Пролог

Том 1

Содержание

Часть 1. Если перемены все же возможны

Часть 2. Ноттингемы

Часть 3. Не покидайте меня

Часть 4. Вернитесь ко мне живым

Часть 5. В безмолвие

Этот роман, хотя и навеян историческими событиями, целиком является плодом вымысла. Все имена, персонажи и описанные происшествия рождены воображением автора. Всякое сходство с реально существующими или когда-либо существовавшими лицами, событиями либо местностями является случайным. [1]

Пролог

— Неужели вы в самом деле вообразили, что, разыгрывая из себя потаскуху, призовете рыцаря в сияющих доспехах, который явится вас спасать? — холодно усмехнулся граф Ноттингем. Он прихрамывал, медленно приближаясь к ней и тяжело опираясь на трость при каждом шаге.

Мэдлин инстинктивно попятилась, чем лишь спровоцировала его издевательский смех. Руки у нее дрожали, взгляд метался по сторонам в поисках выхода.

— Что? — он продолжал издеваться. — Вблизи я еще отвратительнее?

— Нет… не в этом дело…

Но, не подкрепленный настоящей решимостью, голос ее рассыпался, словно сухие листья в конце осени.

Мэдлин, которой теперь было двадцать восемь, провела последние шесть несчастных лет в браке с графом Ноттингемом. Их союз именовался браком, но для нее он больше походил на принудительное соглашение.

Истинный брак не должен быть таким. Муж не должен быть столь жесток.

Родившись в богатой аристократической семье, она думала, что брак станет дверью в новую жизнь, но вместо этого он обернулся вратами в кошмар, от которого она надеялась однажды проснуться. Но, всякий раз открывая глаза, она видела только чудовищного мужа и гнетущий особняк. Как бы она ни отрицала это, жизнь ее оставалась холодной и пустой, а у супруга вместо бьющегося сердца был кусок льда.

Не существовало слова, способного выразить всю силу ее отвращения к графу; но если бы пришлось выбрать одно, Мэдлин остановилась бы на «ненависти». У большинства людей есть оттенки, нюансы, но у ее мужа не было ни одной черты, способной вызвать любовь или сочувствие, как бы тщательно их не искать. А Мэдлин искала годами. В конце концов она приняла его таким, каков он есть, ибо за этой внешностью не скрывалось ничего иного. Если у него когда-то и была душа, она исчезла вместе с лучшими временами.

Граф медленно приближался к ней. Опираясь на трость, он с хриплыми стонами продвигался вперед, подпрыгивая на единственной ноге. Лунный свет скользнул по уродливому шраму, пересекавшему лицо, и в этом холодном сиянии черты его стали зловещими, отчего Мэдлин содрогнулась. Хотя он исхудал до изнеможения, его от природы широкая фигура все еще внушала страх. Сгорбленное костлявое тело, глаза, тлеющие углями ярости — он больше походил на чудовищное привидение, чем на человека, на уродливое создание, которому не место в этом мире.

Мэдлин оставалось лишь дрожать, глядя на его неуклюжую поступь. Несмотря на искалеченное тело супруг не перестал казаться менее грозным.

Оказавшись к ней лицом к лицу, граф Ноттингем свободной рукой схватил ее за бледное запястье.

— О, должно быть, вы стонали и извивались под этим презренным человеком.

Вопреки насмешливому тону, его лицо искажалось злобой и безумием. Темно-зеленые глаза были широко раскрыты и дышали звериной дикостью; впалые щеки искажали черты, а шрамы словно жили собственной жизнью, пропитанные яростью ко всему миру.

Он был чудовищем.

— Отпустите меня! — вскрикнула Мэдлин сорвавшимся от страха голосом. Отвращение придало ей сил вырваться из хватки. Но граф резко притянул супругу к себе и крепче сомкнул пальцы на запястье, больно впиваясь в кожу.

— Барон удовлетворил вас? — прошипел он, обжигая лицо горячим дыханием. — Шептал сладкие речи своим лживым, змеиным языком?

— Не смейте говорить о нем дурно! — закричала она, и глаза наполнились слезами.

Мэдлин не хотела, чтобы барон отвечал за ее поступки. В глубине души она знала: как бы жестоко ни обращался с ней муж, содеянное ею было непростительно. Ее тайные встречи с другим мужчиной не имели оправдания. И пусть между ними не было ничего телесного, в своем сердце она раз за разом предавала графа.

Любила ли она Арлингтона? В сущности, это не имело значения. Ее тайная связь с бароном была актом мести — попыткой причинить боль супругу, увидеть, как стоящий перед ней человек корчится от ярости. Тот, кому она дарила свое внимание, был не важен. Она стремилась посеять ненависть, а не обрести любовь.

Разумеется, она была готова принять последствия. Мэдлин решила взвалить на себя весь позор и бесчестье. Все, что могло отдалить ее от графа, казалось ей благом — даже если ради этого пришлось бы обратить в пепел собственную репутацию. И все же во всех своих расчетах она не могла предвидеть одного: решимость вырваться из рук мучителя лишь заставит его еще крепче держать ее при себе.

Она отступила на шаг, и на лице мужа заиграла злая усмешка.

— Вам не уйти, — произнес он, и в изгибе его губ проступило отчаяние. — Даже если вы умрете, даже если умру я, даже если это проклятое место рассыплется в прах, вам не уйти.

Его голос гремел, как в пещере, и отзывался гулким эхом в самой глубине ее души. Каждое слово было пропитано ядовитой злобой. Костлявые пальцы сжимали запястье, словно тиски.

— Отпустите меня! — закричала она во весь голос, пытаясь вырваться из темницы, которую муж воздвиг вокруг нее за эти шесть лет. Но сколько бы она ни кричала, из теней не появился ни один слуга. Если ее муж был дьяволом Ноттингемского поместья, то они — бесами, продолжением его воли. Их долг состоял в том, чтобы не видеть и не слышать ее страдания.

— Я сбегу! От вас… от этого проклятого дома…

Страшное одиночество вцепилось в Мэдлин. Именно эта внутренняя пустота и придала ей силу заглушить страх чистой ненавистью. Губы ее дрогнули, и на них появилась жестокая тень улыбки.

Она будет свободна.

Она вырвется из лап этого отвратительного человека. Из этого проклятого особняка. Из этого дома, где сам воздух пропитан ужасом.

— Вам не удержать меня.

Мэдлин вновь отступила, намереваясь развернуться и броситься вниз по лестнице к свободе; но, шагнув назад, она не почувствовала под ногой ступени. Там была лишь пустота. Было уже поздно. Тело ее подалось назад — и в следующее мгновение она падала.

Вниз.

Вниз.

Вниз.

Она бесконечно катилась по винтовой каменной лестнице, и каждый удар о ступени оборачивался новым синяком, переломом или сотрясением. Вдоль стены тянулись охотничьи трофеи поместья. Отрубленные и насаженные на подставки головы лошадей, оленей, тигров, волков и львов безучастно взирали стеклянными глазами на эту жуткую сцену.

Рухнув бесформенной, изломанной грудой, Мэдлин почувствовала, как по краям расплывающегося взгляда подступает тьма. Боль разъедала самую сердцевину ее существа, и, истекая кровью, она осознала неоспоримую истину: это конец.

Мэдлин Ноттингем, в девичестве Мэдлин Роэнфилд, встретит преждевременную смерть из-за одного неверного шага. Убегая от прелюбодейной связи и бессердечного мужа, она так и не доживет до тридцати.

Жизнь была жестока.

Среди мерцающих обрывков угасающего сознания Мэдлин услышала, как кто-то снова и снова выкрикивает ее имя. В голосе графа звучало отчаяние — и в этом отчаянии было нечто леденящее кровь и вместе с тем странно отрадное. Если только так она могла причинить ему ту же боль, какую он причинял ей все эти годы, возможно, смерть стоила того.

Она держалась так долго, как могла, наслаждаясь его мукой. Веки дрогнули и сомкнулись, и она провалилась в бездонную тьму, словно засыпая. Боль исчезла, уступив место глубокому покою.

И вдруг она обнаружила, что может вновь открыть глаза.

Но перед ней не было ни рая, в чьи жемчужные врата она едва ли рассчитывала войти, ни чистилища, ни ада. Это была ее девичья спальня в величественном и прекрасном поместье Роэнфилд весной ее семнадцатого года.

Мэдлин ускользнула от смерти и начала жизнь заново.

•••

Прим. пер. [1] В романе отражены события Первой Мировой, упоминаются реальные страны и личности, но сами герои истории — Мэдлин и Иэн, а так же их семья и окружение — плод фантазии автора.

Часть 1. Если перемены все же возможны

Наш брак с самого начала был обречен. В сущности, он был всего лишь сделкой. И все же я была несправедлива. Ваша любовь ко мне осталась без ответа. Я могла испытывать к вам жалость, но любви во мне не было.

Возможно, это решение я приняла задолго до, и время оказалось не властно его изменить. Я заперла свое сердце, убедив себя, что вы — чудовище, а я всего лишь жертвенный агнец.

Разве не иронично? Даже признавая все свои недостатки, я продолжаю хранить в себе ненависть к вам.

В конечном счете наш союз был обречен рассыпаться.

***

Она и впрямь вернулась в прошлое.

Лишь спустя два дня, проведенных в истерическом смятении, Мэдлин смогла принять, что происходящее не было наваждением, рожденным потрясением. Два дня ее разрывали противоположные чувства: страх сменялся радостью, и она не знала, как принять возвращение на одиннадцать лет назад. Сила и сложность ее переживаний были столь велики, что ее состояние не осталось незамеченным слугами поместья Роэнфилд. А когда она внезапно разрыдалась при виде Фредерика, старшего дворецкого, тревога в доме только усилилась.

— Мисс Мэдлин, вы, верно, захворали, — говорили они, обмениваясь обеспокоенными взглядами.

Она отмахивалась от их опасений и приветствовала слуг и горничных с такой теплотой, словно не видела их долгие годы. Это вызвало заметное смятение в доме, и Мэдлин смогла взять себя в руки лишь после того, как Фредерик предложил пригласить врача. Когда к ней вернулось самообладание, новое чувство поднялось в ее душе, смывая остальные.

Стыд.

Она не должна была вести себя столь неосторожно и привлекать лишнее внимание. Судьба даровала ей драгоценный второй шанс. Если ее сочтут безумной и отправят поправлять здоровье куда-нибудь подальше, она не сможет изменить ход событий.

На третье утро она проснулась с тихой, твердой решимостью. Ровно дыша, она подошла к зеркалу и увидела юное лицо Мэдлин Роэнфилд, еще не тронутое тенью мрака. Медово-светлые волосы мягко сияли, голубые глаза светились живостью, щеки были окрашены нежным румянцем.

Девушка в зеркале разительно отличалась от той мрачной, изможденной женщины, какой она стала после череды несчастий, приведших к ее преждевременной гибели. Мэдлин сжала губы, не отрывая взгляда от отражения.

На этот раз я не стану жить беспечно. Больше не буду закрывать глаза на происходящее. Я не могу позволить себе оставаться в неведении и вновь оказаться в ловушке страданий.

Падение Роэнфилдов из-за страсти отца к азартным играм и брак с человеком, которого она прежде никогда не видела — она не намеревалась повторять эти ошибки.

Проблема заключалась в том, что, несмотря на возвращение на одиннадцать лет назад, у нее было немного времени, чтобы изменить ход событий. На первый взгляд Роэнфилды жили в достатке, однако стоило приглядеться внимательнее — и шаткость их финансового положения становилась очевидной. Чуть более чем через год истинное состояние их дел откроется всему свету.

С тех пор как пять лет назад скончалась мать Мэдлин, дом Роэнфилдов неуклонно катился в пропасть. Барон Роэнфилд превратился в дикого мустанга, взбрыкивающего при одной мысли о поводьях, и растрачивал состояние на пустые прихоти. Он упрямо поддерживал видимость благополучия, даже когда богатство провинциального дворянства стремительно теряло вес в изменившемся мире.

Все, через что ей предстояло пройти, резко контрастировало с тем, где она находилась теперь, и Мэдлин невольно вздохнула. В ту же минуту дверь отворилась, и на пороге появилась горничная. Кэсси служила ей уже много лет. Теплое лицо, усыпанное веснушками, кроткий нрав — все в ней давно стало для хозяйки утешительным и родным. Она же оказалась последней из слуг, кого с неохотой отпустили из имения Роэнфилдов после того, как их финансовое крушение перестало быть тайной.

Кэсси посмотрела на нее без обычной беззаботности: между бровями залегла легкая морщинка беспокойства.

— Вы оправились, мисс Мэдлин?

— Да, мне гораздо лучше. Благодарю.

Щеки ее залила краска при воспоминании о том, как в первое утро после пробуждения она разрыдалась у Кэсси на груди, осознав, что вновь оказалась в теле семнадцатилетней девушки.

— Его светлость приезжает сегодня, не так ли? — продолжила Кэсси, принимаясь за волосы хозяйки с непринужденной болтовней, что прежде так легко рождалась между ними. — Вы, должно быть, рады вновь увидеть отца.

Не требовалось уточнять, о чем речь. Отец вечно находился в разъездах. Особенно он любил колесить по континенту в обществе друзей. Барон Роэнфилд воображал себя ценителем искусств и философии и с таким рвением предавался этому образу, что нередко отправлялся в Большое путешествие по Южной Европе, подражая ученым прошлых веков.

Мэдлин не могла понять, о чем думает отец, пускаясь в Большое путешествие так, словно на дворе все еще стоял семнадцатый век.

Эта мысль нарушила ее хрупкое равновесие, и настроение снова помрачнело. В ней внезапно всколыхнулось желание немедленно перебрать все домашние счета и книги учета — если только таковые вообще существовали. Впрочем, зная, как отец расстается с деньгами, она едва ли могла надеяться, что он утруждает себя их подсчетом.

Кэсси, по-своему истолковав мрачное выражение ее лица, расчесывала волосы и пошутила:

— А вдруг ваш отец подружился с каким-нибудь ослепительным итальянским синьором? Говорят, итальянцы умеют очаровывать.

Мэдлин усмехнулась про себя. Любой друг ее отца, скорее всего, оказался бы столь же пуст, как те французские дирижабли, о которых она когда-то читала: надутый, щегольски эффектный и с самолюбием, что лопается от одного укола булавки. Если барон Роэнфилд привезет для нее какого-нибудь кандидата в мужья, тот, несомненно, станет его зеркальным отражением — с утонченными вкусами и еще более раздутым тщеславием. Несмотря на сокращающиеся доходы баронства, он отчаянно стремился сохранить их величественный особняк и внешнюю видимость благополучия.

И все же за те дни, что прошли с ее возвращения в прошлое, Мэдлин пришла к болезненному осознанию: она ничем не отличалась от своего отца. Мэдлин Роэнфилд выросла подобно розе в безупречно ухоженной оранжерее. Какие бы бури ни сотрясали общество, она неизменно оставалась под защитой своего привилегированного уклада. Но как цветок, выращенный в такой неге, может научиться выживать на ветру настоящего мира?

По мере того как настроение госпожи заметно омрачалось, Кэсси с удвоенным усердием старалась развеселить ее.

— Его светлость наверняка привезет с собой занятные рассказы о своих путешествиях. Вам всегда нравились его истории, какими бы невероятными они ни казались.

Связь между Мэдлин и отцом была необычайно тесной для родителя и дочери. После смерти ее проницательной и строгой матери они остались вдвоем — без той твердой руки, что прежде удерживала их от излишеств. Потворствуя фантазиям друг друга, отец и дочь все более отдалялись от трезвого понимания жизни, искренне веря в собственную непогрешимость и в то, что сумеют сохранить достоинство аристократии, несмотря на стремительные перемены времени.

Но в конечном итоге их близость оказалась еще одной иллюзией.

Пока Кэсси приводила волосы в порядок, Мэдлин спокойно смотрела в зеркало. Оттуда на нее глядела хрупкая девушка. Эта девушка еще не знала жестокости, способной в одно мгновение разрушить все, что ей дорого. Она не видела того утра в поместье Роэнфилд, когда банк отнял родной дом. В ее памяти не отпечаталась картина того, как она бросилась к отцу, чтобы узнать, что происходит, и застала его в кабинете в петле. Эта юная Мэдлин не проводила бессонных ночей, мучительно пытаясь понять, почему в предсмертной записке ее имя не было упомянуто ни разу, тогда как страницы были заполнены поверхностными сетованиями о чести и жизни отца.

В том времени, где она находилась теперь, Роэнфилды оставались почтенными владыками этих земель и предметом зависти соседей. Единственный их недостаток — отсутствие сына — легко затмевался красотой дочери барона, их благородным титулом и внушительным состоянием. Более того, дочь имела и свои преимущества перед сыном: выдать Мэдлин замуж в еще более богатый дом казалось самым очевидным путем к сохранению процветания.

Лишь Мэдлин знала, какие мрачные вести готовит будущее. Хотя ее сердце горело от бессилия что-либо изменить немедленно, она не собиралась привлекать к себе лишнее внимание. Обретя внешнее спокойствие, она занялась тем, что подобает юной леди: оделась с изяществом, выпила чай и взялась за книгу, ожидая возвращения отца.

Она станет послушной дочерью.

Безупречной леди.

Однако прошло всего несколько часов прилежного притворства, как строки на страницах перестали удерживать ее внимание. Почувствовав удушье, словно сердце сжимали в тисках, Мэдлин надела дневное платье и тайком выскользнула из дома. Она слишком хорошо знала, что если ее поймают, Фредерик непременно настоит, чтобы на прогулке ее сопровождали компаньонка или горничная. Его приверженность столь старомодному обычаю выглядела почти трогательно и не была продиктована желанием стеснить ее, однако Мэдлин больше всего желала свободы, а не новых оков, пусть даже в виде старомодных взглядов.

Едва переступив порог, Мэдлин ощутила, как свежий воздух лег на нее целительным бальзамом. И все же, даже медленно шагая по дорожке и греясь в ласковых солнечных лучах, обещавших растопить ее печали, она не могла обрести той легкости, какой ждут от семнадцатилетней девушки. Сердце, однажды израненное, не поддается столь легкому исцелению.

Мэдлин медленно шла по тропинке к буковой роще, и мысли, слишком тяжелые для столь юных плеч, тревожили ее разум. Сможет ли она воспротивиться судьбе и прожить иную жизнь? Возможно ли спасти отца от мрачного конца? Не погрузятся ли Роэнфилды во тьму, несмотря на все ее старания?

Ей была дарована вторая возможность, и, казалось бы, в ней должна была жить уверенность, что она сумеет уберечь все, что ей дорого. Однако нечто существенное ускользало. Ей казалось, будто она вырвалась из одной клетки лишь затем, чтобы очутиться в другой.

Она поднималась по склону довольно долго, пока вдалеке не заметила черный экипаж. Даже спустя годы она узнала его мгновенно. Мэдлин остановилась у обочины и дождалась, пока карета подъедет и остановится прямо перед ней.

Сердце ее забилось быстрее.

Она стояла, неловко переминаясь с ноги на ногу, не зная, что чувствовать. Радость? Обиду? Или, быть может…

— О, Мэдлин, — воскликнул отец, распахнув дверцу. — Вот уж не ожидал встретить тебя здесь одну на прогулке.

…равнодушие?

Он ничуть не изменился.

Правильные, привлекательные черты лица омрачала неизменная легкомысленность. Их одинаковые светлые волосы и голубые глаза без труда выдавали родство всякому случайному прохожему. Но почему при виде его лица, озарившегося улыбкой, внутри нее оставалась странная пустота? После всего, через что родитель заставил ее пройти, все чувства истерлись в пыль. Ненависть, отвращение и даже тоска, которые она так долго хранила в себе, исчезли незаметно для нее самой. Теперь, когда он стоял перед ней, она не чувствовала ничего.

Отец улыбнулся, сверкнув белыми, как луна, зубами, и Мэдлин машинально улыбнулась в ответ.

— Отец, — произнесла она, и это слово показалось ей чужим.

— Мэдлин, — отозвался он так поспешно, что едва не перебил ее. — Сегодня к нам присоединится особый гость. Позвольте представить вам мою дочь, лорд Ноттингем.

При имени «Ноттингем» краска начала сходить с лица Мэдлин. Мужчина, сидевший напротив ее отца, приподнял шляпу в вежливом поклоне.

Вздох облегчения рассеял внезапный холод в груди, поскольку мужчина перед ней определенно не был ее прежним мужем.

Мэдлин чуть наклонила голову, стараясь лучше разглядеть его в полумраке кареты. Лорд Ноттингем отличался поразительной красотой. Высокий, широкоплечий, с волосами чернее ночи и глазами, сверкавшими изумрудным блеском. Его выразительные черты были выверены с такой тщательностью, словно сама природа придала им оттенок расчетливой элегантности. К тому же титул ясно свидетельствовал, что он, по меньшей мере, сын аристократа.

И все же, при всем различии с тем графом Ноттингемом, что преследовал ее в кошмарах, в нем чудилось нечто до боли знакомое. Быть может, он приходился ее супругу родней? Дальним кузеном, например?

Ужасная догадка вспыхнула в сознании и мгновенно согнала румянец с щек Мэдлин. Ее муж не всегда был графом. И не всегда был изуродованным затворником.

Как ни трудно было поверить, но прекрасный мужчина, сидевший перед нею, был не кем иным, как ее супругом — Иэном Ноттингемом.

— Подойди, поедем с нами, — окликнул отец, вырывая ее из оцепенения. — Нам многое предстоит обсудить.

Мэдлин не шелохнулась и не произнесла ни слова. Краем сознания она отметила, что отец смущен ее поведением. При иных обстоятельствах она встретила бы гостя приветливой улыбкой, как того требовало положение молодой хозяйки дома. Даже понимая, какую роль обязана сыграть, она не могла заставить себя изобразить хотя бы тень улыбки.

Барон Роэнфилд поспешил разрядить неловкость.

— Мэдлин, тебе нездоровится? — осведомился он с нарочитой заботой и, обернувшись к гостю, добавил извиняющимся тоном: — Она обычно не так застенчива. Прошу простить мою дочь, милорд.

— Ничего страшного, — отозвался тот без особого участия. Он едва взглянул на нее, и по этой сдержанной невнимательности было ясно, что ее холодность нисколько его не задела.

Однако оставаться у кареты дольше означало бы лишь еще больше отравлять тяжелый воздух между ними. С усилием изобразив улыбку, Мэдлин приняла помощь кучера и заняла место рядом с отцом.

Теперь она сидела напротив немногословного мужчины. В этом он оставался тем же, что и в их прежней жизни. До того как судьба вернула ее назад во времени, муж тоже редко позволял себе больше слов, чем требовал случай, — даже тогда, когда сжимал ее запястье и осыпал угрозами. Но тишина, исходившая от него теперь, была иной. В ней чувствовалось спокойствие. Она скорее свидетельствовала о врожденной сдержанности, нежели о кипящей ненависти к миру.

Какова бы ни была причина его молчаливости, в результате им обоим пришлось выслушивать оживленные рассуждения ее отца о недавнем путешествии в Италию. В иных обстоятельствах Мэдлин охотно поддержала бы разговор о мастерах Возрождения. Но сосредоточиться было невозможно, когда все ее внимание невольно притягивал мужчина напротив. Странно было думать, что этот человек когда-то был ее мужем.

Иэн Ноттингем, сидевший перед ней, одновременно был и не был тем самым Иэном Ноттингемом, которого она знала когда-то. В этом противоречии отражался сам парадокс ее нынешнего существования.

Этот Иэн Ноттингем не носил на себе следов страдания и внутренней муки, которыми был отмечен тот человек, что жил в ее памяти. Более того, он казался его полной противоположностью. Молодой, красивый, уверенный в себе, он воплощал образ безупречного джентльмена. Как сын графа, он видел перед собой будущее, разворачивавшееся, словно роскошный ковер, сулящий лишь благополучие. Даже его осанка дышала уверенностью — прямая, гордая, лишенная той сутулой замкнутости, что отличала человека, за которого она когда-то вышла замуж.

В прошлой жизни Иэн Ноттингем избегал ее взгляда и, казалось, тяготился самим ее присутствием. Однажды, когда она невольно коснулась его пальцев, изуродованных ожогом, он резко отдернул руку, и на лице его отразилось откровенное отвращение.

Разница между Иэном, сидевшим теперь перед ней, и тем Иэном была столь поразительной, что неудивительно, что она не узнала его сразу, даже услышав имя из уст отца.

Пока отец с обычной для него многословной увлеченностью рассказывал какую-то историю, Мэдлин украдкой взглянула на лорда Ноттингема — и их взгляды столкнулись. Она тотчас отвела глаза, однако притвориться, будто этого мгновения не было, уже не могла. Какая-то сила, сродни притяжению, вновь вернула ее взор к его лицу, и Иэн, едва заметно улыбнувшись, позволил прежней своей невозмутимости смягчиться; оттого черты его стали еще привлекательнее.

Неужели он принимает меня за чересчур застенчивую девицу?

Ей даже стало бы легче, если бы он принял ее неловкий интерес за наивное увлечение девушки, очарованной его присутствием. На деле же ее молчание было вызвано тревожностью положения, в котором она оказалась. Внутри нее шла борьба: одна часть стремилась узнать больше об этой светлой версии человека, некогда причинившего ей невыразимые страдания, тогда как другая всем существом отвергала происходящее, столь противоречащее здравому смыслу.

Иэн Ноттингем, которого она знала, жил, погруженный в мрак собственных страданий. А теперь перед ней сидел молодой человек, полный надежд. Этот Иэн был блистательной фигурой общества, к которой провинциальная аристократка вроде Мэдлин вряд ли осмелилась бы приблизиться.

Осознать, что мужчина перед ней — это Иэн до того, как война сломала его, оказалось горькой истиной, которую трудно было принять. Мэдлин не могла до конца смириться с ней, ведь различие между нынешним Иэном Ноттингемом и тем Иэном, за которого она когда-то вышла замуж, было поистине огромным.

На миг ее охватила тень печали. Ей был известен трагический исход, ожидавший этого сияющего молодого человека. Чувство это было опасно: из него легко могли родиться поступки, о которых она наверняка потом пожалеет.

И потому Мэдлин дала себе слово — держаться от Иэна Ноттингема как можно дальше. Как ни притягателен он казался теперь, она знала, что ждет его впереди.

Мэдлин в возрасте двадцати двух лет

Она не всегда презирала своего мужа.

Хотя она знала, что никогда не сможет по-настоящему его полюбить, ей хотелось быть хорошей супругой. В конце концов, любовь не обязательно служит основанием прочного брака. Существуют и иные пути. Ее личная мечта — в которой она теперь видела наивность — состояла в том, чтобы вернуть раненого мужа на правильный путь. Она стремилась стать верной и мудрой женой, которую все будут превозносить.

Ее скромная мечта, подобно игрушечной лодочке, собранной невинным ребенком, вскоре разбилась о каменистый берег действительности. Подобно маслу и воде, они были обречены существовать порознь.

В ночь после свадьбы граф даже не явился в ее спальню. Тогда Мэдлин разрывалась между облегчением и мучительным унижением. Мысль о супружеском долге пугала ее, но столь явное отвержение оставило горький осадок позора.

Его отчуждение не ограничилось брачной ночью.

Граф не желал проводить с Мэдлин ни единого мгновения. Он всегда обедал один в своем кабинете, и между ними никогда не было неспешных бесед за чашкой чая. Они никогда не играли вместе в теннис, не обсуждали хозяйственные дела и не разделяли ни одного занятия, какие обычно сближают супругов.

Лишь спустя месяц после свадьбы Мэдлин удалось заговорить с ним, да и то это скорее было столкновение, нежели разговор.

В конце концов она застала его в кабинете и не дала уклониться от разговора. Он откинулся в большом кресле и смотрел на нее так, словно перед ним стояло привидение.

— Вы забыли обо мне? — спросила она с негодованием. — О своей жене?

Его бледное, исхудавшее лицо зловеще мерцало в отблесках камина.

— Я не забыл, — ответил он усталым голосом.

Мэдлин прикусила губу от досады.

Этот его тон. Он насмехался над ней, словно весь их брак с самого начала был лишь издевкой. Ей хотелось обрушиться на него с упреками, но она понимала: стоит дать волю гневу — и ее отчаяние станет слишком очевидным.

— Мне совершенно нечем заняться.

Изобразить хрупкую леди, изнемогающую от скуки, было единственным протестом, на который она решилась. Когда граф не ответил, в сердце Мэдлин вспыхнул холодный страх. Его обращение с ней — равнодушное до бесчеловечности — всколыхнуло воспоминания о слухах, которые она слышала. Говорили, что в окопах войны он превратился во что-то, напоминающее чудовище Франкенштейна. И даже теперь она не исключала вероятности, что муж вскочит и задушит ее.

Но граф по-прежнему молчал, и это молчание длилось целую вечность; он смотрел на собственную жену немигающим, безжизненным взглядом, подобным стеклянным глазам охотничьих трофеев, украшавших стены. Затем он криво улыбнулся и повернулся так, что пламя осветило жуткие шрамы, изуродовавшие половину его лица.

Беззвучное движение заставило Мэдлин бежать из проклятой комнаты. Она стремительно понеслась по коридору, не сбавляя шага; глаза жгло от стыда. И все же она удержала слезы — она больше не была ребенком, который может плакать из-за чудовищ.

Как бы ни был велик ее страх, теперь от него осталось лишь глубокое унижение. Обратиться в бегство с такой детской поспешностью… Она и впрямь была трусихой.

На следующий день дворецкий Ноттингемского поместья преподнес ей щенка — поступок, который иначе как насмешкой над ее чувствами истолковать было невозможно. Ей казалось, будто она слышит мысли графа так ясно, словно он стоял рядом и, склонясь к ней, источал свой ядовитый шепот:

Если ваша жизнь столь пуста, вам следует искать утешения в этом щенке, а не ждать участия от мужа.

Его дар был заявлением.

Такой будет их жизнь, и ей придется с этим смириться.

Прижав дрожащего щенка к груди, Мэдлин закрыла глаза, желая исчезнуть из мира — раствориться, как слезы под дождем.

***

Мэдлин в возрасте семнадцати лет

— Тебе нехорошо?

В голосе отца отчетливо слышалось раздражение.

Он, должно быть, счел весьма кстати застать дочь на прогулке, учитывая его рвение снискать расположение Иэна Ноттингема. Случайная встреча позволяла представить прекрасную дочь раньше, чем это могло бы произойти при иных обстоятельствах, однако барон не подумал о том, сколь комично очевидными могли показаться гостю его действия.

С высоты прожитых лет и приобретенного опыта Мэдлин находила поведение отца по-детски наивным. Более того, размышляя о прошлом, она ясно видела, насколько далек ее нынешний мир от мира лорда Ноттингема.

И до войны, и после нее Ноттингемы пользовались высочайшим уважением. Их вложения в Америке процветали, а славу семьи укрепляло и то, что графа чествовали как героя войны. Хотя сама война в этот момент была лишь едва различимой тенью на горизонте, престиж их рода оставался непоколебимым.

Позднее, став грозным затворником, могущественный граф Ноттингем убедится, что подобное высокое положение — обоюдоострый меч. В обществе множились слухи, и шепотом передавались истории о том, будто он дергает за нити мировой политики, словно зловещий кукловод, скрытый за занавесом.

Нетрудно было представить, откуда зародились подобные рассказы. Семья Ноттингемов и их деловая империя обладали таким подавляющим богатством, что Мэдлин едва могла вообразить его пределы. Когда она была замужем за Иэном Ноттингемом, она могла иметь любые материальные блага — платья, сшитые по ее меркам, украшения по особому заказу, обувь всех фасонов и цветов. Но роскошь требует зрителя, способного ею восхищаться, и вскоре она наскучила ей, утомив своей пустотой.

Если же говорить о настоящем, то сам факт, что отец сопровождал Иэна Ноттингема в их поместье, был беспрецедентным. Да, Роэнфилды и Ноттингемы были знакомы, но их связь оставалась поверхностной и держалась главным образом на стараниях барона. Разрыв между двумя семьями был слишком велик: сходные по облику судьбы, они были несопоставимы по масштабу.

Брак Мэдлин с Иэном Ноттингемом до ее возвращения в прошлое стал возможен лишь потому, что тяжелые ранения, полученные им на войне, лишили его положения одного из самых завидных женихов. И даже теперь она не могла постичь, почему он выбрал именно ее, ибо даже в своем сломленном состоянии граф оставался человеком, стоявшим неизмеримо выше баронской дочери.

Погруженная в размышления, Мэдлин молчала, и отец нетерпеливо прочистил горло, стараясь вернуть ее внимание к насущной задаче — занимать беседой лорда Ноттингема. Прежде чем она успела собраться с мыслями, Иэн сам нарушил тишину.

— Я слышал, вы питаете особый интерес к верховой езде, лорд Роэнфилд.

Разговор неожиданно отступил от прежних рассуждений об Италии, но барон охотно подхватил новую тему.

Вскоре они уже спорили о достоинствах норфолькских рысаков (1) и чистокровных верховых лошадей, а также о том, какой тип седла следует считать наилучшим. В занятиях, требующих физической ловкости, отец не блистал, однако верховую езду ценил за ее изящество и внешний блеск. Иэн же, напротив, казался искренне увлеченным самим искусством езды.

Это открытие стало для Мэдлин неожиданностью, ибо она никогда не воспринимала его как человека деятельного. За годы их брака он почти не покидал поместья, уединяясь в своих покоях наверху, и разве что изредка выезжал по делам.

Пока двое мужчин обсуждали породы лошадей, Мэдлин вновь погрузилась в мысли, а карета тем временем стремительно приближалась к поместью.

***

Когда они вышли из кареты, главный дворецкий Роэнфилдов, Фредерик, почтительно поклонился.

— Надеюсь, ваше путешествие было приятным, милорд.

— Вполне, Фред. Более того, я встретил в Лондоне лорда Ноттингема. Оказалось, у него дела в наших краях, и я настоял, чтобы он посетил нас. Приготовьте, пожалуйста, все лучшее к чаю.

— Как прикажете, милорд.

Мэдлин попыталась удалиться, сославшись на недомогание, однако отец не пожелал слушать.

— Почему бы тебе не сыграть для нас на фортепиано? — спросил он, не сводя с нее настойчивого взгляда.

— Мне и впрямь следует прилечь.

— Тогда покажи лорду Ноттингему поместье, — предложил он тоном, в котором просьба звучала как приказ. — Ты ведь всегда стремишься продемонстрировать свои картины.

— В этом нет необходимости, — неожиданно вмешался Иэн, тем самым избавив ее от затруднения. Он держался так, словно ему было равно, но легкое раздражение семейной сценой все же сквозило в его спокойствии.

После столь прямого отказа со стороны молодого лорда барону не оставалось ничего, кроме как уступить. Он метнул в сторону Мэдлин резкий взгляд, безмолвно выражая недовольство, и удалился в гостиную.

Иэн Ноттингем не удостоил Мэдлин прощальным взглядом.

Поднимаясь по лестнице, она украдкой наблюдала за тем, как двое мужчин оживленно беседуют за чаем. Даже случайному наблюдателю было ясно, что разговор ведет отец.

Лорд Ноттингем выглядел утомленным дорогой. Его поза выдавала ленивую усталость, почти переходящую в скуку. Черные как смоль волосы качнулись, когда он слегка наклонил голову и скрестил длинные ноги; он лениво пошевелил пальцем, стараясь выглядеть заинтересованным, пока барон пространно рассуждал о лошадях.

Видеть бывшего мужа столь терпеливым было для нее непривычно.

И все же она не позволила его нынешнему облику поколебать себя. Мэдлин надеялась, что после этого краткого визита их пути больше никогда не пересекутся. Поднимаясь по лестнице, она вновь и вновь повторяла это желание.

Пусть мы больше не встретимся — даже во сне. Для нас обоих будет лучше, если мы останемся всего лишь знакомыми.

Еще до наступления ночи он уехал из поместья. Когда стук копыт и колес растаял в прохладном ночном воздухе, Мэдлин приготовилась ко сну. Однако, лежа в постели, она невольно задумалась, не ошибается ли. Теперь, когда ей дарована новая жизнь, возможно, следовало бы вмешаться в его судьбу и не позволить ему вновь ступить на тот же мрачный путь.

К счастью, эта мысль и сопутствующее ей чувство вины оказались мимолетными.

В этой жизни у Мэдлин не было ни средств, ни желания спасать Иэна Ноттингема. Она решила держать их пути раздельно и сосредоточиться на том, чтобы чинить собственную судьбу — стежок за стежком.

***

(1) Ха́кнэ, га́кне (англ. hackney) — английская упряжная порода лошадей, выделенная в 1883 году. Лошади этой породы известны характерным грациозным ходом и используются в прогулочных упряжках и спортивной езде в экипажах. Старое название породы — норфолькский рысак.

Мэдлин в возрасте двадцати шести лет

Прошло четыре года. Четыре года брака с ним. Четыре года в этом мрачном особняке, где она оставалась словно вне времени, пока мир стремительно менялся. Каждый ее день был точной копией предыдущего.

Когда она читала газету, старательно отутюженную дворецким, каждая следующая страница вызывала у нее новый вздох изумления.

Жизнь в Лондоне лежала далеко за пределами того, что Мэдлин могла себе представить.

Американский джаз брал мир штурмом, увлекая за собой всевозможные неприличные веяния. Подумать только: женщины коротко стригли волосы, словно мальчишки, и расхаживали по улицам в юбках, открывавших колени! Уже одно это было вопиющим нарушением этикета. А уж то, как мужчины и женщины собирались вместе и в танце тесно прижимались друг к другу, и вовсе не укладывалось в ее представления о приличиях. Все это не шло ни в какое сравнение с исполненными достоинства бальными залами, которыми когда-то жило высшее общество.

Отец пришел бы в ужас от подобного, будь он еще жив. Однако он уже перешел за великую завесу, а живые продолжали идти своими путями — даже столь недобродетельными, как те, которыми шла лондонская молодежь.

Никто не в силах изменить ход времени, и исчезновение аристократии в анналах истории казалось неизбежным. Послевоенный мир двигался слишком быстро — он кружился, подобно вышедшей из-под контроля карусели, — и Мэдлин была неподвижна посреди этого бешеного вращения. Порой ей казалось, что она — зритель, оставшийся в пустом театре после того, как спектакль давно окончился. Не раз ей приходило в голову, что, быть может, она даже более одинока, чем сам Иэн Ноттингем. Он яростно восставал против мира, который так жестоко с ним обошелся, тогда как она сделалась покорной. Сама того не заметив, Мэдлин свыклась с пределами своей клетки. Но и слишком строго судить себя за это она не могла: что бы ни творилось во внешнем мире, ее жизнь по-прежнему оставалась устроенной и обеспеченной.

Вскоре после свадьбы Мэдлин начала ухаживать за розарием. Поначалу за этим занятием стояла наивная надежда. Ей верилось, что если удастся вернуть к жизни запущенный сад, то, возможно, и граф переживет подобное возрождение. В ее мечтах яркие розы проникали в холод его искалеченного сердца и извлекали оттуда радость, рожденную их чистой красотой и жизненной силой. Кто знает, может быть, они даже пили бы чай и говорили о цветах, находя в этом недолгое спасение от их общего страдания.

Но теперь она понимала это куда яснее. С самого начала все ее попытки были напрасны. Супруг проявлял полное равнодушие к ее увлечению. Иногда Мэдлин даже думала, что в том, как он оставлял без внимания все, что было ей дорого, проявлялась своеобразная, но удручающая доброта.

В конце концов сад стал для девушки личным убежищем, защищавшим ее от шума эпохи.

— Мистер Харрисон, — позвала она.

Бенджамин Харрисон был садовником Ноттингемского поместья и единственным слугой, которого Мэдлин наняла сама. Это было редким послаблением со стороны графа, желавшего держать всех слуг под строгим контролем. Он позволил ей эту малую свободу лишь потому, что в доме не было никого с опытом садоводства.

— Да, миледи? — мягко отозвался мистер Харрисон, подходя к ней.

При всей своей суровой наружности он оказался человеком неожиданно тонкой натуры. Достаточно было посмотреть, как его грубые руки обращаются с хрупкими бутонами, чтобы невольно исполниться к нему уважения.

— Что скажете? — спросила Мэдлин, приподнимая сломанный стебель. — Вам не кажется, что его переломили намеренно?

В руках она держала великолепную кремовую розу сорта «Мэнсфилд Парк». Один из тщательно взлелеянных стеблей был сломан, и в ее взгляде ясно читалась уверенность: это сделано умышленно.

— Похоже на то. Как жаль, — произнес мистер Харрисон, негромко щелкнув языком. — И все же странно. У других нет причины бывать в этой части сада. Кто бы мог это сделать?

Дело было не только в уединенности этого места; никто из живших поблизости не осмелился бы повредить розы Ноттингемского поместья, получившего прозвище «проклятый дом». Горожане пересказывали истории о призраках викторианской эпохи, якобы обитавших здесь, и о проклятии, нависшем над Ноттингемами и приведшем их к упадку. Подобные слухи, какими бы неправдоподобными они ни казались, удерживали жителей от того, чтобы ступать на их землю.

По правде говоря, Иэн Ноттингем был куда страшнее любого вурдалака или полтергейста. Самому графу, вероятно, это было совершенно безразлично, но по деревне о нем ходило множество жутких слухов. Поговаривали, будто он кровожадный еретик вроде Дракулы, а кто-то всерьез верил, что он постоянно беседует с духами своих покойных брата и сестры.

Учитывая такую зловещую репутацию, трудно было поверить, что кто-то осмелится проникнуть во владения Ноттингема лишь затем, чтобы сорвать цветок.

Но пропажа розы не огорчила Мэдлин; напротив, в ее сердце зародилась странная надежда. Если кто-то и вправду сорвал цветок — а она почти не сомневалась в этом, — то пусть он принесет тому человеку счастье, которого она сама была лишена.

***

Мэдлин в возрасте семнадцати лет

В семнадцать ей предстояло выйти в свет и предстать перед высшим обществом Лондона. Однако если все пойдет прежним путем, ее дебютный сезон окажется обречен: вскоре разразится война. Зная будущее и не имея силы его изменить, Мэдлин Роэнфилд металась между надеждой и отчаянием с той же неотвратимостью, с какой часовая стрелка в гостиной отсчитывала часы.

До того момента, когда волна войны накроет весь мир, оставались считанные месяцы, и она размышляла о том, что в ее власти изменить. Избегать Иэна Ноттингема было сравнительно легко, однако отцовское банкротство и последовавшее за ним самоубийство представлялись ей неизбежными при любом исходе.

Вернувшись сюда со знанием грядущего, она не могла не признать: Роэнфилды — динозавры. Подобно древним исполинам прошлого, их семье тоже было предназначено уйти в историю. Отец напоминал ребенка, зажавшего уши ладонями, — он предпочитал наслаждаться жизненными удовольствиями, сознательно отставая от времени. И если на него нельзя было положиться в том, чтобы изменить судьбу семьи, Мэдлин ничего не оставалось, кроме как самой искать способ помочь Роэнфилдам приспособиться.

Ночь за ночью она подсчитывала расходы и имущество семьи. Не зная принципов двойной записи в бухгалтерском учете, она составляла простые списки. В одной колонке записывала домашние расходы, в другой — имущество и средства. Итог был ясен сразу: чтобы выстоять, им предстояло пойти на суровые сокращения.

Если бы удалось продать дом и земли, вырученных денег, возможно, хватило бы на переезд в небольшой коттедж. Но прежде всего следовало найти покупателя. Не исключено, что успех принесла бы попытка предложить имение американцам: за вещь, которая приходилась им по вкусу, они, как известно, без колебаний переплачивали.

Однако важнее всего было обуздать отцовскую страсть к расточительству и азартным играм. Остановить войну было бы проще, но Мэдлин не могла выбирать, с чем ей сражаться, — во всяком случае, если она хотела создать более светлое будущее для себя и барона.

Отец застал ее сгорбившейся над письменным столом в гостиной, где она вела настоящую битву с бумагами.

— Мэдлин, дочь моя, — произнес он, и в его взгляде мелькнул странный блеск. Кому-то его лицо могло показаться приятным, но Мэдлин видела в этих чертах лукавство, почти злобу. — Не пора ли тебе выйти в свет?

Поначалу девушка не удостоила отца ответом. Она вовремя сдержалась и не произнесла того, что первым пришло на ум: что он появился очень кстати, потому что ей действительно нужно многое с ним обсудить, и дебют в свете в этот перечень отнюдь не входил.

— Обязательно ли нам ехать в Лондон? Высшее общество и без того стоит на пороге краха, — сказала она наконец.

Лицо отца исказило изумление.

— Что с тобой происходит в последнее время?

— Что вы имеете в виду?

— Целыми днями ты зарываешься в бумаги, а стоит мне показаться, как начинаешь твердить о сокращении расходов. Дочь моя, это на тебя не похоже. Ты рассуждаешь, как простолюдинка, и к тому же отказываешься от замужества? — Он подался вперед и шепотом спросил: — Ты ведь не решила стать аскеткой?

— Я вовсе не заявляла, что не собираюсь выходить замуж, — воскликнула она, глядя на него с отвращением.

Неужели его заботит только это?

— Отказ дебютировать в свете — это, по сути, отказ от замужества, неужели ты сама этого не понимаешь? Ты что же, думала, будто у нас уже припасен для тебя жених? Мэдлин, тебе пора смотреть на вещи трезво, — укоризненно сказал отец, но вдруг широко распахнул глаза, когда его осенила внезапная мысль. — Если только у тебя не появился любовник, и тогда...

— Отец! — воскликнула она, зажмурившись в попытке обуздать гнев. Как бы ни старалась она быть к нему снисходительной, он снова перешел черту. — Все совсем не так!

Но он не отступал.

— Я приобрел лондонский таунхаус ради тебя. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Кстати об этом, — ровно ответила она, — я полагаю, нам следует его продать.

— Вздор! — вспылил он.

Однако и Мэдлин не собиралась уступать.

— И прошу вас отказаться от намерения инвестировать в вино.

Девушка ясно сознавала, что в глазах отца теперь окончательно лишилась всякого рассудка. Но если уж ей суждено было поступиться достоинством и благопристойностью, она решила идти до конца. Ее слова попали в больное место, и отец схватился за шею: в присутствии своей упрямой дочери он неизменно чувствовал, как у него поднимается давление.

— Откуда ты вообще об этом знаешь? — выдохнул он, багровея. — Я никогда не обсуждал с тобой дел.

— Мне известно больше, чем вы думаете, — ответила она уклончиво. — И это вложение обречено.

— Если ты тайком читаешь мою корреспонденцию, я глубоко разочарован. Как бы ты ни узнала, это не предмет для дамского внимания. Решение скоро примут через солиситора (1), мистера Мортона. Тут уже ничего не изменить.

Мэдлин резко поднялась, и стул со скрипом отъехал назад. Ей не требовалось зеркало, чтобы понять, каким жестким стало ее лицо.

— Отец, если вы вложите деньги в это винное предприятие, тогда я…

— Тогда что?

— Я никогда не выйду в свет, — сказала она и для пущей убедительности топнула ногой. — Никогда.

— Боже правый… — прошептал отец, отступая, будто его охватила слабость.

Слова дочери заставили барона учащенно дышать; он сверлил ее взглядом, будто между ними шло немое состязание. Той кроткой и благовоспитанной Мэдлин Роэнфилд, которую он когда-то знал и любил, больше не существовало. Теперь перед ним стояла молодая женщина, без тени снисхождения бросавшая ему вызов.

— Я и замуж не выйду, — сказала она. — Обещаю.

— Ты заходишь слишком далеко, Мэдлин! Слишком, слишком далеко!

Отец пустился в пространные объяснения о том, как он подыскал превосходное шато во Франции и насколько надежен виноградарь.

Мэдлин не желала этого слушать.

— Война уже на пороге, признаете вы это или нет, и очень скоро эти виноградники обратятся в пепел, — резко сказала она. — Если вы будете упорствовать, у меня не останется иного выбора, кроме как уйти в монастырь.

— Мэдлин Роэнфилд! — закричал отец, хватаясь за грудь. — Ты невыносима! Немедленно ступай наверх! Ты будешь сидеть в своей комнате!

— Запирайте меня сколько угодно, — крикнула она в ответ, устремляясь к себе. — Все равно у меня нет приданого.

Так началась ее двухнедельная голодовка.

Когда светский сезон уже маячил на горизонте, а дочь грозила постригом, барону все же пришлось уступить. Опасаясь, что Мэдлин приведет угрозы в исполнение, он отозвал свои инвестиции. Чтобы заставить ее снова есть, он сжег контракт у нее на глазах, а затем разослал письма, официально отказываясь от притязаний на долю в винном предприятии.

При всех своих недостатках барон любил свою дочь. На этот раз именно эта слабость спасла его.

Что до Мэдлин, она не была так истощена, как старалась показать. Если бы не ночные вылазки в комнаты прислуги, где она тайком добывала себе немного хлеба, ей бы не удалось так долго выдержать этот протест и в конце концов добиться своего.

Предотвратив начало полного разорения, девушка почувствовала облегчение, хотя понимала, что это лишь первый шаг. Продажа поместья, дома в Лондоне и земель могла отсрочить банкротство, но чтобы обеспечить себе по-настоящему надежное будущее, ей все равно пришлось бы выйти замуж за состоятельного человека. Но стоило изложить этот план так прямо, как он начинал казаться пугающе пустым. Неужели ее жизнь можно было распланировать столь легко? И неужели один лишь подходящий мужчина действительно мог подарить ей долгое и счастливое будущее?

Подходящий человек…

Тревога медленно подтачивала ее изнутри.

Соберись, Мэдлин Роэнфилд. Ты никого не обязана спасать, тем более его.

Никакая логика не требовала от нее вмешиваться в трагическую участь Иэна Ноттингема. Однако, если события вновь пойдут прежним путем, он уйдет на войну, в окопах его настигнет шрапнель, а чудовищные ожоги оставят на нем шрамы на всю жизнь. В Англию он вернется тяжело искалеченным — не только телом, но и душой.

Если одно ее слово способно изменить это будущее, обязана ли она его произнести?

***

Солиситор (solicitor) — это квалифицированный юрист в Великобритании и странах с английской правовой системой, предоставляющий широкий спектр юридических услуг, консультирующий клиентов и подготавливающий материалы для дел. В отличие от барристеров (судебных адвокатов), солиситоры — первая точка контакта для клиентов, готовят договоры и представляют интересы в судах низших инстанций.

Мэдлин в возрасте двадцати четырех лет

С того часа, как Мэдлин Роэнфилд раскрывала глаза утром, и до той минуты, когда снова забывалась сном, ее жизнь была заключена в зыбкое, тревожное безмолвие.

Если не считать садовника мистера Харрисона, слуги, суетившиеся по особняку, словно были бестелесными. Хотя она почти не видела ни одной живой души и тем более ни с кем не разговаривала, ей подавали изысканные блюда, горячий чай и застилали удобную постель. Все было устроено с безупречной заботой, чтобы она не знала даже самого малого неудобства.

Мэдлин нередко сравнивала себя с Психеей из греческого мифа. Психея, отданная в жертву жестокому чудовищу, тоже жила в волшебном дворце, где ей служили невидимые духи. Подобно ей, Мэдлин находилась под заботой незримых теней особняка, бесшумно скользивших из комнаты в комнату.

Из глубин памяти всплывали и другие мифические образы — например, Критский лабиринт с его обширными, зловещими пространствами и бесчисленными покоями. Бродя по извилистым коридорам поместья, она воображала себя Тесеем. И как в центре лабиринта скрывался Минотавр, так в самом сердце особняка пребывал граф Ноттингем со множеством тайн, к которым ей не следовало прикасаться.

Этаж, где ее муж проводил свои дни, был запретной территорией, доступной лишь немногим избранным слугам. Несмотря на то что Мэдлин была его женой, она ни разу туда не ступала. Граф не запрещал ей входить туда прямо, однако в этом месте ощущалось нечто давящее. Всякий раз, когда она смотрела наверх, ей казалось, что тени вокруг кабинета ложатся на нее тяжелым грузом, предупреждая не подходить ближе.

Подобно тому как супруг не вмешивался в ее повседневную жизнь, Мэдлин усвоила негласное правило Ноттингемского поместья: не вмешиваться в дела графа.

Помимо запретного этажа, в доме было еще немало такого, что притягивало взгляд и звало к исследованию. Поместье казалось настоящим пиршеством богатства, славы и истории, которые теперь вместе предавались тлению. Повсюду сохранялись воспоминания, которым суждено было исчезнуть под слоями пыли, в том числе многочисленные портреты на стенах. Иэн Ноттингем был десятым графом, и потому род его тянулся через века; об этом говорили поблекшие картины с суровыми мужчинами и женщинами в одеждах тюдоровской эпохи.

Но сильнее всего ее завораживали именно фотографии. Если вглядеться, рядом с величественными портретами прежних графов можно было обнаружить маленькие черно-белые снимки. На одном из них был мальчик в матроске; ветер растрепал его густые черные волосы. Лицо его светилось озорной улыбкой и заключало в себе всю невинность юных лет. Этот светлый, беззаботный образ резко выделялся среди торжественно-суровых портретов.

Только спустя три года после того, как она поселилась в поместье, Мэдлин узнала, что мальчик на снимке — Эрик Ноттингем, младший брат ее мужа. Ей открылась и его скорбная судьба: в двадцать лет он отправился на войну и погиб в Бельгии. Должно быть, именно в окопах Иэн Ноттингем услышал эту страшную весть.

Рядом с фотографией мальчика висел снимок прекрасной женщины. В ее лице холодная красота соединялась с отчужденностью, а горделивый нос и туго сжатые губы словно говорили всему свету о ее чувстве собственного достоинства.

Это была Изабель Ноттингем, сестра Иэна.

Будь она жива, то была бы ровесницей Мэдлин, но и ее постиг преждевременный конец. Мэдлин слышала, что Изабель погибла, когда ехала со своим возлюбленным и их автомобиль перевернулся. Трагедия произошла незадолго до того, как разразилась война. Это она знала точно, однако в полумраке высшего света продолжали жить перешептывания — слухи, с годами почти обретшие характер легенды. К примеру, говорили, будто Изабель Ноттингем нарочно вывернула руль на мосту и отправила машину в реку.

Череда несчастий, завершившаяся смертью брата и сестры Ноттингемов, в некоторых кругах стала предметом самых оживленных пересудов. Гибель обоих нередко приписывали тому или иному проклятию. Одни утверждали, что проклято само поместье, другие винили католические гробницы, оскверненные предками Ноттингемов. Никто, разумеется, не осмеливался заговорить об этом с Мэдлин напрямую, однако ее отсутствие в свете лишь сильнее разжигало слухи.

Сама Мэдлин не считала их смерть чем-то сверхъестественным, но это не делало ее менее значительной. Всякий раз, когда она смотрела на эти фотографии и мысленно представляла, какой могла бы быть их судьба, ее охватывало сострадание к графу.

И все же, скитаясь без цели по запутанным коридорам этого лабиринта, Мэдлин не была Тесеем. Ее чудовище так и не было повержено. И она сама потерянно блуждала, как некогда те герои древних времен.

***

Любопытство Мэдлин угасло не сразу. В первые месяцы брака она искренне стремилась стать преданной женой и помочь мужу исцелиться. Позднее ей предстояло понять, что это было лишь фантазией, но до тех пор, пока тень смерти, нависшая над поместьем Ноттингем, не омрачила и ее душу, в ней жила решимость, свойственная юности.

Вскоре после свадьбы она бродила по поместью, всматривалась в портреты и фотографии и позволяла воображению устремляться ко всем возможностям, которые еще могли перед ней открыться. Мэдлин даже тайком поднималась на третий этаж, где граф держался особняком, потому что была уверена: чтобы помочь мужу, она должна сперва его понять. Но расспрашивать домочадцев не имело смысла. На ее вопросы дворецкий и прочие слуги всякий раз давали один и тот же ответ, повторяя те же три фразы: «Да», «Разумеется», «Прошу прощения». И потому у нее не оставалось иного выхода, кроме как самой добраться до истины.

Она переходила из комнаты в комнату, всматриваясь в предметы, свидетельствовавшие о жизни, когда-то наполнявшей эти стены. Одни помещения хранили загадки, которые она не могла разгадать, другие же позволяли без труда догадаться, кто некогда был их обитателем. Комната с моделями самолетов и глобусами, к примеру, почти наверняка принадлежала Эрику Ноттингему.

Однако больше всего Мэдлин любила комнату с роялем. По кремовым обоям, изящному концертному инструменту и изысканным картинам в стиле рококо она предполагала, что это была комната Изабель. Стоя там, Мэдлин чувствовала, что они с Изабель могли бы стать подругами. С тихим вздохом о том, чему не суждено было сбыться, она села за рояль.

Когда-то Мэдлин мечтала стать пианисткой.

Эта мечта не была пустой прихотью: с детства она преданно занималась музыкой. Любовь к красоте побуждала ее разучивать гаммы и проводить часы за ежедневной практикой. Мэдлин Роэнфилд почитала художников романтического направления и с искренним интересом беседовала с отцом об искусстве.

Кажется, ей тогда было семь. Да, примерно так. Ей нелегко было забыть, как один из музыкантов Королевского оркестра долго расхваливал ее абсолютный слух. Тогда даже прозвучало слово «вундеркинд». Но при всем том, как хорошо ей запомнились эти похвалы, слова отца отзывались в памяти куда отчетливее.

Если бы не его скептицизм, она, возможно, избрала бы путь музыканта.

Он утверждал, что ее дар в лучшем случае весьма зауряден и что ей никогда не достичь даже подобия подлинного величия. Говорил, что ей следует оставить всякие мысли об искусстве, потому что подобные занятия только внесут смятение в сердце той, кому предстоит стать благородной леди.

Мэдлин Роэнфилд было всего семь лет, когда отец впервые сломил ее дух. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что в основе его критики лежала зависть. И хотя со временем она оправилась от потрясения, ее страсть к музыке заметно угасла.

В сущности, отец оказался прав.

Будь она подлинным дарованием, не отказалась бы так легко от мечты. То, что она прекратила занятия тогда, служило доказательством недостаточности ее таланта.

Отогнав горькие мысли, Мэдлин машинально положила пальцы на пыльные клавиши. Годы запустения расстроили инструмент, но он все же отозвался мелодией. Когда в комнате зазвучали «Таинственные баррикады» Франсуа Куперена, все за ее пределами словно исчезло. Она так погрузилась в игру, что перестала помнить, где находится.

И тогда это произошло.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Мэдлин поспешно отдернула руки от клавиш и, обернувшись, увидела в дверях графа: он тяжело дышал, а его землистое лицо было искажено яростью.

— Уходите.

В его холодном приказе не было места возражениям.

Девушка побледнела, пальцы задрожали.

— Вы меня не слышали? Уходите, — прорычал граф. Когда она осталась неподвижной на скамье, он, прихрамывая, двинулся к ней; несмотря на сгорбленную спину, его массивная фигура подавляла. С каждым тяжелым шагом грудь Мэдлин сжималась все сильнее.

— Мне самому вас вытащить?

— Что я сделала не так? — вымолвила она дрожащим голосом.

Граф наконец остановился. Вздохнув, он отвел взгляд, и в нем мелькнуло колебание.

— Вы ничего не сделали…

Впервые она увидела в нем проблеск подлинного человеческого смятения. Но это мгновение исчезло так же быстро, как возникло, и в следующую секунду он снова отдал приказ.

— Никогда больше не входите сюда без разрешения. Понятно?

Мэдлин смогла лишь испуганно кивнуть.

На следующий день дверь в комнату с роялем оказалась заперта. Стоя перед ней, отрезанная от крошечной крупицы радости, которую успела для себя отвоевать, она почувствовала, как унижение навсегда отпечатывается в ее душе. Мэдлин разрывали противоречивые желания — немедленно подняться на третий этаж и потребовать объяснений или же никогда больше не видеть его ужасного лица. Даже мысль о странно противоречивом выражении графа Ноттингема заставляла ее вспыхивать от праведного возмущения.

Но вскоре гнев угас. Его место заняло смирение, тяжелым грузом опустившееся на прежде легкую душу.

***

Неделю спустя ее разбудила легкая суета в переднем саду поместья. Редкий звук жизни заставил ее выйти наружу, чтобы узнать, в чем дело. Под ослепительным солнцем рабочие заносили в дом концертный рояль. Лакей Чарльз стоял рядом и руководил ими, стараясь, чтобы при переноске не пострадала остальная мебель.

— Что это? — спросила она.

— Рояль, миледи.

— Я вижу, что это рояль. Я спрашиваю, зачем он здесь, — ответила Мэдлин. Граф что-то задумал, и ей нужно было понять, что именно.

Чарльз неловко склонил голову.

— Его светлость… — начал он и, приблизившись, понизил голос, будто доверял ей тайну. — Его светлость велел доставить его в дар вам, миледи.

Его светлость. Граф Ноттингем. Ее муж.

Его поведение оставалось загадкой, хотя в нем прослеживался определенный порядок, каким бы странным он ни был. За вспышкой необузданного гнева неизменно следовал подарок. Сначала щенок — Цезарь, теперь рояль.

Мэдлин почувствовала, как ее растерянность становится глубже.

Так он пытался просить у нее прощения? Возможно, но извинения произносят лицом к лицу. Здесь чувствовалось нечто иное. Ей почти начинало вериться, что супруг обращается с ней как с нежеланным питомцем, которого не решается выставить за дверь.

У ее ног заскулил Цезарь, встревоженный присутствием чужих людей и незнакомых запахов. Подняв щенка на руки, она неожиданно поймала себя на желании, чтобы и ее кто-нибудь так же прижал к себе и укрыл от всего происходящего.

Мэдлин в возрасте семнадцати лет

Время неумолимо двигалось вперед, и весна расцветала во всей своей яркости, предвещая приближение лета и начало лондонского светского сезона. С каждым теплым днем бал дебютанток становился все ближе.

И все же Мэдлин оставалась отрешенной от всей этой оживленной суеты. Ей предстояло во второй раз пережить свое первое появление в свете, и она слишком ясно понимала, что ее вступление в высшее общество было обречено еще до того, как успело обрести опору. Когда над страной уже нависала тень грядущей войны, беспокоиться о дебюте было не более полезно, чем пытаться удержать воду в решете. Даже если бы война не маячила на горизонте, сезон все равно обещал обернуться пустым вихрем примерок платьев и танцевальных уроков, суетой столь же эфемерной, как снежинки, тающие при первом прикосновении к земле.

К тому же расходы, которых требовал дебют в свете, были поистине огромны. Если вспомнить, каким тяжким грузом они ложились на и без того пугающе скудные семейные счета, сама мысль о том, чтобы блуждать по светскому лабиринту среди людей, безмятежно не ведавших о надвигающихся на них несчастьях, теперь казалась ей верхом нелепости.

Несмотря на меланхолию дочери, барон был исполнен воодушевления по поводу поездки в Лондон. Пока Мэдлин выставляли перед высшим обществом, ее отец охотился на куропаток и играл в покер с друзьями. Он неизменно повторял ей, что истинных джентльменов можно встретить только в Лондоне.

Подумав об этом, девушка не смогла удержаться от презрительной усмешки.

***

Ни один довод не мог поколебать решимости барона Роэнфилда ехать в вагоне первого класса. В конце концов Мэдлин прикусила язык и подчинилась. Обещание есть обещание. Она не могла ожидать, что отец переменится в одночасье, и если смотреть шире, эта поездка была справедливой платой за то, что удалось предотвратить его разорительную инвестицию в винное дело. И все же, как бы она ни пыталась оправдать свое участие в этой нелепости, мысль о том, что ее ожидает, лишь сильнее омрачала настроение.

Пока поезд гулко стучал по рельсам, перед внутренним взором Мэдлин возникали картины того, как ее будут таскать по бесчисленным утомительным приемам. Одна мысль о запутанных ритуалах и формальностях, в которых ей предстояло участвовать, наполняла ее тревогой. Ей придется выслушивать язвительные замечания джентльменов и дам, смотрящих на нее свысока лишь из-за ее провинциального воспитания. В то же время необходимость иметь дело с буржуа, очарованными одним только титулом, которым наделила ее аристократия, вызывала у нее во рту столь же кислый привкус.

Когда поезд прибыл на станцию, на платформу хлынула оживленная толпа. Мэдлин тотчас ощутила на себе весь напор энергии, исходившей от этого бурлящего города, — резкий контраст с мирной сельской местностью, которую она привыкла считать своим домом. Здесь улицы были живыми артериями, по которым сновали закованные в железо экипажи. Киноплакаты заменяли спокойную листву лесов, а под ногами вместо мягкой травы лежала каменная мостовая.

Во время своего первого приезда в Лондон она испытала такую радость, что ей казалось, будто сердце не выдержит. И теперь в ней все еще трепетало легкое волнение, однако его подавляла тяжесть городского пространства.

— Эти металлические чудовища уродуют вид, Мэдлин, — произнес отец, и в его голосе прозвучало отвращение, когда они переходили улицу. Он смотрел на автомобили так, словно перед ним стояли быки. — Крепче держись за мою руку.

Ее дальняя кузина, маркиза, постоянно проживавшая в Лондоне, должна была стать ее попечительницей на протяжении всего светского сезона. Мэдлин усмехнулась самой мысли о попечительнице, будто они по-прежнему жили в викторианскую эпоху. Зная, с каким удовольствием маркиза принимает на себя роль заботливой наставницы, девушка ощутила, как плечи тяжелеют под грузом всей той суеты и заботливых наставлений, что ожидали ее впереди.

Она намеревалась лечь спать сразу же, как только они доберутся до городского дома. Прогулки по Лондону могли подождать до завтра.

***

Столичный высший свет начинал созревать к маю и достигал расцвета летом. В это время представители высшего общества заполняли дни клубами, обедами, балами и вереницей приемов, которые перетекали один в другой, так что следующий начинался прежде, чем предыдущий успевал завершиться.

В этом году все были особенно воодушевлены. Интеллектуалы смело провозглашали войну статистической невозможностью, и люди всех сословий превозносили нескончаемый мир, будучи твердо убеждены, что сияющее настоящее продлится вечно.

Воздух Гайд-парка звенел музыкой, льющейся из граммофонов, и люди кружились в танце. Их жизнерадостность переливалась через край и захлестывала прохожих. В аллеях и под деревьями можно было увидеть пары, обменивавшиеся любовным шепотом, а на улицах все чаще возникали шумные протесты и горячие споры.

Лондон был празднеством, нескончаемым торжеством — до тех пор, пока все не обрывалось. Одна лишь Мэдлин понимала, чем в действительности была вся эта беспечная суета: миражом. Сколько раз в своей прошлой жизни она мечтала узнать будущее, чтобы получить возможность спасти себя? Ей никогда не приходило в голову, что знание не всегда является благом, особенно если речь идет о неизбежной, ужасающей войне, которая, как полагали все прочие, никогда не дойдет до их берегов.

Несмотря на то что вокруг нее праздник был в полном разгаре, Мэдлин не находила в себе ни малейшего повода для веселья, когда над ее головой висела эта страшная истина, подобно дамоклову мечу. К счастью, церемония дебютанток с аудиенцией у короля завершилась стремительно, однако после дней, проведенных в бесконечных переходах с одного мероприятия на другое, на ее плечах лежала тяжелая усталость. Маркиза по-прежнему не знала меры в наставлениях. Поэтому Мэдлин приходилось выкраивать для себя краткие передышки — например, укрывшись за колонной, где она медленно пила шампанское. Девушка уже не помнила, на чьем приеме находится.

Мэдлин с пугающей ясностью постепенно осознавала, что играть роль невинной семнадцатилетней дебютантки гораздо труднее, чем она предполагала. Во время своего первого дебюта она бы приложила усилия, чтобы общаться и произвести благоприятное впечатление, но, зная исход заранее, не испытывала ни малейшего желания тратить силы на столь бесплодные попытки. Сражения умов вокруг этикета, которому вскоре предстояло устареть, казались ей с ее привилегированной точки зрения совершенно нелепыми.

Из дальнего угла бального зала Мэдлин Роэнфилд наблюдала за танцующими парами. Джентльмены время от времени подходили к ней и приглашали на танец, но каждый раз она вежливо отказывала.

После четвертого отказа ее перестали беспокоить.

Маркиза оглядывала зал, разыскивая свою подопечную. Когда их взгляды наконец встретились, лицо маркизы омрачилось при виде ледяной сдержанности Мэдлин. Мэдлин была готова разочаровать родственницу. В этой жизни она не намеревалась играть роль декоративной куклы.

На этот раз она хотела иметь профессию, писать романы, играть на рояле и быть в ответе лишь перед самой собой. Она жаждала развернуть те мечты, что были бережно спрятаны в ее прошлой жизни, и жить так, как жили люди со страниц газет. Мэдлин хотела осуществить все то, что прежде не давал ей сделать муж.

Пока воображение лениво блуждало, подогреваемое пузырьками шампанского, рядом с ней скользнула высокая тень. Она повернула голову — и источник всех ее бед материализовался прямо перед ней. Так, в этой непредвиденной встрече, она вновь столкнулась с мужчиной, к которому испытывала и ненависть, и чувство вины.

— Похоже, этот вечер изрядно вас утомляет, мисс Роэнфилд, — произнес Иэн Ноттингем, и на его молодом лице играло озорное выражение, столь чуждое ее памяти.

Его внезапное появление заметила не только Мэдлин. Вполне естественно, что внимание зала сосредоточилось на них: наследник графского титула подошел к молодой дебютантке. Подняв взгляд на своего прежнего мужа, Мэдлин ощутила, как сталкивающиеся чувства лишают ее дара речи.

Иэн Ноттингем принял эту внутреннюю растерянность за застенчивость. Плавно продолжая разговор, он заметил:

— Я видел, как вы отвергали приглашения других джентльменов. Признаться, было довольно занятно наблюдать с какими покрасневшими лицами они удалялись.

Мэдлин молчала, не понимая, к чему он клонит и почему вообще с ней заговорил.

— Неужели сегодняшние развлечения настолько вас не занимают, мисс Роэнфилд?

Уголки его губ изогнулись в отработанной улыбке, исполненной уверенности, свойственной молодому человеку, у ног которого лежит весь мир.

— Дело не в этом…

— Я прекрасно понимаю, что джентльмену не вполне подобает напрямую подходить к даме, но, учитывая, что мы уже знакомы, надеюсь, вы позволите мне эту вольность, — добавил он так же гладко, не смущаясь ее немногословием.

— Разумеется.

Мэдлин устремила взгляд на танцующие пары, пытаясь усмирить внутреннее смятение, грозившее смести остатки ее рассудка. Вопросы, подобно взбунтовавшимся волнам, обрушивались на ее сознание.

Почему Иэн Ноттингем подошел к ней? В прошлый раз, когда ей было семнадцать и она присутствовала на этом же приеме, она с ним не столкнулась. Разумеется, причина, по которой между ними тогда не произошло никакого разговора, была до смешного очевидна. Для Мэдлин Иэн был существом почти недосягаемым, тогда как она для него была всего лишь дебютанткой без веса и значения — если смотреть с высоты того пьедестала, на котором он стоял.

Так почему теперь? Почему он решил заговорить с ней? Неужели она ошибалась в оценке их последней встречи в поместье Роэнфилдов? Неужели она была не столь неприятной, как ей помнилось? Его внезапный интерес оставался непостижимым, с какой стороны ни посмотри.

Ее внимание отвлекла группа молодых людей, собравшихся позади него и перешептывавшихся между собой, словно стая павианов. При всей своей незрелой манере держаться, спутники Иэна выглядели фигурами влиятельными в финансовом мире.

И тогда все стало ясно.

За его поступком не скрывалось никакого глубокого умысла, как она прежде подозревала. Ответ оказался куда проще.

Им двигало обычное любопытство, к которому щедро примешивалось стремление к соперничеству.

Иэн уже сказал, что ее непрерывные отказы забавляют его. Нетрудно было предположить, что он решил попытаться добиться успеха там, где потерпели неудачу другие. Молодые люди, задержавшиеся у него за спиной, несомненно, были посвящены в это пари.

Та же самая юная леди, что держалась с ним холодно в поместье Роэнфилдов, теперь изображала отстраненную дебютантку на приеме, куда он случайно явился. Заметив ее в углу зала, Иэн Ноттингем, вероятно, решил подойти к ней, чтобы продемонстрировать: он способен заполучить то, что недоступно другим.

Придя к такому выводу, Мэдлин, наверное, следовало бы оскорбиться тем, что к ней отнеслись как к трофею, который надлежит завоевать, но, по правде говоря, это скорее ее успокоило. Подогретая вином, она ответила ему с той твердостью, на которую в обычном состоянии едва ли была бы способна.

— Не кажется ли вам эта картина странной, лорд Ноттингем? — спросила она, указывая на толпу пустым бокалом из-под шампанского.

Он склонил голову набок, и его приподнятые брови изогнулись в веселую дугу.

— «Странной»? Напротив, я бы назвал ее весьма приятной.

Но эта приятная картина — люди, беспечно предающиеся веселью и не ведающие о войне, болезнях и бедствиях, которые готовит будущее, — казалась ей нелепой. Она чувствовала себя Кассандрой, троянской жрицей, наделенной даром предвидения и проклятой тем, что ей никогда не поверят.

— Никто из них не знает, что принесет будущее, — пробормотала она; язык опередил мысль. Очередной побочный эффект шампанского.

Иэн Ноттингем рассмеялся. Несомненно, она показалась ему странной.

— Вы совершенно правы, мисс Роэнфилд. Мы не можем знать будущее. Мы едва ли способны угадать, что оно готовит, — ответил он весело, не замечая слоев сожаления в ее голосе. — Тем больше оснований наслаждаться настоящим, разве не так?

— Лорд Ноттингем, я…

— Насколько я могу судить, вы словно застряли в серьезности ушедшей эпохи. Избегая радостей, вы все равно не убережете себя от несчастий. Так почему бы не позволить себе расслабиться?

— Я не напряжена, — ответила она, и только потом поняла, что ее тон прозвучал, вопреки словам, сухо. — Мне лишь кажется расточительным тратить время на пустые формальности и светские ритуалы.

Иэн Ноттингем прищурился, однако его приподнятые брови побудили ее продолжить. Она незаметно для себя оказалась вовлечена в дружеский спор.

— Я не хочу сказать, что все это лишено смысла, и не намерена осуждать тех, кто танцует и смеется. Просто то, чего я желаю, — не это.

В это мгновение беседы всех окружающих их людей разом прервались — редкий случай полной одновременности. Зал погрузился в единое молчание, и его нарушали лишь звуки вальса. Она поняла, что сказала лишнее, и, смутившись, опустила голову.

Лорд Ноттингем первым нарушил паузу.

— А если то, чего вы желаете, — это танец со мной?

— Простите? — Мэдлин резко подняла голову от неожиданного предложения.

Под мерцанием люстр Иэн Ноттингем предлагал ей танец с открытой, простой улыбкой. Этот человек, не ведающий о будущем, которое его ждет, выбирал жить настоящим.

Возможно, ей стоило бы усвоить этот урок.

Он мягко коснулся кончиков ее перчатки и с обаятельной серьезностью произнес:

— Мисс Мэдлин Роэнфилд, необыкновенно серьезная леди, не окажете ли вы мне честь?

***

Было время, когда я считала его образ жизни медленной формой самоубийства. Отрешенный от мира, он отталкивал людей и спокойно ожидал смерти в своей крепости. Какое удовольствие можно найти в таком существовании? Мне это казалось жалким до невозможности.

***

— Взгляните-ка на ту женщину, — сказал Джордж с усмешкой, удерживая сигару между пальцами.

Иэн пожал плечами.

— Среди такого множества дам трудно догадаться, о ком ты говоришь.

Для этих так называемых почтенных джентльменов сегодняшний вечер был не более чем пустяковым развлечением — собранием, устроенным для дебютанток с целью сватовства. Иэн присутствовал лишь из чувства долга, чтобы оградить сестру от сомнительных личностей вроде своего приятеля Джорджа Колхата. Это был один из немногих жестов семейной привязанности, на которые он еще был способен.

Джордж указал сигарой на женщину, которую не выпускал из поля зрения. Она небрежно опиралась на колонну, медленно потягивая шампанское с отсутствующим выражением лица. Аккуратно уложенные светлые волосы обрамляли по-девичьи юное лицо, но в ее глазах читалась усталая насмешливость человека, давно разобравшегося в притворстве мира.

— Вы не поверите, сколько мужчин уже приглашали ее на танец, — сказал Джордж, не сводя с нее взгляда. — Я веду счет. Хотите угадать?

— Должно быть, тебе решительно нечем заняться, — с недоверчивым смехом заметил Уильям.

— По меньшей мере шесть раз на моих глазах, — продолжил Джордж, полностью проигнорировав замечание. — Полдюжины поклонников, которым она отказала.

— Возможно, она пока не в отчаянии, — небрежно отмахнулся Уильям, щурясь и разглядывая предмет их разговора. — В конце концов, она только что дебютировала. Вряд ли спешит с замужеством.

Иэн ничего не ответил и, вспомнив свою первую утомительную встречу с этой леди, затушил сигарету о серебряный поднос. Ее отец, барон Роэнфилд, оказался человеком малоприятным, а дочь достаточно недвусмысленно показала, что не хочет иметь с ним ничего общего.

Это чувство было взаимным.

Он решил, что она — всего лишь дочь еще одного старомодного аристократического семейства из провинции. Таково было его первое впечатление о Мэдлин Роэнфилд.

Но теперь в своем небесно-голубом платье она казалась иной. Она стояла на краю празднества, словно не принадлежа ему, и наблюдала происходящее так, будто находилась в кинозале. Задумчивость ее взгляда пробудила в нем любопытство.

— Быть может, стоит попытать счастья с ней? — произнес Джордж.

— С чего вдруг такой интерес? Оставь бедняжку в покое, — заметил Уильям, хмуро глядя на Джорджа.

— Что же неприличного в том, чтобы завести разговор с красивой дамой? Мы не в викторианскую эпоху живем. Смотрите внимательно — возможно, чему-нибудь научитесь, — похвастался Джордж, приподнимаясь с кожаного кресла.

Но он опоздал.

— Постой. И куда, по-твоему, ты направляешься?

Возглас Джорджа даже не заставил виновника его досады обернуться.

Иэн Ноттингем, человек, привыкший завладевать всем, что ему приглянется, шел с непринужденной уверенностью. Джорджу оставалось лишь смириться: такова была природа Иэна — тянуться к желаемому, не считаясь ни с кем.

***

Заиграла музыка, и Иэн Ноттингем закружил в танце хрупкую женщину, которую держал в объятиях. Под светом люстры ее лицо мерцало сменой выражений — то серьезных, то неожиданно невинных.

Мэдлин Роэнфилд была на редкость занятной партнершей. Порой она что-то бормотала себе под нос, словно вела разговор, к которому он не был допущен. Большую часть времени ее взгляд был устремлен поверх его плеча, но иногда останавливался на нем, и в эти краткие мгновения Иэн готов был поклясться, что в глазах девушки проступало нечто похожее на жалость.

Жалость к нему была неуместна.

За свои молодые годы Иэн не знал ни одного серьезного поражения. Он стремительно шел к успеху, и казалось, весь мир подвластен его воле. Потому наибольшую ценность для него имели те риски, что были непредсказуемы, но все же оставались в пределах его контроля. Все, что могло вдохнуть жизнь в его привилегированное и вместе с тем скучное существование. Например, танец с той, кто явно не испытывала к нему расположения.

Пока он танцевал с Мэдлин Роэнфилд несколько вальсов подряд, взгляды зала не отрывались от них. С юности находясь в центре внимания — как желанного, так и нежеланного, — он научился безошибочно чувствовать, когда за ним наблюдают. Те взгляды, что сопровождали их теперь, были неприятны, но терпимы.

На протяжении всего времени, что они провели на паркете, она не переставала дрожать в его объятиях. Если бы он мог проникнуть в мысли Мэдлин Роэнфилд и прислушаться к ее сердцу, он, быть может, понял бы, что заставляет эту девушку так трепетать рядом с ним. Но какова бы ни была причина, в этот миг имело значение лишь одно — она была в его руках.

***

Пока карета везла их домой, маркиза внимательно следила за Мэдлин. В ее ястребиных глазах читались настороженная пристальность и презрение.

— Итак, ты все-таки танцевала.

— Да.

— Но лишь с одним джентльменом.

Неужели от нее ждали извинений за то, что она отняла драгоценное время у досточтимого лорда Ноттингема? Будь причиной ее старомодное платье, молчаливость или даже чрезмерная сдержанность, Мэдлин, казалось, не могла и вздохнуть без того, чтобы не вызвать чьего-нибудь неодобрения.

— Мэдлин Роэнфилд.

Еще никогда ее имя не звучало так резко — словно крик древней птицы, прорезающий ущелье.

— Да?

— Семья Ноттингемов чрезвычайно почтенна, знатна и богата.

— Разумеется, — ответила Мэдлин с легким недоумением, не понимая, к чему клонит маркиза. Это утверждение было столь же очевидным, как и то, что земля круглая.

Мэдлин лучше многих знала, насколько глубоки кошельки Ноттингемов. С годами их состояние только росло, и еще до того, как в прошлой жизни она вышла замуж за графа Ноттингема, уже выстроилась очередь желающих породниться с их богатством. Слухи, ходившие о наследнике, мало кого останавливали.

Причин, по которым из множества возможных невест выбрали именно Мэдлин, было немало: ее происхождение, возраст, отсутствие за ней сколько-нибудь серьезной силы — все это сыграло свою роль. Теперь же, оглядываясь назад, она понимала, как мало все это значило.

Совершенно несвойственным ей жестом маркиза слегка подтолкнула Мэдлин плечом.

— Да? — спросила та, вырванная из воспоминаний.

— Постарайся, дитя мое.

Мэдлин чуть приподняла бровь, услышав столь туманное напутствие. Ее опекунша принялась обмахиваться веером, глядя в окно с показным безразличием.

Все это было поистине нелепо.

— Вы придаете этому слишком большое значение, — возразила Мэдлин. — Мы всего лишь несколько раз потанцевали.

Узнай об этом отец, он, без сомнения, уже к концу дня начал бы приготовления к свадьбе. Одна мысль об этом утомляла.

То, что простой танец превратился в событие, породившее бесконечные пересуды, казалось чрезмерным даже по меркам высокосветских драм. К тому же в тот вечер Иэн Ноттингем танцевал не с одной только Мэдлин — отчего же в памяти у всех осталась именно она?

Девушка почувствовала, как иссякают последние силы, и вновь поклялась себе любой ценой избегать Иэна Ноттингема.

Мэдлин нарушила свою клятву меньше чем через неделю.

Высший свет Лондона был слишком тесен, а влияние Ноттингемов — слишком велико, чтобы их можно было избегать. Встреча с ним на значимых приемах была неизбежна; и этого уже было бы достаточно, чтобы подточить ее силы, но Иэн Ноттингем был не единственным, что медленно истощало ее волю к жизни.

Высшее общество — где джентльмены и дамы распускали свое оперение, подобно воинственным павлинам, — утомляло ее до неизбежной скуки.

Эти люди участвовали в инфантильных состязаниях, где каждый стремился превзойти предыдущего. Словно это был особый вид спорта, они хвастались тем, кто сумел потратить больше за одну ночь или кто отличается большей утонченностью. И нувориши, и обедневшие старые роды послушно разыгрывали свои роли в этой пьесе, срежиссированной ими же самими.

Мэдлин, которой досталась роль барышни из приходящего в упадок загородного дома, улыбалась механически; не прошло и получаса, как от натуги у нее заныли щеки. И именно во время послеобеденных напитков, когда все собирались тесным кругом, она особенно остро ощущала тяжесть их неуклюжего спектакля. Комната, освещенная чудом электричества, сияла даже ночью, и жемчужные зубы гостей блестели под искусственным светом.

— Искусство пришло в упадок. Куда ни взгляни, везде одни обнаженные тела, — с негодованием в голосе воскликнул сидевший напротив нее мужчина. Джордж Колхат был многообещающим барристером, и хотя собой он был вполне недурен, его излишнюю словоохотливость было не так-то просто проигнорировать. — И ведь все они до нелепости искажены. Ничуть не похожи на настоящих француженок.

Пикассо. Матисс. Имена художников, о которых Джордж говорил с таким отвращением, были ей знакомы. После войны они прославились настолько, что о них знала даже такая далекая от света Мэдлин, а значит, совсем скоро их картины будут стоить астрономических денег.

Покупка одной из их работ уже теперь могла стать поразительно удачным вложением, но Мэдлин не удавалось сосредоточиться на таких соображениях: ее взгляд то и дело скользил через стол к Иэну Ноттингему.

Хотя вечер уже давно перевалил за середину, он так и не заговорил с ней и даже ничем не показал, что замечает ее. Вместо этого он был занят тихим разговором с женщиной, сидевшей рядом с ним, — Изабель Ноттингем.

Мэдлин сразу узнала ее по монохромной фотографии, висевшей на стене в ее прежней жизни. Она знала о ней немногое, лишь то, что это младшая сестра Иэна, трагически погибшая в автомобильной катастрофе.

В жизни Изабель Ноттингем была воплощением элегантности. Изгиб брови, в котором угадывалась едва сдерживаемая гордость, так похожая на гордость ее брата, длинная шея и томный взгляд, сочетавшийся с чуть приглушенным голосом, — все в ней являло собой совершенный образ светской дамы, воспитанной среди роскоши.

Мэдлин не могла удержаться и то и дело украдкой поглядывала на Изабель. Однако ее якобы незаметные взгляды не остались без внимания. Джордж Колхат несколько раз прочистил горло, и только тогда Мэдлин осознала, что не ответила на его последний вопрос.

— По правде говоря, я не слишком сведуща в искусстве, — призналась она, слегка улыбнувшись.

— Но ведь у вас наверняка есть любимая картина?

Мэдлин замялась. Она редко высказывала свои предпочтения вслух.

— Мне нравятся работы Эдварда Берн-Джонса.

— Вот как? — воскликнул Джордж с непроницаемой улыбкой.

Их разговор внезапно оборвался, когда в воздухе раздался звон разбитого стекла. Обернувшись, Мэдлин увидела Изабель в приступе ярости. Та стояла, а ее стул был опрокинут назад; по полу были рассыпаны осколки бокалов для шампанского — она так напугала слугу, что тот выронил поднос с напитками.

Сестра Иэна, утирая слезы, выкрикнула:

— У тебя нет права вмешиваться в мою жизнь!

— Изабель, понизь голос, — произнес Иэн с притворным спокойствием. Под этой внешней сдержанностью Мэдлин различила кипящий гнев, слишком хорошо ей знакомый. — Ты намерена устроить сцену?

Изабель насмешливо фыркнула и резко отвернулась; короткие волосы с запозданием повторили это движение.

— Такой вот у меня брат. Всегда думает о том, что скажут другие. Всегда озабочен своим образом.

— Изабель, — осадил ее Иэн, полоснув ее именем, точно холодным лезвием.

Трудно было поверить, что это тот самый человек, который всего несколько вечеров назад танцевал с ней. Теперь его взгляд стал таким острым, что пресек любые перешептывания за столом, и без того напряженная атмосфера ужина в одно мгновение застыла окончательно.

Не в силах ли вынести холодность брата или же просто от стыда, Изабель Ноттингем поспешно покинула банкетный зал; ее рыдания еще некоторое время отдавались эхом в неподвижном пространстве.

Иэн остался сидеть, продолжая есть так, будто ничего не произошло.

Мэдлин внезапно ощутила, как ее сковывает оцепенение. Разговор о том, что Иэн вмешивается в жизнь сестры, напомнил ей слухи, окружавшие ее смерть. В автомобиле она была не одна — рядом находился ее возлюбленный.

Когда именно погибла Изабель?

Она не могла вспомнить, но должна была это выяснить.

Мэдлин поднялась со своего места.

— Прошу прощения, я скоро вернусь, — поспешно пробормотала она.

Спускаясь по лестнице, Мэдлин окинула взглядом зал. Достигнув нижнего этажа, она увидела, как Изабель Ноттингем надевает пальто. Изящный изгиб ее шеи все еще был залит гневным румянцем.

Тревога заставила Мэдлин окликнуть ее, прежде чем та скрылась из виду, хотя она и сама не знала, что скажет дальше.

— Мисс Ноттингем?

Изабель тут же обернулась; ее аристократические черты омрачились ничем не сдерживаемым раздражением.

— Простите, я сейчас занята, — бросила она.

— Пожалуйста, уделите мне всего минуту, — сказала Мэдлин, и в ее голосе прозвучало отчаяние ребенка, добивающегося внимания.

— Если это срочно, пришлите телеграмму, — ответила Изабель и отвернулась, тем самым оборвав едва начавшийся разговор.

Мэдлин никогда бы не простила себе, если бы это оказался последний раз, когда Изабель Ноттингем видели живой. Ее захлестнул инстинкт, первобытное чувство настойчиво требовало немедленно остановить девушку, не считаясь с последствиями.

— Что вы…

Изабель уже спускалась по наружным ступеням, когда Мэдлин внезапно схватила ее за руку и торопливо прошептала:

— Вы едете к своему возлюбленному?

— Что? Да вы… мерзкая негодница! — сказала Изабель, резко вырывая руку. Пронзив Мэдлин яростным взглядом, она спросила: — Вы подслушивали мой разговор с братом?

— Нет, конечно же нет, — сказала Мэдлин, отмахиваясь руками от этого обвинения.

— Не лгите мне. — Она подняла лицо к небу и покачала головой в недоумении. — Ради всего святого! Я знала, что брат имеет дело со всякими особами, но такого еще не случалось. Вы ведь понимаете, что, изводя меня, не добьетесь его особого расположения?

Не желая отступать, Мэдлин спросила:

— Вы направляетесь к мистеру Миллоффу, не так ли?

Имя возлюбленного лишило Изабель дара речи. Она дважды открыла рот и каждый раз тотчас закрывала его. Ее глаза были широко распахнуты, неподвижны и исполнены беззащитности.

— Не беспокойтесь, — тихо сказала Мэдлин. — Обещаю, что не обмолвлюсь о вашей тайне ни одной душе.

Она, без сомнения, выглядела безумной, но была готова заплатить эту цену. Если бы она осталась в стороне и ничего не сделала, автомобиль Изабель Ноттингем вскоре мог бы сорваться с моста. Ее смерть сочли бы самоубийством — трагическим концом любовной связи, которую мир никогда бы не принял. И хотя Мэдлин не могла знать наверняка, случится ли это сегодня ночью или позднее, в будущем, она отказывалась жить под гнетом сожаления.

— Это не брат вас подослал?

Глаза Изабель наполнились слезами, рожденными яростью, и в их блеске читалась тревога человека, не вполне распоряжающегося собственной жизнью. Этот взгляд Мэдлин знала слишком хорошо — она видела его в зеркале бесчисленное количество раз в своей прежней жизни.

Эта Изабель была совсем не похожа на ту сдержанную, хрупкую юную леди, какой Мэдлин когда-то ее воображала. Сестра Иэна отличалась вспыльчивостью и резкостью нрава. Воздух вокруг словно наэлектризовался, предупреждая Мэдлин, что она давит на силу, которая вот-вот может ответить тем же. Следующие слова требовали осторожности: иначе Изабель вполне могла отвесить ей пощечину за дерзость.

На мгновение оцепенев под тяжестью ее взгляда, Мэдлин все же произнесла нарочито ровным голосом:

— Лорд Ноттингем, как человек с безупречной репутацией, превосходно умеет управлять другими — это очевидно. Однако на меня его влияние не распространяется, уверяю вас. Я всегда считала, что мы не обязаны подчиняться упрямству других, даже если речь идет о нашей собственной семье.

Затем Мэдлин осторожно обхватила пальцами дрожащую руку Изабель и продолжила размеренным тоном:

— Нам не всегда дарован завтрашний день, но у нас больше шансов увидеть рассвет, если мы избегаем поступков, о которых потом придется сожалеть. Прошу вас, сейчас постарайтесь успокоиться.

С решимостью, противоречившей ее дрожащим нервам, Мэдлин прямо встретила взгляд Изабель. Оставалось лишь надеяться, что этих слов окажется достаточно. В тумане сильных чувств слишком легко забыть, что для любых будущих обещаний прежде всего необходимо остаться в живых.

Их молчаливое согласие рассыпалось под тяжелыми шагами, раздавшимися изнутри. Подобно грому, следующему за вспышкой молнии, Иэн и Джордж появились на лестнице. Увидев, что Мэдлин и Изабель держатся за руки, Иэн нахмурился; в его лице проступило явное недовольство, ноздри раздулись, будто он готов был броситься на них в любую секунду.

— Мисс Роэнфилд, не будете ли вы так любезны оставить нас? Это семейное дело, — голос Иэна Ноттингема был так же неподвижен и жесток, как и его фигура на ступенях.

— Нет, — резко возразила Изабель, крепче сжимая руку Мэдлин и притягивая ее ближе к себе. — Я предпочла бы остаться в компании мисс Роэнфилд.

Оказавшись между враждующими братом и сестрой, Мэдлин могла лишь прикусить язык. Ее единственной ее целью было предотвратить трагедию; она и представить не могла, что Изабель выберет общество странной незнакомки вместо властного брата.

Губы Иэна Ноттингема исказились от едва сдерживаемой ярости, пока он продолжал спускаться по лестнице. Резко натянув пальто и поправив котелок, он устремил на сестру непроницаемый взгляд.

— Тебе следовало бы помнить, что каждое действие имеет последствия, Изабель. — Затем его холодный взор обратился к Мэдлин. — А вам, мисс Роэнфилд, каким бы ни было ваше новое знакомство с моей сестрой, следует знать: вмешиваться в дела чужой семьи крайне неразумно.

Лишь после того как он удалился, Мэдлин позволила себе выдохнуть. Хотя она была замужем за Иэном Ноттингемом несколько лет, его многоликость всякий раз поражала ее. Судя по ее опыту, едва сдерживаемая враждебность, свидетелем которой она только что стала, была ближе всего к его подлинной сущности.

Изабель повернулась к Мэдлин; ее голос звучал тихо и раздраженно.

— Похоже, я ошиблась. Каковы бы ни были ваши намерения, к числу льстивых обожательниц моего брата вы явно не принадлежите, — сказала она тоном, самым неподобающим для леди. — Не знаю, какие обиды вы таите на Иэна, но, полагаю, нам придется отложить обсуждение нашего взаимного любопытства до другого раза.

С этими словами Изабель слегка кивнула и едва заметно улыбнулась, после чего скрылась в ночи.

Глядя ей вслед, Мэдлин ощутила дурное предчувствие. Ничем хорошим такие запутанные связи никогда не кончались. Сглотнув подступившую тревогу, она поспешно велела подать карету.

Часть 2. Ноттингемы

Мэдлин в возрасте двадцати шести лет

— Цезарь! Цезарь! Где ты, Цезарь?!

Тучи сгущались весь день, и к наступлению ночи землю накрыло адское ненастье. Как ни пронзительны были крики Мэдлин, свирепый ветер глушил их без следа. С тревогой стоя у входа в поместье, она видела перед собой лишь бездну тьмы, а тяжелый дождь казался непроницаемой завесой.

— Миледи, прошу вас, войдите в дом, — умолял Чарльз. Лакей с беспокойством взял Мэдлин за руку, но она не поддалась.

— Цезарь, должно быть, замерзает, — сказала она, не отрывая взгляда от чернильной ночи. — Мы обязаны его найти.

Ее руки дрожали, как листья под натиском бури. Мысль о том, что с ее любимой собакой может случиться беда, была невыносима; если с ним что-нибудь произойдет, она не простит себе этого.

Цезарь был подарком графа — знаком снисхождения после особенно тяжелой ссоры. Однако Мэдлин отказывалась видеть в охотничьем терьере всего лишь утешительную безделицу взамен той любви, которой он ей не дарил. Даже если граф преподнес щенка мимоходом, в чем была его вина? К тому же Цезарь стал для нее опорой в одинокой жизни в поместье. Собакам свойственна чистота души, на которую человек редко способен, а Цезарь отличался еще и сообразительностью и преданностью.

И теперь, посреди бури, ее дорогой Цезарь исчез, и сердце Мэдлин болезненно сжималось.

— Возвращайтесь в дом, Чарльз, — упрямо произнесла она. — Если потребуется, я сама его найду.

— Как могу я оставить вас, миледи? — ответил лакей, пораженный ее словами. — Когда погода прояснится, завтра мы все отправимся на поиски Цезаря.

Пока Мэдлин продолжала спорить с Чарльзом о том, что следует предпринять, к нему присоединился и Себастьян, старший дворецкий, стараясь отговорить ее. Вежливые интонации, звучавшие в голосах обоих слуг Иэна, не скрывали страха в их глазах — страха, который был ей слишком хорошо знаком.

— Скажите правду, — потребовала она. — Вы боитесь гнева графа? Если вас пугает именно он, не тревожьтесь за себя. Даже если утром меня найдут мертвой, вы думаете, он прольет хоть одну слезу?

Мэдлин была слишком потрясена исчезновением Цезаря, чтобы продолжать убеждать их доводами. Если чувства не действуют, остается только суровая правда.

— Миледи, вы ошибаетесь. Его светлость никогда бы…

Тяжелые двери за их спинами распахнулись, прервав возражение Себастьяна. Из золотистого света, льющегося изнутри, в бурную ночь вытянулась длинная тень.

— Мэдлин.

Ее имя прозвучало, как глубокий вздох. Граф подошел и остановился так близко, что она ощутила его теплое дыхание. Она не могла вспомнить, когда в последний раз муж стоял к ней так близко. Опираясь на трость, с тенями, плясавшими во впадинах его осунувшихся щек и на шрамах, которые война вырезала на его лице, он походил на викторианское чудовище, возвращенное из мертвых, — на монстра Франкенштейна.

Он перевел усталый взгляд на Мэдлин.

— На сегодня вернемся в дом.

Это не было предложением.

— Но Цезарь…

— Довольно! — сказал он, и в его словах лежала тяжелая непреложность. — Собака остается всего лишь собакой. Мы не можем рисковать человеческой жизнью ради животного.

— Как вы можете так говорить?

Такое равнодушие к дару, который он сам ей преподнес, казалось ей бесчеловечным. Но как бы ни протестовала Мэдлин, граф оставался непроницаемой скалой, преграждавшей ей путь.

Он не был жесток. Нет, все было гораздо хуже: муж был совершенно безучастен к ее страданию.

— Возвращайтесь в дом.

***

Рассвет вставал перед ее усталыми, покрасневшими глазами. Мэдлин Роэнфилд провела ночь у окна, тревожась о собаке и не в силах уснуть. Как только солнце выглянуло из-за облаков, она торопливо сбежала вниз, желая немедленно собрать людей на поиски Цезаря.

Однако у подножия лестницы ее ожидало поразительное зрелище.

Он был там — ее жизнерадостный бурый терьер с ясными молодыми глазами. Завидев хозяйку, Цезарь радостно завилял хвостом. Когда она опустилась на колени, и глаза ее наполнились слезами, терьер подбежал и ткнулся влажным носом в ее щеку.

Шерсть собаки была сырой, но на ней не было ни единого пятнышка грязи.

Подозвав слугу, чтобы узнать подробности, она услышала от лакея, что он отважился выйти в ночную бурю, чтобы вернуть животное. Она недоумевала, почему Чарльз решился на такой риск. Единственным объяснением казался приказ графа, однако Мэдлин с трудом могла поверить, что муж стал бы заходить так далеко ради «всего лишь собаки», как он выразился накануне.

И все же, когда слуги подтвердили рассказ лакея, у нее почти не осталось оснований сомневаться в его правдивости. Она вызвала Чарльза к себе наедине, чтобы выразить ему благодарность. Но когда Мэдлин протянула конверт с суммой, которую сочла более чем достойной наградой за его усилия, Чарльз решительно покачал головой.

— Миледи, я ни при каких обстоятельствах не могу принять от вас что-либо, — сказал он, отстраняя конверт так, словно в нем скрывалась зараза. — Я всего лишь исполнил свой долг.

— И все же я чувствую себя виноватой. Вы подверглись опасности из-за меня, — пояснила Мэдлин, чувствуя, как щеки вспыхнули от неловкости из-за положения, в которое она невольно поставила их обоих.

— Прошу вас, миледи. Все в порядке.

— Я настаиваю, Чарльз. Пусть Цезарь всего лишь собака, но он — часть моей семьи, и вы его спасли. Примите это как скромный дар от чистого сердца.

— Умоляю вас, миледи, вы ставите меня в крайне затруднительное положение, — с тревогой произнес Чарльз, оглядываясь по сторонам, словно опасаясь быть замеченным в ситуации, которую все его поведение выдавало как опасную.

Противостояние завершилось тем, что Мэдлин уступила. Хотя в этом споре она потерпела поражение, навязчивое любопытство не покидало ее. Она по-прежнему не понимала, почему Чарльз рискнул жизнью ради собаки, если не получил прямого приказа. Какие бы варианты она ни перебирала, все они неизменно приводили к графу.

Мэдлин решила подняться в кабинет на третьем этаже и поговорить с ним лично. Она не знала, как именно — и станет ли вообще — затрагивать тему чудесного возвращения Цезаря и его возможной роли в этом, но он был ее мужем, и разве супругам нужен особый повод, чтобы искать общества друг друга?

Уже некоторое время она вынашивала мысль предложить Иэну перемирие. О подлинном примирении не могло быть и речи, однако они не могли продолжать жить как заклятые враги. Быть может, об этом тоже стоило поговорить.

Однако по пути к кабинету графа ей преградил дорогу старший дворецкий Себастьян. Он стоял на площадке третьего этажа и не двинулся с места, даже когда Мэдлин извинилась и попыталась обойти его. Это разительно отличалось от его обычной рассеянно-неопределенной манеры: теперь Себастьян выглядел непреклонным.

— Есть ли нечто, о чем мне следует знать, миледи? Быть может, я мог бы передать Его светлости что-то от вашего имени?

— Не вижу причин, по которым мне требовалось бы оправдание, чтобы навестить собственного мужа или лично передать ему сообщение.

Слова Мэдлин прозвучали резче, чем она намеревалась. Ее нетерпение легко объяснялось тем, как с ней обращались со вчерашнего вечера — не только граф, но и его слуги. Чарльз спас Цезаря, однако он что-то скрывал.

Она нахмурилась, ожидая ответа Себастьяна. Дворецкий неловко прокашлялся несколько раз.

— Его светлость предпочитает сейчас быть один.

— В таком случае будьте добры сообщить ему, что я желаю его видеть, — сказала Мэдлин сквозь стиснутые зубы. Почему в собственном доме с ней обращаются как с посторонней?

Щека Себастьяна едва заметно дернулась.

— Боюсь, Его светлость сегодня не в состоянии принимать посетителей. Если дело срочное, я мог бы передать…

— Я не посетитель, — сказала Мэдлин, топнув ногой. — Я его жена.

Осознав оговорку, Себастьян покраснел.

— Его светлость, видите ли, он…

— Мне прекрасно известно, что он ненавидит находиться со мной в одной комнате, но чтобы он не пожелал видеть собственную жену даже ради столь простого дела, как чашка чая…

— Нет, вовсе нет! Его светлость не таков. Он… — Себастьян снова осекся, не находя слов.

Когда Мэдлин уже была уверена, что ее вновь оставят в неведении, дворецкий вздохнул и уступил.

— Если говорить откровенно, Его светлость, к сожалению, сейчас не в лучшем состоянии здоровья.

— Тем более я должна его увидеть, — сказала Мэдлин, и в ее голосе прозвучало волнение.

Ее мужа нельзя было назвать по-настоящему здоровым с тех самых пор, как он вернулся с войны. Однако если теперь он и впрямь слег с каким-то новым недугом, то жена должна была быть рядом, чтобы ухаживать за ним. Но прежде ей предстояло миновать Себастьяна. Она словно стояла на распутье между Фивами и Дельфами, лицом к лицу с мифическим Сфинксом, который не пропустит ее, пока она не даст верный ответ.

Мэдлин следовало успокоиться, чтобы склонить Себастьяна на свою сторону.

— Что произошло?

— Легкое недомогание, — ответил дворецкий, отмахиваясь от того, что еще мгновение назад представлял столь серьезным. — Графа мучают боли в теле, но поводов для тревоги нет.

— В таком случае он достаточно здоров, чтобы…

— Боюсь, я вынужден просить вас не тревожить милорда. Крайне важно, чтобы его покой ничем не нарушался.

— Неужели я ничем не могу помочь?

Себастьян вновь принял свою привычную непроницаемую манеру.

— Лорд Иэн ясно дал понять, что не желает принимать посетителей, за исключением меня.

Мэдлин тяжело вздохнула. Она прикусила губу, чувствуя, как подступает головная боль. Похоже, и это противостояние она проиграла.

— Полагаю, условие «никаких посетителей» относится прежде всего ко мне.

Когда Себастьян открыл рот, чтобы вновь произнести дежурную защиту своего господина, Мэдлин подняла руку, останавливая его. Непоколебимая преданность дворецкого своему хозяину лишала ее последних сил, сколь естественной она ни была для человека его положения.

— Это не ваша вина, — сказала она, и в голосе ее прозвучало поражение. — Если он действительно не желает меня видеть, я мало что могу изменить.

Ее спор с Себастьяном рождался не из одной лишь гордости; она искренне тревожилась за Иэна. Как бы дворецкий ни уверял, что его недуг ограничивается болями в теле, она подозревала нечто более серьезное. Но насколько серьезное — она не могла узнать, не увидев мужа собственными глазами. И все же ее не покидала тревога, выдержит ли его и без того израненное и ослабленное тело дополнительное бремя болезни.

Она подумала, не простуда ли это. Такое объяснение казалось наиболее вероятным, учитывая, что в последнее время стояли холода. Суровость погоды усугублялась самим поместьем. Каким бы величественным и роскошным ни был дом Ноттингемов, отопление в нем оставляло желать лучшего. Даже лучшие архитекторы не сумели предложить действенного решения, осмотрев его стены.

— Вызвали семейного врача? — В ее голосе больше не звучала прежняя резкость. Она устала — устала от этого дома и от своего места в нем.

— Да, миледи, — ответил Себастьян с облегчением человека, которому больше не нужно спорить с госпожой. — Все необходимые меры приняты, так что вам не о чем тревожиться. Врач также настоятельно рекомендовал обеспечить господину полный покой.

— Если что-либо изменится, немедленно сообщите мне.

Она развернулась и стала спускаться по лестнице — обратно к своей жизни призрака, бродящего по коридорам.

Ночь стояла неподвижная и глубокая, казалось, что даже тени затаили дыхание. Поместье Ноттингем было темной пещерой, поглощавшей весь свет мира, — даже более мрачной, чем ночь под звездами снаружи.

Мэдлин беспокойно ворочалась. Сон не шел, как бы она ни пыталась заставить себя уснуть, и все тело ломило, а шея у затылка ныла особенно сильно, как бы она ни поправляла подушку.

Неужели и она начинает заболевать?

Возможно. Но это было нечто иное, чем простой телесный недуг. Душевная тяжесть навалилась на нее, сдавливая все ее существо. Это чувство всегда таилось где-то за сердцем, не отступая ни на миг, но именно в такие неподвижные минуты становилось невыносимым.

«Уходите».

Безмолвное выражение на изможденном лице мужа, с которым он произнес эти слова, преследовало ее.

Почему он смотрел на нее так? Сколько бы она ни перебирала в памяти все, что знала о нем, она не находила ни нежности, ни участия. Если он питал ненависть к самому ее существованию, зачем тогда вообще взял на себя труд жениться на ней?

Все попытки сбежать из этого проклятого дома терпели неудачу. Иэн находил ее, будто на ней лежала метка темного заклятия. Однажды его слуги даже ожидали ее на станции Кингс-Кросс. И каждый раз, без насилия и без угроз, Мэдлин в конце концов по собственной воле возвращалась в поместье.

Чем дольше она жила здесь, тем сильнее убеждалась, что поместье было тюрьмой, наделенной собственной волей. Его богатство и история словно пожирали людей, поглощали их, жадно высасывали их жизненную силу. Граф исполнял роль и узника, и стража. Вместе они были обречены страдать вечно.

Маделин поднялась с постели, одетая лишь в тонкую нижнюю сорочку, поверх которой был небрежно наброшен шерстяной халат. Выйдя в тускло освещенный коридор, она вздрогнула от звука яростного ветра, бившего в оконные стекла. Хотя худшее уже миновало, следы недавней бури все еще не рассеялись. Этот воющий напор стихии так напоминал человеческий плач, что по ее телу пробежала дрожь.

Маделин замерла у лестницы. В ее мысленном мире скрестились клинки противоборствующих сил: одна гнала ее вперед, другая призывала к осторожности и отступлению. Отбросив все свои опасения, она направилась на запретный третий этаж. В одной руке она несла маленький фонарь, и его ручка поскрипывала при каждом шаге вверх по лестнице. Чем ближе она подходила к спальне мужчины, тем тяжелее становился каждый шаг, словно здесь, наверху, сила притяжения была больше.

Что она вообще делает?

Быть может, ей хотелось самой убедиться, найти успокоение при виде больного. Но какое успокоение могло ждать ее там? Мысль о том, что все смертны и он тоже однажды умрет, наконец освободив ее? Или, напротив, облегчение оттого, что он все еще жив, — и тогда она сможет уснуть?

Остановившись перед тяжелой деревянной дверью, она на мгновение застыла, когда изнутри донесся крик.

Как мать, бросающаяся к ребенку, Мэдлин без раздумий распахнула дверь и вбежала внутрь. Картина, открывшаяся ей, сжала сердце.

На постели лежал граф: он вцепился в голову и захлебывался рыданиями.

— Изабель, — повторял он снова и снова. — Изабель, прошу, прости меня!

Между первобытными воплями охваченный жаром мужчина бормотал бессвязные слова. Мэдлин поставила фонарь на прикроватный столик и поспешно приблизилась к нему.

Вблизи она различила мертвенную бледность его лица. Простыни отсырели, и каждый открытый участок кожи был покрыт холодным потом. Черные волосы прилипли ко лбу, и от этого, вместе с темно-лиловыми тенями под глазами, очертания его черепа проступали резче.

Мэдлин видела фотографии до войны, когда его облик не был изуродован, и в чертах его лица проступала мужественная, но вместе с тем хрупкая тонкость. Это двойственное начало некогда, несомненно, поражало. Теперь же существо, корчившееся перед ней, почти не сохранило той тревожной красоты. Он походил на измученного святого с полотна художника Возрождения, с неестественной изломанностью в самой его утонченности.

Не замечая ее присутствия рядом, Иэн продолжал стонать. Желая хоть немного его успокоить, Мэдлин протянула руку и осторожно коснулась ладонью лба.

Казалось, будто она дотронулась до чашки чая с кипятком. Ей еще не доводилось ухаживать за человеком, которого мучил настолько сильный жар, и она не знала, что делать. Она понимала лишь одно: его нужно охладить.

Когда она повернулась, чтобы взять влажную ткань, костлявая хватка сомкнулась на ее запястье. Сила этого сжатия оказалась поразительной для столь больного человека, и Мэдлин невольно ахнула.

— Пожалуйста, я пытаюсь вам помочь.

— Изабель?

Обернувшись, она увидела, что глаза мужа приоткрылись узкими, опухшими щелками. Она ощущала его взгляд на себе.

Изабель.

Неужели он принял ее за сестру?

Мэдлин напряглась, осознав, что он по-прежнему не знает о ее появлении в комнате, хотя Себастьян запретил ей входить сюда. Но сильнее страха ее захлестнуло недоумение перед тем положением, в котором она теперь оказалась.

Она шевельнула губами, однако слова не прозвучали.

— Прости, — прошептал граф хрипло, и голос его был искажен болью. — Прости меня.

Он продолжал изливать извинения, не ослабляя хватки, будто она была миражом, который исчезнет, стоит ему отпустить ее хоть на мгновение.

— Тебя следовало оставить в покое, дать тебе жить, — проговорил он в муке. — Все это было из-за моего эгоизма.

Мэдлин вздрогнула и накрыла другой рукой его сжатые пальцы.

— Вам нужно успокоиться, — тихо сказала она. — Я не Изабель. Я ваша жена.

Иэн моргнул, и взгляд его прояснился.

— Мэдлин?

— Да. Ваша…

— Моя жена, — закончил он за нее.

С лица мужчины не сходила едва заметная улыбка, когда он наконец выпустил ее ноющее запястье. Спокойствие смыло отчаяние с его искаженных черт.

— Пожалуйста, не уходите от меня, — едва слышно попросил он. — Как тогда…

Мэдлин онемела, застыв с полуоткрытым ртом.

Как тогда?

Он имел в виду тот раз, когда она попыталась бежать?

Именно в этот момент, когда граф начал затихать, побежденный изнеможением, ее взгляд упал на розу сорта «Мэнсфилд-Парк» у окна. Она была точь-в-точь как те, что она выращивала в саду.

Совсем как та, стебель которой недавно переломили.

***

Сегодня вы, как и всегда, прекрасны. А я в равной мере слишком жалок и слишком боюсь запятнать вас.

***

Мэдлин в возрасте двадцати пяти лет

Мэдлин бежала.

Наполнив дорожную сумку одеждой, деньгами и самым необходимым, она покинула поместье Ноттингемов.

Причина ее бегства? В сущности, детская.

Она хотела увидеть кинематограф. По крайней мере, именно это стало поводом для тайного отъезда. Желание посмотреть американский фильм, увидеть Чарли Чаплина, раствориться среди безымянных незнакомцев — вот те простые стремления, что заставили ее пойти на такие меры.

Она могла бы попросить у графа позволения, и, быть может, он бы даже его дал. Однако сама мысль о том, чтобы искать его одобрения, вызывала в ней отвращение. Ей хотелось обрести свободу по собственной воле. Освободиться от Иэна Ноттингема, который удерживал ее в одной точке посреди безжизненного океана, словно якорь.

Покинув поместье под предлогом поездки в город, она поспешила к автомобилю, который заранее распорядилась подать. Машина мчалась по дороге с быстротой, соответствующей ее нетерпению. Водитель то и дело бросал взгляды на Мэдлин, сидевшую рядом. Ее раздражали его украдкой брошенные взгляды, но выбор водителей, готовых ехать в такую даль к самому поместью, был невелик.

Ветер, касавшийся ее ушей и игравший в волосах, бодрил. Скорость автомобиля наполняла ее энергией, которой она давно была лишена; каждая секунда означала новый шаг прочь от поместья, прочь от неволи.

— Вы, кажется, в добром расположении духа, миледи.

Если бы только водитель оставил свои ненужные попытки завязать разговор, думала она, легкость ее настроения достигла бы того пика совершенства, что граничит с утопией.

Изначально она намеревалась посмотреть лишь один фильм, но за три года, ушедшие на осуществление плана, ее мечта разрослась многократно. Добравшись до Лондона, она собиралась посетить кинотеатр, универмаги, художественные галереи, музеи, Вестминстерский дворец, библиотеки — любое место, куда поманит ее сердце. Она намеревалась остановиться и в самых роскошных отелях, и в самых убогих пристанищах, надеясь познакомиться с людьми из всех слоев общества. Она даже подумывала о том, чтобы остричь волосы и сделать кокетливую прическу в стиле «флэппер».

Даже если бы она попросила и получила разрешение графа на поездку в Лондон, она все равно не была бы свободна наслаждаться ею. Он, несомненно, приставил бы к ней свиту слуг, следивших за каждым ее шагом, вмешивавшихся и наблюдавших без устали. Ее тяготило, что муж обращался с ней так, словно она была хрупким сахарным изделием, готовым раствориться в любой миг. Ее предлогом для побега могло быть кино, но более глубокая истина заключалась в том, что она не могла оставаться в этом удушливом поместье ни днем дольше.

— Я давно не была в Лондоне, — наконец сказала она водителю, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы удовлетворить его склонность к бессодержательной беседе.

Сойдя у железнодорожной станции, Мэдлин сразу пересела на поезд, следующий к Кингс-Кросс. Цена свободы оказалась не больше стоимости железнодорожного билета. Устроившись в своем купе, она не смогла удержаться от всплеска радостного возбуждения при мысли о хаосе, воцаряющемся в поместье в это самое мгновение.

Доложили ли уже графу о ее исчезновении?

Пусть узнает, — подумала она с юношеским задором. В его жалком состоянии он все равно не сможет пуститься в погоню. И хотя было низко обращать чужие немощи в оружие упрека, ей хотелось использовать против него все — и его душевные раны, и телесные шрамы. После всех страданий, которые Иэн Ноттингем причинил ей, он не заслуживал пощады. И все же она старалась не думать о том, что пала так низко.

Разумеется, не было никакой гарантии, что граф станет просто сидеть сложа руки. При всех его недостатках, этот человек держал руку на пульсе всего мира, даже не утруждая себя тем, чтобы подняться с кресла. Известия из Лондона, Нью-Йорка и Парижа поступали прямо на его стол по телеграфу. Его слова превращались в электрические сигналы, пересекавшие Атлантику, и по его распоряжению из рук в руки переходили астрономические суммы. Для столь влиятельной фигуры разыскать одну растерянную молодую женщину в Лондоне не составило бы труда.

Однако Мэдлин не желала предаваться подобным пессимистичным мыслям. Даже если в конце концов ее поймают, сам факт того, что ей удалось досадить графу хотя бы на короткое время, уже был победой.

Ритмичный стук поезда, несущегося по рельсам, звучал для нее музыкой свободы.

Она напевала себе под нос какую-то неузнаваемую мелодию, и улыбка ее была такой широкой, что заныли щеки.

По прибытии в Лондон глаза Мэдлин Ноттингем расширились от изумления. Хотя она многие годы не покидала поместье, ей все же трудно было представить, как мрачная послевоенная атмосфера могла исчезнуть столь бесследно.

Городские толпы кипели радостной энергией. Повсюду сияли вывески в стиле ар-деко (1), мужчины и женщины собирались за чашкой кофе — нечто немыслимое до войны. Всего несколько лет назад женщины редко отваживались даже переступить порог кофейни. Времена изменились сильнее, чем она могла себе представить.

Засмотревшись на неоновые огни, она едва не шагнула под колеса проезжавшего автомобиля. Не желая прослыть деревенской простушкой, какой она и была на самом деле, Мэдлин поспешно сосредоточила внимание на тротуаре. Здесь она не могла не заметить раненых ветеранов, просивших милостыню с мрачными лицами. Проходя мимо каждой несчастной души, она то и дело открывала сумочку.

Выбранный ею отель не был ни чрезмерно дорогим, ни подозрительно дешевым. Мэдлин не могла остановиться в роскошном заведении, потому что не хотела случайных встреч со знакомыми графа, а к скудным удобствам бюджетных ночлежек она, честно говоря, была не готова.

Женщина за стойкой регистрации и бровью не повела при виде дамы, путешествующей в одиночку. Вслед за жесткими общественными нормами довоенной поры наступила эпоха, когда женщины работали и жили независимо, не подвергаясь упрекам, — пора блистательной свободы. Это не означало, что война обошлась без утрат, однако Мэдлин позволила себе сполна насладиться этой освобождающей атмосферой.

Распаковав вещи, она растянулась на постели, и реальность наконец настигла ее.

Она сбежала.

И все же, даже за сотни миль от дома, мысль о графе, который, вероятно, кипел от ярости, узнав о ее отъезде, отдавалась глухим страхом в глубине сознания. Неожиданно подступившее чувство вины перед мужем холодком пробежало по спине. Однако это чувство быстро рассеялось с презрительным смешком. Было бы ложью сказать, что она никогда не испытывала к графу жалости, но то было лишь дешевое сочувствие, всего лишь маскарад чувств.

Без приглашения в ее памяти возникло лицо матери Иэна. Бывшая графиня была женщиной с добрым, но печальным выражением лица. Однажды, держа Мэдлин за руку, она произнесла серьезным тоном: «Этот ребенок утратил веру в Бога».

Мэдлин часто размышляла, что она имела в виду. Речь шла о религиозной вере, которую граф утратил? Или о чем-то большем — об утрате веры не только в Бога, но и во все Его творение?

Иэн Ноттингем никогда не говорил о тех адских испытаниях, что выпали на его долю во время войны, но одно было ясно: он не верил ни в процветание человечества, ни в его предназначение. Для него мир был лишь бессмысленным скоплением пыли. Мэдлин оставалось только гадать, не видел ли он и в ней бесполезную пылинку.

Она не знала, что скрывается в сердце графа. И, по правде говоря, не желала знать. Насколько легче была бы жизнь, если бы она никогда не видела, как он краснеет в ее присутствии, если бы никогда не заподозрила, что имеет для него хоть какое-то значение! Эта слабая надежда долгие годы удерживала ее на поверхности бесконечного водоворота, где она боролась с течением его злобы и отвращения к ней, ожидая дня, когда окончательно утратит силы и уступит неумолимым волнам.

***

«У нас нет иного языка для самовыражения, кроме сознания того, что всякая встреча двух существ в этом мире есть взаимное терзание. Пойдем со мной, ибо я знаю, что такое боль, и со мной тебе будет безопаснее, чем с кем бы то ни было еще».

— Итало Кальвино, «Раздвоенный виконт» (2)

***

Стоя перед кинотеатром, Мэдлин с девичьим любопытством разглядывала афиши. На одной из них особенно выделялся усатый мужчина с нарочито преувеличенной хмурой гримасой.

— Чарли Чаплин, — тихо произнесла она. — «Малыш». (3)

Афиша обещала серьезную картину, заслуживающую внимания.

Побродив еще немного, Мэдлин купила билет. Ряды впереди постепенно заполнили пары и семьи; она заняла свое место среди них, когда в зале погас свет. Во время просмотра ее не покидало ощущение, будто она без разрешения вторглась в чужое сновидение. Это было странное чувство.

Если бы Мэдлин высказала желание посмотреть фильм, она не сомневалась, что граф устроил бы для нее собственный кинематограф в летнем доме, приобрел бы проектор и бобины с пленкой для частных показов. Таков был его способ решать несущественные вопросы — все, что имело цену, поддавалось его власти.

Она рассмеялась, но смех неожиданно перешел в слезы. Исполнив давнюю мечту, она вдруг ощутила внезапную меланхолию. Возможно, причина крылась в том, что она чувствовала себя еще более эфемерной, чем призраки, мелькающие на серебряном экране. Эти тени были лишь гаснущими следами ушедшей эпохи, существами, которым суждено бесследно исчезнуть, как только опустится занавес.

И кем же тогда была она?

Вернувшись в отель, Мэдлин получила от управляющего небольшую телеграмму.

Я буду ждать вас на станции Кингс-Кросс.

***

Мэдлин в возрасте двадцати шести лет

То была ночь, истерзанная кошмарами.

Крысы, величиной с человеческую руку, метались по траншеям сплошным потоком. Его нога гнила и распадалась на глазах за считанные секунды. Лихорадочный бред сшивался в зловещий, уродливый лоскут.

После изнурительной битвы во сне первым, что он увидел, открыв глаза, была жена, клюющая носом, сидя на краю его постели.

Золотистые волосы растрепались, накинутый поверх сорочки халат едва держался на плече, грозя соскользнуть. В разрезе ткани угадывались мягкие линии фигуры. Лицо ее не несло на себе и следа того напряжения, что сковывало его наяву; теперь оно казалось умиротворенно-задумчивым.

Его жена, окрашенная в медовые оттенки восходящим солнцем, источала нежность, столь далекую от ее привычной отстраненности. Она могла бы сойти за ангела, если бы не одно: он не мог быть в раю — слишком много грехов лежало на его душе, чтобы удостоиться чести войти в эти жемчужные врата.

Иэн Ноттингем долгие минуты пристально смотрел на жену, прежде чем осознал, что держит ее за руку. Почувствовав мягкость ее прикосновения, он отдернул руку так, словно обжегся.

Тихо застонав, он приподнялся. Теплый солнечный свет лился в окно, озаряя ее затылок сияющим ореолом. Он задумался, позволено ли ему наслаждаться этим хрупким мгновением покоя. Его приговор был неизбежен, но до тех пор — лишь до тех пор, пока она не проснется, — он решил позволить себе этот простой миг радости.

***

Прим. пер.

(1) Ар-деко (от фр. art déco — «декоративное искусство») — роскошный и эклектичный стиль в архитектуре, дизайне и моде 1920–30-х годов, возникший после Первой мировой войны как символ стремления к красивой жизни. Сочетает строгую геометрию, дорогие материалы (слоновая кость, крокодиловая кожа, хром) и экзотические мотивы, отражая дух технического прогресса.

(2) Итало Кальвино — один из известных итальянских писателей XX века: прозаик, эссеист и мастер интеллектуальной литературы. «Раздвоенный виконт» — это ранний роман Кальвино, впервые опубликованный в 1952 году. Сюжет у него притчевый: виконта Медардо на войне буквально разрывает пушечным ядром надвое, и обе половины выживают. Одна превращается в воплощение злобы и жестокости, другая — в воплощение чрезмерной, почти мучительной добродетели. Кальвино показывает не просто «добро» и «зло», а то, что человек, расколотый на чистые крайности, перестает быть нормальным человеком.

(3) «Малыш» (англ. The Kid) — американский немой семейный фильм 1921 года, первая полнометражная режиссерская работа Чарльза Чаплина. Мать-одиночка оставляет новорожденного ребенка в богатом автомобиле в надежде обеспечить ему лучшую жизнь. Тем не менее автомобиль угоняют два бандита. Обнаружив ребенка на заднем сиденье, они оставляют его между помойных баков на свалке в трущобах. Ребенка случайно находит живущий в трущобах Бродяга. Совершенно не представляя, что делать с младенцем, но не желая оставлять его на помойке, он пытается подбросить его в чужую детскую коляску, отдать другим людям, но ничего из задуманного ему не удается. В конце концов Бродяга решает отнести ребенка к себе в мансарду и назвать его Джоном.

Мэдлин в возрасте семнадцати лет

Приглашение в загородное поместье Колхатов лежало в ее пальцах — карточка была тонкой, но из плотной бумаги высокого качества.

Один из сыновей виконта Колхата проявил к ней особое расположение. Со времени их последнего вечера он смело заводил с нею разговоры один за другим, и это приглашение стало явным свидетельством нарастающего интереса. Формально оно представляло собой учтивое послание виконта Колхата дочери барона Роэнфилда. Однако между строк беззастенчиво читалось личное страстное желание Джорджа видеть Мэдлин среди гостей.

— Но ведь Джордж Колхат — третий сын, не так ли? — с неприязнью заметил барон Роэнфилд, взяв приглашение, чтобы самому его прочесть. Дочитав, он бросил на карточку последний скептический взгляд и вернул ее дочери.

Джордж Колхат, третий сын виконта, подавал большие надежды и изучал право в Кембридже. И все же неудовольствие барона было очевидным. Несомненно, ему казалось неподобающим, что сын, не имеющий ни малейшей возможности унаследовать титул, осмеливается ухаживать за его дочерью.

С тяжелым вздохом отец наконец вынес свой вердикт.

— При всем при том, отказ от приглашения был бы в высшей степени неподобающим для леди.

Так все и было решено. Мэдлин могла лишь в смятении прикусить нижнюю губу и согласно кивнуть.

И всё же решением отца она была не вполне разочарована. Пусть оно и основывалось на ложном предлоге, провести вечер в обществе Джорджа едва ли можно было счесть наказанием. Рядом с ним всегда можно было рассчитывать на некоторое оживление. Её смущало лишь одно обстоятельство, которым нельзя было пренебречь: Джордж был ближайшим другом Иэна Ноттингема и потому почти наверняка будущий граф должен был присутствовать. А где появлялся Иэн, там неизбежно оказывалась и его сестра Изабель. Насколько мучительно неловкой и тягостной могла бы оказаться встреча с кем-либо из них после их последнего столкновения?

Как бы она ни была решительна, избегать Ноттингемов в лондонском высшем свете оказывалось невозможным.

Загородное поместье Колхат, сельское убежище семьи Колхат, располагалось неподалеку от Лондона — всего в нескольких минутах езды на автомобиле или в экипаже. Хотя по размаху оно уступало поместью Роэнфилдов, в величии ему не было отказано.

Мэдлин решила остаток пути пройти пешком и вышла из автомобиля на середине подъездной аллеи, ведущей к небольшому кирпичному особняку. Под палящим солнцем в безоблачном небе она в полной мере наслаждалась этим кратким ощущением свободы перед неизбежными светскими баталиями, ожидавшими ее внутри. Когда девушка наконец достигла входа, автомобили стали подъезжать один за другим, высаживая джентльменов и дам в нарядных вечерних туалетах.

Виконт Колхат славился своей щедростью. Несмотря на титул, он не выставлял свое положение напоказ и серьезно относился к обязанностям хозяина, так что по крайней мере в отношении угощения Мэдлин могла ожидать достойного вечера. Заняв место за длинным банкетным столом, она не была разочарована: гостей ожидало множество изысканных блюд, которые подавали с серебряными приборами, сиявшими, словно россыпь звезд. За этим безупречным великолепием, несомненно, стоял неустанный труд бесчисленных слуг.

Сдержанный, исполненный вкуса декор и небольшое число гостей создавали атмосферу близости. Джордж Колхат, сидевший рядом с ней, неустанно поддерживал разговор. На почтительном расстоянии от них сидел Иэн Ноттингем вместе с братом и сестрой; это был первый раз, когда Маделин видела всех троих Ноттингемов в одном месте.

Темноволосые братья и сестра притягивали к себе взгляды. Каждый из них был по-своему красив и излучал сдержанную, врождённую элегантность. Старший Ноттингем, Иэн, удерживал нить беседы, тогда как Эрик, второй сын, вставлял остроумные замечания. Изабель, хоть и была младшей, умудрялась смотреть на обоих с оттенком пренебрежения. Ее надменное выражение лица изменилось лишь тогда, когда ее взгляд встретился со взглядом Мэдлин: Изабель едва заметно приподняла бровь.

Мэдлин сделала вид, будто сосредоточена на супе, и опустила глаза, чтобы избежать дальнейшего внимания.

Когда трапеза подошла к концу, гости, как это обычно бывает, разошлись небольшими группами, с непринуждённым видом обмениваясь любезностями, тогда как на заднем плане небольшой камерный ансамбль исполнял изящные пьесы.

Даже Мэдлин, не отличавшаяся особой чуткостью к светским нюансам, прекрасно осознавала открытые проявления привязанности со стороны Джорджа. Его флирт временами был столь очевиден, что даже виконт, казалось, готов был вмешаться, явно не одобряя прямолинейности сына. В прошлой жизни Джордж был для нее лишь мимолетным знакомым, однако она хорошо знала о его репутации человека с длинным списком любовных побед. И хотя его ухаживания порой казались несколько неуклюжими, Мэдлин начинала понимать, каким образом он пленил так много юных сердец.

— Вам следует посетить Италию и Вену, когда представится случай, — сказал он. — Вы будете поражены тем, какие новшества там рождаются.

— Да, разумеется, — кивнула она вместо того, чтобы сказать, что война вскоре уничтожит эти места.

— Осмелюсь сказать, мы живем в начале золотого века человечества, — произнес Джордж, исполненный уверенности.

Маделин машинально кивнула, думая совсем о другом.

— Цивилизация продолжит развиваться во всех областях наук и искусств. Если задуматься, достигнутый прогресс поистине поразителен.

Джордж остановил слугу с подносом бокалов шампанского и взял по одному для каждого из них. Когда он протянул ей бокал, их маленький мирок неожиданно нарушил посторонний голос.

— Интересно, насколько верно это утверждение, — произнес Иэн Ноттингем, появившись за спиной Джорджа и ловко перехватив бокал, который тот держал для Мэдлин.

— Джордж, друг мой, давно не виделись, — сказал Эрик Ноттингем, широко улыбаясь рядом с Иэном своим мягким, открытым лицом.

Пока братья Ноттингемы пребывали в приподнятом настроении, раздражение Джорджа ощущалось почти осязаемо.

— Ты оспариваешь мою теорию? Пусть сейчас мы и переживаем временный спад, но сам темп развития отрицать невозможно.

Брошенные им искоса взгляды в сторону Мэдлин выдавали истинную причину его недовольства, и дело было вовсе не в том, что кто-то посягнул на его взгляды. Если бы он знал, насколько беспочвенны его опасения там, где речь шла об Иэне. Как бы ни был Джордж раздосадован внезапным появлением друга в столь неудачный момент, Мэдлин ощущала куда более глубокое смятение. В подобной светской обстановке она не могла позволить, чтобы неприязнь к будущему графу отразилась у неё на лице.

К счастью, бывший муж не удостоил ее ни единым взглядом.

— Теория вечного мира — не более чем красивая сказка, в которую верят простодушные люди, — заявил Иэн с высокомерной интонацией. — Человечество по своей природе эгоистично и потому обречено без конца скатываться к братоубийственным распрям.

— Вы действительно так считаете? — с тревогой поинтересовалась дама, сидевшая напротив Мэдлин; она прислушалась к разговору в ту же минуту, как в него вмешался Иэн Ноттингем.

— Здесь дело не в убеждении, а в факте, — невозмутимо ответил Иэн. — История движется вперёд через соперничество и разрушение. Реформа по самой своей природе — процесс болезненный.

Ухватившись за брешь в его доводах, Джордж поспешно вступил в спор.

— Но утверждать, будто сила — единственный путь, само по себе заблуждение. Экономики стран теперь настолько тесно переплетены, что катастрофические потрясения кажутся всё менее вероятными.

— В конце концов, человечество давно переросло эпоху варварства, — добавил еще один молодой человек, до этого молча прислушивавшийся к беседе, тем самым поддержав позицию Джорджа.

Хотя Маделин и находилась в самом центре этого оживлённого спора, сама она лишь молча слушала, остро сознавая, что ни один из этих джентльменов не понимает: всем им суждено оказаться на полях сражений. Ирония этого не ускользала от неё, но она оставила её при себе.

Пока не смогла больше молчать.

— Мисс Роэнфилд, каково ваше мнение? — неожиданно обратился к ней Иэн, передавая слово Мэдлин.

Внезапное внимание всей комнаты обрушилось на нее тяжелым грузом. Она невольно задумалась, какая именно прихоть побудила Иэна направить взгляды в ее сторону. Он смотрел на нее с непроницаемым выражением, сохраняя ту же невозмутимость, с какой когда-то приглашал ее на танец. Лишь строгая линия бровей выдавала намеренность его шага.

Неужели он все еще был раздражен ее вмешательством в разговор с Изабель при их последней встрече? Как ни маловероятно это казалось, иного объяснения Мэдлин найти не могла.

— Один знакомый мне джентльмен однажды сказал… — начала она и на мгновение замолчала, встретившись взглядом с Иэном. Он наблюдал за ней с любопытством, ожидая ответа. — Он говорил, что история — это бессмысленная игра в кости, полностью зависящая от случая. И даже если мы действительно продвинулись вперед — а это, по правде говоря, спорно в зависимости от того, как смотреть на человеческий род, — можем ли мы оправдать все смерти и страдания, ставшие ценой этого прогресса?

Казалось, сам воздух в комнате отяжелел; звонкие отголоски других разговоров начали стихать, и всё больше мрачнеющих лиц обращалось к ней.

Но Мэдлин уже не могла остановиться.

— Я не стремлюсь к излишней сентиментальности. И вынуждена признать, что в уважаемой позиции лорда Ноттингема, безусловно, есть основания. Однако следует сказать: те, кто убежден, будто насилие — необходимое зло, тем самым и делают войны неизбежными.

Когда она закончила, над собравшимися повисла тяжелая тишина.

— Что ж, теперь мы знаем, что думает мисс Роэнфилд, — негромко произнёс Иан, и уголки его губ едва заметно приподнялись. Если Мэдлин не ошибалась, он был доволен ее возражением. Странно было видеть это в человеке, который сделал её прежнюю жизнь таким подобием ада.

Выражения лиц остальных гостей были куда менее благосклонными. Откровенные слова Мэдлин, в которых звучала саркастическая критика всего спора, очевидно, задели многих за живое.

Почувствовав неловкое напряжение, Эрик поспешно сменил тему.

— Сказать по правде, я нахожу политику довольно скучной, — произнес он громче, чем того требовали обстоятельства. — Давайте лучше поговорим об Уимблдоне. На кого из именитых джентльменов и леди вы бы поставили?

Разговор непринужденно перешел к теннису. Иэн Ноттингем включился в него без малейшего признака раздражения, тогда как Мэдлин оставалась в стороне, все еще не придя в себя после того, как внезапно оказалась в центре внимания.

— Мой брат играет превосходно. В паре, я полагаю, мы могли бы выступить даже на Уимблдоне, — похвастался Эрик.

Представить Ноттингемов на корте в качестве дуэта было нетрудно: оба высокие, с крепким телосложением.

— Эрик, не преувеличивай, — мягко одернул его Иэн.

— Нет, это правда, — продолжил Эрик с легким смехом. — Расскажи им о нашей последней партии.

Не имея что добавить, Мэдлин извинилась и вышла прогуляться. Перед загородным поместьем раскинулись обширные заросли кустарника. Выйдя на балкон, чтобы насладиться видом, она почувствовала освобождение, словно задерживала дыхание с самого того момента, как вошла в дом.

Пока Мэдлин вдыхала вечерний воздух, заново оценив его свежесть, она заметила пару теней среди кустов напротив поместья. С подозрением она наблюдала за ними: тени принадлежали двум фигурам — мужчине в охотничьей кепке и женщине с зонтиком от солнца.

Это были Изабель Ноттингем и ее поклонник, Закари Миллофф.

Холодный ветер скользнул по коже Мэдлин, оставив за собой россыпь мурашек. Она почувствовала, что кто-то идет сзади, и как раз в тот момент, когда обернулась проверить свою догадку, увидела Иэна, приближающегося к ней мерным шагом.

Она должна вмешаться. Инстинкты настойчиво твердили ей это.

Мэдлин заставила себя улыбнуться, хотя не могла сказать, смягчилось ли мрачное выражение его лица.

— Мисс Роэнфилд, я хотел бы поговорить с вами о недавнем.

— О недавнем? — переспросила она, вновь застигнутая врасплох.

— Об Изабель, — сказал он, и у нее похолодела кровь, прежде чем он добавил: — С моей стороны было неправильно давить на вас из-за дел моей сестры.

— Нет, что вы. Все в порядке, — ответила Мэдлин, нервно проведя языком по губам, не в силах полностью скрыть свое волнение. — Брату вполне естественно беспокоиться о сестре, не так ли?

Между ними повисла пауза. Его брови слегка сошлись, а Мэдлин тревожно скользнула взглядом по его лицу, пытаясь уловить смысл выражения.

— Если вы хоть сколько-нибудь близки с Изабель…

— Да, — тихо сказала она.

— В таком случае прошу вас благоразумно направлять ее, если вы понимаете, что я имею в виду.

Щеки Иэна слегка порозовели, выдавая неловкость просьбы столь личного характера. Мэдлин молча кивнула, чувствуя, как разговор становится все более тягостным.

— Не войти ли нам в дом? — предложила она, ощущая дуновение ветра на затылке. Заходящее солнце озаряло лицо Иэна золотистым светом.

— Мисс Роэнфилд, — произнес он нерешительно, что было совсем не свойственно его обычному уверенному тону. — Я давно это чувствую, но, судя по нашим немногим встречам, мне кажется, что вы не слишком-то жалуете меня.

Кровь отхлынула от лица Мэдлин.

— Вы наверняка так не думаете, — проговорила она в замешательстве.

— Тогда, быть может, вы питаете ко мне презрение?

— «Презрение»?

Она не находила слов.

Презирала ли она Иэна Ноттингема?

Безусловно.

Мэдлин ненавидела его той ненавистью, что обугливала ее сердце. Каждый раз, глядя на эту более молодую версию своего прежнего мужа, она неизбежно вспоминала все его отвратительные поступки по отношению к ней. Он оставался в браке с ней не из любви; он удерживал ее лишь из детского чувства собственничества.

Слова, которые она не могла произнести, душили ее, застывая в горле признанием, которому нельзя было позволить выйти на свет.

Стоящий перед ней человек пока не нес на себе никакой вины. Его юность оставалась нетронутой, в его облике сквозила гордая цельность. Мэдлин понимала, что несправедливо осуждать его за поступки, которым еще только предстояло совершиться в этой новой для нее реальности.

— Возможно, это всего лишь плод моего воображения, — сказал Иэн. Он едва заметно улыбнулся; сдержанное тепло этой улыбки соответствовало строгости его лица. — И все же я надеюсь, что мое присутствие не кажется вам слишком тягостным. Взаимная неприязнь в долгосрочной перспективе была бы весьма неблагоприятна, не находите?

— «Неблагоприятна»? — переспросила Мэдлин с неловким смешком. — В каком смысле?

— Путь, на который нас выводят человеческие связи, непредсказуем, как и то, что находится сразу за пределами нашей досягаемости, — ответил Иэн с той же ровной учтивостью.

Мэдлин прищурилась, надеясь, что ее взгляд можно будет принять за игривый.

— Мне кажется, вы намекаете на возможный дурной поворот, который нас ожидает.

— Вы никогда не идете на уступки, не так ли? — Он слегка наклонился вперед в учтивом поклоне. — Из глубокого уважения к вашим невысказанным желаниям, мисс Роэнфилд, я откланяюсь. Но помните: в будущем я не отступлю.

Когда Иэн Ноттингем удалился, Мэдлин вновь обратила взгляд к густым кустам.

Тайная встреча, по-видимому, завершилась — или же пара, которую она видела, надежнее скрылась среди листвы. Если ее попытка отвлечь Иэна оказалась безуспешной, угасающий свет сыграл свою роль, скрыв их от посторонних глаз. В сгущающихся сумерках тени слились в неразличимую массу.

Уловив в воздухе запах летней травы, Мэдлин не испытала ожидаемого трепета; напротив, ее сердце тлело все усиливающейся мукой. Весть о войне скоро достигнет их. Обладание знанием и всем ее скромным опытом лишь усугубляло страдание. О, каким благом было бы неведение!

Возможность прожить жизнь во второй раз сама по себе не обещала более радостного исхода. Единственным ощутимым отличием оставалось знание боли и неизбежность вновь пройти через нее, вновь испытать собственное невыносимое бессилие.

Как она завидовала тем, кто, подобно влюбленным в зарослях, пребывал в полном неведении о скорых бедствиях мира, которым предстояло обрушиться на них.

Страница книги Искупление графа Ноттингема в интернете

Table of Contents

Пролог

1 - 1 Часть 1. Если перемены все же возможны

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9 Часть 2. Ноттингемы

1 - 10

1 - 11

1 - 12

О книге