Ху Яо оказалась беременна именно сейчас.

Неужели и это воля Небес? Я не знала, радоваться мне или беспокоиться.

Со дня бракосочетания Цзыданя отношения с Ху Яо нельзя было назвать несчастливыми, все ритуалы соблюдались неукоснительно, и на людях они казались образцовой гармоничной парой. Я тоже надеялась, что он встретил хорошую спутницу и будет ценить ту, что рядом. Однако, даже если подносить друг другу тарелки до бровей в знак почтения, в душе всё равно останется горечь. Я думала, что, возможно, прожить так жизнь в взаимном уважении и спокойствии — уже достаточно. Но Небеса даровали им ребёнка именно сейчас, родного ребёнка Цзыданя… Разве это не величайшее утешение для него? Ребёнок может дать одинокой женщине новую надежду и, возможно, превратить слабого мужчину в сильного отца.

Но осмелюсь ли я глубоко задуматься, принесёт ли появление этого ребёнка горе или счастье?

Когда душевное волнение улеглось, сердце сжалось от беспокойства. Я спросила низким голосом: «Ван уже знает?»

Госпожа Чжэнь опустила голову: «Внутренние покои уже доложили вану».

У меня ёкнуло сердце. Подумав, я спросила: «Какой лекарь обычно ведёт императрицу? Не произошло ли изменений?»

«Докладываю ванфэй, обычно главным лекарем императрицы был господин Лю. Сегодня господин Лю заболел, и его сменил главный лекарь господин Линь».

Слова госпожи Чжэнь заставили моё сердце упасть в пропасть.

Весь день Сяо Ци не возвращался в резиденцию. Ночью, ближе к часу цзы, он наконец беззвучно вошёл в покои. Я не спала, лишь лежала с закрытыми глазами, отвернувшись внутрь комнаты, притворяясь, что не заметила. Служанки уже вышли за дверь. Он сам стал раздеваться, движения его были очень тихими и осторожными, словно он боялся меня разбудить. Я лежала на боку, слегка нахмурив брови, и чувствовала, как он наклонился ко мне, нежно поглаживая по спине. Его ладонь была тёплой, полной утешения и нежности.

Я открыла глаза и мягко взглянула на него. В его взгляде светилась безмятежная улыбка, ни следа обычной холодной суровости, словно он был просто мужем и отцом из обычной семьи.

Однако судьба другой матери с ребенком сейчас держится в его руках, счастье или беда — всё решится одной его мыслью.

Он прошептал мне на ухо: «Спи».

«Только что я видела во сне императрицу Ху, — я заглянула в глубину его темных глаз. — Она плакала, обнимая маленького ребенка».

Сяо Ци пристально посмотрел на меня, острый блеск мелькнул в его взгляде, а в уголках губ затаилась улыбка: «Да? Почему же?»

«Не понимаю, — я прямо смотрела ему в глаза. — Она благородная императрица, к тому же теперь у нее будет наследник, почему бы ей без причины так горевать?»

«Раз это всего лишь сон, как можно воспринимать его всерьез? — Он улыбнулся, приподняв мое лицо. — В твоей головке становится все больше разных мыслей».

Я глубоко взглянула на него: «Все свои мысли я говорю тебе, а ты мне о своих — ни слова».

Улыбка исчезла с его лица, взгляд постепенно стал холодным: «То, что ты хочешь знать, разве об этом нельзя догадаться, даже если я не скажу?»

Скрытый в этих словах шип уколол меня, вызывая тихую боль. Я растерянно смотрела на него, не в силах ответить, в горле словно поднялась густая горечь. Его слова были признанием: он не позволит Ху Яо родить ребенка Цзы Даня, не позволит императорской семье продолжить род. А я не могла вымолвить ни слова, чтобы возразить, потому что он, по сути, не был неправ. Быть жестоким на мгновение, чтобы навсегда избежать бесконечных бед — разве каждый, кто взошел на императорский трон, не прошел через кости и трупы прежней правящей семьи?

Но это же Цзы Дань, его жена и ребенок — тоже мои родные.

«Возможно, это будет маленькая принцесса, — мои попытки сопротивляться казались мне самим слабыми и беспомощными. — Императорская семья уже давно пустая оболочка, какой вред может принести один оставшийся ребенок? Если это девочка, разве нельзя оставить?» Лицо Сяо Ци стало мрачным, он уставился на меня с каким-то состраданием: «Верно, девочку можно оставить, но что если это мальчик?»

Я застыла и лишь через мгновение с трудом выдавила: «По крайней мере, остается половина надежды».

Видя, как мое тело неудержимо дрожит, Сяо Ци наконец с вздохом сжалился и больше не стал меня мучить: «Хорошо, пусть будет по-твоему, половина надежды. Подождем десять месяцев: если девочка — оставим, если мальчик — нет».

На следующее утро я пошла во дворец поздравить Ху Яо, но в покоях императрицы встретила Цзы Даня.

Войдя во дворец, я увидела, как Цзы Дань нежно протягивает своей императрице блюдце со сливами. Ху Яо прильнула к нему, на щеках играл легкий румянец, в глазах и на лице — теплая улыбка. В тот миг мое сердце слегка сжалось — этот взгляд был так знаком, таким же нежным, как в прежние времена. Он обернулся, увидел меня, его взгляд застыл, а протянутая рука замерла на полпути.

«Ваша слуга приветствует императора, императрицу», — я опустила голову, склонилась в поклоне и опустилась на колени.

«Поднимайтесь». Перед глазами промелькнула золотая пола императорского халата. Он шагнул вперед, чтобы поддержать меня, его руки по-прежнему были бледными и худыми.

Я незаметно отстранилась и, повернувшись к императрице Ху, с улыбкой произнесла поздравления. Наблюдая, как я непринужденно беседую с Ху Яо, Цзы Дань спокойно сидел рядом, на его лице играла необычайно мягкая улыбка, но он не произносил ни слова. Вскоре вошел придворный врач, чтобы навестить императрицу и прощупать пульс. Я поднялась, собираясь откланяться, как вдруг услышала, что Цзы Дань тоже говорит: «У Нас еще есть дела, позже Мы снова навестим императрицу». В глазах императрицы Ху промелькнула тень, но она не стала говорить лишнего, лишь слегка поклонилась, провожая императора.

Весь путь от дворца Чжаоян до дворцовых ворот Цзы Дань молча шел впереди неторопливым шагом. Впереди уже ждала карета. Я слегка поклонилась и спокойно произнесла: «Ваша покорная слуга откланивается».

Цзы Дань молчал, не поворачиваясь. Проходя мимо него, в момент, когда мы поравнялись, моя рука внезапно сильно сжалась — он крепко ухватил меня за руку. Неожиданная сила заставила мое тело наклониться, я едва устояла на ногах.

В тот миг я вскочила от испуга, опасаясь, что кто-то хочет навредить моему ребенку, и, не раздумывая, потянулась к короткому мечу, спрятанному в рукаве!

Однако, едва пальцы коснулись холодной рукояти меча, я уже разглядела, что передо мной Цзы Дань.

Я застыла, ошеломленно глядя на Цзы Даня, и увидела, как он смотрит на мою руку, сжимающую меч, в его глазах отразилась боль и потрясение.

Я открыла рот, но не могла вымолвить ни слова. Я знала, что глубоко ранила его, но не знала, как объяснить — даже сама не понимала, был ли тот миг проявлением материнского инстинкта, выведшего меня из равновесия, или же даже Цзы Дань больше не был человеком, которому можно всецело доверять!

Наши взгляды встретились лишь на мгновение, но оно показалось бесконечно долгим.

«Я только хотел поздравить тебя», — горько улыбнувшись, Цзы Дань медленно разжал руку.

Весенние краски сменялись вечерними, летняя тень становилась гуще.

После полуденного сна, только проснувшись, я чувствовала по всему телу вялость и слабость. Сидя перед зеркалом, я поправляла макияж и заметила необычный румянец на щеках, который еще больше подчеркивал бледность губ. В последнее время силы постепенно убывали, и усталость наступала все легче.

В эти дни каждый день приносил горы докладов, все умоляли Сяо Цы вернуться ко двору и возглавить правление. Петиции напрямую доставляли в резиденцию, заполняя кабинет, каждый день приходилось отправлять людей на их разбор.

Сяо Цы долгое время скрывал свои истинные намерения, пребывая в бездействии в княжеском дворце, и теперь, пожалуй, пришло время. После того как на севере произойдет смена чиновников, а важные дела по наведению порядка в армии будут завершены, уже ничто и никто не сможет остановить его шаги.

Великому делу предстоит свершиться, какие же потрясения оно принесет.

После того дня Цзы Дань отправил человека с парчовой шкатулкой. Внутри находился пожелтевший от времени шелковый свиток, легкими мазками изображавший прекрасного юношу в профиле, словно во сне.

Это была моя работа. Когда-то я тайком нарисовала его портрет, пока он читал, не смея никому показать, тщательно спрятала, но в конце концов он обнаружил это. Он был невероятно рад, умолял и просил отдать ему этот рисунок, но я не соглашалась. И лишь в день его отъезда из столицы в императорские гробницы для несения траура я запечатала рисунок в парчовую шкатулку и подарила ему. Теперь и шкатулка, и рисунок были возвращены. Я долго пребывала в печали, но в конце концов предала их огню.

Чиновники церемониального ведомства подали доклад о приближении ежегодного дворцового состязания по стрельбе из лука и просили князя Юйчжана возглавить церемонию.

В нашем государстве ценились литературные таланты, а воинское искусство было в пренебрежении. Верховая езда и стрельба из лука считались лишь изысканным умением, которому обучались отпрыски знатных семейств, а ежегодные состязания лучников были не более чем увеселительным мероприятием. Положение изменилось лишь тогда, когда власть оказалась в руках Сяо Ци, и воинский дух стал в почёте. Сановники и аристократы один за другим увлеклись конной ездой и стрельбой из лука, а состязания лучников превратились в самое впечатляющее зрелище. Нынешний год был особенным — церемониймейстеры, желая воспользоваться пышностью турнира, чтобы поздравить императора и князя Юйчжан с рождением наследников, устроили поистине грандиозное и величественное действо. Хотя правила и не предписывали строгих ограничений, из года в год соревнования по стрельбе из лука лично возглавлял сам император. Когда церемониймейстеры подали доклад с новым предложением, весь двор пришёл в волнение, но никто не осмелился высказать возражений.

Цзы Дань утвердил предложение церемониймейстеров и поручил Сяо Ци возглавить состязания лучников.

На императорском учебном поле развевались знамёна и стяги.

Императрица Ху возглавляла ряды знатных дам, наблюдавших за церемонией, моё же место было рядом с её троном. Когда все совершили положенные поклоны, я лишь слегка склонилась и встретилась взглядом с Ху Яо. Она ответила лёгкой улыбкой, но в её взгляде таилась скрытая мрачность.

Не промолвив ни слова, я, откинув рукав, опустилась на своё место и спокойно повернула голову, устремив взгляд на противоположную сторону поля.

Загремели рога, началось церемониальное шествие, и в ослепительном блеске балдахинов на поле вынеслись две великолепные лошади — вороная и белая.

На вороном боевом скакуне восседал в золотых доспехах и чёрных одеждах Сяо Ци. Цзы Дань в жёлтом императорском одеянии и серебряных латах на белом коне был на полкорпуса впереди.

Солнечный свет, отражаясь от доспехов, резал глаза, вызывая лёгкое жжение. Я отвела взгляд и заметила, что императрица Ху рядом со мной выпрямила спину и, не отрываясь, смотрела вперёд, её внимание было приковано к происходящему, а выражение лица — загадочным.

Там были наши супруги. Не знаю, смотрела ли она на Цзы Даня с такими же чувствами, с какими я смотрела на Сяо Ци.

Начались состязания в стрельбе. В дальнем конце поля были подвешены пять золотых кубков, и участники по очереди стреляли в них облегчёнными стрелами без наконечников. Попавший получал кубок с вином.

Такие стрелы без наконечников было крайне сложно контролировать как в силе, так и в точности попадания, что и составляло истинное испытание мастерства лучника.

Участники скакали на конях и натягивали луки, а женщины издали наблюдали за ними.

Когда Сяо Ци выехал на поле, слева и справа мгновенно раздались громкие одобрительные крики и восторженные возгласы, подняв настроение.

Но тут Цзы Дань внезапно пришпорил коня, вырвался вперёд, обогнав Сяо Ци, и первым принял от церемониймейстера поданный ему резной лук.

Всё произошло так внезапно, что я не успела разглядеть реакцию Сяо Ци, как Цзы Дань уже натянул тетиву и выпустил стрелу. Прожужжала тетива, стрела рассекла воздух, и золотой кубок со звоном упал на землю.

На поле воцарилась мгновенная тишина. Дамы на мгновение застыли в оцепенении, и лишь затем раздались их испуганные возгласы.

У меня от ужаса выступил холодный пот, и сердце заколотилось. Но тут я услышала, как Сяо Ци медленно начал хлопать в ладоши, и лишь тогда слева и справа раздались оглушительные одобрительные крики.

Церемониймейстер шагнул вперёд, желая принять из рук Цзыданя резной лук, но Цзыдань развернул коня, даже не взглянув на него, и прямо на землю швырнул лук.

На поле поднялся шум. Сяо Ци холодно повернул голову и твёрдым голосом произнёс: «Прошу императора остановиться».

Цзыдань осадил коня, но не обернулся.

«Пренебрежение к ритуальным предметам — великое нарушение», — невозмутимо и ровным тоном сказал Сяо Ци. — «Прошу императора поднять предмет».

«Нам не нравится наклоняться и склонять голову», — лицо Цзыданя стало мрачным, как железо, он уставился на Сяо Ци, и атмосфера мгновенно накалилась до предела.

Меня охватил ужас. Цзыдань сегодня был совершенно не похож на себя, и в душе у меня зародилось смутное, но сильное предчувствие беды. Немного поколебавшись, я, закусив губу, поднялась, но увидела, что императрица Ху опередила меня, выбежав вперёд.

На глазах у всех Ху Яо широкими шагами вбежала на поле, наклонилась, подняла резной лук и, почтительно держа его в обеих руках, поднесла Цзыданю.

Её поступок разрядил напряжённое противостояние. Однако для её высочества императрицы лично поднимать лук всё равно было величайшим унижением достоинства императорского дома.

Лицо Цзыданя становилось всё мрачнее, грудь тяжело вздымалась, он неподвижно смотрел на Сяо Ци, не удостоив Ху Яо даже взгляда.

«Поздравляю императора с попаданием в золотую чашу», — Сяо Ци склонился в лёгком поклоне и, обернувшись, распорядился: «Подать вино».

Слуги поспешили преподнести золотую чашу с прекрасным вином, но Цзыдань будто не слышал. Внезапно он наклонился, выхватил из рук Ху Яо лук, достал стрелу, натянул тетиву — лук изогнулся, как полная луна, а остриё стрелы нацелилось прямо в Сяо Ци.

Это была уже не лёгкая спортивная стрела, а настоящая, с белым опереньем и железным наконечником, способная убить человека.

Глава 47: Дым войны

В полдень ослепительный солнечный свет внезапно застыл, словно лёд.

Острие чёрной железной стрелы, отражая лучи, сияло ослепительной белизной, режущей глаза, словно острое лезвие.

В миг, когда ЦзыДань поднял лук, кровь в моих жилах застыла.

Между остриём стрелы и горлом Сяо Ци оставалось не более пяти шагов.

Снежно-белое оперение стрелы было зажато в руке ЦзыДаня; жилы на его запястье вздулись, лук натянулся, как полная луна, тетива готова была лопнуть — всё висело на волоске.

В моих глазах осталась лишь пронзительная белизна — бледное лицо ЦзыДаня, побелевшие суставы его пальцев и всё тот же холодный белый блеск наконечника стрелы.

Во всей Вселенной не осталось ничего, кроме леденящего, смертельного белого цвета, и только фигура Сяо Ци в чёрном плаще и золотых доспехах возвышалась в самом её центре.

Сяо Ци неподвижно сидел на лошади, повернувшись ко мне спиной. Я не видела выражения его лица в этот миг, видела лишь его прямую, недвижимую спину. Широкие рукава, украшенные чёрным и золотым, свисали без малейшего движения, он был подобен горе, стоящей над бездной, не выказывая ни капли волнения.

— Ваше Величество, крепче держите, — голос Сяо Ци был низок, в нём сквозила грозная насмешка. — Одно неверное решение — и прольётся кровь не только одного вашего слуги.

Лицо ЦзыДаня стало ещё бледнее.

Если эта стрела выстрелит и Сяо Ци падёт, обагрив императорский парк своей кровью, за этим последуют всепоглощающая месть, резня и смута.

Кровь врага, возможно, смоет нанесённое оскорбление, но цена за это — кровь родных, возлюбленных, соплеменников и даже всего народа Поднебесной.

— Ваше Величество! — Слабый, сдавленный вопль нарушил грозное безмолвие.

Императрица Ху опустилась на колени — перед конём ЦзыДаня, её красные одежды растянулись по земле, жемчужины на фениксовой короне дрожали.

Я никогда не видела её столь слабой и беспомощной. Обычно ясная и открытая молодая императрица сейчас совершенно потеряла свойственный ей вид, опустив голову и сдерживая рыдания, стараясь подавить всхлипывания в горле, но не в силах остановить яростную дрожь в плечах.

Два мужчины передо мной, готовые в любую секунду скрестить мечи, по-прежнему противостояли друг другу, ни один не взглянул на неё, позволяя матери всей нации валяться в пыли. Однако стрела ЦзыДаня явственно дрогнула, тетива всё ещё была натянута, но сила в руке, казалось, немного ослабела.

Эта преклонившая колени в пыли, закрывающая лицо и умоляющая женщина всё же была его женой.

Будь на моём месте я, дрогнуло бы сердце Сяо Ци, поколебался ли бы он?

Мне никогда не суждено это узнать, потому что я — не Ху Яо и никогда не опущусь на колени перед сильным врагом.

— Ваше Величество не нужно тревожиться, император и ван просто соревнуются в стрельбе из лука. — Я быстрыми шагами вошла и, склонившись, помогла Ху Яо подняться.

Поддерживая Ху Яо правой рукой, я левой нащупала короткий меч под рукавом и подняла взгляд на ЦзыДаня.

Этот короткий меч он видел прежде.

— ЦзыДань, если ты выпустишь эту стрелу, я непременно отомщу за него, и в жертву будет принесена кровь всего императорского рода, включая меня саму.

Он смотрел на меня, его взгляд был подобен бураву, острию, игле, в глубине зрачков словно горел призрачный огонь, испепеливший последнюю надежду и оставивший лишь пепел.

Сяо Ци усмехнулся, слегка повернув ко мне голову. Его резкие черты лица были обращены против солнечного света, а уголки губ изогнулись в холодной улыбке.

— Супруга князя совершенно права, меткость императора превосходна, мне, ничтожному слуге, далеко до неё. — Он громко рассмеялся, спрыгнул с коня и, гордо подставив спину натянутому луку ЦзыДаня, не оглядываясь, невозмутимо направился к распорядителю церемонии.

Распорядитель церемонии стоял на коленях неподалёку, трепеща, держа золотой кубок высоко над головой.

Я поддержала Ху Яо, передала её служанкам и, повернувшись к ЦзыДаню, низко склонилась:

— Позвольте подать вино Вашему Величеству.

Нежные руки держали нефритовый сосуд, золотые кубки были наполнены сладким вином.

Сладкий и холодный аромат вина ударил в нос; я наполнила оба золотых кубка и собственноручно подняла нефритовое подносе.

Рука ЦзыДаня медленно опустилась, лук ослаб, тетива обвисла, убийственный дух уже рассеялся.

Сяо Ци поднял кубок в сторону ЦзыДаня, широкие рукава развевались, на лице его читалась надменность, тонкие губы тронула насмешка.

На пустынном плацу повсюду развевались знамёна, в свисте ветра был слышен лишь ясный голос Сяо Ци:

— Да здравствует император десять тысяч лет! — Справа и слева, подобно приливной волне, поднялись возгласы «Десять тысяч лет!», заглушившие звук падения железного лука на землю.

В повсеместных, всепоглощающих восхвалениях ЦзыДань одиноко восседал на лошади, высоко и недосягаемо, но при этом шатко и неустойчиво.

На следующий день придворные лекари объявили, что тело императора нездорово и ему требуется покой и отдых.

Внутренние покои объявили указ: император в тот же день переезжает в загородный дворец Ланьчи, а князю Юйчжан поручается управление государственными делами.

Дела зашли так далеко, что обратного пути уже не было.

Я знала, что как только ЦзыДань уедет, он, вероятно, надолго останется в Ланьчи, и срок его возвращения неясен.

Среди всех чиновников, и даже среди простого народа, распространились слухи о безнравственности императора: говорили, что император публично потерял самообладание, действовал жестоко, желал застрелить заслуженного сановника, подорвать опору государства... Было и ещё больше недостойных слухов, которые я уже не желала слушать.

У Сяо Ци наконец появилась веская причина заточить ЦзыДаня.

Я не понимала, о чём думал ЦзыДань, не понимала, зачем ему было гневить Сяо Ци.

Я приложила все силы, лишь бы защитить его покой, а он как назло бросился прямо на острие меча.

Что еще оставалось? Выложившись до конца, все, что я могла сделать, — это наладить дела внутри и снаружи Ланьчи, чтобы его дни там были не слишком тяжелыми. С другой стороны, я оберегала Ху Яо, чтобы ее ребенок благополучно появился на свет.

Благодаря моему вмешательству императрица Ху не последовала за императором в Ланьчи, а осталась во дворце.

После возвращения с военного плаца у нее началась лихорадка, сознание помутилось, и с каждым днем болезнь усугублялась.

Несколько дней подряд не было никаких известий об улучшении ее состояния. Я беспокоилась за безопасность матери и ребенка и, не в силах больше слушать увещевания лекарей, настояла на посещении дворца.

За опущенными занавесями с фениксами, под легкой розовой вуалью, лежала Ху Яо. Ее бледное лицо было покрыто болезненным румянцем, брови сведены, тонкие губы прикушены, словно она все еще боролась во сне.

Я протянула руку, чтобы потрогать ее лоб, но тетушка Сюй остановила меня: «Ваше Высочество, ваше тело драгоценно, лекарь наказывал не приближаться к больной».

Голос, казалось, потревожил Ху Яо. Я еще не успела ответить, как увидела, как она вздрогнула, полуоткрыла глаза и, уставившись прямо на меня, произнесла два неясных слова. Я была ближе всех и смутно разобрала: «Ванье»!

Этот возглас потряс меня до глубины души. Лишь спустя время я собралась с мыслями, отпустила всех и осталась наедине с Ху Яо в пустых покоях центрального дворца.

«Аяо, скажи мне, кого ты хочешь видеть», — я взяла ее за руку и ощутила обжигающий жар ее ладони.

Ху Яо, будто между сном и явью, с отблеском смятения и тоски в глазах, прошептала: «Ванье, умоляю вас, пощадите императора, пощадите этого ребенка… Аяо больше не посмеет перечить вам, Аяо признает свою вину…»

Она горько бормотала, сжимая мою руку так сильно, словно хваталась за единственную соломинку, спасаясь от утопления.

Я отступила на шаг, внезапно потеряв опору, опустилась на край кровати, словно погрузившись в ледяную воду, но даже не могла пошевелиться.

Ху Яо… тоже оказалась пешкой, расставленной Сяо Ци, и тоже предана ему всем сердцем! Я так тщательно выбирала, думала, что она молода и прямодушна, и даже будучи из рода Ху, не представляет угрозы для ЦзыДаня… Перед глазами промелькнула сцена на плацу: ЦзыДань, выхватывающий лук, швыряющий его, натягивающий тетиву и его безумно ненавидящий взгляд. Вспомнив все странности и аномалии в его поведении с Ху Яо, я внезапно почувствовала леденящий холод, просочившийся из глубины души, и не посмела думать дальше.

Цзыдань… он наверняка уже узнал правду.

Когда он обнаружил, что жена — всего лишь пешка, и подумал, что эту пешку выбрала и подложила я сама… Не смею представить, какими были бы его отчаяние и ненависть?

Какая ярость заставила бы Цзыданя на плацу, не думая о последствиях, гневно натянуть лук?

Он ненавидит Сяо Ци, ненавидит меня, ненавидит Ху Яо, ненавидит каждого, кто его обманул… Если бы еще был шанс объясниться, могла бы я просить у него прощения?

Я в отчаянии закрыла лицо руками — слез уже не осталось.

Этот знакомый зал, что был тюрьмой для тетушки всю ее жизнь, теперь на Ху Яо вновь обрушил печаль судьбы.

Переступив порог зала, я растерянно пошла вперед, сама не зная куда, но ноги невольно двигались, словно призванные в каком-то направлении, и я направилась прямо туда.

«Ваше Высочество, куда вы идете?» — тетушка Сюй догнала меня и тревожно спросила.

Я оцепенела, затем, спустя время, вспомнила: это дорога в покои императора.

Только там уже пусто и безлюдно, не осталось того, кого я хотела навестить.

Была тихая прекрасная ночь, под светом прозрачного шелкового дворцового фонаря я смотрела на Сяо Ци, погруженного в доклады. Несколько раз хотела позвать его, но снова сдержалаь, в конце концов превратилась вся в беззвучный вздох.

Даже если спросить его, что изменится? Он обманывал меня снова и снова, а я разве не скрывала от него тоже? Оба мы отлично это понимаем, и оба не желаем уступать. Раз так, к чему говорить открыто? Пока мы еще можем прощать друг друга, пусть такие дни продолжаются. На этот раз я наконец научилась молчать.

В тот день, возвращаясь с плаца в княжескую резиденцию, он нес меня на руках всю дорогу. Как только я ступила в карету, вся моя храбрость и самообладание были сметены последующим страхом. В тот момент та стрела была всего в пяти шагах от его горла. Холодный пот лишь теперь проступил, промочив мои одежды. Все благополучие — только потому, что он здесь. Если бы я потеряла его, моя жизнь тоже погрузилась бы во тьму.

Между ним и Цзыданем я ясно понимала разницу в двух этих чувствах — если бы он убил Цзыданя, я страдала бы невыносимо; а если бы Цзыдань убил его, я бы сражалась насмерть.

Скоро наступит день поминовения матери.

Подсчитав, брат уже давно должен был добраться до тюрок, пора бы возвращаться, но до сих пор нет никаких вестей.

Сяо Ци всегда утешал меня, говоря, что путь на северные границы далек, и некоторые задержки обычны. Но в его взгляде явно скрывалось беспокойство, и я понимала его тревогу, так же как он знал о моем беспокойстве — как раз в то время, когда на северных границах происходила смена высших чиновников, тюрки всегда были непостоянны, и даже если брат задержался в пути, он не должен был прерывать связь.

Сообщения с северных границ в столицу прервались уже полмесяца назад, Управление дорог и политики доложило, что горная тропа разрушена и на время перекрыла сообщение между севером и югом.

Но все равно это казалось необычным. Даже если Сяо Ци больше не хотел говорить при мне о государственных делах, я по его занятости и тревоге все же уловила зловещие признаки.

В последние дни я почему-то беспричинно раздражалась, ночами не могла спать, еда казалась безвкусной.

Женская интуиция поразительно точна, особенно когда предчувствует беду.

Спустя несколько дней с северных рубежей пришла весть о потрясшей весь двор и империю катастрофе.

Генерал Лунсян Тан Цзин поднял мятеж, а тюрки, воспользовавшись моментом, уже вторглись за Великую стену.

Запылали сигнальные огни, в приграничных городах воцарился хаос.

Тан Цзин, человек честолюбивый и заносчивый, кичившийся своими заслугами, крайне подозрительный и завистливый, не желал оставаться под властью династии Хусун и давно таил злобу против Сяо Ци.

Лишение же его военной власти окончательно подтолкнуло его к измене.

Девятого числа шестой луны

Тан Цзин казнил нового правителя-умиротворителя северных земель, арестовал заместителя командующего и распустил в войсках слухи, будто князь Юйчжан, опасаясь заслуженных сановников, отбирает у них войска, дабы угодить знатным родам и притеснить выходцев из простого народа, возвысившихся на военной службе. Боясь сопротивления старых соратников, он якобы готовит их поголовное истребление.

Мгновенно по армии поползли самые разные слухи, в сердцах воцарились страх и смятение.

Те из старых офицеров, сохранивших верность Сяо Ци, кто отказался верить этим измышлениям, были либо арестованы, либо смещены с должностей.

Полковник Цао Ляньчан, пытавшийся яростно возражать, был обезглавлен перед шатром командующего, и кровь его забрызгала ворота лагеря.

Той же ночью Тан Цзин во главе пятидесятитысячного войска мятежников поднял восстание в лагере и, совершив внезапный ночной набег, устремился прямо на Ниншо.

Большинство воинов, отказавшихся присоединиться к бунтовщикам, были перебиты, остальные вынужденно примкнули к измене.

На рассвете вдали неожиданно появились волчьи знамена тюркского князя Хулюя с Юга.

Сто тысяч тюркских всадников с ревом, словно песчаная буря, обрушились на город, взметая клубы желтой пыли.

Войско мятежников Тан Цзина соединилось с тюрками у городских стен и, начав яростный штурм ворот, двое суток не стихающей сечей противостояло гарнизону Ниншо.

К пятому часу утра следующего дня под стенами уже текли кровавые реки и громоздились горы трупов. Командующий обороной Ниншо генерал Динбэй Му Лянь и его заместитель Се Сяохэ, сражаясь не щадя жизней, зажгли сигнальные огни и, отправив гонцов на быстрых конях, срочно донесли о бедствии двору.

В полдень третьего дня подошли основные силы северных тюрков: князь Доло лично вел двести пятьдесят тысяч железных всадников, пересекших тысячу ли пустыни, чтобы, по его словам, растоптать Срединное государство и смыть прежний позор.

Четыреста тысяч лютых воинов едва не погребли весь Ниншо в кровавом море и грудах мертвых тел.

Прибывшие к тюркам князья Цзянся и Чаннин были взяты в заложники князем Хулюем и приведены к фронту.

Вслед за ними восстали все двенадцать северных племен.

Пятнадцатого числа шестой луны Ниншо пал.

Командующий обороной Му Лянь погиб в бою, а его супруга, госпожа Цао, облачившись в доспехи, взошла на стену и пала на городских укреплениях.

Ворвавшиеся в город тюрки принялись грабить, убивать и жечь, забирая все ценности, и малейшее сопротивление горожан немедленно каралось смертью.

Некогда процветающий важный приграничный город за одну ночь превратился в адскую бойню.

Заместитель командующего Се Сяохэ, ценой нечеловеческих усилий спасший малолетнюю дочь семьи Му, прорвался сквозь кольцо врагов, весь в крови, и уже той же ночью устремился на юг.

Оборона северных рубежей изначально была выстроена Сяо Ци, однако с тех пор, как за нее взялся Тан Цзин, давно уже изучивший все укрепления и механизмы обороны. Сам Тан Цзин, прозванный «генералом-гадюкой», был известен причудливой и стремительной тактикой и мог считаться великим полководцем: в армии ему едва ли находился равный в стратегии и методах ведения войны.

На сей раз мятеж вспыхнул неожиданно, мятежники наступали стремительно и, поддержанные силами северных и южных тюрков, были практически неудержимы.

Соседние области и округа, поспешно вступая в бой, почти не могли оказать сопротивления.

Ни один из местных командующих не мог противостоять Тан Цзину, а расквартированные там войска значительно уступали мятежникам и тюркам.

Падение Ниншо было подобно тому, как свирепая стая волков прорывает ограду: все области северных земель разом оказались растоптаны вражескими копытами.

Всего за десять с небольшим дней было потеряно четыре округа.

Конница тюрков вновь вторглась на земли Срединного государства.

Когда весть об этом дошла до столицы, она поразила всех, словно удар грома среди ясного неба.

В тронном зале генерал Се Сяохэ, полный скорби и ненависти, поведал о случившемся, и каждое его слово было обагрено кровью.

Все сановники при дворе не могли сдержать горя и возмущения; дядя супруги генерала Му, помощник министра Цао Юнь, упал перед троном на пол и рыдал так, что лишился чувств. Се Сяохэ и прочие военачальники поклялись сражаться до смерти.

Му Лянь, тот молодой генерал, что плечом к плечу сражался со мной в Ниншо, и его стойкая, добродетельная супруга — так вот они навсегда со мной простились.

Я не знаю, каково было в тот момент моему супругу, потрясающему Поднебесную регенту и великому полководцу, перед лицом всех придворных сановников, перед лицом преданных подчиненных, скорбящих и полных ненависти, и даже перед лицом той семилетней девочки — дочери семьи Му.

Десять лет верно служивший ему старый соратник в одночасье стал предателем, впустил волка в дом, повергнув земли в хаос и навлекая на простой народ величайшее бедствие.

Покоившийся на военных подвигах целой жизни мир был вмиг разрушен.

Кто же чувствовал наибольшую боль? Кого переполняла величайшая ненависть? Кого мучила наибольшая досада?

В тот миг вся Поднебесная смотрела на одного человека — князя Юйчжан Сяо Ци.

Это имя было демоном в мирное время и богом во времена смуты.

В тронном зале были объявлены три императорских указа, и в тот же день они разнеслись по всей столице, потряся Поднебесную.

Первый: посмертно пожаловать генералу Му титул хоу Воинственной Доблести, а госпоже Цао — титул Чистой и Добродетельной госпожи, и принять малолетнюю дочь дома Му как приемную дочь князя Юйчжан.

Второй: все офицеры и солдаты, павшие в Ниншо, повышаются в звании на три ранга, а их семьям жалуются значительные денежные награды.

Третий: князь Юйчжан по императорскому указу отправляется подавлять мятеж и через три дня лично возглавит карательный поход на север.

Глава 48. Готовность к походу

После разгона утреннего совета князь Сяо Ци задержался, обсуждая государственные дела с сановниками и военачальниками до глубокой ночи. Когда он возвращался в свою резиденцию, уже стояла глубокая тишина и покой.

Я стояла на нефритовых ступенях у главных ворот княжеского дворца, держа в руке дворцовый фонарь, и молча смотрела, как две вереницы огней извиваются вдали, приближаясь.

Сяо Ци осадил коня и остановился в десяти шагах от меня. Я смотрела на него, слегка запрокинув голову и улыбаясь, подняла высоко фонарь, сама освещая ему путь к дому.

Он спрыгнул с коня, широкими шагами подошёл ко мне и крепко обнял. Свита поодаль почтительно отступила, вокруг воцарилась безмолвная тишина, лишь ночной ветер трепал наши одежды.

В этот момент слёзы беззвучно потекли по моим щекам. Ажурный серебряный фонарь выскользнул из рук, упал на землю, покатился по нефритовым ступеням и погас.

Ветер холоден, роса густа, ночь глубока.

Только мы двое обнимали друг друга, и наши тени на земле сплелись воедино, длинные и неразделимые.

Безмолвие между нами говорило больше любых слов.

Он молча крепче сжал мои плечи, его тёплая ладонь словно пламя прожигала ткань одежды и кожу.

В его глазах, опутанных красными прожилками усталости, острый взгляд сквозил мрачностью.

Я подняла руку, коснулась его межбровья, уголков глаз, щеки, и кончики пальцев задержались на его губах.

Тонкие, будто высеченные губы сжались в горькую складку.

В тот миг я лишь надеялась, что на этих губах вновь появится обычная улыбка — гордая, холодная, невозмутимая, та уникальная улыбка, что принадлежала только ему.

Он долго смотрел на меня, тяжело вздохнул, закрыл глаза. «В конце концов, я подвёл тебя. Подвёл Поднебесную».

Хотя я заранее знала, что его будет мучить чувство вины, услышав эти слова, я всё равно почувствовала резкую боль в груди, будто от укола шилом.

Мятеж Тан Цзина, приведший к вторжению иноземных захватчиков и бедствиям для народа — в том, что Сяо Ци ошибся в оценке человека и слишком поздно принял меры, действительно есть его неоспоримая вина.

Однако в конце концов он не бог. Даже братья, с которыми он прошёл через горы клинков и моря крови, деля жизнь и смерть более десяти лет, не устояли перед искушением властью.

Такова человеческая природа. Даже боги, возможно, не способны до конца постичь её, что уж говорить о простом смертном Сяо Ци.

Однако не нужно искать оправданий. Ошибка — это ошибка, предательство — это предательство.

Сяо Ци, возможно, не благородный муж, но он и не трус, который приукрашивает ошибки и не смеет нести ответственность.

Лично возглавить карательный поход — вот его ответственность перед Поднебесной.

Сун Хуайэнь, Ху Гуанле и Тан Цзин — эти трое когда-то были самыми доверенными братьями, на которых он опирался.

В былые времена, деля невзгоды и опасности, жизнь и смерть, а теперь двое — Ху и Сун — помогали ему по левую и правую руку, а Тан Цзин обосновался на пограничье, образуя ситуацию трёхстороннего противостояния, что изначально казалось незыблемым. Окидывая взглядом всю Поднебесную, не было никого, кто мог бы с ними сравниться. Кто мог предположить, что в одночасье братья восстанут друг против друга.

Тан Цзин был узколобым, завистливым и высокомерным человеком. Он давно испытывал ревность и ненависть к Ху и Суну, между ними постоянно возникали распри, и накопилась глубокая вражда.

Многочисленные конфликты Сяо Ци подавлял, не раз предупреждал Тан Цзина, проявив уже крайнюю снисходительность.

Однако этот человек ни капли не знал меры, что вызывало всё больше пересудов в армии, и доклады с обвинениями в его адрес также не прекращались.

Решение отозвать военную власть и сменить чиновников на границе Сяо Ци также обдумывал долго и в конце концов с болью принял его.

Возможно, мятеж Тан Цзина стал неожиданностью для всех, но вряд ли он удивил Сяо Ци.

Он не мог не предполагать этого, не мог не принимать мер предосторожности, просто самонадеянно верил в братскую преданность, верил в верность прежних соратников.

Мятеж Тан Цзина, очевидно, давно замышлялся.

После смерти тюркского кагана царский род погрузился в бесконечную борьбу за престол между наследниками и в итоге раскололся надвое.

Южные тюрки, удерживая старую столицу, владели плодородными землями на юге, постепенно налаживая торговлю и обмен с Центральными равнинами. Северные тюрки ушли в суровые холодные северные степи, по-прежнему занимаясь кочевым скотоводством, усиливая армию, покорили двенадцать северных племён и вновь отстроили царский город. Однако северные и южные тюрки из-за старой вражды по сей день противостоят друг другу и разделены, обычно не общаясь. Даже когда войска Центральных равнин стремительно вторглись, чтобы помочь Хулюй-вану захватить трон, северные тюрки лишь наблюдали со стороны, всё время бездействуя. Даже после того, как Хулюй-ван унаследовал престол, северные тюрки молчаливо признали власть южных тюрков.

Сокровенная причина этого неизвестна, однако один человек определённо был ключевой фигурой.

Хэлань Джень — с его низким статусом чужеродного отпрыска царского рода — какими же средствами он действовал, лавируя между ними, чтобы в итоге заручиться молчаливым признанием и поддержкой северных тюрков? И чем он заслужил доверие этого мрачного человека, Тан Цзина? Какой союз они заключили, чтобы вместе противостоять Сяо Ци?

Он долго терпел, возможно, ожидая именно этого дня, когда наконец появится возможность отомстить Сяо Ци.

На следующее утро я встретила свою приёмную дочь и того юного генерала, прошедшего сквозь кровь и сражения на тысячу ли.

Вчера, ожидая Сяо Ци у ворот, я, кажется, простудилась, ночью вновь начался кашель. Сяо Ци велел мне спокойно лежать и отдыхать, однако сегодня эта девочка должна была прибыть в дворец, и как бы то ни было, я лично должна была встретить её.

Войдя в главный зал, я увидела, что на местах для гостей уже сидят мужчина в синем одеянии и худенькая девочка. Увидев, что я вхожу, мужчина немедленно встал, преклонил колено и отдал почтение: «Ваша слуга, Се Сяохэ, приветствует княгиню».

Синее платье, иссиня-чёрные волосы, изящная и благородная стать — Се Сяохэ оказался таким ясным и чистым юношей.

Я улыбнулась: «Генерал Се, прошу встать, не стоит церемоний».

Перевела взгляд на девочку. Острое, худенькое личико, тонкие черты лица, бледность, которую не скрыть жёлтым дворцовым нарядом, вызывающая жалость с первого взгляда. Однако сейчас она стояла там, опустив голову, не приветствуя, лишь молчала.

— Циньчжи! — Се Сяохэ повернулся к ней, понизив голос, упрекнул, но в голосе не было строгости, лишь нежность.

Она слегка вздрогнула, опустив голову, шагнула вперёд, будто крайне неохотно, но не могла ослушаться слов Се Сяохэ.

Я поднялась, остановила её, когда она уже собиралась сделать поклон, мягко улыбнулась: «Тебя зовут Циньчжи?»

— Меня зовут… Моу Циньчжи, — помолчав, она назвала своё имя, особенно выделив слово «Моу».

Моу Циньчжи, а не Сяо Циньчжи — я мысленно произнесла за неё невысказанную вторую половину, в мгновение ока поняв её мысли. Удивительно, как семилетний ребёнок всем сердцем помнит свою фамилию и не желает её менять.

Се Сяохэ же тревожно воскликнул: «Княгиня, прошу простить! Циньчжи ещё мала, не знает этикета…»

— Генерал Се, вы слишком беспокоитесь, — с улыбкой прервала я его горячее объяснение, уже собиралась заговорить, как внезапно в груди забурлило, накатил приступ кашля, я прикрыла рот, на мгновение не в силах вымолвить слово.

Аюэ поспешила подать отвар.

Я приняла чашу с лекарством, как вдруг услышала робкие слова Циньчжи: «Когда кашляешь, нельзя пить воду».

И я, и Се Сяохэ удивились, но увидели, как она подняла голову, глаза сияют, скрытая печаль в них. «Мама говорила, если пить воду во время кашля, можно поперхнуться».

— Глупая девочка… — Се Сяохэ не знал, плакать или смеяться, я тоже рассмеялась, но на сердце стало щемяще горько.

— Хорошо, тогда не буду пить, — поставила я чашу с лекарством, с улыбкой глядя на неё. — Тебя зовут Моу Циньчжи, хм, это красивое имя.

Её сияющие глаза смотрели на меня.

«Меня зовут Ван Сюань», — поднялась я и протянула ей руку. — Давай осмотримся вокруг, посмотрим, какая комната тебе понравится, хорошо?»

Она заколебалась на мгновение, но наконец робко вложила свою маленькую ручонку в мою.

— С этого дня у меня появилась дочь.

Сжимая руку этого ребёнка, моё сердце внезапно наполнилось покоем и нежностью.

«Люби детей своих и люби детей других людей» — смысл этой фразы я поняла только сейчас.

В моём теле — дитя меня и Сяо Ци, а рядом этот ребёнок, потерявший в войне родителей, потерявший всё, также станет моим любимым сокровищем — я буду хорошо любить её, защищать её, восполнять ей любовь и тепло.

И не только её, но и стольких других одиноких, несчастных детей — они не должны становиться жертвами войны.

Ведя за руку Циньчжи по галереям, в моём сердце становилось всё яснее, вдруг озарило — в войне, что принадлежит мужчинам, женщины не обязаны лишь сидеть дома и ждать возвращения мужей.

Дел, которые мне нужно совершить, ещё очень много.

Лунный свет, холодный и чистый, проникал сквозь оконные решётки, озаряя нефритовые резные перила перед залом.

Сяо Ци стоял перед столиком с тёмным ларецом для меча, всё его тело окутано холодным сиянием луны. Он был недвижим, но от него исходила леденящая аура.

Ларец медленно открылся, и меч в ножнах, отделанных серебром, с пятнами по всей тёмной поверхности, вновь оказался в его руке.

Как только меч коснулся руки, этот человек и этот меч словно слились воедино.

Веет суровым духом убийства, и в забытьи кажется, будто вернулся в безбрежные пустынные просторы, за Великую стену, где жёлтый песок простирается на десять тысяч ли.

— Это его личный меч, сопровождавший его, когда он скакал через горные перевалы, сметал тысячные армии, утолял жажду кровью иноземных захватчиков. Десять лет он никогда не расставался с ним, вплоть до вступления в столицу, штурма дворца и принятия власти. После этого, в статусе князя-регента, в княжеском головном уборе и придворном одеянии, он сменил меч на драконий семизвездный длинный меч, соответствующий церемониалу князя.

Этот кровавый меч был запечатан вместе с когда-то сияющими доспехами.

В день, когда меч был запечатан, я была рядом с ним, видела своими глазами, как он закрыл ларец.

Тогда я со смехом сказала: «Желаю, чтобы этому мечу никогда больше не пришлось покидать ножны, и тогда в Поднебесной воцарится мир».

Слова ещё звучат в ушах, а военные огни вновь возгорелись. Этот меч, полжизни пивший кровь, в конце концов вновь явился в мир.

При лунном свете Сяо Ци горизонтально поднял меч, синий клинок зловеще вышел из ножен.

Я резко закрыла глаза, почувствовав холод в бровях и ресницах, на мгновение не осмелилась смотреть прямо.

В конце концов, снова убийства, карательные походы, война.

Под могучими копытами войск князя Юйчжана не будет более милосердия и прощения, они принесут лишь бойню и наказание, устрашение и уничтожение.

Я вздохнула, он обернулся и посмотрел на меня, взгляд холоден и тяжёл, будто в тысячу цзиней*.

Я пошла к нему, шаги были неуверенными, словно ноги отяжелели, как свинец.

Он нахмурился, вернул меч в ножны: «Не подходи, меч — оружие убийства, не подобает приближаться!»

Я печально улыбнулась, протянула руку и взяла тот тёмный, в пятнах меч с ножнами, медленно погладила — каждое пятно — это отпечаток жизни и смерти, сколько же крови и огня, жизни и смерти, скорби и ярости запечатлел этот меч?

— Ау! — он выхватил меч, с силой бросил на столик, — «В этом мече слишком сильна аура убийства, для тебя это неблагоприятно, может навредить здоровью».

Я усмехнулась: «Какой бы сильной ни была аура убийства, она не сильнее твоей, а разве я когда-либо боялась?»

Он ничего не сказал, молча смотрел на меня.

Я подняла голову, улыбаясь, как обычно.

С момента мятежа Тан Цзина, вторжения тюрков, попадания брата в плен в стан врага — череда перемен заставила ветер и тучи изменить цвет.

Однако моя реакция оказалась крепче, чем он ожидал — я не заболела, не впала в панику, перед ним я всегда оставалась спокойной. Когда вся Поднебесная смотрела на него, лишь я стояла за его спиной, была единственной силой, способной утешить его, давала ему последнее пристанище покоя.

Лунный свет, словно вода, отражал на земле тени двоих, погружённые в струящийся лунный свет, они слабо колыхались. Возможно, свет луны был слишком ярок, он слепил глаза, постепенно всё расплывалось, густая горечь поднялась внутри.

Расставание наступит уже завтра.

После этой ночи не знаю, сколько долгих ночей придётся ждать, чтобы вновь встретиться.

Предстоит путь в десять тысяч ли через горные перевалы, попутный ветер труднопреодолим, лишь общая для нас луна сможет передать тоску, её свет будет литься рядом с тобой.

Он поднял руку, мягко коснулся моей щеки, ладонь была тёплой и влажной — это были мои собственные слёзы.

Когда же я успела заплакать?

— Ты сердишься на меня, Ау? — хрипло произнёс он, с едва уловимой дрожью в голосе.

— Сержусь ли я?

Если сказать, что нет — это будет ложь.

Именно в самое трудное время он уезжает на поле битвы, оставляя меня одну, лицом к лицу со всеми тяготами — одиночеством, тревогой, страхом, неопределённостью, даже муками деторождения.

Не то чтобы не было боли, не то чтобы не было обиды.

Я всего лишь женщина, женщина, которая боится разлуки, боится одиночества.

Однако я ещё и жена Сяо Ци, княгиня Юйчжан.

Эта боль — уже не моя личная боль, эта обида — не моя личная обида.

Десятки тысяч живых существ в бедствиях войны терпят боль потери семьи и разлуки с близкими — по сравнению со всем этим, как могу я обижаться, как могу я страдать?

Я подняла руку, накрыла его кисть, слабо улыбнулась: «На день раньше ты вернёшься — на одну обиду меньше; на один волос меньше будет у тебя — на одну обиду больше. Я буду сердиться на тебя всё время, пока ты не вернёшься целым и невредимым, и больше не позволю уезжать, никогда в жизни не позволю уезжать».

Не успев договорить, я уже сдавленно зарыдала.

Он молчал, лишь запрокинул голову, долго-долго, и только потом опустил её, чтобы посмотреть на меня, в уголках глаз ещё виднелась влага.

Я дрожащей рукой коснулась его лица, но тут же была крепко им обнята.

Он обнял меня очень крепко, очень крепко, словно боялся, что, стоит отпустить, — и потеряет.

— Я вернусь, прежде чем малыш научится говорить, вернусь до того, как он в первый раз скажет «папа»! Ау, ты жди меня, как бы ни было трудно — жди меня… — его голос прервался, горло сжалось, он больше не мог говорить, слегка покрасневшие глаза глубоко смотрели на меня, словно желая вобрать меня в самое сердце. Его тело слегка дрожало, выдавая всю боль и бессилие.

В этот миг он больше не был всемогущим князем Юйчжан, а лишь простым смертным из плоти и крови, беспомощным мужем и полным чувства вины отцом. Я явственно ощутила скрытую под холодной маской боль его сердца, коснулась его страха… Он боялся, что после этой разлуки больше не сможет увидеться, боялся, что я не вынесу мук деторождения, боялся, что не дождусь его возвращения. Однако, оказавшись между дилеммой дома и государства, одну сторону он неизбежно должен был отсечь, как бы больно это ни было.

Я прижалась лицом к его груди, крепко кивнула, слёзы хлынули потоком: «Обязательно! Я буду ждать тебя, и в тот день я вместе с малышом встречу тебя с триумфом во дворце Сына Неба!»

В пятом месяце под девизом правления Юаньси князь Юйчжан повёл войска на север для подавления мятежа.

Сперва хоу Гуаньвэй Ху Гуанле был назначен командующим авангардом, возглавил сто тысяч отборных воинов и стремительно двинулся ночным маршем на выручку северным рубежам.

Также заместители командующих Сюй Гэн и Се Сяохэ возглавили сто тысяч лёгкой кавалерии и пехоты, выступили к Сюйло, по пути устраивая гарнизоны.

Сяо Ци лично повёл триста тысяч войск князя на север, шесть армий собрались в Лянчжоу.

Правый министр Сун Хуайэнь остался в столице, помогая управлять делами, осуществляя общее руководство снабжением провиантом и фуражом.

Когда распространилась весть о том, что князь Юйчжан повёл войска в северный поход, боевой дух армии поднялся, Поднебесная воспряла духом.

Не только на северной границе боевые действия были ожесточёнными — в столице, при дворе, во дворце и даже в военных шатрах повсюду бушевали скрытые течения, ветер и тучи были коварны и изменчивы. Сяо Ци оставил Сун Хуайэня контролировать столицу, помогать управлять государственными делами, осуществлять общее руководство снабжением армии провиантом и деньгами. В столице на виду Сун Хуайэнь управлял безопасностью и снабжением, а в тени я контролировала дворец и знатные аристократические кланы. Явное и скрытое дополняли друг друга, а в конечном счёте все нити по-прежнему сходились в руках Сяо Ци.

Как только на границе произошли события, Ху Гуанле первым вызвался воевать, желая заслужить заслуги. Он с Тан Цзином изначально не ладил, а в этом подавлении мятежа тем более боялся, что Сун Хуайэнь перехватит славу. Мятеж Тан Цзина уже заставил Сяо Ци стать крайне бдительным и подозрительным, и действия Ху Гуанле в этот момент, несомненно, подлили масла в огонь.

С момента вступления в столицу группа военачальников из простонародья во главе с Ху Гуанле, кичась своими заслугами, часто допускала нелепые и безрассудные поступки. Ху Гуанле особенно ненавидел знатные аристократические дома, постоянно искал поводы для провокаций, был крайне недоволен мерами Сяо Ци по привлечению на свою сторону знати и аристократии, в частных разговорах не раз жаловался, что Сяо Ци, добившись власти, забыл свои корни, благоволит к родичам жены и пренебрегает старыми братьями.

До этого Сяо Ци ещё дорожил старой дружбой и неоднократно скрывал недовольство, однако после инцидента с Тан Цзином более не проявлял снисходительной доброты.

Глава 49. Подспудные течения

Вот уже и август наступил, конец лета. В столичном городе вот-вот зацветут османтусы. В нашем княжеском саду, у беседки на воде, овеянной их ароматом, закатное солнце клонится к горизонту. В ветерке уже угадывается сладостная свежесть.

Юйсю пришла навестить меня, держа на руках свою младшую дочь, которой только-только исполнилось два года. Напротив сидит Циньчжи, с серьёзным видом, словно взрослая, кормит малышку с ложечки медовыми лепёшками с соком софоры. Маленькая обжорка, с крошками на нежных розовых губках, всё тянет ручонки, требуя добавки.

Циньчжи смотрит на неё и звонко смеётся. За три месяца жизни в нашей усадьбе девочка заметно округлилась, посвежела, уже не та худенькая, что была прежде, и с каждым днём становится всё милее. Хоть по-прежнему немногословна, но постепенно ко мне привыкает. Только обращаться ко мне по-семейному так и не хочет. Сяо Ци разрешил ей не менять фамилию, оставить прежнюю — Му Циньчжи. Я тоже не принуждаю, пусть зовёт меня госпожой Ван.

Я покачала головой и со смехом вздохнула:

— Циньчжи, если ты будешь так кормить нашу малютку, она вырастет второй нянькой Лу!

Нянька Лу — пожилая служанка из кухонного ведомства, её кулинарное искусство не знает равных в Поднебесной, да и сама она — образец дородства, необычайно полная.

— А что плохого в полноте? У полных людей счастье в жизни! Нашему маленькому наследнику тоже нужно, как нашей малютке, быть беленьким да пухленьким, а не хрупким и болезненным, как вы, госпожа Ван! — весело рассмеялась Юйсю.

Тётушка Сюй и Циньчжи тоже рассмеялись.

— Несомненно, маленький наследник будет похож на нашего Вана, — улыбнулась тётушка Сюй.

Я опустила глаза, улыбаясь без слов. На душе стало тепло и немного щемяще, но сквозь эту лёгкую горечь пробивалась сладость.

— А-а! — вдруг воскликнула Юйсю и захлопала в ладоши. — Говорят, позавчера Ван одержал победы сразу в трёх крепостях и оттеснил мятежников, вторгшихся в ущелье Хулу, за какую-то… какую-то заставу…

— За Вайцзигуань, — мягко улыбнулась я.

— Точно, это то самое место! Названия там какие-то странные, не запомнишь! — Её щёки покрыл румянец возбуждения, глаза засверкали, она жестикулировала, словно сама всё видела. — В битве у Вайцзигуань наши тридцать тысяч железных всадников зашли в тыл, а с флангов сомкнули клещи, нанесли мятежникам сокрушительный удар, сражались с полудня до сумерек, до того, что небо смешалось с землёй, солнце с луной…

Она говорила всё воодушевлённее, будто сама была свидетельницей, лицо её сияло гордостью.

Сейчас и при дворе, и за его пределами все только и говорят о ратных подвигах Юйчжан-вана, все восхищаются и славят его. С тех пор как Сяо Ци возглавил поход, обстановка на фронте в корне переменилась. Наши войска, словно ураган, несутся на тысячу ли, сдерживая мятежников к северу от Хэшо. Шаг за шагом мы продвигаемся вперёт, отвоёвывая утраченные земли. Рассказывают, что мятежники в крепостях, завидев издали штандарт Юйчжан-вана, даже не разобрав, настоящий ли он, бросали города и бежали. И лишь потом узнавали, что Сяо Ци в лагере и вовсе не было. Были и те, кто оказывал отчаянное сопротивление, укрывшись в городах и прикрываясь жизнями горожан. Но Сяо Ци перекрыл им воду, и после семи дней осады, когда в городе иссякли все запасы, войска и жители были на грани гибели, наши войска пошли на ночной штурм, ворвались в город, обезглавили мятежников, а горожане были спасены. Меньше чем за два месяца мятежники и тюрки были изгнаны за пределы заставы. Там, где появлялся штандарт Юйчжан-вана, даже самые отважные тюркские военачальники обращались в бегство.

— Одним словом, наш Ван непобедим! — с силой махнула рукой Юйсю, и её слова, подобно камню, упали на землю. В ней проступила удаль жены полководца. Окружавшие её служанки слушали, затаив дыхание.

Я спокойно слушала с улыбкой. Хотя каждое её слово было мне давно известно, и всё это я уже много раз передумала, каждый раз, слыша такие рассказы, сердце моё вновь начинало волноваться, переполняясь множеством чувств.

Тот, кого они описывают как несокрушимого небожителя, тот великий герой, которого восхваляет весь мир — это мой супруг, моя любовь, отец моего будущего ребёнка. Что может быть предметом большей гордости?

С севера каждый день непрерывным потоком идут донесения, они проходят через Сун Хуайэня и попадают ко мне в руки. Каждый вечер перед сном я непременно рассказываю малышу о последних событиях на фронте, чтобы он знал, каким несравненным героем был его отец, как он защищал страну и дом, какой это был великий человек.

Скоро мой малыш появится на свет.

Помимо положения на фронте, безопасности Сяо Ци и брата, это самое важное для меня дело.

Юйсю говорила долго, наконец, запыхалась и принялась пить чай.

— А генерал Се… он тоже одерживает победы? — вдруг тихо вставила Циньчжи, всё это время молча слушавшая.

Я на мгновение удивилась, затем улыбнулась:

— Генерал Сяохэ с авангардом тоже захватил несколько ключевых крепостей мятежников, одержав победу.

Услышав это, личико Циньчжи озарилось восторгом, но тут же потемнело.

— Значит, опять много людей погибнет… Братец Сяохэ наверняка очень расстроится.

Её слова повисли в тишине.

Верно. Каждая победа — это тоже смерть и страдания, это дым пожарищ над тучными землями, это пламя войны, сжигающее родные дома.

Сколько людей лишились крова, сколько потеряли самых близких.

— Гибель одних — во имя будущего спокойствия, чтобы больше людей могли жить, — тихо сказала я, беря Циньчжи за руку. — Границы государства, земля нашей страны политы горячей кровью этих воинов, чтобы жизнь могла продолжаться из поколения в поколение, чтобы наши потомки могли плодиться и процветать.

Эти слова я говорила Циньчжи, но и своему малышу тоже — поймут ли они сейчас или нет, но в будущем они непременно осознают: всё, что делают их отцы сегодня, они делают ради их будущего, ради будущего всей Поднебесной.

Я подняла голову, всматриваясь в даль северного неба. Сердце моё переполнилось, и безбрежная тоска окутала его.

— Кстати, госпожа ван, вчера ведомство по раздаче помощи доложило, что приняли ещё около сотни стариков, детей и калек, запасов продовольствия и денег, боюсь, опять не хватит, — с беспокойством заговорила Юйсю.

— Людей будет становиться всё больше… — Я сокрушённо вздохнула, на сердце стало ещё тяжелее. — Пока идёт война, поток беженцев не иссякнет.

— Если так пойдёт и дальше, ведомство, пожалуй, долго не продержится, — тяжело вздохнула Юйсю. — Если больше никак, пусть Хуайэнь хоть немного выделит из армейского довольствия…

— Что за вздор! — резко прервала я её. — Армейское снабжение и провиант — это святое, нельзя трогать ни йоты! И думать забудь об этом!

Юйсю тоже вспылила:

— Да ведь это тоже жизни! Рты нужно кормить, нельзя же просто смотреть, как люди умирают с голоду! Мы с таким трудом создали это ведомство, сейчас множество беженцев только на это и надеются, как можно всё бросить на полпути!

— Юйсю! — остановила её тётушка Сюй. — Что за речи! Сколько сил потратила госпожа Ван, чтобы создать это ведомство…

— Довольно, не нужно спорить, — устало произнесла я, опускаясь на парчовую тахту. Сердце сжала досада, я почувствовала, как по спине проступил холодный пот, в глазах помутилось.

Обе умолкли, боясь продолжать пререкаться.

Когда мы создавали ведомство по оказанию помощи, мы не думали, что масштабы будут такими. Изначально, согласно установленному порядку, в каждом регионе чиновники должны были заниматься помощью пострадавшим от бедствий. Однако из-за долгих лет смуты поток беженцев не иссякал, власти устали с этим бороться, и эта обязанность давно была заброшена. Теперь же, когда война полыхает на северных границах, множество беженцев устремилось на юг, лишившись дома и крова. Если молодые и сильные ещё могли найти пристанище, то старики, немощные, сироты и калеки оставались лежать на обочинах дорог, вверяя судьбу воле небес. После обсуждения с Сун Хуайэнем он отдал приказ организовать вдоль главных дорог пять пунктов помощи, где выдавали воду, еду, лекарства и принимали стариков и детей. Первоначальные средства и продовольствие для создания этих пунктов были выделены из казны, и поначалу мы считали, что этого достаточно. Кто бы мог подумать, что после создания ведомства беженцы хлынут со всех сторон, и их окажется так много, что меньше чем за два месяца запасы будут почти полностью исчерпаны.

Если так пойдёт и дальше, боюсь, ведомству помощи будет не под силу продолжать работу.

Чтобы разрешить срочные нужды ведомства, я решила сначала использовать серебро из казны княжеской усадьбы, а остальное уже изыскивать среди знатных и богатых родов.

Однако, вызвав управляющего и расспросив его, я с изумлением узнала, что в казне усадьбы осталось меньше ста тысяч лянов серебра.

В ту ночь тётушка Сюй, Аюэ и я до самого рассвета при свете свечей проверяли учётные книги княжеской усадьбы.

С детства отец воспитывал меня как мальчика, поэтому к ведению домашнего хозяйства и финансов у меня не было ни малейшего интереса. После великой свадьбы было множество хлопот, а по возвращении в усадьбу всеми мелкими делами ведали тётушка Сюй и старый управляющий. Что касается казны и расходов усадьбы, я вообще ничего не знала.

При свете лампы, разглядывая учётные книги, которые были почти пустыми, я лишь горько улыбнулась, потирая лоб. Мой супруг, почтенный Юйчжан-ван, не просто неподкупный чиновник с пустыми карманами, его можно назвать прямо-таки убогим. За долгие годы походов почти все щедрые награды, пожалованные императорским домом — ценности, золото, шёлк — он раздарил подчинённым военачальникам и солдатам. Сам он, занимая высокую должность, был предельно строг и бережлив, ни единой монетки не попавшей в его частные карманы. Его жалованье уходило на повседневные расходы, не оставляя никаких излишков.

Сейчас, даже если выскрести всю княжескую усадьбу дочиста, удастся собрать лишь сто шестьдесят тысяч лянов.

Эта жалкая сумма для тысяч голодающих и страдающих беженцев на севере — словно капля в море.

Пламя свечи колебалось, я какое-то время смотрела в окно, затем нахмурившись спросила тётю Сюй:

— А сколько может быть в казне у княжеского дома Чжэньго-гуна?

Тётушка Сюй покачала головой:

— Кое-что есть, но тоже не так много. К тому же, у рода Ван множество ответвлений…

— Понимаю, — тяжело вздохнула я, прекрасно понимая, что она имела в виду.

В роду Ван ценили чистоту и благородство, всегда презирали мелочные махинации с деньгами. Хотя из поколения в поколение они наследовали титулы и получали жалованье, они привыкли к расточительству, плюс род огромен, расходы разнообразны, и наследственных средств на содержание всего клана, в общем-то, не хватало.

— Сейчас речь идёт о жизни народа, другого выхода нет, — решительно сказала я, обернувшись. — Более того, если нужно собирать средства среди столичной знати, род Ван должен подать пример.

Жертва рода Ван снискала бесчисленные похвалы как при дворе, так и в народе. Однако столичные аристократические дома оставались безучастны, последовавших было мало. Среди них действительно было много семей, которые из-за упадка рода и нехватки средств находились в затруднительном положении. Но было и немало знатных родов, которые обычно накапливали богатства и сорили деньгами, а когда действительно требовалось пожертвовать на народ, это было для них словно сдирание кожи, вытягивание жил, они отчаянно сопротивлялись. Должно быть, они рассчитывали, что сейчас, когда на границах война, Сяо Ци нет в столице, а я не хочу создавать лишних проблем, с ними ничего не поделать.

Юйсю составила приблизительный подсчёт: за эти несколько дней среди знатных родов удалось собрать меньше восьмидесяти тысяч лянов. В отчаянии она швырнула кисть:

— Обычно все такие благопристойные, на устах у них «страждущий народ», «простой люд», а в такие моменты и проявляется истинное лицо!

— Ничего, собранных сейчас средств хватит ведомству помощи на два-три месяца, — закрыв глаза, я мягко улыбнулась. — Пусть они скупы как железо, у меня всегда найдётся способ заставить их разжать кулаки.

— Это было бы чудесно! — обрадовалась Юйсю.

— Но сейчас ещё не время, — покачала головой я со вздохом.

Я уже собиралась обсудить с ней подробности, как вошла служанка с докладом:

— Госпожа ван, господин Сун просит аудиенции.

Я опешила, переглянувшись с Юйсю.

— Сегодня он пришёл рано, видимо, дела не очень заняты, — усмехнулась Юйсю.

Не успела она договорить, как вошёл Сун Хуайэнь в придворном облачении, с мрачным, озабоченным лицом.

Увидев Юйсю, он лишь слегка кивнул. При таком виде моё сердце сжалось, я, не тратя времени на церемонии, тут же спросила:

— Хуайэнь, что-то случилось?

Он кивнул:

— Я, глупец, не смел бы тревожить госпожу Ван, но это дело затрагивает немало, я не посмел действовать самовольно.

Я выпрямилась на тахте:

— Между нами не нужно церемоний, говори прямо.

Сун Хуайэнь поднял густые брови, лицо его было сурово:

— Позавчера при плановой проверке обнаружились небольшие расхождения в провианте и жалованье. С виду обычное дело, но есть подозрительные моменты. Я проверял всю ночь и не ожидал, что за этим скрывается нечто серьёзное.

Это известие было как гром среди ясного неба. Вода, будучи слишком чистой, не держит рыбу. Военные расходы всегда были сложными, и если низшие чины слегка хитрили, извлекая для себя небольшую выгоду, это было общеизвестным секретом. Застарелые пороки не изменить в одночасье.

Но почему такое мелкое дело встревожило нынешнего правого министра? Сун Хуайэнь в ранге правого министра, если бы хотел наказать одного-двух мелких взяточников, зачем ему докладывать мне?

Разве что за этим делом стоит некая особа.

Сердце тут же замерло. Я пристально посмотрела ему в глаза, сжав губы, не проронив ни слова.

Лицо Суна Хуайэня стало свинцовым:

— С начала войны кто-то постоянно втайне манипулировал провиантом и жалованьем, не только присваивая военное снабжение, но и подменяя качественный товар худшим, отправляя на фронт грубый рис вместо отборного.

— Что?! — вскрикнула от гнева Юйсю.

Потрясённая, я на мгновение лишилась дара речи, не различая, то ли это тревога, то ли ярость, всё тело слегка задрожало.

— Более того, почти половина средств, неоднократно выделяемых ведомству помощи, была также присвоена, — мрачно добавил Сун Хуайэнь.

— Какая наглость! Недаром внизу всё время твердят, что не хватает средств и продовольствия, оказывается, половина уходит в пасти жирных крыс! — Юйсю от ярости рассмеялась, грохнув ладонью по столику. — Ван на фронте сражается с врагом, а у него за спиной творятся такие дела! Кто же осмелился на такую наглость?

Сун Хуайэнь молчал, глядя на меня, не говоря ни слова.

Не нужно было, чтобы он продолжал. Я уже всё поняла.

Этот ответ мгновенно бросил меня в ледяную бездну, пронизав до костей жестоким холодом.

—Управляющим, ведавшим военными поставками, оказался младший брат Ху Гуанле — Ху Гуанъюань. А чиновником, отвечавшим за материалы для помощи пострадавшим, был дядя ЦзыДаня — старый хоу Се.

Ху Гуанъюань был явно прямым и искренним человеком, глубоко доверенным Сяо Ци, как он мог совершить такую глупость!

А старый хоу Се был единственным родственником ЦзыДаня. В те годы, когда род Се оказался вовлечён в борьбу за престол, цзинчэн-хоу потерпел поражение и был казнён, вся семья Се пострадала, род едва не погиб. Лишь этот старый хоу Се, взявший больничный из-за болезни и не участвовавший в событиях, к тому же как старый сановник трёх царствований, имевший заслуги перед государством, по счастливой случайности избежал тогда беды. Однако с тех пор он оставался не у дел, многие годы не получая назначения. После восшествия ЦзыДаня на престол, в память о материнской семье, он дал старому хоу Се должность, хоть и без реальной власти, но с обильными доходами, чтобы тот мог провести старость в покое и благополучии.

ЦзыДань, почему опять ЦзыДань — эти двое, хоть и не обязательно были ему особенно близки, но в конце концов были родственниками жены и старшим родственником. Теперь оба оказались замешаны в этом позорном деле, какой позор для него, как же мне быть!

— Доказательства надёжны? — медленно открыв глаза, я взглянула на Суна Хуайэня, произнося каждое слово с невероятной тяжестью.

— Железные доказательства, вот показания ряда мелких чиновников и бухгалтера хоуфу, — Сун Хуайэнь достал из рукава чёрную шёлковую книжицу.

Если судить по уголовным законам, хоу Се не избежать тяжкого наказания, его следует казнить через разрубание пополам. Ху Гуанъюань мог бы избежать смертной казни, но, боюсь, ему не миновать наказания клеймением и ссылки.

Долгое молчание, молчание, от которого почти нечем дышать.

Устало я произнесла:

— Если принц нарушит закон, его накажут наравне с простолюдином. Что следует сделать, делай.

Сун Хуайэнь молча смотрел на меня, словно хотел что-то сказать, но не решался, его взгляд был глубоким, словно желая что-то выразить.

Избегая его взгляда, я тяжело вздохнула:

— Император далеко в загородном дворце, нет нужды докладывать. Немедленно заключите хоу Се и Ху Гуанъюаня под стражу, передайте в Да лисы для вынесения приговора. Одновременно конфискуйте имущество хоуфу, все владения изъять и пополнить ими государственную казну.

— Подчиняюсь! — склонил голову Сун Хуайэнь.

— И ещё, — медленно добавила я, — распустите слух, что это дело затрагивает важных персон, я намерена тщательно расследовать всех причастных чиновников, у кого обнаружатся хищения, злоупотребления или неясное происхождение имущества, всех судить как за тяжкие преступления.

Подумав мгновение, я продолжила:

— Поскольку род Ху оказался замешан, и это одновременно затрагивает родственников императора и императрицы, неизбежно вызовет волнения во дворце. Сейчас необычное время, прикажите внутренней страже закрыть внутренние покои, пока нельзя позволить императрице узнать об этом деле.

Глава 50. Решительный разрыв

За окном склонялся вечер. Ливень давно утих, и мир казался омытым до кристальной ясности.

Столица по-прежнему сверкала роскошью, будто не затронутая мрачными тучами войны.

Однако, как и гром, таящийся в глубине самых безмятежных облаков, расправа настигла внезапно. Она пришла в безмолвии, устрашающе и стремительно. Никто не успел ничего заметить, ни на что отозваться — всё уже свершилось.

Сегодня утром Ху Гуанъюань по приказу прибыл в резиденцию канцлера для совета. Едва переступив порог, он был схвачен заранее устроившими засаду императорскими гвардейцами и препровождён в суд Да лисы. С печатью вдовствующей императрицы, что находилась под моим контролем, Сун Хуайэнь с людьми прямо вошёл в усадьбу Аньмин-хоу, арестовал ещё не отошедшего от вчерашнего хмеля се Хоу, выставил вокруг особняка плотную охрану и полностью его обыскал. Всё имущество семьи было конфисковано и внесено в казённые реестры. Весь род Се, от шестидесятилетних слуг до младенцев, не достигших и года, был взят под стражу.

В то время как семья Се оказалась ввергнута в пучину потрясений, в доме Ху воцарилась гробовая тишина. Сун Хуайэнь не стал действовать немедленно, арестовав лишь самого Ху Гуанъюаня, но при этом установив за особняком Ху плотную слежку, строжайше запретив утечку любых известий. Ху Гуанле сражался на фронте, связь с семьёй была прервана, и ему не было ведомо, что творится дома. Дворец же находился под моим контролем, императрица Ху едва могла позаботиться о себе самой. Семья Ху не смела предпринимать необдуманных шагов, оставаясь за закрытыми дверями в мучительном, как будто на иголках, ожидании.

Три дня спустя Аньмин-хоу Се Юань был казнён на рыночной площади.

Придворные и чиновники были потрясены и охвачены ужасом.

«На счёт Управления по оказанию помощи поступило… один миллион семьсот шестьдесят тысяч лянов серебра», — подводя итоги, Юйсю отложила кисть и глубоко вздохнула.

Аюэ аж присвистнула: «Боже! Этого, наверное, хватит на много лет вперёд!»

Они обе были вне себя от радости, и я не могла не улыбнуться.

В комнате, окутанной струйками курильного дыма, царила тихая умиротворённость, но моё сердце было в смятении.

Устав, я закрыла глаза, не желая и не смея размышлять, но передо мной чётко предстал образ ЦзыДаня.

Что я должна ему сказать?

Старый хоу Се всю жизнь славился своим талантом, создав более трёхсот свитков исторических записей. С детства я питала к этому старцу глубокое почтение. Однако люди — не святые, и даже великие герои и мудрецы имеют свои слабости. Старый хоу Се был не только сребролюбив, но и не мог оставить фамильную гордыню, из последних сил пытаясь поддержать былую славу своего дома. Хотя его семья давно пришла в упадок, он продолжал сорить деньгами, ни за что не желая склонить голову.

Но разве подобная роскошь и беспечная жизнь, полная излишеств, могли поддерживаться опустевшей казной семьи Се?

Все эти годы Сяо Ци всеми силами продвигал бережливость и простоту, порывая с укоренившейся за столетия в нашей династии привычкой к расточительству и праздности. Он урезал жалованье высшим чиновникам, повысил содержание мелких служащих из простых семей, пополнил казну и армейские запасы, снизил налоги и отменил трудовые повинности, заставив многие привыкшие к роскоши знатные семьи значительно умерить свои аппетиты.

Хотя семья Се давно клонилась к закату, я и представить не могла, что они дойдут до такой степени, что будут существовать за счёт взяточничества и злоупотреблений.

Я отказывалась верить, что старый хоу Се был отъявленным злодеем, но государственные законы не знают снисхождения. Один неверный шаг — и вся жизнь разрушена.

Всё должно было пройти гладко, как по маслу, но я не учла, что Ху Гуанъюань умрёт.

Два часа назад, воспользовавшись недосмотром тюремщика, он ударился головой о тюремный столб и разбился насмерть в своей камере. Изначально за свою вину он не заслуживал смертного приговора, ему было определено клеймление и ссылка в Цяньчжоу с пожизненным запретом на возвращение к службе. Однако он бросился на каменную колонну, обагрив кровью темницу, чтобы смертью искупить свои прегрешения.

Услышав весть о его кончине, я застыла на месте.

Тот беззаботный юноша, чей смех всегда был таким громким, что часто скакал на быстром коне по казённым дорогам, всякий раз, когда Сяо Ци его отчитывал, лишь глупо ухмылялся и почёсывал затылок… Покончил ли он с собой из-за стыда и раскаяния или же принёс себя в жертву, чтобы не вовлекать в беду брата и сестру — я никогда уже этого не узнаю.

Сун Хуайэнь молча стоял по стойке «смирно» рядом, его лицо было мрачным.

«Такова была его судьба, госпожа княгиня, пожалуйста, не корите себя слишком сильно», — мягко попыталась утешить меня тётушка Сюй.

На какое-то время я погрузилась в растерянность, долго молчала, а затем со вздохом сказала Сун Хуайэню: «Раз уж человек ушёл, не будем слишком строги к семье Ху… В конце концов, они всё же заслужили заслуги. Избавим их от этого позорного клейма».

После осмотра лекарями тело Ху Гуанъюаня было объявлено скончавшимся от внезапного приступа старой болезни.

После улаживания ситуации я сняла запрет на посещения центрального дворца, позволив членам семьи Ху навестить императрицу.

В тот же вечер из дворца прибыли доложить, что госпожа императрица, пережившая чрезмерное горе, слегла.

По отношению к Ху Яо, к семье Ху, по человеческим чувствам, по долгу, по закону — не знаю, должна ли я испытывать угрызения совести.

Я бы предпочла, чтобы она выкрикивала проклятия и ненависть, а не молчала. Её безропотность, возможно, и есть самое страшное.

Всю ночь я ворочалась в полудрёме. Мне чудился ЦзыДань с лицом холодным, как иней, потом внезапно являлась вся в крови, с растрёпанными волосами Ху Яо… Я резко пробуждалась, одежда уже промокала от пота.

Взглянув за полог, я увидела, что было около четырёх-пяти часов, рассвет ещё не наступил, и от этого всё казалось ещё более унылым и безлюдным.

В это время Сяо Ци, должно быть, уже на плацу обходит войска и отдаёт приказы.

Я провела рукой по гладкому, словно вода, парчовому покрывалу. Я проспала целую ночь, а другая половина ложа оставалась пустой и холодной. Внезапно в глазах стало горячо, и слёзы намочили подушку.

В этих девятисводных дворцовых покоях мы с Ху Яо, две самых знатных женщины во всём Поднебесной, оказались в удивительно схожем положении, и всё же между нами — небо и земля. Что с того, что она императрица, а я княгиня Юйчжан? Перед лицом войны, расправ, разлук, одиночества, болезней, жизни и смерти мы всего лишь безвинные и беспомощные женщины.

Я не могу изменить собственную судьбу, но в силах изменить положение других.

Не оттого, что я слишком мягкосердечна и милосердна. Просто не делай другим того, чего не желаешь себе.

Три дня спустя, преодолев сопротивление Сун Хуайэня, я приказала вернуть ЦзыДаня из походного дворца.

После возвращения во дворец свобода передвижений ЦзыДаня по-прежнему была ограничена, за его повседневной жизнью и бытом следили, но по крайней мере теперь он мог быть рядом с Ху Яо, со своей женой и ребёнком — у него была она, а у неё — он, и двое больше не были одиноки.

После этого Ху Яо наконец начала принимать лекарства, и её состояние постепенно пошло на улучшение.

А я день ото дня становилась всё худее. Как ни старались меня питать и укреплять, заметного эффекта не было.

Лекари тоже не могли толком определить болезнь, лишь советовали успокоить сердце, обрести душевный покой и хорошенько отдохнуть.

Успокоить сердце — легко сказать. Но разве можно вот так сразу успокоиться?

Военные действия на фронте, помощь беженцам, дворцовые смуты — о чём из этого можно не думать?

В последние дни состояние тётушки тоже ухудшилось.

Она поистине была как догорающая лампада, чьё масло на исходе. Все эти годы, проведённые прикованной к постели, её сознание помутилось, конечности онемели, даже глаза ослепли, и она мало чем отличалась от ходячего мертвеца. Сначала я прикладывала все возможные усилия, чтобы её вылечить, затем постепенно приходила к печали и отчаянию, а теперь я окончательно сдалась.

Видя тётушку в таком состоянии, я даже подумала: лучше бы я тогда не спасла её от клинка убийцы, позволив ей сохранить былую красоту и величие и уйти в самом расцвете — а не быть раздавленной временем, истерзанной болезнью и ступить на жёлтые источники в облике дряхлой старухи.

Однако, когда лекарь лично сказал, что вдовствующей императрице осталось недолго, я всё равно не могла с этим смириться.

Родные один за другим уходят, и теперь тётушка тоже собирается уйти?

Каждый день я заставляла себя держаться и по возможности приходила во дворец Ваньшоу, чтобы в последние часы тётушки просто молча побыть с ней до конца.

Глядя на её спящее лицо, я с горькой тоской вздыхала.

Тётушка всегда так любила чистоту и опрятность, как же можно позволить ей уйти с измученным, больным лицом?

Я приказала Аюэ принести нефритовую гребёнку и румяна, приподняла тётю и сама принялась расчёсывать её волосы и укладывать их в узел.

«Госпожа княгиня, государь прибыл», — тихо проговорила Аюэ.

Я вздрогнула, и нефритовая гребёнка выскользнула из рук. ЦзыДань пришёл навестить тётушку… С момента его возвращения во дворец я всячески избегала встреч, не желая его видеть.

«Государь уже у ворот дворца», — тревожно добавила Аюэ.

Не успев толком подумать, я поспешно поднялась и скрылась за ширмой: «Если государь спросит, скажите, что я уже навестила вдовствующую императрицу и ушла».

Стоя за пурпурносандаловой ширмой и смотря сквозь резные узоры, я смутно увидела, как в дверь вошла фигура в неярко-голубом одеянии.

На мгновение я затаила дыхание, кусая губы, чтобы сдержать накатившую к носу горькую тоску.

Аюэ с служанками опустились перед ним на колени. ЦзыДань, казалось, не обратил на это внимания, подошёл прямо к ложу тётушки и застыл в безмолвии.

«Кто причёсывал вдовствующую императрицу?» — неожиданно спросил он.

«Отвечаю государю, — ваша слуга», — ответила Аюэ.

После мгновения тишины, когда ЦзыДань заговорил вновь, в его голосе послышалась лёгкая хрипота: «Ты… ты служанка из резиденции князя Юйчжан?»

«Да, ваша слуга прислуживает госпоже княгине. Только что госпожа княгиня велела вашей слуге остаться и помочь вдовствующей императрице с причёской».

ЦзыДань больше не говорил. После долгого молчания послышался его унылый голос: «Все выйдите».

«Ваша слуга… откланивается», — в голосе Аюэ прозвучало малейшее колебание, но она вынуждена была подчиниться.

Послышалось шуршание юбок, и, кажется, все служанки удалились за пределы покоев. Больше не было ни единого звука.

В покоях воцарилась мёртвая, неподвижная тишина, лишь тонкие струйки аромата лекарств и орхидей вились в воздухе.

Тишина. Долгая, затянувшаяся тишина. Настолько тихая, что мне начало казаться, будто он, возможно, уже давно ушёл. Тревожно придвинувшись к резному узору, я собиралась подсмотреть, что происходит снаружи, как вдруг услышала едва уловимый, тихий сдавленный вздох.

ЦзыДань припал к ложу тётушки, уткнувшись лицом в свисающие пологи, его плечи слегка вздрагивали.

«Матушка-императрица, почему, почему всё стало так?»

Он был как беспомощный ребёнок, крепко вцепившийся в спящую тётю, словно хватался за самые сильные руки в своей памяти, надеясь, что она вытащит его из трясины. Однако эти руки давно уже иссохли и ослабели.

Худощавая фигура скрывалась за пологом, и до меня донеслось его бормотание: «Матушка-императрица, раньше ты всегда хотела, чтобы взошёл на престол старший брат. Скажи мне, что же хорошего в этом троне? Этот трон погубил отца, старшего брата, второго брата, невестку… И ты тоже стала такой. Почему же она всё ещё всем сердцем стремится к этому трону?»

Я яростно кусала губы, не позволяя себе издать звук.

«Мне снова приснилась она, вся в крови, плачущая в тронном зале». Голос ЦзыДаня глухо отдавался в холодных, безмолвных покоях. «Но стоило обернуться, как перед глазами оказывались потоки крови, отрубленные головы и тела… Она обманула меня, Аяо тоже обманула меня. Кому же теперь можно верить? Я не понимаю, почему те, кого так любил, в конце концов стали ненавистны?»

Это слово «ненависть», услышанное мной, отозвалось в ушах оглушительным гулом, заглушив все прочие звуки.

Резные узоры на ширме перед глазами расплылись, превратившись в смутное мельтешение.

Боль. Только боль, тупая, исходила изнутри тела, словно чья-то ледяная рука медленно разрывала его, отрывая слой за слоем самое уязвимое место в сердце. Кроме боли, я уже не чувствовала ничего, даже радости и печали.

Пальцы судорожно сжали шёлковый шнурок на юбке, и вдруг послышался звон — шнурок порвался, и жемчужины рассыпались по полу.

«Кто здесь?!» — вздрогнул ЦзыДань.

Ширма была им резко отодвинута, перед глазами хлынул яркий свет, озарив его смертельно бледное лицо.

Прижавшись спиной к стене, я уже не могла отступать дальше.

Он пристально смотрел на меня и вдруг усмехнулся: «Зачем прятаться здесь? Если ты хочешь что-то узнать, почему бы не спросить меня прямо?»

Я сделала это не нарочно, но в его глазах это выглядело как умысел — подобно всевидящим очам, что повсюду во дворце скрываются в темноте и подсматривают за его словами и поступками.

В его глазах я была столь низка.

Я закрыла глаза, позволив его взгляду, холодному, как иней и острому, как лезвие, резать меня. Я больше не желала говорить, всё уже было тщетно.

По щеке пробежал холод — он коснулся моего лица. Его пальцы были ледяными, без единой капли тепла. «Всё ещё так горда?»

Его другая рука тут же легла мне на грудь. «Каким же стало твоё сердце?»

Всё моё тело задрожало, руки и ноги похолодели. «Отпусти».

В его тёмных, как ночь, глазах царил мрак, источавший леденящий душу мне холод.

Не успев сопротивляться, я почувствовала, как его губы яростно прижались к моим, дрожа, проникли между них — такие холодные, такие нежные, и это незаметно совпало со вкусом первого поцелуя в глубинах памяти… Павильон Яогуан, весенние ивы, тёплый ветерок ласкает лицо. Когда-то был нежный юноша, впервые поцеловавший меня в губы, то щекочущее, тёплое ощущение навсегда осталось в глубине памяти.

Спустя десять лет тот же человек, тот же поцелуй, но теперь — столь ледяной и разбитый.

Слёзы покатились по лицу, скатились в уголки губ, и он тоже ощутил вкус моих слёз, внезапно замер и прекратил сплетение губ и языка.

У меня уже не было сил поддерживать готовое рухнуть тело. От самого сердца до каждой косточки во всём теле расползалась неудержимая боль, холодный пот выступил по всему телу, я хотела заговорить, но не могла издать ни звука.

Он, казалось, заметил моё странное состояние и протянул руку, чтобы поддержать меня. «Ты… что с тобой…»

Я стиснула зубы, оттолкнула его руку, оперлась телом о ширму, чтобы устоять, и горько улыбнулась. «Как ты и сказал, мои руки по локоть в крови, я погубила бессчётное число людей. Если ты ненавидишь меня, пусть так и будет, пусть любовь и ненависть взаимоуничтожатся. Отныне и впредь мы с тобой — чужие люди».

Сказав это, я резко отвернулась, не смея больше взглянуть на его лицо, и зашагала прочь, к выходу из покоев.

Не знаю, как Аюэ помогла мне подняться в карету. По дороге я постепенно пришла в себя, и та смутная, неясная боль, что была прежде, становилась всё отчётливее, всё острее.

Карета понемногу замедлила ход, мы приближались к княжеской резиденции. Я с трудом приподнялась, поправляя складки платья.

Внезапно внизу живота потеплело, хлынул горячий поток, и следом накатила бурная, неистовая боль — на лотосового цвета узорчатой парчевой юбке явственно проступило алое пятно.

Карета остановилась. Я приподняла занавеску и, собрав все силы, чтобы говорить спокойно, произнесла: «Аюэ, вызови лекарей».

Лекари немедленно прибыли в резиденцию. Отвары, золотые иглы — всё было пущено в ход, и так продолжалось до глубокой ночи.

Не разобрать, усталость это или боль, казалось, все чувства полностью притупились, зато сознание было необычайно ясным.

Тётушка Сюй неотлучно сидела рядом, постоянно вытирая мой холодный пот шёлковым платком, но, несмотря на это, пот продолжал пропитывать всё моё тело.

Лекари в страхе удалились, а несколько пожилых дворцовых повитух уже ожидали снаружи.

Похоже, мой бедный, не доношенный малыш уже собирался преждевременно явиться в этот мир.

Тихая ночь погрузилась во мрак, лишь слышалось мерное капанье водяных часов.

Я то проваливалась в забытьё, то просыпалась. В следующий миг на лбу ощутилась прохлада — чья-то нежная рука вытирала мой холодный пот.

Открыв глаза, я увидела полные слёз, сияющие безмерной любовью глаза — смутно померещилась то ли матушка, то ли тётя.

Наверное, тётушка Сюй. Я хотела позвать её, улыбнуться ей, но услышала лишь свой собственный прерывистый, тонкий, как паутинка, голос.

«Я здесь», — тётушка Сюй поспешно сжала мою руку. «Не бойся, Ау, не бойся! Ты родилась под счастливой звездой, обязательно будет и мать, и дитя целы и невредимы!»

Я немного перевела дух, растерянно глядя за полог — уже ли стемнело?

Не разглядеть за этими глубокими, тяжёлыми завесами, и не узнать, уже ли на северной стороне небосвода зашло солнце.

Не увидеть сквозь эти бесчисленные реки и горы, но смутно мерещится его образ, будто прямо перед глазами.

Глава 51. Девять даров

Пятая стража миновала, а рассвета все не было, небеса сгущались и темнели, за занавесями назревала буря.

Сознание постепенно утопало в мучительной боли, перед глазами мелькали фигуры повитух и служанок, в тумане мелькнула чья-то рука, залитая багрянцем.

Занавес у кровати колыхался, то приближаясь, то отдаляясь, подобно звукам вокруг — то ясным, то неразборчивым.

Тётя Сюй неотлучно была рядом, сжимая мою руку, раз за разом окликая по имени, не давая погрузиться в забытьё.

Стоило закрыть глаза, как мерещились огни сигнальных костров, и вдали, на вороном неистовом боевом коне, Сяо Ци в окровавленных доспехах, с мечом, рассекающим пустоту, разбрызгивал алые брызги, затмевающие небо… Где же ты в этот самый миг?

Аромат лекарств, смешиваясь с успокаивающим благовонием, струился густо, как вода, проникая в ноздри и навевая дремоту.

Но я не смела сомкнуть веки, ибо не ведала, смогу ли очнуться, если погружусь в сон.

Тётя Сюй, с лицом, залитым потом, без остановки подбадривала нескольких мамушек.

— Тётя Сюй… мне нужно тебе кое-что сказать, — ухватившись за её руку, я с трудом проговорила. — Запомни мои слова сейчас, без единой ошибки.

— Не говори глупостей, глупое дитя! — Тётя Сюй больше не могла сдерживаться, слёзы ручьями потекли по её старому лицу, она бросилась на колени у ложа.

Я тихо закрыла глаза и улыбнулась: «Если меня не станет в этом мире, и впоследствии Ван возьмёт другую супругу… я хочу, чтобы ты передала Ваню: даже если в будущем этот ребёнок будет не его единственным отпрыском, он останется единственным законным наследником, достойным престола!»

Вся эта жизнь была полна потрясений и перемен, давно уже нельзя верить в вечность.

Что касается Сяо Ци, моя привязанность к нему глубока, но столь же глубоко и понимание.

Клятвы, данные им в тот день, — я не надеюсь, что он выполнит их все, лишь молюсь, чтобы он сдержал обещание, данное потомству, и был добр к этому ребёнку.

— Эта старуха запомнит, — прошептала, всхлипывая, тётя Сюй, молча кивнув.

Я закусила губу, помолчала мгновение и произнесла: «Если это девочка… когда она подрастёт, обязательно отошли её подальше от дворца».

Вся ночь мучительных страданий уже давно притупила ощущения, в тумане я услышала, как усилился ветер и дождь, каждый звук входил в уши.

Грянул удар грома.

Вслед за громом раздался плач младенца, звонкий и чистый.

Неужели это иллюзия? Изо всех сил я приподнялась, чтобы взглянуть, но перед глазами всё расплывалось.

— Госпожа Ван, великая радость, поздравляем госпожу Ван, малая Цзюньчжу благополучно явилась на свет!

Дочка… в конце концов, дочка… моя дочка.

В этот миг вся горечь и боль обрели покой, волшебство и красота жизни заставили слёзы ручьём струиться по лицу.

Ещё не успев обнять свою дочь, новая волна боли накатила, погружая меня в тёмную бездну.

Смутно я услышала чей-то испуганный возглас: «Это двойня!»

Тётя Сюй изо всех сил сжала мою руку, дрожа так сильно: «А’У, ты слышишь, есть ещё один малыш… Небеса, умоляю, защити А’У, пусть госпожа, обретясь на небесах, хранит мир и благополучие её и детей, долгих лет жизни…»

Самое страшное было не в боли, а в усталости, что давила, словно железо, сокрушая волю, заставляя лишь желать всё оставить, сдаться, погрузиться в сон, безмятежно воспарить между небом и землёй, следуя велению сердца, больше не ведая усталости и страданий… Какое же это искушение, какая жажда.

В беспросветной тьме я, казалось, увидела матушку, а затем множество знакомых силуэтов… сестру Ваньжу, Цзиньэр, даже Чжуюнь — все они смотрели на меня призрачным взором, медленно приближаясь, всё ближе и ближе… Я не могла пошевелиться, не могла издать звука, внезапно ужас сдавил горло.

Сяо Ци… где же ты, почему не приходишь меня спасти?

Во тьме я падала всё глубже, становилось всё холоднее, уже не было видно ни лучика света, не слышно ни единого звука.

Вдруг, словно с самого края небес, донёсся тонкий плач младенца, постепенно становясь громче, всё яснее.

Это моя дочь, её голос зовёт мать.

Этот нежный плач, доносясь раз за разом, тянул меня, заставляя обернуться и устремиться к тому светлому месту.

— А’У, А’У! — Старый, разрывающий душу голос тёти Сюй постепенно становился всё яснее, я даже почувствовала, как её рука сильно трясёт меня, хватает так, что плечо слегка заболело.

— У малого шицзы есть признаки жизни! — Радостный возглас повитухи внезапно ворвался в уши, всё тело моё содрогнулось, я резко открыла глаза.

Повитуха, оказывается, держала младенца вниз головой, изо всех сил хлопая его по спине.

Я судорожно закашлялась, воздух в груди сразу пошёл, дыхание снова стало свободным, но говорить всё ещё не могла.

Почти одновременно младенец в руках повитухи издал слабый плач, подобный жалобному мяуканью котёнка.

Двух младенцев в пелёнках поднесли ко мне.

В красных пелёнках — старшая сестра, в жёлтых — младший брат.

Одинаково нежные, будто выдутые, розовые личики, одинаковые иссиня-чёрные тонкие и мягкие волосы, спадающие до ушей — я видела многих новорождённых, у всех был лёгкий желтоватый пушок, никогда не встречала ребёнка, рождённого с такими прекрасными волосами.

У этой двойни черты лица и облик не были схожи.

На руках, в парчовом алом покрывале, девочка тут же открыла глаза, тёмные, как две жемчужины, зрачки устремились на меня, розовый ротик слегка поджался, ручонки беспокойно задвигались, выражение лица и черты были вылитый её отец. А маленький мальчик спокойно лежал в пелёнках, длинные густые ресницы опускались тенью, изящные кончики бровей слегка сдвинулись, в облике угадывались мои черты.

Тётя Сюй сказала, что малый шицзы, появившись на свет, не плакал и не двигался, бездыханный, а я была без сознания, пульса не было.

Когда она уже почти решила, что ни я, ни ребёнок не выживем, моя дочь внезапно разрыдалась, плач разрывал душу.

Именно этот плач в беспросветной тьме пробудил меня, вытащив с грани жизни и смерти.

Малого шицзы после хлопков повитухи выплюнул воду из груди и наконец-то заплакал, чудесным образом выжив.

Юйсю, долго ждавшая снаружи, едва служанки и повитухи вышли сообщить о благополучии, бросилась внутрь, не в силах себя сдержать.

Увидев этих двоих детей, а затем и меня, мы встретились взглядами и одновременно расплакались.

В этот миг любые слова казались излишними.

Спустя долгое время она лишь тихо обняла детей, всхлипывая, проговорила: «Как хорошо, как хорошо… Ван, узнав, будет безмерно счастлив!»

У меня не было сил говорить, я лишь протянула руку, чтобы сжать её, молча улыбаясь, передавая свою благодарность.

Уже послали гонца на северную границу, по расчётам, в эти дни Сяо Ци тоже должен получить радостную весть.

Представляю, какая будет его реакция, не припадёт ли он от радости… Наверняка сам не поверит, что Небеса столь благосклонны к нам.

Какие имена он даст детям? Этот отец сейчас в тысячах ли отсюда, когда он придумает имена — неизвестно. То, что он выберет, наверняка будет дышать воинственным духом… Я невольно улыбнулась, глядя на дочь в пелёнках, как она дрыгает ножками и машет ручками, всё пытается ухватить мой палец и тянет в рот. Мне кажется, что сколько ни смотри на неё — всё мало, самое нежное место в глубине души словно омывается прохладным родником.

Она родилась как раз в то время, когда моросил мелкий дождь, и между небом и землёй всё было свежим, словно омытым.

Меня не волнует, будут ли эти двое детей блистать, как драконы и фениксы, я лишь молюсь, чтобы всю жизнь они были благополучны, радостны, чисты и спокойны.

Наклонный дождь, омывающий всё сущее в мире — пусть молочное имя дочери будет Сяосяо («Мелодия дождя»).

Мой сын… я надеюсь, он унаследует не только доблесть отца, но и ясное сердце, не будет подобно своим родителям, запятнавшим руки кровью… Его молочное имя — Чэ («Прозрачный, чистый»), чистый и ясный, как родник за пределами мира.

И вот промелькнуло полмесяца.

Жизнь так волшебна, так непостижима. Я воочию наблюдала за двумя детьми, видела, как они день ото дня меняются и растут, часто застывая в немом изумлении, не веря глазам — пребывая в бесконечных войнах, интригах, обидах и враждой, лишь глядя на этих двоих детей, чувствуешь, что в мире ещё осталась красота, ещё есть надежда.

Поздравительные дары от родственников и придворных чиновников громоздились горами, редкие сокровища и диковинки пестрели перед глазами.

Внутренний слуга явился отдельно, поднеся обычную шкатулку из красного сандала — это был дар от ЦзыДаня.

Казалось бы, обычная шкатулка, но в руках она казалась тяжелее тысячи цзиней. На синем шёлке внутри покоилась пара золотых браслетов с вставками из нефрита.

Я застыла, глядя на эти золотые браслеты, сердце сжималось тугой узкой полосой, тяжёлая боль расползалась, не в силах рассеяться.

Старинный обычай золотых браслетов гласил, что их надевали на руку девочке при рождении и снимали только в день свадьбы женихом, что символизировало охрану и совершенство.

Старые клятвы ещё помнятся, прежние узы уже разрушены, никто не смог сохранить изначальную целостность.

Напрасно существуют золотые браслеты, нефритовые кольца — они лишь добавляют иронии.

Что ж, на этом этапе будь то насмешка или обида — в конце концов, это я тебе должна.

Девятого числа десятого месяца прискакала весть о победе: Ван Юйчжан отбил Ниншо, наголову разбил южных тюрков у Хэтянь, захватил царский город, казнив под стенами изменника-генерала Тан Цзина.

Через три дня город пал, хан Хулюй бежал на север, устремившись в пустыню. Члены царской семьи, не успевшие бежать, были казнены на рынке.

Ван Юйчжан устроил пир для генералов в ханском дворце, принял тюркские ритуальные сосуды, армиллы, солнечные часы и прочее, раздал награды полководцам, одарил всё войско.

От дворца до рынков — все ликовали и воодушевлялись.

Блестящие военные достижения Вана Юйчжан для государства, народа, истории и Поднебесной означали стабильность, могущество, гордость и славу.

А для меня всё это значило лишь одно: далёкий странник наконец-то вернётся.

Вместе с вестью о победе доставили и тонкое письмо из дома.

Не в силах дождаться, пока Аюэ уйдёт, я дрожащими руками вынула тонкий лист простой бумаги — ещё не развернув письмо, уже расплакалась.

Не смела позволять себе тоску по нему, боясь, что печаль разлуки поколеблет твёрдость.

Но в момент разворачивания домашнего письма все укрепления рухнули.

Это было письмо из дома, которое он отправил с дальних окраин, объятых пламенем войны.

Следы туши, строки за строками, каждый штрих — словно серебряный крюк или железный штрих, навевавший дух походной пыли.

В тумане памяти будто перенеслась к берегам реки Удин, к террасе Хэлянь. Долгая дорога обратно к Юйгуаню, генерал поперёк седла с алебардой скачет сквозь холодную изморозь, в одиночестве глядя на одинокую луну и слушая мелодию цяна. Пусть и прожил полжизни в железной крови, не избежать печали разлуки и нежности. Сколько раз во сне преодолевал горы и перевалы, видел любимую жену и прекрасных детей, тоска разъедала до костей, сильнее мечей и топоров. Сколько раз смеялся, сколько раз плакал, на тонком листе простой бумаги каждый иероглиф, глядя на него, разбивал сердце на части.

Я, смеясь, задрала голову, лишь бы слёзы не упали и не размыли следы туши.

— Госпожа Ван… — робко окликнула Аюэ, беспокойно стоя рядом, не смея напрямую спросить.

— Ван дал Шицзы и Цзюньчжу имена, мальчика — Юньшо, девочку — Юйнин, — я всё ещё улыбалась.

— Ах, — озарилась Аюэ, — это… навеки запечатлеть отвоевание Ниншо!

Я улыбнулась, кивнула, затем покачала головой.

Юнь — значит обещание, клятва; Ниншо — место, где мы по-настоящему впервые встретились.

Встреча, взаимная любовь, совместная жизнь — весь этот путь, бури и повороты, горечь и сладость внутри, как передать посторонним?

— Это прекрасно, — радостно рассмеялась Юйсю, — когда Ван вернётся с победой?

Я опустила голову, молча улыбнулась, медленно сложила бумагу, не спеша убрала обратно в парчовую шкатулку. — Ван сказал…

Едва начав, перехватило голос, хотя я изо всех сил старалась улыбаться, слёзы катились.

Я глубоко вздохнула, посмотрела на далёкую северную линию горизонта. — Ван решил развить успех и продолжит наступление на север, чтобы растоптать северных и южных тюрков.

Пока земли Сына Неба не отвоёваны, не намерен взирать на родные края.

Тан Цзин мёртв, мятежное войско разбито, но эта война ещё далеко не окончена.

Мой супруг не спешит с возвращением домой, не торопится вернуться ради встречи с женой и детьми, а продолжает наступление на север, расширяя границы, сокрушая варваров, чтобы осуществить свои великие замыслы, исполнить заветную мечту всей жизни.

Таков мой супруг.

Он принадлежит полям жестоких битв, принадлежит бескрайним горам и рекам, но только не внутренним покоям.

Двенадцатого числа десятого месяца чиновники подали доклад, восхваляя великие заслуги и добродетель Вана Юйчжан, прося пожаловать ему Девять даров.

По ритуалу девять даров таковы: первое — колесницы и кони, второе — одежды, третье — музыкальные инструменты, четвёртое — красные ворота, пятое — внутренние ступени, шестое — стража хубэнь, седьмое — луки и стрелы, восьмое — железные секиры, девятое — сосуд гуйчан с вином. Со времён династии Чжоу дарение девяти даров было высшей наградой Сына Неба, означавшей знак отречения.

Во все времена, как только влиятельный сановник удостаивался девяти даров, воля Небес была уже близка.

Отречение ЦзыДаня — лишь вопрос времени. Когда Сяо Ци вернётся с победой, наступит и смена власти в Поднебесной.

Пятнадцатого числа десятого месяца двор издал указ, жалуя Вану Юйчжан императорское знамя, упряжку из шести коней, пять дополнительных колесниц по сезонам, украшения из перьев и облачные знамёна, музыку и танец восьми рядов.

Пожаловать старшему сыну Вана Юйчжан, Чэ, титул Яньшо Цзюньван, дочери — титул Яньнин Цзюньчжу.

Глава 52. На ветру

Полуденное осеннее солнце ласково грело.

Но у меня, хоть я и металась, не хватало рук, чтобы справиться с непоседливой Сяося. Один Небесный Владыка знает, откуда в ней столько энергии! С утра до ночи ни минуты покоя, хуже, чем с упрямыми сановниками на утреннем приеме.

К счастью, Чээр — тихий младенец, совсем не такой озорной, как его сестрица. Сейчас он мирно лежит на руках у кормилицы, спит безмятежным сном. Его личико, подобное белоснежному лотосу, такое, что ни у кого не поднимется рука его потревожить.

Наконец-то удалось убаюкать Сяося и передать ее тетушке Сюй. Я же, совершенно измотанная, прилегла на мягкое ложе. Листала военные донесения с северных границ, но едва прочла пару строк, как сон начал одолевать. Глаза сами собой закрылись… В полудреме сквозь занавесь услышала чей-то приглушенный разговор, тихий ответ тетушки Сюй.

Не было сил откликнуться, я лишь повернулась на бок лицом к стене.

Вдруг — сдавленный возглас тетушки Сюй: «Что?! Почему сразу не доложили?!»

Сон как рукой сняло. Я приподнялась на локте, нахмурив брови: «Что там за шум?»

Тетушка Сюй поспешно приблизилась к ложу и сквозь шелковый полог тихо проговорила: «Госпожа княгиня, начальник стражи Пан прислал доложить: при проверке обнаружено… пропал один из дворцовых пропусков. Возможно, украден».

Сердце сжалось от тревоги. Я резко откинула полог: «Когда это случилось?»

«Кража, вероятно, произошла под утро», — ответила тетушка Сюй в смятении. — «Подробности пока неизвестны. Сейчас же вызову для допроса внутреннюю стражу».

«Некогда ждать», — холодно бросила я. — «Немедленно отдай приказ: пусть Железные Доспехи на скакунах выдвигаются из города и преследуют по восточному и северному направлениям. Непременно настигнуть беглецов до полуночи. В случае сопротивления — убить на месте. Ни одному не дать ускользнуть!»

На лбу тетушки Сюй выступил холодный пот: «Слушаюсь».

«Сейчас же закрой все дворцовые ворота! Всю ночную стражу внутренних покоев — под арест. Вызовите ко мне первого советника Суна и начальника Пана!» Я наспех набросила верхнее платье, позвала Аюэ причесать и одеть меня, велела готовить карету — ехать во дворец.

Сидя перед зеркалом, я вдруг ощутила, как со лба струится холодный пот.

Заместитель командующего дворцовой стражей Пан Гуй — мой давний доверенный человек. Именно через него я тайно контролирую все происходящее во дворце. Один пропуск — пустяк, казалось бы. Но если кто-то воспользуется брешью… И непреступная дамба рухнет от муравьиной норы.

Сейчас основные войска углубились в пустыни Северного Края, столица же опустела. Если в тылу вспыхнет смута, это будет подобно удару в спину для Сяо Ци, который окажется меж двух огней.

В зеркале мое лицо было бледно-белым, а на губах алела киноварь помады — яркая, как кровь. Казалось, все покрылось тонким слоем инея.

За дверью раздался топот сапог — уже прибыл Сун Хуайэнь. Я накинула плащ и вышла ему навстречу.

«Подчиненный приветствует госпожу княгиню», — Сун Хуайэнь в доспехах, с мечом у пояса, выглядел суровым и решительным.

Над восточной окраиной города, где располагались казармы, в небо вздымался густой столб сизого дыма, устремляясь к облакам.

Это был дымовый сигнал тревоги для пограничных застав по пути.

Сун Хуайэнь, положив руку на эфес меча, доложил: «Я уже подал сигнал дымом и отправил гонцов с приказом закрыть все проходы и заставы вдоль маршрута».

«Хорошо», — я подняла голову, глядя на сизый дымовый столб, и медленно проговорила: — «Судя по расстоянию, они не успеют достичь перевала Линьлян до полуночи. Железные Доспехи уже выехали из города в погоню. К тому времени, взяв в клещи спереди и сзади, никого не выпустим».

«Оставить ли кого-нибудь в живых для допроса?» — мрачно спросил Сун Хуайэнь.

«Раз дело зашло так далеко, живые свидетели уже не важны», — равнодушно ответила я. — «На востоке это лишь жалкая помеха. А вот на севере ни в коем случае нельзя допустить провала. Все ли ты предусмотрел?»

Сун Хуайэнь кивнул: «В восточных областях расположенно менее двадцати тысяч войск, я уже расставил оборону вдоль маршрута. В окрестностях столицы со всех сторон стоят гарнизоны, прочнее железной стены. Госпоже княгине не о чем беспокоиться. Что касается севера… Пусть у них хоть небесные способности, не вырваться им из ладони князя».

Я нахмурила брови: «На поле боя главнокомандующих ни в коем случае нельзя допускать внутренней смуты. Как бы то ни было, нельзя позволить утечке информации».

«Будьте спокойны, госпожа княгиня, — сказал Сун Хуайэнь, взгляд его был тверд и в нем мелькнула убийственная решимость, — действия Железных Доспехов до сих пор ни разу не проваливались. Раз стрела уже выпущена из тетивы, обратного пути нет. Прошу вас, госпожа, примите решение как можно скорее!»

Его взгляд встретился с моим.

Так близко. Я почти могла разглядеть вздувшиеся от волнения вены на его лбу.

Решение. Два слова, легко слетевшие с языка, но означавшие поворот на всю жизнь.

За десять лет сколько решений уже пришлось принимать? Или взойти на острие ветра и волн, или отступить в бездонную пропасть. Компромиссного пути никогда не было.

Что-то взять, что-то оставить. Но потеряв — теряешь навсегда.

Поднялся ветер, в опустевшем дворе запахло увяданием.

Я крепче затянула плащ, подняла голову и посмотрела в сторону дворцового города.

— Цзы Дань, в конце концов ты решил бросить мне вызов?

Алое солнце клонилось к закату, наступали сумерки. Багровые лучи, подобные крови, залили длинный проход.

За дворцовыми воротами по обе стороны дороги выстроились в ряд три тысячи железных всадников. Доспехи сверкали, воины стояли наготове.

Сун Хуайэнь на коне выехал вперед и, обнажив меч, первым въехал во дворцовые ворота.

Я натянула капюшон, скрыв лицо, и, пришпорив коня, последовала за ним. Слева и справа от меня ехали два верных спутника.

В этот момент я была в дорожном платье, плащ скрывал очертания фигуры. Неприметная, затерявшаяся среди приближенных, я тайно въехала во дворец.

Остановив коня у дворцовой стены, я оглянулась на косые лучи на небосклоне. Весь столичный город был окутан торжественным золотым сиянием.

Все четверо ворот в окрестностях столицы уже были закрыты, введен комендантский час. Заместитель командующего гвардией Пан Гуй лично возглавил войска для ареста всего рода Ху. Особняки князей и сановников охранялись усиленными нарядами.

Перед павильоном Цяньюаньдьянь темнела от множества склонившихся в поклоне придворных. У дверей павильона с обнаженными мечами стояли несколько десятков евнухов.

Главный евнух поспешно приблизился и доложил: «Его Величество находятся в павильоне. Согласно приказу, старый раб охраняет ворота, никого не смея выпустить».

Сун Хуайэнь повернул голову. Я слегка кивнула, и мы вместе поднялись по нефритовым ступеням перед павильоном.

В густой тени внутри павильона, на троне посредине, в простой одежде и нефритовой короне, сидел Цзы Дань. Одинокий. Холодно смотрел на вход.

Мы с Сун Хуайэнем вошли внутрь. Последний отсвет заката отбросил наши длинные тени на пол, слившиеся с резными драконами на нефритовой плитке.

— Вы пришли.

Безразличный голос Цзы Даня прозвучал под сводами павильона.

— Подчиненный опоздал с охраной Вашего Величества, прошу простить вину! — Сун Хуайэнь, положив руку на эфес меча, шагнул вперед и опустился на одно колено.

Я, опустив голову и согнув колени, молча преклонила колени позади Суна, скрыв лицо в тени капюшона.

— Охранять? — Цзы Дань холодно усмехнулся. — Я всего лишь одинокий человек, разве стоило беспокоить первого советника Суна во дворце?

Сун Хуайэнь бесстрастно ответил: «Род Ху замыслил мятеж, императрица подделала указ, обманув государя. Подчиненный, следуя воле вдовствующей императрицы, явился во дворец для охраны Вашего Величества и очищения внутренних покоев».

Цзы Дань слабо улыбнулся. Его голос прозвучал печально, словно он уже предвидел этот момент: «Это дело не касается императрицы, к чему впутывать невинных? Зная, что дело обречено, я уже облачился в простые одежды и ждал вас здесь давно».

Он тихо вздохнул, словно наконец обретя облегчение, и медленно поднялся с трона: «Раз это воля вдовствующей императрицы, тогда потрудитесь передать ей от моего имени…»

Слово «вдовствующая императрица» он произнес с особым ударением, полным насмешки: «Я, наконец, исполнил ее желание. Интересно, рада ли она?»

Сун Хуайэнь помолчал мгновение, достал из рукава желтый шелковый указ и, почтительно сложив ладони, подал его: «Подчиненный глуп, знает лишь, что должен исполнять приказ, не смеет самовольно передавать мысли государя. Указ о низложении императрицы здесь. Прошу Ваше Величество скрепить его нефритовой печатью, чтобы немедленно усмирить мятеж в центральных дворцах».

Цзы Дань сжал кулаки, его лицо стало белым как бумага: «Я один понесу ответственность, не нужно втягивать других!»

Сун Хуайэнь ледяным тоном произнес: «Род Ху замыслил мятеж, железные доказательства налицо. Прошу Ваше Величество здраво рассудить».

«Это дело не касается рода Ху», — Цзы Дань слегка задрожал. — «Я уже отдал себя в ваши руки, к чему вредить слабой женщине?»

«Подчиненный не смеет», — голос Суна был холоден как лед.

Цзы Дань, опершись на трон, с ненавистью проговорил: «Вы… вы и вправду истребляете всех до конца, не щадите даже женщин и детей!»

Терпение Суна Хуайэня наконец лопнуло. Он резко вскочил на ноги, рука на эфесе: «Прошу Ваше Величество скрепить указ нефритовой печатью!»

«Не мечтайте, чтобы я издал этот указ», — Цзы Дань, прислонившись к трону, гневно уставился на него, но все тело его тряслось, словно силы были на исходе.

Сун Хуайэнь в гневе сделал резкий шаг вперед.

— Ваше Величество, — я поднялась и сбросила капюшон.

Цзы Дань вздрогнул, повернул голову, и наши взгляды встретились.

Его взгляд прямо вонзился мне в душу.

Между нами было всего три чжана, но они отделяли целую жизнь вражды и обид.

Я медленно пошла к нему. Каждый шаг словно по лезвию ножа.

— Ты решила действовать сама? — Он усмехнулся. Бледное лицо приобрело смертельно-серый оттенок. Тело его качнулось, и он рухнул обратно на трон. Бескровные губы дрогнули, но слов больше не последовало.

Я молчала, позволяя его взгляду, его улыбке беззвучно бичевать меня.

— Прошу Ваше Величество взглянуть, — я взяла из рук Суна Хуайэня указ и медленно развернула его перед глазами Цзы Даня.

«Это указ о низложении императрицы, в нем нет намерения казнить», — я сдерживала каждую черточку выражения на лице, сдерживала собственный голос, позволяя ему видеть лишь мою самую беспощадную сторону. — «Если бы хотели убить, нефритовая печать не понадобилась бы, достаточно чаши яда. Род Ху замыслил мятеж, по закону подлежит уничтожению всего рода. Только низложив ее и заключив в холодные дворцы, можно сохранить ей жизнь».

Я смотрела на Цзы Даня: «Ваше Величество, все, что я, ваша подданая, могу сделать, ограничивается этим».

Цзы Дань закрыл глаза, словно больше не желая смотреть на меня: «Заберите мою жизнь, отпустите ее и ребенка».

Он уже уверился, что я воспользуюсь этим случаем, чтобы нанести удар, вырвать с корнем, уничтожить всех его близких.

«Раз я решился на отчаянную попытку, то уже был готов к худшему и сам понесу всю ответственность», — закрыв глаза и запрокинув голову, он усмехнулся в уголках губ жалкой улыбкой.

Я смотрела на него. Сердце было полно опустошения, лишь чувство безысходной скорби: «Если ты и вправду хотел спасти семью Ху, зачем же толкал их под лезвие ножа?»

В случае поражения род Ху стал бы первым, над кем свершилась бы казнь. Цзы Дань не мог этого не знать. И все же он бросил весь род Ху в эту почти безнадежную авантюру, даже несмотря на то, что среди них была его жена и еще не родившийся ребенок.

В конце концов, он поступил так, как и должен поступать государь. Жаль только, что было уже слишком поздно.

— Ты говорила, что я никогда не боролся, — вдруг устало произнес он. — Теперь я поборолся. И что же?

Я сжала указ в руке, но не могла ответить на его слова.

Даже не будь сегодняшнего дня, роду Ху все равно не избежало бы катастрофы. Даже не будь нефритовой печати, я все равно бы действовала.

— Цзы Дань, вина не в нас с тобой. Лишь в это смутное время.

— Подчиненный, командующий Железными Доспехами Вэй Хань, вернулся во дворец с докладом!

Металлический, словно кованый, голос донесся из-за дверей павильона, пронзив мертвую тишину. Ледяной тупик внезапно раскололся.

Цзы Дань уставился на дверь павильона. Тонкие губы слегка задрожали, во взгляде — безысходность.

Вэй Хань, положив руку на эфес меча, взошел в павильон. В черной одежде, движения стремительные, как у пантеры. Лицо скрыто железной маской, видны лишь острые глаза.

Он опустился на одно колено и почтительно поднял обеими руками окровавленную рубашку из абрикосово-желтого шелка, вышитую фениксами. Ту самую нижнюю одежду, что может носить только императрица.

Сун Хуайэнь принял окровавленную одежду и резко встряхнул ее.

Шелк уже полностью пропитался кровью, но все равно ясно можно было разглядеть, что на нем исписаны иероглифы. Почерк изящный, воздушный, с душой, словно божественный.

Это была одежда Ху Яо. Письмена — Цзы Даня. А под воротником явственно отпечатана алая нефритовая печать.

— Тайный указ написали на нижней рубашке императрицы, надели ее на придворную служанку, та миновала проверку у дворцовых ворот, тайно бежала из дворца и разными путями направилась на Северный Край и в Восточную область, просить помощи у рода Ху. Кроме ста тысяч воинов Ху Гуанле на севере, в Восточной области все еще размещались тридцать тысяч старых войск рода Ху. Этот шаг был рискованной военной хитростью, отчаянной ставкой. С учетом нерешительности Цзы Даня, вряд ли он мог до такого додуматься сам.

Кровь на одежде еще не высохла, тяжелый запах крови ударил в нос.

Цзы Дань резко прикрыл рот рукой, отвернулся, все тело затряслось. Он всегда испытывал отвращение к крови, но никогда я не видела его в таком ужасе, как в этот момент.

«Подчиненный в трех ли от почтовой станции Северный мост перехватил беглую придворную служанку и ее сообщников. Обыскал повозку — ничего подозрительного не нашел. Затем на сопровождающей служанке обнаружил предметы императорского обихода. Заместитель командующего Сюй преследует на восточном направлении, тоже уже схватил мятежников, сейчас на быстрых конях возвращается обратно», — Вэй Хань, склонив голову, доложил ледяным голосом. — «Всего мятежников — семеро, ни один не ускользнул».

«Оставили ли живых для допроса?» — холодно спросил Сун Хуайэнь.

Вэй Хань сделал паузу: «Трое убиты на месте, двое покончили с собой, остальных двое живых — под строгим надзором».

Сказав это, он и Сун Хуайэнь оба посмотрели на меня. Они молчали, почти слившись с тенями в павильоне, но были подобны двум обнаженным клинкам. Убийственная аура была столь гнетущей, что мне стало трудно дышать.

Я стиснула зубы, отвернулась, больше не глядя на Цзы Даня.

— Где управляющий павильоном Цяньюань? — резко спросила я.

Главный евнух Ван Фу поспешно вошел и пал ниц: «Старый раб здесь».

«Принеси нефритовую печать», — я взмахом руки бросила указ перед ним. — «Объяви указ: низложить императрицу Ху в простолюдинки, немедленно отправить под стражу в холодный дворец».

Из-за ширмы, словно призраки, возникли два евнуха. Слева и справа они приблизились.

Тучное, грузное тело Вана Фу в этот момент оказалось на удивление проворным. Он широко шагнул к трону, почтительно склонился перед Цзы Данем: «Ваше Величество, старый раб вынужден проявить непочтительность».

Евнухи слева и справа схватили Цзы Даня. Ван Фу подошел, обыскал его и вытащил спрятанную на теле нефритовую печать. Затем с силой приложил ее к тому указу.

Цзы Дань застыл, словно каменное изваяние, позволяя делать с собой что угодно, лишь не отрывая взгляда от меня. Его глаза, казалось, вот-вот истекут кровью.

Я резко отвернулась, плотно сомкнув веки: «Командир Вэй, немедленно бросить весь род Ху в тюрьму, выкорчевать остальных мятежников».

«Подчиненный повинуется», — Вэй Хань, преклонив колено в поклоне, тут же развернулся и вышел, направившись вместе с Ван Фу в дворец Чжаоян.

Я медленно повернулась обратно.

Цзы Дань в отчаянии опустил голову, уставившись в пол. У самых его ног лежала та алая, режущая глаза окровавленная одежда. Он пристально смотрел на нее, затем резко отдернул ногу, склонился над троном, его вырвало. Плечи судорожно вздрагивали.

Я застыла, сердце сжалось от острой боли, больше не в силах сдерживаться, бросилась вперед, чтобы поддержать его.

Он дрожал так сильно.

«Позвать придворного лекаря, скорее позвать лекаря!» — обернувшись, крикнула я Сун Хуайэню.

Цзы Дань тяжело дышал, вдруг резко вырвался из моих объятий и наотмашь ударил меня по лицу.

Звонкий хлопок в ушах, перед глазами замелькали золотые искры.

Я упала у подножия трона. Оцепенела, окаменела, словно не могла пошевелиться.

Пылающая щека, солоноватый привкус крови на губах — ничто не могло сравниться с болью в сердце, будто его вспороли острым ножом.

Цзы Дань не отрываясь смотрел на меня. В глубине его взгляда — пустота, но в уголках губ застыла ледяная улыбка.

Цзян! — блеснул свет клинка, меч встал между мной и Цзы Данем.

Фигура Сун Хуайэня заслонила меня, на тыльной стороне его руки вздулись вены.

— Цзы Дань, разве лишь этим ударом я обязана тебе?

Ненависть ли, отвращение ли — все, что ты даришь, я принимаю.

Я рассеянно усмехнулась, подняла руку, стерла кровь с губ и с трудом поднялась.

Сун Хуайэнь протянул руку, чтобы поддержать, но я отстранила ее.

Я равнодушно произнесла: «Драконье тело государя нездорово. С сего дня пребывать на отдыхе во внутренних покоях. Никому не тревожить».

В тот миг, когда я переступила порог павильона Цяньюань, силы окончательно оставили меня. Ноги подкосились, я не смогла переступить через порог.

«Госпожа княгиня!» — рука Суна Хуайэня твердо поддержала меня под локоть, не дав упасть.

Его полный заботы взгляд излучал невероятную твердость, вселяя спокойствие.

«Гонец уже отправился на Северный Край, скачет день и ночь. Не пройдет и семи дней, как секретное послание достигнет рук князя. Сейчас нужно лишь продержаться еще немного. В столице все на мне. Госпожа, умоляю, берегите себя!»

В сердце поднялась благодарность, но я не знала, как ее выразить, лишь слабо улыбнулась: «Спасибо тебе, Хуайэнь».

В девятисводном дворцовом комплексе поднялся вечерний ветер. Небосклон потемнел, словно готовясь к дождю.

В ближних и дальних дворцовых дворах уже зажгли огни. Мерцающие огоньки дрожали в ночной тьме.

«Отправиться ли во дворец Чжаоян?» — спросил Сун Хуайэнь.

Зачем идти во дворец Чжаоян? Хвастаться своей победой или любоваться чужим поражением?

Я горько усмехнулась. Ху Яо не совершила ошибки. Ее выбор был таким же, как мой: всего лишь бороться за собственное выживание и достоинство, за жизнь любимого человека, устранять все препятствия и опасности. Даже любыми средствами, лишь бы выжить.

Если бы мы встретились не в таких обстоятельствах, возможно, мы с ней стали бы близкими подругами.

«Не нужно идти в Чжаоян. Все решай сам. Я устала, поедем в особняк», — мрачно сказала я, повернулась и поднялась в карету.

Собирались уже трогаться, как вдруг увидели, что Ван Фу спешно бежит со стороны дворца Чжаоян.

«Докладываю госпоже княгине, бывшая императрица Ху… только что упала в обморок от потрясения. Похоже, начались родовые схватки».

Глава 53. Кровавый клинок

В залитом светом Чжаояндяне метались служанки и лекари, все со скромно опущенными глазами и сдержанными выражениями лиц. Кроме глухих стонов, доносившихся из глубины покоев, не было слышно ни звука. В зале стояла зловещая тишина, а прерывистые стоны, долетавшие до ушей, леденили душу.

За пределами павильона, в мрачной, словно свинцовой, ночи, давившей на грудь, выстроились в боевом порядке грозные гвардейцы в доспехах.

В моей памяти это было лишь вторым разом, когда вечно безмолвный Чжаояндянь встречал появление новой жизни.

Когда-то императрица Минчжэнь родила здесь сына Цзылуну… В тот день, как смутно помнится, тоже рушился дворец, менялась власть, переворачивался весь мир. Сколько лет прошло, а перед глазами всё стоит бледная, в простых белых одеждах, вдовствующая императрица Се, держащая на руках младенца и преклонившая передо мной колени с мольбой о сироте. Ныне Цзин-эр лишён престола, пребывает в своём удельном владении, и его здоровье постепенно идёт на поправку — в целом ему удалось сохранить мирную жизнь до конца своих дней. Поручение, данное мне старшей сестрой Ваньжу, — выполнила ли я его или же всё-таки подвела? Уже ли Цзылун переродился среди простого народа, как и желал, став простолюдином, чтобы прожить эту жизнь свободным и непринуждённым?

Уставившись на дворцовый фонарь, я погрузилась в забытьё, невольно уносясь в путаные воспоминания.

Внезапно донёсся слабый плач младенца, от которого я вся вздрогнула.

Этот звук был нежным и хрупким, словно у котёнка. Моё сердце заколотилось сильнее — я лишь молила небеса сжалиться, пусть это обязательно будет девочка!

Няня Ляо поспешно вышла из внутренних покоев и преклонила колени: «Императрица родила маленького принца».

В ушах раздался оглушительный гул — последняя ниточка надежды на удачу порвалась.

Принц… Всё-таки маленький принц, в конце концов, он вынуждает меня сделать этот выбор.

Я рухнула обратно в кресло, в растерянности подняв голову, и почувствовала, что Чжаояндянь никогда ещё не был столь зловещим и подавляющим, как в этот миг.

Среди резных фениксов на карнизах, парчовых драпировок и балдахинов качались, словно призраки, зыбкие тени — будто это не упокоенные души императорских предков и прежних императриц разных поколений.

И сейчас они взирали на меня свысока, наблюдая за этой женщиной, в жилах которой течёт наполовину императорская кровь: решится ли она собственными руками задушить последнее потомство гибнущей императорской династии.

— «Оставляем девочку, мальчика — нет» — пять слов, которые тогда позволил мне Сяо Ци, оставляли этому младенцу тонкую нить шанса на жизнь.

Я до последнего цеплялась за эту слабую надежду, моля небеса сжалиться и даровать Ху Яо дочь.

А вторая половина шанса на выживание уже давно тайно готовилась.

Уже долгое время я постоянно думала лишь об одном: как оставить путь к жизни для ЦзыДаня, его жены и ребёнка, чтобы в будущем, подобно Цзин-эр, они смогли покинуть глубокие застенки дворцовой клетки и отправиться в места с прекрасными горами и водами, мирно прожив остаток своих дней.

И до нынешнего дня я продолжала строить именно такие планы — если императрица Ху родит принца, то тайно вывезти ребёнка из дворца и скрывать его в княжеской резиденции под видом сына кормилицы, а внешне лишь объявить о смерти младенца. Подождать, пока ЦзыДань отречётся от престола и уедет в своё удельное владение, а затем вернуть маленького принца, чтобы он, как приёмный сын, смог радовать родителей у их колен.

Однако секретный указ провалился, род Ху был истреблён, и тот жестокий пощечина, которую дал мне ЦзыДань, нанесла смертельный удар всем моим планам.

Моё самоуправство оказалось ошибочным. Совершенно ошибочным.

ЦзыДань — не Цзин-эр, не ребёнок, которым можно манипулировать всю жизнь.

Ненависть из-за узурпации трона, вражду из-за истребления рода — уже никогда не удастся разрешить до конца этой жизни.

ЦзыДань и Сяо Ци, Ху Яо и я — мы обречены быть врагами навеки. Сейчас этот младенец ещё не знает человеческих радостей и печалей, но много лет спустя — каким он станет? Ведает ли он, что с самого момента рождения уже несёт на себе вражду отцов — пока течёт кровь, не утихнет и вражда!

— Госпожа! — тихо окликнула меня няня Ляо. — Императрица после родов слаба, до сих пор без сознания. Маленький принц родился недоношенным, с врождённой слабостью, сейчас выглядит хилым и вызывает беспокойство.

Моё сердце сжалось. — Принесите ребёнка, дайте мне взглянуть.

— Слушаюсь, — ответила няня Ляо и удалилась.

Я задумалась на мгновение. — Позовите лекаря.

Кормилица вышла из внутренних покоев, неся на руках жёлтое одеяльце, подошла ко мне, преклонила колени и осторожно подняла свёрток.

Завёрнутый в одеяльце младенец не плакал, лишь слабо попискивал.

Дрожащей рукой я уже собралась принять его из рук кормилицы, как вдруг ясно разглядела лицо ребёнка — очертания рта и носа были точь-в-точь как у ЦзыДаня, а вот брови и глаза удивительно походили на Ху Яо.

Он, казалось, почувствовал мой взгляд, тонкие ресницы дрогнули, и он открыл глаза.

На мгновение мне померещилось, будто передо мной промелькнула пара скорбных, полных обиды глаз, вонзившихся в моё сознание, как отравленное жало.

Это были явно глаза Ху Яо, но в них было и что-то от Ху Гуанъюаня — того ясного, благородного юноши, того юноши, что покончил с собой в тюрьме.

Кормилица, увидев, что я протянула руку, но застыла на месте, уже хотела передать свёрток мне в руки.

— Не подходи! — вздрогнув, я отшатнулась, широким рукавом опрокинув дворцовый фонарь на столе.

Фонарь перевернулся и погас, перед глазами внезапно потемнело.

— Рабыня виновна! — перепуганная кормилица, прижавшись к земле, забила поклоны, держа младенца и дрожа от неведения, что делать.

Ребёнок, казалось, тоже испугался и издал слабый плач.

Я отступила на несколько шагов, лишь тогда собралась с духом, прижала руку к груди — и не посмела взглянуть на тот маленький свёрточек.

Колеблющийся свет окружавших нас дворцовых фонарей не освещал моего лица; лишь скрывшись в тени, я почувствовала себя в безопасности.

— Госпожа, лекарь прибыл, — няня Ляо взглянула позади меня, её лицо выражало испуг и недоумение.

Раздался стук сапог, я обернулась — пришли не трое лекарей, впереди них был Сун Хуайэнь.

Я ахнула, подняла взгляд на Сун Хуайэня и встретила его спокойный, невозмутимый взор.

Этот спокойный, почти жестокий взгляд не дрогнул бы даже перед смертью.

— Лекарь прибыл, прикажете немедленно осмотреть маленького принца? — Сун Хуайэнь склонил голову. — Прошу госпожу отдать распоряжение.

Мой взгляд медленно скользнул по лицам троих лекарей.

Лекарь Сунь, лекарь Сюй, лекарь Лю — так это они.

Даже я не знала, что эти трое высокочтимых, искуснейших медиков тоже примкнули к Сяо Ци.

Сяо Ци действительно уже всё предусмотрел.

Если нужно, чтобы новорождённый младенец «умер» — кто сможет сделать это легче, чем лекарь?

Жизнь или смерть этого ребёнка — в их руках.

Сун Хуайэнь молчал, ожидая моего распоряжения.

Если я не позволю, что он сделает? Если я силой заберу ребёнка, как и планировала изначально, спрятав его в безопасном месте, что тогда? Даже если этот ребёнок благополучно вырастет — какова же тогда будет его судьба?

Холодный пот ручьём струился по спине, в голове стоял туман, я больше не могла думать, лишь ощущала упадок и безнадёжность. Весь путь моих расчётов от начала до конца был ошибочен, ошибочен, ошибочен! Но что же тогда правильно? За туманное десятилетие кто возьмётся разделить для меня правильное и ошибочное, правду и неправду?

Одна из служанок поспешно вышла из внутренних покоев и, преклонив колени, доложила: — Осмелюсь доложить госпоже, императрица очнулась и спрашивает о маленьком наследнике…

— Наглость! — резко оборвал её Сун Хуайэнь. — Низложенная императрица Ху уже простолюдинка! Кто дерзнёт болтать вздор и нарушать субординацию — тридцать ударов палками!

Служанка остолбенела от страха, даже забыв молить о пощаде, стража тут же подошла и выволокла её.

Все окружавшие нас служанки в испуге попадали на колени, каждая дрожала от страха.

Сун Хуайэнь склонил голову. — Прошу госпожу быстро принять решение.

Я устало закрыла глаза. Жить, украв жизнь среди вражды, или умереть в неведении и без чувств — что из этого можно считать милосердием? Если настанет день, когда этот ребёнок принесёт новые убийства и потрясения — возможно, от Сяо Ци, возможно, от моего Чэ-эра, — всегда найдётся тот, кто станет его врагом. Так пусть же этим человеком буду я, пусть это бремя убийства понесу я.

Во мне течёт наполовину императорская кровь — та же кровь, что и у этого ребёнка.

Так пусть же эта кровная линия прервётся в моих руках, и всё вернётся к нулю.

— Прошу лекаря навестить наследника, — я повернулась и шаг за шагом направилась к выходу из Чжаояндяня.

Выйдя из павильона, я окунулась в ночь, чернильную темноту, грозные очертания ближних и дальних чертогов.

Я медленно обернулась, взглянув вглубь Чжаояндяня.

Прошлое, словно лавина, с грохотом обрушилось и накрыло меня.

Когда-то здесь я делала первые неуверенные шаги, будучи ребёнком, играла на цине, радуя тётю у её колен; когда-то здесь я впервые встретила ЦзыДаня, мы были неразлучными детьми, проведя самые чистые годы; когда-то здесь я приняла брачный указ, с тех пор судьба перевернулась, и я вступила на этот путь, с которого нет возврата; когда-то здесь я заключила под стражу тётю, предала род, впервые запятнав руки кровью; когда-то здесь я видела, как вдовствующая императрица Се приняла смерть, поручив мне сироту… Сегодня здесь я низложила императрицу ЦзыДаня, и казнила его сына.

Проходящая стража вспугнула стаю каркающих ворон, с шумом взлетевших над дворцовой стеной.

Воронье карканье, зловещее, словно плач.

— Тётушка Сюй… — растерянно позвала я.

— Госпожа! — но это был голос Суна Хуайэня.

Мне было слегка туманно, я склонила голову и долго смотрела на него, прежде чем вспомнила, что тётушки Сюй рядом нет.

Кажется, он что-то говорил, но я не слышала ни единого слова.

Опираясь на колонну галереи, я нащупала дорогу, сделала пару шагов, прислонилась спиной к прохладной резной колонне и медленно соскользнула на землю.

Сун Хуайэнь протянул руку, чтобы поддержать меня, пытаясь помочь подняться.

Я покачала головой, поджала колени и глубоко уткнулась лицом в них.

Было очень холодно, очень устала, больше не было сил говорить, хотелось просто заснуть.

В полузабытьи чьи-то руки подхватили меня, почувствовалось лёгкое тепло, но это были не знакомые мне объятия… Сяо Ци, где же ты, почему так долго не возвращаешься.

Впереди полыхало яркое пламя, позади зияла бездонная пропасть — и шаг вперёд, и шаг назад были опасны. Словно вернувшись в Ниншо, я снова одна повисла над обрывом, как вдруг появилась знакомая фигура, издали протянувшая мне руку.

Я безрассудно бросилась туда и внезапно почувствовала, как тело повисает в пустоте, стремительно падая вниз.

— Сяо Ци! — вырвался у меня крик, я открыла глаза и увидела низко свисающие расшитые занавеси, сквозь которые пробивался утренний свет, но нигде не было и тени его.

Воспоминания о только что приснившемся заставили всё тело то знобить, то бросать в жар, пот пропитал нижнюю одежду.

Я откинула полог, оперлась на колонну кровати и спустилась на пол. А Юэ приподняла занавесь и вошла, поспешно накинув на меня верхний халат.

— Как же долго я проспала, — растерянно подошла я к окну, распахнула створки, и в лицо ударил прохладный утренний ветерок.

А Юэ подняла портьеры. — Какое же это долго? Вы вернулись в усадьбу лишь глубокой ночью и отдохнули меньше двух часов.

— И то слишком долго, сейчас нельзя терять ни мгновения… — я вдруг замолчала, взгляд, перелетев через извилистые галереи, упал на фигуру, стоящую перед двором. — Это…

— Это сановник Сун, — тихо ответила А Юэ. — После того как прошлой ночью он сопроводил госпожу обратно в усадьбу, сановник Сун всё это время стоял здесь на посту и не уходил.

Я застыла на мгновение, не в силах вымолвить слово.

Эта фигура, купающаяся в утренних лучах, словно воин-защитник в золотых доспехах, стояла на страже.

Я слегка привела себя в порядок, убрала волосы в причёску, толкнула дверь и вышла, подойдя к нему сзади.

— Хуайэнь.

Он вздрогнул плечами, обернулся ко мне и тут же склонился, собираясь совершить поклон.

Я протянула руку, словно собираясь поддержать, кончики пальцев коснулись его рукава и тут же отдернулись. Положение и этикет незримо создали должную дистанцию.

Он, как всегда, спокойно справился о моём благополучии, сдержанный и соблюдающий этикет, ни словом не упомянув о вчерашних душераздирающих событиях и не затрагивая нынешней напряжённой обстановки.

В утреннем свете всё казалось чистым и ласковым, словно прошлая ночь была лишь дурным сном, рассеявшимся с рассветом.

Я устремила на него взгляд и с лёгкой улыбкой сказала: — Благодарю вас, господин правый советник.

Он тоже улыбнулся: — Не смею.

— Кажется, я всё время вас благодарю? — глядя на его степенный вид, я невольно улыбнулась.

— А я всё время в трепете, — рассмеялся он, обнажив ровные белые зубы.

Это был первый раз, когда он говорил со мной, не называя себя «подчинённым» или «ничтожным чиновником».

Идя по извилистой галерее в кабинет, он всё время шёл за мной, опустив руки, на расстоянии одного шага.

Он всегда был здесь, в пределах моей видимости, не уйдёт, но и никогда не приблизится.

Незаметно пролетело десять лет, прежде юный генерал, полный решимости, ныне достиг высших чиновничьих рангов, а у его колен уже резвятся дети.

А невеста, что когда-то в дверях брачных покоев в гневе швырнула покрывало, во что же она превратилась теперь? Наверное, и я уже сильно постарела… Смутно припоминается, что я уже давно не смотрела в зеркало как следует, и сейчас даже не могу сразу вспомнить свою внешность.

Не только годы легко меняются — многое изменилось, утрачено, уже не вернуть.

Но после всех пережитых скитаний то, что всё ещё остаётся рядом, особенно драгоценно и важно.

Маленький наследный принц скончался в начале часа Инь.

Забили погребальный колокол, по всему дворцу объявили траур.

В третьей четверти часа Мао семьдесят три человека из рода Ху и связанные с ними подозреваемые в заговоре были все задержаны и заключены в тюрьму, ни старые, ни малые не ускользнули.

В смутные времена сильные выживают, слабые гибнут, даже такие великие семьи, как Ван и Се, в любой момент могут пасть.

Таково различие одного шага до вершины власти.

Сколько людей жаждут этого престола, и сколько вынуждены это делать — если не взойдёшь на самую вершину, останешься лишь мясом на разделочной доске.

Моё секретное послание уже на крыльях летит в руки Сяо Ци. Теперь, когда род Ху истреблён, императорское потомство пресеклось, отречение ЦзыДаня окончательно предрешено.

И отречение — это последний шанс для ЦзыДаня.

Дарование девяти даров уже стало предвестником отречения, осталось лишь дождаться возвращения Сяо Ци с войском, и можно будет провести церемонию передачи власти.

Я приказала Сун Хуайэню приступить к подготовке ритуала смены власти, одновременно позволив немногим оставшимся в живых старейшинам императорского клана подавать петиции с просьбами позволить им удалиться в свои владения и дожить век.

Всё продвигалось шаг за шагом в соответствии с нашими желаниями, можно сказать, все приготовления завершены, осталось лишь дождаться возвращения Сяо Ци в столицу.

Однако, хотя он уже получил моё секретное послание, он всё не спешил возвращаться с войском.

После того как армия князя Юйчжан захватила столицу южных тюрков, она не повернула обратно, а всего лишь после пяти дней отдыха под личным командованием Сяо Ци двинулась дальше, форсировав заснеженные хребты, редко посещаемые людьми, лежащие между северными и южными тюрками. Впервые копыта коней центрально китайской армии ступили на холодную землю северной пустыни.

Там находилась земля, откуда произошли тюрки, та крайне северная суровая земля, где даже сами тюрки не желали долго жить, поэтому из поколения в поколение они совершали набеги на юг, не жалея бесчисленных войн, лишь бы занять тёплые плодородные земли на юге.

Кроме северных тюрков, ни один чужой народ не достигал тех земель.

Если захватить эти земли, это будет означать, что тюрки потеряли свой последний дом, означать капитуляцию и гибель.

Этот могучий народ, господствовавший на севере сотни лет, веками противостоял центральным землям, и даже когда его снова и снова отражали, несколько раз отбрасывая в пустыню, он всегда находил в себе силу, чтобы вернуться, снова и снова поднимаясь на севере, становясь вечной угрозой для центральных земель.

Этот народ был подобен степным травам — казалось, никогда не исчезнет.

Однако, похоже, на этот раз история будет полностью переписана рукой Сяо Ци.

Приближалась зима, земля крайнего севера стояла перед лицом пятимесячного ледяного плена.

У тюрков короткий горизонт, их выгода — в бою, первые атаки яростны, но трудно держаться долго.

Се Сяохэ во главе пятидесятитысячной конницы и пехоты занял гору Даяньшань, уже отрезав тюркам пути снабжения продовольствием.

Если затянуть осаду, запертые враги в мёртвом городе, не имея возможности пополнять провизию и фураж, неминуемо истощат свой пыл, боевой дух упадёт, и даже не затратив ни одного солдата, можно будет заморить тюрков голодом.

С древних времён и до наших дней сколько знаменитых полководцев и властителей вели армии на север, стремясь растоптать варваров и объединить север и юг.

Что до Сяо Ци с его блистательными военными подвигами, он уже достиг того, чего не достигал никто до него.

Однако до вершины горы в десять тысяч джанов остался всего один шаг, дело всей его жизни, которого он страстно желал, наконец-то близко как никогда — и в этот момент уже не было силы, которая могла бы заставить его отступить.

Глава 54. Верность и предательство

Глухая полночь. Мертвая тишина, ни единого звука.

Я отпустила служанок и одна убаюкивала детей. Сяосяо забавлялась со своими пальчиками, а Чээр уже уснул. Во сне крошечное личико всё ещё слегка хмурилось, казавшись таким серьёзным, смутно напоминая Сяо Ци. Хочется поцеловать его щёчку, но страшно разбудить. Склоняюсь над колыбелью, я смотрела на дочку и сына — чем дольше глядела, тем слаще на душе и тем тоскливее. Незаметно промчались годы — уже десять лет, как я вышла замуж за Сяо Ци... Десять лет. Сколько ещё таких десятилетий отпущено человеку в жизни?

От пятнадцати цветущих лет до двадцати пяти, смущённой девицей я вышла замуж за военачальника и шла с ним плечо к плечу, стала женой, стала матерью — бесконечные взлёты и падения, печали и радости, всё уместилось в эти десять лет. Хочу припомнить — и вот они уже пронеслись.

Оглядываясь назад, я пыталась понять, с какого момента я вручила всю свою жизнь в руки этому человеку — и не могу вспомнить.

Тогда ли, на утёсе за Великой стеной, в мгновение между жизнью и смертью, когда дух захватило и сердце дрогнуло? Или в дни скитаний и бедствий, когда не на кого было опереться, а мы делили все тяготы? Было предначертано встретить его — у меня и не было возможности противиться. А противилась ли я на самом деле? В миг, когда он, взмахнув мечом, рванул коня вперёд, или когда сама бросилась с высокой платформы, — колебалась ли я, противилась ли?

Уже в день награждения войск, при первой же встрече, быть может, я неосознанно запечатлела его образ в своём сердце?

А потом, при встрече в Ниншо, тот исполинский облик обжёг мои глаза сильнее, чем яростное пламя сигнальных огней.

«Ты моя княгиня, женщина, что разделит со мною эту жизнь. Я не позволю тебе быть слабой». — Осмелюсь сказать, среди мужчин поднебесной лишь он один мог так любить женщину. Эти слова стали заклятьем на всю мою жизнь, навсегда привязавшим меня к нему: вместе идти вперёд и отступать, делить и радость, и горе, без права на малодушие и отступление.

Перед глазами оплывающая свеча, с неё капает воск, словно слёзы разлуки, разрывающие мне сердце.

«Господин, остановитесь! Княгиня уже отдыхает!» — Снаружи послышались суета шагов и голосов, встревожив мой покой.

«Кто там шумит?» — я вышла из внутренних покоев, тихонько приоткрывая дверь, боясь разбудить детей.

Близится третий страж ночи. У ворот — Сун Хуайэнь.

При лунном свете не разглядеть выражения его лица, но видно, что одет он небрежно, будто только что примчался из дома.

«Что случилось?» — вырывалось у меня.

«Княгиня...» — Он делает шаг вперёд, в руке у него тонкая, тёмно-красного цвета сложенная бумага — это срочная военная депеша.

Сун Хуайэнь прямо смотрел на меня, его лицо никогда ещё не было таким бледным, даже голос звучал иначе, чем всегда: «Только что доставили экстренное донесение восьмисотлинейной почтой. Несколько дней назад на северных рубежах произошли волнения. Князь повёл войска вглубь горного хребта, попал в засаду тюрок... и связь с ним прервалась!»

Я на мгновение опешила, затем вдруг осознала смысл сказанного. В ушах зазвенело, я явно видела, как его губы шевелятся, но слов не различала.

Кто-то рядом поддержал меня, крепко сжал мою руку.

Собравшись с духом, я вырвалась из объятий и потянулась выхватить у него срочную депешу.

«Обстановка пока не ясна, княгиня, нельзя поддаваться панике...» — торопливо заговорил Сун Хуайэнь.

«Отдайте!» — внезапно вспыхнув гневом, я вырвала у него бумагу. Символы перед глазами были чёткими, но я не понимала их, словно внезапно разучилась читать. Кто-то рядом что-то безостановочно говорил мне, но я ничего не слышала, лишь хотела разобрать, что же всё-таки написано на бумаге. Слишком шумно, гул голосов вокруг оглушал, в глазах потемнело, холодный пот проступил... Не проронив ни слова, я резко повернулась и бросилась в покои, оставив всех за дверью.

Под светом лампы чёрные иероглифы на белой бумаге словно плясали, перепрыгивая и меняясь, резали глаза до боли.

Сяо Ци, получив секретное послание о мятежных замыслах рода Ху, немедленно арестовал Ху Гуанлэ, заключил его в тюрьму по обвинению в неповиновении приказу на поле боя.

Но кто бы мог предположить, что прежде чем удалось действовать, информация просочилась. Ху Гуанлэ с отрядом верных солдат прорвался из лагеря и под покровом ночи устремился на запад.

В ярости Сяо Ци лично возглавил погоню, за одну ночь преодолел несколько сот ли, углубился в неприступные теснины и в конце концов уничтожил всех сторонников Ху Гуанлэ.

На обратном пути в лагерь внезапно переменилась погода, обрушилась снежная буря. Тюрки воспользовались моментом, чтобы атаковать тыл. Сяо Ци повёл авангард на помощь, но попал в засаду и потерпел сокрушительное поражение.

Отступая к горному проходу, они попали под снежную лавину. Авангардная армия полностью скрылась в ущелье, связь прервалась. Опасения — попали в беду.

Строка за строкой, письмена начали плясать и дрожать — это дрожали мои собственные руки.

Перед глазами потемнело, всё стало расплываться, небо с землёй завертелись, чёрная мгла навалилась на меня.

Не может быть, это неправда. Любой может потерпеть поражение, но только не Сяо Ци! Он — бог, непобедимый бог войны! Что значит «связь прервалась»? Вздор! Просто их временно задержала снежная буря. Он обязательно благополучно вернётся в лагерь, с ним точно ничего не случится! Из последних сил я уцепилась за край стола. В глубине души будто слабый, но ясный голос проговорил: «Он обязательно вернётся... Я должна дождаться его!»

Нельзя, я не могу сейчас пасть, если упаду — уже не поднимусь.

Дверь распахнулась, они с тревожными лицами ворвались внутрь.

Чей-то голос, срывающийся на плач, словно доносился издалека. Я в растерянности обернулась: «О чём плакать?»

Передо мной были Сун Хуайэнь и тётушка Сюй. Кажется, оба были ошеломлены моим видом и застыли на месте.

Я уставилась на неё: «Князь жив-здоров, о чём ты плачешь!»

«Вон». Я указала на дверь. «Все, вон отсюда!»

Мне нужно хорошенько подумать. Всё не должно быть так, не может быть так. Где-то здесь ошибка, что-то не так, они что-то напутали. Но что именно не так, я не могу сообразить. Ясно чувствую, что что-то не то, но в голове — пустота. Больше ни о чём не могу думать, всё сердце заполнено Сяо Ци, Сяо Ци, Сяо Ци... Как с тобой могло что-то случиться? Ты же обещал мне благополучно вернуться, вернуться до того, как дети скажут своё первое «папа».

В глазах всё поплыло, я почти перестала различать их лица. Ухватившись за край стола, я изо всех сил старалась устоять на ногах.

«Раз уж дела обстоят так, умоляю княгиню обуздать скорбь!» — Сун Хуайэнь, с покрасневшими глазами, шагнул вперёд, желая поддержать меня.

«Заткнись!» — Я яростно закусила губу, схватила со стола чашку с чаем и швырнула в него. Он отпрыгнул, чашка разбилась у двери.

Он застыл, опустил голову и молча отступил.

Тётушка Сюй опустилась на колени, умоляя меня беречь себя.

Внезапно раздался плач — это проснулась Сяосяо, следом заголосил и Чээр.

Я вздрогнула, бросилась во внутренние покои. Взглянув на двоих детей, вся сила разом покинула меня, я безвольно рухнула у колыбели, даже не имея сил обнять их. Вошедшая тётушка Сюй поспешно подхватила Сяосяо и принялась укачивать Чээра. Я уставилась на неё, на детей, но ничего не могла поделать. Меня внезапно поглотило отчаяние. Служанки вошли и унесли детей. Тётушка Сюй, со слезами на глазах, обняла меня: «Бедная моя Ау...»

Я позволила ей обнимать и оплакивать меня, но у самой не было ни слезинки. Вся я опустела. Сяо Ци, как ты мог... В том письме я ещё писала тебе, сбивчиво и многословно, что Сяосяо очень смышлёная, скоро научится говорить и, наверное, не пройдёт много времени, как она научится звать папу. Хотя я ни разу прямо не написала слов нетерпения, но меж строк — везде беспокойство, везде тоска.

Сяо Ци, неужели ты не видишь моих чувств, не видишь, как я переживаю?

Я замерла. Что-то мелькнуло в голове, ударив прямо в сердце.

Секретное послание. Это секретное послание.

Я внезапно вздрогнула, в мгновение ока мысли пронеслись вихрем. Медленно отстранила тётушку Сюй: «Уходи. Со мной всё в порядке. Оставь меня одну!»

Тётушка Сюй замешкалась, затем, дрожа, поднялась, сгорбилась и удалилась. Снаружи Сун Хуайэнь и все остальные также бесшумно удалились.

Я схватилась за голову, в мыслях царил хаос. Смутно чувствовалось, что должно выплыть нечто чрезвычайно важное, но никак не удавалось ухватить суть.

В донесении упоминается, что Сяо Ци, узнав о мятежных замыслах рода Ху, приказал арестовать Ху Гуанлэ и осудить за коррупцию. Однако в моём секретном письме я чётко сообщала Сяо Ци, что дело о мятеже рода Ху всё ещё находится на стадии следствия и, чтобы не сеять панику, его временно засекретили, и окончательного вердикта ещё не вынесли. Сяо Ци действует предельно осторожно, чтобы не подорвать боевой дух войск, он вряд ли стал бы разглашать в армии информацию о мятеже рода Ху, иначе он не ограничился бы лишь обвинением Ху Гуанлэ в коррупции. Если так, то откуда автор донесения узнал о мятеже рода Ху? Моё секретное письмо одновременно было и личным, затрагивало частные вопросы, и Сяо Ци ни за что не позволил бы увидеть его кому-то ещё. Разве что письмо уже попало в чужие руки, или же... Сяо Ци сделал это намеренно!

Я поднялась, бросилась к столу. Донесение всё ещё лежало раскрытое при свете лампы. Я вглядывалась в каждый иероглиф, не обнаруживая ничего подозрительного. Поднесла ближе к лампе, снова и снова вглядывалась — ничего.

Снаружи доносились приглушённые голоса Суна Хуайэня и тётушки Сюй. Похоже, Сун Хуайэнь хотел войти, чтобы проверить, как я.

В смятении я изо всех сил пыталась вспомнить малейшие намёки из прошлого, и внезапно сердце ёкнуло — я когда-то, основываясь на схеме «Девяти дворцов и реки Ло», придумала игру в угадывание иероглифов, развлекалась ею в свободное время, проверяя сообразительность Сяо Ци. Как бы я ни меняла расположение, он каждый раз находил разгадку. Лишь однажды я придумала особенно хитроумную комбинацию, которая наконец поставила его в тупик. Тогда он со смехом сказал: «Если бы ты стала разведчицей, боюсь, никто не смог бы расшифровать твои секретные донесения».

Сердце заколотилось. Вспомнив ту последовательность расположения, я пальцем принялась искать символы строка за строкой.

Первый иероглиф — «есть»... Второй... Я сосредоточенно искала, на ладонях выступила испарина, чем больше спешила, тем меньше находила ключ. И вдруг, озарение — иероглиф «перемена» сам прыгнул в глаза!

Есть перемена! Я резко зажала рот, чтобы не вскрикнуть.

Затем нашла ещё два иероглифа, вместе получилось: «Есть», «перемена», «быстро», «возвращайся».

Это Сяо Ци! Несомненно, он намеренно оставил в тексте подсказку, чтобы привлечь моё внимание, а затем таким образом предупредил меня.

В одно мгновение я словно пережила новый круг жизни и смерти, вернувшись из бездонной пропасти в мир людей, снова увидев свет. Безумная радость спасшегося от гибели затмила весь страх и потрясение. Что бы ни случилось, пока я знаю, что он жив, всё остальное больше не страшит.

Такая скрытность и осторожность — от кого он защищался?

Кто, узнав, что Сяо Ци «потерял связь», немедленно поверил, что он погиб, и с нетерпением захотел подтвердить его смерть?

Снаружи послышались шаги, приближающиеся к внутренним покоям. Я тут же поднесла донесение к свече. Вспыхнуло пламя, поглотив письмена.

«Господин Сун, нельзя беспокоить княгиню!» — донёсся голос тётушки Сюй, уже у самой двери.

Взмахом рукава я опрокинула подсвечник. Пламя перекинулось на лежавшие на столе книги, вместе с ними сгорело и донесение.

Когда дверь открылась, Сун Хуайэнь и тётушка Сюй застыли в ужасе перед огнём, за ними служанки вскрикнули.

«Княгиня, осторожно!» — Сун Хуайэнь шагнул вперёд и оттащил меня. Тётушка Сюй с криками звала людей тушить огонь, но на столе были лишь книги, которые мгновенно вспыхнули, и донесение уже обратилось в пепел.

Сун Хуайэнь силой увёл меня, почти потащил, почти на руках вынес из внутренних покоев. Я упала, прижавшись к его руке, и наконец разрыдалась.

Тётушка Сюй и служанки вокруг опустились на колени, рыдая, плач не умолкал.

«Князь пал за страну, его великий подвиг бессмертен. Однако сейчас ситуация критическая, княгиня должна обуздать скорбь и думать о главном!» — Сун Хуайэнь говорил с выражением глубокой скорби.

Я, прикрывая лицо, горько рассмеялась: «Какой ещё главное? Князя больше нет, зачем мне всё это?»

Тётушка Сюй на коленях подползла ближе, лицо залито слезами: «Но есть ещё малолетний наследник, есть княжна, есть столько людей, которые ждут тебя, Ау...»

«Неужели княгиня будет безучастно смотреть, как империя погрузится в хаос, как дело, которое князь созидал полжизни, рухнет в одночасье?» — Сун Хуайэнь сжал мои плечи.

Я подняла глаза и пристально посмотрела на него, на это знакомое лицо, на котором в каждой черте бровей и уголках глаз читались «преданность и долг». Внезапно на миг меня охватило смятение.

«Теперь, когда князя не стало, в армии и при дворе некому возглавить, генералы спорят между собой, в любой момент может разразиться огромный кризис». На его лице отражалась искренняя тревога, в голосе звучали скорбь и страсть. «Княгиня должна немедленно принять решение. Хуайэнь готов пожертвовать жизнью, чтобы защитить княгиню и малолетнего наследника!»

Горько закрыв глаза, я внезапно опустилась перед ним на колени.

Он вздрогнул, тоже поспешно опустился на колени: «Княгиня, вы... что вы делаете?»

Я подняла заплаканные глаза, скорбно глядя на него.

Он открыл рот, на мгновение оцепенев, не в силах вымолвить слово.

«Хуайэнь, сейчас мне довериться некому, кроме тебя». Моё тело дрожало, слёзы катились градом.

Его взгляд менялся, он прямо смотрел на меня, наконец тяжело вздохнул и с силой склонился в поклоне: «Хуайэнь клянётся следовать за вами до смерти!»

Я печально проговорила: «Сейчас в армии, что касается авторитета, талантов и добродетели, лишь ты можешь заслужить всеобщее доверие».

Он колебался: «Хотя это и так, но командовать всеми шестью армиями — задача нелёгкая. Разве что... иметь в руках тигриную печать князя...»

Я опустила голову, в сердце воцарился полный холод, последняя слабая надежда обратилась в прах.

Хуайэнь, это действительно ты.

В душе воцарилась беспросветная мгла, но не было ни ненависти, ни гнева.

Тигриная печать Сяо Ци состояла из двух половин. Кроме той, что была у него самого, вторая хранилась у меня.

Это была самая важная вещь, которую Сяо Ци оставил мне перед походом.

Формально с этой печатью можно было отдавать приказы всем войскам Поднебесной, но фактически в моём распоряжении были лишь полтораста тысяч солдат, оставленных в окрестностях столицы.

Тогда я ещё смеялась, говоря ему, что я всего лишь женщина, не имею воинской должности, и даже с печатью не смогу командовать всеми войсками.

Однако если бы эта тигриная печать попала в руки Сун Хуайэня, её сила была бы несопоставимо велика.

Он уже занимал пост правого канцлера, много лет служил в армии, имел высокий авторитет. Теперь, когда Ху и Тан уже не было, а Сяо Ци погиб, естественно, он стал единоличным лидером.

Оставалось лишь заполучить тигриную печать, и тогда можно было законно принять командование войсками, более того, «поддерживая государя, приказывать князьям», заменить Сяо Ци.

Глава 55. Запутанная партия

Стоило лишь опустить голову и вновь поднять ее — один краткий миг, а в душе уже пронеслась тысяча мыслей, словно пролетела целая жизнь.

Теперь настал час жизни и смерти, отступать некуда. Мне остается лишь пойти на хитрость, поставить на кон все — свою судьбу, жизнь — и сыграть эту партию с Сун Хуайэнем!

Я подняла на него взгляд. Еще не успев вымолвить ни слова, почувствовала, как по лицу текут слезы. «Отныне жизнь и смерть, счастье и беда меня и двух этих детей — всецело в твоих руках».

«Хуайэнь не смеет!» — вздрогнув, воскликнул Сун Хуайэнь. Его взгляд пылал, уставясь на меня. На словах он говорил «не смею», но в глубине глаз явно читалось не скрываемое возбуждение. «Покуда в Хуайэне есть дыхание, он ни за что не допустит, чтобы госпожа княгиня претерпела хотя бы крупицу невзгод!»

Я смотрела на него сквозь слезы, тело мое качнулось, и я воспользовалась моментом, словно собираясь упасть.

Он бросился вперед, резко подхватил и обнял меня. Прямо при придворных служанках так и заключил в объятия.

Исходившее от него тепло лишь заставляло меня знобить еще сильнее. По спине будто скользила ледяная змея, готовая в любой миг ужалить.

Эти руки не раз поддерживали меня в прошлом, вспоминалась битва при Хучжоу, словно она была вчера. Все эти годы, пройдя столько, я сомневалась во многих, подозревала многих, но только его — ни разу не остерегалась.

В одночасье самый надежный друг превратился в самого опасного врага.

Сквозь слои одежды я все же ощущала сердцебиение Сун Хуайэня — таким частым и сбивчивым. Его руки тоже слегка дрожали.

«Сейчас не время для скорби. Умоляю вас, госпожа княгиня, собраться с духом. Пока вести еще не просочились, надо заранее все подготовить, чтобы обеспечить безопасность». Он держал меня за плечи, его взгляд был горяч, даже с оттенком искренности.

Я на миг закрыла глаза, силой обретя самообладание, вытерла следы слез. «Верно. Дело, которое князь с таким трудом создавал полжизни, никак нельзя допустить, чтобы рухнуло».

В его глазах стояла такая сердечная боль и жалость, словно и вправду настоящая.

Я с горькой печалью уставилась на него. «Сун Хуайэнь, поклянешься ли ты, что, на какой бы ступени ни находился, всю жизнь будешь оберегать наследника и княжну, защищать удел князя Юйчжан и никогда не причинишь вреда моему роду?»

Он отпустил руки, медленно отступил назад, лицо его покраснело от волнения.

Я пристально смотрела на него. «Сун Хуайэнь, поклянешься ли ты мне?»

Он глядел на меня, на лбу вздулись жилы, застыв на мгновение, затем решительно встал на одно колено и, указав пальцем на небо, произнес: «Пред Небом Сун Хуайэнь клянется хранить верность госпоже княгине, всю жизнь оберегать госпожу княгиню, наследника и малую княжну, никогда не вредить родичам госпожи княгини. Если же нарушу клятву — да покарает меня Небо и погубит Земля!»

Его слова, тяжелые, как камень, отзвучали в наступившей вокруг тишине. Лунный свет, пробиваясь сквозь карниз галереи, падал на его лицо, тени колыхались, свет и мрак не были постоянны.

Я закусила губу и горько улыбнулась ему. «Запомни навеки сегодняшнюю клятву».

Его взгляд жёг, как огнем. Наконец-то в нем не осталось прежней сдержанной покорности. Впервые он смотрел на меня так безудержно и развязно, совершенно непохожий на прежнего — уже не того преданного человека из тени, что всегда оставался в тени Сяо Ци, навеки затмеваемый его сиянием.

«Я вручаю тебе княжеский военный знак», — медленно проговорила я. «Прими под свое начало все войска Поднебесной, отдай приказ североэкспедиционным генералам вернуть армию в столицу… Пока войска не достигнут столицы, сохраняй траур в тайне, не допускай утечки вестей, дабы не поколебать двор и страну».

Сун Хуайэнь склонил голову. «С почтением принимаю приказ госпожи княгини!»

Я в изнеможении закрыла глаза, но тут услышала его слова: «Нынешняя ситуация критическая. Не следует ли немедленно стянуть в город столичный гарнизон для подготовки на случай непредвиденного?»

— Какой быстрый ум, — с внутренним трепетом подумала я, но на лице не дрогнул и мускул. «Решай все сам. Я же сейчас отправлюсь во дворец на аудиенцию к императору, попрошу его издать указ о назначении тебя главнокомандующим всеми войсками Поднебесной, чтобы ты мог на законных основаниях отдавать приказы всем шести армиям».

Он, естественно, понимал: раз дракон лишился головы, остается лишь, завладев Сыном Неба, приказывать князьям. Цзы Дань по-прежнему оставался важной фигурой на доске.

«Вы не спали всю ночь, отдохните сначала полдня, а затем уже отправляйтесь во дворец», — вдруг мягко произнес он.

Сердце мое в страхе забилось, я чуть не облилась холодным потом от этих слов. Неужели он раскусил мои намерения?

Но, подняв взор, я встретила знакомый мягкий взгляд, полный беспокойства и горячего участия, словно он и вправду искренне заботился обо мне.

«У вас такой плохой цвет лица…» — пристально глядя на меня, проговорил он, сделав шаг вперед и подняв руку, чтобы коснуться моей щеки.

Я тут же отступила на шаг, и его рука так и застыла в воздухе.

«Проследуй, пожалуйста, в кабинет и подожди меня там». Я опустила взгляд, устало прикрывая лицо рукой. «Я очень устала. Позволь мне немного привести себя в порядок».

Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в конце концов, безмолвно повернулся и вышел.

Переступив порог внутренних покоев, я почувствовала, как силы окончательно покидают меня. Я бессильно опустилась в кресло.

«Ваша светлость, неужели вы действительно отдадите военную печать Тайгэру Сун?» — с нескрываемым смятением и ужасом в глазах спросила тётя Сюй. Надо отдать ей должное, она обладала недюжинной выдержкой.

«Ты уже всё поняла, да?» — с горькой усмешкой спросила я.

Лицо тёти Сюй побелело, голос задрожал: «Нет-нет… я, старуха, ничего не понимаю».

Я улыбнулась той же безрадостной улыбкой: «Ванье жив. Просто… Сян Сун поднял мятеж».

Тётя Сюй пошатнулась, затряслась всем телом и не смогла вымолвить ни слова.

В ушах отдался стук ночного сторожа, бившего в колотушку — уже пятая стража. Я с усилием оперлась о край стола, стиснула зубы и поднялась. «Сейчас уже нет времени на подробности, тётя Сюй. Я поручаю тебе два дела. Запомни их хорошенько и немедленно исполни в точности, как я скажу. Все вопросы — потом. Во-первых, найди надёжного человека, пусть немедленно с моей личной печатью отправляется к командиру Железной Стражи Вэй Ханю и прикажет ему собрать людей и ждать меня в резиденции Правого Сяна. Во-вторых, ты лично отвези маленького наследника и княжну в монастырь Цыань, передай моё письмо настоятельнице Гуанцы, а в остальном поступай, как она скажет. После этого, пока я или ванье лично не приедем за вами, никому нельзя знать, где вы укрываетесь».

«Ванье… Ванье… Неужели правда цел и невредим?» — прошептала тётя Сюй, голос её дрожал от сдерживаемой радости.

Я кивнула. В глазах заныло и стало горячо, в груди будто глыба застряла камнем. Слёзы несколько раз подступали к горлу, но так и не пролились. Перед Сун Хуайэнем я нарочно изображала слабость, чтобы усыпить его бдительность, и тогда лила слёзы рекой — могла заплакать по желанию. А сейчас слёз не было вовсе. Как давно я уже не плакала? Раньше Сяо Цзы всегда смеялся, дразнил меня плаксой — то ли обрадуюсь, то ли рассержусь, моргну — и слёзы. А теперь глаза мои пересохли, и даже сердце постепенно твердеет. Слёзы стали непозволительной роскошью.

«Но ты-то, А У, разве ты не поедешь с нами?» — в тревоге воскликнула тётя Сюй, хватая меня за руку.

Я покачала головой и слабо улыбнулась. «Не беспокойся, у меня свой план. Медлить нельзя. Пока Сун Хуайэнь задержан в кабинете, поспеши уйти через боковые ворота. Я смогу задержать его лишь ненадолго. Как только военная печать окажется в его руках, он быстро раскусит мои намерения».

«А что тогда будет с тобой?» — в испуге спросила тётя Сюй. «Неужели ты и правда отдашь ему печать? Ведь тогда все столичные войска окажутся в его власти!»

«Печать — вещь бездушная, а люди — живые. Пока мы живы, выход найдётся всегда. Если не отдать печать, не заставить его поверить. Если сейчас вынудить его сбросить маску и пойти в атаку, для нас это верная смерть». Я сжала её руки в своих. «Успокойся. Ванье уже спешит назад с армией, сейчас он должен быть уже в пути».

В спешке написав письмо, я передала его тётке Сюй и проводила её. Затем позвала А Юэ и велела ей тайком отправиться в резиденцию князя Цзянся, забрать оттуда четверых детей моего брата и доставить их к воротам Чунхуа, чтобы ждать там. Когда все приготовления были завершены, я переоделась и навела макияж: тщательно подкрасила веки сургучной помадой, слегка припудрила лицо, чтобы оно стало мертвенно-бледным, как у призрака. Вышла точь-в-точь убитая горем вдова.

Закончив с нарядом, я взяла военную печать и сама направилась в кабинет.

Сун Хуайэнь принял ларец, запечатанный сургучной печатью, и тут же с нетерпением открыл его, чтобы внимательно осмотреть.

Он действительно не доверял мне до конца. Подделай я печать — он немедленно сорвал бы маску.

«Ваша светлость оказывает мне великое доверие, возлагая столь важную миссию. Хуайэнь клянётся следовать за вами до самой смерти!» — не в силах скрыть ликования, он отвесил мне низкий поклон.

«С тобой рядом у меня нет никаких забот», — с усилием улыбнулась я, пошатнулась и мягко опустилась на пол, притворившись, что лишилась чувств.

Сун Хуайэнь в панике распорядился позвать придворного лекаря. Терзаемый нетерпением взять под контроль столичные войска, он после недолгих колебаний всё же взял печать и поспешил в военный лагерь к востоку от города.

Как только он ушёл, я немедленно приказала служанке переодеться в моё платье и прилечь во внутренних покоях. Через полог занавесок разобрать что-либо было невозможно.

Я же тайком вышла через боковую дверь, села в простую, ничем не примечательную повозку и направилась прямиком в резиденцию Правого Сяна.

Военная печать заманила его на восток, чтобы принять командование столичным гарнизоном. Туда и обратно — минимум два часа.

Этого времени, пока тигр уведён с горы, мне вполне хватило, чтобы всё устроить.

Повозка мчалась. Я отодвинула край занавески и оглянулась. Величественная, возведённая по императорскому указу резиденция князя Юйчжан постепенно удалялась в утренних лучах.

Я резко опустила занавеску и закрыла глаза, не смея оглядываться вновь.

От этого шага зависела жизнь или смерть, успех или поражение. Уходила я с таким решительным безразличием, что даже не оглянулась лишний раз. Даже когда тётя Сюй уносила моих детей, я лишь на миг прижала их к себе, не распеленав.

Дети и я — вот самое уязвимое место Сяо Цзы. Узнай Сун Хуайэнь, что Сяо Цзы жив, он немедленно захватил бы нас в качестве заложников. Самое неотложное — увезти детей подальше, обеспечить их безопасность, и лишь тогда можно было бы бросить все силы на решающую схватку. Настоятельница Гуанцы — давняя близкая подруга моей матери. Передав детей в её руки, под её и тётушки Сюй опеку, я могла быть спокойна — что бы ни случилось со мной, они смогут безопасно пережить эту бурю.

А я не могла и не собиралась бежать вместе с ними.

Имея военную печать и захватив Цзы Даня, чтобы издать от его имени указы, Сун Хуайэнь мог натворить больших бед. Мне оставалось лишь опередить его: запереть ворота дворца, подать сигнал тревоги дымовыми сигналами и звуками рога столичному гарнизону, разоблачить его мятежные замыслы — только так была надежда удержать столичные войска от перехода на его сторону.

Лишь Запретный город может стать временным убежищем, если дело дойдет до открытой схватки. В конце концов, это императорская резиденция — Сун Хуайэнь не посмеет силой штурмовать её, иначе это будет уже настоящим мятежом. Даже если он осмелится поднять восстание, неприступность дворца и сопротивление восьмитысячной императорской гвардии позволят продержаться как минимум три-пять дней. Каждый лишний день обороны увеличивает шансы на победу и выживание. Как только Сяо Ци лично прибудет, столичные войска непременно перейдут на его сторону, и Сун Хуайэнь, зажатый в городе, окажется в западне, которую вырыл себе сам.

Тряска мчащейся кареты совсем сбила мысли в хаос.

Я, сдвинув брови, изо всех сил старалась восстановить всю цепь событий, но один ключевой момент всё никак не давался — в конце концов, был ли у Сун Хуайэня заранее продуманный план?

Поворотным моментом во всём стала та тщательно составленная секретная депеша. Если начать с неё, то депеша действительно была написана Сяо Ци собственноручно, и информация о военной обстановке, включая известие о его собственной гибели, была им же сфабрикована.

Он отправил эту депешу, таящую в себе скрытый смысл, не только мне, но и Сун Хуайэню — с той лишь разницей, что я видела в ней правду, а Сун Хуайэню была показана ложь, и цели были совершенно противоположными.

А что было до депеши? Попал ли Сяо Ци с самого начала в ловушку, подстроенную Сун Хуайэнем, или же сам Сун Хуайэнь лишь тогда ступил в расставленные Сяо Ци сети?

Прошлые события пронеслись перед глазами, словно вспышки молний: внезапный мятеж Тан Цзина, стремительное вторжение тюрок, дело семьи Ху, вплоть до решения об участи малолетнего императора... Теперь, оглядываясь назад, понимаешь, что ключевую роль везде играл Сун Хуайэнь. Если бы не было сообщника внутри, смогли бы Тан Цзин и тюрки действовать так слаженно и точно рассчитать момент, воспользовавшись разрушением горной дороги и невозможностью передачи донесений из северных земель, чтобы вторгнуться крупными силами?

Только сейчас я начинаю осознавать сомнения. А как же Сяо Ци? Возникали ли у него подозрения относительно Сун Хуайэня перед походом? Когда именно он обнаружил коварный замысел Сун Хуайэня?

Сун Хуайэнь — самый близкий человек среди окружающих нас, и одновременно тот, кто находится ближе всех к безграничной власти. Всего один шаг отделяет его от высшего в Поднебесной положения, от всего, о чём он мечтал, только перед ним высится непреодолимая гора.

Пока нет надежды, ещё можно опустить голову и идти по своему пути. Но как только эта гора перед тобой начинает рушиться, разве станешь по-прежнему покорно опускать голову?

Самому разрушить гору и занять её место или же покорно провести всю жизнь, остановившись у её подножия, — Сун Хуайэнь стал предателем, но он же и соблазнённый.

Мысли метались в сотнях направлений, прошлое одно за другим всплывало перед глазами.

Тан Цзин погиб, Сун Хуайэнь поднял мятеж, но разве Ху Гуанле действительно восстал?

В этой смертельной игре, если Тан Цзин и Сун Хуайэнь были соучастниками, то какую роль тогда играл Ху Гуанле?

Когда дело семьи Ху было раскрыто, оно затронуло многих. В секретном докладе Сун Хуайэня приводились неопровержимые доказательства: Ху Гуанюань действительно был использован маркизом Се и замешан в махинациях. Я приказала арестовать Ху Гуанюаня и подвергнуть допросу, но не ожидала, что он покончит с собой в тюрьме. В то время я была на сносях и не могла лично посетить тюрьму, все дела, от начала до конца, вёл Сун Хуайэнь. Спустя несколько дней после родов я также получила секретный доклад от Вэй Ханя, где говорилось, что первый министр Сун применял суровые пытки и смерть Ху Гуанюаня вызывает подозрения.

Тогда я безоговорочно верила в преданность Сун Хуайэня и строго приказала лекарям скрывать истинную причину смерти Ху Гуанюаня, чтобы не тревожить Ху Гуанле на далёкой границе. Доклад Вэй Ханя я сочла незнанием всех обстоятельств и оставила без внимания.

С того момента Сун Хуайэнь направил остриё меча на Сяо Ци — сначала с помощью дела о махинациях довёл до смерти Ху Гуанюаня и маркиза Се, спровоцировал Цзы Даня и Ху Яо написать тайный указ с просьбой о помощи к Ху Гуанле, затем посеял раздор между Ху Гуанле и Сяо Ци, вынудил Ху Гуанле поднять мятеж и, наконец, с помощью тюрок, действуя изнутри и снаружи, погубил Сяо Ци.

Теперь становится ясно, что Сун Хуайэнь не только был в сговоре с Тан Цзином, но и давно тайно сотрудничал с Хэлань Чжэнем, находившимся в землях тюрок.

Что это значит, когда самый доверенный друг и самый опасный враг объединяются?

Холодная дрожь пробежала по всему моему телу.

Но разве Ху Гуанле действительно поднял мятеж? Было ли это интригой Сун Хуайэня, или же самой Сяо Ци намеренно создал ложное впечатление?

Среди тысяч мыслей и догадок что-то, казалось, вот-вот прояснится, очертания истины постепенно проявлялись, но я не могла ухватить суть и тем более разгадать ключевую загадку.

Когда мы тщетно строим мы козни, всегда находился тот, кто опередит нас. Сколько ни изощряйся, не превзойти капризов судьбы. Перед глазами сгущался туман, словно шла я по тёмной, извилистой тропе, где ничего не видно, а под ногами — бездонная пропасть.

Единственный огонёк впереди — это Сяо Ци.

Наши судьбы уже сплелись воедино, как кровь и плоть, и даже смерть не сможет их разъединить.

Дойдя до этой точки, даже если он вознамерится свергнуть небеса и уничтожить землю, мне остаётся лишь обнажить меч и следовать за ним.

Я молча сжала короткий меч в рукаве, казалось, даже сквозь ножны от его лезвия исходил пронизывающий холод.

Этот меч сопровождал меня с Ниншо до сих пор. Его клинок уже пил кровь, спасая мне жизнь в минуты опасности, и он же мог в мгновение отнять её.

Я была готова к худшему. Если дело закончится поражением и падением дворца, я предпочту броситься на меч, обратив в прах и яшму, и себя.

Глава 55. Запутанная партия

Стоило лишь опустить голову и вновь поднять ее — один краткий миг, а в душе уже пронеслась тысяча мыслей, словно пролетела целая жизнь.

Теперь настал час жизни и смерти, отступать некуда. Мне остается лишь пойти на хитрость, поставить на кон все — свою судьбу, жизнь — и сыграть эту партию с Сун Хуайэнем!

Я подняла на него взгляд. Еще не успев вымолвить ни слова, почувствовала, как по лицу текут слезы. «Отныне жизнь и смерть, счастье и беда меня и двух этих детей — всецело в твоих руках».

«Хуайэнь не смеет!» — вздрогнув, воскликнул Сун Хуайэнь. Его взгляд пылал, уставясь на меня. На словах он говорил «не смею», но в глубине глаз явно читалось не скрываемое возбуждение. «Покуда в Хуайэне есть дыхание, он ни за что не допустит, чтобы госпожа княгиня претерпела хотя бы крупицу невзгод!»

Я смотрела на него сквозь слезы, тело мое качнулось, и я воспользовалась моментом, словно собираясь упасть.

Он бросился вперед, резко подхватил и обнял меня. Прямо при придворных служанках так и заключил в объятия.

Исходившее от него тепло лишь заставляло меня знобить еще сильнее. По спине будто скользила ледяная змея, готовая в любой миг ужалить.

Эти руки не раз поддерживали меня в прошлом, вспоминалась битва при Хучжоу, словно она была вчера. Все эти годы, пройдя столько, я сомневалась во многих, подозревала многих, но только его — ни разу не остерегалась.

В одночасье самый надежный друг превратился в самого опасного врага.

Сквозь слои одежды я все же ощущала сердцебиение Сун Хуайэня — таким частым и сбивчивым. Его руки тоже слегка дрожали.

«Сейчас не время для скорби. Умоляю вас, госпожа княгиня, собраться с духом. Пока вести еще не просочились, надо заранее все подготовить, чтобы обеспечить безопасность». Он держал меня за плечи, его взгляд был горяч, даже с оттенком искренности.

Я на миг закрыла глаза, силой обретя самообладание, вытерла следы слез. «Верно. Дело, которое князь с таким трудом создавал полжизни, никак нельзя допустить, чтобы рухнуло».

В его глазах стояла такая сердечная боль и жалость, словно и вправду настоящая.

Я с горькой печалью уставилась на него. «Сун Хуайэнь, поклянешься ли ты, что, на какой бы ступени ни находился, всю жизнь будешь оберегать наследника и княжну, защищать удел князя Юйчжан и никогда не причинишь вреда моему роду?»

Он отпустил руки, медленно отступил назад, лицо его покраснело от волнения.

Я пристально смотрела на него. «Сун Хуайэнь, поклянешься ли ты мне?»

Он глядел на меня, на лбу вздулись жилы, застыв на мгновение, затем решительно встал на одно колено и, указав пальцем на небо, произнес: «Пред Небом Сун Хуайэнь клянется хранить верность госпоже княгине, всю жизнь оберегать госпожу княгиню, наследника и малую княжну, никогда не вредить родичам госпожи княгини. Если же нарушу клятву — да покарает меня Небо и погубит Земля!»

Его слова, тяжелые, как камень, отзвучали в наступившей вокруг тишине. Лунный свет, пробиваясь сквозь карниз галереи, падал на его лицо, тени колыхались, свет и мрак не были постоянны.

Я закусила губу и горько улыбнулась ему. «Запомни навеки сегодняшнюю клятву».

Его взгляд жёг, как огнем. Наконец-то в нем не осталось прежней сдержанной покорности. Впервые он смотрел на меня так безудержно и развязно, совершенно непохожий на прежнего — уже не того преданного человека из тени, что всегда оставался в тени Сяо Ци, навеки затмеваемый его сиянием.

«Я вручаю тебе княжеский военный знак», — медленно проговорила я. «Прими под свое начало все войска Поднебесной, отдай приказ североэкспедиционным генералам вернуть армию в столицу… Пока войска не достигнут столицы, сохраняй траур в тайне, не допускай утечки вестей, дабы не поколебать двор и страну».

Сун Хуайэнь склонил голову. «С почтением принимаю приказ госпожи княгини!»

Я в изнеможении закрыла глаза, но тут услышала его слова: «Нынешняя ситуация критическая. Не следует ли немедленно стянуть в город столичный гарнизон для подготовки на случай непредвиденного?»

— Какой быстрый ум, — с внутренним трепетом подумала я, но на лице не дрогнул и мускул. «Решай все сам. Я же сейчас отправлюсь во дворец на аудиенцию к императору, попрошу его издать указ о назначении тебя главнокомандующим всеми войсками Поднебесной, чтобы ты мог на законных основаниях отдавать приказы всем шести армиям».

Он, естественно, понимал: раз дракон лишился головы, остается лишь, завладев Сыном Неба, приказывать князьям. Цзы Дань по-прежнему оставался важной фигурой на доске.

«Вы не спали всю ночь, отдохните сначала полдня, а затем уже отправляйтесь во дворец», — вдруг мягко произнес он.

Сердце мое в страхе забилось, я чуть не облилась холодным потом от этих слов. Неужели он раскусил мои намерения?

Но, подняв взор, я встретила знакомый мягкий взгляд, полный беспокойства и горячего участия, словно он и вправду искренне заботился обо мне.

«У вас такой плохой цвет лица…» — пристально глядя на меня, проговорил он, сделав шаг вперед и подняв руку, чтобы коснуться моей щеки.

Я тут же отступила на шаг, и его рука так и застыла в воздухе.

«Проследуй, пожалуйста, в кабинет и подожди меня там». Я опустила взгляд, устало прикрывая лицо рукой. «Я очень устала. Позволь мне немного привести себя в порядок».

Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в конце концов, безмолвно повернулся и вышел.

Переступив порог внутренних покоев, я почувствовала, как силы окончательно покидают меня. Я бессильно опустилась в кресло.

«Ваша светлость, неужели вы действительно отдадите военную печать Тайгэру Сун?» — с нескрываемым смятением и ужасом в глазах спросила тётя Сюй. Надо отдать ей должное, она обладала недюжинной выдержкой.

«Ты уже всё поняла, да?» — с горькой усмешкой спросила я.

Лицо тёти Сюй побелело, голос задрожал: «Нет-нет… я, старуха, ничего не понимаю».

Я улыбнулась той же безрадостной улыбкой: «Ванье жив. Просто… Сян Сун поднял мятеж».

Тётя Сюй пошатнулась, затряслась всем телом и не смогла вымолвить ни слова.

В ушах отдался стук ночного сторожа, бившего в колотушку — уже пятая стража. Я с усилием оперлась о край стола, стиснула зубы и поднялась. «Сейчас уже нет времени на подробности, тётя Сюй. Я поручаю тебе два дела. Запомни их хорошенько и немедленно исполни в точности, как я скажу. Все вопросы — потом. Во-первых, найди надёжного человека, пусть немедленно с моей личной печатью отправляется к командиру Железной Стражи Вэй Ханю и прикажет ему собрать людей и ждать меня в резиденции Правого Сяна. Во-вторых, ты лично отвези маленького наследника и княжну в монастырь Цыань, передай моё письмо настоятельнице Гуанцы, а в остальном поступай, как она скажет. После этого, пока я или ванье лично не приедем за вами, никому нельзя знать, где вы укрываетесь».

«Ванье… Ванье… Неужели правда цел и невредим?» — прошептала тётя Сюй, голос её дрожал от сдерживаемой радости.

Я кивнула. В глазах заныло и стало горячо, в груди будто глыба застряла камнем. Слёзы несколько раз подступали к горлу, но так и не пролились. Перед Сун Хуайэнем я нарочно изображала слабость, чтобы усыпить его бдительность, и тогда лила слёзы рекой — могла заплакать по желанию. А сейчас слёз не было вовсе. Как давно я уже не плакала? Раньше Сяо Цзы всегда смеялся, дразнил меня плаксой — то ли обрадуюсь, то ли рассержусь, моргну — и слёзы. А теперь глаза мои пересохли, и даже сердце постепенно твердеет. Слёзы стали непозволительной роскошью.

«Но ты-то, А У, разве ты не поедешь с нами?» — в тревоге воскликнула тётя Сюй, хватая меня за руку.

Я покачала головой и слабо улыбнулась. «Не беспокойся, у меня свой план. Медлить нельзя. Пока Сун Хуайэнь задержан в кабинете, поспеши уйти через боковые ворота. Я смогу задержать его лишь ненадолго. Как только военная печать окажется в его руках, он быстро раскусит мои намерения».

«А что тогда будет с тобой?» — в испуге спросила тётя Сюй. «Неужели ты и правда отдашь ему печать? Ведь тогда все столичные войска окажутся в его власти!»

«Печать — вещь бездушная, а люди — живые. Пока мы живы, выход найдётся всегда. Если не отдать печать, не заставить его поверить. Если сейчас вынудить его сбросить маску и пойти в атаку, для нас это верная смерть». Я сжала её руки в своих. «Успокойся. Ванье уже спешит назад с армией, сейчас он должен быть уже в пути».

В спешке написав письмо, я передала его тётке Сюй и проводила её. Затем позвала А Юэ и велела ей тайком отправиться в резиденцию князя Цзянся, забрать оттуда четверых детей моего брата и доставить их к воротам Чунхуа, чтобы ждать там. Когда все приготовления были завершены, я переоделась и навела макияж: тщательно подкрасила веки сургучной помадой, слегка припудрила лицо, чтобы оно стало мертвенно-бледным, как у призрака. Вышла точь-в-точь убитая горем вдова.

Закончив с нарядом, я взяла военную печать и сама направилась в кабинет.

Сун Хуайэнь принял ларец, запечатанный сургучной печатью, и тут же с нетерпением открыл его, чтобы внимательно осмотреть.

Он действительно не доверял мне до конца. Подделай я печать — он немедленно сорвал бы маску.

«Ваша светлость оказывает мне великое доверие, возлагая столь важную миссию. Хуайэнь клянётся следовать за вами до самой смерти!» — не в силах скрыть ликования, он отвесил мне низкий поклон.

«С тобой рядом у меня нет никаких забот», — с усилием улыбнулась я, пошатнулась и мягко опустилась на пол, притворившись, что лишилась чувств.

Сун Хуайэнь в панике распорядился позвать придворного лекаря. Терзаемый нетерпением взять под контроль столичные войска, он после недолгих колебаний всё же взял печать и поспешил в военный лагерь к востоку от города.

Как только он ушёл, я немедленно приказала служанке переодеться в моё платье и прилечь во внутренних покоях. Через полог занавесок разобрать что-либо было невозможно.

Я же тайком вышла через боковую дверь, села в простую, ничем не примечательную повозку и направилась прямиком в резиденцию Правого Сяна.

Военная печать заманила его на восток, чтобы принять командование столичным гарнизоном. Туда и обратно — минимум два часа.

Этого времени, пока тигр уведён с горы, мне вполне хватило, чтобы всё устроить.

Повозка мчалась. Я отодвинула край занавески и оглянулась. Величественная, возведённая по императорскому указу резиденция князя Юйчжан постепенно удалялась в утренних лучах.

Я резко опустила занавеску и закрыла глаза, не смея оглядываться вновь.

От этого шага зависела жизнь или смерть, успех или поражение. Уходила я с таким решительным безразличием, что даже не оглянулась лишний раз. Даже когда тётя Сюй уносила моих детей, я лишь на миг прижала их к себе, не распеленав.

Дети и я — вот самое уязвимое место Сяо Цзы. Узнай Сун Хуайэнь, что Сяо Цзы жив, он немедленно захватил бы нас в качестве заложников. Самое неотложное — увезти детей подальше, обеспечить их безопасность, и лишь тогда можно было бы бросить все силы на решающую схватку. Настоятельница Гуанцы — давняя близкая подруга моей матери. Передав детей в её руки, под её и тётушки Сюй опеку, я могла быть спокойна — что бы ни случилось со мной, они смогут безопасно пережить эту бурю.

А я не могла и не собиралась бежать вместе с ними.

Имея военную печать и захватив Цзы Даня, чтобы издать от его имени указы, Сун Хуайэнь мог натворить больших бед. Мне оставалось лишь опередить его: запереть ворота дворца, подать сигнал тревоги дымовыми сигналами и звуками рога столичному гарнизону, разоблачить его мятежные замыслы — только так была надежда удержать столичные войска от перехода на его сторону.

Лишь Запретный город может стать временным убежищем, если дело дойдет до открытой схватки. В конце концов, это императорская резиденция — Сун Хуайэнь не посмеет силой штурмовать её, иначе это будет уже настоящим мятежом. Даже если он осмелится поднять восстание, неприступность дворца и сопротивление восьмитысячной императорской гвардии позволят продержаться как минимум три-пять дней. Каждый лишний день обороны увеличивает шансы на победу и выживание. Как только Сяо Ци лично прибудет, столичные войска непременно перейдут на его сторону, и Сун Хуайэнь, зажатый в городе, окажется в западне, которую вырыл себе сам.

Тряска мчащейся кареты совсем сбила мысли в хаос.

Я, сдвинув брови, изо всех сил старалась восстановить всю цепь событий, но один ключевой момент всё никак не давался — в конце концов, был ли у Сун Хуайэня заранее продуманный план?

Поворотным моментом во всём стала та тщательно составленная секретная депеша. Если начать с неё, то депеша действительно была написана Сяо Ци собственноручно, и информация о военной обстановке, включая известие о его собственной гибели, была им же сфабрикована.

Он отправил эту депешу, таящую в себе скрытый смысл, не только мне, но и Сун Хуайэню — с той лишь разницей, что я видела в ней правду, а Сун Хуайэню была показана ложь, и цели были совершенно противоположными.

А что было до депеши? Попал ли Сяо Ци с самого начала в ловушку, подстроенную Сун Хуайэнем, или же сам Сун Хуайэнь лишь тогда ступил в расставленные Сяо Ци сети?

Прошлые события пронеслись перед глазами, словно вспышки молний: внезапный мятеж Тан Цзина, стремительное вторжение тюрок, дело семьи Ху, вплоть до решения об участи малолетнего императора... Теперь, оглядываясь назад, понимаешь, что ключевую роль везде играл Сун Хуайэнь. Если бы не было сообщника внутри, смогли бы Тан Цзин и тюрки действовать так слаженно и точно рассчитать момент, воспользовавшись разрушением горной дороги и невозможностью передачи донесений из северных земель, чтобы вторгнуться крупными силами?

Только сейчас я начинаю осознавать сомнения. А как же Сяо Ци? Возникали ли у него подозрения относительно Сун Хуайэня перед походом? Когда именно он обнаружил коварный замысел Сун Хуайэня?

Сун Хуайэнь — самый близкий человек среди окружающих нас, и одновременно тот, кто находится ближе всех к безграничной власти. Всего один шаг отделяет его от высшего в Поднебесной положения, от всего, о чём он мечтал, только перед ним высится непреодолимая гора.

Пока нет надежды, ещё можно опустить голову и идти по своему пути. Но как только эта гора перед тобой начинает рушиться, разве станешь по-прежнему покорно опускать голову?

Самому разрушить гору и занять её место или же покорно провести всю жизнь, остановившись у её подножия, — Сун Хуайэнь стал предателем, но он же и соблазнённый.

Мысли метались в сотнях направлений, прошлое одно за другим всплывало перед глазами.

Тан Цзин погиб, Сун Хуайэнь поднял мятеж, но разве Ху Гуанле действительно восстал?

В этой смертельной игре, если Тан Цзин и Сун Хуайэнь были соучастниками, то какую роль тогда играл Ху Гуанле?

Когда дело семьи Ху было раскрыто, оно затронуло многих. В секретном докладе Сун Хуайэня приводились неопровержимые доказательства: Ху Гуанюань действительно был использован маркизом Се и замешан в махинациях. Я приказала арестовать Ху Гуанюаня и подвергнуть допросу, но не ожидала, что он покончит с собой в тюрьме. В то время я была на сносях и не могла лично посетить тюрьму, все дела, от начала до конца, вёл Сун Хуайэнь. Спустя несколько дней после родов я также получила секретный доклад от Вэй Ханя, где говорилось, что первый министр Сун применял суровые пытки и смерть Ху Гуанюаня вызывает подозрения.

Тогда я безоговорочно верила в преданность Сун Хуайэня и строго приказала лекарям скрывать истинную причину смерти Ху Гуанюаня, чтобы не тревожить Ху Гуанле на далёкой границе. Доклад Вэй Ханя я сочла незнанием всех обстоятельств и оставила без внимания.

С того момента Сун Хуайэнь направил остриё меча на Сяо Ци — сначала с помощью дела о махинациях довёл до смерти Ху Гуанюаня и маркиза Се, спровоцировал Цзы Даня и Ху Яо написать тайный указ с просьбой о помощи к Ху Гуанле, затем посеял раздор между Ху Гуанле и Сяо Ци, вынудил Ху Гуанле поднять мятеж и, наконец, с помощью тюрок, действуя изнутри и снаружи, погубил Сяо Ци.

Теперь становится ясно, что Сун Хуайэнь не только был в сговоре с Тан Цзином, но и давно тайно сотрудничал с Хэлань Чжэнем, находившимся в землях тюрок.

Что это значит, когда самый доверенный друг и самый опасный враг объединяются?

Холодная дрожь пробежала по всему моему телу.

Но разве Ху Гуанле действительно поднял мятеж? Было ли это интригой Сун Хуайэня, или же самой Сяо Ци намеренно создал ложное впечатление?

Среди тысяч мыслей и догадок что-то, казалось, вот-вот прояснится, очертания истины постепенно проявлялись, но я не могла ухватить суть и тем более разгадать ключевую загадку.

Когда мы тщетно строим мы козни, всегда находился тот, кто опередит нас. Сколько ни изощряйся, не превзойти капризов судьбы. Перед глазами сгущался туман, словно шла я по тёмной, извилистой тропе, где ничего не видно, а под ногами — бездонная пропасть.

Единственный огонёк впереди — это Сяо Ци.

Наши судьбы уже сплелись воедино, как кровь и плоть, и даже смерть не сможет их разъединить.

Дойдя до этой точки, даже если он вознамерится свергнуть небеса и уничтожить землю, мне остаётся лишь обнажить меч и следовать за ним.

Я молча сжала короткий меч в рукаве, казалось, даже сквозь ножны от его лезвия исходил пронизывающий холод.

Этот меч сопровождал меня с Ниншо до сих пор. Его клинок уже пил кровь, спасая мне жизнь в минуты опасности, и он же мог в мгновение отнять её.

Я была готова к худшему. Если дело закончится поражением и падением дворца, я предпочту броситься на меч, обратив в прах и яшму, и себя.

Глава 57. Подозрения и Жестокость

Тягучий, приглушенный звук рогов, сигнал тревоги, донесся из-за стен зала, пронзив весь дворец.

Юйсю и я разом вздрогнули, не успев вымолвить и слова, как за дверью прозвучал доклад стража: «Чиновник Вэй просит аудиенции».

«Похоже, Сун Хуайэнь тоже действует быстро», — с улыбкой взглянула я на Юйсю, но ее и без того мертвенно-бледное лицо стало еще более землистым.

Опершись на кресло, я с трудом поднялась. Юйсю протянула руку, чтобы поддержать меня, но я отмахнулась от нее рукавом, и между нами тотчас возникла дистанция в целый шаг.

Она застыла на мгновение, с протянутой рукой, неподвижная, как изваяние.

«На чьей ты стороне — решай сама», — холодно уставившись на нее и отбросив всякую мягкость, произнесла я, удобно устроившись на сиденье. «Если решила стать моей врагом, так веди себя как госпожа Сун!»

Юйсю молча закусила губу. Слезы уже явно навернулись на ее глаза, но в конце концов она упрямо вскинула голову.

Я больше не смотрела на нее и громко приказала впустить Вэй Ханя.

Дверь зала распахнулась, и Вэй Хань с рукой на эфесе меча вошел прямо внутрь. Его белая железная маска отсвечивала ледяным блеском. «Докладываю, княгиня: Сун Хуайэнь, используя тигриную печать, принял командование примерно над пятьюдесятью тысячами воинов из лагеря в восточном предместье, отдал приказ закрыть двенадцать ворот столицы и ввести в городе комендантский час, запретив вход и выход».

Всего пятьдесят тысяч? Я слегка дрогнула уголком губ и спросила у Вэй Ханя: «А как насчет остальных девяноста тысяч?»

«Все сохраняют позиции, наблюдая со стороны», — голос Вэй Ханя прозвучал, как лязг металла. «Согласно донесениям, в штабном лагере произошли небольшие волнения, но генерал Чжэнъу Сюй Икан строжайшим приказом велел всем лагерям держать оборону и не покидать постов без разрешения, постепенно стабилизировав обстановку».

Хорош же этот Сюй Икан, мысленно отметила я его имя. Если сегодняшний мятеж удастся подавить, он заслужит первейшую награду.

Немного подумав, я спросила: «А где сейчас войска Суна Хуайэня?»

Вэй Хань ответил: «Они уже вошли во внутренний город и разделились на два отряда: один движется прямо ко дворцовым воротам, другой стоит лагерем за городской стеной».

«А известно, сколько человек в отряде, идущем ко дворцу?» — опустив глаза, спросила я.

«Пока неясно», — склонил голову Вэй Хань.

Я кивнула: «Продолжайте разведку! Скажите начальнику Пану строго охранять дворцовые ворота и быть готовым к бою в любой момент!»

Вэй Хань принял приказ и удалился.

Юйсю слегка дрожала, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, но на ее нижней губе уже проступил кровавый след от укуса.

Я вынула из рукава шелковый платок и протянула ей, не глядя: «Как думаешь, каковы его шансы на победу?»

Юйсю взяла платок, прижала его к губам, казалось, решив до конца противостоять мне молчанием.

«А если князь... все еще жив, как ты думаешь, каковы тогда его шансы?» — переведя на нее взгляд, спокойно произнесла я.

Юйсю пошатнулась, ее зрачки внезапно расширились от потрясения.

Я молча смотрела на нее.

Она внезапно лишилась дара речи, в ужасе уставившись на меня: «Как это возможно? В докладе же черным по белому написано, что князь уже, уже...»

«Именно поэтому удалось обмануть Суна Хуайэня, заставить его ослабить бдительность, и я смогла опередить его», — улыбнулась я, глядя ей прямо в глаза. «Это называется "встретить хитрость хитростью". Что думает об этом госпожа Сун?»

Я хотела, чтобы она поняла: ее муж с самого начала попал в эту ловушку, с самого начала у него не было шансов на победу. Даже если бы он смог захватить императорский дворец, убить меня, завоевать столицу — ему все равно не уйти из рук Сяо Ци. Его ждало бы войско князя Юйчжан у самых стен города, беспощадная резня, кровавое истребление мятежников.

Юйсю рухнула на пол, ее лицо побелело, она была на грани срыва.

За дверью зала вновь раздался топот сапог — Вэй Хань, ушедший меньше мгновения назад, теперь стремительно вернулся. «Докладываю, княгиня: по данным тайных лазутчиков, Сун Хуайэнь приказал окружить резиденции князей Юйчжан и Цзянся, но ничего не добился, после чего отдал приказ обыскать весь город, всех младенцев младше одного года уводят силой». Я стиснула зубы, не проронив ни слова, но рядом раздался тихий вскрик — Юйсю крепко прижала руку ко рту, глаза ее наполнились слезами, а плечи судорожно задрожали.

Вэй Хань мельком взглянул на нее и продолжил: «Сун Хуайэнь лично ведет сюда двадцать тысяч солдат. Когда тяжелая пехота окружит дворцовые ворота, боюсь, не кто извне больше не сможет проникнуть внутрь».

«Ничего, рано или поздно это должно было случиться», — я подняла брови с улыбкой. «Начальник Вэй, вы готовы?»

«Подчиненные и братья под моим командованием, клянусь защищать императорский город!», — Вэй Хань гордо взглянул на меня прямо. Его глаза под железной маской горели ярким огнем, и в памяти всплыла холодная ночь за стенами Ниншо: тогда в темноте тоже появились такие же горящие глаза, полные твердости и отваги, и сказали мне: «Подчиненный по приказу князя Юйчжан прибыл для поддержки и обязан обеспечить безопасность княгини».

В Ниншо, в Хуэйчжоу, и сегодня — сколько достойных мужей, способных в наступлении расширять границы, а в обороне — хранить верность господину, для которых жизнь и смерть — пустяк! Таковы закаленные в боях воины, идущие за Сяо Ци.

С направления дворцовых ворот вновь донесся низкий, протяжный звук рога. Вэй Хань поспешно удалился.

Юйсю завороженно смотрела в сторону дворцовых ворот, лицо ее было страшного сине-белого цвета, но она больше не дрожала и не плакала.

В мертвой тишине зала она стояла, опустив голову, и не разглядеть было выражения ее лица, а когда заговорила, голос прозвучал низко и хрипло: «Ху Гуанъюаня убил он».

Я не удивилась, не разгневалась, лишь ощутила глубокую печаль. Этот неразумный и прямодушный юноша был всего лишь пешкой, Сун Хуайэнь убил его, чтобы вынудить Ху Гуанлэ поднять мятеж, заставив его стать первой жертвой, обагрившей кровью меч.

Юйсю подняла голову и уставилась прямо на меня, ее взгляд заставил меня слегка занервничать.

Она горько усмехнулась: «Из-за Иннян Хуайэнь уже давно хотел убить его».

Я вздрогнула: «Кто такая Иннян?»

Она словно не услышала моего вопроса и продолжила, словно разговаривая сама с собой: «В тот день, когда Хуайэнь привез Иннян в усадьбу, Ху Гуанъюань сразу же явился туда, якобы поздравить, но дело чуть не дошло до драки… За столько лет я еще никогда не видела его таким яростным и обезумевшим».

Меня озадачили эти слова: выходит, из-за женщины между Ху Гуанъюанем и Сун Хуайэнем давно зародилась вражда?

Юйсю смотрела на меня со странным выражением, полуулыбка, полугоре: «Иннян была всего лишь певичкой, Хуайэнь давно ею увлекся, но раньше, когда он хотел взять наложницу, ты ругала его, и он не осмеливался привести ее в дом. В тот день в „Цисянлоу“ Ху Гуанъюань, пьяный, поспорил с ним из-за Иннян, Хуайэнь в гневе увел девушку с собой. В ту же ночь Ху Гуанъюань явился в дом, под предлогом поздравлений насмехался и провоцировал».

Мне наскучила эта история о ревности и соперничестве, я уже хотела прервать ее, но тут Юйсю медленно произнесла: «Если бы Ху Гуанъюань не сказал тогда тех безрассудных слов, Хуайэнь, возможно, не набросился бы на него так внезапно».

«Что он сказал?» — с тревогой и недоумением спросила я.

Юйсю печально посмотрела на меня: «Он насмехался над Хуайэнем, говоря: „Чем больше смотрю на эту девушку, тем больше она напоминает мне одну особу. Неужели правый министр в своих безумных мечтах зарится на ту самую?“»

Ее голос прозвучал тихо, но для моих ушей он был подобен раскату грома.

Перед глазами, словно вспышка молнии, мелькнуло знакомое лицо, та красавица в зеленом… Неудивительно, что она показалась мне знакомой, черты ее лица действительно имели некоторое сходство с моей внешностью.

Сун Хуайэнь, как шурин, всегда был со мной близок и сердечен, во всей столице известно, что он для князя Юйчжан и помощник, и друг, а для княгини — и преданный подданный, и родственник.

Чувства, что таились в сердце в те годы, должны были с годами угаснуть, но Ху Гуанъюань, не знаю, намеренно или случайно, обронил слова, что раскрыли эту тайну…

Мое сердце заколотилось, шея и щеки горели, а спина стала ледяной.

Взгляд Юйсю заставлял меня чувствовать себя будто уколотой шипами, я не смела встретиться с ней глазами — она тоже, видимо, все знала. С какого момента она узнала и как долго скрывала?

Я внезапно закрыла лицо руками и медленно опустилась в кресло, ощущая, будто огромные волны со всех сторон накатывают на меня.

Волна за волной неожиданностей, сколько же еще «сюрпризов» ждут меня впереди, сколько еще «неожиданностей» может вынести обычный смертный, как я?

Юйсю с горечью рассказала всю историю с Иннян — в тот день двое мужчин, Ху и Сун, тут же вступили в драку, и неизвестно, кто донес об этом Сяо Ци. Когда противостояние достигло пика, Сяо Ци в ярости явился на место и с размаху ударил Ху Гуанъюаня, так что у того пошла кровь из носа и рта. Сун Хуайэнь шагнул вперед, чтобы принять вину, но Сяо Ци лишь взглянул на Иннян, дрожавшую в углу зала, и тут же приказал страже задушить ее.

Если человек мертв, незачем больше спорить, и источник слухов тоже уничтожен.

Однако Сун Хуайэнь, к всеобщему удивлению, опьяненный вином и отвагой, встал на защиту Иннян и осмелился перечить Сяо Ци прямо в лицо.

После напряженного противостояния Сяо Ци наконец пощадил Иннян, но наказал Суна Хуайэня, заставив того простоять на коленях во дворе целую ночь, и издал строжайший запрет: кто посмеет разгласить события той ночи, будет казнен.

Вспоминая теперь, смутно припоминаю одну ночь, когда Сяо Ци вернулся очень поздно, и на его лице еще сохранялся след гнева. Когда я спросила, он лишь ответил, что дело в тревогах по военным делам, и тогда я не стала вникать глубже.

Сяо Ци, прекрасно зная, что Сун Хуайэнь человек гордый и высокомерный, специально публично сломал его спесь, тайно дав ему предупреждение.

Под небесами не найдется никого, кто мог бы сравниться с Сяо Ци, будь то земли в его руках или женщины рядом с ним — никто не смеет на них посягать.

Намерение Сяо Ци ослабить власть и отобрать воинские полномочия у сановников зрело не день и не два. В то время борьба между кликами Ху и Суна достигла пика, честолюбивый Сун Хуайэнь повсюду оттеснял партию Ху, изо всех сил стремясь сосредоточить в своих руках военную власть, что уже вызывало недовольство Сяо Ци.

А тот случайный конфликт, несомненно, разрушил и без того хрупкое доверие между Сяо Ци и ним и толкнул его самого на ложный путь.

После этого Сяо Ци лично возглавил поход, поручив Ху и Суну важные задачи: Ху Гуанлэ возглавил авангардную армию и отправился на северные границы, а Сун Хуайэнь, держа в руках большую власть, остался защищать столицу.

На поверхности казалось, что доверие Сяо Ци к своим главным помощникам, левой и правой рукам, ничуть не пошатнулось из-за мятежа Тан Цзина, напротив, он полагался на них еще больше. Что касается Суна Хуайэня, сначала он публично строго наказал его, чтобы преподать урок, а затем возложил на него важные обязанности, оказав высочайшее доверие — можно сказать, сочетал милость с грозой. В то время Сяо Ци все еще давал Суну Хуайэню последний шанс.

К сожалению, Сун Хуайэнь в конце концов поддался соблазну честолюбия и личных желаний и совершил роковую ошибку.

Юйсю смотрела на меня с печальной улыбкой, слезы катились из уголков ее глаз.

Я молчала некоторое время, прежде чем с трудом произнести: «Юйсю, в сегодняшней битве, независимо от того, кто выживет, а кто умрет, я не чувствую перед тобой вины… И только та история, зная все, я все же выдала тебя за него, заставляет меня чувствовать вину до сих пор».

Юйсю отвернулась, слезы заструились по ее лицу: «Тебе не в чем себя венить, тогда я сама была согласна».

Я сдержала навернувшиеся на глаза слезы и медленно проговорила: «Если бы время повернулось вспять, вернувшись в тот день, зная, чем все обернется, ты все еще согласилась бы на свадьбу по указанию?»

«Да, я всё же хотела бы выйти за него замуж». В словах Юйсю сквозил оттенок грусти, но звучали они непоколебимо твердо.

Я улыбнулась, но от сердца к горлу поднималась горькая, густая тоска.

Даже получив второй шанс выбора, Юйсю всё так же предпочла бы стоять рядом с ним, быть его супругой. А я, ни мгновения не колеблясь, снова приняла бы высочайшее повеление и стала княгиней Юйчжан.

В тишине внутренних покоев две женщины молча смотрели друг на друга. Между ними простиралась непреодолимая пропасть обид, но также тянулась неразрывная нить привязанности.

Все эти годы, пройдя сквозь бури и волнения, мы поддерживали друг друга, пока наконец не пришли к нынешнему дню — лишь чтобы оказаться в таком положении.

Глава 58. Глубокий расчет

Был еще только вечер, но небо уже погрузилось в густую, мрачную тьму. Неизвестно, с какого момента за окном заморосил мелкий, частый дождь. Вечерний ветер доносил сырость и едкий, терпкий запах горящей сосновой смолы со стороны дворцовых ворот. Там, вдалеке, мерцал огонь, и густой дым окутал своды девятиярусного дворцового комплекса.

Я повернула голову и спокойно, без эмоций, сказала Юйсю, стоявшей на коленях позади:

— Оставайся здесь. Детьми присмотрят няньки. Я не стану чинить препятствий твоей семье, ни старым, ни малым.

Сказав это, я развернулась и направилась к выходу.

— Я хочу увидеть его еще раз! — вдруг воскликнула Юйсю, падая на колени. — Госпожа, умоляю, позволь мне пойти к дворцовым воротам, взглянуть на него хоть издали!

Я остановилась. Не в силах обернуться, я поняла: она уже осознала, что вечная разлука — вот она, прямо перед ней.

— Живи дальше. У тебя есть дети, впереди — вся жизнь, — я стиснула зубы, заставив себя быть беспощадной. — Он никогда тебя не любил, брал наложниц, не хранил верность, подвергал тебя пыткам и заточению. Такой мужчина недостоин твоих страданий!

Позади на мгновение воцарилась тишина, и вдруг Юйсю громко рассмеялась.

— Достоин? Скажите, госпожа, а что вообще достойно?

Я нахмурилась, не желая больше слушать, и сделала шаг к двери.

— А разве наш князь не беспощаден? Мужчина, который не позаботился о вашей безопасности, бросил вас на произвол судьбы, — стоит ли ради такого надрываться, отдавать все силы?

Этот горький, пронзительный вопрос пронзил мне грудь, словно стрела.

Она стояла на коленях, но подняла голову. Ее темный, глубокий взгляд был полон вызова и не дрогнул.

Все-таки она была рядом почти десять лет и научилась находить мои слабые места, знала, какие слова ранят меня больнее всего.

Я смотрела на нее, и в груди у меня постепенно холодело.

Если бы я услышала эти слова раньше, возможно, они действительно сломили бы меня. Но, к счастью, я уже не та хрупкая Ау, что была когда-то.

— Именно потому, что он — Сяо Ци, он мог отважиться на риск и поставить меня на острие ножа, — я подняла лицо и улыбнулась. — И именно потому, что я — Ван Сюань, он мог без страха вручить мне эту партию.

— Если говорить о чувствах и долге, мы — муж и жена, возлюбленные, — произнесла я, четко выговаривая каждое слово. — Но на пути к императорскому венцу и великим свершениям мы — боевые товарищи, идущие плечом к плечу. В мирное время я буду в глубине женских покоев растирать ему тушь и добавлять благовония в курильницу. В смутные же времена я могу выйти вперед и прорубать для него путь сквозь тернии. Если бы он видел во мне лишь изнеженную красавицу, спрятанную в золотой клетке, то это был бы не тот Сяо Ци, что узнал, понял и поверил мне. И я бы презирала возможность стоять рядом с таким заурядным человеком!

Когда слова смолкли, Юйсю застыла в оцепенении. И я сама была потрясена тем, что вырвалось у меня в порыве гнева.

Если бы эти мысли не укоренились в моем сердце давным-давно, разве вырвались бы они так внезапно?

Императорские свершения, императорские свершения... Тот, кто всегда хотел достичь императорских свершений, — не один лишь Сяо Ци.

Да. Муж, которого я хотела, с самого начала должен был стать сильнейшим и величайшим в Поднебесной.

Он покорит Поднебесную, покорит меня, и будет покорен мною.

Вот какое грандиозное, невыразимое желание всегда было глубоко похоронено в моих костях и крови.

Эти слова, скрывавшиеся в глубине сердца, наконец можно было произнести открыто, во всеуслышание. Больше не нужно было уклоняться, не нужно было обманывать себя.

Как бы опасна и рискованна ни была эта партия, я ни разу не усомнилась в намерениях Сяо Ци, даже в мыслях такого не допускала.

Между мной и Сяо Ци было много недопониманий и подозрений, рожденных нашими собственными хитроумными планами. За эти годы, пройдя через бури и невзгоды, мы наконец смогли отбросить былые обиды и полностью довериться друг другу.

Пройти столь долгий путь, преодолеть столько опасных пиков, и теперь, если не сбросить груз с сердца, как же перешагнуть через последний опасный рубеж?

Быть пешкой, быть использованной — это лишь домыслы людей с мелочными сердцами.

Проходя сквозь ветры-мечи и инеи-клинки, всплывая и погружаясь в хаотичную эпоху, мы шли, ступая по слезам, крови, иссохшим костям, и давно уже стали неразделимым целым.

Созвучны ли наши сердца, испытываем ли мы взаимное восхищение — он есть у меня, и я есть у него. И этого достаточно.

Ноша, которую несет он, — это Поднебесная, это государство. Ему не суждено быть заурядным мужчиной, что рисует брови возлюбленной у окна, а мне — обычной женщиной, что растит детей в глубине покоев, не ведая о мирских делах. Раз уж мы когда-то выбрали друг друга, нам остается только идти плечом к плечу, вместе противостоять ветрам и морозам.

Я повернулась и ушла. Дверь чертогов с грохотом захлопнулась за моей спиной, отсекая полный потрясения и скорби взгляд Юйсю.

Ночь опустилась, дождь внезапно усилился. Я затянула плащ, не дав страже раскрыть зонт, и поспешно поднялась на стену у дворцовых ворот.

Мятежные войска внизу уже плотным кольцом окружили дворцовый город. У всех четырех ворот выстроились в грозные ряды солдаты и кони. Луки натянуты, мечи обнажены, леса пик и алебард. Огромные сосновые факелы ярко освещали ворота.

Вэй Хань и Пан Куй, уже получив известия, поспешили ко мне. Я подошла к ним и, слегка склонившись в поклоне, улыбнулась:

— Вы оба потрудились.

Оба сохраняли обычное спокойствие. Внизу у стен мечи обнажены, луки натянуты, врагов больше, чем нас. Чем серьезнее ситуация, тем больше нужно сохранять невозмутимость, чтобы успокоить сердца людей.

Я приблизилась к зубцам стены и склонилась, чтобы заглянуть вниз. Один из солдат рядом поспешил преградить мне путь, выставив себя щитом:

— Госпожа, осторожно!

Этому юноше было лет восемнадцать-девятнадцать. Я взглянула на него и улыбнулась:

— Ничего. Не бойся.

Этот широкобровый солдат внезапно покраснел, открыл рот, но слов не нашёл, лишь тяжело кивнул.

Вэй Хань громко рассмеялся, шагнул вперёд и сильно хлопнул его по плечу: «Малый, ты что, никогда не бывал в настоящей битве? Что это за стояние! Девушка не боится, а мы, железные ребята, что ли, испугаемся?»

Воцарившаяся вокруг гнетущая тишина вдруг взорвалась громким смехом. Напряжённость, сковывавшая души полдня, в одно мгновение развеялась, словно туман. На молодых, волевых лицах воинов вспыхнул боевой огонь, и в этой вспышке появилась и долгожданная теплота.

Я одобрительно улыбнулась Вэй Ханю, кивнула и направилась в сторону, где было потише.

Они оба последовали за мной. Вэй Хань перестал смеяться, а Пан Гуй, как всегда молчаливый, лишь чуть сжал губы, и на них обозначилась резкая, словно вырезанная ножом, складка.

Я повернула голову к колыхавшемуся вдали огнями лагерю мятежников и тихо спросила: «Сун Хуайэнь всего лишь окружил дворцовый город, никаких иных действий не предпринимает?»

«Верно. Сейчас он стоит на месте, а у меня в душе и радость, и тревога, — холодно произнёс Вэй Хань, скрестив за спиной руки. — Радость оттого, что, вероятно, он связан по рукам внешними силами и не смеет действовать опрометчиво. Тревога — из-за наступающих сумерек. Боюсь, он попытается напасть под покровом ночи».

Я кивнула: «Ночь и вправду таит неведомую опасность, будем настороже».

Внезапно заговорил Пан Гуй: «Госпожа, почему бы нам не взять членов семьи Сунов, связать их и выставить на крепостную стену? Это устрашит его и заставит быть осторожнее».

Я нахмурилась, повернулась к нему и не ответила.

«Начальник Пан говорит верно! Перед лицом сильного врага нельзя поддаваться женской мягкости!» — голос Вэй Ханя прозвучал твёрдо, как железо и камень.

Привязать на стене престарелую мать Суна Хуайэня и его троих детей — жестоко, но действительно могло бы оказать сдерживающее действие.

«Неужто это необходимо?» — не оборачиваясь, я тихо усмехнулась. — Как ты сам только что сказал, сдерживающее влияние внешних сил, пожалуй, действеннее этого метода».

Вэй Хань замер: «Хотя войска в восточном предместье пока не двигаются и могут сдержать его какое-то время, это вряд ли надолго».

Я повернулась к нему с не то улыбкой, не то усмешкой: «Ограничиваются ли, по-твоему, внешние силы лишь войсками в восточном предместье?»

«Ваш слуга глуп, не ведает, на что намекает госпожа», — в его глазах блеснула искра, промелькнул проблеск незаметного удивления.

Я прямо посмотрела ему в глаза: «Не зря князь так тебе доверяет. Сдержанность на словах, глубина дум, беззаветная преданность — Ван Сюань искренне восхищена».

Вэй Хань молча опустил голову.

«У тебя есть причины молчать, и я не стану допытываться», — я повернулась к Пан Гую. — «Начальник Пан, возьми людей и обойди все уголки дворца. Не упусти ни малейшей детали».

«Принято», — Пан Гуй никогда не тратил лишних слов, тут же развернулся и ушёл.

Лишь когда Пан Гуй удалился, Вэй Хань тихо вздохнул. Глубокие глаза на суровом лице метали острые искры: «Простите, госпожа. Я не сомневаюсь в начальнике Пане, просто дело касается тайны, и мне приказано докладывать лишь князю одному…»

«Я понимаю, не нужно объяснять», — я слабо улыбнулась.

Он пристально посмотрел на меня: «Помимо князя, Вэй ни перед кем в жизни не преклонялся. Но теперь должен признать: госпожа завоевала моё искреннее восхищение!»

Я молча улыбалась, спокойно глядя на него.

Вэй Хань наконец признался: «Ваш слуга получил от князя тайный приказ — тайно наблюдать за столицей и окрестностями. Дело клана Ху уже давно было тайно доложено князю».

В моей душе камень свалился с плеч. Я вздохнула: «Верно. Раз в тот день ты смог тайно сообщить мне о подозрительных обстоятельствах смерти Ху Гуаньюаня, значит, наверняка доложил и князю. Если я не ошибаюсь, Ху Гуаньюань ещё тогда попал в ловушку, расставленную Сун Хуайэнем, и совершил преступление — взял взятку. Сун Хуайэнь воспользовался случаем, чтобы устранить его, а затем дал знать императрице, использовал недопонимание между императором и мной, посеял раздор, и тогда появилась та кровавая одежда с тайным указом?»

Вэй Хань молча кивнул.

Я вздохнула: «В тот день служанки из Чжаояндянь смогли беспрепятственно бежать из дворца тоже благодаря его тайной помощи. Ты с отрядом «Железных доспехов» нагнал людей императрицы у заставы Линьлянгуань, перебил их и забрал указ обратно, но не знал, что Сун Хуайэнь тайком уже отправил верных людей на северную границу, чтобы сообщить обо всём Ху Гуанле».

На лице Вэй Ханя мелькнула тень стыда: «Тогда я думал, что Сун Хуайэнь из зависти погубил Ху Гуаньюаня, чтобы нанести удар по клике Ху, но и представить не мог, что он осмелится использовать императрицу, подставить Ху Гуанле и в конце концов поставить под угрозу безопасность самого князя!»

Я тяжело вздохнула, и на мгновение воцарилось молчание.

Ради власти, славы или чувств — уже тогда в сердце Суна Хуайэня зародилась мысль заменить Сяо Ци. Уничтожение Ху Гуанле было лишь первым шагом в расчистке пути.

Я посмотрела вдаль, на северную сторону неба, и тихо произнесла: «Верю, что сейчас князь уже на обратном пути в столицу... Возможно, авангардом, что вернётся для подавления мятежа, будет как раз Ху Гуанле».

Вэй Хань решительно кивнул: «Дай-то Бог!»

Я прижала руку к груди и глубоко вздохнула — наконец с души свалился самый тяжёлый камень, долго висевший над сердцем. Слава Небесам, мы не совершили ошибки, не погубили верного слугу, и я горько сожалею, что прежде, ослеплённая предубеждениями, винила в этом Ху Гуанле.

Предубеждения — в конце концов, именно предубеждения вредят другим и едва не погубили нас самих.

Отец прежде часто говорил, что я слишком категорична в симпатиях и антипатиях, всегда смотрю на людей сквозь призму собственных вкусов, и это неизбежно ведёт к поспешным суждениям. Тогда я не придавала этому значения, но теперь, оглядываясь назад, прозреваю и чувствую, как по спине струится холодный пот.

Если бы не моя давняя предвзятость к Ху Ганле, неприязнь к его вспыльчивости и грубости, жадности до заслуг и выгод, разве стала бы я так легкомысленно судить и считать, что Ху Ганле поднимет мятеж, лишь из-за смерти Ху Ганьюаня и секретного указа Ху Яо?

То, что застилает глаза, часто оказывается не ложью, подстроенной другими, а собственными предубеждениями.

В тот день, когда гарнизонные войска одно за другим терпели поражения, Сяо Ци возложил ответственность за нерадивость в обороне и строго отчитал Ху Ганле, оштрафовав его на полгода жалованья и приказав ему оставаться дома в размышлениях о своих проступках.

Видя, что беспорядки уже начались, я беспокоилась, что Ху Ганле, недовольный наказанием, может натворить бед, и мягко уговаривала Сяо Ци: «Нужно оставлять человеку хоть толику достоинства. Ты его так наказываешь, слишком сурово».

Сяо Ци спокойно ответил: «Ты тоже считаешь, что слишком сурово? Тогда я стану еще строже, как думаешь?»

И действительно, на следующий день он приказал Сун Хуайэню взять на себя управление столичными делами и готовиться к северному походу, что потрясло весь двор и страну.

А Ху Ганле, как слышно, запертый в своем доме, дни напролет предавался пьянству, громко скандалил и буянил.

Последователи Ху, видя, что его влияние падает, один за другим переметнулись к правому министру, наперебой заискивая перед Сун Хуайэнем. Влияние партии Суна на время стало непоколебимым.

Многолетние распри между Ху и Суном, конечно, имели под собой старые обиды и борьбу за положение, но также и тонкие расчеты Сяо Ци, который сталкивал их друг с другом, сдерживая обоих, чтобы уравновесить общую ситуацию. Я хорошо знала, что Сяо Ци не будет слепо поддерживать одну сторону; ослабляя или усиливая, у него всегда был свой резон. И действительно, через десять дней Сяо Ци обнародовал указ о личном командовании походом, назначив Ху Ганле авангардом во главе ста тысяч отборных войск.

Я спросила его, не для того ли он всячески подавлял партию Ху, чтобы обуздать его свирепый нрав?

Но Сяо Ци ответил: «Я просто испытывал его».

«Испытывал?» — я была крайне удивлена, но, поразмыслив, почувствовала легкое беспокойство. — «Ты подозреваешь его в измене?»

Взгляд Сяо Ци был непостижимо глубок: «Некоторые вещи выглядят совершенно по-разному, если смотреть глазами или сердцем. То, что лежит на поверхности, не обязательно является правдой».

«-Госпожа княгиня?»

Возглас Вэй Ханя внезапно вернул меня к действительности. Очнувшись, я почувствовала, что ночной ветер стал леденящим, пламя пылало ярко, а Сяо Ци и близко не было.

Холодная ночь, покрытая инеем железная броня, а воины в походе все еще не вернулись… При этой мысли в сердце невыразимо заныла тоска. Я отвернулась, позволяя ночному ветру высушить влагу на глазах.

Даже бывшим товарищам по оружию, близким как братья, Сяо Ци никогда не доверял полностью.

Тан Цзин уже давно вызывал у него настороженность, а Ху Ганле был тем, чьи подозрения он развеял самым первым. Он испытывал его повторными притеснениями, и, если бы не поверил в преданность Ху Ганле, не доверил бы ему и ста тысяч войск.

А тем, в ком он действительно не мог быть уверен, оказался Сун Хуайэнь. Этот человек был скрытным и осторожным, нигде не проявляя своих слабостей. Сяо Ци не был богом и не мог знать всего, и, возможно, поначалу он тоже колебался, поэтому не решился отправить его на фронт. В разгар сражения малейшая неосторожность могла обернуться бедой для дома и страны. Тогда многое еще было неясно, а я была на сносях, и без того столкнувшись с огромными трудностями… Он не хотел обременять меня дополнительными тревогами и в конце концов не поделился со мной своими сомнениями. Возможно, в то время он все же питал надежду, что все обойдется благополучно.

Вспомнив, как перед походом он не раз спрашивал, не обижусь ли я на него, теперь я внезапно поняла: его угрызения совести были вызваны не только тем, что он оставил меня одну в опасности родов. Тогда он уже взвесил все обстоятельства, зная, что в столице может разразиться кризис, но вынужден был сначала отразить внешних врагов, отложив подавление внутренних беспорядков. Он оставил Суна Хуайэня в столице, но также и Вэй Ханя — тайно наблюдать за его действиями. Он лично отправился в северный поход, сражаясь с тюрками на передовой; а я осталась в столице, в одиночку встречая все бури… Он верил в меня, как я верила в него, и в тот момент мы по-настоящему сражались плечом к плечу.

Вспомнив все перипетии прошлого, мы с Вэй Ханем погрузились в молчание.

Вэй Хань вздохнул: «Ху Ганьюань из-за минутного заблуждения хоть и получил по заслугам, но все же жаль такого молодого человека».

Я горько усмехнулась: «Люди не святые. Разве Ху Ганле не был замешан в корыстных махинациях? Князь тоже знал о его склонности к накоплению богатств в армии… Просто он понимал, что важно, и не совершал серьезных ошибок, а князь делал вид, что ничего не замечает».

Вэй Хань покачал головой: «Самым большим недостатком Лао Ху была жадность к деньгам. Помню, когда подавляли семьдесят два племени южных земель, он первым ворвался во дворец южного варварского царя и тайком припрятал царский скипетр. Сун Хуайэнь донес на него князю, сказав, что тот утаил скипетр, питая нелояльные и дерзкие замыслы. Князь после допроса выяснил, что тот просто положил глаз на огромный изумруд, украшавший скипетр, уже выломал драгоценный камень, а сам скипетр выбросил как хлам».

Я помолчала немного и наконец не сдержала улыбку.

Ху Ганле, хоть и был жаден до денег, ограничивался лишь мелкими выгодами, что по сравнению с аппетитами знатных и могущественных семей прошлых лет было сущей мелочью. Я давно привыкла к ненасытности императорских родственников, которые запросто присваивали десятки тысяч лянов, а меньше тысячи и в счет не шли. После того как Сяо Ци взял власть, он сурово пресек коррупцию при дворе: тех, кто прежде воровал в огромных масштабах, либо разжаловали, либо сослали, либо казнили. Однако Сяо Ци не стал расследовать все до конца и не пошел на полное искоренение, оставив некоторым не столь погрязшим в пороках чиновникам путь к спасению.

Именно в этом заключается принцип «когда вода слишком чиста, в ней нет рыбы»: если загонять людей в тупик, некому будет служить тебе.

Мелкая корыстность Ху Ганле тоже была в пределах его снисходительности. Он однажды сказал: «Жаждущие богатства часто дорожат жизнью и благополучием, а значит, меньше стремятся к власти».

По сравнению с Ху Ганле, Сун Хуайэнь отличался безупречным поведением и высокой нравственностью, и в глазах общества их места были ясно определены.

А теперь оказывается, что жадный до выгод простолюдин куда более надежен, чем честолюбивый «благородный муж».

59. Противостояние

Ночной ветер пронизывал до костей, стояла глубокая ночь.

— Должно быть, князь успеет вернуться до того, как будет отправлен тайный указ, и застанет Сун Хуайэня врасплох! — рассмеялся Вэй Хань. — Если судить по расстоянию, он должен прибыть не позднее, чем через три дня.

Я усмехнулась рассеянно:

— Ты забыл про ливни последних дней... Они непременно замедлили продвижение войск. Вряд ли он придёт через три дня.

Вэй Хань на мгновение замолчал, затем кивнул:

— Даже если не через три дня, мы продержимся ещё несколько суток, этого должно хватить.

Я кивнула, повернулась и устремила взгляд вдаль, на лагерь мятежников. Интересно, где сейчас прячется Сун Хуайэнь? Не смотрит ли и он на врата дворца?

На сердце скользнула холодная струйка, смешанная с глухой болью.

Такой человек... Вечно невозмутимый, почти не улыбающийся. Только глядя на меня, он порой показывал ясный, детский взгляд.

Я закрыла глаза, изо всех сил пытаясь рассеять тень, нависшую в глубине души.

— Похоже, сегодня ночью мятежники больше не станут беспокоить. Госпоже не о чем тревожиться, возвращайтесь в задние покои и отдохните, — сказал Вэй Хань, опустив веки. Выражение его лица было спокойным, но я всё же успела мельком заметить промелькнувшую в его глазах жалость.

— Что ж, — я кивнула с улыбкой, развернулась и ушла.

Пока я шла, охранявшие дворец воины с алебардами почтительно склоняли головы, полные серьёзности и почтения — в их глазах я, наверное, была страшной женщиной. А может, в глубине души они считали меня жалкой.

Когда в прошлом правый министр Вэнь Цзуншэнь обвинял Сяо Ци, в пространном докладе на тысячи иероглифов он перечислил все его преступления. Тётка с презрением назвала это нелепостью. Но одна фраза из того доклада навсегда врезалась мне в память: «Сей муж искусен в коварных решениях, подозрителен и жесток, проводит суровые законы, сердце у него шакала и филина — явно для всех открытое».

В глазах света я вышла замуж за такого страшного человека.

Именно этот человек всегда защищал меня, сражался плечом к плечу со мной и помог завоевать эти земли.

Я твёрдо верю, что мой Чэ никогда не станет вторым Цзы Данем, а моей Сяосяо не придётся переносить тяготы, выпавшие на мою долю — потому что их отец — Сяо Ци. Под всем небом и на всей земле только он один может укрыть нас от бурь и непогоды.

Вернувшись в задние покои, я прилегла и ненадолго задремала. За занавесью ночь была густой, приближалась четвертая стража.

Перед самым рассветом — самое холодное и самое тёмное время ночи. Закутавшись в парчовое одеяло, я всё равно чувствовала, как пробирает холод. После этой долгой ночи наконец накатила усталость.

Во сне раздался оглушительный грохот, от которого, казалось, содрогнулись земля и стены.

Я проснулась, резко села на ложе. За занавесью уже полыхало зарево, небо сотрясали боевые кличи.

Мятежники пошли на приступ города!

Накинув верхний халат, я тут же выбежала за дверь. Полнеба пылало багровым заревом.

— Осторожнее, госпожа! — подоспели мои личные охранники.

— Когда они начали штурм? — едва я вымолвила эти слова, как раздался ещё один потрясающий небо и землю грохот, и земля под ногами содрогнулась.

Я замерла, прижав руку к учащённо бьющемуся сердцу. Озарённое пламенем ночное небо словно вот-вот должно было вспыхнуть, тяжело нависая надо мной.

— Всего мгновение назад мятежники начали яростный штурм дворцовых ворот, — ответил стоявший позади меня охранник, его голос был твёрд и спокоен.

На городских стенах яростно полыхало пламя, небо дрожало от криков, стрелы и камни летели в воздухе гуще ливня.

Я бежала что было сил, и, взбежав на башню над воротами, вся промокла от пота. Бросив взгляд вдаль, я почувствовала, как сжавшееся сердце на мгновение успокоилось.

Мятежники, воспользовавшись сменой караула у императорской гвардии, молниеносно скрытно подобрались к самым слабо укреплённым Вратам Обретения Милости и начали бить по дворцовым воротам огромным бревном, которое обхватывали четверо.

Много лет назад, в праздник Фонарей, у Врат Обретения Милости случился пожар. Управляющий астрономией и календарём счёл, что расположение этих врат противоречит триграмме Ли, поэтому их снесли и отстроили заново.

Перестроенные Врата Обретения Милости были искусно украшены резьбой, ослепляи золотом и блеском, однако упустили из виду необходимость обороны: не устроили захаб, а башня над воротами была фактически бесполезна.

Сун Хуайэнь ранее руководил ремонтными работами во дворце и прекрасно знал об этом слабом месте. Без захаба, создающего препятствия, и с башней, на которой сложно удерживать оборону, стоило пробить ворота — и можно было напрямую ворваться в западную часть запретного дворцового города.

К счастью, Пан Куй заранее разместил у этих ворот весь цвет своего отборного отряда «Железных арбалетов» — более восьмисот человек. Тугой арбалет посылал ливень стрел, накрывая ворота непробиваемой завесой. Даже храбрые и свирепые мятежники не могли устоять перед этой плотной стрельбой и в панике отступили на сотню шагов. Однако стоило ливню стрел чуть ослабнуть, как мятежники снова шли на приступ, прикрываясь огромными щитами и непрерывно прибывая.

Осаждавшее город огромное бревно под прикрытием толстых щитов набирало силу раз за разом и с яростью било в дворцовые ворота.

Пан Куй и Вэй Хань возглавляли своих воинов, стоя в полный рост на городской стене и командуя контратакой отряда «Железных арбалетов».

Под яростным натиском пять шеренг отряда «Железных арбалетов» сменяли друг друга в непрерывной стрельбе, не давая врагу ни малейшей передышки. Мятежные лучники также обстреливали укрепления с низа, и время от времени солдаты падали, сраженные стрелами, но их места тут же занимали другие.

Ожесточенная битва продолжалась до самого рассвета.

Занимая выгодную позицию сверху, отряд «Железных арбалетов» постепенно стал брать верх. Мятежники, штурмовавшие город с огромными бревнами, один за другим попадали под стрелы, их силы истощались, большинство было перебито, не успев даже достичь ворот, и наступательный порыв врага начал угасать.

Последняя отчаянная попытка штурма наконец прекратилась на рассвете.

Первая ночная атака мятежников временно провалилась.

«Еще два дня!» — хрипло крикнул Вэй Хань, с кровавыми глазами, не вкладывая меч в ножны, широко шагая к солдатам. — «Боевой дух мятежников сломлен! Продержимся еще двое суток — и армия князя Юйчжан подойдет!»

После смены караула Пан Гуй вместе со мной проверил потери. К счастью, убитых и раненых было немного.

Погибших и тяжелораненых унесли, легкораненых перевязали на месте, а солдаты, сменившиеся с поста, падали на землю и засыпали смертельным сном.

Но едва прозвучит боевой рог, они снова мужественно поднимутся и будут насмерть отражать атаки мятежников!

Глядя на их окровавленные доспехи и изможденные лица в глубоком сне, я могла лишь молча сжимать кулаки.

Эти молодые солдаты, и даже поверженные мятежники у дворцовых ворот, должны были быть героями, защищающими родную землю. Их горячая кровь должна была проливаться на пограничных песках, а не напрасно гибнуть у подножия трона Сына Неба.

Проходя мимо рядов отдыхающих солдат, я то и дело останавливалась, склоняясь, чтобы осмотреть их раны.

Развороченные раны, багровые кровоподтеки — подлинные смерть и страдания были прямо перед глазами.

Как долго еще продлится эта бойня?

Когда же наступит конец?!

В этот миг я страстно желала, чтобы Сяо Ци появился передо мной прямо сейчас и положил конец всей этой жестокости!

Утро было ясным. После ночного дождя небо и земля казались умытыми.

Боевые порядки мятежников были четкими, словно черные железные приливы, под утренним светом с холодным отблеском оружия. После ночи ожесточенных боев они ничуть не потеряли строй. Сейчас обе стороны использовали краткую утреннюю передышку, чтобы накопить силы и подготовиться к новому сражению.

Неизвестно, как долго продлится эта мимолетная тишина.

Вэй Хань настойчиво приказал страже проводить меня во дворец Фэнчи для отдыха.

Хотя прошлой ночью во дворце из-за ожесточенных боев был объявлен комендантский час, все залы закрыты и выход строго запрещен, скрыть жестокость схватки было невозможно.

Встречавшиеся по пути придворные были бледны от страха, словно надвигалась великая беда. После смуты князей прошлых лет впервые совершено столь дерзкое открытое нападение на императорский дворец. И все же, несмотря на это, повсюду придворные сохраняли порядок, не поддаваясь панике. Главный управляющий внутренними делами Ван Фу, старый придворный, многие годы преданно служивший роду Ван, обычно казался посредственностью, но в кризисные моменты проявлял твердую руку, надежно поддерживая порядок во дворце.

Ван Фу поспешил повидаться со мной во дворце Фэнчи, одетый безукоризненно, с невозмутимо спокойным выражением лица.

«Хотя вчера произошли чрезвычайные события, во дворце сохранился полный порядок, каждый исполнял свои обязанности — ты справился прекрасно», — сказала я с легкой улыбкой, вставая, и спросила спокойно: — «Не потревожили ли покой двух их величеств?»

Ван Фу склонил голову: «В последнее время его величество всецело погружен в писательский труд, не интересуясь мирскими делами».

Я помолчала. «Неужели действительно не интересуется?»

«Так точно», — Ван Фу сделал паузу, с легкой улыбкой тихо добавив: — «Во дворце Чжаоян все как обычно, только госпожа испугалась, ее состояние неустойчиво, но лекарство уже принято, должно быть, серьезной опасности нет».

Я спокойно опустила глаза, не зная, печаль это или радость в моем сердце, счастье или сожаление.

Ху Яо, пережившая горечь потери ребенка и катастрофу гибели рода, была почти при смерти. Хотя врачи сделали все возможное, чтобы сохранить ей жизнь, рассудок ее помутился. Целыми днями она пребывала в забытьи, узнавая лишь Цзы Даня и служанок, и больше ничего не осознавая. Увидев меня, она смотрела словно не узнавая.

После смерти младшего принца у меня не хватило смелости видеться с Цзы Данем. Он же с тех пор замкнулся, целыми днями закрывшись в покоях, погрузившись в писательство, больше не интересуясь окружающим и лишь изредка спрашивая о состоянии Ху Яо, никогда не упоминая других.

Еще с юных лет у него была великая мечта — собрать воедино множество выдающихся поэтических произведений и литературных шедевров знаменитых авторов, начиная со времен основания нашей династии, чтобы передать их потомкам, дабы не угас дух культуры и навеки сохранилось изящество. Это была самая большая мечта всей жизни Цзы Даня. Он говорил, что тысячелетнему императорскому наследию придет конец, лишь литературные творения передаются сквозь века неугасимыми, и если ему удастся исполнить это заветное желание, он умрет без сожаления.

Он сейчас целиком поглощён написанием книги, забывая о сне и еде. Наверное, в его сердце уже угасли все надежды, и он лишь ждёт исполнения своего заветного желания, чтобы затем спокойно встретить смерть.

Я печально улыбнулась, машинально взяла чашку с чаем и отхлебнула немного, затем, нахмурившись, сказала служанке, стоявшей рядом: «Чай остыл».

Служанка поспешно взяла чашку и удалилась.

Я повернулась вполоборота, заложив руки за спину, и спокойно произнесла: «Западный павильон Чунминдянь давно заброшен. Выберите счастливый день и начните его восстановление».

Ван Фу вздрогнул, сдержал улыбку и низко склонил голову: «Если приказала госпожа — этот старый слуга готов отдать жизнь, чтобы исполнить».

«Хорошо». Я несколько мгновений смотрела на него, потом мягко улыбнулась. «Действуй смело. За всем остальным стою я».

«Этот глупый слуга невежествен и не знает, какой день выбрать благоприятным». Голос Ван Фу звучал тихо и с лёгкой ноткой напряжения.

Я закусила губу. «В ближайшие два дня».

«Слушаюсь». Ван Фу больше не произнёс ни слова, тяжело поклонился мне до земли, поднялся и вышел из зала.

Когда он уже ушёл далеко, я оперлась на спинку кресла и медленно опустилась, больше не в силах сдерживать боль в груди — она расползалась тонкими, клубящимися струйками, глухая, но разъедающая до костей.

— Тайна Западного павильона Чунмин… Я думала, что за всю жизнь мне не придётся ею воспользоваться, но не ожидала, что сегодня она всё же пригодится.

Чуть позавтракав, я закрыла глаза и прилегла на парчовое ложе. В полудрёме меня несколько раз что-то тревожило.

В мелькающих перед глазами видениях то являлся полный обиды взгляд Цзы Даня, то — разгневанное лицо Сяо Ци.

Однако снова разбудил меня не доносившийся со стороны Ворот Вечного Спокойствия крик и грохот сражения, а звук щелчка замка у дверей зала.

«Что происходит?» — я поспешно поднялась и в испуге спросила служанок рядом. Все они тоже были в растерянности и ничего не знали.

Но тут из-за двери донёсся голос императорского гвардейца: «Подчинённые получили приказ охранять безопасность госпожи. Просим госпожу временно оставаться во дворце и ни в коем случае не выходить».

«Госпожа, спасите!..» — внезапно снаружи раздался душераздирающий крик. Это был голос Юйсю! Прежде чем я успела отреагировать, звук оборвался.

«Юйсю! Где ты?» — я бросилась к двери и через резные просветы увидела лишь спины двух стражников в конце галереи и мелькнувший меж ними кусочек лазурного — её уже уводили прочь.

Я застыла на мгновение, затем внезапно очнулась и изо всех сил стала бешено колотить в дверь: «Вэй Хань! Как ты смеешь!..»

Стража за дверью оставалась безучастной, как бы я ни гневалась. Служанки рядом в ужасе бросились удерживать меня, умоляя успокоиться.

Всё тело моё дрожало, и лишь спустя долгое время я смогла выговорить: «Он… он хочет убить Юйсю и детей…»

Повстанцы снова атаковали Врата Вечного Спокойствия. В этот момент Вэй Хань, должно быть, уже обезумел от ярости — он воспользовался тем, что я отдыхала, схватил Юйсю с детьми, велел связать их и повёл на стену. Зная, что я обязательно буду препятствовать, он просто-напросто запер двери зала.

Я никогда ещё не ненавидела себя так, как в этот миг — за то, что была столь безжалостна, арестовав всю семью Сун, вплоть до стариков и детей, и вовлекла их в эту беду. Ради пресечения борьбы за императорский престол маленький наследный принц должен был умереть — хоть я и была безжалостна, но не раскаивалась. Однако члены семьи Сун по-настоящему невиновны. Даже если Сун Хуайэнь поднял мятеж, не должно было истреблять всю его семью, включая стариков и детей. Арестовать их и доставить во дворец я приказала лишь для того, чтобы Сун Хуайэнь побоялся за них, но никогда не думала по-настоящему погубить. Юйсю уже из-за меня искалечила свою судьбу, если же ещё погубить её с детьми…

Я не смела больше думать об этом, стремительно выхватила из рукава короткий меч и, не раздумывая, ударила им в дверь зала.

Щепки полетели во все стороны. Тщательно резная красная дверь зала под ударами этого острого, режущего железо как глину короткого меча, хоть и покрылась зазубринами и царапинами, не поддавалась легко. Стража и служанки были потрясены моими действиями — кто вскрикивал, кто бил поклоны, но никто не смел подойти и остановить.

После нескольких яростных ударов мои силы уже иссякли; я прислонилась к двери, тяжело дыша, но ничего не могла поделать.

Я стиснула зубы и гневно сказала: «Если не откроете дверь, я всех вас предам мучительной казни!»

Дворцовые слуги и стража, хорошо знавшие мои методы и то, что я всегда исполняю обещанное, побледнели от ужаса и повалились на колени, моля о пощаде.

«Не хотите умирать — откройте мне дверь!» — холодно произнесла я.

Стража больше не посмела медлить и немедленно открыла дверь.

Я бросилась бежать к Вратам Вечного Спокойствия, только проклиная длинную дорогу, — человеческие жизни висели на волоске, и я лишь молила небеса не позволить мне совершить непоправимую ошибку.

Сверху на стене у Врат Вечного Спокойствия уже слышались далёкие крики и плач детей.

Я, не раздумывая, помчалась на стену. Воины по обе стороны, увидев меня с распущенными волосами и с мечом в руке, в ужасе не смели преграждать путь.

Юйсю двое солдат прижимали к стене; рядом были престарелая мать Сун Хуайэня и двое его сыновей. Даже самую младшую двухлетнюю дочь один солдат держал на руках — она размахивала маленькими ручками и громко плакала.

«Остановитесь!» — я из последних сил выкрикнула это и, не выдержав, опустилась на колени.

Юйсю уже услышала мой голос и отчаянно забилась, рыдая: «Госпожа, спасите! Спасите детей, не причиняйте им зла!..»

В груди всё переворачивалось, дыхание сбилось, и я на мгновение не могла вымолвить ни слова, лишь ледяным взглядом уставилась на Вэй Ханя.

Он яростно топнул ногой:

— Госпожа! Как можно рассуждать о гуманности и долге с человеком, у которого волчья жадность и сердце хищника! Вы не убили его жену и детей, а он хочет убить вашу дочь! Взгляните-ка вниз!

В ушах прозвучал оглушительный грохот. Я бросилась к зубцам стены и с ужасом увидела перед строем мятежников Сун Хуайэня, поперёк седла державшего копьё и восседавшего на коне. Под конём, связанная по рукам и ногам, стояла на коленях девушка в простой одежде, с волосами, рассыпавшимися по плечам — это была Циньчжи!

В глазах потемнело, я едва устояла на ногах.

Тётушка Сюй увезла Чэ и Сяосю, за ней А Юэ, взяв Циньчжи, направилась в усадьбу князя Цзянся, чтобы забрать детей старшего брата, и вместе они отправились в монастырь Цыань.

Если теперь Циньчжи оказалась в его руках, неужели и А Юэ с тётушкой Сюй... Сердце бешено заколотилось, я изо всех сил постаралась успокоиться и взять себя в руки.

Если бы Чэ и другие тоже попали в руки Сун Хуайэня, сейчас перед строем была бы связана не одна Циньчжи. Видимо, в пути произошёл какой-то непредвиденный случай, из-за которого схватили только её. При этой мысли на душе стало чуть спокойнее, но, взглянув на Циньчжи, связанную по рукам и ногам, я снова почувствовала боль в сердце и гнев. Когда эта девочка была рядом, хотя я и проявляла к ней любовь и заботу, между нами всегда оставалась некая отстранённость. Однако сейчас, видя её в таком ничтожной в жалком положении, я ощутила острую боль, словно мы действительно были связаны кровными узами.

Внизу Сун Хуайэнь медленно поднял голову.

Полуденное солнце било по его серебряному шлему, не позволяя разглядеть выражение лица, но от него явственно веяло сдержанной убийственной аурой.

— Чжэньи-цзюньчжу, разве твоя мать не впереди? Почему же ты не попросишь её открыть дворцовые ворота и впустить тебя? — холодно и громко произнёс Сун Хуайэнь, и каждое его слово, зловещее и отчётливое, долетело до слуха.

Стоявшая на коленях Циньчжи внезапно вскинула голову и громко крикнула:

— Я не Чжэньи-цзюньчжу, я служанка из княжеской усадьбы! Хватит врать!

Перед строем мятежников поднялся шум, даже воины позади меня выразили удивление.

Я до крови закусила губу, сдерживая слёзы, готовые хлынуть из глаз.

Циньчжи, Циньчжи, глупая девочка!

Сун Хуайэнь помолчал мгновение, затем внезапно громко рассмеялся:

— Хорошо, хороша же Чжэньи-цзюньчжу, и впрямь унаследовала нрав своей матери!

Циньчжи, задрав голову, гневно выкрикнула:

— Врёшь! Моя мать — не госпожа, моя мать давно умерла!

Её всё ещё детский голос звучал смутно, но каждое слово врезалось в сердце, словно ножом.

Вэй Хань громко рассмеялся:

— Какая-то там поддельная цзюньчжу — где уж ей сравниться ценностью с жизнями твоих пятерых домочадцев!

Холодный голос Сун Хуайэня донёсся в ответ:

— Жизнь и смерть предопределены судьбой. Если моей ничтожной жене и щенкам суждена короткая жизнь, то, пожалуйста, госпожа, проводите их в последний путь, Сун буду бесконечно благодарен.

Вэй Хань выругался:

— Чёрт возьми, я сейчас швырну твою дочь со стены, посмотрим, из мяса ли сделано сердце у такой собаки, как ты!

Юйсю завизжала:

— Не надо! Хуайэнь, отведи войска, умоляю, отведи войска...

Не успела она договорить, как Сун Хуайэнь, не оборачиваясь, натянул лук, и стрела, рассекая воздух, со свистом пролетела мимо уха Юйсю и вонзилась в стену.

Последние слова Юйсю так и замерли на устах. Онемев и не двигаясь, она смотрела вниз, словно окаменев.

— Тьфу! — плюнул Вэй Хань. — Какое жестокое сердце!

Я на мгновение закрыла глаза, затем решительно произнесла:

— Все военачальники, запомните: внизу — не Чжэньи-цзюньчжу!

Вэй Хань на секунду остолбенел, затем холодно кивнул:

— Подчинённый понял! Лучники!..

По его команде два ряда лучников тут же натянули луки и прицелились вниз, накрыв Сун Хуайэня и Циньчжи зоной поражения.

Строй мятежников пришёл в замешательство, щитоносцы бросились вперёд, пытаясь прикрыть двоих.

Однако Сун Хуайэнь не отступил ни на шаг. Поперёк положив длинное копьё, он направил трёхгранное остриё в спину Циньчжи:

— Господин Му служил престолу с полной преданностью, доверив сироту князю Юйчжан, и вот какого конца он дождался?

— Подайте лук, — холодно произнесла я.

Уже много лет я не натягивала тетиву, навыки стрельбы из лука, которым когда-то учил меня дядя, давно позабылись.

Стиснув зубы, я вложила стрелу, натянула тетиву и прицелилась вниз — с моими жалкими силами я, конечно, не могла убить человека, однако мне было достаточно и самого жеста готовности убить.

Увидев, что я сама натянула лук, у дворцовых ворот и внутри поднялся шум.

Я глубоко вдохнула, устремила взгляд на Сун Хуайэня внизу и громко крикнула:

— Не говоря уже о поддельной цзюньчжу, даже будь здесь настоящая цзюньчжу, променять её жизнь на твою — того стоит!

Сун Хуайэнь прямо смотрел на меня, и в одно мгновение даже воздух, казалось, застыл.

Остриё моей стрелы и он выстроились в одну линию, пронзив десять лет времени и связав крупицы прошлой дружбы и доброты.

Глава 60. Бесконечная скорбь

Сун Хуайэнь застыл недвижимо, подобно горе, но остриё трёхгранного копья, упиравшееся в спину Синьчжи, постепенно опустилось.

— Назад! — властно крикнул он, взмахнул копьём в воздухе, отводя его, и, указывая остриём позади себя, заставил коня сделать два шага назад. Две шеренги тяжёлых щитоносцев тотчас же бросились вперёд, подняв щиты для защиты.

В тот же миг Синьчжи, стоявшая на коленях, резко вскочила, разорвав верёвки, связывавшие ей за спиной руки, и, словно ловкий зверёк, помчалась к дворцовым воротам.

— Убейте её! — взревел Сун Хуайэнь, обернувшись и схватив лук со стрелой.

Пальцы мои резко разжались, белооперённая стрела с волчьей шерстью рассекла воздух.

Сзади разом грянули арбалеты, стрелы, словно стремительный ливень, со свистом пронеслись в небе, поражая огромные щиты мятежников, издавая оглушительный грохот.

В мгновение ока передние ряды мятежников пришли в смятение, оказавшись под градом стрел, и, поднимая щиты, отбивались, не имея возможности контратаковать.

Синьчжи уже отбежала на два чжана, но вдруг споткнулась о опутавшие её тело верёвки, а бесчисленные стрелы обрушились менее чем в двух чжанах позади неё.

— Синьчжи, беги скорее! — я бросилась к зубцам крепостной стены, крича в исступлении.

Сзади ещё один ливень стрел стремительно понёсся вниз, преграждая путь мятежникам, попытавшимся броситься в погоню.

Синьчжи изо всех сил подпрыгнула, сбросила с себя верёвки и побежала к дворцовым воротам.

Дворцовые ворота медленно приоткрылись, и четверо железных всадников поскакали наружу, под прикрытием стрел, застилавших небо, помчались прямо к передовым рядам. Пан Куй, возглавляя их, на полном скаку наклонился, подхватил Синьчжи, натянул поводья, и конь встал на дыбы. Боевой конь, взвившись, громко заржал, развернулся и помчался обратно ко дворцовым воротам, остальные три всадника, прикрывая его, помчались следом, подняв облако пыли. Из рядов мятежников вырвалось более десяти тяжеловооружённых щитоносцев, которые, не страшась смерти, прорвались сквозь ливень стрел и бросились в погоню.

Четверо всадников, словно молния, ворвались внутрь, дворцовые ворота с оглушительным грохотом захлопнулись, опустились тяжёлые запоры.

Сзади раздался громкий радостный крик, боевой дух восторженно взлетел до небес.

Я опёрлась о зубцы стены и лишь тогда с ужасом осознала, что ноги мои подкосились, и я едва переводила дыхание.

— Матушка! — Прежде чем я успела прийти в себя, раздался пронзительный детский крик, от которого я резко обернулась.

Юйсю, неизвестно когда воспользовавшись суматохой, чтобы вырваться, вскарабкалась на зубцы стены и, стоя над пустотой, раскачивалась, готовясь упасть.

Перемена произошла в мгновение ока, лишь слышались резкие плачущие крики ребёнка. Я открыла рот, но не могла издать ни звука.

Стоявшие рядом стражники бросились вперёд.

Я воочию видела, как рука стража лишь на волосок не успела схватить её за край одежды.

Она, подняв голову, улыбнулась — ослепительно, как летний цветок, широкие рукава её лазурного придворного наряда развевались, и без малейших колебаний, прямо у меня на глазах она превратилась в сияющую вспышку света и полетела вниз со стены.

— Юйсю! — с городской стены донёсся раздирающий душу рёв, голос Суна Хуайэня был до того полон скорби, что казался нечеловеческим.

Слышишь ли, Юйсю?

Слышишь ли ты этот его скорбный вопль?

Перед глазами всё ещё мелькала та лазурная вспышка света, я, пошатнувшись, протянула руку, чтобы удержать её, но внезапно погрузилась во тьму.

Свет, сияние... проходит сквозь мою руку, но как ни стараюсь — не могу удержать.

Юйсю с улыбкой обернулась, её черты, словно нарисованные, постепенно растворились в туманной дымке, и вот она уже далеко-далеко.

Нет, мне ещё так много нужно сказать тебе, я не позволю тебе просто так уйти.

Юйсю, глупая девчонка, как же ты не поняла — он генерал, попадающий стрелой в цель на расстоянии ста шагов, если бы он хотел убить тебя, разве стрела пролетела бы у самого виска? Той стрелой он лишь хотел, чтобы ты не показала слабость.

В конце концов, ты его жена, а он — твой законный супруг, пусть между вами не было взаимной страсти, но вы жили в согласии и уважении, почему же ты не могла поверить ему?

Из-за одной этой стрелы ты утратила волю к жизни, сердце твоё умерло и обратилось в пепел, и вот ты бросила всех, смотря, как твои дети невыносимо страдают.

Юйсю, как же ты глупа.

В горькой ярости я снова и снова звала её по имени, но дыхание перехватило в горле, и меня затряс сильный кашель.

— Госпожа ванфэй, госпожа ванфэй очнулась!

Вокруг мелькали силуэты людей, опущены занавеси и расшитые пологи — я была в опочивальне.

Хотя сознание отчетливо прояснилось, всё еще буд-то видела тот переливающийся лазурнный свет.

В душе смятение и туман, не могу вспомнить, что произошло, лишь знаю — Юйсю больше нет.

Она вот так ушла, заставив меня взвалить на себя эту неотвратимую ношу, чтобы я вечно чувствовала вину, вечно каялась и вечно заботилась о ее детях.

Я прикрыла лицо, горько усмехаясь, как вдруг пара нежных маленьких рук легла поверх моих, в ладонях ощущалось слабое тепло: «Матушка, не плачь».

Я вздрогнула, ошеломленно глядя на склонившуюся передо мной в простой одежде и с распущенными волосами девушку. Она только что назвала меня матушкой — Циньчжи наконец согласилась звать меня матушкой.

Циньчжи припала к краю ложа, её личико всё ещё бледное, она с беспокойством смотрела на меня, а позади толпились служанки и лекари.

Я смотрела на эту юную девушку и протянула руку, чтобы погладить её худое лицо.

Она улыбнулась, но слёзы покатились из её глаз крупными каплями.

«Тебя не задело?» — поспешно подняв её личико, я вытерла слёзы с её щёк.

Циньчжи покачала головой, вдруг обхватила меня руками и разрыдалась.

В тот день тётушка Сюй и Аюэ увели их в монастырь Цыань, настоятельница Гуанцы немедленно открыла подземный дворец в задних горах, позволив им укрыться там.

То было место, где хранилось тело вдовствующей императрицы Сюандэ, а также величайшая тайна императорского дома. В миру все знали, что вдовствующая императрица Сюандэ скончалась во дворце и была погребена в мавзолее Хуэйлин, но никто не ведал, что в своё время Тайцзу, убив дядю и захватив престол, казнил всю семью матери. С тех пор вдовствующая императрица Сюандэ постриглась в монахини, укрывшись в храме, и до самой смерти оставила завещание: ей стыдно лежать в императорской усыпальнице. Тайцзу исполнил волю матери, но не мог вынести мысли о её кремации, и в итоге сохранил тело императрицы, тайно построив подземный дворец в монастыре Цыань для её погребения.

Неожиданно тётушка Сюй и Аюэ столкнулись с преследователями по пути, и когда они добрались до подножия горы, погоня уже настигла.

Вся их группа в панике укрылась в крестьянской хижине, а преследователи оказались в двух шагах.

Циньчжи, воспользовавшись недосмотром тётушки Сюй, внезапно выбежала со двора и увела погоню далеко за собой, позволив тётушке Сюй и остальным скрыться.

Я затаила дыхание, глядя на неё: «Циньчжи, тебе не было страшно?»

«Тётушка Сюй уже в годах, тётя Аюэ должна заботиться о младших». — Циньчжи прикусила губу, её глаза сияли, глядя на меня. — «А у меня есть боевые навыки! Отец учил меня защищаться…»

В её глазах мелькнула тень, она опустила голову, словно вспоминая родителей, павших на границе.

Если бы этот ребёнок родился в обычной семье и спокойно рос, как бы она была счастлива.

Я долго смотрела на неё, молча крепко обняв.

«Я ведь быстро бегала, правда?» — вдруг подняла она голову, с надеждой глядя на меня. — «Я умею развязывать узлы, тот узел, которым они связали меня, вовсе не был сложным, отец раньше учил меня, как связывать добычу!»

В её взгляде смешались гордость и горечь.

«Циньчжи очень смелая, такая же, как твои родители». — Я улыбнулась, глядя ей в глаза. — «Они смотрят на тебя с небес и, видя, какой ты была сегодня, наверняка бесконечно гордятся».

Циньчжи улыбнулась, энергично кивнула и уткнулась лицом мне в грудь, её худенькие плечи слегка дрожали.

Молча поглаживая её волосы, я в душе поклялась: отныне и навсегда я не допущу, чтобы этот ребёнок претерпел хотя бы полбеды; всё, чего она пожелает, я сделаю всё возможное, чтобы дать ей это!

Троих детей Юйсю я поручила заботам надёжных старых нянек.

Второй сын и младшая дочь ещё были в нежном возрасте, не понимая, куда делась мать, они лишь беспрестанно плакали и капризничали.

А вот старший, пятилетний Сун Цзюньвэнь, уже смутно что-то осознавал. Увидев меня, он ринулся вперёд, словно зверёныш, и слуги поспешили удержать его.

Смотря в детские глаза, полные ненависти, я не могла вымолвить ни слова — любые речи в этот момент становились бессильны.

Впервые в жизни я не осмелилась встретиться взглядом с человеком; под этим взором сердце постепенно застывало.

«Хорошо присматривайте за этими детьми, без моего приказа никто не смеет приближаться к ним».

Цзюньвэнь всё ещё отчаянно вырывался, две няньки едва справлялись с ним.

Измученная, я отвернулась; возможно, мне действительно не стоило больше появляться перед его глазами.

Вдруг сзади раздался болезненный вскрик няньки. Ошеломлённо обернувшись, я увидела, что запястье няньки было окровавлено, а Цзюньвэнь уже оказался передо мной и бросился на меня.

«Ты погубила мою мать!» — Цзюньвэнь набросился на меня, пятилетний мальчик был ещё слаб, но словно обезумел, пиная и ударяя меня.

Стража подбежала и оттащила его, но он продолжал биться и кричать.

Няньки помогли мне подняться, холодный пот струился по телу, в груди возникали спазмы, от которых я едва могла стоять.　　 Девочка по соседству, перепуганная, залилась громким плачем, а за ней разрыдался и четырёхлетний мальчишка. «Верно, я — великая злодейка,» — холодно бросила я ему. — Сун Цзюньвэнь, если ещё раз поднимешь шум, я убью твоего брата. Если откажешься есть — убью сестру!»

Цзюньвэнь замер, будто окаменел, лицо побелело, грудь судорожно вздымалась, но он больше не пинал и не дрался.

Я горько усмехнулась, отвернулась от него и, не оглядываясь, ушла.

Вдали, во дворце Чжаоян, качались огни, смутно виднелись мелькающие туда-сюда тени слуг. Сколько себя помню, этот дворец ещё никогда не был таким безлюдным и холодным.

Тётушка говорила, что Чжаоян — самая роскошная и прекрасная клетка в мире.

Придворная дева осторожно поддержала меня: «Ваша светлость, может, вернёмся во дворец отдохнуть?»

Я подняла голову и взглянула на сверкающую, переливающуюся Млечную Путь на ночном небе. Уже несколько дней стояла такая ясная погода.

Если судить по скорости, с которой Сяо Ци ведёт войска, да ещё без дождей, что могли бы задержать, он должен прибыть очень скоро.

Я больше не колебалась, спокойно сказав: «В Чжаоян».

Ху Яо уже исхудала до костей, сидела неподвижно перед туалетным столиком, распустив чёрные волосы, и позволяла служанкам расчёсывать их и готовить её ко сну.

Увидев меня, служанки по обе стороны поспешно склонились в поклоне и безмолвно вышли.

Ху Яо обернулась, безжизненно посмотрела на меня, безумно усмехнулась, с безразличным выражением сама повернулась обратно, уставившись в зеркало.

Я подошла к ней сзади, глядя на неё в отражении.

Её лицо без косметики при свете лампы казалось ещё бледнее, глазницы впали, а глаза, были тусклые, как стоячая вода.

В безлюдном, сумрачном дворце Чжаоян остались только мы с ней, разделённые огромной бронзовой зеркальной поверхностью, холодно глядя друг на друга.

Я протянула руку, подхватила прядь её волос, она скользнула между пальцами, прохладная и шёлковая. Она безразлично смотрела на меня, безучастная, точно как и говорили слуги — императрица лишилась разума, целыми днями хранит молчание и, кроме императора, больше никого не узнаёт.

Я взмахнула рукой, и короткий меч из-под рукава упёрся остриём в её длинную шею. Сталь, холодная как вода, отразила её брови и волосы изумрудным светом.

В зеркале зрачки её, до того безжизненные, резко сузились.

«Значит, всё ещё боишься смерти, видно, не совсем обезумела,» — я поджала губы, будто улыбаясь, но не улыбаясь вовсе.

Выражение лица Ху Яо изменилось, в глазах постепенно загорался свет, холодный, как лезвие.

Другие могли верить, что она полностью лишилась рассудка, но я — нет. Ху Яо и я — одного поля ягоды, даже на смерть мы пойдём с открытыми глазами.

Я не верила, что она изберёт столь трусливый способ бегства. Так называемая потеря разума — всего лишь её способ выжить и спасти себя.

В отличие от Цзы Даня, она боится смерти, она всё ещё хочет жить, а может, даже мечтает отомстить мне.

«Ху Гуанле невредим, следует за князем, возвращаясь с войсками в столицу,» — клинок в моей руке приблизился ещё на пару вершков, коснувшись её кожи. — «Род Ху, преданно защищавший господина, может быть прощён за прошлые прегрешения. В будущем — богатство, почёт, благоденствие без забот. Можешь отправляться с миром».

Ху Яо пристально смотрела на меня, затем внезапно закинула голову и рассмеялась. «Передай мои поздравления князю. Поздравляю его с великим свершением, объединением Поднебесной... Вы вершите вашу императорскую судьбу, а мы с императором уходим в Жёлтые Источники, чтобы стать тихой супружеской парой! С этого момента обиды и милости окончены, мы больше никогда не увидимся!»

Вот так — обиды и милости окончены, больше никогда не увидимся.

Знающая меня Ху Яо... если бы не злая игра судьбы, мы с тобой могли бы быть близкими подругами.

Я вернула меч в ножны, спокойно улыбнувшись. «Дорога в Жёлтые Источники далека. Не нужно идти туда, чтобы стать тихой супружеской парой».

Ху Яо резко раскрыла глаза и уставилась на меня.

«Забудьте о ваших статусах, фамилиях, родах, прошлом. Отныне и вовеки веков в мире больше не будет Ху Яо и Цзы Даня, будет лишь обычная супружеская чета из простого народа,» — я пристально смотрела на неё, медленно выговаривая слово за словом. — «Все обиды и милости останутся в прежней жизни. Длинны горы, далеки воды — ни любви, ни ненависти».

Ху Яо поднялась, её тело слегка задрожало. «Ты не боишься, что я отомщу? Не боишься оставить скрытую угрозу, что погубит ваше великое дело, которое должно длиться тысячелетиями?»

Я улыбнулась. «Если сегодня я могу отпустить тебя, значит, в будущем смогу и убить».

Она молчала, её взгляд был остёр как шило, будто она пыталась разглядеть меня насквозь.

Я же спокойно смотрела на неё. Смотрела на эту женщину, у которой я отняла сына. На эту женщину, которая уведёт Цзы Даня и проведёт с ним оставшуюся жизнь.

«Даже если ты отпустишь нас, я никогда не прощу тебя в этой жизни,» — упрямо вскинула она лицо.

«Мне не нужно ничье прощение». Я улыбнулась, перед такой проницательной женщиной, наоборот, можно было откровенно сказать правду. «Я отпускаю тебя лишь потому, что ты жена Цзы Даня. Вторая половина жизни в мирских переделках трудна, лишь ты сможешь сопровождать и оберегать его рядом, это также поможет мне исполнить заветное желание всей моей жизни».

«Ради него ты готова предать Вана?» — взгляд Ху Яо изменился, стал сложным и непостижимым. — «Разве Ван позволит тебе отпустить нас?»

Я нахмурилась, не желая с ней много объяснять, и лишь спокойно произнесла: «Корни, которые клан Ван копил долгие годы, всё ещё кое-где полезны, даже Ван не обязательно может всё контролировать. После сегодняшней ночи всё перевернётся, у императора и императрицы своя собственная судьба. Тебе нужно лишь запомнить, что отныне ты больше не Ху Яо, а он — не Цзы Дань».

Я холодно посмотрела на неё: «Если вы не сможете забыть... избавиться от одной пары простолюдинов тоже будет не слишком сложно».

Зрачки Ху Яо сузились, тонкие губы плотно сжались. «Если ты смогла обмануть всех и отпустить нас, почему тогда, в тот день, ты не могла пощадить одного ребёнка?»

Я слегка усмехнулась, почувствовав бесконечную усталость. «Если бы в тот день мы оставили малого принца, и эти приготовления раскрылись раньше времени, разве была бы возможность спастись сегодня? Я приложила все усилия, заставляя Цзы Даня выжить, всё это было лишь ради сегодняшнего дня».

Этого дня я ждала очень долго — я обещала ему, что однажды верну ему свободу, позволю ему бежать из этого ледяного дворца, скрыть своё имя, уйти далеко в мирскую жизнь.

Я тоже когда-то мечтала о таком дне — рука об руку с любимым удалиться от мира, построить хижину у Южных гор, быть вместе утром и вечером. Чтобы больше не было крови, интриг, имперских амбиций, лишь я и он, держась за руки, состаримся вместе.

Это желание, скрытое в глубине моего сердца, в месте, неизвестном другим, теперь никогда не осуществится.

Выражение лица Ху Яо дрогнуло, она пристально смотрела на меня, в её глазах мелькали сложные чувства, и в конце концов она лишь тяжело вздохнула: «Прежде ты ради Вана предала его, а теперь ради него предаёшь Вана... Неужели в мире есть такая бессердечная женщина, как ты!»

«Ван Сюань никогда никого не предавала». Я медленно подняла руку и прижала её к груди. «Я верна лишь своему сердцу».

Ху Яо вздрогнула, подняла глаза и прямо посмотрела на меня.

В этой жизни я уже сполна вкусила всевозможных почестей и милостей: родилась в такой семье, вышла замуж за такого мужа, родила такого прекрасного сына, и вот стану основательницей династии, императрицей, чьё имя войдёт в историю... Небо было ко мне так благосклонно. Если и осталось какое-то сожаление, так это лишь глубоко спрятанное в сердце тайное стремление — стремление оказаться за дворцовыми стенами, под белыми облаками, в далёком вольном мире. Это была мечта, подобная миражу, недостижимая греза.

Это также было сожаление, преследовавшее всю жизнь тётю и тех одиноких, гордых и благородных женщин, что сидели на троне в прежние поколения.

В прошлом, когда Тайцзу убил государя и захватил трон, истребив императорский дом прежней династии, на склоне лет его сыновья боролись за престол, что привело к потокам крови во дворце и череде трагедий. Тайцзу глубоко тревожился, опасаясь, что карма будет ходить по кругу, и в будущем его потомки повторят гибель прежней династии. На четвёртый год правления под девизом «Фэншэн» император Тайцзу приказал перестроить Западный дворец, возвести три дворца, девять павильонов и двенадцать теремов с золотыми черепицами, взмывающими карнизами, бесконечными галереями залов — великолепие и роскошь. Однако под прикрытием этих многочисленных дворцовых покоев Тайцзу старательно оставил для будущих потомков путь к спасению: в западном павильоне дворца Чунмин был построен тайный ход, ведущий прямо к укромному безопасному месту за пределами дворца, где можно было укрыться от огня, воды, мечей и копий, и в крайнем случае сохранить жизнь.

Эта тайна передавалась лишь из уст в уста каждому следующему императору, из поколения в поколение, и преданно охранялась верными дворцовыми тайными историографами.

Когда она дошла до императора Шуньхуэй, эта тайна попала в руки императрицы Ван, вдовствующей императрицы Минкан.

Императрица Минкан была самой выдающейся женщиной-предком в нашем роду до сих пор, она помогала двум императорам, усмиряла смуты удельных князей, укрепляла авторитет главы клана Ван, вознеся весь род на вершину. С её поколения тайна западного павильона Чунмин стала секретом, передававшимся в роду Ван из поколения в поколение. Отец лишь перед своим уходом передал мне эту тайну. Тогда я отнеслась к этому скептически, чувствуя пренебрежение к тому, что император Тайцзу так тщательно построил этот спасительный тайный ход.

Лишь после восшествия Цзы Даня на престол, когда перемены и смуты участились, глядя, как он мучительно борется в таких трудностях, я наконец постепенно поняла замысел императора Тайцзу и постигла его одинокое душевное состояние на склоне лет. Этот тайный ход соединял не просто возможность спасения, но и стремление к свободе императора, находящегося на вершине власти.

В конце пути — свобода и возрождение.

Глава 61. Императорский замысел

Смерть Юйсю не заставила Сун Хуайэня остановить свой безумный путь.

Не знаю, был ли тот раздирающий душу вопль скорби, что вырвался у него в миг, когда Юйсю шагнула вниз, искренним порывом, болью из самой глубины сердца.

Но если даже миг потрясения и ужаса — всё, что дали ему семь лет супружества, то это уже хоть какое-то утешение для одной лишь Юйсю.

Я стояла у входа в покои, где она была заточена. Слёзы мои уже высохли, дети, измученные, заснули. А Сун Хуайэнь начал новый, ещё более яростный штурм.

Юйсю, в этот час, в эту ночь, кто прольёт по тебе слезу?

Я зажала рот, чтобы не вырвался рыдающий стон. С далёкой крепостной стены уже доносился грохот битвы, и небо полыхало заревом.

Девятиярусные чертоги, символ высшей императорской власти, отбрасывали под колеблющимся светом пожарищ гигантские тени, готовые, казалось, рухнуть под гул сражения.

В дальнем конце галереи мелькнула и замерла в тени чья-то неясная фигура.

— Ван Фу, — выпрямившись, окликнула я его. Лишь этот верный старый управляющий мог сейчас осмелиться войти сюда без спроса.

Ван Фу вышел из-за колонны и, опустив голову, быстро приблизился.

— Этот старый негодный раб потревожил госпожу ван.

Я вышла под своды галереи. Холодный лунный свет упал на меня сбоку, на стене замерла тень с высокой причёской и широкими рукавами, профиль её был спокоен.

— Всё готово? — тихо спросила я.

— В полной готовности. Восемнадцать воинов-смертников ждут ваших приказаний. — Ван Фу, обычно грузный и неповоротливый, сейчас и в помине не имел своей обычной вальяжности, в каждом движении чувствовалась скрытая острота. Кто бы мог подумать, что этот старый, тучный евнух — первый мастер боевых искусств при дворе, таившийся в тени.

— Ты служил столько лет во дворце, — сказала я спокойно. — Теперь годы уже не те, пора бы вернуться на родину, повидать родные места.

— Этот раб не уйдёт, — вздрогнув, Ван Фу опустил голову. — У раба уже двадцать лет как нет дома. И впредь, если госпоже ван ещё понадобятся услуги этого раба, умоляю оказать милость и позволить остаться.

— Если я не ошибаюсь, у тебя в родном Цинчжоу осталась дочь, — устремив на него взгляд, я слегка улыбнулась. — Ей хорошо. Она вышла замуж, родила детей. Мой отец устроил её в зажиточную семью, со свекром и свекровью добрыми, в согласии с мужем. Вот только она не знает, что ты ещё жив.

Широкие плечи Ван Фу слегка задрожали, он опустил голову, и на лице его не прочесть было чувств.

— Ты много лет верно служил роду Ван, и мне нечем отплатить тебе, — тихо вздохнула я. — На этот раз уходи вместе с ними, не возвращайся больше. Живи спокойно на родине, наслаждаясь семейным счастьем. Сокровища, тайно хранящиеся во дворце Ваньшоу, забирай все. Кроме того, что пойдёт на обустройство двоих господ, остальное раздели между всеми… И даже павшим — их семьям.

Ван Фу внезапно упал на колени, его седая голова тяжело ударилась о землю.

— Великая милость госпожи ван! Этому рабу и смертью не отплатить!

Я отвернулась, в глазах слегка защипало.

В зале Цяньюаньдьянь глубоко колыхались тени от свечей, белые занавеси были опущены. Цзы Дань по-прежнему настаивал, чтобы во всём дворце висела траурная белизна в память о безвременно ушедшем малолетнем принце.

Я стояла за драпировкой, тихо глядя на него. Рядом с ним на полу в беспорядке лежали свитки и бумаги, а он, обливаясь бледным потом, яростно строчил. Этот человек, подобный тёплому нефриту, даже с проступившей на висках сединой, совсем не казался старым.

Будь он в простом синем одеянии в лодке посреди реки, отрешённый от мирской суеты, наверное, являл бы собой поистине бессмертную красоту.

Ветер ворвался в резное окно, подхватил с его стола листок и швырнул на пол. Я вышла из-за занавеси, наклонилась и подняла ту страницу. Чернила на ней ещё не просохли.

Он безучастно поднял взгляд, лишь на миг взглянул на меня и снова погрузился в писанину.

— Цзы Дань, — тихо позвала я его по имени.

Его кисть дрогнула, но он не поднял глаз, лишь спокойно сказал:

— Что угодно госпоже ван?

Я молчала, несколько мгновений пристально смотря на него, затем медленно, слово за словом, произнесла:

— Цзы Дань, я требую, чтобы ты немедленно составил указ об отречении и удалении в загородный дворец.

Кисть в руке Цзы Даня дрогнула, и на бумаге расплылось тёмное чернильное пятно.

Он медленно отложил кисть, смял императорскую позолоченную бумагу и с горькой усмешкой произнёс:

— Так значит, это последнее, что я могу для тебя сделать?

Я сжала губы, не отвечая, изо всех сил стараясь сдержать выражение лица, чтобы не выдать печали.

Цзы Дань устремил на меня взгляд, его улыбка постепенно угасла, и свет в его глазах медленно угасал, холодея.

Он достал из-под груды бумаг на столе длинную лаковую шкатулку с жёлтой лентой, открыл её, вынул свёрнутый в рулон жёлтый шёлк и швырнул его передо мной.

— Забирай, — его улыбка была бесстрастна, взгляд пуст. — Я написал его уже давно, ожидая тебя. Ждал лишь сегодняшнего дня.

Ван Фу, словно тень, появился из-за драпировки, приблизился, поднял указ и, сложив руки, подал его мне.

«Воистину, когда Великий Путь процветает, избирают мудрых и способных. Взлёты и падения не имеют постоянного срока, наследование престола не закреплено за одним родом, это пронизывает историю всех государей, и таков извечный порядок. Я, хоть и слаб и неразумен, погружён во мрак, невежествен в Великом Пути, давно уже взираю на крушение и расцвет. Ныне помощник в управлении, князь Юйчжан, одарён небесной добродетелью, священной воинственностью и возвышенностью, покорил непокорные земли, открыл и вновь обрёл границы, вновь объединил алтари земли и зерна, заново воздвигнул Небесную династию. К тому же его драконий лик отличается мужественной красотой, небеса даровали ему особую стать, его облик властителя сияет, словно солнце и луна. Потому четыре духа явили благие знамения, реки и горы открыли предначертание, таинственные знамения указали срок воли Небес, хуася и варвары изъявили желание возвести его на престол. Помышляя о высоком долге для десяти тысяч поколений, сверяясь с высшими чаяниями Небес и людей, я отрекаюсь от престола и удаляюсь в загородный дворец, передавая трон князю, в полном соответствии с прецедентом Яо и Шуня».

Я подняла глаза, наши взгляды встретились на расстоянии всего пяти шагов. Пять коротких шагов, но их разделяла целая жизнь вражды и разлуки.

«Ваше Величество поистине мудры», — склонив голову, я опустилась на колени и трижды поклонилась до земли.

Ван Фу также тут же опустился на колени, коснувшись лбом пола.

«Твое желание исполнилось, и Нам больше не о чем беспокоиться, лишь чаша вина будет достаточна», — Цзы Дань по-прежнему улыбался, но взгляд его стал безжизненным. — «Однако писания невинны, прошу позволить этим рукописям сохраниться для потомков».

Так он и предстал передо мной, беззащитный, не сопротивляясь более.

Чаши вина довольно — как безжалостно решительно.

Внезапно его лицо расплылось перед глазами, все вокруг стало мутным, и я лишь тогда осознала, что на глазах выступили слезы.

Я кивнула и трижды хлопнула в ладоши.

Ван Фу вошел во внутренние покои с нефритовым подносом, на котором стояла изумрудная нефритовая чаша, наполненная вином цвета янтаря, благоухающим и переливающимся.

Подняв нефритовую чашу, я сквозь слезы произнесла с улыбкой: «Цзы Дань, этой чашей вина я провожаю тебя в последний путь».

Он поднялся и шаг за шагом приблизился ко мне, в уголках его губ по-прежнему играла безмятежная улыбка.

«Благодарю», — улыбаясь, он принял чашу и одним глотком осушил ее.

Мои слезы хлынули из глаз, катясь по щекам и застилая все вокруг.

«Если будет следующая жизнь, ты еще захочешь помнить меня?» — тихо спросила я его.

Цзы Дань покачал голову с улыбкой, отступив на несколько шагов, и дрожащим голосом произнес: «А У, я бы хотел никогда не знать тебя в этой жизни!»

Я резко закрыла глаза, словно пронзенная стрелой.

Цзы Дань пошатнулся, оперся на стоявший позади стол и засмеялся хриплым смехом.

Я больше не могла сдерживать душевную боль, шагнула вперед и крепко обняла его.

Это были объятия, знакомые с детства, похожие на отцовские, на братские, но все же иные… Знакомый запах благовоний на его одежде окутал меня, словно отделив нас от всего мира.

Я глубоко уткнулась лицом в его грудь, в последний раз жадно вдыхая аромат сандала на его одежде и сквозь рыдания произнесла: «Что бы ни случилось в будущем, живи хорошо, цени тех, кто рядом с тобой».

Он вздрогнул, поднял руку, пытаясь оттолкнуть меня, но уже не хватало сил.

«Цзы Дань, я буду скучать по тебе… всегда буду скучать», — мои пальцы нежно коснулись его висков с легкой сединой, словно в детстве после игр он всегда аккуратно поправлял мои растрепавшиеся волосы.

То вино погрузит его в сон на два дня, а когда он проснется, окажется уже в ином мире, навсегда покинув клетку, что держала его в плену половину жизни.

Действие снадобья уже помутило его сознание, но он изо всех сил расширил глаза, неотрывно глядя на меня, его бледные тонкие губы трепетали.

«А Яо все еще ждет тебя, твои рукописи я сохраню для будущих поколений», — со слезами на глазах я в последний раз вгляделась в его лицо. После этого я больше никогда не увижу его, не коснусь его… Такой прекрасный человек достоин самой верной любви женщины в этом мире. Свобода, за которую многие не жалеют жизни, была прямо перед ним.

Взгляд Цзы Даня уже помутнел, по щеке скатилась слеза, и он наконец медленно опустился на пол.

«Умоляю госпожу поторопиться с отъездом, не медлите больше!» — с тревогой торопил Ван Фу.

Я передала Цзы Даня ему и наконец разжала руки, отступив на шаг. «Ван Фу, все поручаю тебе, береги себя впредь».

Ван Фу упал на колени и тяжело поклонился. «Этот старый слуга прощается с госпожой!»

Со стороны ворот Чэнъэнь пламя разгоралось все ярче, крики битвы становились все громче.

Внезапно резкий свист стрелы пронесся по воздуху.

На востоке уже занималась заря, небо светлело — наступало раннее утро.

Я стояла посреди дворцовой дороги, застыв, подняла голову и устремила взгляд вдаль, к небу. Сердце внезапно заколотилось в груди.

Стрела пролетела слишком внезапно, словно пронзила самое сердце. Неужели это...

— Осторожнее, госпожа! На стенах идёт бой! — служанка, забыв о субординации, в панике бросилась ко мне и преградила путь.

— Это он, это он пришёл. — Едва выговорив эти слова, я больше не могла сдерживаться. Даже впиваясь зубами в губы, я не могла остановить дрожь в плечах.

Служанка в тревоге попыталась поддержать меня, но я, резко дернув рукавом, оттолкнула её и устремилась к городской стене.

Ноги были ватными и слабыми, но я никогда ещё не бежала так быстро.

На стенах царила страшная картина.

А внизу, словно расплавленное железо, ряды мятежных войск начали отступать. Вдали, похоже, поднялось какое-то волнение, доносился глухой гул, крики, звуки рогов. Грохот, сотрясающий горы и землю, шёл, казалось, с юго-востока, и с каждой минутой нарастал. Даже стоя на дворцовой стене, я чувствовала, как земля под ногами гудит, подобно раскатам грома!

В том направлении находились восточные ворота столицы, а также лагерь в восточном предместье.

Вэй Хань с покрасневшими глазами, с мечом в руках, широко шагая, бежал ко мне.

— Командующий Ху ворвался в город! — Офицер вбежал на стену, тяжело дыша. — Главнокомандующий Ху Гуанле с авангардом прорвался через восточные ворота, генерал Чэцзи Се Сяохэ уже у ворот Тайхуа. Ван лично прибыл за город и принял командование над гарнизоном восточного предместья. Войска мятежников в полном смятении!

Едва он договорил, как со стен раздались громкие ликующие крики.

Он и вправду вернулся, раньше и быстрее, чем я ожидала!

Я закусила губу, и среди оглушительных, воодушевлённых возгласов слёзы внезапно хлынули из моих глаз.

Повсюду вспыхнули огни, крики слились в единый шум. Смутно доносилось, как кто-то носился среди смятенных войск, выкрикивая: «Сун Хуайэнь похитил императора, поджигает город и штурмует дворец!»

— Ван Юйчжан вернулся с войсками, чтобы подавить мятеж!

— Ван наконец прибыл! — Вэй Хань громко рассмеялся, сорвав железную маску с лица. Багровый шрам при свете огня выглядел ещё более пугающе. Если бы не стойкость и отвага всех, мы бы, наверное, не дождались возвращения Сяо Ци.

Я смотрела на этого железного человека и спокойно произнесла: — Говорить о победе сейчас ещё рано. Остался последний шаг.

— Госпожа имеет в виду преследование, пока есть преимущество? — Вэй Хань удивился.

— Нет. Я хочу, чтобы мятежники вошли во дворец, — я улыбнулась.

Вэй Хань широко раскрыл глаза: — Что?

Я спрятала улыбку и чётко проговорила слово за словом: — Кто-то должен понести наказание за преступление убийства императора.

Зрачки Вэй Ханя резко сузились от ужаса: — Вы хотите сказать, использовать чужие руки, чтобы император...

— Верно. Император оставил завещание: как только он отправится к драконам, трон унаследует ван Юйчжан! — Я повернулась в сторону ворот Тайхуа и медленно сказала: — Мы прорвёмся через ворота Тайхуа и соединимся с Се Сяохэ, а затем откроем ворота Чэнъэнь и позволим Сун Хуайэню ворваться с войсками.

Вэй Хань резко обернулся в сторону павильона Цяньюань. Оттуда уже поднимался густой дым и пламя, весь дворец был охвачен огнём. Не только павильон Цяньюань, но и дворец Чжаоян, где жила императрица, тоже погрузился в море огня.

Это пламя доказывало, что Ван Фу с подопечными уже воспользовались суматохой и сбежали через потайной ход. Императорские покои и покои императрицы уничтожены огнём, все следы стёрты.

Преступление императоубийства и штурма дворца, это чудовищное злодеяние, естественно, падёт на голову Сун Хуайэня.

В пятом часу утра осада ворот Тайхуа была снята.

Командующий мятежными войсками, осаждавшими ворота Тайхуа, перешёл на сторону генерала Чэцзи Се Сяохэ.

Пан Гуй с железной стражей «Тиеивей» прокладывал путь впереди, сопровождая мою колесницу, выехавшую за ворота Тайхуа. За ней следовала колесница вдовствующей императрицы. Вэй Хань с дворцовой стражей прикрывал отступление, притворно отступив от ворот Чэнъэнь, шаг за шагом отходя и заманивая войска Сун Хуайэня во дворец. Они ворвались внутрь, убивая всех на пути. Яркое пламя, пожиравшее павильоны Цяньюань и Чжаоян, залило багровым, кровавым светом небо над девятисводными дворцовыми вратами.

Величественные и грозные в прошлом дворцовые ворота не смогли остановить этот кошмарную резню. Колесница умчалась прочь от ворот, оставив позади убийства и дым сражений, отгородившись от них стенами дворца. Я крепко прижимала к груди маленькую девочку, одной рукой сжимая ледяную руку Циньчжи, молча оглядывалась на дворцовые ворота, и в сердце оставалась лишь безмерная пустота.

Колёса громыхали по дворцовой дороге, два ряда железных всадников окружали нас справа и слева, сопровождая к безопасному месту.

Едва мы выехали за ворота, по обеим сторонам пути валялись сломанные алебарды и искалеченные тела, повсюду — размазанная кровь, повсюду лежали убитые. Картина была ужасающей. Хоть я и привыкла к виду крови, сейчас руки и ноги похолодели. Я резко опустила занавеску, боясь, что сидящая рядом Циньчжи увидит эту жестокость.

Циньчжи тихо прижалась ко мне, её личико было бледным, но она изо всех сил старалась сохранять обычное спокойствие. Младенец на руках уже крепко спал, совершенно не ведая о происходящем… В этом сладком сне её отец в одиночестве шёл к своему концу, готовясь навсегда с ней расстаться. Только что потерявшая мать, а теперь теряющая и отца — какая же судьба ждёт впереди этого ребёнка?

А вы, мои Сяосяо и Чээр, наверное, тоже сейчас спите? Крепко ли спится? Уже сколько дней я вас не видела.

Глаза мгновенно затуманились, в горле встал ком. Пройдя через смертельные испытания, утопая в крови и плоти множества людей, наконец-то можно воссоединиться с семьёй. Этой войне и резне пора бы положить конец.

Я видела слишком много женщин и детей, принесённых в жертву власти. Мои дети никогда не повторят эту трагедию. Я хочу, чтобы они стали самыми счастливыми детьми в Поднебесной.

Повозка остановилась. Я приподняла занавеску и увидела тёмную, как туча, массу железных всадников, преградивших путь впереди. Знамя с иероглифом «Се» гордо развевалось на утреннем ветру.

Впереди всех — юный полководец в серебряном шлеме с красной кистью, лихой и статный на коне. Он направил коня в нашу сторону.

— Это генерал Сяохэ! — воскликнула Циньчжи, подняв голову, и на её щеках мгновенно расцвёл румянец, словно у розы.

Её сияющие глаза отразили мою усталую улыбку. На мгновение в сердце нахлынула смесь сотни чувств.

— Иди! — Я отпустила её руку, позволив Циньчжи спрыгнуть с повозки и без оглядки броситься к тому юноше на белом коне с серебряным копьём.

Та сцена у стен Хойчжоу в лучах рассвета — такая знакомая, такая далёкая… Тогда и я, кажется, была такой же, бежала как безумная к коню Сяо Ци.

Дворцовая прислуга приняла младшую дочь, помогла мне сойти с повозки.

— Этот ничтожный полководец прибыл слишком поздно, позволил госпоже ван пережить страх, достоин десяти тысяч смертей! — Се Сяохэ спешился и поклонился.

Вот оно, долгожданное войско. Тот, кого я так ждала, уже совсем рядом. Императорский замысел, власть над миром — всё в шаге от достижения. И всё же перед глазами — кровавые трупы, повсюду. Близкие и дальние дворцовые чертоги рушатся в клубах густого дыма. Убитые ещё не остыли, младенец всё ещё в пелёнках. В моём сердце не осталось и половины прежнего ликования, лишь усталость и тоска.

— Матушка, ты разве не рада? Отец вернулся спасать нас! — Циньчжи крепко сжала мою руку, её взгляд был горячим и ясным. Она обернулась к Се Сяохэ. — Теперь, когда братец Сяохэ здесь, матушке не о чем беспокоиться!

Се Сяохэ улыбнулся и кивнул Циньчжи, затем поднял взгляд на меня, и в его глазах мелькнула скрытая тревога.

Я собрала все силы и улыбнулась им.

Увидев, что за мной следует лишь повозка вдовствующей императрицы, а императорские паланкины отсутствуют, Се Сяохэ с тревогой спросил:

— Мятежники уже ворвались во дворцовые ворота, успел ли император спастись?

Я отвернулась, в глазах постепенно нарастал жар.

— Касательно достоинства императорского дома… Его Величество и императрица не пожелали бежать, поклявшись жить или умереть вместе с дворцовым городом.

Перед глазами промелькнул взгляд Цзы Даня в момент расставания. Грудь сжало, я резко отвернулась, не в силах больше вымолвить ни слова.

Слова, сказанные Се Сяохэ, были ложью, но горечь и печаль — истинны.

Чтобы обмануть Сяо Ци, обмануть всех в мире, прежде всего нужно обмануть себя самого. С того мгновения, как я оттолкнула его, я решила считать его мёртвым, сгоревшим в яростном пламени, обратившимся в пепел вместе со всем прошлым.

Се Сяохэ молча и почтительно постоял с минуту, затем попросил меня и вдовствующую императрицу последовать за заместителем командующего в лагерь для временного укрытия. Я кивнула и, обернувшись, уже хотела подняться в повозку, как вдруг увидела мчащегося всадника. Солдат соскочил с коня и поспешно доложил:

— Мятежный сановник Сун Хуайэнь, не желая сдаваться, сражался до последнего. Во главе сотни личных воинов он прорвался через ворота Чунцзимэнь и бежал в южные предместья. Командующий Ху уже выехал из города в погоню. Мятеж во дворце подавлен. Его Высочество князь уже прибыл к воротам Чэнтяньмэнь.

Мы с Се Сяохэ переглянулись, и на обоих лицах отразилось потрясение.

Оказавшись в окружении, Сун Хуайэнь всё же сумел вырваться из дворцового города, ускользнув из расставленных Сяо Ци небесных сетей.

Раз мятеж во дворце подавлен, я остановилась и издали взглянула на чертоги, скрытые густым дымом, затем приказала возвращаться во дворец.

Сяо Ци уже у ворот Чэнтяньмэнь. Я буду ждать его возвращения в императорском зале. Своими глазами увижу, как он становится властелином Поднебесной.

Глава 62. Поднебесная

Повозка мчалась обратно по той же дороге и вновь пронеслась под вратами Тайхуа, что мы покинули совсем недавно, — у меня возникло смутное ощущение, будто прошла целая жизнь.

Везде, где прошли мятежники, лежали бесчисленные трупы, кровь запятнала алые ступени трона, ритуальные сосуды были опрокинуты, императорские регалии и символы власти разбросаны в беспорядке. Во всех дворцовых покоях шли повальные обыски и расправы, всюду валялись тела — в большинстве своём это были молодые и прекрасные наложницы и фрейлины… Уцелевшие слуги в ужасе разбегались и прятались, но, увидев, что повозка с императрицей-матерью и со мной возвращается во дворец, тут же бросались ниц, рыдали и умоляли о спасении. Большая часть мятежников во дворце уже была перебита, оставшиеся же в живых побросали оружие и сдались.

У подножия ступеней, ведущих к павильону Цяньюань, я ступила на нефритовые ступени. Извилистые кровавые следы, залившие резных драконов и фениксов, запятнали и мои одежды.

Впереди лежало тело, роскошное дворцовое платье пропиталось кровью, а чёрные, как смоль, волосы растрепались по ступеням.

Я узнала её лицо — это была недавно возведённая в ранг талантливой наложница Фэн. Тончайшая, словно ниточка, рана пересекала её горло: кожа и плоть казались нетронутыми, но кровь широким потоком сочилась из тонкого пореза, стекала по плечу и шее и застыла на нефритовых ступенях под телом — алое, режущее глаза пятно. Резкий запах крови ударил в нос, а её бледное, искажённое ужасом лицо, словно приблежаясь, стояло у меня перед глазами…

— Прошу госпожу удалиться, — Шэ Сяохэ стремительно шагнул вперёд, пытаясь заслонить мне вид.

Я подняла руку, останавливая его, и опустила взгляд на рану на её теле. Тонкая, как красная нить, она была почти незаметна, но стала смертельной.

— Это работа Сун Хуайэня, — мрачно произнёс Шэ Сяохэ.

Такой след от лезвия я видела однажды в Хуэйчжоу — и с тех пор не могла забыть.

Шэ Сяохэ обернулся и приказал окружающим очистить всё вокруг, чтобы встретить Его Высочество, когда тот поднимется в павильон.

Я безразличным шагом двинулась к павильону и впервые ощутила, что нефритовые ступени павильона Цяньюань такие длинные — словно и целой жизни не хватит, чтобы их пройти.

Лицо талантливой наложницы Фэн всё ещё стояло у меня перед глазами. Я изо всех сил старалась не думать о нём, но не могла отогнать тень тревоги, затаившуюся в глубине сердца.

— Госпожа, постойте! Входить нельзя! — крик Шэ Сяохэ раздался позади.

И в тот же миг вспыхнуло озарение. Я застыла на ступенях, поражённая: кровь талантливой наложницы Фэн ещё не засохла, значит, её убили совсем недавно.

Если бы Сун Хуайэнь давно уже бежал из дворца, как он мог совершить здесь убийство?

Он не ушёл. И не собирался спасаться бегством. Побег был лишь ложным манёвром, чтобы усыпить бдительность. Он лишь ждал, когда Сяо Ци или я вернёмся во дворец, чтобы затем унести нас с собой в смерть.

В тот миг я словно провалилась в ледяную бездну и медленно подняла взгляд.

Над павильоном Цяньюань восходило солнце, и его лучи резали мне глаза.

В конце нефритовых ступеней, прямо посреди главного зала, возникла призрачная фигура.

В его руке был трёхчиковый* длинный меч, он сбросил шлем, растрёпанные волосы рассыпались по плечам, а на доспехах, запятнанных кровью, утренний свет рисовал слабые алые блики — казалось, всё его тело окутано кровавым туманом.

Через семь ступеней, что разделяли нас, его взгляд встретился с моим — взгляд зверя, загнанного в смертельную ловушку.

Холод. Ледяной, безнадёжный холод.

Жар. Пламенный, безумный жар.

Семь ступеней — расстояние между жизнью и смертью.

Он внезапно занёс меч, чтобы обрушить его на меня.

Клинок вспыхнул в солнечных лучах, озаряя небо и землю.

Я закрыла глаза. В сердце воцарился покой, и в последний миг передо мной промелькнул образ Сяо Ци.

Словно я снова видела, как он скачет на коне с мечом в руке, видела, как его глубокий взгляд пронзает огни войны и достигает самого сокровенного уголка моего сердца — и с тех пор между нами возникла тайная связь.

За спиной взметнулся свист рассекаемого воздуха, и раздался отчётливый хруст ломающихся костей.

Всё замерло в одно мгновение.

Я открыла глаза. В трёх шагах передо мной замер длинный меч Сун Хуайэня.

Он внезапно откинулся назад, отшатнулся на два шага и опёрся на меч, чтобы не упасть.

Три стрелы с волчьими зубчатыми наконечниками пронзили его тело.

Одна вошла в левую грудь, другая — в правое колено, третья вонзилась в правое плечо, державшее меч.

Три стрелы, выпущенные разом, с силой в тысячу цзюней, способной пронзить даже бронированного боевого коня насквозь, — кроме Сяо Ци, такого не смог бы никто.

Однако Сун Хуайэнь не пал на колени. Он по-прежнему стоял, опираясь на меч.

Кровь хлестала из бесчисленных ран на его теле, лицо стало почти прозрачно-бледным.

Он поднял залитое кровью лицо и устремил на меня неподвижный взгляд, словно во всем мире не осталось никого, кроме меня.

Солнечный свет упал на его лицо. Он прищурился, внезапно улыбнулся, и длинный меч выпал из его рук.

Медленно, наконец, он опустился на колени.

Лезвие того длинного меча было обращено вовнутрь, а не в мою сторону.

Этим ударом он хотел не убить, а лишь найти смерть.

Он смотрел на меня, улыбаясь, обнажив ряд белоснежных зубов, пряди волос на лбу развевались на ветру.

Я наклонилась к нему, впервые так пристально всматриваясь в его черты, взгляд скользил по его бровям и глазам.

«Я запомню тебя, никогда не забуду», — сказала я, глядя в его глаза, и вновь увидела того юношу из прошлого.

Он смотрел на меня завороженно, закрыл глаза, а когда открыл, в них не осталось и следа былой свирепости, лишь чистота и покой.

Я выпрямилась и вытащила из рукава короткий меч. — Хуайэнь, я позволю тебе умереть как воину, а не позорному пленнику.

Он поднял лицо, не отрывая взгляда от меня, с безмятежной улыбкой.

Изо всех сил я нанесла удар. Холодный блеск клинка озарил последний отсвет в его глазах, и вздох, замерший на его губах, был разом оборван.

Его кровь брызнула на мое простое длинное платье, расцветая алыми, как цветы, пятнами. Я выдернула меч и, бесстрастная, отвернулась.

Сяо Ци в доспехах, с мечом у пояса, взбежал на нефритовые ступени и остановился передо мной. Его статная фигура заслонила ослепительное солнце, и я погрузилась в его тень. На фоне света не разглядеть выражения его лица, лишь знакомый и в то же время чуждый запах окутал меня с головой… запах походной пыли, смерти, железа и крови.

За его спиной, у подножия нефритовых ступеней, в строгом порядке стояли все придворные чиновники, повсюду виднелись солдаты с обнаженными мечами.

Я отступила на шаг, достала из рукава указ и, преклонив колено перед ним, произнесла: «Да здравствует император!»

Мой голос прозвучал далеко у подножия ступеней. После мгновения тишины чиновники один за другим пали ниц, и возгласы «Да здравствует император!» огласили площадь перед дворцом.

Его руки твердо поддержали меня под локти, поднимая. — Эти руки наконец обрели Поднебесную, обрели императорскую власть, а вместе с ними — всю печаль и радость моей жизни. Он тихо позвал мое имя, голос был твердым и теплым: «Смотри, это наша с тобой Поднебесная!»

Он поддержал меня, и мы встали плечом к плечу, обратившись к чиновникам, распростертым у ступеней, и ко всему народу Поднебесной.

Возгласы «Да здравствует император!» вновь огласили дворец.

На небе высоко взошло красное солнце, озарив весь мир своим светом.

Величественный дворец, стоявший более трехсот лет, большей частью был уничтожен огнем. Былые чертоги дракона и феникса, включая покои императора и императрицы, превратились в руины.

Император и императрица пали вместе, обагрив кровью ступени трона, их останки погребены в море пламени.

Так трагически завершилась эпоха великой династии. Мятежник Сун Хуайэнь был казнен перед дворцовыми ступенями, остатки его войск уничтожил Ху Гуанле в южных предместьях. Сяо Ци тут же отдал приказ: всех военных, замешанных в мятеже, заключить под стражу, главных виновников казнить, но их семьи и родственников не трогать, не наказывать три поколения родни. Сложившим оружие даровано прощение, Вэй Хань назначен генералом правой гвардии, а начальник столичного гарнизона Сюй Икан пожалован титулом хоу Гуандэ.

Перед павильоном Тайхэ седой князь Гуанлина дрожащими руками принял из моих рук предсмертный указ покойного императора и, голосом полным трепета, зачитал его слово за словом.

Тот юноша в синем одеянии отныне стал строгим и торжественным храмовым именем, стал «покойным императором» в их устах, больше не живым, умевшим смеяться, гневаться и плакать передо мной, Цзы Данем.

По окончании оглашения указа князь Гуанлин, дрожа всем телом, опустился на колени и распростерся в поклоне перед Сяо Ци.

Княжеская высокая корона давила на его седые волосы, когда он с силой коснулся лбом нефритовой плиты.

Бывшие члены императорского рода наконец склонили свои гордые головы, признав нового императора.

Члены императорского клана, старые придворные и простой народ, еще не успев оплакать почивших императора и императрицу, уже встречают своего нового повелителя.

Бессчетное множество раз я стояла рядом с ним бок о бок — то как княгиня Юйчжан, то как его супруга, то как возлюбленная. Но в этот миг я стала его подданной, склонившейся в низком поклоне перед владыкой Поднебесной.

Его суровый профиль, озаренный первыми лучами утреннего солнца, отливал мягким золотом, словно был отлит из металла, не выражая ни радости, ни гнева.

В этот момент Сяо Ци напомнил мне те огромные, холодные изваяния божеств, высеченные из нефрита, что стоят в императорском храме. Что взирают на смертных с высоты небес, безмятежные и величавые, держа в руках высшую власть, верша судьбы всего живого под этим солнцем.

Спустя сотни и тысячи лет, как потомки опишут в летописях этот миг, как напишут об этой паре — императоре-основателе и его супруге... Для меня это уже словно плывущие вдали облака. Императорский трон, власть над всей Поднебесной, статус Сына Неба — для Сяо Ци это исполнение заветной мечты всей жизни, начало новых великих свершений. А для меня — финишная черта полужизни, прожитой в битвах. Наконец-то мне не нужно больше бояться, не нужно обороняться, в этом мире больше не найдется никого, кто мог бы причинить нам вред, кто мог бы вершить наши судьбы.

После долгой разлуки я вернулась — и обнаружила, что небо с землей перевернулись, а люди стали иными.

Едва завершились великие перемены, Сяо Ци немедленно собрал всех сановников в зале Тайхэ.

Я тихо повернулась и направилась во внутренние покои.

— Ау, — окликнул он меня, на глазах у всех придворных в зале назвав только мое имя.

Я остановилась, оглянулась, и наши взгляды встретились.

Он поднял руку, замер на мгновение в воздухе, затем снова опустил — лишь пристально глядя на меня, словно тысяча слов вертелась на языке, но так и не была произнесена.

Я совершила перед ним низкий поклон, как подданный перед государем, поднялась и удалилась во внутренние покои.

Шелковые складки юбки шуршали по холодной дворцовой плитке, шелестела простая парча, тихо звенели подвески нефритового пояса.

Открывшиеся взору галереи с ниспадающими занавесями казались и бесконечно знакомыми, и в то же время совершенно чужими.

Возвращение супруга из дальнего похода должно быть подобно прекрасной сказке, что передается в мире из уст в уста: герой и красавица, взявшись за руки, взирают друг на друга.

Вот только все романтичные сказки о князе Юйчжан и его княгине остались там, в княжеском дворце Юйчжан.

Отныне в этих торжественных дворцовых залах будут только император-основатель и его супруга, но не будет больше ни героя, ни красавицы.

Я вправду смертельно устала.

Глядя на лица придворных служанок, я в оцепенении пыталась разобрать — чьи это лица скрываются под масками?

Давно уже мне не удавалось сомкнуть глаза для спокойного сна, и сейчас я лишь мечтала погрузиться в сон... Но ведь я еще не видела, как Чээр, Сяосяо и брат благополучно вернутся.

В тот день я сама отправила двоих детей, и теперь я сама должна встретить их обратно.

Оцепенело повернувшись, я думала лишь о том, чтобы немедля отправиться в Цыань, но дорога передо мной постепенно расплывалась, тело стало ватным, и вдруг ноги отказались идти.

В туманном сознании чья-то рука коснулась моей щеки, и знакомое тепло ладони заставило меня в тот же миг расплакаться.

Плакала ли я? Кажется, очень давно я по-настоящему не плакала.

Во сне лились слезы, заливая лицо, заливая его ладонь. Хотелось не просыпаться, удержать хоть мгновение этой теплоты, но в ушах уже звучал бой дворцовых клепсидр, удар за ударом.

Я резко пришла в себя, с изумлением обнаружив, что лежу в расшитых занавесях, под парчовым одеялом, в свете колышущихся свечей — уже глубокая ночь.

— Кто-нибудь! — С трудом приподнявшись, я почувствовала, как все кости ноют, раздвинула полог — и ни одной служанки не оказалось рядом.

Я попыталась встать на ноги, но они подкосились, и вдруг я упала в чьи-то сильные объятия.

Свеча с драконом ярко вспыхнула, фитиль с легким треском выбросил искру.

Обхватившие мою талию руки внезапно сжались, прижав меня к его груди так тесно, что я едва могла дышать.

Он не проронил ни слова, лишь кадык вздрогнул, а упершийся в мой лоб подбородок уже отрос щетиной, колющей кожу.

Я медленно подняла на него глаза — его лицо стало еще более исхудавшим, но черты по-прежнему тверды.

Или это игра тусклого свечного света? Всего за один день тот блистательный в зале Тайхэ, внушающий трепет основатель династии теперь казался изможденным, с небрежной щетиной, с более глубокой, чем прежде, морщиной между бровей, что выдавала всю пережитую горечь.

"Ау, я вернулся." Он долго молча смотрел на меня и наконец, охрипшим голосом, произнёс эти слова.

Я хотела улыбнуться ему, но слёзы покатились из глаз, словно рассыпавшиеся жемчужины.

Его пальцы слегка дрогнули, коснувшись моих губ.

"В этой жизни я больше никогда не покину тебя." Его взгляд, упавший на меня, был страстным и неотрывным, словно врезающимся и врезающим в память. В нём сквозила тень печали и таилось ещё нечто, чего я не могла разглядеть, глубоко спрятанное чувство.

На мгновение я затерялась, утонула в его глазах.

Я тихо запрокинула голову, глядя на него, и вдруг осознала, что раньше никогда не замечала, как время наложило на его лицо лёгкие следы.

Десять лет промчались как челнок. Лучшие наши годы ушли на бурные потоки времени, истёрлись о лезвия ветров и мечи морозов. Единственной удачей стало то, что мы встретили друг друга, и всё ещё не слишком поздно.

Прежде чем его пылающие губы лишили меня всех мыслей, я в забытьи вспомнила о самом важном.

"Храм Цыань! Малыш всё ещё в храме Цыань!" — в тревоге я подняла к нему лицо, ухватившись за его рукав.

Но он прикрыл мне рот, крепко заключил в объятия и мягко прошептал: "Тише."

Я не могла вырваться, не могла издать ни звука. Он же опустил на меня взгляд, полный нежности.

Из-за ширмы вдруг донёсся знакомый тихий плач — явственно детский.

Я застыла в изумлении, а на его лице расцвёгла глубокая улыбка. "Ты их разбудила."

Глава 63. На вечные времена

В Чжаояндянь было столько печальных историй, а в Цяньюаньдянь покоились души императоров ушедших династий.

Я не хотела возводить новые дворцы на руинах прежней династии, не хотела под знакомыми карнизами и галереями вновь переживать печали и радости прошлой жизни.

Спустя три дня Сяо Ци издал указ сравнять с землёй остатки стен обоих дворцов, выбрать новое благоприятное место для строительства внутренних покоев, отказаться от названия Чжаояндянь и переименовать центральный дворец императрицы в Ханьчжандянь.

Старая дворцовая прислуга, пережившая потрясения и смуту, была свидетельницей слишком многих тайн, скрытых в глубинах дворца. У меня не поднималась рука заточить их в глубине дворца в ожидании смерти, не хватало духу день за днём видеть эти лица.

Три месяца спустя Сяо Ци издал указ отпустить слуг прежней династии из дворца и вернуть их на родину.

Мятежник Сун Хуайэнь был казнён, а его супруга, госпожа Сяо, сохранив верность и добродетель, последовала за ним в смерть, посмертно удостоившись титула Сяому-гунчжу.

По моей просьбе трое малолетних детей семейства Сун, ввиду их юного возраста и неведения, были освобождены от наказания за соучастие в преступлении, разжалованы в простолюдины и вместе с роднёй сосланы в западный Шу, без права когда-либо покинуть эти земли.

Останки покойного императора погибли в огне, и Сяо Ци, как я и просила, повелел построить в императорской усыпальнице кенотафы для Су-цзуна и императрицы Чэнсянь.

Прежние слуги из Цяньюаньдянь и Чжаояндянь либо погибли во время мятежа, либо сгорели в огне, и больше не осталось никого, кто знал бы об обстоятельствах того дня.

Сяо Ци не стал также снова вдаваться в подробности смерти Цзы Даня.

Всё шло в соответствии с моим желанием, всё поистине складывалось, как задумано, и сбывалось, как хотелось.

Единственным сожалением было то, что брат не вернулся.

Блистательный и свободолюбивый князь Цзянся добровольно покинул родную землю и навсегда остался в далёкой и суровой северной окраине.

Вернувшись в столицу для подавления мятежа, Сяо Ци изгнал тюрок за северные пределы пустыни, вплоть до дальних глубин Великого севера.

Всего трёх месяцев ему хватило, чтобы полностью разгромить тюрок, стерев этот народ с лица земли.

Однако мятеж Суна Хуайэня насильно остановил победное продвижение конницы князя Юйчжан на север, заставив повернуть остриё его меча в другую сторону.

Междоусобица в конце концов разрушила усилия великого властителя в момент, когда до триумфа оставался один шаг.

Возможно, Небо не желало гибели тюрок: Сяо Ци обрёл реки и горы империи, императорский трон, но в самый последний момент упустил возможность исполнить свою заветную мечту.

Сокрушить тюрок и объединить земли — вот каково было его великое стремление всей жизни. На сей раз грандиозный северный поход так и не смог осуществить это желание, а если в будущем снова затевать военные кампании, вряд ли это будет легко.

Хэлань Чжэнь, прежде сражавшийся до конца и не желавший сдаваться, наконец поднёс Сяо Ци письмо о капитуляции, униженно моля выделить земли и принять его подданство.

Время изменило каждого, даже Хэлань Чжэнь был уже не столь непреклонен, как прежде, и смог склонить голову перед заклятым врагом.

В конце концов он стал истинным правителем тюрок и, выбирая между личной враждой и интересами государства, решительно предпочёл сохранить последнее.

Сяо Ци принял акт о капитуляции и заключил с тюрками договор, установив границу по разделу земель.

Хэлань Чжэнь увёл остатки своего племени в дальние северные земли, а обширные и плодородные территории к северу от пустыни полностью отошли нашей Небесной империи.

Я не верила, что Хэлань Чжэнь действительно смирился с поражением. Такой человек подобен одинокому волку в степи — он всегда выжидает, таится в засаде и до самого смертного часа не оставит своей цели. Временная капитуляция и отступление — всего лишь способ сохранить жизнь.

Он вновь ускользнул из сетей, расставленных Сяо Ци. За десять лет никто из них не смог убить другого.

Сяо Ци — орёл, парящий в небе, Хэлань Чжэнь же — ядовитая змея, таящаяся на земле.

Возможно, он ещё вернётся.

После раздела границ Сяо Ци издал указ.

Этот указ изменил судьбу брата, судьбы миллионов людей, а также судьбу северных земель.

Он определил земли от Ниншо к северу и до самого крайнего севера как территорию совместного проживания семи племён, переселил большое число тюрок, потерявших свои стада во время войны, к югу от Ниншо, обучая их пахоте и целине, распашке земель и созданию военных поселений; переселил ханьцев, лишившихся во время войны земель и полей, на плодородные обширные северные земли, повелев строить города и развивать торговлю… Сначала силой оружия заставил все племена подчиниться, затем принудил их селиться вместе, смешивая обычаи и культуру, вынуждая зависеть друг от друга, чтобы выжить, и в конце концов отбросить вражду, совместно жить и совместно уживаться.

Хотя меч в руках властителя может рассекать земли и делить границы, он не в силах перерезать тоску народа пустыни по родной земле, не способен разорвать кровные узы, что текли тысячу лет.

В тот вечер за стенами Ниншо мы с Сяо Ци скакали по степи, и нашему взору открывался дым, поднимавшийся над юртами тюркских кочевников. Спустя много лет я всё ещё помнила его слова того дня: «Ханьцы и кочевники изначально зависят друг от друга, как губы и зубы. За сотни лет взаимных походов и войн, какая бы сторона ни побеждала, в конечном счёте страдает народ. Лишь устранив ограничения границ, позволив крови смешаться, обычаям и культурам проникнуть друг в друга, чтобы в вас было моё, а во мне — ваше, соединившись в единый родственный и дружественный народ, можно положить конец убийствам в самой их основе».

В те времена я думала, что это всего лишь несбыточная мечта.

Но в конце концов он её осуществил.

Принцесса Чаннин получила от покойного императора указ о браке с тюркским ханом, но из-за внезапно разгоревшейся между двумя государствами войны, отношения стали враждебными. Даже после поражения и капитуляции тюрков свадьба так и не состоялась — остался лишь императорский указ о браке, а стать тюркской ханшей ей было не суждено.

Одинокая красавица, без пристанища, не находящая родного дома нигде.

Согласно договору, Хэлань Чжэнь даровал принцессе Чаннин королевский скипетр с волчьим зубом и пожаловал ей титул королевы Кунду.

С тех пор небесная принцесса Чаннин стала тюркской королевой Кунду. Отныне она, с одной стороны, взирала на южную родину вдали, с другой — хранила свой северный народ.

«Кунду» на тюркском означает «хранительница».

До сих пор помню ту девушку с нежными, словно дымка, чертами лица под мелким дождём в столице, в последний раз остановившуюся и оглянувшуюся на родные края…

«Встретились — но не узнали друг друга,

В долгой песне вспоминали Цайвэй».

В хаотичном мире судьбы многих женщин также кружились и переплетались.

По сравнению с теми опавшими красавицами, Цайвэй всё же была одной из самых удачливых.

Королева Кунду, именем Хранительницы, осталась в бывшей столице южных тюрков, переименовав город в Кунду.

Величественный древний город Кунду покоился в центре обширных земель к северу от Ниншо и к югу от северной пустыни, управляя семью родами, проживавшими в трёх областях и четырёх городах, и служа связующим звеном между севером и югом.

Королева, как дарованное небом верховное правительница, заменяла небесных духов в защите своего народа, навеки подчинившись Небесной империи.

За властью духов стоял князь Цзянся, державший в руках трёхсоттысячную армию. Подчиняясь верховенству Небесной империи, он выполнял функции управления и умиротворения, став истинным властителем северных земель.

В конечном счёте судьба вознаградила Гу Цайвэй, или, вернее сказать, Сяо Ци вознаградил Ван Су, вознаградил наш род.

Когда Сяо Ци вернулся с войсками для подавления мятежа, он доверил трёхсоттысячную армию старшему брату, оставив его на северных границах вечной опорой.

С тех пор в столице с её лёгким ветром и мелким дождём больше не было того элегантного и страстного благородного юноши. Зато под высоким небом и светлыми облаками пограничных земель взмыл парящий орёл, рассекающий ветры и тучи.

Прежняя Гу Цайвэй предпочла бы уехать замуж за тюрков, лишь бы не проглотить эту обиду.

Прежний старший брат, зная, что упустил свою любовь, не протянул руку, чтобы вернуть её.

Но хаос изменил всё.

Пройдя через жизнь, смерть и разлуку, два таких же упрямых человека наконец освободились от прошлого, обретя возрождение и друг друга.

Однако цена, которую они заплатили, — это быть вместе, но никогда не стать супругами.

Они могли быть рядом изо дня в день, но у них никогда не будет брачного союза — королева Кунду, исполняя обязанности священной покровительницы, по тюркским законам должна была дать перед богами клятву оставаться девственницей до конца жизни, вечно служа перед ними, чтобы получить прощение духов, освободиться от имени невесты и вернуть себе непорочность.

С того момента, как они разминулись, судьба предначертала: она в конце концов не станет его женой.

Но по крайней мере у них ещё долгое время — они могут сопровождать друг друга, могут вместе скакать на просторах свободных пограничных земель, могут вместе стареть… Этого уже достаточно.

Возможно, старший брат должен быть благодарен Хэлань Чжэню за вторжение на юг, которое вернуло ему и Гу Цайвэй, казалось бы, безнадёжную судьбу.

Хэлань Чжэнь должен быть благодарен Сун Хуайэню за мятеж, давший ему и его народу последний шанс на жизнь.

Цзы Дань также должен быть благодарен Сун Хуайэню за штурм дворца, который помог ему бежать из-под стражи во время хаоса и вновь обрести свободу.

А я должна быть благодарна Хэлань Чжэню за похищение в те годы — без него не состоялась бы моя встреча с Сяо Ци.

— В этом мире всё вертится и кружится, милости и обиды, кто разберёт?

Второй год Цзяньдэ, девятый день пятого месяца.

Князь Юйчжан Сяо Ци совершил жертвоприношение небу в предместьях и взошёл на престол в зале Тайхэ, возвёл княгиню Юйчжан из рода Ван в императрицы, даровал всеобщую амнистию и изменил девиз правления на Тайчу.

В шестом месяце первого года Тайчу Сяо Ци издал указ об упразднении системы шести дворцов, установив, что ниже императрицы никаких наложниц не полагается.

В седьмом месяце первого года Тайчу был провозглашён наследником престола старший сын императора, Юньшо.

Отмена системы шести дворцов потрясла весь двор и поколебала императорскую традицию прошлых династий.

Даже в периоды наивысшего расцвета власти родственников императрицы в прежние династии ни одна императрица не удостаивалась такого благоволения.

Со времён династии Чжоу все правители следовали ритуалам Чжоу, перенимая старые церемонии Цинь и Хань.

Сяо Ци с начала восшествия на престол издал указ об искоренении шести пороков дворцовой системы прежней династии, сократил громоздкие и чрезмерные дворцовые расходы, пересмотрел ранги внутреннего двора. Затем провозгласил: «Упразднить шесть дворцов, оставить наложниц вакантными, не устанавливать трёх высших званий, только императрица занимает подобающее место».

В глазах людей Сяо Ци относился ко мне далеко выходящим за рамки обычного благоволения императора к супруге. Он готов был отдать мне пол-империи, даровать моему роду вечное могущество, заранее обещать престол моему сыну.

Если бы не слава основателя династии, пожалуй, я бы уже давно была осуждена советниками как зловещая императрица.

В зале Ханьчжан лёгкий ветер приносил прохладу, за хрустальными шторами, хоть и был седьмой месяц с его зноем, лето всё ещё пылало нестерпимым огнём.

"Смиренно дерзаю умолять, да простит императрица преступление подданного, но никак не могу записать сие согласно Вашим словам." Придворный историк, ведущий записи перед троном, в третий раз отложил кисть и, упрямо склонившись ниц на пол, отказывался записывать то, что я надиктовала.

Я спокойно сидела, слегка прикрыв глаза, в сердце ощущая слабое волнение. Я велела ему записать преступления императрицы Ван: вмешательство в государственные дела вовне и узурпацию власти во внутренних покоях, но он предпочел бы смерть, лишь бы не писать. Пожилой историк с седыми волосами, уже за семьдесят, переживший смену двух династий, оставался таким же прямолинейным, как и прежде.

Я наклонилась, желая лично помочь ему подняться, но даже сил наклониться и поддержать у меня не было — я оказалась слабее этого семидесятилетнего старца.

Старый историк молча лежал ниц на полу, не произнося ни слова.

Я вздохнула, опустила взгляд на вышитые золотыми нитями узоры феникса на рукавах, роскошная дворцовая парча лишь сильнее оттеняла бледность кончиков пальцев.

Историк лучше кого бы то ни было понимал: даже если император и совершил великие деяния, основав государство, расширив границы и объединив Поднебесную, в частных моральных качествах он всё равно неизбежно будет осуждён потомками.

Для императора чрезмерная привязанность к одному из внутренних покоев — уже большая ошибка, тем более что до сих пор у него есть лишь Чээр — единственный наследник.

С тех пор как Сяо Ци взошёл на престол, он усердно правил, посвящая себя государственным делам, — это самый трудолюбивый государь, какого я видела.

Я понимала его мысли: даже имея указ о передаче трона и обвиняя в узурпации власти Сун Хуайэня, он всё равно опасался бесконечных пересудов в Поднебесной, не желая, чтобы мир видел в нём узурпатора и цареубийцу, потому и старался ещё усерднее управлять страной, проявляя милосердие и заботу о народе.

Завоевать похвалу простого народа легко, но добиться признания литераторов и учёных мужей труднее всего. Эти несостоявшиеся интеллектуалы всегда затаили обиду за его «возвышение бедных родов и упразднение знатных семей», и, не находя изъянов в его управлении государством, в частных беседах осуждали его за фаворитизм и малочисленное потомство, стремясь обязательно запятнать его имя.

Возможно, в глазах мира я — императрица, узурпировавшая власть во внутренних покоях, ревнивая и лишённая добродетели, монополизировавшая милость государя и расширившая влияние родственников.

Только Сяо Ци и я понимали: мы просто хранили данную друг другу клятву верности.

Возможно, для Сяо Ци это также было искуплением бесконечного раскаяния...

"Приветствуем императора!" Слуги перед дворцом вдруг опустились на колени.

Снаружи не было объявлено о прибытии императора, неизвестно, когда Сяо Ци уже вошёл в зал Ханьчжан.

Кроме официальных приёмов, он не любил носить ярко-жёлтые драконьи одежды, а по-прежнему, как в старые времена, круглый год носил простую одежду тёмного цвета с широкими рукавами.

Годы не умалили его изысканной элегантности, а достоинство стало ещё более величественным.

Он взглянул на историка, стоявшего на коленях на полу, слегка нахмурил брови и взмахом рукава приказал всем окружающим удалиться.

Я беспомощно покачала головой и улыбнулась: как обычно, ничто не могло укрыться от него. «Твою ревнивую строптивость знаю я один, не нужно записывать её для потомков», — наклонившись, прошептал он мне на ухо. Эта простая фраза мгновенно заставила мои глаза наполниться слезами.

Он мягко обнял меня за плечи и больше ничего не сказал — наши сердца уже давно понимали друг друга.

В день его возвращения я заболела, и в бреду придворный врач уже сообщил ему самый худший прогноз.

Спустя долгое время А-юэ рассказала мне, что когда её вместе с ребёнком доставили обратно во дворец, она увидела, как Сяо Ци, словно окаменев, сидел у постели, охраняя мою бессознательную фигуру, а по его лицу текли слёзы.

Я наконец поняла, почему в тот день, когда я проснулась, он показался мне постаревшим на десять лет за одну ночь.

Врач сказал, что из-за болезней и травм, тягот деторождения, страданий от тревог и раздумий, мои силы окончательно истощились, и боюсь, я не переживу эту зиму.

Я завидовала брату и Цайвэй. Даже если судьба сыграла с ними злую шутку, разлучив их так близко, но в итоге даровала им долгие годы второй половины жизни, чтобы они могли ждать друг друга.

Но мы с Сяо Ци с таким трудом дошли до сегодняшнего дня, обрели всё, но нам не дали времени быть вместе.

Сяо Ци никогда не показывал и тени печали передо мной.

Он насмехался над мрачными предсказаниями врачей, заставляя меня думать, что всё не так серьёзно, и каждый день лишь с улыбкой уговаривал меня принять лекарство.

О том, что я совершила, он больше не спрашивал; тех, кого я хотела защитить, он больше не трогал; всё, чего я желала, он с готовностью преподносил мне; каждое моё желание он изо всех сил старался исполнить.

Я же своенравно наслаждалась его обожанием, спокойно принимала на себя имя ревнивой строптивицы, упрямо храня первоначальное обещание.

Он поклялся, что пока жив, не женится вновь — это было обещание, данное им мне.

Я не хотела, чтобы потомки осуждали его частную мораль; он должен быть императором, которому будут поклоняться в веках.

Так пусть же перо историка возложит всю дурную славу на меня — я понесу это бремя недобродетели, не позволив никому разрушить нашу клятву.

Лето ушло, настала зима.

Пришла весна, всё ожило, земля и небо украсились прекрасными красками.

Придворный врач говорил, что я не переживу прошлую зиму, а сейчас я сижу под цветущим деревом у Ханьчжандянь, наблюдая, как Циньчжи беззаботно бежит по саду с нежной зеленью, запуская бумажного змея.

Сяосяо хлопает в ладоши, смеётся звонким смехом, неуверенно пытаясь поймать того бумажного змея в небе. Чээр запрокинул голову, тоже заворожённо смотрит на змея, лепеча на моих коленях непонятные нам слова.

Бумажный змей сделан в виде невероятно реалистичного орла, кружащего над дворцовыми стенами.

Это змей, присланный братом издалека, за десять тысяч ли. Он помнит, что каждый год в четвертом месяце должен сделать для меня бумажного змея.

«Змей-красавица» того года — не знаю, кому он сделает его в этом году.

Вместе со змеем пришли и сливовые цветы, присланные Цайвэй — эти удивительные цветы, похожие на сливу, двухцветные, пурпурно-белые, с цветами, но без листьев, растущие в суровых землях за границей, никогда не теряющие цвета и не увядающие.

Сяо Ци говорит, что северные границы постепенно успокаиваются, и брат скоро сможет оторваться и вернуться, приехать в столицу навестить нас.

В первом месяце года тётушка в преклонном возрасте спокойно скончалась в Чанлэгун.

Жаль, что брат не смог успеть вернуться, чтобы увидеть тётушку в последний раз.

Отец до сих пор путешествует по миру, от него нет никаких вестей, в народе даже ходят слухи, что он удалился в бессмертные горы для самосовершенствования и уже вознёсся на небеса.

Пока я пребывала в задумчивости, меня прервал радостный возглас Циньчжи: «Император-отец!»

Оглянувшись, я увидела, что Сяо Ци неторопливо подходит, а за ним следует юный генерал Сяохэ, статный и красивый.

На лице Циньчжи проступил нежный румянец, на кончике носа выступили блестящие капельки пота, она нарочно отвернулась, делая вид, что не замечает генерала Сяохэ, но, подняв бумажного змея, с улыбкой спросила Сяо Ци: «Император-отец, а вы умеете делать бумажных змеев?»

Сяо Ци слегка опешил: «Это… я… не умею».

Я тихо рассмеялась.

Сяохэ тоже опустил голову, уголки губ задорно поднялись.

«Император-отец такой неумеха! Императрица-матушка, пусть император-отец научится сделать для вас змея…» В лукавой улыбке Циньчжи была проницательность и мудрость не по годам.

Сяо Ци не то смеясь, не то сердясь, погрозил ей.

Я взглянула на Сяохэ и с улыбкой подняла брови: «Может, лучше попросить Сяохэ сделать для тебя?»

«Императрица-матушка!» Лицо Циньчжи залилось румянцем, она взглянула на Сяохэ и тут же убежала.

«Ступай, прислуживай принцессе», — строго приказал Сяо Ци.

Как только Сяохэ отвернулся и ушёл, он тоже тихо рассмеялся.

Сяосяо подошла, прильнула к краю его одежды и с улыбкой протянула к нему руки.

Сяо Ци поспешно наклонился, поднял это маленькое нефритовое создание и посадил себе на колени.

Ветер пробежал по верхушкам деревьев, сорвав с них множество нежно-розовых лепестков, которые, кружась, упали на мою одежду.

Я подняла голову, глубоко вдохнув сладковатый цветочный аромат, принесённый ветром.

«Не двигайся», — вдруг мягко сказал Сяо Ци.

Он наклонился ко мне, внимательно глядя, в глубине его тёмных глаз отразилось моё лицо.

«А У, не оборотень ли ты, превратившийся из цветка?» Он протянул руку, сняв с моего лба прилипший лепесток, и тихо вздохнул: «Ты совсем не стареешь, всё так же прекрасна, а у меня уже седина».

На его висках и правда появилась седина, но когда он говорил, с досадой, был совсем как ребёнок.

Только разговаривая со мной, он не называл себя «Чжэнь» — «Мы».

Я аккуратно выдернула у него этот седой волос и серьёзно посмотрела на него: «Я — оборотень, который пришёл в мир людей, чтобы пожить ради тебя».

Он улыбнулся, прикоснувшись ладонью к моей щеке.

«Я буду держаться за тебя, цепляться за тебя, пока не настанут конец времён и разрушение мира». Я взяла его руку, сплетая пальцы, крепко сцепив их.

Я уже пережила одну зиму, и буду продолжать изо всех сил бороться за жизнь, день, месяц, год… Если смогу быть рядом лишний миг — значит, будет ещё один миг вместе; если смогу сопровождать его лишний день — значит, будет на один день меньше разлуки.

В глубине его глаз промелькнула влажная тень, он ничего не сказал, лишь крепче сжал мои пальцы, в его зрачках отразилось моё отражение, и в моих глазах было только его отражение.

Он — моё ясное небо и земля.

Я — его реки и горы на десять тысяч ли.

Эпилог:

В первый год эры Тайчу взошёл на престол Божественно-воинственный император-основатель, четыре моря успокоились, вся Поднебесная покорилась. Император находился на троне шестнадцать лет, редактировал законы и уставы, развивал народное хозяйство, возвышал таланты из бедных и простых семей, искоренял пагубу пристрастия к знатности рода. Отменил систему шести дворцов и наложниц, до конца жизни не брал наложниц и не заводил прислужниц, свято соблюдал строгую умеренность, между императором и императрицей были глубокие чувства. Императрица Ван, происходившая из высокого рода Ланья, добродетелью соответствовала прекрасной репутации, благонравием воплощала добродетели земли, родила наследного принца и принцессу Яньси. На седьмом году эры Тайчу императрица скончалась в Ханьчжандянь в возрасте тридцати двух лет. Государь скорбел и страдал, на семь дней были отменены утренние приёмы, сановники были в глубокой печали. Ответственные чиновники предложили посмертный титул «И» (Благородная), но государь специальным указом повелел добавить «Цзин» (Почтительная) — посмертный титул Цзинъи-хуанхоу (Почтительная и Благородная императрица).

На девятом году эры Тайкан государь скончался, посмертный титул — Божественно-воинственный император-основатель, похоронен вместе с императрицей в Юнлин.

Наследный принц взошёл на престол, началось «правление Чунгуана», во всей Поднебесной воцарился мир, было положено начало эпохе процветания.

Конец четвертого тома.

Экстра 1: Ласточки в полете

Легкий туман медленно отступал с дальних полей, высоких и низких, под лучами утреннего солнца.

Среди извилистых тропинок, тутовых деревьев и полей виднелись белые стены под темными черепичными крышами, раздавались неторопливые звуки пастушьей дудочки, а на обочинах дорог молодые тутовые деревья уже выпускали зеленые почки.

Ли Гоэр, нагруженный вязанкой хвороста, осторожно приоткрыл калитку, вошел во двор, тихо сложил хворост у стены и аккуратно его уложил.

Одно полено ненароком выскользнуло, с грохотом покатилось к колодцу и потревожило дремлющего под виноградной лозой пестрого кота. Тот с мяуканьем запрыгнул на подоконник и сладко потянулся.

Гоэр поспешно подул, замахал рукой, прогоняя кота, и в душе корил неразумного зверя.

Сейчас учитель еще не встал, нужно вести себя потише, чтобы не потревожить его сладкий сон.

Кот лениво поджал хвост и прищурился на него.

Но тут с скрипом внутренняя дверь бамбукового дома открылась.

Учитель вышел, его волосы были убраны бамбуковой заколкой, на нем было простое длинное бамбукового цвета платье, цвета небесной лазури, выстиранное до белизны, подол которого слегка вздымался утренним бризом. Кот спрыгнул с подоконника, подошел к учителю, стал тереться о его ноги и мурлыкать, ласкаясь.

— Учитель, вы так рано встали! — Ли Гоэр ухмыльнулся, энергично вытер руки о одежду. — Я принесу вам воды!

— Гоэр, я же говорил, не нужно каждый день приносить хворост, — учитель, заметив сложенный у стены хворост, слегка нахмурился, но выражение его лица оставалось мягким. — Этими делами занимается дядя Фу. Тебе нужно усердно учиться, нельзя бегать без дела.

Гоэр схитрил, честно сложил руки и стоял смирно, не смея проявлять свой обычный ленивый нрав, лишь кивал, слушая.

Учитель, глядя на его вид, покачал головой и улыбнулся, затем медленно подошел к колодцу, чтобы зачерпнуть воды.

— Я сам, я сам! — Гоэр, проворный и ловкий, перехватил ковш, за несколько движений набрал холодной колодезной воды. — Учитель, умойтесь!

Учитель рассмеялся, щелкнул Гоэра по лбу и сказал: — Учиться бы так же старательно!

Гоэр почесал в затылке и засмеялся, глядя, как учитель закатал рукава, зачерпнул пригоршнями воды, наклонился и плеснул ее на лицо.

Капли воды стекали по щекам учителя, смачивая виски, среди иссиня-черных волос мелькала одна-две серебристо-белые пряди — уже появилась ранняя седина.

Утренний солнечный свет падал на лицо учителя, отражаясь в каплях воды, отчего оно казалось почти прозрачно-бледным, контрастируя с черными как смоль бровями, прямым носом и резко очерченными висками. Он совсем не походил на человека из мира обыденности, скорее на спустившегося с небес бессмертного с картины... Ли Гоэр смотрел завороженно, увидев, как струйка воды скатилась по щеке и вот-вот попадет за воротник одежды, он поспешно хотел вытащить из-за пазухи платок, чтобы вытереть пот, но затем смущенно остановился, опасаясь, что платок запачкает учителя.

Учитель, помыл руки, его длинные, будто выточенные кисти рук погрузились в воду, выглядя прекраснее белого нефрита.

— Учитель, откуда вы пришли? — Гоэр глупо поднял голову, он задавал этот вопрос уже раз семь-восемь, и снова по-глупому не удержался, хотя знал, что ответ учителя каждый раз будет одинаковым: «Я пришел с севера».

И на этот раз учитель, не проявляя нетерпения, с улыбкой ответил ему то же самое.

Ли Гоэр понимал, что, как бы он ни пытался допытываться, большего ответа он не получит.

Учитель был подобен загадке, нет, слишком многим загадкам... над которыми он мог бы размышлять всю жизнь, но так и не разгадать.

До прихода учителя в этой деревне уже более ста лет не было грамотных людей.

Хотя это место и было живописным, плодородным и простым, но из-за труднодоступности, отрезанное горами и реками, оно слишком долго было изолировано от внешнего мира, и редко какой чужеземец, преодолев горные хребты, добирался до этой южной окраины. Жители деревни, стар и млад, знали только земледелие, на рассвете выходили на работу, с закатом возвращались, мало кто умел читать. Простые сельчане, однако, довольствовались малым, были жизнерадостны и довольны, усердно обрабатывали землю, оставленную предками, в каждом доме было вдоволь еды и одежды. Случайное появление чужеземцев всегда было большим событием для всей деревни, каждая семья наперебой приглашала их в гости.

Ли Гоэр слышал от деда, что тот год, когда дед был еще жив, и он как раз возвращался в деревню под дождем, у перевала за горой он встретил семью учителя.

Учитель и его жена, сопровождаемые седовласым старым слугой, заблудились в ночь ливня.

Видно было, что они прошли долгий и трудный путь, все трое выглядели изможденными, учитель простудился, тяжело заболел, и даже ходить ему приходилось с поддержкой жены.

Дед Гоэра был добрым стариком, увидев, что учитель так болен, он привел их к себе домой, нашел лучшего лекаря в деревне, тот всю ночь выкапывал лечебные травы, и в конце концов помог семье учителя пережить кризис.

Учитель представился, что его фамилия Чжань, и, спасаясь от войны на севере, он с женой и старым слугой проделал долгий путь сюда.

Сразу было видно, что госпожа Яо — знатная барышня из богатой семьи. Несмотря на дорожную усталость, она оставалась необычайно красивой, а в манере говорить и держаться чувствовалась настоящая стать.

А тот седовласый старый слуга и вовсе был крепок и бодр, сила в нем была, как у молодого мужчины.

Таких величественных особ в деревне никогда не видели, и стар и млад относились к ним с огромным почтением.

Но больше всего восхищались, конечно, Учителем.

Когда он только появился, что это был за человек... Простая одежда, изможденное болезнью лицо, но глаза — яснее и холоднее горного родника, а черты лица — самые искусные художники не смогли бы изобразить. С кем бы он ни говорил, он всегда улыбался, улыбка его была теплой, как весенний ветер, но в глазах таилась неизбывная грусть, словно он познал все радости и печали и понял всю суть вещей.

После выздоровления Учитель все еще оставался слабым и поселился в деревне, чтобы поправлять здоровье.

И прожил так семь лет.

Сначала Учитель жил в семье Ли и в свободное время учил Ли Гоэра грамоте. Соседи, узнав об этом, тоже стали приводить своих детей, молва разнеслась, и детей, желавших учиться, становилось все больше. Сельчане построили для них дом и разбили двор, женщины учили госпожу Яо ткачеству и готовке, мужчины помогали с дровами и продовольствием, и если кто-то резал свинью или быка, добывал дичь, обязательно делился с семьей Учителя.

У Учителя и госпожи Яо была лишь трехлетняя дочка, и они оба очень любили детей.

Часто бывало так: Учитель занимается с детьми в бамбуковой хижине, а госпожа Яо тихо сидит на крыльце и шьет детям одежду.

Деревенские дети привыкли бегать по деревьям и заборам, часто пачкали и рвали одежду, но родители не придавали этому значения, позволяя им резвиться.

А Учитель любил опрятность и чистоту, даже простая одежда и плетеные сандалии на нем всегда были безупречны.

Каждый день после полудня, когда дети приходили в бамбуковую хижину, госпожа Яо с улыбкой угощала всех сладостями, а если видела ребенка с грязными руками и ногами, в рваной одежде, аккуратно умывала его, снимала порванную верхнюю одежду и тщательно зашивала.

Среди детей был девятилетний Тутоу, высокий, крепкий и озорной мальчишка, который целыми днями лазил по заборам, доставал птенцов из гнезд и дрался. Мать Тутоу давно умерла, дома остались лишь отец и младший брат, не было ни тетушек, ни бабушек, которые бы о нем заботились, поэтому он круглый год ходил перемазанный, как грязный чертенок.

Сначала, когда отец привел его учиться, он сразу же убегал и пропадал, но потом, узнав, что у госпожи Яо можно получить сладости, стал потихоньку возвращаться.

Постепенно Тутоу стал приходить все чаще, часто с утра караулил госпожу Яо, чтобы она починила ему одежду.

Несколько раз Ли Гоэр случайно видел, как Тутоу специально цеплял рукав за забор, а потом бежал к госпоже Яо.

Ли Гоэр тайком рассказал госпоже Яо, что Тутоу хулиганит... но госпожа Яо лишь вздохнула и с улыбкой сказала: «Тутоу скучает по маме».

Госпожа Яо и Учитель были самыми добрыми людьми. Учитель никогда ни на кого не повышал голос, даже самых отъявленных шалунов никогда не ругал, но мог заставить слушаться самых отпетых проказников в деревне.

Лишь перед старым и полным дядей Фу дети не смели шалить.

Дядя Фу не любил говорить и не любил улыбаться.

Обычно он молча занимался делами, на лице не было видно ни радости, ни печали, когда смотрел на людей, любил щуриться, а если изредка говорил, то голос у него был совсем не как у других — тонкий, низкий и хриплый, холодный, что отталкивало людей.

Деревенские старики в основном были добрыми и мягкими, таких странных стариков здесь никогда не видели.

Если дети баловались в доме Учителя, то, завидев дядю Фу, сразу же пугались и прятались.

Но Ли Гоэр не боялся дядю Фу, наоборот, почитал его почти так же, как Учителя.

Как-то раз в полночь Ли Гоэр тайком выбрался через черный ход и позвал Тутоу на речку ловить крабов.

Ночью крабы выползали из песчаных нор подышать, по всему берегу их было полно, и за раз можно было наловить полкорзины.

Тогда бамбуковая хижина еще не была построена, и семья Учителя все еще жила в доме Ли Гоэра.

Дядя Фу жил в отдельной деревянной пристройке во дворе.

В тот вечер черный ход, как нарочно, оказался заперт, и Ли Гоэру пришлось перелезать через забор, но он поскользнулся и с размаху упал вниз — если бы упал как следует, не смертельно, но разбил бы голову и истек бы кровью.

Однако Ли Гоэр не получил ни царапины.

Он мягко приземлился прямо в объятия дяди Фу.

Все произошло в мгновение ока: перед тем как перелезть, у стены не было ни души.

Полувзрослый ребенок в руках дяди Фу казался легким, как пустой мешок.

Пока Ли Гоэр не мог прийти в себя, он уже сидел целый и невредимый на земле.

Дядя Фу, не проронив ни слова, развернулся и ушел, в лунном свете его сгорбленная фигура и седые волосы казались безжизненными.

«Несколько дней шёл дождь, и наконец прояснилось». Учитель вытер лицо, поднял голову, посмотрел на небо и, щурясь от солнечного света, улыбнулся.

Ли Гоэр глупо кивнул, но в душе подумал, что дождливые дни лучше — не нужно помогать матери сушить вату.

Но тут Учитель сказал с улыбкой: «Гоэр, сегодня мы будем сушить книги».

«А?» — Ли Гоэр опешил, его маленькое лицо сразу вытянулось.

Но слова Учителя нельзя было не слушать.

«Ладно, я принесу книги». Ли Гоэр закатал рукава и в душе скорчил гримасу.

Учитель обернулся и крикнул в дом: «А Яо, вынеси все мои книги, в комнате несколько дней сыро...»

Окно с скрипом открылось, госпожа Яо, заколовшая лишь половину волос, с распущенными прядями и без макияжа, с заколкой в одной руке и подпирая окно другой, с улыбкой сказала: «Тебе легко говорить, несколько больших сундуков, наверное, придётся подождать, пока дядя Фу вернётся и поможет».

«Если ждать, пока он вернётся с рыбалки, солнце уже сядет». Учитель не обратил внимания, когда он упрямился, то становился как ребёнок.

Дядя Фу с младшей дочерью Учителя снова ушли на речку ловить рыбу и не вернутся до вечера. Госпожа Яо не смогла переубедить Учителя и вышла помочь. Пёстрый кот крутился у её ног, мурлыча и ласкаясь.

Учитель выносил книги из бамбуковой хижины, госпожа Яо аккуратно смахивала пыль, сортировала и отбирала, Гоэр, проворный и ловкий, стопками относил их во двор и раскладывал для просушки... Втроём они занимались каждый своим делом, разговаривая и смеясь, было очень уютно и весело.

Во дворе не было много места, толстые тома, сшитые нитками, были разложены на каменных подставках и столе, страницы шуршали под ветром, в воздухе слабо витал запах старой бумаги и сосновой туши, повсюду пахло книгами.

Утреннее солнце пробивалось сквозь старое дерево софоры во дворе, сквозь листву, рассыпаясь на земле причудливыми бликами.

Незаметно прошла половина дня.

Учитель выпрямился, на висках уже выступила легкая испарина, обычно бледные щёки слегка покраснели от жары.

«Давай отдохнём». Госпожа Яо взяла у него из рук книги и мягко улыбнулась.

Учитель кивнул, встретился с ней взглядом и спокойно улыбнулся: «Не устала?»

Госпожа Яо промолчала, улыбаясь, подошла и рукавом вытерла капельки пота у него на висках.

Он мягко сжал её руку, укрыв её тонкие пальцы в своей ладонью, нащупал на их кончиках неглубокие мозоли.

В памяти эти руки всегда были такими — покрытыми следами от верховой езды и натягивания лука в прошлом, а теперь — от стирки и работы, никогда не были нежными и гладкими, не такими, как у девиц из богатых семей, чью кожу, казалось, можно поранить дуновением. Раньше он всегда сожалел, всегда думал, что женские руки должны быть нежно-розовыми, ароматными и мягкими, а не такими грубыми. Раньше... Он вдруг опустил взгляд и беззвучно усмехнулся, тихий вздох развеял смутные обрывки воспоминаний, мелькнувшие в голове, и он лишь крепче сжал руку жены... Никакого «раньше» не было, его больше не существовало.

Госпожа Яо молчала, позволяя ему держать её руку, в уголках губ играла лёгкая улыбка.

Полуприкрытая калитка с скрипом отворилась.

Послышался радостный возглас Ли Гоэра: «Тутоу, дядя Ло... О, и второй дядя Ло тоже пришёл!»

Из-за двери донёсся простодушный смех мужчины: «Учитель дома?»

Разговаривая, шаги вошли во двор.

Госпожа Яо поспешно отняла руку, поправила волосы у висков и обернулась, увидев, как Тутоу втащил за руку его отец, а рядом стоял высокий мужчина, очень похожий на отца Тутоу, в руках он держал шёлк, завёрнутый в красную бумагу.

Весь двор был заставлен разложенными для просушки книгами, почти негде было ступить, госпожа Яо поспешила пригласить гостей в дом.

Но отец Тутоу остался стоять во дворе, потирая руки, и сказал: «Учитель, я сегодня привёл Тутоу поблагодарить вас...»

Этот грубоватый мужчина, не отличавшийся красноречием, всегда относился к Учителю с огромным почтением, а сегодня казался особенно скованным.

«Что вы, брат Ло, мы многим вам обязаны, не стоит так церемониться», — улыбнулась госпожа Яо.

Учитель же ничего не сказал, лишь слегка кивнул, выражение его лица было несколько холодным.

Тутоу тоже вёл себя не как обычно, неуклюже прятался за спиной отца, его лицо вытянулось, и он выглядел обиженным и надутым.

Стоявший рядом мужчина средних лет поклонился Учителю: «Я Ло Второй, за все эти годы благодарю вас за заботу о Тутоу».

«Это мой младший брат, все эти годы он занимался торговлей в других местах, вернулся домой только вчера, едва устроившись, сразу пришёл навестить Учителя». Ло Старший почтительно улыбался. На лице Ло Второго были видны следы трудностей, но его манера держаться была более проницательной и открытой, чем у горцев, в конце концов, он повидал мир, странствуя по свету, и к Учителю также относился с почтением и уважением.

«Не стоит церемоний». Выражение лица Учителя было отстранённым, он слегка поднял руку в ответном приветствии.

Госпожа Яо взглянула на Учителя и с улыбкой обратилась к братьям Ло: «Я слышала от Гоэра, брат Ло Второй, вы вернулись в родные края, чтобы забрать Тутоу в город в подмастерья?»

«Именно такая мысль есть», — кивнул Ло Второй, глянув на Тутоу, и со вздохом произнес: «Ребёнок с малых лет без матери, к тому же от природы озорной, все эти годы только благодаря Учителю научился читать и писать. Старший брат хочет, чтобы он пошёл со мной, посмотрел на внешний мир. Я тоже так думаю, нельзя же всю жизнь оставаться в горах. Сейчас времена становятся всё лучше, жизнь народа спокойна, не как в прежние смутные годы. Возможно, у этого ребёнка получится пробить себе дорогу...»

Брови Учителя слегка нахмурились, он ничего не сказал, лишь скользнул холодным взглядом по лицу Ло Второго.

Под этим взглядом Ло Второй, у которого был готов целый запас речей, вдруг онемел.

Атмосфера мгновенно стала напряжённой, госпожа Яо тоже молчала.

«Я не поеду, я хочу учиться у Учителя!» — вдруг выкрикнул Тутоу, нарушив неловкость между взрослыми.

Учитель боковым зрением взглянул на него, словно собираясь улыбнуться, но в уголках губ застыла легкая грусть.

Госпожа Яо смотрела на Тутоу с нежной улыбкой, вздохнула и сказала: «Замысел твоего отца тоже хорош, Учитель... просто не хочет с тобой расставаться».

Тутоу опустил голову и не сказал ни слова.

Ло Старший снова начал тереть руки, будто это он совершил проступок и огорчил Учителя, и оттого растерялся ещё сильнее.

Ло Второй же почувствовал, что ясный и холодный взгляд Учителя, словно пронзающий всю суть вещей, заставляет человека чувствовать себя полностью обнажённым.

«Тутоу ещё нет и десяти лет, когда уедешь, всегда помни об учёбе, нельзя забрасывать», — наклонившись, госпожа Яо разгладила ему край одежды, в сердце действительно не желая отпускать.

Учитель отвернулся и молча уставился во двор, рассеянно глядя на книги.

Госпожа Яо, не зная, что делать, с извиняющейся улыбкой посмотрела на братьев Ло.

Но Учитель тихо заговорил.

«Внешний мир и вправду так хорош?»

Ло Второй, увидев, что Учитель заговорил, наоборот, облегчённо вздохнул и поспешно ответил с улыбкой: «Учитель, вы давно живёте в горах и можете не знать, но с тех пор как нынешний Сын Неба основал государство, объявил всеобщую амнистию, снизил налоги и военную повинность, на окраинах и в разорённых землях вновь распределил поля, устроил беженцев... Те, кто когда-то бежал из дома, спасаясь от войны, теперь в основном вернулись на родину, живут в мире и усердно обрабатывают землю, времена с каждым годом становятся всё лучше».

Учитель стоял к ним спиной и всё ещё молчал.

Ло Второй взглянул на госпожу Яо и, видя, что она молчит, опустив голову, снова сказал: «Раньше у выходцев из бедных семей, кроме как пойти в армию на войну, не было иного пути пробиться, но теперь Сын Неба учредил в разных местах Чанцюсы, отбирая способных и добродетельных из бедных и низших сословий, многих детей из небогатых семей отобрали и отправили в столицу...»

Ло Старший слушал, понимая не до конца, и с возбуждением и недоумением спросил: «Что это за место — Чанцюсы? Неужели храм? Если туда отбирают людей, разве не станут они монахами?»

«Конечно, нет», — Ло Второй не знал, плакать или смеяться, но тоже покачал головой, не в силах объяснить, почему это называется «Чанцюсы».

Но тут Учитель тихо, скрестив за спиной руки, произнёс: «Чанцю — название дворца императрицы в эпоху Хань, использовавшееся для наименования чиновников, их ведомство называлось Чанцюсы. Начальник ведомства — это приближённый служащий императорского дворца, также доверенное лицо императора и императрицы, объявляющее указы и распространяющее дела».

Братья Ло вдруг всё поняли.

«Учитель, не выходя из дома, знает обо всём поднебесном, воистину мудрый человек!» — воскликнул Ло Второй.

Учитель слегка повернулся, на лице его мелькнула горькая улыбка: «Если действительно, как ты говоришь... он... и вправду неплох».

Ло Второй не совсем понял, но, зная, что Учитель сказал «неплох», и, видимо, выразил одобрение, тут же воодушевился и заговорил без умолку... Начав с основания государства Сыном Неба, он дошёл до покорения северных варваров, а затем рассказал о беспрецедентном размахе, с которым князь Цзянся вернулся ко двору. Он сам не бывал в столице, а лишь передавал слухи, услышанные из вторых уст, всё больше приукрашивая и описывая того князя Цзянся словно нисшедшего с небес бессмертного.

Ло Старший, Тутоу и Ли Гоэр слушали, разинув рты.

Ло Второй говорил, пока у него не пересохло во рту, сглотнул слюну, хлопнул в ладоши и, подняв брови, провозгласил: «После возвращения ко двору того князя Цзянся сразу назначили Тайфу».

«А что такое Тайфу?» — перебил его Ли Гоэр.

«Это наставник наследника престола, Учитель, обучающий Его Высочество грамоте», — ответил Ло Второй, смотря со всем почтением на Учителя, стоящего со сложенными за спиной руками.

«А кто такой Высочество?» — тупо спросил Тутоу.

Ло Второй опешил, не успев ответить, как госпожа Яо с улыбкой перебила: «Ладно, ладно, об этих речах и за три дня не переговорить. Сейчас уже довольно поздно, останьтесь у нас на скромный обед».

Братья Ло поспешили отказаться, но госпожа Яо, не слушая возражений, взяла Тутоу и Ли Гоэра помочь приготовить еду.

Учитель тоже с улыбкой стал уговаривать их остаться, выражение его лица стало гораздо приветливее, не таким холодным, как раньше.

Видя, что отказываться бессмысленно, Ло Второй поспешно достал завёрнутый шёлк и с почтительностью протянул его обеими руками: «Это скромный дар от нас, братьев, в благодарность за ваше наставничество и заботу все эти дни. Пусть вещи несовершенны, надеюсь, госпожа не сочтёт их недостойными».

Госпожа Яо не соглашалась принять, прося отдать шёлк Тутоу на новую одежду.

Ло Второй тоже улыбнулся: «Госпожа, не гнушайтесь, эти два отреза и вправду скромны, но сейчас ещё продолжается государственный траур, нельзя носить ярко-красное и зелёное, приходится довольствоваться таким...»

Госпожа Яо замерла: «Государственный траур?»

«Да, государственный траур всего полгода, срок ношения траура ещё не истёк», — объяснил Ло Второй. — «В горах глушь, нет новостей, даже такое важное событие, как государственный траур, не дошло до деревни, неудивительно, что вы двое не знаете».

Увидев ошеломлённое выражение лица госпожи Яо, Ло Второй уже собирался объяснить, как вдруг Учитель резко спросил: «Скончалась вдовствующая императрица?»

Ло Второй покачал головой: «Вдовствующая императрица скончалась несколько лет назад».

Голос госпожи Яо внезапно стал резким и напряжённым: «Тогда кто...»

«Императрица Цзинъи», — вздохнул Ло Второй. — «Говорят, красное личико судьбу недолгую имеет, но кто бы мог подумать, что даже госпожа, ставшая матерью государства...»

Не успев договорить, он услышал за спиной оглушительный грохот — Учитель, стоявший у окна со сложенными за спиной руками, задел полку, доверху заваленную ещё не разобранными книгами.

Груда старых книг, покрытых пылью, беспорядочно разлетелась по полу, мелкая пыль щекотала нос.

Дверь в комнату была распахнута, как раз подул ветер, заставляя разбросанные повсюду книги яростно хлопать страницами.

Какая-то пачка старых листков, заложенная в одной из книг, выпала и разлетелась, подхваченная ветром, белая бумага с чернильными следами разлеталась во все стороны.

Ли Гоэр среагировал быстрее всех, вскрикнул «Ай!» и бросился собирать.

Те пожелтевшие старые листки были необычайно тонкими, ветер кружил и хлестал ими, вынося за дверь, где они разлетелись ещё сильнее.

Ло Второй опомнился, увидев весь этот беспорядок на полу, поспешно позвал Тутоу собирать вместе.

«Учитель, Учитель, этот улетел в колодец...» — в панике кричал во дворе Ли Гоэр.

Обернувшись, он увидел, что Учитель в своём тонком синем одеянии стоит неподвижно на месте, рука застыла в воздухе, он безумно смотрел на беспорядочно летающие перед ним листки, в глазах — пустота. Ло Второй окликнул его, но его взгляд уставился вдаль, за границы двора, за изгородь, за плывущие у горизонта облака... Солнечный свет в час между чэнь и сы проникал через окно, слепя белизной.

Лицо Учителя, освещённое этим солнцем, было абсолютно бескровным.

Госпожа Яо на мгновение остолбенела, в ушах непрерывно эхом отзывались слова «Императрица Цзинъи»... Всё это казалось нереальным, будто она находилась во сне; придя в себя, она увидела ту же картину — повсюду разбросанные книги, беспорядочно летающие белые листки... Один листок, кружась, легко проскользнул у неё у виска и упал у ног того человека.

Он всё так же безумно и недвижно стоял, казалось, не замечая ничего вокруг.

Госпожа Яо открыла рот, желая позвать его по имени, но голос застрял в горле.

И тут он наконец среагировал, медленно наклонился, протянул руку, чтобы поднять лежавший перед ним листок.

Он был прямо у него перед глазами, на расстоянии вытянутой руки, но его рука дрожала, и несколько раз он не мог схватить тот пожелтевший листок.

Госпожа Яо больше не могла сдерживаться, быстрыми шагами подошла, наклонилась и подняла тот листок.

Он потянулся впустую, его протянутая рука так и замерла в воздухе.

Госпожа Яо положила бумагу ему в руку, чтобы он взял... Его рука дрогнула, и листок снова упал на землю.

Не дав госпоже Яо протянуть руку для поддержки, он ухватился за дверной косяк, медленно поднялся и направился наружу.

«Учитель!» — растерянно позвал его Ло Второй.

Он не обернулся, его шаги были неуверенными, переступая порог, он пошатнулся.

Ло Второй поспешил поддержать его, но тут госпожа Яо тихо произнесла: «Не надо».

Обернувшись, он увидел госпожу Яо, сидящую на полу с бледным, искажённым лицом, на котором застыла слабая улыбка: «Не тревожьте его больше».

Тутоу и Ло Старший, застывшие в оцепенении, наконец пришли в себя.

Ло Старший не понимал, что же не так сказал его брат, и покраснел от смущения и беспокойства.

Тутоу присел, поднял тот листок и робко протянул госпоже Яо: «Тётя Яо, не плачьте».

Госпожа Яо вздрогнула, посмотрела на Тутоу и, расправив лицо в улыбке, сказала: «Разве я плачу...»

Не успев договорить, она вдруг ощутила на лице тёплую влагу.

Взяв тот листок, она увидела на нём небрежный, тонкий почерк — это была запись, сделанная им, когда он только прибыл сюда, едва оправившись после тяжёлой болезни:

Ласточки в небе парят,

Свои крылья расправляя.

Провожаем мы невесту —

В дальний край, за край родной.

Уж не видно вдали —

Слёзы льются, как рекой.

Ласточки в небе кружат,

Взмывая к облакам.

Провожаем мы невесту —

Вслед летим её очам.

Уж не видно вдали —

В горле комом слёзы стали.

Ласточки в небе поют,

То взлетая, то скользя.

Провожаем мы невесту

К южным граням бытия.

Уж не видно вдали —

Сердце ноет, замирая.

Была сестрой мне верной,

Чистой душой и глубокой.

Нежной, мудрой безмерно,

Скромной и одинокой.

Памяти предков верна,

Мне давала силы она.

Экстра 2: Тихая благодать

Третий год правления под девизом Тяньци. Наследник престола, верша высшую волю, отбыл на север для инспекции и вернулся в столицу в четвертом месяце.

У южных предгорий столичного округа лежала переправа Цзычуань — в былые времена единственный путь на юг из столицы. Более ста лет здесь царило оживление, но семь лет назад, пробив южные горы, проложили прямой тракт, связавший север и юг, и с тех пор путников, следующих через мост Цзычуань в Цзяннань, поубавилось. По обоим берегам реки когда-то теснились бесчисленные постоялые дворы и харчевни, ныне же от былого оживления не осталось и следа, уцелели лишь несколько захудалых лавок.

Хозяин харчевни «Вансян», старик Чжун, вырос в здешней перевозной деревушке. Состарившись, не захотел покидать родные места и по-прежнему держал свою старенькую винную лавку. Случалось, заходили редкие путники, и едва они, усаживаясь, заказывали пиалу вина, как старик непременно принимался рассказывать, как переправа Цзычуань обрела свое имя.

Старость любит ворошить прошлое, и даже повторяя историю сотни раз, не ведает пресыщенья.

Но редкая удача — найти того, кто готов слушать одно и то же, пересказанное вновь и вновь.

Уже больше десяти лет старик Чжун привык поджидать в конце каждой весны одного гостя.

Ждет, когда тот войдет в лавку, усядется на место у окна, откуда виден мост, закажет пиалу вина и будет неспешно пить, не торопясь.

Тогда Чжун, щуря старческие глаза, опираясь на посох, подойдет и спросит, известно ли гостю, что переправа Цзычуань в старину звалась иначе.

И гость неизменно с улыбкой отвечает: «Послушаем, дедушка».

Чжун погладит длинную седую бороду, усядется и начнет повествовать.

Изначально это место звалось переправой Чаннин.

В тот год господин Ван покидал столицу, отправляясь в Цзяннань. Пурпурные парчовые одеяния, яшмовый пояс, гарцевал на коне, являя образец изысканности.

Провожать господина Вана выехали знатные дамы столицы: расписные экипажи с синими колесами, конюхи, слуги — все слилось в единый цветастый поток, привлекший взоры всех окрестных жителей.

Принцесса Юйчжан, впоследствии ставшая императрицей Цзинъи, родная сестра господина Вана, лично прибыла на мост проститься.

Утренний ветер сорвал с ее руки фиолетовую газовую шаль, и та, опустившись на воду, смешалась с лепестками глицинии, осыпавшихся с берегов густыми гирляндами, — и вся гладь реки отливала лиловым. Современники в шутку прозвали ее «Пурпурной».

И переправу со временем тоже стали звать Цзычуаньдоу — Пурпурноречной.

«То были небожители, ниспосланные с небес!»

Всякий раз, вспоминая ту сцену, старик Чжун весь проникается горделивым румянцем, и даже лицо, сморщенное, словно грецкий орех, озаряется. Мало кто в глухих деревнях и селеньях, да и среди знатных юношей, видал подобных небожителей.

Историю о том, как господин Ван покинул столицу, а река окрасилась в пурпурный, старик пересказывал десятки лет, и все уже пресытились ею.

Лишь один гость неизменно слушал ее с любовью.

Сколько лет старик рассказывал, столько лет тот и внимал.

Гость был немногословен. Выслушав, он поднимал пиалу, осушая ее одним глотком, затем с почтительной улыбкой складывал руки в приветствии, поднимался и удалялся.

Слуга, поджидавший его под навесом у входа, подавал ему коня, а гость собственноручно опускал плату за вино в глиняный кувшин у порога.

Некогда кувшин был новым, теперь же он весь потрескался и облупился.

Платил он всякий раз столько, что хватило бы на целый год вина, однако являлся лишь раз в году.

Спина старика Чжуна сгибалась все сильнее.

Виски гостя тоже все больше серебрились инеем, морщины на челе прорезались глубоко, точно резцом, но дряхлости в нем не было и следа, лишь величавость с годами крепла.

Порой старик Чжун, посмеиваясь над собой, думал, что он, деревенщина, мало света повидал, — вот и в первый раз, подавая гостю вино, так дрожал, что расплескал добрую половину.

Поначалу он и впрямь трепетал перед этим гостем.

Облик его был внушителен и статен, одеяния — простые и темные, на ногах — деревянные башмаки, какие носят деревенские, и пил он вино, словно воду, без улыбки, без единого слова.

Конь под ним — вороной, глянцевитый, статный и необычайно мощный, — когда его отводили на конюшню, и взглядом не удостаивал разбросанной на земле сухой травы, а местные крестьянские лошади, завидев его, в страхе шарахались.

Слуги его, в простых одеждах, с мечами у пояса, держались почтительно и строго, ступали почти бесшумно.

Старик Чжун никогда не осмеливался заговорить с ним первым.

Но однажды Чжун, сидя у входа, опершись на посох, рассказывал недавно прибывшим в столицу путникам с окраин историю о Цзычуань, и слушатели не могли наслушаться, замирая от восхищения.

Тот гость тоже был в лавке и слушал.

Кончив пить, он вышел и, поравнявшись с Чжуном, сказал: «Дедушка, в будущем году в это же время расскажешь мне вновь историю о Цзычуань?»

В следующем году, в конце весны, он явился вновь, как и договаривались, и с тех пор не изменял этой традиции.

Прошло больше десяти лет, старик Чжун привык и уже не находил в том ничего удивительного.

Но нынешний год был не таким, как прежние.

Гость допил вино, но не ушел, а, заложив руки за спину, встал под навесом у входа, безмятежно наслаждаясь прохладой. Взгляд его изредка обращался к югу, словно он кого-то поджидал.

Чжун, дрожащей рукой опираясь на посох, приблизился:

— Господин, вы кого-то ждете?

Гость кивнул с улыбкой.

— Может, сына ждете?

— А откуда вам знать? — Гость повернул голову, густые брови слегка взметнулись от удивления.

Чжун, поглаживая редкую длинную бороду, рассмеялся:

— Когда мой сынишка возвращается домой, мы со старухой тоже заранее выходим к окраине деревни в ожидании.

Гость на мгновение замер, затем покачал головой и усмехнулся.

Чжуна удивило:

— А вы чего головой качаете?

— Ничего. — Гость взмахнул рукой, словно не желая говорить, но, встретив доброе улыбающееся лицо Чжуна, помедлил и мягко произнес: — Я впервые встречаю его возвращение домой.

— Ах, ах… — Чжун провел рукой по бороде, в душе размышляя: у знатных семей свои порядки, отцу, конечно, не подобает встречать сына.

— Он покинул дом полгода назад, а сегодня возвращается как раз через эту переправу, вот я и пришел встретить его. — По тону гостя он ничем не отличался от обычного любящего отца, и Чжун, безостановочно кивая, широко улыбнулся, обнажив беззубый рот.

— Ваш сын, должно быть, многого добился!

— Вы льстите, старец. — Гость усмехнулся и спросил: — А раз вашего сына нет дома, кто же прислуживает вам, старикам?

— Невестка дома. — Чжун вздохнул. — Нам со старухой выпало мало счастья, лишь на склоне лет родили этого сына, а внуков пока нет… А ваши внуки, наверное, уже в школу ходят?

— Мой сын еще не женат, — бесстрастно ответил гость.

Чжун удивился, хотел спросить, но не посмел, размышляя про себя: уж не уродлив ли сын этого знатного господина, или, может, болен, иначе ничем не объяснишь, что он до сих пор не женился.

Гость не придал значения его изумлению, заложил руки за спину и неспешно ступил на мост, глядя на спокойное течение реки. Полы одежды слегка развевались на ветру. Послеполуденный мир был залит солнечным светом, словно усыпан золотой крошкой, но не в силах был рассеять глубокую тьму его черных одеяний, отбрасывающих на мост тень, черную, как тушь.

Под мостом тихие глубокие воды текли к краю леса, путь домой был уже близок.

В двух ли от моста стояла заброшенная почтовая станция, но сегодня у развилки дорог с раннего утра ожидали четверо всадников.

Впереди один, с бамбуковой шляпой, скрывающей лицо, и трое в простых одеждах, без головных уборов, обычного вида, но с драгоценными мечами и на породистых скакунах.

Солнце перевалило за зенит, когда с юга показалась скромная повозка, стук копыт нарушил лесную тишину.

Четверо всадников устремились навстречу, предводитель соскочил с коня, и все, опустившись на одно колено, склонились в почтительном поклоне.

Повозка медленно остановилась посреди дороги.

Одетый в простую одежду мужчина снял шляпу, обнажив лицо с поблекшим до светло-коричневого шрамом, пересекавшим щеку. Сосредоточенно склонив голову, он произнес:

— Ваш слуга Вэй Хань почтительно приветствует возвращение Вашего Высочества в столицу.

Занавеска повозки приподнялась, и оттуда спокойно вышел юноша в белых одеждах из тонкого шелка и маленькой шапочке с пурпурными кистями.

— Благодарю генерала за личную встречу, прошу подняться. — Юный наследник престола, статный, как яшма, взметнул рукавами, жестом приглашая подняться.

Солнечный свет заливал лес, вспархивали испуганные птицы, несколько листьев, кружась, пролетели мимо его черных как смоль волос.

Он взглянул на изумрудную зелень крон и слегка улыбнулся:

— В столице сейчас прекрасная пора. Недаром государь велел мне следовать этой дорогой, чтобы в полной мере насладиться видом глубокой весны, переходящей в лето.

Вэй Хань поднялся и, глядя на чистую, яшмовую улыбку юного наследника, внезапно ощутил, как быстротечно время: обладатель столь похожего облика в прошлом уже покоится в императорской гробнице, а вскормленный в огне и крови юный государь, над чьей колыбелью он стоял, в мгновение ока вырос в Сына Неба, в чьей улыбке и словах уже проступает величие.

— Именно так, здесь очень хорошо, и государь также чрезвычайно любит пейзажи переправы Цзычуань. — На обычно не улыбающемся лице Вэй Ханя промелькнула улыбка. Он помедлил и добавил: — Государь ожидает Ваше Высочество на переправе впереди.

Наследник замер, надолго потеряв дар речи, и наконец спросил:

— Прибыл сам импертор-отец?

Вэй Хань разглядел, что под невозмутимым видом преждевременно взрослого наследника скрывается крайне сдерживаемое сыновнее волнение.

— Так точно, Ваше Высочество. Государь прибыл с самого утра и ждет на переправе уже давно. — Вэй Хань, обычно немногословный, видя такую радость наследника, не удержался и добавил: — Государь часто приезжает в частном порядке на мост Цзычуань насладиться природой, и сегодня, в честь возвращения Вашего Высочества в столицу, специально повелел своему слуге встретить вас здесь.

«Выходит, все эти годы государь-отец выезжал из дворца именно сюда», — юный наследник престола был слегка удивлен.

Пейзажи здесь хоть и живописны, но ничего особенного из себя не представляют, и он хорошо знал, что в прошлом император-отец, сражаясь на севере и юге, повидал множество великолепных гор и рек.

Вся Поднебесная знала, что наследник престола, верша высшую волю, инспектировал северные границы, но лишь немногие ведали, что месяц назад он получил приказ из Хойчжоу тайно проследовать в Цзяннань, и лишь сегодня, покрыв себя дорожной пылью, возвращается с юга.

Он был и Императором, и отцом, и строгим, и любящим, но на глазах наследника престола Сяо Юньшо его единокровная сестра Юйнин могла наслаждаться отцовской лаской у его колен, тогда как он, как наследник, с детства воспитывался в строгости, и в их отношениях куда больше места занимали отношения правителя и подданного, семейное счастье было для него роскошью. После прошлой осени, следуя императорскому указу, он отправился на инспекцию севера и пережил самую суровую зиму в своей жизни в крайне холодных северных землях. Лишь тогда он по-настоящему осознал, сколь тяжек был поход его отца на север для расширения границ, и понял глубокий замысел отца, закалявшего его характер.

С наступлением весны на северных рубежах растаял снег, и трава пошла в рост; горы и реки были дики и прекрасны. И снова появилась Юйнин. Принцесса, облачившись в мужской хуннуский наряд, самозабвенно носилась по северным равнинам, не скованная девичьими условностями, вдали от отцовской опеки и под крылышком дяди, князя Цзянся. Глядя на беззаботную радость сестры, ему вновь пришлось по высочайшему повелению отправиться на юг, и лишь к концу весны он смог вернуться в столицу. Получив указ от дворцового слуги за городскими стенами — покинуть главный тракт и в частном порядке вернуться во дворец по старой переправе, — наследник престола Сяо Юньшо решил, что воля отца в том, чтобы упростить свиту и не тревожить народ въездом в город.

Никак он не ожидал, что Император-отец лично выйдет его встречать.

Сяо Юньшо тут же покинул повозку, вскочил на коня и пришпорил его, помчавшись к переправе.

Под стук копыт скакун мчался, вздымая облака пыли, полы его одежды развевались на ветру, а сам он, оседлавший коня, казался небожителем.

Старик Чжун, стоявший у входа и всматривавшийся в даль, дрожащей рукой протер глаза и на мгновение застыл в ошеломлении, подумалось ему — не вернулся ли господин Ван.

Оказывается, в этом мире все еще есть такие люди, чье изящество не уступает былому.

Юноша осадил коня на том берегу, спрыгнул на землю и ступил на мост, широкие рукава развевались на ходу.

Стоявший у начала моста гость в черных одеждах пристально смотрел вдаль, и лишь когда юноша приблизился, кивнул с улыбкой.

Юноша отряхнул рукава и преклонил колени, склонив голову в почтительном приветствии: «Желаю отцу-императору здравия и благоденствия».

Внизу под мостом тихо журчала вода, ласковые солнечные лучи легли на плечи императора-отца, словно окутывая его золотистым сиянием.

Даже не поднимая взгляда, он узнал знакомую темную простую одежду и деревянные башмаки — годы не изменили этой бережливой скромности.

«Мы не во дворце, церемонии соблюдать необязательно».

Рука императора-отца протянулась, и сила, с которой он помог ему подняться, не допускала сопротивления.

Эта рука, вершащая судьбы Поднебесной, была крепкой и могучей, от ладони исходила легкая теплота.

Сяо Юньшо, подобрав рукава, поднялся и почувствовал, что глубокий взгляд отца-императора надолго задержался на его лице. Подняв глаза, он укололся о новые серебряные нити на его висках.

Седовласый старик с посохом, пошатываясь, вышел из винной лавки, приблизился к императору-отцу и, осклабясь беззубым ртом, промолвил: «Наконец-то дождались! У гунцзы и впрямь статный вид!»

«Старец, вы льстите», — отозвался император-отец, на редкость мягкий и приветливый. — «Потрудитесь принести еще кувшин доброго вина. Редко выпадает такой досуг, мы с сыном давно не разделяли совместной трапезы».

«Хорошо, хорошо, хорошо», — старик радостно согласился, нетвердо повернулся, но, опершись на посох, оглянулся: «Верно, в моем погребе еще хранится один старый кувшин выдержанного вина. Если вы, почтенные гости, не побрезгуете деревенской убогостью, не угодно ли будет пройти в мое жилище, вскрыть его и испить?»

Император-отец громко рассмеялся: «Старец, старец, выходит, все эти годы ты жалел для меня доброго вина!»

Старик, опираясь на посох, тоже рассмеялся: «Господин, не кори, этот кувшин я припрятал еще в ранние годы, на день, когда винная лавка закроется, чтобы выпить на прощание. Годы, в конце концов, не щадят, в будущем году в это время, пожалуй, уже не смогу рассказывать тебе старые истории о Цзычуань… За все эти годы лишь один ты любил их слушать… Стареют люди — сыплются зубы, стареют дела — стирается память, лишь вино с годами ароматнее».

Сказав это, старик глубоко вздохнул.

Император-отец помолчал, затем тоже вздохнул и тихо пробормотал: «Как же можно забыть».

Придет день, и старым знакомым суждено расстаться, вино на переправе когда-нибудь иссякнет, и истории о Цзычуань некому будет рассказывать.

«Хорошо, сегодня мы с сыном непременно выпьем этот кувшин», — император-отец решительно рассмеялся. — «Чээр, подведи для старца коня».

Слуги уже давно приготовили лошадей.

Сяо Юньшо, как было велено, подвел коня, император-отец собственноручно помог старику взобраться в седло и, поглаживая гриву, промолвил: «Старец, расскажи-ка еще раз этому юноше старую историю о Цзычуань».

Чжун, улыбаясь, согласился.

И потому на пути к горному крестьянскому дому старик неторопливо и подробно поведал наследнику престола Сяо Юньшо, ехавшему рядом, о том, как в былые годы принцесса Юйчжан и князь Цзянся ступали по этому древнему мосту.

А тот всадник в черном, в одиночестве, уже ускакал далеко вперед.

Вдали струйка дымка из очага, бамбуковая изгородь скрывала старый колодец, три соломенных хижины, горные цветы в беспорядке, у входа лаяла дворовая собака.

Дом Чжуна стоял у подножия горы под сенью зеленого бамбукового леса.

Заслышав еще издали лай, деревенская женщина поспешила открыть ворота и, увидев чужеземных гостей, в смущении опустила голову и юркнула в сторону.

Чжун велел невестке поскорее приготовить угощение для гостей.

В глазах Сяо Юньшо эта крестьянская усадьба обладала особой патриархальной прелестью, но была груба и непритязательна, и он не понимал, почему, ступив во двор, император-отец словно бы погрузился в бесконечную завороженность, с упоением оглядывая все вокруг, внимательно разглядывая колодезный ворот, жернов, плуг — и не мог скрыть восхищенного вздоха.

Властитель, основавший династию, — ни при дворе, ни на войне никто и никогда не видел его в таком состоянии, даже у сестры не было возможности лицезреть это… Мысль Сяо Юньшо внезапно метнулась к рано умершей императрице-матери — видел ли она его когда-нибудь таким?

«Вэй Хань, Вэй Хань, где ты?» — император-отец, заложив руки за спину, стоял под карнизом и звал.

Дежурный снаружи Вэй Хань отозвался и вошел: «Повелитель, слуга здесь».

— Осмотри вон ту крышу. — Отец-император указал на одну из соломенных кровель, где покрытие, казалось, просело и протекало.

— Господин... — Вэй Хань замер в смущении, на его лице отразилась неловкость.

Великий генерал Вэй, обладатель блестящих военных заслуг и превосходного боевого мастерства, на самом деле не имел ни малейшего понятия, как чинить крышу.

Отец-император уставился на него: — Что, мне тебя учить?

Сяо Юньшо, стоя рядом, сдержанно кашлянул, напоминая отцу о его оговорке.

Чжун, однако, не обратил внимания, лишь попытался остановить: — Не беспокойтесь, ничего страшного, подождите, пока мой сын вернется со своими делами, и починит.

Вэй Хань не посмел и слова возразить, принял приказ и ушел, чтобы собрать всех сопровождающих и охраняющих императора мастеров для починки крыши.

Чжун, опираясь на посох, пошел за ними, указывая и давая советы.

Отец-император, заложив руки за спину, с нахмуренным лицом наблюдал издалека.

Сяо Юньшо тихо спросил: — Император-отец, а вы и вправду умеете?

— Что? — Отец-император, казалось, не понял.

Сяо Юньшо взглянул на крышу, намекая на его слова «Мне тебя учить?», когда он отчитывал Вэй Ханя.

Отец-император на мгновение застыл, фыркнул, отвернулся и не сказал ни слова.

Выходит, и он не умел. Отец-император, сметавший тысячи врагов и попиравший конем небесные чертоги, не мог починить маленькую соломенную хижину.

Сяо Юньшо с трудом сдерживал смех, уголки его губ изогнулись в виде полумесяца.

— Хочешь смейся — смейся, — проговорил отец-император, не оборачиваясь.

Не успев вымолвить привычное «Ваш сын провинился», Сяо Юньшо с удивлением обнаружил, что его смех уже вырвался наружу.

Смех не прекращался, а когда стих, он увидел на суровом профиле отца-императора также мягкую улыбку.

Как давно он не смеялся так громко перед отцом-императором. С тех пор как возмужал, постепенно стал наследником престола Сяо Юньшо перед отцом-императором, а не нежным «Чээром» из уст императрицы-матери.

— Ты смеешься больше всего похоже на нее, — медленно проговорил отец-император.

Сяо Юньшо опустил взгляд: — От дяди слышал, что хоть внешне я и похож на императрицу-мать, характером больше напоминаю сестру.

Отец-император улыбнулся: — Это естественно.

Вспомнив сестру Юйнин, Сяо Юньшо невольно возбужденно приподнял длинные брови: — В тот день сестра была в красном и состязалась в скачках с принцем из рода Хэлань. Хэлани пошли на хитрость, сестра в гневе взмахнула хлыстом и сбросила его с коня. Дядя со смехом сказал, что императрица-мать в юности тоже высекла двух молодых аристократов, оскорбивших ее, прямо перед лицом императрицы-матери.

— Правильно сделала, варвары из рода Хэлань, и еще осмеливаются просить руки, — фыркнул отец-император. — Несколько ударов кнутом — это пустяки, если бы только свирепость Ау...

Не договорив, голос его потемнел, вторую половину фразы отец-император так и не произнес и замолчал.

Имя императрицы-матери он крайне редко упоминал при людях.

Сяо Юньшо, чувствуя неловкость, с улыбкой перевел тему: — Сестра беспокоится о государе-отце, велела мне передать приветствие.

— Она беспокоится о необъятных просторах, о свободе и беззаботности, когда ей беспокоиться о скучном старике, — тон отца-императора был точно как у обычного старика, сердящегося на своих детей. Сяо Юньшо слушал с улыбкой, но затем он заметил, как тот, сделав паузу, словно бы между прочим спросил: — А как поживает Цзянся-ван?

Он спросил о Цзянся-ване, а не о дяде, что заставило сердце Сяо Юньшо сжаться.

— Цзянся-ван и королева Кунду в полном здравии, северные границы спокойны, боевой дух войск устойчив, — ответил Сяо Юньшо. — Только зимой Цзянся-ван слегка простудился, суровые холода севера переносит с трудом.

— Не возникает ли у него желания вернуться на родину? — спросил отец-император многозначительно.

Сяо Юньшо, пытаясь угадать его мысли, не посмел говорить опрометчиво и лишь осторожно подобрал слова: — Не слышал, чтобы дядя упоминал... Хоть из Цзяннани часто приходят письма и гонцы, дядя никогда не отвечает.

Отец-император рассеянно улыбнулся.

— Дядя не вмешивается в посторонние дела, круглый год закрывает ворота для гостей, даже родных и близких редко видит, — Сяо Юньшо подбирал слова крайне осмотрительно.

— Он очень умный человек, в роду Ванов всегда хватало мудрецов, — отец-император то ли улыбался, то ли вздыхал. — Пережить смену трех династий без упадка — не без причины.

Сяо Юньшо размышлял над этими словами, его взгляд упал на Вэй Ханя вдали, на его мече.

Вспомнились слова императорского наставника: ближе всего к императорской власти — самое опасное место.

Однако глупцы рискуют, смельчаки оказываются в опасности, а мудрые пребывают в безопасности. Род Ванов на протяжении столетия всегда находился ближе всего к императорской власти — не слишком близко и не слишком далеко, не нарушая границ и не отдаляясь, пуская обширные корни, их родственные связи пронизывали все вокруг.

Смена династий подобна затуплению и заточке меча: затачивается вновь и вновь затупляется, но ножны всегда остаются в руках. Кто бы ни держал меч, в конечном счете нуждается в защите ножен.

Ванны и были теми ножнами.

Однако в сердце молодого наследника таилось давнее неразрешимое сомнение.

Имея такую стратегию, почему бы Ваннам самим не завладеть Поднебесной?

Император-отец, конечно же, опасался рода своей супруги, потому и держал дядю вдали на северных рубежах, но зачем тогда вверять ему мощную армию?

Это недоумение не укрылось от взора императора-отца, он лишь коротко усмехнулся: «Ты еще молод. Когда настанет мой срок и ты сменишь меня на троне, тогда поймешь».

«Ваш сын трепещет».

«Чего трепетать? Я тоже человек, разве могу в самом деле жить десять тысяч лет?» — император усмехнулся. — «Что значит "Великий Один"? Я — Великий Один, и ты — Великий Один. Владыка Поднебесной, носящий одну фамилию, — верховный, одинокий, единственный. Стоит раз вступить на этот путь, обратной дороги нет, все потомки на вечные времена обречены идти по этому одинокому пути».

Сяо Юньшо поднял взгляд, уставился на отца-императора, сердце его содрогнулось, словно из-под земли поднялся древний холод.

«Лишь тот, у кого нет пути назад, может взойти на вершину власти», — лицо императора было спокойно, как неподвижная вода. — «А с Ваннами иначе — у них всегда есть путь к отступлению. Знатные рода потому и являются знатными, что не в высоких постах и власти суть, а в невозмутимости перед милостями и опалой, в свободе маневра. В нынешнем роду Ванов твоя покойная мать и дядя — умнейшие из умных. В свое время князь Цзянся сам попросил удалиться из столицы на север, не вмешиваясь в дворцовые дела, а я, в свою очередь, вверил ему мощные войска. Это был негласный договор между мной и родом Ванов».

Сяо Юньшо, опустив глаза, слушал, а в душе его бушевали волны.

Обладая талантами первого советника, дядя был отправлен отцом на северные рубежи — явно ему вверялась мощная армия, доверие было как к правой руке, но на деле преданность шести армий императору никто не мог поколебать ни на йоту.

Многие годы император возвышал выходцев из низших сословий, безжалостно оттесняя отпрысков знатных родов, и лишь род Ванов, будучи родом императрицы, удостоился явного доверия при тайной ссылке — действительно, только так можно было достичь обе цели.

Желая искоренить барьеры между аристократией и простолюдинами, пороки знатности, неминуемы мучительные потрясения, и знатные рода принимают на себя первый удар.

Окажись Ванны при дворе, им не избежать этой боли.

Даже при всей глубине чувств императора к покойной императрице ему не избежать расчетов и балансирования. Сяо Юньшо безмолвствовал, в сердце его мелькнул образ ясного, улыбающегося лица юной девушки — той дочери рода Хуань, что представала перед ним хрустально чистой каплей воды.

Если бы она вошла в Восточный дворец, став супругой наследника, сколько бы ясной улыбки осталось на ее лице впоследствии?

«Направляя тебя на инспекцию северных рубежей от моего имени, я руководствовался определенными соображениями, и твой дядя их понимает».

Слова императора вернули его к действительности.

Император смотрел на него и медленно произнес: «Пока я жив, род Ванов останется первым знатным родом Поднебесной. Я не подвел твою мать, и в будущем князь Цзянся не подведет тебя».

Взгляд юного наследника вспыхнул, в глазах сверкнул ясный свет.

Голос императора стал чуть глубже, у тонких и острых губ мелькнула непостижимая улыбка: «А что будет дальше — ведомо лишь Небу и Земле, силы человеческие здесь не властны. Противостояние императорского дома и родичей императрицы, где одни возвышаются, другие принижаются, неизбежно во все времена. При мне, возможно, будет несколько десятилетий покоя, но при тебе, при потомках, не будет Ванов — будут другие рода, и этой борьбе не будет конца. Императорский дом не может обойтись без брачных союзов, Великий Один не удержит трон в одиночку. Я медлю с назначением супруги наследника именно затем, чтобы заставить все рода соперничать и опасаться друг друга. Я хочу, чтобы эти заносчивые аристократические семьи сначала понесли тяжелый урон, а затем под твоей милостью и гневом вновь обрели былое величие — так в будущем они покорятся новому государю».

Столь глубоки были помыслы императора-отца.

Всматриваясь в седины на висках императора, Сяо Юньшо изо всех сил сдерживал душевное волнение, губы его сжались в твердую линию.

Выражения лиц отца и сына были в этот момент поразительно схожи.

«Чээр, запомни мои сегодняшние слова», — император смотрел на него, называя это детское имя, и редкая мягкость мелькнула в его глазах, сменившись серьезностью. — «Род Ванов — первый среди знатных, он стоит подле трона, и даже я вынужден относиться к нему с опаской. И все же я доверяю им и использую их. Ибо полководец на поле боя встречает врага — убивает врага, идущий против меня гибнет — таков путь воина. Государь же, с вершины взирающий на Поднебесную, видит: все вожделеют, все опасаются, и всех не перебить. Если на пути встретится злая собака — достаточно убить ее, но если ревет свирепый тигр — его нужно укротить. Запомни: искусство императора — это искусство управления людьми, а не убийства».

Сяо Юньшо, собравшись, затаил дыхание, перед глазами будто разверзлись грандиозные клубы облаков, и с этими словами отца безмолвно взметнулись бескрайние горы и реки.

Наконец он почтительно склонил голову: «Ваш сын запомнит».

Самосовершенствование, управление семьей, государством и установление мира — все заключилось в немногих беспечных словах отца и сына.

Тем временем соломенная кровля была починена, невестка Чжуна приготовила вяленую оленину, подав ее на каменный стол в качестве закуски к вину.

Старый кувшин выдержанного вина вскрыли, глиняную печать сбили, и дивный аромат опьянил все цветы и деревья в дворе, люди же среди них ощущали легкое опьянение.

Даже Сяо Юньшо, обычно не любивший вина, не удержался и глубоко вдохнул аромат, витавший в горном ветре, еще не пригубив, он уже чувствовал легкость.

Император схватил глиняную пиалу и бросил Вэй Ханю: «Давайте, пить вино — так вместе!»

Вэй Хань, склонившись, поймал ее, не стал церемониться, подошел, поднял кувшин и стал разливать.

«Позволь мне», — Сяо Юньшо протянул руку, взял кувшин и собственноручно налил отцу дополна.

Поднялись четыре пиалы, брызги вина на закатном солнце сверкали прозрачностью и чистотой.

Император одним духом осушил свою и принялся восхвалять вино.

А Чжун, хлопая в ладоши, воскликнул, обращаясь к Сяо Юньшо: «Не скажешь, что гунцзы тоже силен в питье!»

Тот оказался с совершенно сухой пиалой, выпив старое выдержанное вино залпом, но его яшмовое лицо оставалось спокойным, как прежде.

Сяо Юньшо лишь улыбнулся, заметив одобрительный взгляд отца краем глаза, и в сердце его тайно родилось гордое волнение.

«У нас, деревенских, нет хороших угощений для почтенных гостей, но попробуйте хотя бы эту оленину — ее собственноручно добыл мой сын». Чжун весело поднял палочки, но, увидев, что оленина не нарезана, тут же позвал невестку и стал упрекать ее за нерадивость к гостям.

«Ничего, ничего, старец, дайте я нарежу», — император громко рассмеялся, вытащил свой неизменный короткий меч, от которого повеяло леденящим душу холодом, и там, где сверкнул клинок, целое блюдо оленины оказалось аккуратно нарезано тонкими ломтиками.

Чжун смотрел во все глаза.

Император с интересом взвесил на руке драгоценный клинок и со вздохом усмехнулся: «Второй раз в жизни режу им мясо».

Это была личная вещь покойной императрицы, теперь оставшаяся у императора. Сяо Юньшо не знал, плакать или смеяться: «Смею спросить, отец, когда же был первый раз?»

Император даже глаз не поднял: «Не скажу!»

Невестка Чжуна, застывшая рядом, лишь тут опомнилась, вся в смущении стала извиняться перед свекром и гостями и пробормотала: «Только что лекарство для матери на плите вскипело, в суматохе не успела...»

Император слегка приподнял густые брови: «Старец, супруга тоже дома?»

Чжун кивнул и вздохнул: «Дома-то дома, но у нее болезнь глаз, выходить к гостям — боюсь, только насмешит почтенных гостей».

Император отставил пиалу: «Что вы, старец, раз есть вино и мясо, как же без хозяев, прошу скорее пригласить вашу супругу».

Чжун немного поколебался, затем велел невестке: «Иди, надень на мать еще одну одежду, потом выходи, поднялся ветер».

Обычная с виду забота поразила Сяо Юньшо, он бросил взгляд в сторону и увидел, что император молча отвернулся.

Пожилая жена Чжуна, поддерживаемая невесткой, медленно вышла.

Седовласая растрепанная старуха, все лицо в морщинах, глаза покрыты бельмами, зрение почти утрачено, она, ощупывая дорогу, подошла к столу и села.

Деревенская женщина не знала этикета, молча сидела рядом, не говоря ни слова.

Невестка положила ей мяса и покормила ее, та, склонив голову, медленно жевала, в уголках рта выступила пена.

Чжун повернулся, дрожащей рукой поднял рукав, вытер жене остатки пищи у рта и неспешно усмехнулся: «В молодости я трудился, а она носила еду, теперь постарели — поменялись ролями».

Император, держа в руках вино, долго оставался недвижим, затем тихо рассмеялся: «Старец, вам действительно выпало большое счастье».

Сяо Юньшо уловил в голосе императора скрытую горечь.

«Какое уж там счастье, просто юные супруги к старости стали спутниками», — Чжун покачал головой с улыбкой.

«Говорят, пьют вино,

С тобой состарятся пусть.

Циня и сэ на подставках,

Мир и покой — что нибудь».

император пробормотал строки из «Женщина сказала: петух пропел», уставившись на седую пару стариков, потерянный и рассеянный.

Не допив и половины вина, Чжун уже захмелел.

Император опустошил пиалу и приказал Вэй Ханю налить еще.

Вэй Хань слегка заколебался, и император выхватил у него из рук кувшин с вином.

«Чээр, выпей с тобой», — император поднялся с кувшином и, не оглядываясь, пошел вперед к дому, взмахом рукава запретив другим следовать.

Он долго шел по горной тропинке, пока впереди не кончилась дорога, осталась лишь маленькая прудовая заводь, сплошь покрытая трепетными ряской и увядшими листьями.

Кругом не было ни души, лесные птицы вспархивали в испуге.

Император сел на большой камень и, не проронив ни слова, запрокинул голову и сделал несколько глотков, затем взмахнул рукой и швырнул кувшин Сяо Юньшо.

Тот поймал его и отпил из кувшина большой глоток — впервые в жизни пил вино так, что половина пролилась на одежду.

Что развеет тоску? / Только вино «Дукан».

Вино закончилось, люди захмелели, лесной ветер звучал как жалоба.

«Вино с переправы Цзычуань я больше пить не буду», — император взмахнул рукой и швырнул пустой кувшин в пруд, с громким всплеском он взметнул брызги, ряска разлетелась. — «Этот старик заставил меня так завидовать!»

С этими словами император громко рассмеялся, его смех далеко разнесся по лесу, в нем слышалась горечь.

Сяо Юньшо тоже рассмеялся: «Если император-отец захочет вина, хоть на краю света, ваш сын составит вам компанию».

Император повернулся к нему, взгляд его на мгновение помутился.

«Край света... Восточное море безбрежно, западное Шу опасно, южная Дянь очаровательна... Верно, у меня еще есть Чээр, который составит компанию». — он бормотал слова, непонятные Сяо Юньшо, похожие то ли на смех, то ли на безумие, и, охмелевший на семь частей, повалился навзничь на большой камень, сомкнул глаза и уснул.

«Здесь ветрено и прохладно, уже темнеет, императору-отцу пора возвращаться во дворец».

Он взмахнул рукой: «Я устал, не шуми».

Едва прозвучали эти слова, он и вправду заснул, через мгновение его дыхание стало глубоким и ровным.

Сяо Юньшо смотрел на спящее лицо отца, снял свой верхний халат и мягко укрыл его, затем прилег рядом.

Самый знакомый и в то же время самый далекий аромат — аромат отца — плотно окутал его.

Лесной ветер тоже стал теплым, облака застыли, не было места безопаснее этого, не было мгновения спокойнее этого.

В ушах звенело от ровного дыхания отца, изредка прерываемого бормотанием, и он понял, что тот уже в мире снов.

Сяо Юньшо закрыл глаза, страстно желая узнать, что же снится отцу.

Вечерние горные тени медленно смыкались в его глазах, рассыпанное золото марева, зеленоватые отсветы.

В туманной дымке ночной ветерок ласкал лицо, словно доносилось пение.

Чей это голос доносился издалека, пронзая слои времени, смягчая небо и землю?

Оглядываясь вокруг в поисках звука, он увидел, что тот, кто тихо напевал знакомую мелодию, казалось, был в конце тропинки, в крестьянском доме.

«Император-отец, ты слышишь...»

Он хотел разбудить отца, но, подняв глаза, увидел впереди развевающиеся широкие рукава — чья же это высокая фигура стремительно шла, как не отца?

Он поспешил догнать, последовал за отцом всю дорогу обратно к двору Чжуна с его приоткрытой бамбуковой изгородью.

Отец вошел, толкнув дверь, остановился посреди двора и с улыбкой позвал: «Ау, Ау!»

В ответ на этот зов легкая дверь из досок мягко открылась, и оттуда неторопливо вышла безупречно одетая в простые одежды императрица-мать.

Ее улыбка была тонкой, как шелк, лицо не постарело, но виски, как у отца, полностью побелели.

Отец шагнул вперед и взял ее за руку.

Она подняла рукав и смахнула с его плеча упавший лист.

Две фигуры постепенно в глазах Сяо Юньшо слились в одну, он не мог разобрать, где отец, а где мать, то ли плывущий дракон, то ли пугливая птица, растворяющиеся в небесной дымке, пока наконец не соединились с бескрайними горами и реками.

Женщина сказала: «Петух пропел».

Мужчина сказал: «Еще рассветает».

«Встань, посмотри на ночь,

Яркая звезда еще сияет.

Собирайся лететь и парить,

Стреляй уток и диких гусей.

Стреляй и попадай,

С тобой приготовим их.

Готовь и пей вино,

С тобой состаримся.

Цитр и лютня на подставках,

Всё спокойно и хорошо.

Знаю, что ты придешь,

Разными украшениями одарю.

Знаю, что ты покорен,

Разными украшениями спрошу.

Знаю, что ты любишь,

Разными украшениями вознагражу».

Конец.