Пролог

По его спине пробежал неприятный влажный холодок. Когда мальчик попытался приподнять отяжелевшие веки, непроглядная тьма, окутавшая его затуманенное зрение, осела мрачной завесой и подступила к самому кончику носа.

«Был ли когда-нибудь день, когда небо нависало так низко?»

Он безучастно уставился в серое небо, казавшееся настолько близким, что до него можно было дотронуться, и выгнулся всем телом, с усилием выдыхая воздух, зажатый в лёгких тяжёлым грузом на груди.

Длинный и тяжёлый чёрный предмет прижимал его целиком. Он изо всех сил пытался сдвинуть его с себя, беспорядочно размахивая окоченевшими, почти неподвижными руками. Сквозь стиснутые зубы вырвался хриплый крик, больше похожий на звериный.

— А-а-а-а…

Крик прозвучал резко и неприятно, как карканье ворона, корчившегося в агонии и кружившего над ним в вышине.

И лишь затем красный луч факела рассёк узкую щель между ним и нависшей тьмой.

— Эй, здесь есть выживший!

Вокруг сомкнулись тёмные силуэты. Несколько человек спрыгнули в яму, убрали то, что его прижимало, и подняли обмякшее тело. Он позволил себе закрыть глаза только после того, как услышал тёплый голос, уверявший, что теперь он в безопасности, пока его передавали из рук в руки.

Это было стало его первым воспоминанием.

После того как его вытащили из ямы, он почти три дня пролежал с горячкой. Когда лихорадка наконец отступила, мужчина в серой одежде спросил его имя и возраст. Однако, мальчик не смог ответить ни на один вопрос - он ничего не помнил до того момента, как очнулся в сырой, холодной земле. Мужчина предположил, что причиной могла стать глубокая рана на виске.

— На вид тебе около двенадцати лет. Давай назовём тебя Сион. Это имя святого, которого заживо похоронили за верность своей вере, когда этой землёй правили язычники.

Баронство Ревин располагалось на юго-западе региона Халстион. Лангстер, пожилой младший священник и настоятель небольшого сельского храма в Реуине, не отличался талантом придумывать имена. Настолько, что дал ребёнку, едва вытащенному из ямы, имя святого, погребённого заживо. И всё же у него хватило доброты предложить единственному выжившему ребенку новое имя, приблизительный возраст и скромную работу посыльного при храме.

Лишь спустя год жизни в храме Сион узнал, по какой причине очнулся в той холодной яме.

Трагедия разыгралась во время противостояния между семьями Эльва и Майи, борющимися за власть над регионом Халстион. Пока местные лорды колебались, не решаясь выбрать сторону, барон Ревин открыто объявил о поддержке дома Эльва, который традиционно считался законным правителем этих земель.

Если треснувший кувшин оставить без внимания, он рано или поздно разобьётся. Семья Майи не собиралась мириться с подобным предательством. Они немедленно выдвинули войска и устроили показательное возмездие в одной из деревень на территории Ревина.

Деревня, где жил Сион, была сожжена солдатами Майи, ворвавшимися туда глубокой ночью с факелами в руках. Люди, спасавшиеся от огня, погибали от копий и мечей. Захватчики вырыли несколько глубоких ям у въезда в деревню и сбросили туда тела жителей. Затем они облили трупы маслом и подожгли их, чтобы дым от пылающих костров был виден даже из замка барона Ревина.

Лангстер заметил столб дыма, поднимавшийся над соседней деревней, и собрал людей, чтобы отправиться на помощь. По пути они встретили солдат Майи, но те пропустили их без препятствий - вероятно, не видя нужды скрывать свою принадлежность и не желая навлекать на себя гнев Святого Короля, причиняя вред священнику

Когда группа Лангстера прибыла на место, вырытые ямы уже были обуглены до черноты, не оставляя надежды на выживших. Они обыскали окровавленные трупы в нескольких ямах, которые не успели обгореть из-за идущего дождя. Однако в эту ночь единственным выжившим, которого они нашли, был Сион. В конце монахи произнесли простую молитву перед ямами и закопали их рядом лежавшей землей.

На месте, ставшем руинами родного города Сиона, осталось несколько «братских» могил, похожих на курганы.

Лангстер рассказал эту историю Сиону, добавив, что он выжил благодаря телу, которое накрыло его сверху. Пол и возраст этого человека были неизвестны; возможно, это был член его семьи. Или же тело незнакомца, просто набросили на него сверху.

«В такие моменты удобно ничего не помнить», - подумал Сион. Семья Майи была великой силой, с которой даже Святой Император не мог шутить. Если бы у него была память, ему, возможно, пришлось бы жить с яростью по отношению к этому грозному существу, которому он неспособному отомстить. Даже сейчас, когда на ум не приходили воспоминания, его желудок всё ещё скручивало.

— Это была милость Божья.

Лангстер всегда повторял это так, словно это была мантра о выживании Сиона. А Сион всегда возражал:

— Значит ли это, что у Бога не было намерения даровать милость жителям деревни, кроме меня? Что сделало меня достойным Божьей милости?

На этот вопрос Лангстер так и не дал прямого ответа. Он лишь говорил, что великая воля Создателя недостижима для человеческого понимания, и опускал взгляд на Сиона.

— Те, кто бессилен, должны научиться держать язык за зубами. И беспрекословно следовать за ним. Это нетрудно. Разве это не похоже на служение Господу?

Означало ли это, что Сион не должен совать нос в то, чего он не знает? Сион не сразу поверил оправданиям Лангстера, который никогда даже не касался края Божьего одеяния, даже проведя в сане священника более сорока лет. Однако в этом совете была доля правды.

«Не испытывать сомнений и безоговорочно повиноваться».

Это была одна из тех вещей, в которых Сион нуждался больше всего, но также и одна из самых трудных для него.

После массового убийства семьи Майи большая часть территории Халстиона негласно поддерживала семью Майи. После двух локальных конфликтов между двумя семьями было достигнуто соглашение под руководством Святого Короля Искалота. В результате около семидесяти процентов территории Халстиона перешло к семье Майи, и только около тридцати осталось в руках семьи Эльва.

Семья Эльва потребовала привлечь к ответственности за резню на территории Ревина, где было заключено соглашение, но никто из присутствующих не хотел бросать вызов могущественной семье Майи ради никчемных простолюдинов, которые уже умерли. Всё было замято. Как будто этой деревни никогда и не существовало.

Через четыре года после приезда Сиона Лангстер заболел и умер. В тускло освещённой узкой комнате он держал Сиона за руку, пальцы неподвижны, как пень, и говорил голосом, мрачным, как смерть:

— По правде говоря, в тот день мне приснился сон. «Божественное проявление» предстало пред мной и дало откровение. Мне было велено отправиться в деревню, которая была превращена в пепел. Собрав людей, мы отправились в это опасное место, занятое солдатами Майи. Я даже не знал, что ищу, пока мы не услышали крик. В момент, когда я увидел мальчика, то все понял. Бог привёл меня в ту деревню, чтобы спасти тебя, Сион.

Лангстер сухо кашлянул и содрогнулся всем телом. Сион поспешно принёс вина, чтобы смочить губы.

— Это было первое и последнее откровение, которое я когда-либо получал. Но хотя я и знал, чего «Он» хотел, я не сделал этого. Сион, после сорока лет служения Богу я понял, что так же, как люди не могут понять Божий промысел, Господь также не может понять человеческий. Благодать, дарованная тем, у кого нет силы и авторитета, подобна отравленной чаше. Поэтому ты должен забыть. Оставайся скромным и живи тихой жизнью в этой маленькой деревне, как сейчас.

Что значило для человека, который сорок лет служил в храме этой маленькой деревушки, живя лишь по воле Божьей, - рассказать единственное откровение, которое он получил в своей жизни? Сион не мог до конца понять чувства Лангстера, но ясно видел: этот человек нёс все тяготы ради него. И каждое слово, которое Лангстер произносил, прерывисто дыша, словно его дыхание могло оборваться в любой миг, было наполнено искренностью.

— Не попадайся никому на глаза. Никогда не теряй бдительности, даже на мгновение. Бог прощает ошибки лишь тем, у кого есть власть. Для таких, как мы, даже одна маленькая промашка может стоить жизни.

С этими словами Лангстер в изнеможении погрузился в глубокий сон, продолжавшийся несколько дней. Четыре дня спустя старик вышел из храма, словно излечился от всех недугов, и приветствовал верующих. В разгар службы он назначил Сиона начинающим священником храма. Возможно, он хотел заложить основу для того, чтобы Сион прожил долгую и спокойную жизнь, укрывшись в этой деревне.

После службы Лангстер сказал, что хочет выпить бокал вина на залитом солнцем заднем дворе храма. К тому моменту, когда Сион наполнил серебряный кубок вином, священник уже скончался, прислонившись к оливковому дереву.

В итоге Лангстер так и не раскрыл, в чём заключалось откровение, полученное им во сне, и какую благодать Бог ниспослал Сиону. Но вместо того чтобы искать ответы, Сион решил осесть на месте. Лишь после смерти Лангстера он окончательно принял его слова безоговорочно.

Сион намеревался прожить жизнь мирно: проводить дни, смахивая белую пыль, скопившуюся на старых книгах, и по нескольку часов в день переписывать их, полагаясь на этот маленький храм до самого конца и считая, что это - последняя милость Божья к нему, едва избежавшему смерти.

В то время он этого не знал. «То, что замыслил Бог, не может быть отвергнуто волей человека, столь же ничтожного, как пыль». И то, что было ниспослано Сиону, было не Божьей милостью, а Божьим проклятием.

Через три года после смерти Лангстера - 20 октября 1292 года по Святому календарю.

В день коронации нового Святого Короля - Сиеннаса дель Майи.

Люди были в восторге от появления нового наместника Бога и владыки Священного Королевства. Казалось, никого не волновало, что он происходил из семьи Майи, которая всего семь лет назад безжалостно вырезала соседнюю деревню.

Сион думал, что его привязанность к родному краю исчезла полностью, как и забытые воспоминания, не оставив после себя даже крупицы размером с пшеничное зерно. Однако мурашки, покрывшие его тело в тот миг, когда он услышал имя нового Короля, выдали всё ещё живые эмоции: ненависть и страх, глубоко въевшиеся в самую суть его существования.

В соответствии с назначенным временем коронационной церемонии, которая должна была состояться в Чэон - столице Священного Королевства, - в деревенском храме также была запланирована торжественная служба. Поскольку на неё собирались люди из соседних деревень, весь персонал храма был занят приготовлениями. Однако никто не отдавал Сиону никаких распоряжений - вероятно, так они выражали своё молчаливое уважение.

Сион присел на корточки в тени оливкового дерева, под которым Лангстер испустил последний вздох, и наблюдал за суетящимися послушниками храма. Тёплый солнечный свет, нехарактерный для осени, осветлял пространство за пределами тени до ослепительной белизны. Вскоре*, по человеческому провидению, хозяин этого солнца должен был смениться. Нет - возможно, это было по Божьему провидению. Разве всемогущий и всеведущий Бог допустил бы, чтобы Его наместником стал человек с пороками, не способный управлять даже одним человеческим делом?

Бог хотел, чтобы человек по имени Сиеннас дель Майи стал Его наместником.

Размышляя об этом, Сион почувствовал некоторое облегчение. К тому же он не мог сидеть сложа руки вечно. Люди, которые сейчас с пониманием относились к его положению, со временем начнут раздражаться тому, что он уклоняется от своих обязанностей, особенно по мере того как дела становились сложнее. Но зная прошлое Сиона, им было бы трудно выразить своё недовольство напрямую, поэтому, скорее всего, они начали бы жаловаться. Что-нибудь вроде: «Как смеет простой начинающий священник быть недовольным Святым Королём».

Как бы то ни было, целью Сиона было прожить тихую, мирную жизнь и умереть в покое. Он не хотел ввязываться в эти проблемы из-за людей из своего прошлого, которых он даже не мог вспомнить. Достаточно было взглянуть на жизнь Лангстера. Разве тот не прожил её спокойно и не ушёл без мучений? Возможно, так и выглядит судьба человека, который знает своё место. Сиону следовало поучиться этому у Лангстера.

Сион поднялся и смешался с толпой. Несколько деревенских жителей, пришедших помочь с храмовыми делами, оживлённо переговаривались, не переставая работать.

— Я слышал, что жрица Пилия видел Его Святейшество во время паломничества два года назад. Это ведь был молодой Верховный Жрец с золотыми волосами, сияющими, словно солнце?

— Ты имеешь в виду того, кого она восхваляла, сравнивая с «Ангелом Суда» с фрески в Весте?

— Нет, тот был Верховным Жрецом. Но говорят, что и Его Святейшество был прекрасен, как живописный образ…

Им не было нужды обрывать разговор только потому, что он появился. Сион протиснулся в группу неловко улыбающихся людей и закатал рукава. Тем временем один бестактный человек продолжил уже было прерванную беседу.

— Два года назад Его Святейшеству было всего двадцать, а он уже был Верховным Жрецом?

«Потому что он из рода Майи».

Положение Святого Короля было обещано ему с того самого момента, как он принял духовный сан. Однако священник Пилия, который в то время был назначен преемником Лангстера, после возвращения из паломничества почти не говорил о человеке, который должен стать Святым Королём. Казалось, эта сдержанность была продиктована не столько заботой о Сионе, сколько тем, что впечатление от «Верховного Жреца, похожего на Ангела Суда», оказалось слишком ошеломляющим. Даже сейчас она время от времени заводила о нём разговор с мечтательным выражением лица, словно одного лишь описания его внешности было достаточно, чтобы заполнить пустоту в его жизни.

«У того человека волосы, словно ночное море. В темноте они кажутся чёрными, как смоль, но стоит ему выйти на свет - и они меняют цвет в зависимости от движения света, будто рябь на тёмно-синих волнах. Ты ведь видел фреску “Ангел Суда” в Весте, верно? Говорят, её написал знаменитый художник Ло Белла, когда приезжал сюда поправить здоровье. Этот ангел так холоден и вместе с тем прекрасен, что каждый, кто видит фреску, будто зачарованный, падает перед ним на колени, желая, чтобы именно он стал их судьёй. Но тот человек был ещё прекраснее лика с росписи. В его бледном лице чувствовался слабый отблеск жизни - то, чего невозможно ощутить с фрески. Его прозрачные серые глаза заставляли задуматься, такого ли цвета были бы пустые самоцветы, если бы они существовали. Каждый раз, когда его губы, алые, как горные ягоды, приходили в движение, моё сердце трепетало, словно от звука благой вести. Ах… он был столь прекрасен, что если бы в день Страшного суда ангел снизошёл, чтобы покарать моё грешное тело, я бы желала, чтобы это был тот Верховный Жрец».

В сердце Пилии, пленённом обликом этого человека, казалось, вовсе не осталось места для Святого Короля. Сион тоже задавался вопросом, каким же должен быть человек, способный оставить такой след всердце, даже ни разу с ним не заговорив. Но поскольку за всю жизнь ему так и не суждено было побывать в Чэон, он решил, что довольствоваться придётся лишь воображением, разглядывая фреску в Весте.

— Послушник Сион, сегодня службу ведёт священник Пилия?

Сион кивнул, улыбаясь им так, словно ничего не произошло. Возможно, и Пилия, готовясь к сегодняшней службе, тоже думал о внешности Верховного Жреца.

Даже если бы он затаил обиду, это всё равно не помешало бы Святому Королю взойти на трон. Мысль о том, что сегодняшняя служба посвящена Королю, тяготила Сиона, он старался воспринимать происходящее, как праздник по случаю возвращения Пилии. В конце концов, по просьбе Лангстера он всегда заботился о Сионе больше, чем о других начинающих священниках

Звонарь, который закончил трапезу раньше других, поднялся на колокольню. благовест* и на равнине, раскинувшейся у подножия холма, один за другим стали появляться люди. Сион подошёл к главному входу храма и раздавал билеты на места. Хотя билеты использовались только для крупных мероприятий, некоторые были старыми, и надписи на них было трудно прочесть. Сион сжалился над ними, несколько раз обвёл углём, прося людей не пачкать билеты руками. Главный зал, немаленький по размерам, вскоре заполнился людьми со всей округи.

— Сион, если тебе тяжело, можешь зайти внутрь и отдохнуть, - внезапно позвал Пилия, наблюдавший, как два послушника расстилали алтарную скатерть.

— Нет, я в порядке. Как священник, я не могу покинуть место, где празднуется восшествие на престол Его Святейшества.

— Я рад это слышать. Когда Его Святейшество принял духовный сан, он, должно быть, отрекся от своей светской семьи. Семья - это всего лишь пустая оболочка, оставшаяся по имени.

Конечно же, это не так.

Проявлялось это в его выражении или нет - Пилия покачал головой, крепче сжав плечо Сиона. Понимая смысл этого жеста, Сион скромно отвёл взгляд и опустил голову.

Подол его белого льняного одеяния волочился по полу. Только когда узор на полу стал полностью виден, Сион поднял голову. К тому времени Пилия уже взошёл на алтарь. Люди вставали со своих мест, чтобы начать службу. Сион отошёл туда, где его, по возможности, не могли видеть, прямо к двери, с которой люди стояли к нему спиной.

Вскоре после начала службы в главный зал вошёл звонарь, который должен был охранять свой пост на колокольне. Он выглядел встревоженным и шепнул ближайшему священнику. По случайности этим священником был Сион.

— Священник, небо какое-то странное. Солнце искажено.

Сион вышел из главного зала, ведомый пожилым звонарём. Внутри все находились в храме, а двор, залитый белым солнечным светом, был наполнен лишь стрекотанием кузнечиков. Огрубевший палец звонаря указал на голубое небо. Прищурившись, Сион с трудом различил очертания солнца. Действительно, как и сказал звонарь, один угол белоснежного солнца был затемнён, словно его откусил дьявол.

Солнечное затмение.

Жители деревни дрожали от страха при виде солнечного затмения, думая, что это дело дьявола. Но священники, достаточно образованные, знали: это явление периодическое, и их долг - предсказывать его и заранее успокаивать людей. Большинство астрономов Священного Королевства изучало это и разослало даты предсказанных затмений во все храмы. Однако сегодня такого дня не было. Прежде всего, как могла коронация Святого Царя быть назначена на день солнечного затмения?

— Солнечное затмение?

Он сообщил Пилии об этом, пока хор пел. Пилия, казалось, тоже не верил своим глазам, когда последовала за Сионом на улицу. Солнце было там, но теперь стало чуть меньше, чем прежде.

— Может, нам опустить плотные шторы?

Если закрыть главный зал и опустить шторы, люди внутри завершат службу, так и не заметив солнечного затмения. Оно продлится час или два. Пилия серьёзно кивнул. Это было временное решение, но единственно верное, которое могло уберечь от волнений.

Посыльные и начинающие священники засуетились. Они собрали столько свечей, сколько смогли, зажгли их и опустили плотные шторы на окнах, чтобы не пропускать свет. Пилия встал перед шумной толпой и заговорил размеренным тоном:

— Солнце - это Бог, и его свет - Божья благодать. Давайте вознесём благодарственные молитвы Его Святейшеству, Святому Царю, Божьему посланнику, который ведёт нас к свету во тьме.

Солнечное затмение происходило как раз в тот момент, когда короновался новый представитель «солнца»? Здесь их можно было успокоить плотными шторами, но как насчёт Священной столицы, Чэон, где проходила коронация?

Пилия упоминала, что в праздничные дни в Чеон многие выходят на улицы, молятся и разбрасывают конфетти в сторону храма. Что подумают люди, заполнившие улицы, увидев язык дьявола, нависающий над их головами? И что будет с Святым Королём , которому придётся стоять перед такой толпой?

«Было ли это из-за того, что Король из рода Майе, что уголки его рта слегка приподнялись?» - подумал Сион.

Он выглянул в окно сквозь щель в плотной шторе. Солнце уже было почти наполовину поглощено тенью.

Под строгим взглядом Пилии он осторожно поправил штору. Он видел, как другие послушники-жрецы обменивались тревожными взглядами. Но каким-то образом сердце Сиона успокаивалось. «Странное ощущение… на меня снизошло умиротворение…»

БАХ!

Он был погружён в темноту главного зала, глаза закрыты, когда чудовищный грохот, словно что-то разрывалось на части, разорвал тишину.

Только тогда Сион открыл глаза. Он увидел, что вокруг шевелятся люди. Он слегка приподнял штору пальцами. То, что раньше было солнцем, теперь висело над тенью как полумесяц, отбрасывая слабый свет. Скоро тень полностью поглотит солнце.

Он как раз собирался снова закрыть занавеску, как… Пронзительная голубая вспышка ударила ему в глаза.

— Эй! - невольно вскрикнул он, закрывая глаза обеими руками и отшатываясь назад.

Но не успев сделать и двух шагов, он услышал ещё более громкий раскат грома.

Несколько человек вскочили с мест. Пилия закричал, чтобы все успокоились, ведь служба продолжалась, но было слишком поздно для тех, кто уже начал паниковать.

Сион открыл глаза, наблюдая за белым остаточным изображением, расползшимся по внутренней стороне его век. Сквозь затуманенное зрение он увидел, как кто-то открывает дверь. Он потянулся, чтобы остановить человека, но тот уже выбежал наружу.

— Священник! Священник! Солнце… солнце исчезло!

Кто-то поднял плотную штору. Темнота заполнила все окна, через которые должен был проникать солнечный свет. Некоторые были ошеломлены, другие легли ниц на полу, молясь Богу, а третьи дрожали от страха.

Вдруг ещё одна голубая вспышка прорезала пейзаж за окном.

Это была молния. Вскоре прогремел гром. Сухой удар молнии с совершенно ясного неба.

— Это проклятие! - закричал кто-то.

— Смотрите, молния ударила в западный лес! Это мстительные духи людей, погибших от солдат Майе, проклинающие нас! - добавил другой.

И с этими словами взгляды людей обратились к Сиону - и явно не с дружелюбием. Он не мог скрыть недоумения, избегая их взглядов. «Что мне теперь сказать на такую чушь?»

— Сион, пожалуйста, пойди и скажи им! Мы им ничего не сделали!

— Это не наша вина, что Святой Король из Майе!

— Священник, мстительные духи вас не тронут. Пожалуйста, попросите их вернуть солнце!

— Священник!

Не говоря уже о том, что эти так называемые верующие просили его справиться с проклятием мстительных духов… «Действительно ли от меня ожидают, что я пойду в лес, где сейчас бьёт молния?» - подумал Сион.

Сион снова поднял голову, ошеломлённый. Люди подались вперёд, глаза их горели предвкушением, словно они вот-вот вытащат его наружу. Они дрожали и пытались вытащить Сиона из храма, даже находясь в безопасности, что означало, что они всё ещё считали его чужаком, пусть обычно и не выражали таких чувств, ведь он был человеком храма.

Сион умоляюще посмотрел на Пилию. Если бы не внезапная вспышка голубой молнии позади них, он, возможно, предпринял бы что-то, чтобы помочь ему.

— А-а-а!

— Священник, пожалуйста, спаси эту деревню от злых духов!

— Пожалуйста, спаси нас, спаси нас!

Но контролировать хаос было невозможно: крики и вопли переплетались воедино. Всё было бы то же самое, если бы вместо Пилии был Лангстер.

— Сион, убери все металлические предметы. И священные реликвии тоже. Я дам тебе что-нибудь деревянное.

— Жрец Пилия, ты просишь меня пойти в тот лес прямо сейчас?

— В лесу много деревьев, так что молния тебя не поразит.

— А если меня раздавит дерево, в которое ударит молния? Или начнётся лесной пожар?

— Просто притворись, что заходишь, а вернёшься сразу после окончания солнечного затмения. Ты должен продержаться всего несколько минут. Тогда люди подумают, что ты вернул солнце. Подумай об этом. Если это произойдёт, тебе будет проще стать официальным священником…

— Я доволен своей жизнью сейчас. Мне не важно жить и умереть как начинающий священник.

— Сион, пожалуйста…

Молния ударила снова. Хотя это уже не удивляло, люди всё равно прятались под скамьи, всхлипывая, словно в припадке. Сион прикусил нижнюю губу, наблюдая за глазами, зловеще поблескивавшими из-под столов. Если он переживёт эту ситуацию до конца солнечного затмения, эти люди обвинят его, что он не вышел, когда сами дрожали от страха, чтобы прикрыть собственную трусость. Это сильно помешало бы его плану полагаться на деревню всю жизнь.

«Возможно, лучше хотя бы притвориться, что выхожу, до окончания солнечного затмения…» - подумал он. Как сказал Пилия, лес полон деревьев, так что если избегать высоких, молния не ударит. Сначала он мог просто задержаться у входа в лес, а если станет опасно - быстро уйти. Время, когда тень полностью закрывает солнце, максимум 2–3 минуты. Полное солнечное затмение завершится примерно через час.

Какая ирония - рисковать жизнью, чтобы прожить долгую и спокойную. Сион вздохнул и достал перочинный нож, которым чинил реликвии и инструменты, висящие у него на шее. Пилия крепко обнял его и прошептал, что будет молиться о Божьей защите.

— Я пойду и поговорю с ними. Скажу, что местные жители сделали всё возможное, чтобы спасти соседнюю деревню в день резни. Тот факт, что я выжил, - доказательство этого.

— Спасибо тебе, священник!

Голоса, смешанные с рыданиями, снова толкнули Сиона назад. Неохотно он открыл дверь и шагнул наружу. Свет ещё оставался, так что полностью темно не было.

Несколько глаз наблюдали за ним, пока он спускался с холма. Но когда молния ударила снова, все скрылись, быстро задернув плотные шторы на окнах. Почувствовав жуткий холод на макушке, Сион натянул капюшон и побежал в лес. Ему отчаянно хотелось как можно скорее укрыться под чем-нибудь, что защитит голову.

Это был лес, который он посещал бессчётное количество раз: весной и летом за горными травами и грибами, осенью и зимой за дровами. Но на этот раз, войдя в лес, сердце Сиона странно заколотилось.

«Это страх?» - подумал он, сжав кулак и ударяя левой рукой по груди, присев на корточки у входа в лес. Он заметил, что молния прекратилась.

«Закончилось? Можно возвращаться?»

Нет - солнечное затмение ещё не закончилось.

Сквозь колышущиеся листья он наконец увидел солнце, полностью поглощённое тьмой. Лес стал темным, как ночь.

— Просто потерпи немного. Таким образом, жители деревни будут в долгу перед тобой. Разве не приятно думать, что это своего рода плата за то, что чужак вроде тебя сможет полностью утвердиться в этой деревне?

Если подумать, он оказался в лучшем положении, чем Святой Король, который сегодня не смог предсказать ни одного солнечного затмения и был унижен. Сион мог бы ещё долго завоёвывать уважение людей всего лишь одним, казалось бы, незначительным поступком.

Сколько прошло времени? Он поднял глаза, но солнце всё ещё было поглощено тенью. Казалось, время тянется медленно из-за напряжения? Нет, возможно, это и не было настоящим солнечным затмением, как говорили люди. Конечно, астрономы Священной столицы не могли промахнуться. Если это не затмение, может ли это действительно быть делом рук мстительных духов, убитых семьёй Майя?

Сион невольно усмехнулся. Похоже, темнота помутила его разум. Он стряхнул с себя пыль и встал. Нужно было что-то делать: идти дальше или вернуться в храм, чтобы взять под контроль эти нелепые мысли.

И в этот момент он услышал звук.

Очень тихий шёпот, как дуновение ветра, голос, обращённый к кому-то.

Сион застыл на месте, словно поражённый молнией. Вместо этого сердце забилось бешено. Только когда он схватился за грудь, словно та собиралась разорваться, он понял, что тело движется вперёд против его воли. С трудом придя в себя, он остановился. Хотя путь должен был быть знакомым, он не мог определить направление: и спереди, и сзади была непроглядная тьма. Он стоял ошеломлённый, и закричал надтреснутым голосом, когда шёпот снова прозвучал у него в ушах:

— Кто там?!

Голос эхом разнёсся по лесу, окутанному тьмой. Он с трудом сглотнул пересохшую слюну и осторожно сделал шаг вперёд. Сухие листья громко хрустели под ногами. И снова раздался тот же шёпот.

Холодный пот побежал по спине. Он закрыл уши руками. Глаза дрожали, оглядываясь по сторонам. Но голос продолжал звать, словно цепляясь за его барабанные перепонки. Было ясно: лес обладал какой-то силой. Нужно было немедленно уходить.

С ощущением, будто кто-то толкает его сзади, он побежал к опушке леса, не думая ни о чём. Но как бы он ни бежал, тёмная тропинка казалась бесконечной. Неужели он заблудился?

Наконец, когда солнечное затмение закончилось и слабый свет стал пробиваться сквозь деревья, перед ним показались огромные курганы - гигантские могилы в родном городе Сиона. Если бы Лангстер не спас его, он мог бы быть похоронен здесь…

— Это было в противоположном направлении?

Он обернулся, снова почувствовав, будто кто-то толкает его сзади, и побежал вслепую, с плотно закрытыми глазами. Но когда он открыл глаза снова, огромные курганы всё так же расстилались перед ним.

— Хаа, хаа…

Он чувствовал себя так, будто в него вселилось что-то. Он сглотнул. Если продолжит бежать, может начать ходить по кругу, поэтому лучше выбраться из леса. Пока что - направиться к курганам.

Он сжал кулаки и пошёл к курганам. С хлопаньем крыльев бесчисленные птицы взлетели перед ним. Он медленно продвигался сквозь кусты, глядя на небо, где солнце стало выглядывать, словно тонкая бровь, прямо в то место, откуда поднялись птицы.

Перед ним открылось выжженное место. Окружающие деревья были сломаны и обуглены, остались лишь их скелетные останки. Похоже, сюда ударила молния. В центре лежал человек, потерявший сознание.

— Простите, вы в порядке?!

В этого человека ударила молния?

Сион поспешил к нему и потряс за плечо. Тело, неподвижно лежавшее с опущенным капюшоном, никак не отреагировало. Нет, подождите… при ближайшем рассмотрении оказалось, что на мужчине была ряса священника - чёрная, как смоль. Разве чёрную рясу носят не только священники высокого ранга? И красный пояс на талии. Сион видел такую одежду, когда изучал теологический этикет.

Если Святой Король олицетворяет свет, то чёрный - это тень Святого Короля. Красный пояс символизирует служение кровью. Это была одежда «Меча» Святого Короля, того, кто от его имени возглавляет армию Чэон.

Почему он оказался в таком отдалённом месте в день коронации его покровителя?

Сион заколебался, затем снял с мужчины капюшон. И в тот же миг его сердце, ещё мгновение назад бившееся необычайно быстро, словно остановилось от потрясения.

— Ангел правосудия?...

Это было лицо, которого он никогда прежде не видел, но, просто взглянув на этого человека, Сион словно сразу понял, кто он такой. Если бы в мире существовал кто-то ещё с таким лицом, у Пилия не восхвалял бы так его красоту.

«Он… действительно человек?»

Не в силах совладать с любопытством, Сион протянул руку и коснулся его лица. Он сам не заметил, как выдохнул, почувствовав тепло, всё ещё остававшееся на щеке. И в следующий миг заметил красное пятно крови.

— А… простите?!

Не успел он опомниться, как обе руки, которыми он поддерживал мужчину, оказались залиты кровью. Он не заметил её из‑за чёрной одежды? Нет… но почему тогда он не почувствовал резкого, металлического запаха крови, который обычно бьёт сразу в нос?

Только увидев беспорядочные колотые раны на груди и животе, Сион понял: то, что он держит, может быть трупом.

«Меч» Святого Короля. Возможно - тело Верховного жреца.

Не лучше ли просто оставить его здесь и не ввязываться ни во что лишнее? Тот факт, что мужчину закололи ножом, означал: убийца скрывается где-то в этом лесу. Но ведь вся деревня знала, что Сион ушёл в лес. Стоит им увидеть его возвращающимся с окровавленными руками - и, когда позже сюда явятся люди из центрального региона, они без колебаний укажут на него.

Убил он этого человека или просто оказался рядом - подойдёт любое объяснение. Разве сегодняшний день не доказал это? Эти люди без сомнений продали бы Сиона, лишь бы отвести беду от своей деревни.

Что он должен сделать, чтобы защитить свою жизнь? Какой выбор будет наилучшим?

Судя по тому, что убийца до сих пор не появился, он мог уйти далеко. Стоит ли взвалить тело на спину и вынести из леса? Или лучше вырыть здесь яму и похоронить его? Прямо перед ним возвышались огромные курганы земли. Место, куда почти никто не заходил. Если похоронить человека там, в насыпи, его не найдут ещё долго. А кровь… если немного порезаться и сказать, что он поранился, блуждая по лесу…

— Чёрт возьми…

Он знал: что бы он ни сделал, итог будет тем же. Невозможно скрыть, что в этот лес приходил такой высокопоставленный человек, как Верховный жрец. Если начнутся поиски, жители деревни непременно выставят Сиона щитом, чтобы защитить себя.

— Верховный жрец? Верховный жрец!

Сион прижался ухом к груди мужчины. Сквозь звук липко стекающей крови он не слышал сердцебиения. Возможно, сердце уже остановилось…

Нет. Нет.

Если существует хоть малейший шанс, он обязан спасти его. Только так Сион сможет вернуться к своей тихой, мирной жизни.

Сион неуклюже оторвал подол своей одежды. Он приложил по кусочку ткани к ранам и туго перевязал их. Кровь быстро просочилась сквозь тонкую ткань и начала капать. Облака с запада закрыли солнце, прежде чем он успел это осознать, поэтому он не мог понять, закончилось ли солнечное затмение. Сион закрыл раны обеими руками и отчаянно пробормотал:

— Не умирай, пожалуйста…

Он не хотел снова возвращаться в ту холодную яму. Не хотел смотреть в лицо темному небу, которое обрушилось на него, когда он стоял на грани смерти. Поэтому, если эта жизнь была невозможна для человека перед ним, Сион надеялся, что тот хотя бы один раз откроет глаза перед людьми и скажет, что Сион не был виновен, а лишь пытался помочь, прежде чем умереть.

Из тыльной стороны руки хлынула алая кровь.

Неосознанно Сион поднял голову и посмотрел в небо. Оно казалось необычайно далеко, скрытое высокими деревьями. То небо, которое он видел из ямы, казалось таким близким, а сейчас - таким далеким. Он закрыл глаза и колебался. Молиться ли? Сион никогда не вверял свою судьбу Богу, пока рос в храме и становился начинающим священником. Даже если Бог отвечает на молитвы, это происходит в том направлении, которое хочет Бог, а не человек.

Но только сегодня…

Незнакомый голос звучал у него в ушах, голова кружилась, словно он не спал несколько дней. Сердце колотилось так сильно, что казалось, ребра осыплются. Он задыхался, хотя просто сидел на месте, и странное чувство, которого никогда не испытывал, охватило всё тело. Слёзы навернулись на закрытых веках и потекли по щекам. Когда он приподнял веки, чистый белый солнечный свет пролился на это место из-за только что прошедших облаков. Это был момент, когда все цвета, скрытые во тьме, оживали. Момент, когда всё происходило медленно, словно во сне.

— Ого!

Сион ощутил острую боль в обоих плечах, словно его ударили ножом. Не сразу, а медленно, мучительно, как будто в него вонзили нож и потянули вниз.

— Уф… ах! - выдохнул он.

Он едва успел повернуться. Но ничего не видел - только белый свет заполнил пространство. Не в силах вынести боль, он отпустил человека, которого держал. Он вцепился в траву, опалённую молнией, и бессмысленно закричал, хватая воздух ртом. Спина болела. Плечи - ужасная боль, словно кто-то рвал его плоть, от которой покалывала кожа головы…

Голос прозвучал снова на языке, который Сион не мог понять. Хотя уши звенели от боли, ему показалось, что это может быть древний язык. Слова, пролетевшие мимо, напоминали те, что он заучивал для молитв на священном древнем языке. Он смог понять несколько слов:

— Бог… выбор… и…

— Клеймо…?

Голос, бьющий по барабанным перепонкам, становился всё громче. Он закрыл уши обеими руками, чувствуя, что перепонки вот-вот лопнут. Присел на корточки, прижав лоб к влажной траве, и издал немой крик. И вдруг всё стихло.

Казалось, он потерял сознание. Когда Сион снова открыл глаза, перед ним был знакомый потолок с плесенью в углу. Он лежал на кровати в комнате, где должен был вздохнуть с облегчением, но тревога всё ещё давила на грудь. Кто принес его сюда? А верховный жрец, который был рядом? Они упали вместе, что делало ситуацию менее подозрительной.

Он хотел позвать кого-то. Но губы, язык и горло пересохли настолько, что не мог издать ни звука. Он издал несколько хриплых звуков, а затем сдался и закрыл рот. Если бы только здесь была вода… На старом обшарпанном письменном столе стояла лишь лампа с почти иссякшим маслом.

Он попытался пошевелиться, несколько раз застонал. Старая кровать заскрипела, застонало и его тело. Ему удалось выбраться из-под одеяла. Он опустил ноги и приподнялся на локтях, но жгучая боль в плечах снова заставила его опуститься.

Тело безвольно соскользнуло с кровати. Возможно, из-за скрипа деревянного пола кто-то открыл дверь и вошёл. Холодный ветер пробежал по его спине. Прежде чем Сион успел обернуться, раздался отчаянный крик снаружи:

— Сион проснулся!

Это был знакомый голос - мальчик - послушника при храме, который часто подшучивал над Сионом. Он прижался лбом к кровати и долго тяжело дышал. Не понимал, почему всё тело ощущается таким тяжёлым.

Позади послышался шум. Кто-то подошёл к нему. Звуки шагов по полу были необычайно отчётливы: цок-цок, ритмичные шаги. Вскоре мягкая рука оперлась на его локоть. И его растянутое, бессильное тело легко поднялось.

Сион внезапно оказался в объятиях другого человека. В поле зрения попали длинная шея, чёткий подбородок и мягко очерченные губы. Он сглотнул и поднял глаза. Мужчина, смотревший сверху вниз, с прозрачными, пепельного цвета глазами, которые не выглядели человеческими, был, несомненно, Верховным жрецом, который потерял сознание в лесу.

Оглянувшись через плечо, он заметил людей, которые переминались с ноги на ногу. Только тогда Сион пришёл в себя. Как мог он, скромный начинающий священник из деревни, оказаться поддерживаемым столь уважаемым человеком?

Он попытался стряхнуть мужчину, но то ли из-за собственной слабости, то ли потому, что мужчина был сильнее, чем выглядел, ему не удалось это сделать. Голос мужчины был достаточно громким, чтобы его услышали все, словно понимая, почему Сион так себя ведёт:

— Благодаря тебе, Сион, моя жизнь была спасена.

Сион, потерявший сознание после крика от необъяснимой боли, не имел ни малейшего понятия, как он спас этого человека или что происходило с ним в лесу в тот день.

— Похоже, ты ещё не знаешь обо мне. Я - «Меч» Святого Короля, Верховный жрец Парвеллон Декан Ассар. Обычно меня зовут Парвелл, но об этом позже. Когда познакомимся ближе, сможешь называть меня так.

— Как я посмел…

— Сион, если ты не против, я хотел бы отплатить тебе тем же. Я не из тех, кто остаётся в долгу. Не хочешь ли поехать со мной в центральный регион?

— Простите?

— Я уже говорил со священником Пилией. Решение за тобой. Ты молод. Разве хочешь сидеть взаперти в этой маленькой деревне?

Он понимал это, но люди высокого ранга всегда были так резки. Сион не мог поверить, что этот человек говорит такое тому, кто только что пришёл в сознание. Он посмотрел на него с недоумением.

«Центральный регион»... Священная столица Чеон - самое процветающее место, ближе всего к Богу. Город мечты, куда стремились все в Священном Королевстве, особенно духовенство. По крайней мере, так было для других. Но разве целью Сиона не было обосноваться и жить в этой маленькой деревне? Вот почему предложение Верховного жреца не казалось ему столь привлекательным.

Он должен был сказать: «Спасибо за предложение, но я вынужден отказаться». Но в тот момент, когда слова уже готовы были соскользнуть с губ, его взгляд встретился с глазами людей, собравшихся за дверью. Те, кто в страхе оттолкнул его во время солнечного затмения, теперь смотрели на него с покорным выражением лица.

«Неужели эта деревня действительно то место, где я могу обосноваться?»

В тот момент эта мысль внезапно пронзила его. Однажды незнакомец - останется им навсегда. После смерти Лангстера, лишённый родителей, братьев, сестер и каких-либо связей, он снова стал козлом отпущения, которого люди отодвигали в сторону всякий раз, когда в деревне происходило что-то неприятное. Это была не та стабильная жизнь, о которой он мечтал.

Неужели не лучше было бы стать «палочкой-выручалочкой» Верховного жреца и отправиться в Священную столицу, где он мог бы жить в большей безопасности, чем среди подозрительных жителей деревни под защитой этого человека?

Даже думая об этом, Сион не мог дать поспешного ответа. Всё дело было в Верховном жреце, который сделал это предложение. Было ли правильным то чувство предательства, которое он испытывал по отношению к жителям деревни, и его тоска по Чеон? Может быть, его рассудок был затуманен прекрасной внешностью этого человека, который внезапно появился перед ним.

Ничего не поделаешь. В этой маленькой сельской деревушке, где Сион изо дня в день видел одни и те же пейзажи и ничем не примечательные лица, появление Первосвященника казалось настоящим потрясением.

Лицо, которое опьяняло так же, как крепкий алкоголь. Улыбка, от которой невозможно было отвести взгляд, даже не думая о том, что это может быть неуважительно.

Сион посмотрел на Верховного жреца, не осознавая своей дерзости, и отчаянно пытался привести мысли в порядок. Правда ли, что жители деревни его оставили? Правда ли, что Первосвященник сейчас проявляет доброту? Вместо сельской деревни, где он оказался в ловушке и некуда было бежать, город, переполненный людьми, мог бы стать лучшим убежищем. Да, это ни в коем случае не было импульсивным решением. Верховный жрец просто сделал подходящее предложение в подходящее время.

Его колеблющийся взгляд наконец наполнился решимостью. Парвеллон, казалось, понял, что Сион поступит так, как он желает. С лёгкой ухмылкой он наклонил голову и приблизил губы к уху Сиона.

— Ты пойдёшь со мной?

Нежный голос, который дошёл до слуха Сиона… был ли это благовестием ангела или искушением дьявола?

В тот момент, когда ему предстояло принять самое важное решение в жизни, Сион, хотя и не хотел в этом признаваться, уже вынес вердикт: разум был парализован.

— Да, да…

Все совершают ошибки. Но, как сказал Лангстер, Бог не терпит ошибок бессильных. Тогда он этого не знал. Но теперь казалось, что понял. Решение последовать за Парвеллоном в тот день было самой большой ошибкой в его жизни, и это решение стало причиной всех его бед.

— Парве…

Он открыл глаза, бормоча это имя. Казалось, ему снился день пятилетней давности, когда он впервые встретил Парвеллона. Возможно, это было послание самого «Бога» о том, что сам Сион принял неправильное решение и не должен винить Бога.

Холод охватил всё его тело. Сион поднял глаза на тёмный потолок, тяжело нависший над ним, и задумался: почему его воспоминания всегда начинаются в таких местах, как это? Холодный пол, высасывающий тепло из тела. И сырой, пропитанный кровью запах, щекочущий ноздри - всё здесь во всём походило на яму, с которой начинались его воспоминания.

На этот раз боль исходила сзади. Ужасная, пронзительная боль прошла по спине. Отличие от «того дня» было в том, что тогда боль казалась раздирающей тело и замораживала в холоде, а сейчас горела, словно обожгло огнём. Внезапно глаза наполнились слезами. По какой-то непонятной причине они текли по щекам, образуя небольшую лужицу на холодном полу там, где покоилась одна щека.

Сион всхлипнул и поднял обе руки, чтобы протереть глаза. Звон металла коснулся его висков. Он с трудом опустил взгляд и увидел свои руки: чёрные наручники и толстые цепи сковывали оба запястья. Он попытался пошевелить окровавленными руками и замер, поражённый резкой болью.

Эмоция вырвалась из глубины его груди. Сион несколько раз сглотнул, пытаясь понять, что он чувствует: гнев, печаль или страх. Подавленное чувство вырвалось из горла и хлынуло в глаза, снова вызывая слёзы. Губы и язык так пересохли, что потрескались, но почему слёзы всё ещё не высыхали? Сион резко выдохнул сквозь стиснутые губы и сжал зубы.

Пять лет назад, когда он последовал за Парвеллоном в Чеон, столицу Святого королевства, Парвеллон попросил Сиона никому не рассказывать о том, что произошло в лесу. Устрашение, связанное с титулом верховного жреца, было необычайным, поэтому Сион послушно кивнул и подстроил историю: он якобы случайно нашел Парвеллона после нападения убийц и остановил его кровотечение.

Он прожил в доме Парвеллона около трех месяцев, изучая правила и географию Священной столицы. Первосвященник водил Сиона по окрестностям и знакомил его с высокопоставленными священниками. Когда он освоился настолько, чтобы писать письма на древнем языке, Парвеллон сделал его своим помощником.

«Жемчужина Ассара» - так называли его те, кто любил Парвеллона. Говорили, что это прозвище дал предыдущий Святой Король, Искалот. Однако враги называли его «Бастард Ассара».

Самого Парвеллона не волновало ни одно из этих прозвищ. Он никогда не позволял чужому мнению влиять на себя и действовал так, как хотел, имея для этого все возможности. Он обладал многими талантами: благородное происхождение северной аристократии, мягкий характер и незаурядный ум, исключительное мастерство в фехтовании и верховой езде. И, конечно, его внешность, которой завидовали все.

Даже политические оппоненты не могли осмелиться обидно говорить ему в лицо; они позволяли себе оскорбления лишь после того, как отворачивались, избегая его прозрачных серо-голубых глаз.

Сион видел множество прекрасных вещей в Чеон: изящные храмы, фонтаны, цветущие веранды и улицы, наполненные людьми в ярких костюмах. Но среди всего великолепия самым красивым для него оставался Парвеллон.

Один только взгляд на него рассеивал тревогу. Нежная улыбка, ласковые слова, руки, что гладили волосы и щеку - Сион ощущал чувство превосходства, которое никогда раньше не испытывал. Это чувство, смешанное с желанием быть полезным, пленяло его.

Так ли чувствовали себя святые, следуя за Богом? Для Сиона, слишком низкого, чтобы быть избранным, Парвеллон был достаточным. Он был капризным, непостижимым, мог внушать страх своим пепельным взглядом, но разве не так же высокие силы внушают трепет? Все, кто был высоко, были холодны, как вечный снег на вершинах далеких гор.Несмотря на это, Сион не до конца забыл о своём долге. Хотя он и не остался в деревне, как просил Лангстер, Сион приложил немало усилий, чтобы следовать его учению: не высовываться и не наживать врагов.

Вскоре после прибытия в Святую столицу Сион отыскал в библиотеке список священников епархии центрального региона и выучил его наизусть. Каждый раз, когда Парвеллоне знакомил его с кем-то новым, Сион незаметно вспоминал семью, место рождения и прошлое этого человека - всё, что значилось в списке. Делал он это не ради того, чтобы произвести впечатление; он просто хотел избежать невежественных ошибок, способных навлечь на него презрение.

И он никогда не выставлял напоказ благосклонность Парвеллоне перед другими. Он считал своим долгом обращаться с ним несколько официально и сознательно держался на расстоянии нескольких шагов.

«Милость, дарованная бессильному, часто оборачивается проклятием».

Эта поговорка вполне могла относиться и к благодати, которой Парвеллоне его одаривал.

Разумеется, это была не единственная причина. У Парвеллоне было много врагов. Сиону приходилось учитывать возможность того, что однажды Парвеллоне больше не сможет его защитить. В конце концов, желание прожить «долгую и спокойную» жизнь всегда таилось где-то в глубине его души.

Если бы с Парвеллоне что-то случилось, у Сиона был простой способ спасти собственную жизнь. По крайней мере, внешне он должен был выглядеть так, будто не питает к этому человеку особой преданности. Стать никчёмным, ничего не стоящим человеком, которого не имеет смысла убивать. Сион был привязан к Парвеллоне, но умирать вместе с ним не хотел. Как отступник, который любит Бога, но, преклонив колени перед вражеским клинком, плюёт на икону.

В этом была ирония. Ведь его имя - Сион - было дано в честь святого, который бросился в яму, чтобы защитить свою веру в Бога.

Иногда он посмеивался над собой за подобные мысли, но ни разу не допускал, что такая ситуация действительно может возникнуть. Та, в которой Сион предаст Парвеллоне, а та, в которой Парвеллоне продаст Сиона ради собственной безопасности.

— Тьфу…!

Снова. Опять спина. Как бы он ни старался подавить боль, пульсирующая агония всё равно нарастала и вырывалась из его груди стоном. Сион несколько раз со всей силы ударился головой о шероховатый каменный пол. Пронизывающая до костей боль в черепе, казалось, немного притупила мучительное жжение, разрывающее его спину.

«Разве не было бы проще просто продолжать биться головой, пока не умрёшь?..»

Он крепко зажмурился, впервые позволив себе мысль, совершенно чуждую человеку, который всю жизнь стремился прожить как можно дольше и без происшествий.

Вскоре издалека донёсся звук открывающейся и закрывающейся металлической двери. По каменным ступеням спускались шаги - трое, а может, четверо человек. Один лишь гул их шагов, отражающийся от пола, пустил по его спине холодную дрожь. Сион горячо молился, чтобы они шли не к его камере, но он знал правду.

Он был единственным узником, содержавшимся в этой темнице. Они не хотели, чтобы «тайна» Сиона вышла наружу.

— Похоже, ты уже очнулся, Сион.

Холодный голос ударил по затылку, словно нож для колки льда. Всё тело Сиона мгновенно напряглось. Он не стал отвечать.

Вскоре кто-то открыл железную решётку и вошёл внутрь. Не колеблясь ни секунды, незнакомец схватил Сиона за волосы за то, что тот осмелился не ответить на «его» приветствие. Вынужденный поднять голову, Сион посмотрел на обладателя ледяного голоса.

Он увидел роскошные кожаные туфли и подол ослепительно белого одеяния, расшитого золотой нитью. Белое и золото - символы света. Во всём Святом Королевстве был лишь один человек, имевший право носить такую одежду. Святой король - Сиеннас дель Майи.

Сион стиснул зубы, глядя на золотистые волосы, мягко струящиеся по белоснежному подолу. Его разум, отупевший от боли, словно прояснился от этого пиршества золотого света, вонзившегося ему в глаза.

Уже три дня Сион медленно умирал, заточённый в подземелье под Величественной Церковью - дворцом Святого Короля.

— У тебя снова этот бунтарский взгляд, священник Сион. Помнишь, как ты впервые прибыл? Ты лизал мне ноги и умолял пощадить тебя.

Конечно, тогда он так думал. Он верил, что, поступив подобным образом, сможет выжить. Однако…

— Ваше Святейшество не собирается оставлять меня в живых, не так ли?

Сион, возможно, и был человеком раболепным при жизни, но он не был глупцом, который стал бы пресмыкаться у ног того, кто его пытает, даже в ситуации, когда смерть была неминуема.

— Мы ведь не знаем, сможешь ли ты на самом деле дать мне желаемое. Даже я обладаю тем, что называется милосердием.

Святой король Сиеннас причудливо изогнул губы, ничуть не скрывая насмешки. Похожий разговор уже происходил накануне. Тогда Сион на мгновение заколебался, услышав эти слова. Именно поэтому он отвёл взгляд, который до того был устремлён вверх, и заискивающим, раболепным голосом умолял сохранить ему жизнь. Однако теперь он знал правду.

— Ты предлагаешь мне поверить, что пощадишь доказательство узурпации трона Святого Короля?

Всё, чего он хотел, - это Стигма, выгравированная на спине Сиона.

Причём не простая стигма, а «Истинная Стигма» святого Чеона - основателя и первого Святого Короля. Это было самое надёжное «доказательство Святого Короля», которое за почти тысячу триста лет со дня смерти Чеона проявилось лишь у трёх человек.

Бог дарует стигматы тем, кто призван творить чудеса согласно Его воле. Стигматы - это раны на теле, нанесённые Богом, и источник силы для совершения чудес. Обладателей стигматов возводят в ранг святых и, в зависимости от масштаба их чудес, приравнивают к высшему духовенству - первосвященникам и верховным жрецам.

С давних времён ходит легенда, что святой Чеон родился с белыми крыльями на обоих плечах. Когда было ниспослано откровение о том, что в месте его рождения явилось крылатое воплощение Бога, дикий король, отрицавший божественное, отправил войско, чтобы убить крылатого младенца. Чтобы спасти Чеона, его родители скрылись в горах и попытались отрезать ему крылья ножами. Однако крылья были твёрды, словно сталь, и клинки ножей и топоров лишь ломались.

Тогда ноготь его отца случайно задел крыло и оставил крошечную рану. Осознав, что железо не способно повредить крылья, но человеческие руки - могут, родители крепко зажмурились и разорвали крылья ребёнка голыми руками.

Говорят, что даже испытывая невыносимую боль от ломающихся костей и разрываемой плоти, Чеон, будучи новорождённым младенцем, сложил ладони и молился Богу. Тогда Бог ниспослал Свою благодать на израненные места и даровал ему крылья из чистого белого света. Так стигматой Чеона стали раны на лопатках, где была разорвана плоть. А чудом, которое он явил миру, стало «исцеление».

Та ужасающая боль, которую Сион испытал «в тот день», когда впервые встретил Парвеллоне, была болью от выжигавшейся стигмы на обоих плечах. Первым чудом стигматы стало исцеление Парвеллоне - человека, находившегося ближе всех к Сиону.

Однако сам Сион не осознавал этого факта вплоть до того момента, пока его не бросили в это подземелье. Всё потому, что Парвеллоне скрыл стигму Сиона своей Божественной Силой и не рассказал ему правды.

Точно так же, как это сделал Лангстер.

Возможно, откровение, полученное Лангстером, было ниспослано ради спасения ребёнка, которому суждено было унаследовать стигму Чеона в горящей деревне. Лангстер должен был вывести Сиона вперёд и объявить, что именно он - дитя, получившее Божье откровение. Однако тот глупец, вероятно, задумался о судьбе, которая ожидала бы сироту без рода и покровителей, явившего знак Святого Короля.

Стигматы сами по себе означали власть в религиозном ордене. Знать стремилась заполучить их для себя и своих потомков, чтобы облегчить путь к влиятельным постам в Святом Королевстве. В результате был открыт крайне извращённый способ пересадки святых знаков другим людям при помощи колдовства. И вскоре стигматы, даруемые беднякам, стали символом одновременно благословения и проклятия.

Когда нисходит откровение, люди отправляются на поиски святого. Если ребёнок, получивший откровение, рождался в бедной семье, знать платила огромные деньги, чтобы выкупить его, или прибегала к похищению. А когда на ребёнке проявлялось Клеймо, его немедленно переносили - на себя или на своих детей. Колдовство, применявшееся в этом процессе, было сложным, но сам метод - до ужаса простым: участок плоти, на котором появилось Клеймо, вырезали и при помощи магии переносили на тело другого человека.

После того как об этом стало известно, священники со стигматами стали происходить исключительно из знатных семей. Почти все священнослужители центрального региона знали причину этого, но никто не говорил о ней вслух. Потому что большинство из них сами были детьми аристократии.

Более того, нынешний Святой Король - Сиеннас дель Майи - был настолько одержим стигматами, что его открыто называли «Святым Королём в лохмотьях». Поговаривали, что всё его тело покрывали стигматы, вырезанные и отнятые у других. Наверное, подобное было возможно лишь благодаря могуществу рода Майи.

А у Сиона было то Клеймо, которого Сиеннас желал больше всего.

Лангстер мог продать Сиона семье Майи и занять высокое положение в религиозном ордене центрального региона. Или получить огромную сумму денег, которой хватило бы, чтобы прожить остаток жизни в роскоши. Однако он отнёсся к ребенку куда добрее, чем тот ожидал.

Но Парвеллоне был другим.

Причина, по которой он скрывал стигмату Сиона, заключалась в том, что…

— Узурпировать положение Святого Короля? Ты всё ещё предаёшься этой чепухе, Сион? Неужели ты и правда считаешь, что ты - деревенщина, не знающий даже основ, - способен стать Святым Королём? Нужно же понимать своё место. Ты всего лишь сосуд, временно несущий Клеймо того, кто по праву станет Святым Королём. Когда ты выполнишь своё предназначение, то станешь не более чем бесполезным сосудом, который можно разбить.

Сиеннас холодно сплюнул и наклонился к Сиону. Его золотистые волосы коснулись щеки Сиона, перепачканной кровью и грязью. В следующий миг Сиеннас вздрогнул, словно увидел насекомое, и отступил на шаг. Его нахмуренные глаза дёрнулись.

— Сион, похоже, ты не знаешь, почему Павел держал тебя при себе. Он ждал. Ему без сомнения, хотелось забрать Святой знак сразу, но если б он это сделал, то тоже стал мишенью для других, жаждущих Клейма. Парвеллоне тщательно прятал сосуд у себя под боком и ждал подходящего момента. Того дня, когда моя сила иссякнет и у него появится шанс. Парвеллоне… этот хитрый ублюдок. Как смеет незаконнорождённый, который изначально не имел права даже ступить в храм, посягать на трон Святого Короля? В этом смысле ты и Павел похожи. Вы оба - невежественные глупцы, не знающие своего места.

Верховный жрец… нет, бывший верховный жрец и «Меч Святого Короля», возглавлявший армию Святого Королевства, Парвеллоне затаил кощунственное желание и предал Святого Короля, замыслив мятеж. Разумеется, восстание провалилось, и Павел, в обмен на сохранение собственной жизни, продал того, кто носил «Клеймо Чеона» - то, чем Сиеннас был одержим сильнее всего.

Этим человеком был Сион.

До того момента, пока его не схватили и не привезли сюда, Сион даже не знал, что на его теле есть стигмата. Лишь после того как маги сняли с его спины Божественную силу Парвеллоне, скрывавшую его, на свет наконец вышли глубокие раны на обеих лопатках.

Почему Парвеллоне поступил так?

Если он действительно намеревался защитить Сиона, было бы куда разумнее оставить его в той глухой деревушке, а не везти в центральный регион. Разум Сиона кричал, что слова Сиеннаса были правдой. Сам факт того, что Сиеннас обнаружил Клеймо, о котором не знал ни сам Сион, ни кто-либо ещё, кроме Парвеллоне, служил этому неопровержимым доказательством.

Да. Его предали.

Нет… можно ли это назвать предательством? Разве сам Сион не задумывался о том, чтобы оставить Парвеллоне, если тот попадёт в беду? Имел ли он право обвинять его в том, что тот продал его, чтобы сохранить собственную безопасность?

Сион глубоко вздохнул и открыл рот.

— Так что же случилось с Парвеллом?

Сиеннас нахмурился, словно недовольный тем, что голос, произнёсший имя «Парвеллоне», оказался спокойнее, чем он ожидал. Его фиолетовые глаза, казалось, налились малиновым в свете красного фонаря. Говорят, такие глаза были у демонов, описанных в Священном Писании. В тот миг, когда Сион подумал об этом, он сам не заметил, как тихо усмехнулся.

Из-за этого лицо Сиеннаса стало ещё более свирепым.

Он сделал лёгкий жест, словно больше не собирался ждать. Маги, стоявшие позади него, приблизились к Сиону.

— Сколько ещё осталось?

— Клейма с обеих сторон соединены, поэтому нам нужно снять всю кожу со спины, Ваше Святейшество. Мы уже наполовину закончили, так что потребуется ещё несколько дней.

Неужели та мучительная боль, когда с меня сдирают кожу, - лишь «половина»?..

— И как долго ты собираешься заставлять меня ждать? Закончите сегодня.

— Ваше Святейшество, если мы продолжим, «сосуд» может погибнуть от кровопотери и боли, вызванной колдовством. Разве вы не знаете, что если сосуд умрёт, Клеймо утратит свою силу?

— Думаешь, это жалкое отребье может умереть от бли?! Содрать с него всю кожу со спины прямо сейчас и выбросить! А что дальше? Может, содрать с него всю кожу заживо и сделать храмовый знак?

Сион хотел сказать им, чтобы они делали что угодно, но очередная волна невыносимой боли впилась в его спину, и он лишь стиснул зубы и опустил голову. Если бы он продолжал смотреть на Сиеннаса, то наверняка не смог бы удержаться от мольбы:

«Пожалуйста… просто убей меня».

Несмотря на то что он сжимал зубы так сильно, что задрожали коренные, вскоре у него не осталось иного выбора - он ползал по залитому кровью полу и выл, как раздавленное насекомое.

Сколько времени прошло?

Возможно, под воздействием угроз Сиеннаса маги продолжали свою «работу», не обращая никакого внимания на то, что Сион терял сознание. Его разум, угасший от боли, вновь и вновь становился пугающе ясным - именно из-за боли

Сиеннас пробормотал, наблюдая, как тело Сиона дёргается в судорогах:

— Как отвратительно.

Конечно, это было отвратительно. Кожа на его спине, должно быть, свисала клочьями, наполовину содранная.

Когда Сион уже собирался закрыть глаза, даже не пытаясь удержать ускользающее сознание, чей-то настойчивый голос резко вырвал его из забытья.

— Ваше Святейшество! Ваше Святейшество! Случилось нечто ужасное!

— Остановите их! Никого не впускать!

Взволнованный голос Сиеннаса. Торопливые шаги. Скрежет железной двери.

— Ваше Святейшество, вы должны бежать! Великая Церковь… Великая Церковь!...

— Что случилось с Великой Церковью?

— Великая Церковь рушится!

Великая Церковь рушится? Сиеннас усмехнулся, словно счёл это бредом, но внезапно вскочил, будто что-то вспомнив. С побледневшим лицом он посмотрел на Сиона, затем резко обернулся к двери.

И словно подталкивая его колебания, земля задрожала - сильнее, чем когда-либо прежде.

Между камнями пошли трещины. С потолка посыпалась пыль, застилая обзор. Маги отпрянули от Сиона и тревожно огляделись. Похоже, с Великой Церковью и впрямь происходило нечто серьёзное.

— Ваше Святейшество! Пожалуйста, спасайтесь!

— Заберите Стигмату! Стигмату!

— У нас нет времени, Ваше Святейшество!

— Снимите её! Снимите Святой знак с его спины, прямо сейчас! Вы хотите сказать, что я должен оставить Клеймо Чеона здесь?!

— Ваше Святейшество! Если вы вытащите этого человека сейчас, все узнают, на ком изначально было Клеймо Чеона! Лучше убить его здесь и скрыть Стигмату!

— Клеймо Чеона - моё! Я законный Святой Король! Отпустите!

Заботясь скорее о собственной безопасности, чем о Святом Короле, они отчаянно потащили Сиеннаса прочь. Голоса, эхом разносившиеся по подземелью, постепенно стихли.

Лишь тогда Сион с трудом попытался приподняться.

Он с усилием разлепил веки и огляделся. Пыль застилала глаза, и он почти ничего не видел, но одно понял сразу: железные решётки, которые всегда были заперты, теперь стояли открытыми.

Он толкнул железные прутья плечом и выполз наружу. Колени ударились о шершавый каменный пол, но он не остановился. Говорили, что Клеймо Чеона творит чудеса исцеления, не так ли? Тогда почему оно не залечивало раны на его собственном теле? Впрочем, и сам Чеон не мог исцелить себя. Потому что Божью благодать можно использовать лишь во имя других.

Значит, Сиеннас был абсолютно прав. Сион -не более чем «сосуд». Сосуд, вмещающий волю Божью. Божье пугало.

Опираясь локтями о каменные ступени, он начал подниматься, ступень за ступенью. Из-за железных ворот, казавшихся бесконечно далёкими, доносились крики людей. Вместе с грохотом рушащегося камня глаза Сиона пронзила голубая вспышка.

Этот свет… он уже видел его раньше.

Пять лет назад.

В день солнечного затмения.

Голубая молния, что сверкала весь день в лесу, где он впервые встретил Парвеллона.

В тот миг, когда Сион увидел этот свет, в нём возникло предчувствие.

«Сегодня - мой последний день. Наконец-то я освобожусь от этого тела, в котором нет ничего, кроме боли».

В мгновение, за которое он должен был бы быть бесконечно благодарен, он пробормотал себе под нос, и из пересохших слёзных протоков скатилась одинокая слеза.

— Я не хочу умирать…

Когда его истинные чувства сорвались с губ, в нём вновь вспыхнула неистовая жажда жизни. Он подался вперёд всем телом, уже почти не ползя, и разомкнул пересохшие губы.

— О Боже… если Ты нанёс эти раны моему телу по Своей воле, почему Ты ни разу не даровал мне того, о чём я молил? Я хотел всего одного - просто жить и умереть в мире. Только этого…

С каждым жалким рывком вперёд чувствительность в ногах постепенно исчезала.

— Я молюсь лишь о том, чтобы, если в Тебе ещё осталось милосердие, в следующий раз Ты даровал Клеймо тому, кто действительно достоин его в человеческом мире.

Не обращая внимания на сотрясающие всё вокруг толчки, он отчаянно полз по тёмному коридору, из которого все уже бежали, - словно насекомое, спасающееся от детской шалости.

И тогда он услышал голос с дальнего конца коридора.

— Сион, отдай мне Стигмату!

Это была Сиеннас - тот, кого он считал уже покинувшей храм.

Он бежал к нему, крича, словно обезумел. Сион остановился и уставился на него пустым взглядом.

Бежать?

Или просто прикусить язык и покончить со всем здесь?

Стражники настигли Сиеннас и схватили его.

— Отпустите! Я должен принять Стигмату! Святой Знак Чеона! Только так я смогу!...

И снова всё вокруг содрогнулось с ужасающей силой. В прочных стенах появились трещины, а потолок, некогда украшенный священными фресками, начал осыпаться каменными глыбами.

И тогда —

Огромная колонна обрушилась на Сиеннас.

Человек, который ещё мгновение назад был так неистов, исчез у него на глазах, не издав ни единого крика.

Сион на ощупь потянулся вперёд, понемногу вытягивая руку.

«Неужели… это последний шанс, дарованный мне Богом?..»

В тот самый миг, как эта мысль мелькнула в его сознании, гигантская потолочная фреска с изображением ангельских крыльев рухнула прямо на Сиона.

Это было последнее воспоминание Сиона о жизни.

В той деревне его любимым местом была тень оливкового дерева, под которым Лангстер испустил свой последний вздох. Нежные молодые листья тихо шелестели под весенним ветром. Когда он сидел под деревом, солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, ласкал его лицо. В такие мгновения он чихал от щекочущего ощущения на кончике носа, закрывал глаза и прислонял затылок к свежо пахнущему стволу.

Симфония шелеста листьев.

Щебет птиц.

Голоса людей, поющих на далёких пшеничных полях.

Ах… это место и вправду было раем.

Вот почему он находился здесь сейчас.

Он наконец смог сбросить тело, наполненное страданием, и обрести покой для своей души.

Он глубоко вздохнул. Благоухающий аромат травы, слабый запах цветущего навоза и запах ладана, доносившийся из храма, щекотали его ноздри. Кто бы мог подумать, что этот знакомый запах, который он вдыхал десятки раз, сидя в тени оливкового дерева, окажется ему таким дорогим? Если бы он знал, он бы не поехал за Парвеллоне в центральный регион. Слёзы навернулись на глаза при мысли о том, что после столь долгого и трудного пути он наконец-то достиг места утешения.

Как долго он сидел так? Внезапно веки начали покалывать. Красный свет несколько раз вспыхнул и исчез в темноте, окутывающей его зрение. Он не хотел открывать глаза. Но какая-то неизвестная сила приоткрыла его тяжёлые веки, налившиеся слезами. Небо, некогда лазурное, стало чёрным, как смоль. Точно так же, как в день солнечного затмения.

И голубая молния пронзила темноту.

— Эй!

Сион внезапно проснулся с криком.

— Ваше Святейшество?

— Ваше Святейшество, с вами всё в порядке?

В комнату ворвались люди в синей униформе храмовых слуг. «Ваше Святейшество?» - «Ваше Святейшество?» Почему они так обращаются? Сион, смутившись, огляделся. Перед глазами медленно мелькали лица людей с обеспокоенным выражением. Некоторые были ему знакомы. Это были слуги Святого Короля, которых он видел, когда следовал за Парвеллоне в Главную церковь, хотя они выглядели моложе, чем в последний раз.

Что, черт возьми, происходит? Он старательно вспомнил события.

Святой Король действительно замучил его до смерти в подземелье храма, но затем Великая церковь внезапно обрушилась, дав ему шанс на побег, и он стал свидетелем того, как Святого Короля раздавила колонна. Сион также был забит камнями до смерти сразу после этого. Да, память его не подводила, но он всё ещё не понимал, почему очутился здесь. И почему эти люди называли его «Ваше Святейшество»…

— Вы, должно быть, нервничаете из-за коронационной церемонии. Доктор Калден скоро придёт, так что, пожалуйста, не волнуйтесь.

Кто-то мягким шелковым полотенцем вытер холодный пот с его лба и щёк. Вдруг он заметил золотистые пряди, прилипшие к тыльной стороне руки слуги, идущие за её движением. Другая рука аккуратно подняла длинные, струящиеся волосы и позволила им упасть ниже плеч. Он посмотрел на светлые волосы, которые от прикосновения слуг свисали до груди. Его собственные волосы были изначально тускло-каштановыми, как нижняя часть ствола дерева. Чьи это волосы тогда?

— Зеркало… зеркало…

Он вздрогнул от неожиданного незнакомого голоса, вырвавшегося из груди, и плечи его напряглись. Что это был за голос? Он слышал его впервые, но в нём было что-то знакомое… хотя это определённо не был голос Сиона. Пока внутри него бушевала паника, слуги поспешно принесли шкатулку с зеркалом на крышке. Его рука замерла перед богато украшенной золотом и перламутром шкатулкой, но ему нужно было кое-что проверить, и он осторожно приподнял крышку.

В чистом зеркале отражалось знакомое лицо. Как и ожидалось, это было не его лицо, а человека, при взгляде на которого у него по спине бегали мурашки.

Золотистые волосы, яркие, как солнце. Таинственные фиолетовые глаза. Тонкие губы. Красивое, но холодное лицо - то, которое он видел в последний раз перед смертью.

Святой Король, Сиеннас Дель Майя.

В тот момент он подумал, что всё кончено.

Сион открыл глаза в теле Сиеннаса в утро коронационной церемонии Святого Короля - за пять лет до собственной смерти.

Разбор моментов, которые могли вызвать вопросы:

*Вскоре, по человеческому провидению, хозяин этого солнца должен был смениться. Нет - возможно, это было по Божьему провидению. Разве всемогущий и всеведущий Бог допустил бы, чтобы Его наместником стал человек с пороками, не способный управлять даже одним человеческим делом?

«Хозяин этого солнца сменится» - образное выражение. «Солнце» здесь является символом власти, правителя, того, кто стоит «над всеми». Старый правитель ушёл, пришёл новый.

«По человеческому провидению/нет - возможно, по Божьему» - с точки зрения простого человека речь идёт об обычной политической смене власти. Однако в условиях религиозного сеттинга это означает, что нового короля избрал сам Бог.

«Разве всемогущий и всеведущий Бог…» - сомнения Сиона.Разум: «Бог не мог ошибиться», прожитый опыт: «род Майи недостоин вести за собой народ».

*Благовест или предварительный звон - это колокольный звон, который подают перед основной церковной службой или событием. То есть его функция -  предупреждать людей, что служба скоро начнётся.  Звонарь поднимается в колокольню и звонит «предварительно», чтобы собрать прихожан, дать им время подойти, занять места и подготовиться.

Благовест совершается так: сначала производится три редких, медленных протяжных удара, а затем следуют мерные удары.

Колокол, в который производят благовест, называется благовестником. В зависимости от церковного календаря благовест регламентируется по продолжительности, темпу и употреблению того или иного колокола.

«Ангелом Суда» с фрески* в манхве. Художник Ло Белла, как и его знаменитая в новелле фреска - вымысел.

Фреска - техника монументальной живописи, основанная на применении водяных красок, наносимых на сырую штукатурку.

С самого утра площадь содрогалась от репетиций оркестра. Солдаты в плащах Святого Войска, накинув на плечи красные канаты, теснили толпу к обочинам, расчищая путь для грядущего шествия. Рабочие из гильдии каменщиков, вооружившись долотами, суетливо поправляли мостовую, чтобы ни один неровный камень не заставил споткнуться королевский кортеж.

На каждом доме качались ветви пальм, украшенные алыми лентами. Зажиточные горожане выставляли у порогов корзины с хлебом для паломников. То тут, то там из толпы взмывали руки с пальмовыми ветвями – город замер в ожидании своего нового господина, единственного посредника между Богом и людьми.

На площади плотники спешно достраивали подмостки для священного представления. Шестеро рабочих с трудом толкали массивную конструкцию, скрытую черным пологом. Сверху торчали рычаги с блоками – судя по всему, кран, на котором в кульминационный момент «ангелы» должны были спуститься с небес.

Надсмотрщик, поглядывая на устройство, негромко обратился к стоящему рядом монаху в серой рясе:

— Это чудо техники придумал сам Рашик Вальди специально для сегодняшнего дня. Кран выдерживает до семи человек разом. Мы поставим два таких, чтобы двенадцать ангелов явились народу одновременно.

Монах кивнул и натянул капюшон пониже. Тень легла на его лицо, скрыв черты, оставив на виду лишь кончик прямого носа.

— А это безопасно? Если на коронации прольется кровь, поползут дурные слухи.

— Помилуйте, это же Рашик Вальди! Он изобрел эту штуку, когда строил шпили для дворца герцога Эльбы. Те самые, из огромных цельных глыб.

Рашик Вальди. Гениальный архитектор, чей почерк читали в каждом камне столицы. Монах едва заметно усмехнулся и похлопал надсмотрщика по плечу.

— Значит, механизм не новый? Просто приспособили для сцены.

— Ну, не совсем... мы переделали лебедки...

— Зрелищно будет? – перебил монах. – Народ нынче капризный. Два месяца назад на фестивале актеров закидали помидорами за то, что спецэффект сработал на секунду позже. Кстати, тогда как раз был сезон помидоров. А что у нас сейчас поспело? Репа?

Надсмотрщик, который сам сидел в жюри на том фестивале, невольно передернул плечами.

— Уверяю вас, ничего подобного не случится.

— Надеюсь. Репа, в отличие от помидора, может и убить. Повторюсь: я не хочу жертв на празднике Его Святейшества.

Пальцы монаха сжались на плече надсмотрщика чуть сильнее, чем нужно. Черная кожаная перчатка скрипнула о ткань, и бедолага-строитель сглотнул, поспешно закивав.

Монах коротко хмыкнул и отпустил его. Он взглянул на часы на восточной башне. Пробило девять. Дверцы открылись, и механические фигурки – человек с рогом и танцующая свита – начали свой торжественный круг. Площадь взорвалась детским смехом и криками.

Надсмотрщик тоже засмотрелся на кукол. Когда звон стих и фигурки скрылись, он обернулся к монаху, но того уже и след простыл.

Главные улицы были перекрыты, и те, кто знал город, ныряли в подворотни. Паломники же, не зная дороги, жались друг к другу, ориентируясь по шпилям соборов. Все они, словно живой поток, стремились к одной цели – Великому Храму на холме.

Монах в серой рясе двигался против течения, умело лавируя в толпе, пока не свернул в торговый квартал. Здесь, в тени зданий, пахло дымом из кухонь и кожей. Пройдя сквозь лабиринт переулков, он остановился у лавки галантерейщика. Едва он коснулся выставленных перчаток, хозяин выскочил наружу:

— О, святой отец! У вас отличный вкус. Это работа мастерской Петуса. Мастер хотел их выбросить из-за крошечного брака на пальце, но в остальном они идеальны. Отдам почти даром!

— У меня длинные пальцы, – заметил монах. – Можно примерить?

— Конечно! Кожа нежнейшая, тянется как масло.

Пока монах снимал свои старые черные перчатки, в переулок ворвалась тень. Седовласый священник в черном облачении мчался, не разбирая дороги. Он грубо оттолкнул монаха, едва не сбил мальчишку с тележкой фруктов и скрылся в глубине дворов.

Яблоки рассыпались по мостовой с гулким стуком. Мальчишка принялся сыпать проклятиями вслед беглецу. Монах брезгливо отряхнул плечо, которого коснулся беглец.

— Мальчишка из овощной лавки, – вздохнул хозяин перчаток.

— Бедный малый, теперь ему достанется от хозяина.

Монах промолчал. Он сжал и разжал ладонь в новой перчатке.

— Неплохо.

— Я же говорил! Всего десять пета. Почти цена сырой кожи.

Монах, не торгуясь, протянул монету.

— Но ваши старые перчатки выглядели еще крепкими... – не удержался торговец.

Монах спрятал старую пару за пазуху и тонко улыбнулся.

— Скоро мне предстоит работа, от которой перчатки сильно пачкаются.

Торговец замер. Капюшон чуть сдвинулся, и он увидел глаза покупателя. Серо-голубые, холодные, как зимнее небо. Знакомое лицо... Ну конечно! Каждый житель столицы видел этот лик на фреске «День Суда» в Малом Храме. Лик ангела, пронзающего грешника копьем.

— Неужели это...

— А-а-а-а-а!

Предсмертный крик из глубины переулка оборвал речь торговца. Монах лишь пожал плечами и подошел к мальчику, собиравшему яблоки.

— Сколько стоит всё это?

— Что?

— Двадцати пета хватит?

Мальчик не успел вставить и слова, как перед ним упали две монеты.

— Сдачу оставь себе.

Не дожидаясь ответа, монах подхватил яблоко и швырнул его куда-то вверх. Фрукт с идеальной точностью впечатался в щиколотку мужчины, балансировавшего на карнизе третьего этажа. Тот потерял равновесие и с воплем полетел вниз.

Монах весело свистнул и кинул мальчику еще одну монету.

— Это за тележку.

Он с силой толкнул тележку ногой, и она покатилась вперед – как раз туда, где рухнул человек в черном. Груда яблок накрыла несостоявшегося убийцу.

— Упасть от одного яблока? – монах подошел ближе. – Нынче в наемники берут кого попало?

Торговец в ужасе захлопнул лавку, а мальчик так и остался сидеть на камнях, вцепившись в монеты.

— Я не хочу проливать кровь в день коронации, – вкрадчиво произнес монах, глядя на корчащегося в яблоках мужчину. – Давай договоримся: ты скажешь, кто заказчик, и я обещаю убить тебя быстро. Завтра утром, без пыток. Просто отсеку голову.

Наемник предложение не оценил. Он выкарабкался из-под тележки, яростно скрипя зубами. Монах вздохнул и обернулся к мальчику:

— У тебя есть нож для фруктов?

— Ч-чего?

— Быстрее. Я не жду от него многого.

Убийца выхватил кинжал. Лезвие еще не просохло от крови того самого седого священник, которого он настиг в подворотне.

— С-сейчас... где же он... – мальчик дрожащими руками рылся в мусоре.

Монах, не глядя, пнул упавшее яблоко в лицо наемнику. Тот увернулся, но не успел заметить, как монах уже оказался вплотную к нему.

— Дьявол!

Кинжал наткнулся на препятствие. Монах поймал лезвие... другим яблоком. Прямо сквозь фрукт он перехватил запястье убийцы и вывернул его. Острый металл разрезал плод и задел край новой перчатки.

— Упс. Испортил вещь, – монах пригнулся, пропустил удар над головой и со всей силы всадил локоть в солнечное сплетение врага.

Наемник хекнул, теряя воздух. Монах мгновенно прижал его к стене, вцепившись в горло. На его белом запястье вздулись вены.

— Где нож?! Я заплатил тридцать пета!

— В-вот!

— Кидай!

— А если я в вас попаду?!

— Если у тебя такой талант – иди в цирк. Кидай, живо!

Мальчишка бросил нож. Тот, описав в воздухе кривую дугу, вонзился наемнику прямо в бедро.

— А-а-а-а!

— Вот за это я и люблю клоунов, – монах выдернул нож из бедра и одним движением всадил его наемнику в глаз.

Ужасающий крик заполнил переулок. Мальчик на карачках пополз прочь, не выпуская монет – такой не пропадет.

— Тсс. Наемник, а кричишь как девка, – монах вытащил нож. Он не стал смотреть на то, что вылезло вместе с лезвием, и наотмашь ударил врага по щеке. – А теперь время правды. Кого ты только что прирезал?

— Я... я не понимаю...

— Дай-ка угадаю. Верховный священник Висбиоски? Бедный старик, впрочем, ему давно пора было на покой.

— Как... откуда...

— Он пробегал мимо. Будь он чуть сообразительнее, умолял бы меня о спасении. Итак, следующий вопрос...

Кровь текла по руке монаха. «Хорошо, что купил перчатки», – подумал он.

— Ты... кха... кто ты такой?

— Ты сам знаешь. Кто заказал Висбиоски?

— Я... личная обида...

— Не лги мне. Обещали позаботиться о семье? Поверь, я видел сотни таких «героев». Их семьи потом подыхают с голоду или исчезают в подвалах заказчиков. Твой наниматель кажется тебе щедрым?

У наемника помутилось в глазу.

Дрожащей рукой он сорвал капюшон с монаха. Черные волосы рассыпались по плечам, обнажив бледное лицо и те самые серо-голубые глаза.

— Меч Святого Короля... – прохрипел он.

Парвеллоне разжал пальцы на горле мужчины. Тело мешком рухнуло на землю.

Великий священник Парвеллоне Декан Асар.

«Шедевр Бога», как называл его покойный король. Идеал красоты, ставший символом божественного правосудия.

— Все вечно куда-то спешат, – вздохнул Павел. Он наступил на грудь умирающего и вытащил из-за его пояса медальон. На монете была изображена извивающаяся змея. – Змея. Семья Майя?

Змея была их гербом, символом реки Гальписанте. Почти все деньги в стране чеканились с этим знаком.

— Вы, наемники, так часто берете заказы друг на друга, что без этих побрякушек не разберетесь, кто свой, а кто чужой, – Павел подбросил монету. Послышались шаги – стража или тот мальчишка. Павел поднял кинжал наемника. – Безгрешных нет. Оставь земную славу земле, и пусть Бог примет твою душу.

— Постой...!

Одним точным движением Павел перерезал ему горло. Наемник захрипел и затих.

Появившиеся солдаты вскинули копья, но, узнав Павел, тут же опустили их. Все они подчинялись ордену. Павел хотел уже уйти, поручив им труп, но путь преградила женщина в черном.

— Павель, что тут происходит?

Кассиан Марвесе де Эльба, верховный священник.

— Убийца, – Павел указал за спину. – Кажется, он прикончил Висбиоски. Ищите тело в соседнем переулке.

Солдаты бросились на поиски.

— Висбиоски из дома Лепелей? – нахмурилась Кассиан.

Это был тот самый человек, что обвинил семью Майя в тирании. Видимо, стоило ему приехать на коронацию, как его тут же убрали. Нагло, открыто.

— И ты убил его на месте? Нам нужны были показания.

Павел бросил ей кровавый медальон. Кассиан поморщилась, вытирая кровь большим пальцем.

— Опять Майя.

— Допрос был бы пустой тратой времени, – Павел зубами стянул испорченную перчатку.

Он скинул серую рясу, под которой обнаружилось роскошное черное одеяние высшего духовенства. Красный пояс ярко горел на талии – символ «Меча Святого Короля». Вытерев лицо грязной рясой, он бросил её солдату:

— Сожги.

— Мы нашли тело священника! – донеслось из подворотни.

Парвеллоне надел свои старые перчатки и, махнув рукой Кассиан, вышел на свет. Стены переулка расступились, и перед ними снова зашумело море людей, размахивающих пальмовыми ветвями под ослепительным солнцем.

— С какого времени действует запрет на верховую езду?

— Уже два часа.

Парвеллоне вздохнул, глядя на Великий собор, возвышающийся на вершине крепости. Он надеялся, что если запрета еще нет, то он сможет незаметно пристроиться к кавалерии и проехать верхом.

— И всё же, что привело верховного священника в эти края?

— Поздно вышла из дома, а мне говорят – запрет, извольте идти пешком.

— Неужели не нашлось ни одного слуги, чтобы донести вас на закорках?

— Я не то чтобы не люблю ходить пешком. Просто думала, что в день интронизации*, когда столица наводнена солдатами, здесь будет безопасно.

— И вот что из этого вышло.

— Тебе ли говорить такие вещи? Ты –  «Меч Святого Короля», и не можешь обеспечить безопасность в собственной столице?

— Я «Меч Святого Короля», а не «Меч Столицы». Моя задача выполнена, пока не убит Святой Король. Пожалуйста, смотрите на вещи с позиции Его Святейшества.

Парвеллоне пожал плечами и стал пробираться сквозь толпу. По крайней мере, его нынешнее облачение позволяло идти по дорожке за красными канатами, закрытой для обычных людей. Если бы ему пришлось толкаться в этой толпе, он бы предпочел вообще не являться на церемонию.

Заметив Парвеллоне и Кассиан, солдат поспешно приподнял канат. Кассиан, отряхивая помятые в давке полы одежды, похлопала Павла по плечу. И как только он обернулся, она указала пальцем себе под ноги.

— Умоляю, завязывайте шнурки на обуви самостоятельно.

— Не умею.

— Вы же как-то ходили в духовную семинарию, неужели и там сами не завязывали?!

— Это всё потому, что ты учился в семинарии при правлении покойного Искалота. В моё время в общежитие разрешалось брать с собой слуг.

— Бог мой...

Ворча себе под нос, Парвеллоне всё же жестом остановил приближающегося солдата, опустился на одно колено и принялся завязывать шнурки Кассиан. Он затягивал их с такой силой, будто хотел, чтобы они больше никогда не развязались.

— Как ты узнал об убийце? – вполголоса спросила Кассиан, пока он перевязывал узел на другом ботинке.

— Решил посмотреть время, а за часовой башней приметил «бродячего кота», который крался по крышам.

— Хочешь сказать, ты заранее знал о присутствии убийцы и просто наблюдал со стороны?

Парвеллоне бросил на неё беглый взгляд снизу вверх.

— Я же сказал. Смотрите на вещи с позиции Его Святейшества.

— Это воля Святого Короля. Если заказ на убийство Висбиоски исходил от семьи Майя, значит, Святой Король не мог об этом не знать.

— И человек, который так печется о Святом Короле, показывает мне этот кулон?

— Ну, я ведь еще и филантроп. Подумал о положении Вашего Преосвященства, вот так и вышло.

«Чушь собачья». Кассиан наконец убрала руку, которой до этого ощутимо давила на плечо Павла.

Как и следовало из её имени, Кассиан Марвезе да Эльба принадлежала к дому Эльба, который до последнего времени открыто враждовал с семьей Майя за южные территории. Вероятно, нынешняя ситуация, при которой этот выскочка из Майя – Сиеннас – восходит на престол Святого Короля, была ей крайне неприятна.

— Вот за это я и не люблю северян.

Несмотря на свои слова, Кассиан решительно протянула руку. Парвеллоне, словно ожидая этого, вложил кулон в её ладонь. Не стоит отвергать сегодняшнего союзника только из страха, что завтра он станет врагом, не так ли? Кем бы ни был собеседник и каковы бы ни были его намерения, если есть что-то полезное – бери.

Таков был закон выживания сильных мира сего в Святой Столице.

Пройдя долгий путь, они наконец достигли стен, поддерживающих Великий собор. Видимо, указ о парадной форме уже вступил в силу: перед воротами выстроились слуги в одеждах послушников, держа в руках облачения. Во время важных церемоний в Великом соборе все священники были обязаны сменить одежду еще у ворот, чтобы предстать перед святыней в идеальном виде. Поверх своего обычного платья они надевали подризники, украшенные изысканным кружевом по подолу, и короткие черные накидки, а уже перед входом в сам храм накидывали длинные мантии.

Цвет мантии определялся саном. Святой Король – белая мантия с золотым шитьем, первосвященник – красная, верховные священники – темно-зеленая. Рядовые священники носили короткие желтые накидки, а послушники мантий не носили вовсе. Таков был этикет. Но вдруг...

Парвеллоне, покорно раскинув руки, пока слуга надевал на него стихарь, внезапно нахмурился, заметив нечто странное.

— Погоди, почему ты принес красную?

Сначала он не заметил, так как мантия лежала черной подкладкой наружу, но теперь увидел, что слуга держит в руках красную мантию первосвященника. Слуга, затягивая пояс на талии Павла, тихо прошептал:

— Вчера вечером Его Святейшество издал особый указ: назначить Его Превосходительство Павла на освободившееся место первосвященника и повелел с сегодняшнего дня присутствовать на интронизации в этом сане.

Разумеется, место Сиеннаса, который был первосвященником, а сегодня станет Святым Королем, освободилось. Проблема была в том, что Сиеннас еще официально не взошел на престол.

— Я не могу принять назначение от того, кто еще не прошел интронизацию. Неси зеленую.

— Мне было строго ведено исполнить приказ.

— Об этом я сам поговорю с Его Святейшеством, неси мою прежнюю одежду.

Слуга отвел глаза и забегал зрачками. Наверняка он прикидывал на своих внутренних весах: что опаснее – не выполнить приказ Сиеннаса надеть на Павла красную мантию или ослушаться самого Павла. Решение далось ему не слишком трудно. Парвеллоне не был тем безумцем, который станет наказывать слугу за попытку его одеть, а вот Сиеннас вполне был на такое способен.

— Все, кто вошел внутрь, уже знают, что Его Превосходительство назначен первосвященником.

— И откуда же они это знают, если я сам слышу об этом впервые?

— Проходя мимо, все спрашивали, почему я держу красную мантию.

— И ты, конечно же, всем об этом разболтал?

— Я подумал, что это не секрет...

— И почему ты всё еще «послушник», как думаешь? Разве это не значит, что тебе не стоит принимать решения самостоятельно?

Послушник вжал голову в плечи и замолчал, поняв, что дальнейшие оправдания только ухудшат ситуацию. В итоге это оказалось мудрым решением, так как к ним подошла уже полностью облаченная Кассиан.

— Просто надень её. Сделать тебя первосвященником было желанием еще покойного Святого Короля.

— Когда я войду, мне опять придется выслушивать «любезности».

Похоже, Сиеннас решил форсировать события, не дожидаясь короны! Хотите узнать, как пройдет первая встреча Павла в новом сане с будущим королем в стенах собора?

Прошу прощения, я увлекся анализом политических интриг семьи Майя и забыл добавить сам текст перевода в предыдущий блок! Исправляюсь.

Вот перевод финальной части вашего отрывка:

— Слова не исчезнут, даже если ты наденешь зеленый. Раз всё равно придется слушать пересуды, не лучше ли делать это в красном?

Покойная Святая Королева Искалот, благоволившая Павлу, с тех самых пор, как назначила его «Мечом Святого Короля», страстно желала видеть его на посту первосвященника. Разумеется, это желание не исполнялось до самой её смерти. На пустующее место первосвященника семья Майя, метившая в преемники престола, успела пристроить Сиеннаса. Да и без него существовало слишком много препятствий, чтобы возвысить Павла до такого сана.

То, что именно Сиеннас, не дожидаясь собственной интронизации, издал особый указ о назначении Павла первосвященником, было весьма иронично.

— Он всё так же пылает к тебе страстью, не так ли? – заметила Кассиан.

— Это просто игра на публику.

— Хм, неужели он посадил бы тебя на столь важное место только ради видимости? Не притворяйся. Знаешь, Павел, ты умеешь очаровывать Святых Королей одного за другим. Есть ли еще кто-то, кому имя «Меч Святого Короля» подходило бы настолько идеально?

— Мы ведь говорим о «мече» в значении «оружие», верно?

— А есть и другое значение? Я слишком долго служу Богу, чтобы понимать твои намеки.

— Если бы не эта последняя фраза, я бы вам почти поверил.

Парвеллоне подмигнул Кассиан и зашагал вперед. Его слуга поклонился ей в знак благодарности и поспешил следом за господином.

За воротами открылась длинная лестница, зажатая между высокими стенами крепости. «Холм страданий», где в серых тенях стен всё теряло свои краски; место, где даже в разгар лета по загривку пробегал холодок. Парвеллоне медленно, ступенька за ступенькой, поднимался вверх, задрав голову. На шпиле Великого собора сиял золотой символ веры. Утреннее солнце зацепилось за его острие, пронзающее ярко-синее осеннее небо. Было предчувствие, что погода будет прекрасной весь день.

— Для стариков это тяжелое испытание, – Парвеллоне остановился в конце лестницы, дожидаясь, пока поднимется Кассиан.

Не столько из вежливости, сколько потому, что ему самому так было удобнее. Обычно люди объезжали холм верхом, но сегодня всем пришлось преодолевать эти высокие ступени, словно проверяя свою выносливость. Неудивительно, что дыхание у многих сбивалось.

— Тогда уходите на покой.

— Хм. И кто же тогда сядет на мое место? Очередной головорез?

— Возможно, новый верховный священник, который займет место Висбиоски, удостоится «исключительного» повышения?

Кассиан, вытиравшая пот со лба шелковым платком, который подал слуга, прищурилась на эти слова.

— Вот оно что... Значит, в этом был смысл? А я-то гадала, к чему такая спешка.

— Не знаю, о чем вы, но вы снова делаете поспешные выводы. Вечно вы подозреваете честных людей в чем-то дурном.

Даже для семьи Майя убийство Висбиоски – политического противника, который редко покидал свое логово, – в день интронизации было сопряжено с огромным риском. Сделать представителя рода Майя Святым Королем было их заветной мечтой. И было странно давать повод для пересудов в тот самый момент, когда мечта сбывается. К тому же эта поспешность с назначением Павла...

Но если предположить, что всё это – части одного плана, картина становилась логичной.

Герцог Майя, глава семьи, начал действовать стратегически еще до рождения Сиеннаса, чтобы воспитать его как будущего короля. Как и двадцать лет назад, когда выбирали позапрошлого монарха: они поддерживали тех кандидатов, которые должны были умереть как раз к моменту, когда Сиеннасу исполнится от тридцати пяти до сорока лет. Однако, к их сожалению, поддерживаемый ими король скончался через два года, и трон заняла Искалот, которой тогда было шестьдесят. Она была уже в почтенном возрасте и в худшем случае могла отойти в мир иной, когда Сиеннасу едва исполнилось бы десять.

Тогда семье Майя пришлось выбирать: отказаться от борьбы за трон сейчас и ждать следующего шанса или метить сразу на место Искалот.

У Сиеннаса было несколько священных клейм (стигматов). Каким бы ни было их происхождение, это было отличным условием для небывалого карьерного роста. Семья Майя добилась того, чтобы к двадцати годам он прочно занял пост первосвященника. До этого самому молодому обладателю этого сана было далеко за тридцать. Но они преуспели, и в итоге смогли выдвинуть двадцатилетнего Сиеннаса преемником Искалот.

Семья Майя всегда готовила запасной план на любой случай. В данной ситуации, скорее всего, речь шла о «замене» на случай, если с Сиеннасом что-то пойдет не так или если он вырастет не таким послушным, как хотелось бы его клану. По идее, эту фигуру должны были сбросить с доски в тот самый момент, когда Сиеннас станет Святым Королем. Однако, похоже, семья Майя решила использовать этого «заместителя», который превзошел все ожидания, как карту для сдерживания самого Сиеннаса.

В последнее время Парвеллоне часто слышал, как имя «другого священника из рода Майя» всплывает в списках кандидатов в верховные священники. До сих пор ему давали отпор, но клан явно рассчитывал, что первым же указом после интронизации Святой Король назначит этого человека на место верховного священника, освободившееся после смерти Висбиоски, а затем сразу продвинет его на пост первосвященника – место, которое занимал сам Сиеннас. Прецедент такого стремительного взлета уже был – сам Сиеннас прошел по этому пути.

То, что Сиеннас так поспешно назначил Павла перво священником, было его собственным ходом: он раскусил план семьи Майя и решил заблокировать им дорогу.

— Если так подумать, это значит, что между Святым Королем и домом Майя пошла трещина... Но Павел, зная умственные способности нашего короля, мы, возможно, слишком много надумываем, – заметила Кассиан.

— Я ничего не «надумываю». И разве ваши слова сейчас не звучат крайне почтительно по отношению к Его Святейшеству?

— Я была его наставницей, так что имею право на мнение. Он как мраморная статуя, умеющая только зубрить слова своего деда. Знаешь, почему я говорю «мраморная статуя»? В смысле, красив, будто высечен резцом.

— Ах, ну да.

— И в голове у него так же плотно, как внутри камня.

— Могли бы и не уточнять, я и так понял. Поберегите слова.

Парвеллоне недовольно покосился на слуг, хихикающих за спиной, и понизил голос.

— Пусть попробуют подослать убийцу. У парня хотя бы чутье отменное. Типичный представитель Майя: нюх острый, расчет точный, а в остальном — пустота. Говорят, он до сих пор на древнем языке двух слов связать не может. Такому место в лавке торговца, а не в священниках.

Парвеллоне не стал ни подтверждать, ни отрицать её слова, а просто поднял взгляд на площадь перед Великим собором. Фонтан в центре площади мощно выбрасывал струи воды в небо. На вершине украшенного лепестками цветов фонтана стояла статуя святого Чеона, воздевшего руки к солнцу в акте поклонения Богу. Чтобы показать, что в мире есть лишь одно солнце, а он – лишь наместник Бога, святой указывал указательным пальцем правой руки вверх, а левую ладонь держал раскрытой к себе. Тень, падающая от его пальца, в зависимости от положения солнца указывала на узоры, высеченные на чаше фонтана, соответствующие каждому часу. Сам фонтан был гигантскими солнечными часами.

Любой, кто подходил к этому фонтану, первым делом видел каскады воды, призванные остудить солнечный жар, а затем его взгляд неизбежно поднимался к статуе Чеона. И когда человек взирал на солнце, зацепившееся за кончик пальца святого, он вновь осознавал, что солнце – это величие, недосягаемое для человеческого взора, и смиренно опускал голову. И именно тогда ему в глаза бросалась тень святого и время, которое она указывала. Это символизировало, что люди приходят в храм, пытаясь земными хитростями избежать страданий, ниспосланных Богом, но, приобщаясь к учениям святого, они видят частицы великой божественной воли. И только преклонив колени перед непостижимым провидением, человек может встретиться со своим настоящим «сейчас», осененным тенью святого.

— И всё же, разве он не взошел на престол Святого Короля по воле Господа?

Говорил ли он это искренне или просто притворялся? Кассиан попыталась по глазам Павла разгадать его истинные мысли, но лишь хмыкнула. С того момента, как он передал ей кулон семьи Майя, как бы он ни относился к Святому Королю, Парвеллоне не был врагом Кассиан. По крайней мере, сейчас.

В день интронизации проходить через главные врата Великого собора имел право только Святой Король, поэтому остальные священнослужители направились к правой галерее храма. Перед входом слуги накинули на них мантии. По плечам Павла мягко заскользила ткань густо-красного цвета, украшенная тончайшей золотой вышивкой. Он на мгновение замер, давая слуге время расправить длинный подол, касающийся пола, и лишь затем ступил на мягкие ковры галереи. Только оказавшись внутри этого бесконечного коридора, обставленного по изысканному вкусу покойной Святой Королевы, можно было увидеть высокопоставленных клириков, которых не было заметно снаружи. Стоило Павлу войти, как все они, словно сговорившись, уставились на него – а точнее, на его красную мантию. Парвеллоне подавил невольную ухмылку и ответил им сдержанным кивком.

Священники тут же принялись что-то шептать друг другу, привычно понизив голоса. Парвеллоне не слышал слов, но прекрасно знал их содержание. «Святой Король совсем лишился рассудка – сажать на место первосвященника бастарда*, которому и порог храма-то переступать не положено», «Понятно, каким именно способом он выслужил этот сан», – подобные слухи сопровождали его по кругу еще со времен назначения верховного священника.

Впрочем, такие пересуды преследовали Павла с того самого дня, как он впервые прибыл в Чеон для поступления в семинарию. И то, что за эти годы слухи не обросли новыми деталями, а застыли в одной форме, было своего рода доказательством того, что он ведет вполне праведную жизнь.

— И всё же они больше не смеют говорить это вслух так, чтобы я слышал, – заметил Павел.

Кассиан, отчитывавшая слугу за то, что тот неровно держит край её мантии, обернулась на его слова.

— У тебя в руках военная власть (пиже). У кого из них хватит духу выплюнуть оскорбление, когда оно может застрять в глотке?

И действительно, стоило священникам во время разговора поравняться с гвардейцами, застывшими в карауле вдоль галереи, как они боязливо притихали и отводили глаза. Парвеллоне проводил взглядом их спины и усмехнулся.

— Внезапно почувствовал себя обладателем огромной власти.

Кассиан ответила ему коротким смешком:

— А ты думал, что это не так?

— Откуда у меня власть? Она лишь взята взаймы у Его Святейшества.

— Хм. Знаешь, я скорее предпочту видеть на месте первосвященника тебя, Павел, чем еще одного ставленника Майя. Но я рада, что на троне сидит Сиеннас, а не ты.

— Потому что я – сомнительный бастард?

— Нет. Просто я хотя бы понимаю, как управлять Сиеннасом. А вот с тобой этот номер не пройдет.

— Удивительно, как вы снисходительны к теме незаконнорожденных.

— Да сколько среди нас – включая меня и всех этих святош в галерее – тех, кто может с уверенностью заявить, что был рожден под истинным благословением Божьим?

Бастард.*

Обычно так называли внебрачных детей, рожденных в нарушение клятвы верности перед Богом. Считалось, что такой ребенок появляется на свет вопреки божественной воле, и с первого вздоха на него ложится клеймо первородного греха. Это означало жизнь, в которой оскверненная плоть не имеет права ступать в храм, а сам человек не может наследовать ни имущества, ни титулов своих родителей.

В Святом Королевстве, где божественное провидение пронизывало каждый аспект быта, человек, которому запрещен вход в храм, стоял ниже последнего нищего, имевшего право на молитву. Большинство бастардов, отвергнутые даже собственными родителями, становились уличными бродягами или уезжали в далекие края, скрывая свое происхождение. Если, конечно, их не признавали официально как детей, рожденных в законном браке.

Но существовал и другой вид бастардов. Дети, рожденные от священников, тоже именовались этим словом.

Священнослужитель посвящает свое тело Богу. Ребенок, порожденный его плотью, не может получить божественного благословения. Как и дети, рожденные в прелюбодеянии, отпрыски священников считались незаконными.

Иронично, но при этом знатоки церковного права обнаружили лазейку: в священных текстах было указано, что рождение ребенка бастарда – это предательство Бога, но нигде не было прямого запрета на сами акты удовлетворения плотской страсти священнослужителей. Священники, не связанные брачными обетами, нашли способы предаваться распутству: так началось развитие методов контрацепции и поиск сексуальных контактов с представителями своего пола, при которых зачатие было невозможно.

— Ха-ха, господин верховный священник... ах, нет, теперь мне следует называть вас первосвященником? Парвеллоне, как поживает ваша матушка?

Один из высокопоставленных священников своим хриплым голосом привлек внимание окружающих. Парвеллоне на мгновение замешкался, решая, стоит ли ему отвечать, и прошептал Кассиан:

— Этот господин в его-то годы так жаждет внимания, может, стоит ему подыграть?

Кассиан лишь пожала плечами – мол, делай что хочешь.

— Давно не виделись. Как ваше здравие? – отозвался Парвеллоне.

— Потихоньку. Послушай, в графстве Асар ведь есть равнина Кампино?

— Вижу, вы на досуге решили освежить познания в географии.

— Слышал я, что лошади, выращенные на той равнине, – товар высшего сорта. Мне как раз нужен скакун, не подсобишь с покупкой?

То тут, то там послышались сдавленные смешки. Губы Павла, слушавшего этот «невинный» вопрос, едва заметно дрогнули.

— Сегодня граф тоже будет присутствовать на интронизации. Я устрою вам встречу, чтобы вы могли обсудить это с ней лично.

— Ох, ну зачем же такие крайности. Мне всего-то нужен один хороший конь. Ах да, если это будет жеребец, не могли бы вы его кастрировать перед отправкой? У меня уже есть племенной конь, и мне не нужно, чтобы какой-то выскочка мешался под ногами и буянил. Лошадям с равнин, знаешь ли, нельзя доверять слепо.

Это была известная сплетня. Поговаривали, что Парвеллоне – бастард, рожденный графиней Асар от раба-конюха. Конечно, официальная версия семьи гласила, что графиня, овдовев после смерти первого мужа (предыдущего графа), унаследовала титул, а затем вышла замуж за нынешнего супруга, герцога Киримова, и родила от него Павла чуть раньше срока. К сожалению, этой истории никто не верил.

Люди считали непреложной истиной, что настоящим отцом Павла был тот самый конюх, сопровождавший графиню на каждой охоте. Существовали и более злобные версии – якобы это был жиголо, нанятый ею для плотских утех. Как бы то ни было, в одном все сходились: Парвеллоне – бастард.

Всех мучили два вопроса: зачем графиня Асар приложила столько усилий, чтобы сделать бастарда своим законным сыном, и почему герцог Киримов пошел на риск междоусобных войн за наследство, признав Павла своим ребенком?

Впрочем, ни у кого не хватало смелости спросить об этом самих супругов.

— Теперь я всё понял.

Спокойно ответил Парвеллоне.

— Честно говоря, я переживал, ведь лошади с равнин очень капризны, но теперь вижу, что беспокоиться не о чем.

— М-м?

— Лошадь с равнины, когда на неё садятся впервые, брыкается и проверяет всадника, пытаясь понять, подходят ли они друг другу по духу. Их трудно приручить, но если удастся, они становятся верными друзьями на всю жизнь. Я боялся, что если вам привезут коня, чей нрав не совпадает с вашим, вы можете упасть и покалечиться. Но если это будет кастрат, то никаких проблем не возникнет.

— Ты сейчас...

— И о здоровье графини Асар спросите её лично. Я уже давно в лоне церкви и мало знаю о новостях поместья.

С этими словами Парвеллоне слегка похлопал первосвященника по плечу. А затем, глядя в его перекошенное от злости лицо, указал на свою красную мантию. Жест означал одно: мой статус больше не обязывает меня льстить вам.

Лицо священника побагровело под стать мантии, а толстые губы задрожали, готовые изрыгнуть ругательства, как вдруг...

— Ваше Преосвященство Парвеллоне!

К счастью, поспешные шаги, совершенно не подобающие торжественной тишине галереи, прервали этот диалог. Парвеллоне обернулся на слугу, который мчался к нему со всех ног. Судя по синей пелерине на плечах, это был личный слуга Святого Короля.

— Что случилось?

— С-сейчас...

Слуга, задыхаясь, боязливо косился на десятки глаз, устремленных на него. Он явно колебался: стоит ли шепнуть новость на ухо только Павлу или объявить всем присутствующим.

— Церемония интронизации... боюсь, она задержится на несколько часов.

Поскольку здесь собрались почти все высшие чины, занимавшие ключевые посты в храме, они имели полное право знать о подобном. Галерея тут же наполнилась тревожным гулом.

— Интронизация задерживается? В чем причина?

— Его Святейшество сам так пожелал...

Парвеллоне максимально понизил голос:

— С Его Святейшеством что-то случилось? Со здоровьем не всё в порядке?

— Нет, что вы. Утром он был несколько дезориентирован из-за сильного волнения, но физически он совершенно здоров.

— Дезориентирован?

— Ну, разве это не обычное дело? Перед таким важным событием вполне естественно...

«Оно-то так», – подумал Парвеллоне. Но разве Сиеннас был настолько слабовольным человеком? Он нахмурился и огляделся. Взгляды любителей посплетничать то и дело сталкивались с его взором и тут же исчезали.

— Веди меня к нему.

— Слушаюсь.

Парвеллоне сорвал с плеч громоздкую мантию и всучил её своему слуге. Посыльный Святого Короля в замешательстве переводил взгляд с пустых плеч Павла на его мантию.

— Надену перед дверью! – отрезал Парвеллоне.

— Да, конечно...

«Ну и зануды», – пронеслось в голове. Парвеллоне подтолкнул королевского слугу, заставляя его идти впереди, и махнул своему, чтобы тот не отставал. Люди, стоявшие в галерее, попятились, освобождая им дорогу.

*Интронизация – торжественное чинопоследование (общественное богослужение), во время которого совершается возведение новоизбранного епископа (в настоящее время — предстоятеля церквей) на его кафедру. Слово древнегреческое, буквальный перевод — «на троне» или «на престоле». Во время интронизации совершается ряд церемониальных действий, символизирующих избрание, например, облачение иерарха в богослужебную одежду, соответствующую сану, и чтение особых молитв. Интронизация совершается во время литургии с облачением новоизбранного иерарха.

Он коснулся своего лица. Кожа была настолько нежной, что на мгновение показалось, будто он трогает облако – это ощущение мягкости передалось от кончиков пальцев по всему телу. Сиеннас, вздрогнув от собственной кожи, резко отдернул руку. Все еще не веря своим глазам, он посмотрел в зеркало и провел рукой по ослепительно сияющим золотистым волосам.

Его руки, на которых не было ни единой мозоли, были гладкими, словно мрамор. Казалось, только отпечатки пальцев служили доказательством того, что это рука живого человека, а не куклы. Он осторожно поднял взгляд и заглянул в зеркало.

Фиолетовые глаза, напоминавшие искусно ограненные аметисты, пристально смотрели на него из зазеркалья. Сиеннасу стало не по себе от собственного взгляда, и он невольно отступил на шаг назад. Каблук за что-то зацепился, издав негромкий стук. Тотчас оживились священники, стоявшие за дверью.

— С вами все в порядке, Ваше Святейшество?

— Все хорошо! Не входите пока!

— Слушаемся.

Священники, которые с самого момента его пробуждения следовали за ним как тени, по какой-то причине не решились зайти в ванную комнату. Это было странно, но он промолчал, боясь, что если начнет возражать, они предложат залезть к нему прямо в купель. Сиеннасу нужно было побыть одному. Нужно было привести в порядок мысли в этой неразберихе.

— Ха-а...

Как же это произошло? Неужели он, настоящий Сиеннас, просто видел сон о жизни рядового священника по имени Сион? Был ли тот сон настолько ярким, что теперь он напрочь забыл всё о самом себе? Нет, быть того не может. Даже если сон путают с реальностью, сон остается сном. Не бывает так, чтобы воспоминания о настоящей жизни стерлись из-за одного ночного видения.

Он не знал причин, но было очевидно: то ли по воле случая, то ли в рамках очередной божественной издевки, он – тот, кто был Сионом, – оказался в теле Сиеннаса. Причем забросило его ровно на пять лет назад в прошлое.

Если такова воля Божья, то чего еще Бог от него хочет? Из-за этих проклятых божественных игр он уже познал муки, когда с него заживо сдирали кожу, и в итоге сдох собачьей смертью под завалом камней.

После таких страданий Бог должен был сказать: «Ой, прости, я случайно наделил тебя не теми святыми стигматами. Вот тебе тело любимого младшего сына из богатой дворянской семьи, живи теперь в роскоши». Разве это не было бы справедливой компенсацией? А вместо этого...

— Ох... напугал.

Неужели его засунули в шкуру этого мерзкого врага, от одного взгляда на которого в зеркале сердце уходит в пятки?

— Ваше Святейшество?

— Еще не всё! Сколько раз повторять, пока не поймете?!

— П-простите...

Сиеннас тут же пожалел о своей резкости. Если он теперь «не настоящий Сиеннас», ему не стоило вести себя так вызывающе с этими людьми.

Грызя ногти, он погрузился в раздумья. Ладно. Допустим, Бог, который никогда не делал людям ничего хорошего, в качестве последней шутки поместил душу Сиона в тело Сиеннаса пятилетней давности. Но что тогда стало с «прежним владельцем»? Если рассуждать логически, они должны были поменяться телами. Значит ли это, что душа Сиеннаса сейчас в теле Сиона в настоящем времени? Или же его душа улетела на пять лет вперед и вселилась в труп Сиона? Если второе, то он должен был окончательно умереть в тот же миг. Впрочем, учитывая, что именно Сиеннас был виновником той смерти, это можно было назвать кармическим возмездием.

— Нет, постой. Это значит, что тем, кто пытал Сиона в будущем, был я.

Никаких других вариантов не просматривалось. Если всё пойдет так же, как в том «сне» или «будущем», то через несколько дней он должен встретиться с Сионом. Он помнил тот момент, когда встретил Святого Короля, будучи Сионом. Лицо короля, смотревшее на него ледяными глазами с нескрываемым отвращением.

— Черт, надо либо убрать все зеркала, либо что-то менять.

Задумавшись, он снова случайно поймал свое отражение. Схватившись за сердце, напуганное собственным лицом, Сиеннас поспешно отвернулся от зеркала.

— Погодите-ка.

И тут он внезапно вспомнил о «коем-чём».

«А что со святыми стигматами?»

Он ощупал свое тело, но других стигматов не нашел. Он отчетливо помнил слухи, ходившие, когда он только прибыл в Святую страну: говорили, что Сиеннас собирал святые клейма через тайные каналы и буквально «заплатал» ими всё своё тело, за что и получил презрительное прозвище «Лоскутный Святой Король». Однако, сколько бы он ни осматривал себя в ванне, никаких следов стигматов на коже не было видно.

Он с трудом извернулся и посмотрел в зеркало за спиной. В отражении мелькнули его лопатки. На обеих выступающих костях красовались жуткие шрамы, похожие на глубокие борозды от ножа. Он видел их впервые, но сомнений быть не могло. Это были святые клейма святого Зеона.

— Погоди, погоди... Неужели этот грёбаный Бог сейчас...

О чем он молил Бога перед тем, как его забили камнями? Точно... Он просил, чтобы в следующий раз Бог явил святые клейма в теле того, кто достоин этого и в мире людей...

Сиеннас закрыл лицо обеими руками. Если его догадка верна, то это величайшая милость, ниспосланная Богом, который совершенно не умеет слушать: он истолковал мольбу Сиона по-своему и воплотил её. Конечно, «милостью» это можно назвать только в том случае, если получатель испытывает благодарность.

— Это всё потому, что Ты – единственный Бог и Тебе не с кем общаться?! Поговори хоть с ангелами, что ли!

Ему приходилось бормотать это вполголоса, опасаясь, что слуги за дверью услышат его, и от этого гнев, кипевший в груди, никак не утихал.

— Куда делись мозги этого парня? Ты же слышишь мой голос, а? Если Ты Бог, то должен слышать, что говорят в Великом соборе.

Ответа, разумеется, не последовало. Сиеннас с досады пнул подвернувшийся под ногу флакон с благовониями. С громким звоном сосуд откатился, и слуги снаружи снова засуетились.

— Навсегда это или временно? Появится ли кто-то, кто потребует вернуть его оболочку? Ты должен был сообщить мне такие вещи, чтобы я мог строить планы!

Планы.

Сиеннас вздрогнул от собственного слова. Да, планы. Теперь он мог их строить. Ведь он хотя бы примерно знал, что произойдет в ближайшие пять лет. Пять лет после восхождения нового Святого Короля были временем истинного хаоса. Внутри и за пределами Святого Королевства не прекращались инциденты, и в центре всего этого стоял Святой Король и семья Майя, от одного упоминания которой его бросало в дрожь.

А что, если исправить те многочисленные неверные решения, которые принимал Святой Король во время каждого кризиса?

Что, если эти пять лет пройдут гладко и без тех катастроф?

Цель его жизни всегда была одна: прожить долго и спокойно. У Бога наверняка была причина вернуть его именно на пять лет назад. Если он, будучи Сиеннасом, перестанет враждебно относиться к Сиону и изменит ситуацию так, чтобы они оба оказались в безопасности в момент обрушения храма (причину которого он пока не знал), то даже если через пять лет их тела снова поменяются, он сможет продолжить мирную жизнь как Сион. Нет, «прежний владелец» может попытаться навредить ему, поэтому нужно как можно скорее найти «оригинальное» тело Сиона и отправить его в далекое и безопасное место. Нужно любыми способами разлучить его с Парвеллоне. Да, это первоочередная задача.

Когда он додумал до этого момента, ярость, кипевшая в нем, понемногу утихла.

— Я ведь правильно всё понял? – спросил он.

Конечно, Бог не ответил.

— Поменяемся ли мы снова через пять лет или я останусь так навсегда – в любом случае, факт остается фактом: мне нужно хорошо исполнять роль Святого Короля...

Благодаря тому, что он видел и слышал, находясь рядом с Парвеллоне, он в общих чертах понимал отношения между высокопоставленными священниками и политическую ситуацию. Проблема заключалась в мелочах повседневной жизни. Он почти ничего не знал о привычках или личных вкусах «прежнего владельца». Оставалось только действовать по обстоятельствам: если люди удивляются – прекращать, если кивают – продолжать. Вряд ли кто-то заподозрит, что души поменялись местами. Такого ведь даже в священных писаниях не зафиксировано.

— Почему? Существует ли какой-то закон, запрещающий повторять правила этикета, если они уже были однажды объяснены?

— Нет, что вы, Ваше Святейшество. Просто я крайне удивлен...

— ...Чему именно.

— Ничему. Я сейчас же начну доклад.

— Нет, сначала скажи, что тебя так удивило.

Сиеннас лихорадочно соображал: где он мог проколоться? Проблема в интонации? Или он сказал что-то лишнее?

— Вы ведь сами приказали мне разобраться со всем самостоятельно...

— Я не о мелких деталях, а об общем порядке церемонии. Говорю же, я ничего не помню! В голове полная каша, неужели я должен разжевывать такие очевидные вещи?

— Нет, то есть, да... Ох, просто раньше вы... Нет, забудьте.

— Умоляю, если начал говорить – договаривай. Что было «раньше»?

— Вы говорили, что вам нет нужды знать порядок проведения церемонии.

«Он что, уже всё знал? Потому что он из знатной семьи?» – подумал Сиеннас. Но даже если так, это не повод спорить с человеком, который утверждает, что всё забыл из-за волнения. Сиеннас снова нахмурился. Видимо, решив, что Святой Король в ярости, законовед замахал руками и низко склонил голову.

— В-верно! Как можно доверять этим слугам. Сейчас же изложу всё в подробностях.

— Слугам?

— Мы заставили всех слуг вызубрить порядок церемонии на случай, если вы решите сменить позицию прямо во время интронизации*. Так что вам совершенно не о чем беспокоиться.

«Неужели этот бездельник просто не хотел учить сценарий и заставил слуг запоминать его за себя?» – Сиеннас едва сдержался, чтобы не выругаться вслух. Впрочем, благодаря этому сегодня ему будет гораздо проще.

— Хорошо. Изложи вкратце порядок, и где текст молитвы, которую я должен прочесть?

— Не беспокойтесь. Всё уже записано.

— Я... верю. Так дай мне то, что записано.

— Мы написали текст крупными буквами, чтобы вам было удобно читать.

— Да... Я понял. Так ПОКАЖИ мне его. Мне что, нужно повторять одно и то же по несколько раз?!

— Простите! Сейчас же велю принести!

Сиеннас ставил целью не вызывать подозрений, но, кажется, всё вышло ровно наоборот. Он с силой надавил на виски и отвернулся. Чем больше он будет тушеваться и заглядывать им в глаза, тем подозрительнее это будет выглядеть. Нужно вести себя уверенно – пусть думают, что у него просто испортился характер из-за плохого самочувствия. В конце концов, кто в здравом уме поверит, что за одну ночь в теле сменилась душа?

Пытаясь успокоить дыхание, он внезапно почувствовал мелкую дрожь. Скосив глаза, он заметил, что его пальцы, прижатые к вискам, мелко подрагивают. Сиеннас сжал кулаки и опустил руки.

Несколько человек, стоявших за его спиной, замерли, боясь даже вздохнуть. Тишину нарушал лишь шорох волос, которые укладывал парикмахер, шелест страниц законоведа и осторожный звон чайной чашки, которую убирали со стола.

Сиеннас не привык к такой гнетущей тишине.

Нет, к ситуации, когда он сам вынужден был ловить чужие взгляды, Сион привык, но вот это чувство, когда взгляды окружающих щекочут тебе затылок в ожидании твоей реакции, было ему совершенно невыносимо. К тому же, некоторые из этих людей там, в прошлом – или в будущем, в общем, в какой-то из реальностей – относились к Сиону по-доброму и без лишних церемоний. Почти все они были хорошими людьми. Ну, во всяком случае, большинство.

— Простите. Это всё из-за волнения.

— Что, простите?

— Я не хотел злиться. Так что не стойте с такими лицами.

— Ч-что-о?!

Хорошими-то они были, но...

Похоже, их способность доводить человека до белого каления была совсем из другой оперы.

— Умоляю, просто... забудьте. Долго еще ждать порядок проведения церемонии?

— Вот, всё здесь!

Пока законовед зачитывал бесконечный и невероятно запутанный список действий, слуги, закончившие с прической, принесли пудру и принялись усердно наносить что-то на лицо Сиеннаса. Вскоре дверь отворилась, и двое, пыхтя от тяжести, втащили в покои огромный свиток.

Сначала Сиеннас не обратил на него внимания. Он подумал, что принесли ковер или какой-нибудь гобелен для украшения стен. Он и так наговорил слишком много лишнего, чего никогда бы не выдал прежний владелец этой оболочки, поэтому не хотел привлекать к себе лишнего внимания праздными вопросами. Однако, когда люди положили свиток перед Сиеннасом и начали разворачивать его с двух сторон, игнорировать это стало невозможно.

— Мы написали всё таким шрифтом, чтобы вам было отлично видно даже с возвышения!

На этом гигантском свитке красовались буквы величиной едва ли не с человеческое туловище.

— Вы собираетесь расстелить ЭТО под трибуной?

— Не извольте беспокоиться. Хоть размер и внушительный, мы проведем всё точно так же, как и раньше.

«Этот... прежний хозяин тела... он вообще хоть что-то подготовил к интронизации?!»

Ладно, всякое бывает. Если ты настолько туп, что информация не задерживается в голове, приходится идти на такие уловки. Сион и раньше видел священников, прибегавших к подобным хитростям.

Но внутри у Сиеннаса всё закипало от того, что на подобное пошел человек, который с пеной у рта доказывал, что именно он – избранный Богом король, и ради этого титула был готов содрать кожу с другого. Если ты так гордишься своим статусом, разве ты не должен приложить хоть каплю усилий в день своего триумфа?

— Принесите мне текст, переписанный на небольшие листы...

— О чем вы, Ваше Святейшество?

— О молитве...

Впрочем, если подумать, противоречия не было. Страсть к тому, чтобы всё доставалось «на халяву», прослеживалась во всем.

Вскоре в его руках оказались два листа пергамента. Всего два.

— Это я в состоянии выучить, так что уберите ту мазню.

— Что? Но...

— Я просто проверял, насколько далеко вы готовы зайти, потакая моим капризам. Не ожидал, что вы и правда это сделаете.

Сиеннас горько усмехнулся, глядя на присутствующих, у которых от изумления округлилось всё, что могло округлиться. В их мимике было что-то знакомое. Где-то он уже видел такие лица...

Ах, точно. Когда он был еще послушником в маленькой церкви, во время солнечного затмения люди с точно таким же ужасом смотрели на молнии, бьющие с небес.

В этот момент взгляд Сиеннаса, бегло читавшего молитву, застыл.

Точно. Затмение.

Было бы надежнее прямо сказать про затмение, но стоило подготовиться и к случаю, если оно вдруг не произойдет. Снова читая текст молитвы, Сиеннас мысленно восстанавливал события, которые, как он слышал, случились в день интронизации Святого Короля. Как раз к началу церемонии началось солнечное затмение; охваченные паникой люди с криками бросились врассыпную, из-за чего на площади опрокинулся огромный подъемный кран, установленный для праздничного представления. Тогда погибли и пострадали десятки человек.

— Используют ли сегодня подъемный кран на сцене для священной постановки?

— Да. Говорят, будет задействовано устройство, созданное Рашиком Вальди специально для сегодняшнего представления.

— Немедленно пошлите людей, чтобы этот механизм убрали.

— Но я слышал, что его установка занимает очень много времени...

— Мы всё равно откладываем интронизацию, так зачем держать его установленным заранее? Уберите его, а когда придет время начала церемонии — принесете снова. Передайте в точности так.

— Ваше Святейшество, неужели это тоже...

Сиеннас кивнул, перелистывая пергамент.

— Да. Это откровение.

«Откровение» было лучшим инструментом, с помощью которого высокопоставленный священник мог отдавать любые, даже самые безрассудные приказы. Считалось само собой разумеющимся, что священнослужитель не может лгать о «божественном откровении», поэтому попытка оспорить его была равносильна оскорблению и обвинению в богохульстве. К тому же Сиеннас вот-вот должен был стать Святым Королем. Стоило ему произнести слово «откровение», как его приказ становился абсолютным.

— Это катастрофа.

Министр двора, узнав о ситуации от законоведа, помрачнел. Он знал, что этот человек ведет себя своенравно, полагаясь на мощь своей семьи, но и представить не мог, что тот проявит такое упрямство и потребует перенести интронизацию в само утро церемонии. Да еще и это «откровение» – очевидно же, что ложь.

— Первым делом позовите Парвеллоне.

— Согласен. Не знаю, что на него нашло, но Парвеллоне он должен послушать.

— И на всякий случай, если всё пойдет не по плану, передайте приказ насчет крана. Хоть в чем-то отчитаемся, что исполнили волю Его Святейшества.

До запланированного начала интронизации оставалось всего около двух часов. Слуга, подгоняемый двумя «высокопоставленными господами», вынужден был бежать по галерее. То, что он встретил Парвеллоне прямо там, было огромной удачей. Иначе ему пришлось бы бежать за ним к самому подножию крепости, при том что езда верхом сейчас была запрещена.

— Ваше Преосвященство Парвеллоне, вы пришли!

Вряд ли министр двора и законовед когда-либо еще встречали Парвеллоне с такой искренней радостью. И это несмотря на то, что внутри Великого собора, где действовал строгий указ о парадной форме, он стоял даже без мантии.

— Что случилось? – спросил Парвеллоне.

— Знай я причину, разве я вел бы себя так? С самого утра он был сам не свой, а теперь и вовсе дошел до этого.

— У него проблемы со здоровьем?

— Нет. Доктор Кальден уже осмотрел его и не нашел никаких отклонений.

— Его Святейшество изволил сказать, что из-за волнения перед интронизацией у него в голове всё помутилось...

Волнение? У Сиеннаса? Парвеллоне невольно усмехнулся. Даже министр двора, который в другой ситуации сделал бы ему замечание, лишь покачал головой – видимо, оправдание и впрямь звучало крайне неубедительно.

— Сначала он расспрашивал меня о порядке церемонии и тексте молитвы, а потом вдруг заявил, что ночью ему было «откровение».

— Откровение?

— Именно. Я уже с ума схожу от всего этого.

«Раз уж он произнес слово "откровение", интронизацию и впрямь придется отложить», – подумал Парвеллоне, задумчиво потирая большим пальцем нижнюю губу. Вскоре, придя к какому-то выводу, он кивнул.

— Хорошо. Я попробую выяснить, можно ли это отменить, а если нет – что ж поделать. Задержка в два часа не критична. Мы успеем закончить священное представление до захода солнца.

— Ах да, подъемный кран для представления он тоже велел убрать до начала интронизации... Сказал, что это тоже часть откровения.

— Какое детальное, однако, откровение. Ладно. Тот механизм и мне казался опасным. Людей уже послали?

— Да, отправили слугу.

— Тогда, господа, прошу вас взять на себя труд известить других священников и почетных гостей. Но объявление для толпы сделаем только после того, как я поговорю с ним.

— Как скажете.

Слуга позади него всё это время вел отчаянную борьбу, пытаясь водрузить мантию на плечи Парвеллоне. Пораженный этим самоотверженным усердием, Парвеллоне замолчал и терпеливо дождался, пока его облачат. Только приведя свой наряд в полный порядок, он кивнул слугам Святого Короля.

— Ваше Святейшество, верховный священник Парвеллоне просит аудиенции!

Стоило одному из них прокричать это во весь голос, как другие, не дожидаясь ответа, распахнули двери спальни. Парвеллоне жестом велел находившимся внутри слугам выйти и решительным шагом вошел в покои. Сиеннас, сидевший в кресле, оббитом красным бархатом, и читавший пергамент, уставился на вошедшего, неестественно широко распахнув глаза.

— Сиен...

— Паве... Парвеллоне?!

Слуги хлынули наружу, словно отлив, и дверь за спиной Парвеллоне закрылась. Он одарил своего «старого друга», смотревшего на него так, будто увидел призрака, самой нежной улыбкой.

— Как ты можешь быть сейчас здесь?...

Однако следующие слова заставили улыбку мгновенно исчезнуть.

Серо-голубые глаза Парвеллоне остро вонзились в фиолетовые глаза Сиеннаса. Прищурившись и глядя на то, как едва заметно дрожит эта фиолетовая гладь, Парвеллоне заговорил уже совсем другим, похолодевшим голосом:

— Есть ли какая-то причина, по которой мне не следует здесь находиться, Ваше Святейшество?

Парвеллоне. Все утро Сион почти и не думал о защите от первосвященника. Каждую свободную минуту он тратил на то, чтобы воскресить в памяти лица членов семьи Майя, которые когда-то видел мельком. Он понимал: как бы он ни был дезориентирован, будет крайне странно, если он не узнает собственных родственников. Поэтому он осторожно заполнял генеалогическое древо Майя, извлекая крупицы воспоминаний из самых темных уголков сознания.

Затем настала очередь окружения Святого Короля. К счастью, за то время, что он работал секретарем Парвеллоне, он исходил Великий собор вдоль и поперек, так что обстановка не казалась ему чужой. Аксессуары, косметика, сложные в облачении парадные одеяния – он впервые прикасался к ним сам, но знал их назначение. Конечно, его движения были неуклюжими, но имитировать поведение хозяина тела было не так уж трудно.

В конце концов, «прежний владелец» почти ни с кем не общался, за исключением семьи, пары-тройки доверенных лиц и Парвеллоне. Если спросить слуг, каким он был, они лишь качали головами, ворча, что это был крайне нервный и непостижимый человек.

Кстати, о нервозности: за это утро Сиеннас и сам успел изрядно покапризничать. Видимо, когда есть кому потакать, характер портится сам собой. Он мысленно укорил себя и молча продолжил учить молитву. Иногда мысли о Парвеллоне всплывали в голове, но он убеждал себя, что пока беспокоиться не о чем. Сейчас тот должен быть в лесах поместья Руин, где сегодня впервые встретит Сиона.

Настоящий Сион ступит на землю столицы только через неделю после интронизации. Значит, у него есть семь дней, чтобы решить, как вести себя с Парвеллоне и что делать с «собой из прошлого» – Сионом.

Но внезапное появление Парвеллоне, ворвавшегося в комнату, в мгновение ока уничтожило всё спокойствие Сиеннаса.

— Есть ли какая-то причина, по которой мне не следует здесь находиться, Ваше Святейшество?

Парвеллоне был проницателен. Он ни за что не пропустит мимо ушей те две ошибки, которые Сиеннас совершил с перепугу. Первая – он обратился к нему «ты» (당신). Вторая – он спросил, «как он здесь оказался», хотя в день интронизации Парвеллоне обязан был находиться в столице.

Сиеннас с трудом сглотнул. Он осторожно отвел взгляд, избегая глаз Парвеллоне. В голове вихрем проносились варианты действий.

«Может, просто признаться ему во всем? Сказать, что на самом деле я – тот человек, которого ты должен спасти сегодня? Что меня убил Святой Король из-за стигматов Зеона, но по божественному чуду я оказался в этом теле? Стигматы на лопатках – живое доказательство, возможно, Парвеллоне что-нибудь придумает...»

Но ведь сегодня он не поехал в поместье Руин! И нельзя было забывать: Парвеллоне привез Сиона только для того, чтобы использовать. А когда ценность Сиона исчерпалась, он предал его и продал Святому Королю.

До самого момента предательства Сион, ослепленный мягкостью Парвеллоне, ни на йоту не сомневался в нем. Парвеллоне был именно таким человеком: он всегда широко улыбался своим прекрасным лицом, прежде чем вонзить нож в спину того, кто ему доверился.

Поэтому в этот раз нельзя было давать ему ни единого шанса на предательство. Стоит показать слабость – и она станет мишенью для его клинка. Сиеннас поспешно отбросил мысль о правде и начал лихорадочно искать оправдание. Какой тон он обычно использовал? Когда-то Сиеннас тайно навещал Парвеллоне, и Сиону удалось подслушать их разговор наедине...

— Я просто на мгновение обознался.

Парвеллоне коротко усмехнулся и парировал:

— И с кем же?

— Не хочу об этом говорить.

В его серых глазах постепенно начал проступать мягкий свет.

— Похоже, вы перепутали меня с кем-то, за кого вам стало неловко, Ваше Святейшество? – в его голосе теперь отчетливо слышалась ехидная ирония.

— Возможно. Но зачем ты пришел?

Сиеннас был слишком привык к подобным интонациям, чтобы они могли его задеть.

— Вы спрашиваете, хотя и сами знаете ответ. До меня дошли слухи, что вы отдали приказ отложить интронизацию.

— Тогда ты должен знать и причину.

— Говорят, вам было «откровение».

— Верно.

— И это правда?

Слышать столь прямой вопрос о подлинности «откровения» было дерзко. Однако у Сиеннаса больше не осталось благоговения перед этим богом, который затеял с ним столь жестокую игру. Богохульство это или нет – всё это лишь человеческие мерки. Кто знает, что на самом деле думает Бог?

— Значит, вместо этого...

Сиеннас на мгновение замялся. Он помнил, что во время интронизации Парвеллоне был еще верховным священником, но сейчас на нем была красная мантия. Решив ориентироваться по облачению, он продолжил:

— ... Первосвященник считает, что я лгу, прикрываясь именем Бога?

— Разумеется, нет. Меня лишь беспокоит, что вы не пожелали поделиться сутью этого откровения даже со мной.

— Ты узнаешь всё, когда придет время церемонии. Увидишь своими глазами.

Говоря это, Сиеннас нервно сжал кулаки. Он строил свои планы, исходя из того, что прошлое повторится в точности, но вот перед ним стоит Парвеллоне, который вместо того, чтобы быть в лесу поместья Руин, уже носит мантию первосвященника. Это означало, что часть истории изменилась. А раз так – нет никакой гарантии, что и остальные события повторятся. Что, если затмения не будет?

Что делать, если оно не произойдет? Конечно, он именно поэтому никому не сказал, в чем именно заключалось «откровение», но всё же...

— Значит, вы не намерены менять свое решение.

Сиеннас кончиком языка облизнул пересохшие губы.

— Я ясно сказал, что получил откровение, а ты пришел убеждать меня от него отречься? Кажется, ты перестал меня принимать всерьез, Павел.

— У меня и в мыслях не было проявлять неуважение. Просто из-за того, что вы внезапно назначили меня первосвященником прошлой ночью, многие затаили недовольство. Я даю совет лишь из опасения, что задержка интронизации породит еще больше лишних толков.

«Прошлой ночью?» Значит, это был последний приказ, который отдал «прежний владелец».

Сиеннас отчаянно пытался вспомнить детали. Согласно его памяти, Парвеллоне стал первосвященником лишь спустя год после восхождения нового короля. Он был главным претендентом на это место, которое освободилось после коронации, но кто-то из семьи Майя успел занять этот пост в день интронизации, а уже через день совершил стремительный рывок до первосвященника...

Возможно, если бы Парвеллоне «тогда» не отправился в леса Руин, он бы получил свою должность вовремя, как сейчас. А Сион никогда бы его не встретил и прожил бы спокойную жизнь в маленькой деревне до самой смерти. Иронично, что сценарий, который был бы лучшим для всех, воплотился только теперь, после всех пережитых трагедий. Сиеннас посмотрел на Парвеллоне взглядом, полным затаенной обиды, и, когда их глаза встретились, произнес:

— В конце концов, Павел, всё это произошло потому, что я позаботился о тебе. Не лучше ли тебе самому разобраться с чужим недовольством?

— Я никогда не жаждал поста пепвосвященника...

— Да? Тогда снимай мантию прямо здесь и проваливай.

Уголки губ Парвеллоне приподнялись. Обычно люди принимали это за улыбку, но Сиеннас знал: это была осознанная гримаса, которой он пытался подавить раздражение.

Парвеллоне подошел ближе широким, уверенным шагом. Сиеннас не встал и не отпрянул, а встретил его взгляд. Парвеллоне не был дураком. Как бы он ни был в ярости, он не посмеет причинить вред будущему королю прямо в его спальне. Поэтому, когда тот наклонился к нему, так близко, что их лица почти соприкоснулись, Сиеннас лишь сильнее напряг взгляд, преодолевая страх. Низкий голос защекотал ухо:

— Да будет по воле Вашего Святейшества. Вы действительно хотите, чтобы я снял мантию?

Была ли семья Майя абсолютным союзником Святого Короля? Нет. Когда-то, когда жизнь короля висела на волоске, они первыми предали его, предложив на его место своего ставленника. Для них важен был лишь сам трон, а тот, кто на нем сидит, был не более чем «запасным ключом», который можно заменить в любой момент. Чтобы выжить, Сиеннасу нужно было средство, позволяющее сдерживать семью Майя, не задевая их гордости.

«Прежний владелец» выбрал таким средством Парвеллоне и в итоге был предан. Сион до сих пор не знал, почему Парвеллоне в конце концов отвернулся от короля. Ясно было одно: Парвеллоне – это человек, который предал свою семью, короля и, в конечном счете, самого Сиона.

«Если подумать, скольких же он предал. Почему я верил ему до самого момента, когда меня бросили в подземелье?»

— Хочешь сказать, что если я прикажу, ты без сожалений откажешься от сана? Зная, что такого шанса может больше не представиться?

— Кто знает... Я не дорожу титулами. Кем бы я ни был, я – «Меч Святого Короля».

— Какая великая преданность.

Стоит ли сейчас лишить его мантии, чтобы ограничить его влияние?

Нет. Если место первосвященника опустеет, влияние семьи Майя только возрастет. Парвеллоне был незаменим как противовес их амбициям. Другой альтернативы на данный момент не существовало.

Видя затянувшееся молчание короля, Парвеллоне усмехнулся и оперся рукой о спинку его кресла.

— Если тебе нужна помощь, просто скажи: «Помоги мне», Сиен.

Сиеннас вздрогнул. Эти слова вызвали острое чувство дежавю. Когда он был Сионом, Парвеллоне, кладя руку на его плечо после очередной мелкой ошибки, говорил то же самое. Тогда он принимал это за искреннюю доброту, но теперь понимал – это было не так.

«Он смотрит на меня сверху вниз?»

Да, предают только тех, кого ни во что не ставят. Когда есть уверенность, что предательство не обернется угрозой. И «прежний владелец», и Сион – оба были для Парвеллоне лишь фигурами под его ногами.

При этой мысли Сиеннас непроизвольно протянул руку и вцепился в воротник Парвеллоне. Мягкий пергамент с молитвой выпал из рук на ковер. Серые глаза, полные изумления, оказались совсем рядом.

— Следи за языком, Павел. Ты ведь «Меч Святого Короля»? Разве хозяин просит у меча помощи? Он его просто использует.

И тут Парвеллоне рассмеялся. Не притворно, а по-настоящему...

Почему он смеется? Издевается? Или испытывает меня?

Какова бы ни была причина, Сиеннас больше не мог выносить этого лица. Он разжал руку и с силой оттолкнул его в грудь. Парвеллоне послушно отступил на шаг и почтительно склонился.

— Я допустил оговорку. Прошу прощения.

— Ты ведь знаешь, что должен делать?

— Да.

Только когда шаги Парвеллоне стихли вдали, сердце наконец начало биться снова. Вернее, он снова начал чувствовать его ритм, который, казалось, замер на время их близости. Сердце колотилось о ребра, а пульс гулко отдавался в ушах.

Сиеннас не хотел показывать свою слабость перед Парвеллоне, чтобы тот не нашел новую зацепку. Нарочито медленно он наклонился и поднял с ковра пергамент. Дверь тихо отворилась, и в комнату проник свежий воздух, коснувшись его волос.

Если бы не чужой, громкий голос, ворвавшийся в покои, Сиеннас не обернулся бы к выходу до тех пор, пока дверь снова не закрылась.

— Ваше Святейшество!

Громкий крик мужчины средних лет сотряс воздух. Подняв голову, Сиеннас увидел человека с багровым от гнева лицом, который шел к нему, даже не пытаясь смягчить звук своих шагов. Это лицо он знал слишком хорошо.

Такиус дель Майя.

Дядя Сиеннаса и отец того самого человека, который должен был сегодня занять место первосвященника вместо Парвеллоне.

Парвеллоне, стоявший за его спиной, слегка склонил голову, глядя на короля. Сиеннас жестом велел ему выйти и поднялся с кресла. Уходя, Парвеллоне что-то шепнул слугам у двери.

Должно быть, он приказал не закрывать двери, потому что слуги, в отличие от прошлого раза, стояли по бокам от распахнутого проема, внимательно наблюдая за спиной Такиуса.

— Ваше Святейшество, назначить Парвеллоне первосвященником?! Как вы могли принять такое важное решение в одиночку!

Такиус явно был в ярости от того, что его планы на «невероятное продвижение» собственного сына по службе рухнули в одночасье. К счастью, Сиеннас много раз видел, как Парвеллоне управляется с такими людьми. Хотя ему и не нравилось подражать его методам, выбора не было.

— И с кем же я, по-вашему, должен обсуждать вопросы церковных назначений?

— Разумеется, вы должны были сначала доложить Его Светлости герцогу!

— Ах...

«Его Светлость герцог» – это, должно быть, дед Сиеннаса, герцог Майя.

— В следующий раз я так и поступлю.

— Дело не в «следующем разе»! Его Светлость сейчас в великом гневе. Немедленно лишите Парвеллоне титула и оставьте место вакантным!

— Разве я могу отменить самый первый приказ Святого Короля?

— Но вы им еще официально не стали!

Сиеннас лишь пожал плечами, и Такиус с опозданием осознал свою оплошность. Как и большинство тех, кто пытался спорить с Парвеллоне, он вынужден был замолчать; он закусил нижнюю губу и опустил голову.

— Я поговорю с герцогом после завершения интронизации.

Встреча с герцогом Майя... Пожалуй, это будет самое сложное испытание за сегодня.

— Я решил, что продвигать родственника по службе сразу после моего восхождения – не лучшая затея ни для семьи, ни для него самого.

— Ваше Святейшество, я пекусь вовсе не о своем сыне...

— Мое решение окончательно. Можете идти.

— ......

Такиусу не оставалось ничего другого, кроме как покинуть покои ни с чем. Измотанный общением с этими двумя, Сиеннас бессильно опустился в кресло, перебирая в руках пергамент. В этот момент слуги, ожидавшие снаружи, бесшумно вошли в комнату.

— Ваше Святейшество, не желаете ли чаю?

— А? Да, будьте добры.

Странное дело: затылок, виски и щеки словно покалывало от чьих-то взглядов... Охваченный недобрым предчувствием, он осторожно огляделся и заметил, что слуги смотрят на него совсем иначе, чем до прихода Парвеллоне.

Их глаза блестели, а на щеках играл возбужденный румянец, будто они стали свидетелями чего-то невероятного...

— Ваше Святейшество, нужно ли вам что-нибудь еще?

— А, нет.

— Ваше Святейшество, какие сладости подать к чаю?

— На ваше усмотрение... любые...

— Как насчет торта с розовым джемом и кремом?

— Пожалуй, подойдет...

«Да что с ними такое?!» – подумал Сиеннас, решив, что иметь дело с двумя вельможами, открыто проявлявшими враждебность, было куда проще. Он уткнулся носом в пергамент, не смея поднять головы. Текст молитвы он выучил уже давно, но продолжал делать вид, что читает, лишь бы не встречаться с ними взглядом.

В левом крыле Великого собора располагались помещения для почетных гостей. Обычные дворяне и дипломатические миссии собрались в приемных залах в конце галереи, коротая время за угощениями, в то время как представители великих домов разошлись по отдельным кабинетам в ожидании начала церемонии.

Весть о том, что интронизация задерживается на два часа, уже облетела всю галерею. Люди в приемных залах сбивались в кучки, перешептываясь о причинах такого решения нового Святого Короля. Чаще всего звучали предположения о проблемах со здоровьем. Никто раньше не слышал, чтобы Сиеннас был слаб телом, но в столице хватало способов «внезапно подорвать здоровье».

— Отец, этот паршивец Сиен ведет себя очень странно!

Тем временем Такиус, который ходил требовать у Сиеннаса место первосвященника и вернулся, гневно раздувая ноздри, с порога повысил голос, едва переступив порог кабинета герцога Майя. Маркиз Майя, двоюродный брат герцога, испугавшись его тона, поспешно закрыл дверь и спросил:

— У него действительно проблемы со здоровьем?

— Да нет, со здоровьем у него всё в порядке! Слишком в порядке, в том-то и беда!

— Тогда почему он отложил церемонию?

— Этого я не знаю. У меня не было возможности спросить. Представляете, когда я поинтересовался, почему он принял такое важное решение, как назначение первосвященника, без вашего позволения, знаете, что он ответил? «С каких это пор, – говорит, – вопросы церковных назначений должны обсуждаться с мирянами!»

Герцог Майя никак не отреагировал на эти слова, лишь молча поставил чашку на стол.

— Тогда я ему, мол, послушай, ты на трон сел не только благодаря своим талантам, но и благодаря защите семьи, так что имей совесть соблюдать элементарные приличия. А он мне в ответ – дескать, я его королем не признаю, и выставил вон! Должны же быть границы у его наглости!

— Ох, ну и ну!

Слуга тенью скользнул к столу и снова наполнил пустую чашку герцога. Герцог Майя долго смотрел на колышущуюся янтарную поверхность чая, дожидаясь, пока гнев его сына немного утихнет.

— Я не давал тебе приказа идти к нему. Почему ты пошел? – спросил он, вперив в Такиуса острый взгляд, как только тот уселся на место.

— Я подумал, что вы тоже не захотите, чтобы бастард из Асара преграждал путь нашей семье...

— Полагаю, ты знаком с притчей о купце из Пампира?

Купец из Пампира – старая сказка, которую знал каждый ребенок.

Давным-давно в прибрежной деревне Пампир, что на юге Святого королевства, жил один купец. Однажды во сне он получил божественное откровение: на деревню обрушится небывалое цунами и затопит всё вокруг, поэтому ему велено построить корабль и спастись. Рассудив, что Бог ниспослал это видение ради спасения всех жителей, купец потратил всё свое состояние на строительство огромного судна. В день, когда ударила стихия, он собрал всех горожан на борту и спас множество жизней. Когда спустя несколько дней шторм утих и люди вернулись в разрушенную деревню, сквозь тучи внезапно пробился солнечный луч, и раздался голос:

«Жители Пампира погрязли в грехах, и я желал покарать их, но лишь этот купец был безвиден, и я даровал ему шанс на спасение. Однако он исказил мою волю и позволил грешникам избежать кары, посему он должен заплатить за то, что помешал замыслу Божьему».

Пока люди на корабле молили Бога о прощении, купец пал замертво, сраженный внезапным ударом молнии. Говорят, что выжившие, страшась божьего гнева, просто положили тело купца на корабль и пустили его по воле волн в открытое море.

Смысл этой истории был предостережением: даже если твои намерения благие, никогда не пытайся самовольно предугадывать и исполнять то, чего не приказывал вышестоящий.

— ... прошу прощения.

Такиус покорно склонил голову, и его голос теперь звучал куда тише. Звук чашки, коснувшейся блюдца, показался в тишине необычайно резким. Маркиз Майя, который то и дело переводил взгляд с одного на другого, заметил недовольство герцога и поспешил вмешаться:

— Брат, Такиус и впрямь поступил опрометчиво, но ведь и Сиеннас ведет себя слишком своенравно. Стоило ему почувствовать себя Святым Королем, как он возомнил, что ему всё позволено. Вам стоит проучить его и поставить на место.

Герцог Майя, разумеется, знал о несдержанности Такиуса. То, что он позволил сыну сорваться в собор и вести себя там подобным образом, хотя мог бы легко его удержать, было спланированным ходом.

— Бастард из Асара был с ним?

— Он как раз уходил, когда я пришел.

— Вот как?

Значит, Сиеннас выставил Такиуса сам, без помощи Парвеллоне.

— Что думаешь об этом? – спросил герцог, бросив испытующий взгляд на своего брата, маркиза Майя.

Маркиз, потирая усы и погрузившись в раздумья, плотно сжал губы и покачал головой.

— Судя по тому, что он сменил тон прямо в день интронизации...

— Неужели он становится похож на свою мать?

— Вы ведь именно поэтому так строго его воспитывали, брат. Похоже, он просто опьянел от власти и на мгновение забылся. Стоит напомнить ему о его истинном положении...

— Хм.

Герцог молча осушил чашку. До начала церемонии интронизации еще оставалось время.

— Мы также объявили об этом толпе.

— И какова обстановка?

— Кажется, серьезных волнений нет.

Толпа, привыкшая ждать «высокопоставленных особ», похоже, воспринимала задержку интронизации на несколько часов как нечто само собой разумеющееся. В самом деле, это только знатные дворяне, искушенные в этикете, могли шушукаться о том, какие тайные намерения стоят за этим решением Святого Короля. Для простых же людей, не знающих, насколько редко случаются подобные казусы, это выглядело лишь как затянувшаяся подготовка.

Отправив гонцов, Парвеллоне, скрестив руки на груди, прислонился к окну, богато украшенному витражами, и погрузился в глубокие раздумья.

Солнечный свет, расщепленный витражом на чистые цвета – красный, синий, желтый – окрашивал его спину. Лицо же оставалось в глубокой тени, так что невозможно было разобрать даже выражение. Подобно изваянию работы великого мастера, он неподвижно застыл на месте, а люди вокруг проходили мимо, затаив дыхание. Только длинные ресницы, вздрагивавшие при каждом моргании, выдавали в нем живого человека.

Сколько времени так прошло?

— Ваше Преосвященство, Ваше Преосвященство! Случилось нечто невероятное!

К нему со всех ног бежал гонец, отправленный следить за обстановкой снаружи. Только тогда Парвеллоне поднял голову.

— Что случилось?

— Снаружи... сейчас... затмение!..

Послышался топот множества ног. Все бросились к окнам и дверям, чтобы взглянуть на небо. Парвеллоне закинул голову назад, глядя на самую вершину витража, уходившую в головокружительную высоту. «Король Квитроф, сокрушающий варваров по воле Божьей» – так назывался этот витраж.

На кончике меча, занесенного королем, было закреплено солнце, собранное из кусочков желтого стекла. В это время, близкое к полудню, оно должно было ярко сиять, пропуская настоящий солнечный свет, но сейчас оно лишь тускло отсвечивало мутными красками.

— Ваше Преосвященство, сейчас не время просто стоять! Затмение, которое не смогли предсказать даже астрономы... В смятении не только толпа, но и другие священники!

— ...Да будет на всё воля Божья.

— Что?

Парвеллоне отвел взгляд от витража и мягко улыбнулся гонцу.

— Как думаешь, по какой еще причине Его Святейшество мог отложить время интронизации?

— Неужели он знал, что произойдет затмение?!

— Объяви толпе: это последнее испытание, через которое они пройдут перед тем, как встретят свое новое Солнце.

Кассиан, который тоже вышел сюда, услышав новости, склонился и посмотрел в окно на далекое светило, пожираемое тьмой.

— Как они могли этого не предвидеть? – проворчал он с таким видом, будто готов был прямо сейчас свернуть шеи паре-тройке астрономов.

— Не смогли ли они это предсказать или же это божественное чудо, не имеющее отношения к законам астрономии – кто знает?

— Так значит, то откровение, что получил Святой Король, было об этом?

— Он не открыл его и мне. Однако, судя по времени, всё сходится.

Кассиан слегка прищелкнул языком, пораженный тем, что «откровение», которое он считал лживой отговоркой, оказалось правдой.

— Значит, у него всё же было право на престол. Как ни удивительно.

Для него Сиеннас всегда был лишь мальчишкой, который не мог и шагу ступить из-под полы мантии своего деда; юнцом, в котором преданность семье была куда сильнее веры. Гордецом, ни на миг не сомневавшимся, что он рожден стать Святым Королем. Своё «величие» он демонстрировал полным отсутствием усилий: не зная ни слова из молитв и не умея прочесть ни строчки на древнем языке, он заявлял, что всё равно будет стоять над теми, кто это умеет. К его статусу прилагалась и крайняя легкомысленность – он не стеснялся болтать об этом во всеуслышание.

Но все эти пороки превращались в добродетели лишь потому, что он был избранным дитя из «семьи Майя». Даже когда был жив прежний Святой Король, он вел себя так, будто был «наследным принцем» светского королевства.

— Павел. Как думаешь, пребывает ли воля Божья на семье Майя?

Парвеллоне опустил свои серые глаза, взглянув на кулон, который крепко сжимал в руке Кассиан.

— Кто знает. А что думаете вы,первосвященник?

— По крайней мере, на Сиеннасе она, кажется, пребывает.

— Хм.

Затем он снова перевел взгляд на витраж, который больше не сиял.

— ...Вот оно как.

«Слава Богу».

Глядя на солнце, затянутое тенью, Сиеннас с облегчением перевел дух.

То, что окружающие удивлялись его нынешним речам, означало лишь одно: «нынешний Сиеннас» ведет себя совсем не так, как раньше. Он всего пару раз видел, как говорит и действует «прежний владелец», и не знал его достаточно хорошо, чтобы в точности копировать. Он лишь имитировал его, полагая, что достаточно будет просто отвечать так же холодно и резко.

Пока что люди и представить не могут, что «души могли поменяться». Но если прежний хозяин тела действительно переместился в тело Сиона и придет сюда, заявляя об обмене душами... вот тогда люди начнут подозревать неладное, вспоминая внезапные перемены в поведении Сиеннаса.

Сиеннас с трудом мог представить, как будут развиваться события в таком случае. Возведут ли на трон Сиона, внутри которого душа «настоящего» короля, считая душу первичной? Или же предпочтут замять это дело, оставив нынешнего Сиеннаса на месте? А может, начнут искать способы вернуть души назад с помощью темной магии. Или вовсе убьют обоих и выберут нового короля.

При любом раскладе положение Сиеннаса пошатнется. Чтобы предотвратить это, ему нужна была легитимность. Источник власти Святого Короля – божественный выбор. Кто бы ни находился внутри оболочки, если у него будут доказательства того, что он избран Богом, люди последуют за ним.

«Пока что достаточно того, что весть об откровении насчет затмения подняла мой авторитет. Теперь главное – благополучно завершить церемонию».

Что касается стигматов, которые могли бы стать самым неопровержимым доказательством, Сиеннас решил пока их скрывать на случай непредвиденных обстоятельств. Это будет его «последним козырем» на случай, если возникнет ситуация, угрожающая его положению.

— Ваше Святейшество... Неужели то откровение, что вы получили, было именно об этом?

Голос министра двора, который незаметно вошел в покои, звучал теперь приглушенно и робко. Сиеннас крепко сжал кулаки и обернулся, изо всех сил стараясь казаться спокойным.

— Именно. Разве солнечное затмение, которое не смогли предсказать даже астрономы, не является самым очевидным доказательством божественного откровения?

— Прошу, простите своего верного слугу за то, что на мгновение посмел допустить нечестивые мысли.

— Разве не такова природа откровений? Уверен, остальные чувствовали то же, что и ты.

Министр двора был педантичным приверженцем правил и принципов. Человек, которого сильнее всего должно было грызть чувство вины за то, что его сомнения едва не стали предательством веры. В каком-то смысле Сиеннасу повезло: ему удалось склонить на свою сторону одного из самых непростых противников.

— Тогда подготовьте всё так, чтобы мы могли начать интронизацию сразу после окончания затмения.

— Будет исполнено, Ваше Святейшество.

«Справлюсь ли я? Хотя, если даже тот парень, который ничего не знал о процедурах и просто двигался, куда велели слуги, смог пройти через это, то почему я не смогу?»

Но тревога, цепляясь одна за другую, продолжала давить на грудь. Одно дело –  годами наблюдать за буднями высокопоставленных священников под началом Парвеллоне, и совсем другое – самому играть эту роль.

К тому же, неизбежная встреча с герцогом Майя.

Публичный образ герцога мог разительно отличаться от того, каким он был в кругу семьи. Как с ним держаться? Попробовать подстроиться по ситуации, как он сделал это утром с дядей? Неизвестно, сработает ли такая тактика с такой крупной фигурой, как герцог Майя...

— Ваше Святейшество. Почему вы всё еще здесь?

Знакомый голос вырвал Сиеннаса из раздумий. Он вздрогнул и поднял голову. Парвеллоне стоял перед ним и, как ни в чем не бывало, улыбался.

— Жду, когда закончится затмение.

Общаться с Парвеллоне всё еще было крайне неуютно.

— Будет нехорошо, если оно закончится просто так. Идите сюда.

— Нет, я...

Парвеллоне протянул руку к колеблющемуся Сиеннасу. На руке была перчатка из черной кожи. Раньше он их, кажется, не носил, а если и надевал для церемоний, то только белые хлопковые.

Хоть из-за долгого владения мечом его костяшки и огрубели, пальцы Парвеллоне всегда были длинными, изящными и белыми – на них можно было смотреть бесконечно. Настолько, что эти грубые кожаные перчатки казались теперь чем-то лишним.

— Ваше Святейшество, вы ведь никогда не любили театр.

— А?

— Иногда полезно посмотреть представление, чтобы сменить обстановку. В конце концов, богослужениям священников тоже нужна правильная режиссура.

Рука в перчатке пододвинулась чуть ближе. Сиеннас, поколебавшись, положил на нее свою ладонь.

— Бог подготовил для вас сцену. Разве мы не должны использовать этот шанс максимально драматично?

— Ты хочешь мне помочь?

— Разве я не «Меч Святого Короля»?

— Тогда впредь говори прямо, а не ходи вокруг да около.

— Хм, видимо, я всё-таки неисправимый северянин. В будущем я это учту.

Север, где было много потомственной знати, и Юг, где преобладали нувориши. Язык северной аристократии отличался тем, что мысли редко выражались напрямую. На Юге же говорили более открыто, но с какого-то момента среди высшей знати вошло в моду подражать северной манере «иносказаний». Видимо, считалось, что это придает речи более «благородный» оттенок.

— Я, ваш верный слуга и первосвященник Парвеллоне, помогу провести интронизацию Вашего Святейшества в самом совершенном виде.

— Я буду...

Сиеннас не договорил, а лишь крепче сжал руку Парвеллоне.

— Я поверю твоим словам.

То, что Парвеллоне был мастером подобных интриг и «постановок», было чистой правдой. Слуги семенили следом за ними, пока те двое шли впереди. Проходя по темному коридору, Сиеннас не отрывал взгляда от черной руки, сжимавшей его ладонь.

— Для начала придется изменить порядок церемонии. Изначально вы должны были пройти интронизацию в главном зале собора, а затем выйти на балкон к народу, но время упущено. Если бы вы заранее сообщили мне суть откровения, я бы подготовился.

— И что я должен был сказать человеку, который ворвался ко мне с угрозами заставить меня снять мантию?!

— Я всего лишь хотел услышать от Вашего Святейшества хоть одно теплое слово.

— Если хочешь тепла от меня, начни с себя!

— Я глубоко чту вас, Ваше Святейшество.

— Не сейчас!

Они спустились на несколько пролетов. За окнами становилось всё темнее. Когда он был Сионом, его в одиночку вытолкнули навстречу тьме, озаряемой лишь холодными вспышками молний. Но сейчас всё было иначе.

— Как идут дела? – спросил Парвеллоне.

Мужчина в облачении простого священника поклонился королю и что-то прошептал Парвеллоне на ухо.

— Сколько осталось времени?

— Около десяти минут.

— Хорошо. Остальное готово?

— Да.

— Облачите его.

Сиеннас, не совсем понимая, что происходит, позволял слугам надевать на себя тяжелое церемониальное одеяние. Парвеллоне, который уже снова набросил свою красную мантию, вновь протянул ему руку. Пришлось взяться за нее. Не бросать же всё на полпути.

Перед самыми дверями главного зала собора Парвеллоне резко свернул в сторону, увлекая Сиеннаса на узкую лестницу.

— Мы начнем с балкона.

— Что?

— Через десять минут солнце исчезнет полностью. Как вы думаете, чего сейчас больше всего жаждет толпа?

— Солнца?

— Спасителя.

«Спасителя?»

Только тогда Сиеннас коротко охнул от осознания. Масштаб изменился, но суть того, что ему предстояло сделать, была почти такой же, как в те времена, когда он был Сионом.

— Вы понимаете?

— Да.

Шаги на лестнице замерли. Сиеннас поднял на него недоуменный взгляд. Но прежде чем он успел понять, что выражают глаза Парвеллоне, тот резко потянул его за руку вверх. Сиеннас невольно преодолел еще несколько ступеней, пока не оказался в положении, когда сам мог смотреть на Парвеллоне сверху вниз.

Парвеллоне тут же склонился и запечатлел поцелуй на тыльной стороне ладони Сиеннаса. Место, которого коснулись его губы, обдало жаром.

— Поднимайтесь. Я буду охранять вас со спины.

С вершины лестницы подул ветер. Сиеннас поднялся и посмотрел в сторону балкона. Звуки молитв, перемешанные со всхлипами, поднимались от подножия собора, словно густой туман. Похоже, каждое затмение заставляло его делать один и тот же выбор.

Так было и в те времена, когда он был Сионом.

Чтобы защитить собственное благополучие, подгоняемый рыданиями и надеждами людей, он был вынужден выйти наружу, под удары молний. В этот раз масштабы были иными, но суть осталась прежней. Использовать затмение, которое всё равно пройдет, чтобы успокоить толпу и упрочить собственное положение.

Он вышел на балкон. Там, где тьма была настолько густой, что нельзя было разглядеть даже стоящего рядом человека, кто-то выкрикнул: «Это Святой Король!»

— ...

Должно быть, это Парвеллоне заранее всё подготовил.

Сотни глаз устремились к балкону. Сиеннас думал, что из-за темноты ничего не увидит, но по какой-то причине белки глаз людей светились в темноте, и ему предстало зрелище сотен белесых огней у его ног. На мгновение голова пошла кругом. Ощущение было такое, будто эти ореолы света слились в единый вихрь, и он едва не потерял равновесие. Но он должен был выстоять.

По сравнению с теми муками, что он перенес в облике Сиона, это было ничто. Здесь не было леса, пронзаемого синими молниями, и не было людей, толкающих его в спину в эту чащу ужаса. Ему не нужно было блуждать в лесу, дрожа от неведомых голосов во тьме; достаточно было лишь сделать простой жест перед людьми, жаждущими чуда, и всё закончится.

Разве после всего пережитого он не справится с такой мелочью?

Он с трудом ухватился за перила. Сделав глубокий вдох, он вскинул голову. Когда он воззрел на черное небо, страх, сковавший грудь, начал понемногу отступать. Вера в то, что затмение вот-вот закончится, и надежда на то, что он — человек, которому Бог по неизвестной причине дал второй шанс, – пользуется хотя бы такой малой толикой покровительства. Благодаря этому чувству, которое другие могли бы назвать «истинной верой», Сиеннас снова обрел способность двигаться.

Дрожащей рукой он указал на небо. Ему хотелось зажмуриться, но он заставил себя смотреть. Он хотел получить хотя бы крупицу уверенности в том, что справится. Только так он мог найти в себе мужество преодолеть эту пугающую и чуждую ситуацию.

Тень, на которую указывал палец Сиеннаса, начала медленно смещаться. Наконец, время абсолютной тьмы подошло к концу, и из-за уходящей тени показался долгожданный край солнца, сверкнувший тонким, как ноготь, лучом.

Настал момент рождения света.

Рыдания и молитвы вскоре сменились громогласным ликованием: «Святой Король!» – этот зов волной пронесся над площадью. Сиеннас невольно прижал руку к левой стороне груди. То ли от вибрации тысяч голосов, то ли от чего-то иного, но в глубине сердца зародился странный трепет.

Что-то горячее и щемящее подступило к самому горлу. Сквозь крики восторга, от которых закладывало уши, прорвался торжественный рев труб. Лишь тогда Сиеннас опустил руку и взглянул вниз с балкона.

Оркестр, который должен был сопровождать карету только после завершения интронизации, начал играть величественную музыку. До того момента, когда солнце полностью очистится от тени, оставалось еще немало времени, и Сиеннас не мог всё это время стоять на виду у всех. Видимо, музыкой решили занять народ и поддержать их душевный подъем.

Едва переставляя ватные ноги, он развернулся. Расторопные слуги тут же подхватили его с обеих сторон под руки. Парвеллоне всё так же охранял его тыл. Он отвесил Сиеннасу легкий поклон и прошептал ему на ухо:

— У вас есть меньше часа, чтобы завершить основную часть церемонии. Вы должны вернуться сюда ровно в тот миг, когда солнце вернет свой истинный блеск.

— ...Хорошо.

— Вы сможете идти?

— Иди впереди.

— Из-за длины моей мантии идти прямо перед вами будет...

— Просто делай, что велят!

Сиеннас подождал, пока длинный подол мантии Парвеллоне окажется на безопасном расстоянии, чтобы не споткнуться, и начал спускаться по лестнице. Внизу, перед входом в главный зал, его встречали ряды людей, которых он не заметил при подъеме. Все они приветствовали его.

Своего нового Святого Короля.

В центре роскошного парадного шествия медленно двигалась карета с королем. Сиеннас открыл окно и махал рукой людям, осыпавшим его цветами. Столь неистовый восторг толпы был, безусловно, вызван затмением.

Для народа, замершего в ожидании нового правителя, «Представитель Бога, вернувший внезапно исчезнувшее солнце», стал поистине небесным даром.

Впереди карету сопровождала гвардия Святого Короля, а сзади – первосвященник и свита священнослужителей на конях. И ближе всех к карете, само собой, держался «Меч Святого Короля».

— Павел!

Когда процессия пересекала площадь, Кассиан, ехавший чуть позади, пришпорил коня и поравнялся с Парвеллоне. Он что-то яростно выкрикивал, шевеля губами, но его голос тонул в несмолкаемом гуле толпы. Парвеллоне помахал рукой у уха, давая понять, что ничего не слышит. Это, кажется, еще больше разозлило Кассиана.

Он подвел коня так близко, что их стремена едва не столкнулись, и резко дернул Парвеллоне за поводья.

— Это ведь ты его надоумил?!

— О чем вы, – невозмутимо отозвался тот.

— Это я про постановку.

— А-а. Скажем так: пятьдесят на пятьдесят.

— Что еще за «пятьдесят на пятьдесят»?

— Это значит, что идея принадлежала не только мне.

Кассиан с сомнением покосился на карету, в которой сидел Сиеннас. Тот как раз принимал цветок из рук маленького ребенка и лучезарно улыбался. Такого выражения лица – и уж тем более у нового Святого короря– Кассиан не ожидал увидеть никогда в жизни.

— Павел... тебе не кажется, что Сиеннас как-то изменился?

— Кто знает.

Парвеллоне тоже проследил за взглядом Кассиана. Растрепанные ветром ослепительные золотые волосы. Белое лицо с раскрасневшимися, как лепестки роз, щеками. Фиолетовые глаза, казавшиеся прежде ледяными, теперь на ярком солнце сверкали, словно драгоценные камни в калейдоскопе. Парвеллоне поймал себя на мысли, что лицо короля на самом деле весьма красиво. Впрочем, вряд ли самому Сиеннасу понравилось бы, что о нем так думает человек, которого все без исключения признавали первым красавцем королевства.

— Его Святейшество всегда был из тех, кто обожает, когда его превозносят, – Парвеллоне незаметно натянул поводья, высвобождая их из хватки Кассиана. – Просто до сих пор у него не было для этого подходящего случая.

В этом была доля правды. Тот, кого вчера еще называли «щенком, выехавшим на связях семьи» или «марионеткой дома Майя», в одночасье стал Святым Королем, обласканным божьей милостью. Тут у любого поднимется настроение.

— Допустим. Но послушай, ходят слухи, что утром он выставил вон Такиуса де Майя. Мальчишка, который до смерти боялся собственного деда, вдруг так обходится с родным дядей? Это ведь совсем другое дело, не то, о чем ты говоришь. И поэтому я думаю...

Кассиан замолчал и многозначительно огляделся по сторонам. Убедившись, что лишних ушей нет, он продолжил вполголоса:

— Не скрывал ли он всё это время свою истинную натуру?

Он намеренно сказал это Парвеллоне, желая прощупать почву. Ведь если у Сиеннаса и была иная сторона, Парвеллоне точно должен был об этом знать. Понимая намерения собеседника, Парвеллоне вместо ответа лишь загадочно и неопределенно улыбнулся.

— Может быть, в душе у него свернулась черная змея, но он прикидывался кротким ягненком, пока семья не возвела его на трон. Как ни крути, он всё-таки сын той женщины.

— Вы хотите сказать, что теперь, став Святым Королем, он почувствовал, что ему больше нечего опасаться, и показал истинное лицо?

— Если бы он просто стал королем, возможно, он бы так не изменился. Но получить «откровение» прямо в утро интронизации – это совсем другое дело.

— Решил, что теперь сможет полностью выйти из-под влияния семьи Майя?..

— Ну, признаю, наполовину это лишь мои догадки и пожелания.

— Что ж, звучит довольно правдоподобно.

Парвеллоне слегка опустил веки, погрузившись в раздумья. Его иссиня-черные ресницы отбросили длинные тени.

Когда процессия приблизилась к подмосткам, где должно было разыграться священное действо, крики толпы стали еще громче. Парвеллоне поднял взгляд. Над головами людей виднелась пышно украшенная сцена. Странным было лишь одно: если утром там стояло два подъемных крана, то сейчас сиротливо возвышался только один. Один из гвардейцев подошел к Парвеллоне и прошептал:

— Сообщают, что утром, когда по приказу Его Святейшества кран начали перемещать, в механизме обнаружили серьезную неисправность при сборке.

— И что дальше?

— Сообщили, что во время перемещения кран был поврежден, и починить его к сроку не успеют. В священном представлении будет задействован только один.

— Если бы поломку не обнаружили заранее...

— Скорее всего, конструкция не выдержала бы веса, и произошел бы несчастный случай с тяжелыми последствиями.

«Вот оно как, значит».

Серые глаза Парвеллоне следили за Сиеннасом. Вдалеке он заметил маленького ребенка, который изо всех сил тянул короткую ручонку, пытаясь передать Сиеннасу одну-единственную лилию. Рука Сиеннаса тоже тянулась навстречу, но расстояние было слишком велико.

Парвеллоне направил коня к ребенку. Он почтительно принял цветок из маленьких рук и вернулся к карете. Вложив лилию в руку Сиеннаса, который смотрел на него широко распахнутыми от удивления глазами, он вернулся на свое место.

Проехав еще несколько шагов, он подозвал гвардейца, сообщившего новость о кране.

— Сходи в те рыночные ряды и купи пару головок репы.

Гвардеец совершенно не понял смысла приказа, но Парвеллоне не стал ничего объяснять. Он лишь ослабил поводья, на его губах играла чуть озорная улыбка.

— Кассиан! Если ваши догадки верны, что вы намерены делать дальше? – громко спросил он.

Кассиан нахмурился, явно недовольный тем, что он спрашивает об этом так во всеуслышание.

— А разве у меня есть власть что-то «делать», первосвященник Парвеллоне? Разве что, если он окажется более достойным этого трона, чем я думал, я готов оказать ему подобающее почтение, невзирая на его семью.

— Что ж, тогда давайте это выясним.

— Хм. Это говорит твое чувство верности господину?

— Просто я от природы крайне любопытен, – Парвеллоне подмигнул ей и добавил: "И мне очень хочется посмотреть, как вы склоните голову перед Сиеннасом."

Увернувшись от безмолвного проклятия, полетевшего ему в спину, он пришпорил коня. Поравнявшись с каретой, он начал принимать цветы, которыми толпа отчаянно размахивала, пытаясь дотянуться до короля, и передавать их Сиеннасу. Лишь когда в руках короля оказалось еще несколько бутонов, он разомкнул свои плотно сжатые губы:

— Спасибо.

Он произнес слова благодарности, в которых, по сути, не было необходимости.

Дин-дон, дин-дон – чистый перезвон колоколов разнесся в еще темном предрассветном небе. Сиеннас сонно поднялся с постели и рассеянно уставился в окно, окрашенное в иссиня-черные тона. Подошел слуга с чайником в руках. Сначала он налил немного в маленькую чашку и попробовал сам, после чего наполнил чашу Сиеннаса. Тот принял ее машинально. Тепло чая, разливающееся по телу, прогнало холодное дыхание рассвета.

— Пора возносить утреннюю молитву.

Он чувствовал усталость, но, по правде говоря, проснулся даже позже, чем обычно. Теперь он не был рядовым клириком, обязанным чистить молитвенные залы и носить свежую воду для высокопоставленных священников. Сиеннас кивнул слугам, которые, должно быть, встали на час раньше него, чтобы всё подготовить.

Слуги, будто только и ждавшие знака, тут же поднесли таз, сверкающий золотом. Над колышущейся поверхностью воды поднимался легкий белый пар. Поколебавшись – не слишком ли горячо? – он опустил руки. Тепло мгновенно передалось от кончиков замерзших пальцев ко всему телу, заставляя кожу порозоветь.

Сиеннас зачерпнул воду ладонями и слегка ополоснул лицо. Слуга мягким полотенцем тщательно промок капли на лице и руках. Он думал, что на этом всё, но слуги смочили шелковый платок лосьоном с ароматом роз и снова протерли ему лицо. По комнате разлилось густое благоухание цветов.

Кто-то расчесывал ему волосы, кто-то втирал благовония в руки и даже ступни. Сиеннас недоумевал: нужно ли так наряжаться человеку, который просто идет молиться? Но он решил помалкивать и довериться их рукам. Даже если в будущем он планировал сократить эти сложные процедуры, сейчас было важнее сохранять привычный порядок вещей. Ему и так предстояло во многом отклониться от пути «прежнего владельца», чтобы изменить будущее, поэтому не хотелось вызывать подозрений в мелочах.

Кстати, что это был за тип, если он не оставил после себя ни единой строчки в дневнике?

Приходилось вычислять его манеру речи и поведение, основываясь лишь на тех крупицах, что он когда-то наблюдал издалека. Если у того были особые прозвища для членов семьи или специфические привычки, при встрече с людьми из дома Майя могли возникнуть серьезные трудности.

«Просто скажу, что теперь я стал Святым Королем и должен вести себя иначе, чем раньше».

Утешало лишь то, что он очнулся в теле Сиеннаса как раз в момент полной смены обстановки. Судя по шепоткам слуг, те уже вовсю судачили: «Неужели, став Святым Королем, он начал показывать свою истинную, скрытую натуру?»

Неужели он вел себя настолько грубо, что пошли такие слухи? Если дело в споре с дядей Такиусом, то кто виноват, что тот самовольно ворвался в покои короля и повысил голос? Разве «прежний владелец» не был одержим своим статусом и не вел себя высокомерно? Неужели он позволял Такиусу такие выходки?

Впрочем, дело было не только в этом. В поступках «того парня» было много противоречий. Видимо, он вовсю демонстрировал власть перед слабыми, но вилял хвостом перед сильными мира сего – семьей Майя. Именно поэтому в итоге его предали и родной дом, и Парвеллоне, с которым он так фамильярно заигрывал.

Он решил, что подражать таким чертам вовсе не обязательно. Целью Сиеннаса была спокойная и безопасная жизнь. Когда-то он думал, что можно влачить существование подобно пугалу, которое качается на ветру посреди поля, но, получив однажды жестокий урок, он изменил свое мнение.

Лангстер, должно быть, давал такие советы, потому что сам жил как пугало на пшеничном поле в штиль. Но пока у него есть «Святые стигматы Чеона», Сиеннас обречен быть тем, кто стоит в самом центре бушующего урагана.

Если подует яростный ветер, пугало просто вырвет с колом и унесет прочь. Чтобы жить стабильно, нужна была прочная конструкция. Пусть это займет время и потребует усилий, но у Сиеннаса было огромное преимущество – «знание будущего».

Пришло время возводить фундамент своей крепости на этой основе.

Когда Сиеннас поднялся, слуги провели его к небольшой, утопленной в стене двери в углу комнаты. «Неужели здесь было такое?» – засомневался он, заглядывая внутрь. За дверью тянулась узкая лестница. От одного взгляда на нее в груди стало тесно. Однако отказываться было нельзя, поэтому Сиеннас, тайком переводя дыхание, осторожно двинулся вперед, следуя за неярким светом ламп. Спустившись, он увидел справа железную дверь, запертую на замок. Когда Сиеннас протянул руку, чтобы коснуться его, шедший следом слуга прошептал:

— Это тайный ход, ведущий к крепости Гадиф.

Рука, коснувшаяся замка, тут же соскользнула вниз.

— Не слишком ли очевидное место для тайного хода?..

— Не извольте беспокоиться. Вы же видели, что дверь утоплена внутрь? В случае опасности, как только Ваше Святейшество войдет внутрь, оставшиеся люди заложат проход камнем, замажут известью и замаскируют книжным шкафом.

Понятно. Неудивительно, что он видел эту дверь впервые. Видимо, обычно она скрыта шкафом и открывается только для утренних молитв.

— Ключ от двери всегда висит здесь.

Слуга приподнял лампу у двери и показал на ключ, болтающийся на внутреннем крючке.

— Это единственный экземпляр. Если Ваше Святейшество войдет и запрет дверь изнутри, никто не сможет открыть ее обычным способом.

Пока захватчики будут ломать стену и крушить железную дверь, цель  – Святой Король – успеет уйти достаточно далеко. Разумеется, на пути будут и другие препятствия.

— А что станет с вами, если такое случится?

— Минимальное число сопровождающих последует за Вашим Святейшеством.

— А остальные?

Вместо ответа слуга лишь кротко улыбнулся. Сиеннас отвел взгляд, чувствуя, что зря полез в эти дебри.

— Надеюсь, до такого не дойдет.

В день смерти Сиона этот величественный собор рухнул. Сколько людей тогда погибло? Большинство из тех, кто сейчас окружает Сиеннаса, наверняка встретили там свой конец, блуждая по Великому собору в поисках Святого Короля, который в то время находился в подземной тюрьме.

Причина, по которой собор внезапно рухнул, оставалась загадкой. Сначала он думал, не из-за того ли это синего разряда молнии, который он видел перед самой смертью, но, поразмыслив, решил, что даже молния вряд ли могла обрушить столь величественное здание. Если только это не было простым природным явлением, но это уже совсем другой вопрос.

— Видимо, мне придется очень постараться.

— Ваше Святейшество. Вы – избранник Божий. Пока над вами Его покровительство, вам совершенно не о чем беспокоиться.

«Пока есть Его покровительство», значит.

Похоже, того «прежнего парня» божья милость всё же покинула. Нынешний же Сиеннас, возможно, и пользуется благосклонностью небес, но кто знает, как долго продлится воля этого капризного божества.

Пройдя чуть дальше по узкому коридору, они оказались перед изящной дверью, ведущей в молельню. Слуга вышел вперед и открыл её. Маленькая комната, уютно освещенная желтым светом ламп, была обставлена лишь мягким ковриком для молитв, небольшим алтарем со священными реликвиями и святым символом, висевшим так высоко, что на него приходилось смотреть, задрав голову.

Как только Сиеннас вошел, слуга закрыл за ним дверь. Внутри воцарилась тишина, безмолвная, как в могиле. Хотя в могилах он никогда не бывал.

Как только эта мысль пришла ему в голову, ноги внезапно ослабли, и он бессильно опустился на колени на мягкий коврик. Он невольно вытер лоб тыльной стороной ладони – тот был влажным от холодного пота. Однако вид алтаря, купающегося в желтом свете, постепенно унял бешеное сердцебиение, колотившееся где-то в горле.

Должно быть, виной всему эта темная и узкая лестница. Холодные каменные стены и пол слишком уж напоминали подземелье. Хорошо, что он не показал этого слуге. Почувствовав, что силы покидают его окончательно, Сиеннас свернулся калачиком на коврике. Он молча смотрел на святой символ. Каждый раз, когда пламя лампы колебалось, длинная тень под символом пускалась в причудливый пляс.

— Боже...

Он осторожно разомкнул губы, но слова не шли.

Впервые привычная рассветная молитва казалась такой пугающей и неопределенной. Даже в том холодном подземелье он молился без устали, умоляя лишь об одном – чтобы его убили. Да и перед самой смертью, разве не молитва была его последним делом?

Точно. Стоило вспомнить о тех событиях, как внутри всё перевернулось от негодования. Взгляд Сиеннаса, устремленный на святой символ, вмиг стал колючим.

— Когда-то я думал, что мне трудно понимать иносказательные речи аристократов. Но я и представить не мог, что Тебе, Господи, тоже так трудно понимать людские молитвы. Я просил о покое, а не о том, чтобы оказаться в теле Святого Короля! И если уж Ты оказываешь такую «милость», то надели бы меня хоть какими-то знаниями, чтобы я понимал, что мне делать.

Если бы Он ниспослал откровение о том, как вести себя в этой ситуации, или подсказал, на кого можно положиться, чтобы жить спокойно, ему бы не было так страшно и одиноко.

— Впредь в своих молитвах я буду говорить прямо. Для начала, просто скажи мне, куда делся тот парень, чьё это было тело? И есть ли шанс, что со временем мы поменяемся обратно?.. Действительно ли мы поменялись телами, или я на самом деле всегда был Сиеннасом, а жизнь Сиона мне просто приснилась?..

Последнее было его заветным желанием. «Пусть бы это было так». Тогда бы не пришлось так сильно бояться.

Но вряд ли это правда. Долгая жизнь в облике Сиона могла быть сном, но невозможно, чтобы за одну ночь стерлись все воспоминания о жизни Сиеннаса, будь он им на самом деле. Там, где падали слезы, алый цвет коврика становился еще темнее. Сиеннас вытер влажные ресницы о ткань и, пошатываясь, сел прямо.

— Могу ли я считать это милостью, которую Ты ниспослал мне?

На мгновение он подумал, что это может быть проклятием. Но разве он не провел интронизацию успешно, в отличие от «того парня», который стал посмешищем, получив прозвище «Святой Король затмения»?

Принимая цветы из рук людей, осознавая в тот момент, что их ликование обращено только к нему, Сиеннас осмелился допустить мысль: возможно, это и вправду милость.

— В таком случае, могу ли я верить, что Ты даруешь мне Свое покровительство во всем, что я делаю?

Едва Сиеннас закончил фразу, как луч света осветил святое изваяние, стоявшее на алтаре. Потеряв на миг дар речи, Сиеннас на коленях подполз к статуе. Он поднял голову и посмотрел на потолок. В самом центре купола, на головокружительной высоте, виднелось крошечное отверстие. Оттуда, из этого слишком маленького для окна проема, лился свет.

— Взошло утреннее солнце? – в оцепенении пробормотал он, обращаясь в пустоту.

Должно быть, это была особая архитектурная задумка, раз это молитвенная комната Святого Короля. Пространство спроектировано так, чтобы с восходом солнца свет проникал через отверстие и освещал святыню, позволяя определять время в этом замкнутом помещении.

Но что, если... что, если на мгновение предположить обратное?

Что, если это божий промысел, просчитавший всё до мелочей?

— Раньше я уже думал так. Что некая великая сила питает ко мне особую любовь. Я тешил себя этими догадками, а в итоге был брошен. Поэтому, честно говоря, я всё еще не могу до конца верить в божье покровительство или милость, но...

Сиеннас еще раз взглянул на луч света, упавший на изваяние, и закусил нижнюю губу.

— Сейчас у меня остался только Ты, поэтому я буду Тебе следовать. По крайней мере, пока я Тебе полезен, Ты ведь не бросишь меня до этого дня.

Он поднялся на ноги. Снова взглянув на потолок, он увидел, что свет, до этого ярко белевший в отверстии, уже исчез. На святом изваянии его тоже больше не было. Сиеннас поскреб щеку и развернулся.

Стоило ему открыть дверь молельни, как перед ним снова раскинулся тот прохладный коридор. Не решаясь сразу шагнуть в него, Сиеннас пристально смотрел на мерцающие тут и там красные огни масляных ламп.

— Не могли бы вы с завтрашнего дня сделать путь поярче?

— Мы установим больше ламп.

— Спасибо.

Сиеннас осторожно двинулся вперед, глядя себе под ноги. Только когда носок туфли задел каменную ступень, он поднял голову. Вернувшись в свою ярко освещенную комнату, он первым делом выглянул в окно.

В углу неба, затянутого синеватым сумраком, только-только начинал брезжить рассвет, робко предвещая восход солнца.

— Солнце... еще не взошло?

— Да, Ваше Святейшество.

— ...Вот как.

Сиеннас рухнул в кресло.

Лангстер говорил: для слабого божья милость – это яд. Но если так, то чем станет милость божья для него, ставшего Святым Королем?

Сиеннас закрыл лицо руками, погрузившись в раздумья. Возможно, возможно, это...

Прошу прощения, я снова случайно выдал корейский оригинал вместо русского перевода. Исправляюсь, вот перевод этой сцены:

— Не ожидал, что первую рассветную службу возглавишь ты. Здесь столько высокопоставленных гостей, я думал, проводить её будет верховный священник... А, ну да, ты ведь тоже верховный священник. Но ты ведь еще не получил официального назначения от Его Святейшества.

Говорят же, что старикам на рассвете не спится – и впрямь, какая бодрость в такой ранний час.

Парвеллоне, прижимая к боку священное писание, спускался с алтаря малой часовни. Глядя сверху вниз на семенящего рядом и болтающего без умолку старика, он мысленно цокнул языком. Должно быть, этот старец сам страстно желал провести первую службу в Святом городе на следующий день после интранизации.

По традиции Святой Король проводит свою первую службу в ближайшее воскресенье после восхождения на престол. До этого дня в городе гремят фестивали, а важные гости и послы остаются в столице, чтобы получить аудиенцию. Естественно, состав тех, кто приходил на рассветные молитвы в этот период, был исключительным. Неудивительно, что высокопоставленные клирики из кожи вон лезли, чтобы возглавить службу.

К тому же, сегодняшний день был особенным. Обычно знатные дворяне в целях безопасности молились в одиночестве в своих личных молельнях, но сегодня, словно сговорившись, первые ряды часовни заполнили такие титаны политики, как герцог Майе, наследник герцога Эльба и граф Асар.

Разумеется, и Парвеллоне, и Кассиан предвидели это. Убийство великого священника Висбиоского всё еще держалось в тайне от общества. И эти вельможи притащили сюда свои тяжелые тела лишь для того, чтобы заявить о своей сомнительной невиновности. Мол, «мы верим в безопасность Святого города и не боимся покушений, раз явились сюда лично».

Именно поэтому Кассиан переложила эту службу на плечи Парвеллоне, под предлогом того, что «не желает благословлять короля на глазах у этого мерзавца, герцога Майе».

— Ну...

Парвеллоне на мгновение задумался, стоит ли сказать: «Верховный священник Кассиан плохо себя чувствует, поэтому сегодня её заменяю я». Но тут же передумал. Ему не хотелось давать лишнюю информацию человеку, который того не стоил.

В этот момент Парвеллоне резко остановился. Старик тоже замер и окинул его недоверчивым, подозрительным взглядом – мол, что ты задумал? Парвеллоне повернулся к нему и расплылся в улыбке, в которой каждый бы разглядел явный подвох, а затем пристально посмотрел куда-то старику за плечо. В следующую секунду его глаза, прищуренные в улыбке, удивленно округлились.

— Ваше Святейшество? Как вы здесь...

Старик тут же испуганно обернулся. Разумеется, за его спиной был лишь пустой алтарь. Когда он, уже приготовив на языке порцию ругательств, повернулся обратно, Парвеллоне и след простыл.

Оставив старика позади, он вышел из малой часовни и увидел фонтан, неизменно стоящий в самом центре широкой площади. Поскольку путь к главному собору всё равно лежал через него, Парвеллоне снял с плеч епитрахиль*, сунул её слуге и направился к фонтану.

— Первосвященник?

На этот раз «молодежь»? Стоило ему подойти к фонтану, как кто-то окликнул его со спины, и в мгновение ока группа молодых аристократов обступила Парвеллоне.

— Мы и не мечтали, что попадем на службу, которую возглавит ваше преосвященство! Матушка велела сегодня остаться в домашней молельне, но как хорошо, что я вышел. Ах, это, должно быть, воля Божья.

— Видеть вас, стоящим прямо перед этим шедевром... мое сердце просто...

— Преосвященство, позвольте узнать, каковы ваши планы на обед? Если вы не против, мы бы почли за честь угостить вас.

— Мы слышали, что ваше преосвященство тонко разбирается в искусстве, и подготовили кое-что...

Парвеллоне нацепил на лицо преувеличенно любезную улыбку, а про себя взмолился: «Только не упоминайте „Ангела правосудия“. Пожалуйста, только не его...»

— Последняя работа Ло Беллы, «Ангел правосудия, пронзающий сердце»...

«Так я и знал».

— Ха-ха.

Ло Белла. Проблема была в этом художнике. Ладно еще первая картина в малой часовне, где Парвеллоне послужил моделью для «Ангела правосудия» по приказу прежнего Святого Короля. Но зачем было после этого носиться повсюду и рисовать лицо Парвеллоне на каждом углу? Поначалу Парвеллоне отшучивался в духе: «Ну, я и впрямь довольно хорош собой», но когда даже дети, играющие в грязи на улице, начали тыкать в него пальцем и кричать: «Смотрите, Ангел правосудия!», он осознал всю серьезность ситуации. Во-первых, скрыться от наемных убийц теперь было нереально... А во-вторых, стоило ему сделать что-то предосудительное, даже там, где его никто не знает, слухи разлетелись бы на следующий же день.

— Если речь об «Ангеле правосудия», то всё в порядке. Я и так каждый день вижу это лицо в зеркале. Прошу, оставьте картину себе.

— Ах, как жаль... Я повешу её в своей комнате и, глядя на неё, буду молиться за ваше преосвященство.

Интересно, какие именно молитвы могут прийти в голову при взгляде на «Ангела правосудия, пронзающего сердце»?

— Я тоже буду молиться за вас, – решил сменить тему Парвеллоне. Он слегка наклонился, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и прошептал нежным голосом: – Юный господин Дюкелайн Хартман.

Раздался судорожный вздох.

— В-в-вы знаете моё имя, ваше преосвященство?

— Если вы и есть Дюкелайн, то да.

Остальные тоже уставились на него с надеждой в глазах. Если бы он не был уверен, что угадает всех, он бы и не начинал. Парвеллоне протянул руку каждому и назвал их по именам. То, что они были тронуты, – это хорошо, но слезы в три ручья – это уже, пожалуй, перебор.

— Ваше преосвященство, так что насчет обеда?...

— Ах, это... – Парвеллоне с трудом высвободил ладонь из рук человека, который вцепился в неё мертвой хваткой и заливал слезами, и состроил искренне огорченное лицо. – К сожалению, у меня уже назначена встреча.

— Ах... тогда завтра...

— С завтрашнего дня, как вы знаете, начинаются официальные аудиенции. Боюсь, частные встречи будут неуместны.

— Тогда, тогда послезавтра...

— «Не предвосхищай иного будущего, кроме того, что дано в божьем учении», — гласит мудрость.

Только после этих слов назойливые расспросы наконец прекратились.

— Что ж, мы готовы предстать перед вашим преосвященством в любое время, только позовите.

— Я запишу вам адрес, где я остановился.

Парвеллоне бережно спрятал листок с адресом за пазуху, мысленно пообещав себе обходить это место за версту.

За спинами щебечущих молодых аристократов мелькнул знакомый силуэт. Длинные, заплетенные в косу и украшенные драгоценностями иссиня-черные волосы. Благородная дама в алом робе, расшитом ослепительной золотой нитью, поверх которого был небрежно наброшен оливковый плащ с тонким кружевом. Стоя под черным зонтом, который держал слуга, она шла медленно, высоко задрав подбородок и излучая надменность. Не обращая внимания на взгляд Парвеллоне, женщина смотрела только вперед.

Один из юношей проследил за взором Парвеллоне и что-то шепнул другу. Вскоре вся компания, вытянув шеи, принялась глазеть на её процессию. Ситуация становилась комичной, и Парвеллоне, усмехнувшись, отвел взгляд.

— Мне пора идти.

— Ах...

— Пока вы в Святом городе, мы еще не раз увидимся.

Не успел он сделать и пары шагов к главному собору, как до его ушей долетел приглушенный шепот молодых людей, сбившихся в кучку.

— Это ведь графиня Асар, верно?

— Поразительно, у неё такие же черные волосы, как у его преосвященства.

— Но глаза другие. У неё изумрудно-зеленые.

— А какого цвета глаза у герцога Киримова?

— Точно не серые. Наверное, они...

— Так значит, те слухи – правда?

— Я слышал, что...

Парвеллоне остановился. Он мельком оглянулся назад.

Как раз в это время тень от статуи на фонтане, служившей солнечными часами, должна была указывать час, но молодые люди обступили её так плотно, что их собственные тени скрыли время.

«Неужели так и меркнет учение святых, когда у них становится слишком много последователей?»

Подумав, что в этом нет ничего нового, он снова направился к собору.

Лучи раннего утреннего солнца слепили глаза.

*Епитрахиль – принадлежность богослужебного облачения православного священника и епископа. Это длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь.

Епитрахиль выполняется в виде двух отдельных полос материи, пришитых друг к другу в отдельных местах. В настоящее время петели отсутствуют.

В Святом Королевстве многое строилось на записях. Подобно мудрецам, фиксировавшим речи святых, многочисленные писцы, сопровождавшие высокопоставленных священников, дотошно записывали каждое их слово. Эти записи переплетались в книги и направлялись в центр. То же касалось и сферы общего управления. Храмы в поселениях, независимо от местных лордов, проводили перепись населения и имущества верующих, передавая данные в центральное бюро расследований. На основе этих цифр центр прогнозировал доходы от пожертвований и определял основания для оказания помощи деревням, пострадавшим от стихийных бедствий.

Разумеется, обычно анализ и изучение подобных данных входили в обязанности инспекторов бюро. Святому Королю полагалось лишь просматривать итоговые доклады и принимать решения по важным вопросам, имеющим политический вес.

Это означало, что сейчас Сиеннасу вовсе не обязательно было, нахмурившись, лично возиться с горами отчетов, заваливших его кабинет.

— Это всё?

— Нет. Прямо сейчас в архивах ищут остальное.

— Последние данные за позапрошлый год. С какой периодичностью проводится перепись?

— Каждые семь лет.

— Вот как? Хорошо, что эти данные свежие. А те материалы, о которых я просил отдельно, еще не принесли?

— Вы имеете в виду реестр имущества священников рангом от великого священника и выше?

— Спасибо за дотошность. Да, именно его.

— Да, он хранится отдельно, так что уже скоро... а, вот и они!

Один из слуг, обливаясь потом, вкатил тележку, доверху набитую книгами. То ли священников оказалось больше, чем ожидалось, то ли их богатства были чересчур велики. Сиеннас мысленно цокнул языком и сделал знак слуге, державшему чайник. Тот поспешно подошел и подал чаю человеку, который тащил тележку, словно вол. Оставим в стороне то, что бедняга разрыдался, не зная, как ему пить чай из рук самого Святейшества.

— Те, что с позолотой – верховные священники, с серебром – великие священники. Верно?

— Так точно.

— Когда это было записано?

— Год назад.

— С какой периодичностью проверяется имущество высокопоставленных священников?

— Раз в три года.

Значит, проверка проводилась в те времена, когда он был «Сионом». Но Сион, находившийся к Парвеллоне ближе всех, не помнил, чтобы для этой проверки что-то предпринималось. Это означало...

— Это что, данные из деклараций о добровольном доходе?

— ...Да. Как вы и сами знаете, Ваше Святейшество...

Сиеннас прижал сомкнутые указательный и средний пальцы к векам.

— Толку от них, значит, немного. Верно?

— Тем не менее, списки недвижимости, включая земельные угодья, заслуживают доверия.

«Благодаря этому нынче священники наперебой скупают произведения искусства», – Сиеннас не стал озвучивать эту колкость, лишь дернул уголком рта и взял в руки реестр с серебряным тиснением. Это была книга Парвеллоне.

Среди всех высокопоставленных священников Парвеллоне был единственным, чьими активами Сиеннас владел достоверно. Ведь когда он был рядом с ним, он управлял многим. Следовательно, если рассчитать погрешность между тем, что записано в этом реестре, и реальным имуществом Парвеллоне, можно будет составить представление о настоящем состоянии и других священников.

Графство Асар, которым правила мать Парвеллоне, графиня Асар, было одной из самых дорогих земель на севере. Гора Башев на севере графства была известным в королевстве золотоносным районом, а бескрайние равнины Асар, тянущиеся от подножия горы, славились своими пастбищами и зернохранилищами. А еще – герцогство Киримов, которым правил «номинальный отец» Парвеллоне, герцог Киримов.

Это место, граничащее с Северным морем, было традиционным центром северной торговли.

В этом смысле союз герцога Киримова и графини Асар в свое время привлек немало внимания. Когда дом Майя, освоивший центр южной торговли, мраморные карьеры и золотые прииски Юга, начал стремительно расти, торговый центр стал смещаться с севера на юг. Находясь на грани упадка, герцог Киримов заключил брачный союз с графиней Асар, владевшей огромными ресурсами и капиталом, и тем самым снова перетянул торговую ось на свою сторону.

Кончики пальцев Сиеннаса замерли на странице с имуществом Парвеллоне.

Парвеллоне Декан Киримов-Асар.

Учитывая специфику их земель, образующих независимый союз, Парвеллоне, их сын, по правилам должен был носить обе фамилии. Однако он всегда представлялся как «Парвеллоне Декан Асар». И другие называли его «человеком из дома Асар». Причиной тому, вероятно, было «то самое», о чем знали все.

Так, посмотрим. Из недвижимости: право собственности на пять золотых приисков и виноградник на юге столицы, дарованный великому священнику. Кроме того, десять торговых судов, пять слонов...

— ...Слоны?

Откуда они вообще у него взялись? Хотя, будучи «Сионом», он помнил, как Парвеллоне то и дело предлагал: «Не хочешь ли взглянуть на моих слонов?». Проблема была лишь в том, что место их содержания находилось ужасно далеко от столицы.

— Зачем тебе целых пять слонов?

— Хм, вообще-то уже семь. Рождаемость повысилась.

— Они у тебя там еще и плодятся? Ты же разоришься их кормить...? Ох, напугал!

Парвеллоне, чья голова внезапно высунулась из-за груды документов, явно нашел испуг Сиеннаса забавным и улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.

— Чего вы так пугаетесь? О, неужели вы хотите посмотреть на слонов? Взрослых везти трудно – больно уж велики, но слонят еще можно доставить.

— Обойдусь. И вообще, может ли кто-нибудь докладывать о визитерах? С каких это пор в мой кабинет может заходить кто угодно без разрешения?

Слуга, получивший нагоняй ни за что, испуганно захлопал глазами.

— Но ведь «Мечу Святого Короля»...

Парвеллоне, словно желая спасти несчастного слугу, достал что-то из-за пазухи и показал Сиеннасу. Это был нефритовый жетон с печатью Святого Короля.

— Меч Святого Короля должен всегда находиться рядом с Его Святейшеством в случае непредвиденных обстоятельств, а потому имеет право свободного прохода куда угодно без специального разрешения.

— Это не я тебе его давал. Отдай сюда.

— Если его давали не вы, то почему вы его отбираете?

— Потому что теперь Святой Король – я.

Парвеллоне с видом человека, у которого нет выбора, протянул жетон. Разумеется, на этом он не успокоился. Состроив поникшую мину, он произнес тоскливым голосом:

— Для меня это единственная вещь, оставшаяся от Его Святейшества в память о нем... но если вы так настаиваете, я не могу не отдать...

Так он в один миг выставил Сиеннаса настоящим извергом.

— ...Ладно, забирай обратно.

Парвеллоне тут же, словно только этого и ждал, выхватил жетон.

— Раз теперь этот жетон пожалован мне вами, я могу входить и выходить беспрепятственно, верно? – И он самовольно придал этому жесту новый смысл.

— Нет, не верно! Ты сам сказал, что его дал предыдущий король!

— Но ведь сейчас мне его дали вы?

— Это ты сам...

— И на жетоне – ваша печать.

— ...

Рука Сиеннаса, сжимавшая чашку, мелко задрожала. Если подумать, «прежний владелец тела» обожал бить посуду. Каждый раз, когда слуги Святого Короля в синих пелеринах выходили из покоев в слезах, на вопрос «Что случилось?» они отвечали: «Его Святейшество снова швырнул чашку». Теперь Сиеннас понимал его как никто другой. «Хорошо, швырну-ка я её прямо в эту физиономию. Сначала только допью, а то чай расплещется и замочит свитки...»

Сиеннас, сверля взглядом белый лоб Парвеллоне, залпом допил остатки чая. Но в тот самый момент, когда он уже готов был совершить бросок, подскочивший слуга наполнил чашку свежим горячим чаем, и план провалился.

— Так мне привезти слонов?

Сиеннас с досадой смотрел на пар, поднимающийся над чашкой.

— Зачем мне слоны?

— Но ведь Ваше Святейшество никогда не видели слона вживую, не так ли?

— И что с того? Говорят, это просто телёнок с длинным носом и большими ушами.

— Не совсем так, но всё же...

Рука в перчатке потянулась к одному из отчётов о переписи населения и с шелестом развернула его. Если подумать, он, кажется, никогда их не снимает. Сиеннас не решался спросить прямо, опасаясь, что «прежний владелец тела» мог знать причину.

— Если постоянно носить перчатки, руки не начинают... пахнуть? – Сиеннас надеялся, что такой завуалированный вопрос не вызовет подозрений.

— Вовсе нет. Я регулярно смазываю их благовонными маслами и присыпаю пудрой.

«Ну ещё бы, кто бы сомневался». То, что он не снимал их, несмотря на такие хлопоты, наводило на мысли: может, на руках Парвеллоне остались какие-то шрамы, о которых Сиеннас не помнил?

Его присутствие в столице, его назначение на пост первосвященника – почему-то именно Парвеллоне действовал вопреки воспоминаниям Сиона. Сиеннас пока не мог с уверенностью сказать, обернётся ли это для него благом или бедой.

Сама ситуация, в которой они так непринуждённо беседовали, казалась нелепой. Когда он впервые увидел в зеркале облик «прежнего парня», сердце замерло от ужаса. Один вид членов семьи Майя вызывал у него непреодолимое отвращение. Но с Парвеллоне всё было иначе. Несмотря на то что память о предательстве заставляла его содрогаться, а самого Парвеллоне он считал человеком, абсолютно не заслуживающим доверия, Сиеннас понимал: он – единственный, кого он мог бы перетянуть на «свою сторону». Он просто не мог позволить себе упустить его.

Поэтому, видя, как Парвеллоне действует наперекор памяти, Сиеннас одновременно и опасался, что привычный ход вещей окончательно нарушится, и втайне надеялся: а вдруг это Бог меняет поступки Парвеллоне, чтобы сделать его союзником Святого Короля?

Если так, то в этот раз настанет очередь Сиеннаса: он использует Парвеллоне по полной, а когда тот станет не нужен – предаст. Своего рода месть. Пускай нынешний Парвеллоне об этом так никогда и не узнает.

— Ладно... ухаживай усерднее. Если от твоих рук будет пахнуть ногами, то ты ничем не лучше четвероногого зверя. Чем ты тогда будешь отличаться от своих слонов?

— Ваше Святейшество, я так усердно мажу ноги маслом, что мои ноги пахнут как руки. Так что это, неужели...

— За-замолчи! Я это представил!

— Что именно?

— Что у тебя на ногах вместо пальцев – руки!

Едва слышные смешки заставили его прийти в себя. Слуги, прикрывавшие рты рукавами, тут же испуганно отвернулись, встретившись с гневным взглядом Сиеннаса. Тот, с покрасневшим лицом, низко опустил голову и с силой прижал пальцы к вискам. Голова начала ныть.

— Ваше Святейшество, так что насчет слонов...

— Делай что хочешь! Это ведь твое зверье!

Только тогда Парвеллоне удовлетворенно улыбнулся и отложил отчет. Затем он подошел к тележке и принялся копаться в списках имущества.

Тем временем Сиеннас закрыл реестр Парвеллоне. Тот честно указал лишь недвижимость, о которой и так все знали, но всё остальное было сплошным враньем. Он вписал меньше десятой части своих произведений искусства, а зерно и скот вообще не счел нужным регистрировать.

«Ну, хотя бы для понимания его недвижимости сгодится», – подумал Сиеннас. Он внезапно встал и подошел к Парвеллоне. Подозрительно прищурившись, он приподнялся на цыпочки и заглянул в список, который тот читал. Так, посмотрим, чье это имя...

Сиеннас дель Майя?

— Это же моё! Почему ты это читаешь?

— Разве Ваше Святейшество не просматривали моё?

— Разве я и ты – это одно и то же?

Сиеннас резко выхватил журнал и принялся жадно читать, надеясь проверить собственные активы. Но там значилось лишь небольшое западное поместье, дарованное ему Святым Королевством при назначении первосвященником.

И это всё? Если он был кандидатом в Святые Короли, которого стратегически растил дом Майя, у него должны быть права на торговлю, торговые суда или хотя бы часть родовых земель, разве нет?

Или он просто ничего не записывал?

Сиеннас побледнел и закрыл книгу.

— Глядя на это, можно подумать, что вы были весьма скромны, не так ли? – К счастью, Парвеллоне сам заговорил об этом, дав зацепку. Если направить разговор в нужное русло, можно выудить из него информацию о реальном состоянии Сиеннаса. Ведь они были довольно близки.

— И что тут нескромного?

— Но ведь герцог каждый месяц присылал вам огромные суммы денег.

Присылал «деньги»?

Не передал ни единого актива, который позволил бы стать независимым, а просто присылал «деньги» каждый месяц? Это значило, что Сиеннас был в полной экономической кабале у герцога Майя.

«Пожалуйста, скажи, что ты накопил кучу этих денег где-нибудь в тайнике. Скажи, что не спустил всё подчистую на какую-то ерунду...»

— Я же советовал вам покупать хотя бы произведения искусства. Знали ведь, что переедете в Великий собор, зачем было тратить всё на полную переделку интерьера в том доме?

Будь то «прежний владелец» или кто угодно еще – ну и безмозглый же ты кретин, живущий без мыслей о будущем.

— В итоге вы только сделали подарок Такиусу. Я слышал слухи, что недавно он выставил тот дом на аукцион...

То есть дом, в который вбухали целое состояние, еще и был записан на имя Такиуса? Умри, просто умри.

Вот теперь действительно пришло время швырнуть чашку. Только не в кого-то другого, а в собственную голову. Сиеннас залпом осушил уже остывший чай и внезапно замер.

Погоди. Эта чашка тоже принадлежит Святому Королю, а значит, она недешевая. Фарфор и вазы, украшающие покои и кабинет. Картины, написанные явно талантливыми художниками, золотые статуэтки...

Предыдущий Святой Король, Искалот, был человеком настолько страстным в коллекционировании, что его называли «Покровителем искусств». Разумеется, не имея наследников, он оставил всё своё достояние следующему монарху, и теперь всё это принадлежало Сиеннасу.

— Павел, ты ведь хорошо разбираешься в искусстве?

— Если в общих чертах, то да.

— Вот и славно. Помоги мне кое в чем.

— Могу ли я поставить условие?

— «Меч Святого Короля» ставит условия самому королю? Ладно, что там у тебя?

— Пообедайте со мной.

Сиеннас нахмурился, услышав столь странное условие.

— ...Зачем еще обед?

— Я соврал, что у меня уже назначена встреча на это время.

— И ты, священник, вот так бесстыдно признаешься в стенах Великого собора, что солгал?

— Прошу, спасите эту несчастную душу.

— ...

Ему не хотелось, чтобы кусок встал поперек горла уже в середине дня, но вечером его ждал еще более грандиозный «банкет». Придется считать это тренировкой – как принимать пищу в компании неприятного собеседника.

Сиеннас небрежно кивнул и сразу перешел к делу. Он сунул чашку прямо под нос Парвеллоне и спросил:

— Сколько это стоит?

— Вы про чашку?

— Да.

Парвеллоне вскинул бровь, не понимая причин такого вопроса, но послушно принял фарфор из рук Сиеннаса.

— Это работа мастерской Бесачо. Она находится в юго-восточном регионе Вилладо. Там очень хорошая почва, что позволяет добиться такого прозрачного молочно-белого оттенка. Предыдущий Святой Король так любил изделия Бесачо, что сделал их основными поставщиками утвари для Великого собора...

— Так какова цена?

Парвеллоне усмехнулся.

— Это довольно дешевое изделие.

Плечи Сиеннаса, которые он в предвкушении расправил, тут же поникли.

— От силы 300 пета...

Однако, услышав это, Сиеннас снова вытаращил глаза.

— 300 пета?!

— Да. Видите, у покойного короля были и такие скромные стороны.

«300 пета – это, по-твоему, дешевка?!»

Если сейчас отправиться на окраину столицы Зеон, то дом в районе для простолюдинов можно купить за 3 тысячи пета. Даже ближе к центру цена составит около 10 тысяч. 300 пета – это деньги, на которые обычная семья могла бы безбедно жить несколько месяцев. Проклятые аристократы.

Конечно, будучи «Сионом», он видел картины, которые Парвеллоне покупал за десятки тысяч пета, так что понимал, почему тот использовал выражение «дешевое изделие».

— Понятно... ну а как насчет того? Вон той картины.

— Это «Святая Серсея, совершающая чудо». Предыдущий Святой Король очень ее любил. Говорил, что она прекрасна в своих белых одеждах, разделяющая морские воды.

«Разве Святой Король не должен был любить её по другим причинам? Например, за великие деяния или... эх, ладно». Сиеннас решил промолчать.

— Обратите внимание на подол платья: кажется, будто он превращается в морскую пену. Заказ был именно таким – автор хотел, чтобы сама Святая Серсея казалась частью океана. Сколько раз её переделывали...

— Так какова цена?

— На неё много охотников. Минимум 100 тысяч пета. Фактически – сколько запросите.

«Слава предыдущему королю!» – Сиеннас искренне поблагодарил его про себя. Неизвестно, услышит ли тот его там, где сейчас находится.

— А эта статуэтка рядом? Объяснения не нужны. Только цена.

— Хм, но это ведь последняя работа по металлу Рашика Вальди, вам стоило бы хотя бы послушать об этом.

— Рашик Вальди? Тот самый, что построил малую часовню?

— Да. Он создал её в двадцать два года. Как она вам?

Сиеннас прищурился, разглядывая статуэтку размером с его предплечье. Учитывая славу Рашика Вальди, о которой слышал даже он, следовало бы сказать что-то лестное, но...

— Она какая-то странная... слишком уродливая. Мне не нравится. Может, я просто ничего не смыслю в искусстве.

— О, кажется, вкус у вас как раз есть. Как вы думаете, почему Рашик Вальди забросил работу по металлу сразу после этой вещи?

— Устал?

— Потому что у него не было таланта.

— ...

«Видно, даже у гениев есть сферы, в которых они бездарны». Сиеннас лишь цокнул языком.

— Значит, она ничего не стоит.

— О чем вы? Минимум 500 тысяч пета. Опять же – сколько запросите.

— Но ты же сам сказал, что она плохо сделана! Что таланта нет!

— Но это ведь «последняя металлическая работа» Рашика Вальди.

— Нелепость какая-то.

— Именно в этом и вся суть.

— Что?

Парвеллоне в мгновение ока стер с лица недоуменное выражение и подошел к Сиеннасу. Он мягко взял из его рук чашку и – тук – уронил её на пол.

Чашка безвольно разлетелась на мелкие осколки. В одно мгновение 300 пета превратились в пыль.

— Что ты творишь...

— Ваше Святейшество, как вы думаете, какова цена этой чашки теперь?

— Разбитой чашки?

— Да.

Судя по тому, как он это преподнес, ответ «нисколько» был бы неверным. Сиеннас слегка опустил взгляд и долго смотрел на осколки у своих ног, но никакая особая ценность так и не пришла ему в голову.

— А что думаешь ты? Во сколько ты её оцениваешь?

— В этом-то всё и дело.

— Говори прямо, не юли!

— Я и не юлю. Объективная ценность всех этих вещей не имеет никакого значения. В тот момент, когда вы объявите, что продаете этот разбитый кусок стекла, выстроится очередь из людей, готовых выложить за него астрономические суммы.

Сиеннас замолчал. Парвеллоне украдкой перевел взгляд на него. Солнечный свет, льющийся из высокого окна, залил Сиеннаса ярким сиянием. Золотистые волосы, спадающие за ухо и мягко обвивающие шею, мерцали так ослепительно, словно утренний ручей, в котором промывают золотой песок. Сиеннас поднял голову, почувствовав на себе взгляд. В тот момент, когда их глаза встретились, его фиолетовые зрачки в лучах солнца вспыхнули прозрачным блеском.

— Ты хочешь сказать, что даже никчемная вещь обретает ценность, если ею пользовался я, Святой Король?

Парвеллоне ответил, не отрывая взгляда от глаз Сиеннаса:

— Да. Эта чашка разбита, но она была создана специально для вас. В ней был чай, предназначенный вам, её касались ваши руки, на ней осталось ваше дыхание... и ваши губы.

Сиеннас почувствовал странную щекотку на губах и отступил от Парвеллоне на шаг.

— Твои слова звучат так, будто кто-то купит это для крайне неподобающих целей.

— Неподобающих? Не знаю, о чем именно вы подумали, но если для подобных целей, то не лучше ли купить мою чашку? У меня дома разбитая посуда появляется каждый день в неимоверных количествах.

Сиеннасу было досадно, что он не нашел слов, чтобы возразить на эту наглость.

— Да уж... это было бы просто замечательно.

— Для священника, обязанного вести аскетичный образ жизни, в этом нет ничего хорошего, Ваше Святейшество.

— ...

«О, Боже. Прошу, даруй мне лишь одну возможность разок его приложить, и я клянусь, что впредь буду следовать за Тобой без тени сомнения».

Сиеннас впервые молился с таким искренним чувством, но, к сожалению, подобный шанс ему так и не представился. Похоже, Богу было глубоко плевать, сомневается в Нем Сиеннас или нет.

— Эту чашку будет несложно восстановить. Её выставят в приемной, где часто бывают люди, и будут хвастаться ею как вещью, отмеченной милостью Вашего Святейшества. Главное здесь то, что ценность произведения искусства порой определяется факторами, не имеющими ничего общего с его художественностью или мастерством исполнения. Прямо как та последняя работа Рашика Вальди, у которого не было таланта к металлу.

— Ты хочешь сказать, что для высокой цены нужно наделить вещь особым смыслом.

— Или же...

Сиеннас подумал, что этот человек умудряется выглядеть омерзительно даже тогда, когда подмигивает.

— Я ведь сказал: «для хвастовства». Есть способ довести снобистское желание покупателя до предела.

«... иными словами, заставить претендентов соперничать друг с другом?»

Как и говорил Парвеллоне, людей, готовых выложить «астрономическую сумму» даже за разбитую чашку, было не так много. Но если вспомнить, кто эти люди, становилось ясно: все они собаку съели на подобных интригах. Вряд ли они добровольно расстанутся с кошельками, поддавшись на неумелую уловку Сиеннаса. Сиеннас плотно сжал губы и искоса взглянул на Парвеллоне. Тот, встретившись с ним взглядом, тут же отвернулся с невозмутимым видом, словно о чем-то напряженно размышляя, но Сиеннас не выдержал и снова послал ему умоляющий взор.

«Ох, ну и хлопотно же с ним. Мог бы просто спросить: "Что ты об этом думаешь?" – и дело с концом».

Это был отличный момент, чтобы еще немного поиздеваться над Сиеннасом, но Парвеллоне – на удивление – охотно дал подсказку.

— Как насчет того, чтобы сменить главное блюдо на сегодняшнем ужине? Нужно лишь добавить пару штрихов к рецептуре того, что уже запланировано.

Следующие слова он прошептал Сиеннасу на самое ухо. Тот округлил глаза, обдумывая сказанное, и вскоре разразился коротким нервным смешком.

— Поистине, идея в твоем духе, – произнес он, и было неясно, комплимент это или оскорбление.

Сиеннас долго и внимательно изучал план рассадки гостей, разложенный перед ним. Министр двора с небывалым напряжением на лице следил за каждым движением короля, осторожно выставляя на стол маленькие деревянные таблички с именами участников.

Начали с небольших столов в нижней части зала. Это были столы на шесть персон, предназначенные для высшего духовенства рангом от верховного священника и выше, а также для представителей малых и больших феодальных владений. Посадишь слишком близких друзей вместе – пойдут ненужные заговоры; посадишь врагов – жди беды прямо во время праздника. Нужно было подобрать людей так, чтобы они были знакомы, но держались в рамках вежливой отстраненности.

К счастью, еще в бытность «Сионом», он прилежно изучал взаимоотношения аристократов, так как не желал впутываться в их пустые распри. Имена уже примелькались. Подперев подбородок рукой, Сиеннас какое-то время наблюдал за работой министра, а затем кончиком длинной серебряной указки, украшенной павлиньим пером, постучал по столу №4 на схеме.

— Этого человека переставь сюда. А из четвертого стола убери вот этого. Седьмой будет в самый раз.

— Слушаюсь. А как быть с остальными?..

— Остальные вроде бы ничего, но второй стол вызывает сомнения.

— По мнению вашего покорного слуги, если поменять местами участников второго и девятого столов вот так...

— Неплохо. Но не слишком ли много священников за девятым столом?

— Полагаю, это не станет большой проблемой.

Наконец, маленькие столики были плотно уставлены табличками. Осталось самое сложное – рассадка за длинным главным столом на возвышении. Здесь, вместе со Святым Королем, должны были сидеть семь старейшин из числа верховных священников (отобранных по старшинству в сане) и представители пяти великих феодальных владений. Это место было на виду у всего зала; здесь наглядно демонстрировалась иерархия, которой придерживался король, поэтому за право сидеть там всегда разыгрывались нешуточные битвы.

В самом центре длинного стола – Святой Король, слева от него – «Меч Святого Короля». Министр двора аккуратно выложил эти две таблички и замер, смиренно сложив руки в ожидании приказов Сиеннаса. Тот задумчиво щекотал щеку кончиком пера и снова погрузился в раздумья.

— Сначала верховные священники.

— Слушаюсь, Ваше Святейшество.

Семь красных стульев стояли на равном расстоянии друг от друга. Сиеннас начал расставлять имена старейшин от центра к краям в порядке их пребывания в сане. Теперь оставалось заполнить пустующие места между ними. Сиеннас указал на края стола.

— Маркиз Визетто.

— Да.

— Герцог Равино-Пале.

— Будет сделано.

Как и ожидалось, проблема в оставшейся троице. Герцог Майя, исполняющий обязанности герцога Эльба и графиня Асар.

По правилам, согласно статусу участников, по обе стороны от Сиеннаса должны были сидеть герцог Майя и герцог Эльба, а графиню Асар следовало отодвинуть на одно место дальше. Однако сейчас графиня Асар выступала в роли представителя соединенного герцогства Киримов-Асар, так что относиться к ней просто как к «графине» было нельзя.

— Давай посадим мать и сына рядом. Графиня Асар.

Сиеннас цокнул языком и поставил табличку графини рядом с местом Парвеллоне. По крайней мере, это могло послужить оправданием. Герцог Майя и сам вряд ли захотел бы трапезничать бок о бок с Парвеллоне.

Оставалось одно место по правую руку. Разумеется, туда следовало посадить герцога Майя, но...

— Ваше Святейшество? – голос министра двора вопросительно дрогнул, выражая недоумение по поводу заминки короля.

Сиеннас поставил табличку герцога Майя рядом со своим местом. А затем долго вертел в руках табличку представителя дома Эльба.

Сегодняшний банкет должен пройти под знаком сдерживания дома Майя. В таком случае, не будет ли эффективнее с самого начала изменить рассадку? Сбить спесь первым делом – лучший способ приручить зверя. Но если присутствие графини Асар все еще могли понять, то выдвижение дома Эльба выше дома Майя могло показаться окружающим странным. Нужно было опасаться слишком явного раскрытия своих намерений.

Голова разболелась. От природы он не был тем, кто наслаждается подобным перетягиванием каната между сильными мира сего. Он не хотел быть ни тем, кто тянет за веревку, ни тем, кто балансирует на ней. Он был скорее зрителем, который зевает на трибунах и ждет, когда уже кто-нибудь победит и всё это закончится. Да, он собирал информацию об аристократах, но лишь как предлог, чтобы помогать Парвеллоне.

Настоящий любитель таких игр был совсем другим человеком. Может, стоит довериться профессионалу?

— Парвеллоне...

Он произнес это имя невольно. Сиеннас не смог закончить фразу, потому что в тот момент поймал взгляд министра двора. В этих глазах читалась насмешка: «А-а, ну конечно. Без Парвеллоне он не может принять ни одного важного решения!»

— Вы о верховном священнике Парвеллоне? Я сейчас же его приглашу.

— Нет, я не прошу его приводить. Просто... не знаешь, где он? Я поручил ему одно дело во время обеда, и с тех пор его не видно.

На мгновение к горлу подкатила тошнота, и по всему телу разлилось мерзкое ощущение. Сиеннас почти швырнул табличку представителя дома Эльба на последнее оставшееся место.

— Всё-таки они моя семья, вот я и колебался. Будет неловко, если со стороны это покажется фаворитизмом.

— Ах...

Насмешливый блеск в глазах министра тут же исчез. Он снова подобострастно склонил голову.

— Как такое возможно, Ваше Святейшество? Ведь о величии герцога Майя знает каждый в этом королевстве.

«В этом-то и проблема».

Сиеннас горько усмехнулся и отодвинул план рассадки к министру двора. Голова уже начала пульсировать от боли, хотя он всего лишь разобрался с этой бумажкой.

— Ваше Святейшество, я принес то, что вы просили.

После ухода министра в кабинет вошел незнакомый человек. Это был личный дворецкий, который служил «прежнему владельцу тела» до его восхождения на престол. Он был тем самым ключевым свидетелем, который должен был знать всё об оставшемся имуществе и источниках, из которых «прежний Сиеннас» черпал средства. К счастью, у него сохранились бухгалтерские книги. Мужчина сложил принесенные фолианты на стол Сиеннаса и ниц пал на пол.

Сиеннас, не зная толком, как себя с ним вести, сначала придвинул к себе книги, а затем вскользь спросил:

— И на кого же ты работаешь сейчас?

— На господина Такиуса дель Майя.

«Раз дом принадлежал Такиусу, это закономерно. Но погодите... это ведь означает, что этот человек изначально мог быть верным слугой Такиуса?»

Пальцы Сиеннаса, перелистывавшие страницы, замерли. Бросив быстрый взгляд на мужчину, он принялся изучать цифры в книгах.

В этот момент он вновь осознал, как многому научился, работая под началом Парвеллоне. Тонкости отношений между аристократами, скрытые смыслы в их словах и этикете, искусство вести диалог, не раскрывая истинных намерений, и даже умение читать финансовые отчеты.

— ... можешь не ждать. Свободен.

К глубокому сожалению, никакой недвижимости у Сиеннаса не осталось. Крошечный клочок земли, дарованный королевством, – вот и всё. С другой стороны, благодаря огромным суммам, которые регулярно присылал герцог Майя, прежний Сиеннас жил в роскоши, которой мог позавидовать любой в стране. Суммы, над которыми нынешний Сиеннас ломал голову, не понимая, как их вообще можно потратить, его предшественник спускал с легкостью меньше чем за месяц.

Деньги наверняка приходили в валюте, отчеканенной банком Майя. На большинстве монет, имевших хождение в королевстве, была выгравирована извивающаяся змея – символ дома Майя. Однако, если бы такие колоссальные средства просто тратились в столице, это могло бы вызвать сбой в денежном обращении.

На первый взгляд казалось, что прежний Сиеннас сорил деньгами как хотел, но на деле он был заперт в жестких рамках. Почти всё золото уходило на товары, привезенные в ходе южной торговли. А кто был центром этой торговли? Конечно же, дом Майя.

Было очевидно: используя окружающих людей или иные средства, они намеренно сузили кругозор прежнего Сиеннаса. Они просто забирали обратно свои же деньги, оставляя ему лишь вычурные наряды, которые он был обязан носить, специи, которые исчезали после обеда, и драгоценности, которые были единственным, что имело хоть какую-то ценность.

И даже эти драгоценности...

— «Средства на предвыборную кампанию», как же, – пробормотал он сквозь зубы.

Похоже, Такиус под предлогом «расходов на выборы» прибрал к рукам всё золото прямо перед назначением.

Полный банкрот. Не будет преувеличением сказать, что всё его состояние ограничивалось лишь тем, что сейчас видели глаза. Сиеннасу стало даже досадно, что он питал хоть какую-то надежду. Теперь стало окончательно ясно: герцог Майя доверял Сиеннасу гораздо меньше, чем можно было предположить.

Будь иначе, он бы не стал так жестко замораживать личные средства человека, которому суждено было стать Святым Королем.

Хотя титул Святого Короля был пожизненным, это была выборная должность. Ситуация в корне отличалась от наследных монархий, где дети получают всё наследство, накопленное родителями. Личное имущество покойного Святого Короля – за исключением тех произведений искусства, которые Искалот предусмотрительно выделил, и которые Сиеннас сейчас пытался сбыть, – переходило в собственность государства. Конечно, Святой Король мог распоряжаться казной, но каждый расход должен был иметь четкое обоснование, что делало невозможным использование этих денег на «неофициальные» нужды.

Власть рождается из денег. Парвеллоне всегда твердил об этом, это была его излюбленная присказка. И действительно, будучи «Сионом», он видел, как правители без гроша в кармане теряли преданность подчиненных и катились к краху. Чтобы сделать кого-то из гвардейцев «своим» человеком или перетянуть на свою сторону дворян и священников, требовалось золото. И для Сиеннаса, который не чувствовал твердой почвы под ногами в своем новом положении, было жизненно важно иметь в руках нечто осязаемое.

Если бы герцог действительно доверял Сиеннасу и хотел видеть в нем «полноправного правителя», он бы не поскупился и наполнил его сокровищницы богатствами семьи. Но он этого не сделал. В то же время, не желая пятнать имя дома Майя, он, вероятно, планировал выдавать деньги по чайной ложке каждый раз, когда Святой Король будет в них нуждаться, выторговывая взамен нужные решения. Типичные семейные узы среди аристократов.

Впрочем, если подумать, это даже к лучшему. Будь у Сиеннаса по-настоящему теплые и близкие отношения с семьей, подмену могли бы заметить гораздо быстрее.

Теперь Сиеннас начал смутно понимать, какую именно линию поведения ему стоит выбрать в общении с герцогом.

— Преосвященство, Его Святейшество ищет вас.

— По какому вопросу?

— Он сказал, что это касается поручения, которое он дал вам днем...

— Вот как? Поняла.

Парвеллоне лучезарно улыбнулся и махнул рукой. Министр двора отвесил поклон и поспешно засеменил в сторону банкетного зала.

— Не пойдешь? – вкрадчиво спросила Кассиан, сидевшая рядом и неспешно наслаждавшаяся ароматным эспрессо. Парвеллоне задумчиво коснулся своей чашки и пожал плечами.

— Никаких поручений, о которых стоило бы докладывать отдельно, он мне не давал. Похоже, он просто использовал это как предлог, чтобы спровадить министра.

— Вот как? Если подумать, министр двора выглядит совсем приунывшим. Видимо, новый Святой Король действует совсем не так, как тому хотелось бы?

— Министр – человек, который становится невыносимо легкомысленным, когда теряет бдительность. Так что ему не помешает немного побыть в напряжении. Для его же блага.

Кассиан хмыкнула и щелкнула пальцами. Воздух едва заметно завибрировал, на мгновение заложив уши. Парвеллоне слегка постучал ладонью по уху и огляделся.

— Не увиливай от темы. Меню сегодняшнего ужина – это ведь твоя идея?

Услышав вопрос Кассиан, Парвеллоне отправил в рот амаретти, густо покрытое малиновым джемом, и указал на свои жующие губы. Мол, печенье слишком большое, не могу открыть рот.

— Приготовься: как только подадут еду, все взгляды в зале устремятся на тебя.

Лишь сделав глоток эспрессо, Парвеллоне снова смог говорить.

— Ну, мне не привыкать к чужим взглядам.

— Не прикидывайся. Думаешь, я не знаю твоих тайных замыслов? Решил вбить клин между Святым Королем и его семьей, чтобы самому дергать за ниточки?

— Вы сами говорили, что Его Святейшество – человек не из простых, и тут же заявляете такое... Под какую дудку мне в итоге плясать?

— Как ни крути, человек не может так измениться за одну ночь. Как по мне, так сейчас Святой Король действует исключительно по твоей указке.

— Откуда мне было знать, что произойдет затмение?

— С этим-то допустим, Святой Король как-то совладал.

— Вы же сами сказали, что люди не меняются в одночасье.

— Черт, концы с концами не сходятся, – Кассиан раздосадованно цокнула языком и нетерпеливо застучала пальцами по столу.

— Вот и я о том же.

— Заткнись, Павел.

— Знаете, кто здесь самый шумный? Удивительно, но – та-да! – это верховный священник Кассиан!

Кассиан насадила на вилку сразу два амаретти и насильно запихнула их в рот Парвеллоне. Тот, раздув правую щеку, принялся усердно пережевывать угощение.

— Ты что, в итоге... телом его соблазнил?

С полным ртом печенья Парвеллоне не мог ответить. Он лишь округлил глаза и стал поочередно указывать пальцем то на свою грудь, то в сторону покоев Святого Короля, после чего начал неистово трясти головой.

— Чтобы человек так резко переменился, нужен веский повод. Сиеннас ведь всегда по тебе сох. Стоило тебе один раз уступить – и он бы стал шелковым в твоих руках, разве нет?

Наконец Парвеллоне залпом допил остатки эспрессо, освобождая рот.

— Кассиан, я не такой уж доступный мужчина.

Хотя, учитывая, как поспешно это было сказано, звучало не слишком убедительно.

— И еще, это мелочь, конечно, но когда вы говорите «телом соблазнил»... вы ведь имеете в виду именно то, о чем я подумал? Хотелось бы уточнить свой статус. Я ведь всё-таки «Меч Святого Короля».

«Решила поиграть словами в духе "отдал тело на службу"?» – Кассиан заранее поморщилась, ожидая очередной пустой болтовни. Однако то, что сорвалось с губ Парвеллоне, оказалось куда более...

— Меч существует для того, чтобы наносить удары. Это всё, что вам нужно знать.

— ...

Это прозвучало настолько двусмысленно и пошло, что Кассиан на мгновение лишилась дара речи, не зная, как реагировать, и лишь тяжело вздохнула.

— Просто я так часто получаю подобные... предложения, что если не обозначить позицию четко, становится тяжко.

— Ясно. Значит, близости между вами нет?

— Я чист и непорочен, как воды реки Понте, Кассиан.

— Реки Понте? Да в ней же одни сточные воды.

Парвеллоне смиренно сложил руки на груди и кивнул.

«Если бы такое сокровище не родилось в семье графа Асар, – подумала Кассиан,  – а было бы отпрыском какого-нибудь мелкого дворянского рода, его прибили бы уже раз сто за один только язык».

Тем не менее, для Кассиан, как представительницы дома Эльба, текущая ситуация была не так уж плоха. По какой-то причине – возможно, Сиеннас наконец осознал, как к нему относятся в семье – он решил отвернуться от дома Майя. И перед этим он, похоже, вознамерился вытрясти из них как можно больше денег, чтобы обеспечить себе финансовую независимость.

В последний день празднеств по случаю коронации Сиеннас планировал выставить на аукцион перед высокими гостями любимые вещи покойного короля и кое-что из своего имущества. После слухов о том, что он получил божественное откровение о затмении, «рейтинг» Святого Короля взлетел до небес. Он наверняка сможет собрать сумму, в несколько раз превышающую реальную стоимость предметов. Недорогие лоты расхватают мелкие дворяне, желая произвести впечатление на монарха, но проблема заключалась в дорогих произведениях искусства.

Чтобы выжать из этих шедевров по-настоящему астрономические суммы, требовалась жесткая конкуренция между теми, у кого есть деньги: домом Майя и домом Киримов-Асар, контролирующим торговлю и финансы.

К сожалению, на коронацию прибыл не герцог Киримов, а графиня Асар. Если герцог Киримов был человеком, готовым идти до конца, чтобы перехватить добычу, то графиня была куда холоднее своего супруга и терпеть не могла, когда ею пытались манипулировать. Парвеллоне мог заставить её поднять ставки до определенного уровня, но чтобы по-настоящему опустошить карманы герцога Майя, требовалась дополнительная хитрость.

Начиная с сегодняшнего ужина и на протяжении всех завтрашних аудиенций, они будут задевать гордость герцога Майя, создавая видимость острого соперничества с графиней Асар. Так, чтобы графиня, даже вопреки желанию, была вынуждена вступить в аукционную войну, а герцог Майя оказался в ситуации, где он просто не может проиграть. Но то, что Парвеллоне заранее намекнул на это Кассиан, служило еще одной «деталью механизма».

— Ты хочешь, чтобы сторона Эльба тоже подняла ставки?

— Его Святейшество будет весьма признателен, если вы так поступите.

— Ха, ну что с тобой делать. Сто тысяч пета. Больше не дам.

— Накиньте еще немного? Я укажу вам на работы, в которые действительно стоит инвестировать, так что давайте дотянем до трехсот тысяч.

— У меня нет перед Его Святейшеством таких обязательств. Только сто тысяч.

— Кассиан, ну кому нужны эти гроши?

— У меня испортилось настроение. Плевать на сто тысяч, я вообще передумала участвовать в аукционе.

— Премного благодарен за вашу поддержку.

— ...

Парвеллоне, ворча, достал что-то из-за пазухи. Это была чековая книжка, гарантированная банком Киримова, с его личной подписью. По знаку Парвеллоне слуга поднес небольшой серебряный поднос с пером и чернилами. Парвеллоне, покосившись на Кассиан, вписал сумму в 200 тысяч пета золотом.

— В сумме будет 300 тысяч. Если вы поднимете планку до этого уровня, итоговая ставка перевалит как минимум за 500 тысяч.

Кассиан приняла вексель и спрятала его.

— Интересно, что бы подумал Святой Король, узнав, что ты зашел так далеко?

— Кто знает. Может, он вновь осознает мою преданность и будет тронут? По крайней мере, это преданность ценой в 200 тысяч пета, разве нет?

— Если Сиеннас действительно настолько мудр, что всё это время притворялся дураком, скрывая свою истинную суть... то я искренне надеюсь, что он поймет, зачем ты помогаешь ему отсечь собственную семью и обречь себя на изоляцию. Чтобы потом единолично вертеть им, как тебе вздумается?

Парвеллоне, услышав её слова, странно улыбнулся и откинулся на спинку стула. Его пепельные глаза медленно скользнули по лицам людей в кофейне, прежде чем снова остановиться на Кассиан.

— Вы собираетесь сказать об этом Его Святейшеству? – его голос стал чуть ниже, чем прежде.

— Я из тех, кому не по душе ни герцог Майя, ни Святой Король из этого дома. Так что пока я намерена просто наблюдать.

— Какое облегчение.

Его взгляд, который из-за чуть приподнятых уголков глаз казался резким, вдруг смягчился. Глаза округлились, словно линии, выведенные кистью искусного мастера, и на лице расцвела улыбка, которую можно было бы назвать даже очаровательной.

«В детстве я не раз попадалась на эту его рожу, – подумала Кассиан. – Но теперь я к этому привыкла».

— Не улыбайся мне так.

— Слушаюсь.

Когда она сделала жест, будто перечеркивает его лицо большим пальцем, Парвеллоне послушно убрал улыбку.

— И последнее, Павел. Скажи, ты сам хочешь стать Святым Королем?

— Как может какой-то бастард претендовать на столь великий пост?

— Я и не ждала ответа. Просто хотела предостеречь: если когда-нибудь надумаешь это сделать, не давай Сиеннасу стать слишком сильным. Он может оказаться куда смышленее, чем ты полагаешь.

Длинные ресницы Парвеллоне слегка прикрыли веки. Он на мгновение зажмурился, погруженный в свои мысли, а затем уголки его губ плавно поползли вверх.

— Вы помните, когда в Великом соборе впервые открылась кофейня? Все были вне себя от негодования, кричали, что в храм притащили порождение язычников. А что теперь? Теперь священники и шагу не могут ступить, чтобы не провести утреннюю службу без кофе. В конечном счете неважно, на какой земле он вырос. Важно лишь то, как ты его используешь.

— Павел, ты ведь прекрасно понимаешь, что поставки кофе полностью зависят от торговли. Если та страна прекратит торговлю – не будет и кофе. Простая истина.

— Что ж, тогда можно найти замену.

— Чем больше люди любят кофе, тем сложнее будет найти ему альтернативу.

— А как насчет вина? Оно и выглядит изящнее, и вкус у него богаче.

— Но если пить его слишком много, это вредит здоровью.

— А кофе разве полезен?

Парвеллоне поднялся, давая понять, что ему пора идти. Однако, бросив тоскливый взгляд на оставшиеся на тарелке амаретти, он сгреб несколько штук в льняной мешочек.

— Я подниму ставки до 500 тысяч, а с остальным разбирайся сам, – в конце концов сдалась Кассиан.

Парвеллоне послал ей воздушный поцелуй и покинул кофейню.

Кассиан снова щелкнула пальцами. Барьер «Ограниченной Святой Силы», заглушавший их голоса, мгновенно рассеялся. В столице использование Святой Силы без разрешения короля было табу, но на такие мелочи, которые невозможно даже толком зафиксировать, у человека ранга Кассиан закрывали глаза.

Наверняка среди множества людей, заполнявших кофейню, было немало и других, чьи голоса оставались не слышны окружающим. Кассиан равнодушно кивала в ответ на приветствия и вертела в руках пустую чашку.

«Чтобы выдержать этот банкет, пожалуй, стоит выпить еще одну?»

Перед губами что-то мелькнуло. Сиеннас, не задумываясь, принял угощение. Во рту сладко рассыпалось хрустящее печенье.

Он поднял голову, продолжая жевать. Только тогда он заметил лучезарно улыбающегося Парвеллоне и застывшего за его спиной в нелепой позе растерянного слугу. Сиеннас нахмурился, не понимая, что происходит.

Ответ последовал от Парвеллоне:

— Как же так, Ваше Святейшество? Разве можно вот так запросто съедать то, что не проверил пробовальщик?

— Ты сам сунул это мне в рот.

— Если бы там был яд, вы могли бы скончаться всего через день после коронации.

«Почему этот человек начинает задираться каждый раз, стоит нам встретиться взглядами?» Сиеннас и так не питал к нему нежных чувств. Он поспешно проглотил остатки печенья.

— В таком случае завтра был бы день твоей казни.

Услышав это, Парвеллоне со смехом отправил еще одно амаретти из льняного мешочка себе в рот.

— Какая честь – уйти вслед за Вашим Святейшеством.

И он протянул еще одно Сиеннасу. Тот, словно назло, принял его и демонстративно съел с аппетитом.

— Раньше вы завидовали моему месту за главным столом, но скоро сами всё поймете. Когда ешь под пристальными взглядами сотен людей, перестаешь понимать, в рот идет еда или в нос... Ах, приготовьте мяту. Заварите чай, как только Его Святейшество вернется. Впрочем, к сегодняшнему меню лучше подойдет теплое молоко.

— Что бы там ни было, прошу тебя, перестань вести себя как дворецкий и просто выйди.

— Но я ведь «Меч Святого Короля».

— Сейчас мне не нужен меч, так что уходи! Неужели у верховного священника совсем нет дел?

— Поскольку официального назначения еще не было, дел у меня и вправду нет, Ваше Святейшество.

Сиеннас больше не удостоил его ответом, лишь указал на дверь. Казалось, Парвеллоне еще многое хотел сказать, но, рассудив, что это лишь сильнее разозлит короля, он смиренно протянул ему льняной мешочек. Сиеннас почти выхватил его и заглянул внутрь. Там оставалось еще две штучки амаретти.

— Верховный священник Кассиан тоже согласилась сотрудничать.

«Кассиан Марвезе да Эльба, значит?» Лицо Сиеннаса наконец немного смягчилось. Он был дружен с ней еще в те времена, когда был «Сионом». Она не была душевным человеком, но обладала редкой для аристократки простотой и, что важнее всего, всегда держала слово. Даже если это было обещание, данное ничтожному младшему священнику.

Заметив, что гнев Сиеннаса поутих, Парвеллоне попытался было незаметно устроиться в кресле кабинета. Сиеннас тут же вложил в его руку в перчатке одно печенье. И пока тот отправлял его в рот, прошептал:

— Уходи.

Нежные звуки струнных инструментов ласково просачивались сквозь дверную щель. Шелест ткани одежд, едва слышно касающихся пола, наконец затих. Сиеннас замер перед дверью, сложив руки в белых перчатках. Двое слуг вышли вперед, взялись за дверные ручки с обеих сторон и подали сигнал тем, кто находился внутри.

От волнения в ушах стоял гул. Он несколько раз сглотнул, но чувство заложенности в ушах не проходило. Слегка приоткрыв рот, он тайно выдохнул воздух, скопившийся в самом горле. Один из слуг, наблюдавший за его состоянием, осторожно взял Сиеннаса за руку, предлагая опору.

Черная преграда перед глазами мгновенно исчезла. Двери распахнулись, и взору предстал залитый ослепительным светом банкетный зал. Множество людей встали со своих мест и сняли шляпы, приветствуя его. Во время коронации освещение было тусклым, и он шел спиной к толпе, поэтому лишь сейчас Сиеннас по-настоящему ощутил удушающую, властную атмосферу зала.

Стоять перед простым народом было куда легче. Толпы, в десятки раз превышающие эту, просто выкрикивали слова поддержки и поздравления, не скрывая своего восторга. Но аристократы в зале были другими. Их взгляды, испытывающие и оценивающие, впивались в тело, словно острые клинья.

Он высоко задрал подбородок, избегая смотреть им в глаза. Сглатывая сухую слюну, он бесконечно повторял про себя: «Не упади. Только не упади. Пожалуйста, просто дойди до центрального места, а там я как-нибудь справлюсь».

Проблема была в том, что перед глазами всё плыло и белело, мешая видеть дорогу. Отчаянно пытаясь сфокусировать зрение, он делал каждый шаг с предельной осторожностью. Хватка на руке слуги становилась всё крепче. Неужели путь от дверей до главного стола был таким долгим? А вдруг он сбился с курса и идет не туда, становясь посмешищем? Как раз в тот момент, когда он собирался разомкнуть пересохшие губы и спросить, долго ли еще идти...

— Ваше Святейшество?

Знакомый голос прорезал гул и отчетливо прозвучал в ушах. Сквозь белую пелену начали проступать очертания человеческой фигуры. Алая мантия на плечах, черное облачение священника под ней. И длинный красный пояс, спускающийся вниз.

— Сюда.

Слуга передал его руку Парвеллоне. Только тогда Сиеннас смог отвести взгляд от «Меча» и посмотреть на дворян, которые всё еще следили за каждым его движением. Дрожь начала понемногу утихать.

Почему? Ведь изменилось лишь одно – рядом появился Парвеллоне.

Немного успокоившись, он обрел самообладание, достаточное для того, чтобы оглядеть аристократов, стоявших у главного стола и склонивших головы в поклоне.

Элегантная женщина в изысканном темно-оливковом робе с длинным шлейфом, чьи иссиня-черные волосы были искусно уложены и украшены золотом и россыпью драгоценных камней, – это, несомненно, мать Парвеллоне, графиня Асар. Рядом с ней стоял мужчина, чья статная осанка заставляла забыть о седине: он был облачен в темно-пурпурную мантию с вышитым черными нитями извивающимся змеем и держал в руке украшенную самоцветами шляпу. Это был герцог Майя.

Возле него стояла исполняющая обязанности герцога Эльба в желтоватом робе, её рыжие волосы были скромно перевязаны лентой. Виднелся и маркиз Визетто, по привычке поглаживающий щегольские усы, а также герцог Равино-Пале, чья немощная фигура заставляла беспокоиться, не слишком ли тяжелым был для него путь сюда.

Иронично, но Сиеннас знал: как минимум двое из этих высокородных господ, стоящих сейчас за главным столом, умрут в течение следующих четырех лет.

Первым, чьё имя пополнит список некрологов, станет герцог Равино-Пале.

Земли Равино-Пале, представлявшие собой союз, скреплённый браком между герцогом Равино и маркизой Пале, после смерти герцога перешли в единоличное владение его супруги, ставшей герцогиней Равино-Пале. Проблема заключалась в том, что вскоре и она должна была скончаться от старости.

Уже сейчас, из-за того что герцогиня слишком долго занимала свой пост, её старший сын, бывший первым в очереди на престол, умер раньше матери. Теперь между вторым сыном и старшим внуком (сыном покойного первенца) разгоралась ожесточённая борьба за наследство. После смерти герцогини должна была начаться настоящая война: второй сын объявит себя герцогом Равино, а внук – маркизом Пале. И Святому Королевству придётся изрядно поломать голову, решая, чью сторону принять. Всё это должно было произойти в течение года.

Следующей в списке мертвецов значилась графиня Асар. Сегодня Сиеннас видел её впервые, но слышал это имя столько раз, что оно набило оскомину. Ровно до того дня, когда внезапно пришла весть о её отравлении.

Убийцу так и не поймали, но многие указывали на Парвеллоне как на главного подозреваемого.

«Прежний Сион» не верил в виновность Парвеллоне. Люди шептались, что он хладнокровен и двуличен, но Сион считал, что знает его истинную, добрую натуру, скрытую от чужих глаз. Однако «нынешний Сиеннас» не мог избавиться от подозрений: а что, если графиню Асар действительно убил Парвеллоне? Насколько он помнил, их отношения как матери и сына были далеки от идеала.

Парвеллоне дождался, пока все за главным столом, начиная с Сиеннаса, займут свои места, и только после этого сел сам. Он что-то прошептал на ухо графине Асар, сидевшей рядом. Ледяное выражение лица графини лишь тогда сменилось едва заметной, мягкой улыбкой.

Как бы то ни было, они не выглядели как враждующие родственники. Перекинувшись ещё парой фраз, Парвеллоне с лёгкой усмешкой повернул голову в сторону Сиеннаса. Тот, едва встретившись с ним взглядом, испуганно отвернулся, словно обжёгся, и уставился прямо перед собой. И тут же осознал, что на него направлены десятки пар глаз.

И в такой обстановке нужно есть? Теперь он понимал, зачем Парвеллоне заранее скормил ему печенье.

Ему не хотелось смотреть на гостей, но если повернуть голову направо...

— Ха, ха-ха... герцог...

Проблема была в том, что справа сидел его дед, герцог Майя, чей взгляд был настолько острым, что Сиеннас чувствовал покалывание в правом ухе.

Нужно ли завязать разговор? Наверное, не стоит демонстрировать такую холодность в отношениях между дедом и внуком. Но Сиеннас чувствовал: в отличие от Парвеллоне (который то ли подыгрывал, то ли и впрямь не интересовался деталями), в отличие от слуг или министра двора (которые подобострастно слушали каждое его слово), перед этим человеком нельзя было совершить ни единой ошибки. Сиеннас осторожно заговорил, постукивая ногтем по гравировке лилии – символу Святого Короля – на серебряной вилке.

— Я думал, вы навестите меня первым.

Прежде чем герцог Майя успел ответить, к главному столу вышел слуга и отпил из маленького бокала аперитив (шоби), проверяя его на яд. Затем он подошёл к Сиеннасу и первым наполнил его бокал. Резкий аромат лимона ударил в нос. Сиеннас сделал вид, что рассматривает бокал, пытаясь поймать отражение лица герцога в его округлой поверхности.

— Коль Ваше Святейшество не призывали, как смел подданный явиться без приглашения?

«Он заметил?» – подумал Сиеннас, видя, как герцог пристально смотрит на его бокал.

Кто-то встал и провозгласил здравицу в честь Святого Короля. Сиеннас с невозмутимым видом поднял бокал в ответ. Из-за крепкого напитка горло и язык словно обожгло огнём. Опуская бокал, он заметил, что Парвеллоне всё ещё беседует с графиней Асар, повернувшись к Сиеннасу спиной.

Сиеннас прикрыл рот рукой, осторожно выдыхая пары алкоголя через нос, и пытался унять бешеное сердцебиение. Нужно было срочно съесть хотя бы ложку супа, чтобы этот жар утих.

— Господин Такиус навещает меня со дня коронации.

— Как Вашему Святейшеству известно, характер этого юноши весьма нетерпелив.

Сиеннас ожидал подобного оправдания. Он заранее обдумывал, что скажет дальше. Поскольку собеседник был непрост, следовало использовать истинно аристократическую манеру речи.

— Мне вспомнилась легенда, связанная со статуей Хасира.

Парвеллоне и люди его круга, привыкшие обмениваться колкостями, часто говорили именно так. Кассиан ворчала, что это «северный стиль»: потомственные северные аристократы никогда не говорят о деле прямо, предпочитая ходить вокруг да около.

Оказалось, что и здесь существуют свои неписаные правила. Если твоя цель – донести мысль до собеседника, в ход идут простые легенды или притчи, известные каждому. Но если ты хочешь выставить оппонента невеждой и высмеять его, нужно приводить примеры из классики или философии, о которых тот заведомо не слышал. Парвеллоне, судя по всему, обожал второй метод, но для Сиеннаса это было пока невыполнимой задачей. Разве что потратить на учебу еще уйму времени... Впрочем, зачем вообще намеренно наживать себе врагов таким образом?

Поэтому он выбрал легенду, которую в южных землях слышал каждый ребенок. Статуя Хасира – это скала в форме человека на отвесном утесе у самого южного побережья Святого Королевства. О ней рассказывали историю Хасира, который когда-то был старейшиной в той деревне.

Однажды в деревню пришло божественное откровение: «Если сегодня кто-то выйдет в море, его постигнет кара, посему всем войти в дома и зашторить окна». Жители послушались, но сын Хасира, засомневавшись в воле богов, прильнул к окну. Увидев вдали огромный косяк рыб, он, несмотря на мольбы отца, бросился к лодке, решив, что на таком спокойном море ничего не случится.

Хасир последовал за сыном к утесу и оттуда наблюдал, как тот закидывает сети. Лодка уже доверху наполнилась рыбой, и опьяненный удачей сын начал размахивать флагом богатого улова, как вдруг нахлынула волна высотой с дом и поглотила судно. Хасир от шока застыл на месте и превратился в камень. Люди назвали это место «статуей Хасира».

Эту сказку часто рассказывали на детских службах. Мораль была проста: из-за твоего безрассудства божественная кара может пасть и на твоих родителей, так что веди себя благоразумно. Тем более что Такиус уже далеко не «безрассудное дитя».

Тыльную сторону ладони Сиеннаса начало покалывать от чужого взгляда. Он незаметно прижал руку ближе к груди, скрывая её от взора герцога Майя. Тот наверняка хотел впиться взглядом ему в лицо, но вокруг было слишком много глаз, следящих за каждым движением.

«Для такого искушенного интригана реакция слишком уж мгновенная», –  подумал Сиеннас. Он ожидал, что герцог будет вести себя более скользко. Сиеннас выдавил слабую улыбку и посмотрел деду в глаза. Герцог тут же стер с лица гнев и принял вид добродушного дедушки. Видимо, предыдущая вспышка действительно была оплошностью.

Значит, слова Сиеннаса настолько поразили герцога, что вызвали непроизвольную ярость. Похоже, «прежний Сиеннас» никогда не смел перечить и беспрекословно подчинялся приказам деда – совсем не так, как он вел себя со слугами. Видимо, его настолько ни во что не ставили, что Такиус позволил себе вломиться в покои Святого Короля в утро коронации.

«Может, стоит и дальше притворяться покорным? Если можно жить как пугало, просто качаясь на ветру и наслаждаясь своим положением, это было бы неплохо...»

Но проблема была в том, что в будущем ожидалось несколько таких ураганов, которые не просто покачнут, а вырвут это «пугало» с корнем и размажут по земле.

Сиеннас решил плеснуть немного воды в этот разгорающийся пожар.

— Мой статус теперь иной, нежели прежде, но, боюсь, дядя об этом забыл. Вот почему я счел нужным упомянуть об этом.

— Как может подданный не понимать глубоких помыслов Вашего Святейшества? – ответил герцог.

Едва он договорил, как слуга вынес большой котёл. Когда круглую крышку открыли, из него поднялся белый пар, и воздух наполнился необычным ароматом.

Главный повар вышел вперёд и долго объяснял блюдо.

Суть была в том, что это суп: на бульоне, который долго варили из сахарной свёклы и мяса павлина, с большим количеством овощей и мяса, чтобы согреть ослабевший от холодной погоды желудок.

Слуга снова зачерпнул небольшой ковшик супа в маленькую чашу и первым попробовал его. Люди слегка постучали ложками по тарелкам – это был знак, что они видели, как он попробовал блюдо.

Когда слуга-дегустатор наполнил миску, шеф-повар украсил суп, а другие слуги приняли его и подали на стол. Сиеннас первым делом притянул к себе салфетку, глядя на ярко-красные волны, колыхавшиеся в белоснежной посуде. Одеяния Святого Короля были ослепительно белыми, поэтому трапеза с блюдами столь насыщенных цветов всегда превращалась в испытание. Придерживая одной рукой край рукава, он осторожно погрузил ложку в суп.

Во рту расцвел дурманящий цветочный аромат. Тяжелый, наваристый бульон мягко скользнул по языку. Несмотря на пугающий алый цвет, остроты в нем не было. Излишнюю жирность бульона скрадывали цветочные нотки и едва уловимая сладость, а непривычный аромат, поначалу вызвавший настороженность, быстро сменился глубоким, насыщенным вкусом.

Сиеннас слегка улыбнулся шеф-повару, который с замиранием сердца следил за его реакцией.

— Мне по вкусу.

— О, это великая честь, Ваше Святейшество!

Герцог Майя, который лишь лениво ковырял в своей тарелке, негромко добавил вслед за Сиеннасом:

— Удивительно, что вам пришлась по вкусу северная кухня.

Вместо ответа Сиеннас принялся жевать аккуратно нарезанный кусочек мяса павлина. Герцог Майя, судя по всему, тоже начал понимать намек. С какой стати на банкете в честь коронации Святого Короля подают блюда не его родных земель, а северную кухню?

— Северная еда довольно жирная, – заметил герцог.

— Вероятно, из-за развитого скотоводства. Слышал, в прибрежных районах кухня иная.

— В прибрежных, значит.

Доедая остатки супа и невольно скребя ложкой по дну, Сиеннас вдруг заметил, что тарелка Парвеллоне осталась почти нетронутой. Впрочем, как и тарелка герцога Майя, и тарелки остальных гостей – порции в них почти не уменьшились.

«Неужели я ел слишком жадно?»

Пока он в замешательстве откладывал ложку, Парвеллоне слегка наклонился к нему.

— Шеф-повар сегодня будет рыдать от счастья.

«Может, оставлять тарелку пустой – дурной тон?»

— По-почему?..

— Если Ваше Святейшество возвращает пустую посуду, как он может не быть тронут до глубины души?

«Мог бы и заранее предупредить, проклятый интриган».

— Я думал, вы не сможете нормально поесть из-за давящих взглядов, но вы меня удивили.

— Когда я ем, я так сосредоточен на еде, что ничего не замечаю.

— Видимо, сказывается мой многолетний опыт «подглядывания в чужую тарелку».

— Как печально это слышать.

Соврать, что ему не было страшно, значило бы совершить грех. Но сердце уже не билось в бешеном ритме, как в тот момент, когда он только вошел в зал. Может, дело в том, что рядом сидел герцог Майя? Или в том, что, едва переступив порог, он уже успел дерзко уколоть самого пугающего человека в своей жизни, и теперь ему море по колено?

Ему вспомнилось, как в бытность «Сионом» он впервые прибыл в столицу. Тогда волнение было куда сильнее. Ведь тогда у него не было абсолютно ничего. Единственным знакомым лицом был Парвеллоне, с которым он встретился всего несколько дней назад. Будучи обычным простолюдином из южной глуши, он оказался в Великом соборе, кишащем высокопоставленными особами, и вынужден был тенью следовать за Парвеллоне, боясь даже вздохнуть лишний раз. Он не смел поднять головы и взглянуть на собеседника без разрешения.

Но посмотрите теперь. Он всё так же брошен в гущу событий в Великом соборе, но теперь у него есть статус «Святого Короля». Денег пока маловато, но, используя свое положение, их вполне можно добыть. Ситуация зеркально изменилась: теперь высокородные аристократы не смели вскинуть взор на него без дозволения. Парвеллоне всё еще был на его стороне. И, что важнее всего, Сиеннас знал будущее, о котором никто из присутствующих даже не догадывался.

— Наверное, это потому, что суп действительно вкусный. Пожалуй, стоит иногда просить подавать его и во время обычных трапез.

— Я и сам не ожидал, что он так придется вам по вкусу. Это блюдо популярно в окрестностях гор Башеф, на самом краю севера. Когда я жил в поместье, повар подавал его как деликатес в самые холодные дни года. Я ел его, глядя на бескрайние снежные поля за окном.

— Вот как? А мне казалось, ты не так уж часто его ешь...

Пять лет, проведенных рядом с Парвеллоне. Сиеннас был с ним даже тогда, когда тот навещал свои земли, но этот суп пробовал впервые. Едва произнеся это, Сиеннас испуганно осекся, боясь выдать себя, но, к счастью, Парвеллоне, похоже, воспринял это как замечание «старого друга».

— Я его не люблю.

«Так вот почему он съел всего одну ложку?»

— В детстве я опрокинул миску с этим супом. Всё было в ярко-красных пятнах — и одежда, и пол. Был жуткий беспорядок.

— Должно быть, тебе сильно влетело?

— Нет, Ваше Святейшество. Меня никто не ругал.

Ах, точно, Парвеллоне ведь аристократ. Ребенок, выросший при храме без родителей, получил бы затрещину, если бы пролил хоть каплю супа, который сам же готовил с рассвета. Но молодого господина из древнего рода никто не посмел бы упрекнуть, даже если бы он швырнул миску, над которой повар трудился часы напролет. Сиеннас неловко улыбнулся слуге, который замялся, забирая его тарелку. Тот в ответ глуповато хихикнул и, подхватив пустую посуду, поспешно ретировался.

— В качестве закуски поданы томаты, только что доставленные из провинции Сасак, и сыр из козьего молока из других краев. К ним прилагаются маринованные оливки – еще одна гордость Сасака. Рекомендуется съедать кусочек оливки вместе с томатом и сыром. Оливковое масло также из Сасака; я лично настаивал его на трюфелях, чтобы придать особый аромат. Слегка сбрызните блюдо для полноты вкуса.

«Раз суп был таким насыщенным, закуска должна успокоить рецепторы?» К счастью, это блюдо было Сиеннасу знакомо. Когда дел было невпроворот, он частенько перекусывал чем-то подобным, а порой просто запихивал эти продукты в хлеб, чтобы набить желудок.

Но всё же еда, приготовленная для Святого Короля, разительно отличалась от того, что он ел раньше. Томаты были невероятно сочными и хрустящими, и в них совсем не чувствовалось той травянистой горечи, которая обычно бывает у свежих овощей. Резкий аромат сыра, смешиваясь с землистым запахом трюфелей, создавал удивительный эффект, а маринованные оливки идеально дополняли вкус, который иначе мог бы показаться пресным.

Он снова опустошил тарелку дочиста, и в этот момент его взгляд встретился со взглядом герцога Майя, который смотрел на пустую посуду Сиеннаса с нескрываемым изумлением.

«Даже если "прежний Сиеннас" ел мало, разве долг дедушки не в том, чтобы радоваться аппетиту внука и думать: "Ох, как наш мальчик ест, скоро совсем вырастет"?»

Сиеннасу стало даже немного обидно.

— Герцог, вам тоже стоит съесть побольше. Я слышал, оливки и томаты очень полезны для здоровья. Особенно для работы мозга. С возрастом ведь начинаешь всё забывать...

— Ваше Святейшество? – голос герцога дрогнул, выдавая крайнее замешательство.

Сиеннас поймал себя на мысли, что, должно быть, слишком плотно поел, раз из него так и посыпалась всякая чепуха. Он осознал это прямо в процессе речи и уже решил, что пора бы прикусить язык, но, к счастью, Парвеллоне позвал его, дав возможность перевести дух.

Обернувшись, король увидел, как тот с сияющей улыбкой демонстрирует свою идеально чистую тарелку. Сиеннас в замешательстве подумал: неужели тот ждет похвалы? Разве привычка искать одобрения за доеденный обед не должна остаться в возрасте до десяти лет?

— Ого, наш верховный священник осилил все томаты, какой молодец.

Сиеннас всё же изобразил беззвучные аплодисменты. Про себя он добавил: «В следующий раз пусть лучше ищет одобрения у своей матери, сидящей напротив».

— Вижу, вы в прекрасных отношениях, – снова подал голос герцог Майя.

— Мы ведь вместе учились в духовной академии с самого детства. Ровно настолько мы и близки.

— Ваше Святейшество. Помните, что лишь у святых на иконах прекрасный облик отражает их внутреннюю суть. Не забывайте об этом.

Кто бы мог подумать, что наступит день, когда слова герцога Майя так глубоко отзовутся в сердце Сиеннаса. Но, не имея возможности открыто согласиться, он безучастно парировал, наблюдая за тем, как к главному столу приближается тележка с основным блюдом:

— Вы, герцог, должно быть, считаете, что я очарован его внешностью.

— Я не это имел в виду, Ваше Святейшество.

— Не беспокойтесь так сильно. Я из тех людей, кому полезная вещь нужнее, чем просто красивое украшение. Хотя, конечно, если вещь и красива, и практична одновременно – это предел мечтаний.

Тележка остановилась. Сиеннас вальяжно откинулся на спинку кресла, завершая мысль:

— А если вещь и прекрасна, и функциональна, то вам, герцог, и вовсе не о чем переживать.

В этот момент куполообразную крышку подняли. Вместе с густым паром по залу мгновенно разнесся пряный, острый аромат. Лицо герцога Майя в ту же секунду исказилось, приняв прескверное выражение.

В огромном котле томились лобстеры, крабы, креветки и мидии, приготовленные с девятью видами редких специй. Это было то самое блюдо, которое в последнее время вызывало фурор среди знати – так называемый «банкет в стиле Асар».

Как и следовало из названия, «банкет в стиле Асар» был придуман не кем иным, как матерью Парвеллоне, графиней Асар. Сам способ приготовления не отличался особой сложностью: по сути, это было обычное морское рагу, в которое добавили девять видов специй. Однако это блюдо, простое на первый взгляд, стало настоящим вызовом для аристократии, ведь оно позволяло продемонстрировать богатство и связи хозяина дома.

Земли графини Асар располагались в глубине материка, растянувшись от северных гор Башеф до центральных равнин Кампино. Когда она вышла замуж за герцога Киримова, владельца морских территорий и монополиста северных торговых путей, на их свадебном пиру в поместье Асар впервые представили это меню. И на то были веские причины.

Во-первых, чтобы приготовить такое обилие морепродуктов в глубине страны, требовалась невероятная скорость доставки. На землях Асар находились равнины Кампино, знаменитые своими скакунами. Графиня использовала лучших лошадей, чтобы свежайший улов доставляли от побережья до поместья всего за один день. Это была прямая демонстрация мощи её конницы и богатства, позволяющего организовать морской пир вдали от океана.

Во-вторых, из девяти специй, входивших в состав блюда, три были легкодоступны, три считались редкими северными деликатесами, а последние три были эксклюзивным импортом герцога Киримова из-за границы. Своим угощением графиня Асар не только выставляла напоказ состояние, но и наглядно показывала, какую выгоду принесет её союз с герцогом.

Блюдо, в которое щедро сыпали приправы, чья горсть стоила целое состояние, само по себе стало символом роскоши. А присутствие тех самых трех эксклюзивных специй в чужом доме означало, что хозяева состоят в весьма тесных и дружеских отношениях с домом Киримов-Асар.

Разумеется, дом Майя не мог спокойно смотреть на популярность этого блюда. Само существование товаров, которые Киримовы ввозили монопольно, было для Майя как бельмо на глазу. А то, что это превратилось в модный тренд, и вовсе было несмываемым позором.

— Банкет в стиле Асар, – кратко объявил шеф-повар.

На этот раз он не стал пускаться в долгие объяснения. Одной этой фразы хватило, чтобы по залу пронесся приглушенный гул.

Сиеннас скосил глаза, наблюдая за лицом герцога Майя. Судя по тому, как ходили желваки на его лице, старик до боли стиснул зубы. Сиеннасу стало любопытно: что сейчас превалирует в душе деда – унижение от того, что его обвели вокруг пальца эти мальчишки, или ярость на внука, который, будучи послушной марионеткой, внезапно посмел схватить кукловода за горло? Впрочем, Сиеннас решил оставить эту загадку неразгаданной.

Сиеннас не знал наверняка, в каких именно симбиотических отношениях состояли герцог Майя и «прежний» владелец этого тела, но одно было очевидно: герцог не доверял Святому Королю до конца. Вероятно, он и впредь планировал держать внука на коротком поводке, контролируя финансы и выдвигая бесконечные требования. Чтобы обрести независимость от семьи, Сиеннасу нужны были деньги, и ирония судьбы заключалась в том, что единственным человеком, из которого он мог вытрясти нужную сумму, был всё тот же герцог Майя. Но как заставить скупого старика добровольно расстаться с капиталом, если тот меньше всего на свете желал финансовой свободы короля?

Обмануть герцога дешевыми трюками было невозможно. Однако подтолкнуть его к краю ямы, которую он видел своими глазами, но в которую обязан был прыгнуть сам – задача вполне выполнимая. Ведь у герцога Майя было уязвимое место, о котором знал каждый.

Его комплекс неполноценности по поводу происхождения.

В отличие от потомственных северных дворян, род Майя происходил от южных торговцев. Это был союз амбициозных купцов и южных наемников, охранявших их караваны. Когда торговля пряностями пошла в гору и Майя открыли новые морские пути, они начали зарабатывать баснословные деньги. На этот капитал они жадно скупали окрестные земли и в конце концов выпросили титул у Святого Королевства. В то время Святой Король, остро нуждавшийся в деньгах и частных армиях, в обмен на щедрые пожертвования даровал Майя титул маркграфов южных рубежей. Спустя годы интриг и лоббирования они дослужились до герцогов. Это случилось всего три поколения назад.

«Купленный титул», «выскочки», «южное отребье» – Майя фанатично расширяли свои владения ровно настолько, насколько их презирало высшее общество. Их финальной целью было рождение Святого Короля в лоне их семьи, чтобы получить окончательное признание богов, которое никто не посмел бы оспорить.

Нынешний герцог, рожденный уже в дворянской семье, до мозга костей был пропитан гордостью и страстью к истинной аристократичности. Даже в преклонном возрасте он жаждал признания от старой знати.

И больше всего он комплексовал перед лицом таких родов, как Киримовы и Асары – столпов северной аристократии. Герцог Майя мечтал услышать: «Эра Севера прошла, теперь Майя – истинные столпы королевства». И вот, наконец, свершилось – на престол взошел Святой Король из рода Майя.

Но каков же был удар, когда на банкете в честь коронации, который должен был стать триумфом Майя, появилось «меню в стиле Асар» – символ того, что культурную повестку всё еще диктует коалиция Киримовых-Асар.

Для герцога Майя этот момент был сродни ночному кошмару. Но еще ужаснее было осознание того, что теперь ему придется отвалить гору золота неблагодарному внуку, который нанес ему это оскорбление.

Уже было объявлено, что в день первой службы Святого Короля состоится открытый аукцион личных вещей его предшественника. И в тот миг, когда на столы подали морепродукты, чаша весов склонилась в сторону Асаров. Чтобы вернуть себе былой вес, Майя были обязаны продемонстрировать свою сокрушительную финансовую мощь перед королем и всеми гостями. Если они проиграют еще и в деньгах, им больше никогда не стоять на равных с северянами.

Перед каждым гостем поставили тарелку, полную даров моря. Герцог Майя, игнорируя Сиеннаса, бросил испепеляющий взгляд на Парвеллоне. Тот, лениво ковыряя идеально разделанного лобстера, приподнял уголок губ в усмешке.

— Угощайтесь, герцог. На юге ведь такие блюда – большая редкость?

Герцог Майя проявил всё свое терпение, чтобы не швырнуть в него вилку.

— Его Святейшество лично попросил меня об этом блюде, желая укрепить ваше здоровье, – продолжал Парвеллоне. – Нам пришлось спешно разыскивать все девять специй, но, по счастью, в моем доме их оказалось в избытке. Я переживал, хватит ли их на весь банкет, но, похоже, повара справились.

— Похоже, первосвященник большой ценитель пряностей, – процедил герцог.

— Я готовлю это всякий раз, когда становится скучно. Для меня это вкус родного дома. Можно сказать, это блюдо мне как брат.

Учитывая, что оно было создано в день свадьбы графини Асар и герцога Киримова, его слова не были лишены смысла.

— Даже не знаю, кто из них старший брат.

Сиеннас, пережевывая упругое мясо креветки, наблюдал за происходящим со стороны, словно за пожаром на другом берегу реки. Так продолжалось до тех пор, пока графиня Асар не отложила вилку, услышав язвительное замечание герцога Майя, столь нехарактерное для его обычного стиля.

— Судя по тому, как вы подхватываете и разносите людские пересуды, ваш язык мало чем отличается от рыночной брани.

«Надо же, как похожи мать и сын в своем умении язвить», – подумал Сиеннас.

Графиня Асар закончила фразу и сделала глоток вина. Герцог Майя последовал её примеру. Затем за бокал взялся Сиеннас, и Парвеллоне, как ни в чем не бывало, легонько чокнулся своим бокалом о его.

— Да что там вообще происходит?

Голоса за главным столом почти не долетали до тех, кто стоял внизу. Однако все отчетливо видели, как резко помрачнел герцог Майя сразу после подачи «банкета в стиле Асар».

— Проклятый малец! Благодаря кому он вообще взобрался на этот трон? Забыл о благодарности и выставляет собственного деда на посмешище?!

Такиус в ярости бил себя в грудь, буквально изрыгая пламя. В обычное время герцог Майя давно бы осадил его, велев замолчать, но сегодня он хранил тяжелое молчание, погрузившись в глубокие раздумья.

— Хватит! Я сам пойду и покончу с этим...

Но едва Такиус собрался распахнуть дверь, как в нее прилетела чашка и разлетелась на мелкие осколки. Такиус замер и обернулся к отцу, мгновенно растеряв весь свой пыл.

— Не смей вести себя опрометчиво.

— Отец!

— Сначала нужно прояснить одну деталь. Была ли сегодняшняя дерзость затеей самого Сиеннаса или же это проделки Парвеллоне.

— Да это наверняка интриги этого бастарда Асар! Это же его конек. Но и Сиеннас изменился. Я уверен: он прикидывался дураком, пока не стал королем, а теперь показал свое истинное лицо!

— Нужно быть осторожными. Ты хоть представляешь, сколько денег и времени было вложено в то, чтобы создать одного Святого Короля?

— Когда мы создавали первого – да. Но со вторым-то всё будет иначе, разве нет? Фундамент уже заложен. Нужно вырвать этот сорняк, пока он не пустил корни, и поставить на его место того, кто будет годен.

— Ты имеешь в виду своего сына?

— Зачем вы так говорите? Он ведь и ваш внук тоже.

Герцог Майя с силой надавил на переносицу, скрипнув зубами. Такиус в чем-то был прав. Время еще оставалось. Если, присмотревшись к истинным намерениям Святого Короля, он поймет, что тот не поддается «ремонту», будет лучше избавиться от него как можно скорее. Однако, чтобы и следующий король был из рода Майя, следовало любой ценой избежать подозрений. А раз под рукой оказался еще один человек, которого стоит убрать... если всё правильно подстроить...

— Впервые вижу этого старика в такой ярости. Благодаря тебе я стала свидетелем отличного зрелища.

Кассиан, чье лицо раскраснелось от выпитого вина, подошла к Парвеллоне и похлопала его по плечу. Судя по её необычно приподнятому тону, искаженное гневом лицо герцога Майя несказанно подняло ей настроение.

— Герцогу Майя придется потратить баснословные суммы, чтобы смыть этот позор... Итак, каков твой дальнейший план? Я не верю, что ты позволишь валюте Майя просто так осесть в руках Святого Короля.

За банкетом последовала попойка. В зал вошли шуты, чтобы развлечь гостей, и Парвеллоне как раз вернулся, раздав им серебряные монеты в награду. Он поднял последнюю оставшуюся в кармане монету к свету. На ней был четко выгравирован герб – две рыбы, кусающие друг друга за хвосты и образующие круг. Символ дома Киримовых.

— Для Святого Короля сами по себе деньги не имеют большого значения. Ему нужно средство, способное приносить постоянный доход.

— Значит, всё-таки земля.

— Земля – это само собой... но я подумываю предложить Его Святейшеству облигации на серебряные рудники.

Гора Башеф на севере, в землях графини Асар, была знаменитым местом добычи золота и серебра. У самого Парвеллоне, сына графини, тоже было несколько рудников на его имя, так что вполне логично было предположить, что он сможет «поймать на этот крючок» короля.

— Неплохо. Планируешь срок на десять лет?

— Посмотрим, сколько денег поступит, тогда и решу.

— Значит, хочешь прибрать к рукам валюту Майя и вертеть ею, как вздумается?

— Графиня Асар тоже проявила интерес к предстоящему аукциону. С нашей стороны в игру войдут значительные суммы, и их нужно вернуть до того, как они попадут в руки семьи Майя, разве нет?

— Неужели ты думаешь, что герцог Майя не предвидел этого?

— И что же он может предложить в ответ? Герцог наверняка попытается всучить своих наемников... Но я должен остановить Его Святейшество, даже если он проявит интерес. Зачем ему лишние войска, когда здесь есть «Меч Святого Короля»?

Кассиан насмешливо цокнула языком.

— Должно быть, Его Святейшество потому и хочет нанять наемников, что военная мощь находится в руках такого проныры, как ты.

— О чем вы, Кассиан? «Меч Святого Короля», который стоит сотни воинов, клянется ему в верности. Сил предостаточно. Что Его Святейшеству действительно нужно, так это деньги, не связанные с домом Майя.

Иными словами, если всё пройдет по плану Парвеллоне, Святой Король, едва вырвавшись из-под влияния герцога Майя, окажется укутанным в пеленки, которые заботливо расстелил Парвеллоне. В каком-то смысле ситуация становилась даже хуже: в отличие от герцога Майя, Парвеллоне держал в своих руках еще и военную власть королевства.

— Жаль мне беднягу короля. Выбрался из логова волка, чтобы сунуть голову в логово льва.

— Кассиан, вы опять говорите вещи, которые могут привести к недопониманию. Моя преданность чиста и вечна, как вечные снега на вершинах Башеф.

— А размер этой преданности меняется в зависимости от обстоятельств, верно?

— Но ведь она всегда остается на месте.

Означало ли это, что за всеми недавними действиями Святого Короля действительно стоял Парвеллоне?

Прежний Святой Король хотел видеть Парвеллоне своим преемником. Таланта занять престол у него было в избытке, родословная тоже была хороша, но на нем висело клеймо «бастарда». Его назначение на высокий духовный пост уже вызвало немало пересудов, но с этим можно было смириться. Однако трон Святого Короля – совсем другое дело. Это место превыше всех, место наместника Бога. Другие аристократы ни за что не допустили бы, чтобы его занял тот, кто «родился, обманув взор Бога».

Поэтому Кассиан сомневалась. Не потому ли Парвеллоне помог Сиеннасу взойти на престол, что выбрал из всех кандидатов самого удобного, чтобы использовать его как трамплин к собственной власти? Если изолировать Сиеннаса от дома Майя, превратить его в послушную марионетку, расправиться с политическими врагами и подготовить почву, а затем тихо убрать короля, ставшего «птицей с подрезанными крыльями» – не станет ли Парвеллоне следующим естественным претендентом?

Если Парвеллоне действительно вынашивал такие амбиции и манипулировал королем...

Кассиан цокнула языком от какого-то неясного разочарования. А ведь она начала питать надежды, увидев, как сегодня на банкете Сиеннас без страха вел диалог с герцогом Майя.

Неужели этот выскочка из рода Майя всё же не способен стоять на ногах самостоятельно, не опираясь на чужое плечо?

Сиеннас сидел перед зеркалом, пристально вглядываясь в собственное лицо. Чужое лицо, с которым он прожил всего два дня. Золотистые волосы и фиолетовые глаза, подобные драгоценным камням, которые когда-то казались ему одновременно и прекрасными, и пугающими, теперь ослепительно сияли в отражении. Он закусил нижнюю губу, заставляя себя не отводить взгляд. Сама память об этом облике пробуждала в теле дрожь, отголосок боли, выжженной глубоко в костях.

— Ваше Святейшество, вы в порядке?

— Да. Всё хорошо.

— Принести вам теплого молока?

— Молока? Да... Пожалуйста.

«Я должен привыкнуть. И к этому лицу, и к делам, которые мне предстоит совершить в этом теле», – подумал Сиеннас, снова в упор глядя в зеркало. При первой встрече с герцогом Майя его прошиб холодный пот от напряжения, но после разговора за столом пришла уверенность. Он больше не был тем прежним собой, который дрожал от страха, боясь, что за одно неверное слово ему отрубят голову. Нужно быть смелее, держаться величественнее. Разве «тот парень», который не мог запомнить ни строчки молитвы, не провозгласил во всеуслышание, что он – истинный Святой Король?

— Истинный Святой Король, значит...

Настало время подумать о том, как распорядиться средствами, которые скоро начнут поступать. Разумеется, нужно закупать земли, но у кого? Герцог Майя не станет безучастно смотреть, как валюта его дома огромными партиями переходит к конкурентам. Получить землю от герцога и вернуть ему же его векселя? Кто знает, какие ловушки он расставил на этих землях.

Чем больше денег тратит герцог Майя, тем сильнее его собственные векселя становятся заложниками ситуации. Другие дома – графиня Асар, герцог Киримов и враждебный дому Майя герцог Эльба – вцепятся в эти бумаги мертвой хваткой, чтобы ослабить влияние южан.

Кому же тогда Сиеннас должен передать эти средства? Кому он может доверять?

«... никому».

Даже те, кому он доверял, будучи Сионом, теперь, для Сиеннаса, не заслуживали полной веры.

А значит... слуга принес теплое молоко, сначала отпил сам для проверки и лишь затем подал королю. Сиеннас обхватил чашку обеими руками, чувствуя тепло.

— Министр двора еще здесь?

— Да, Ваше Святейшество, он ожидает снаружи.

— Передай ему, пусть войдет.

— Слушаюсь.

Теплое молоко смочило пересохший язык. Ощущение жжения в желудке после острого «банкета в стиле Асар» начало понемногу утихать.

В зеркале появилось отражение министра двора. Сиеннас не обернулся, продолжая смотреть только на свое отражение, и отдал приказ:

— Завтра утром оповести аристократов, участвующих в аукционе. В торгах может быть использована только центральная валюта Святого Королевства.

— Прошу прощения? Но, Ваше Святейшество... достаточно ли наличных средств в Центральном банке для такого...

— Разве нельзя выпустить векселя с привязкой к пете один к одному? Когда планируется выпуск новой серии пет?

— Их планируется выпустить к следующему новогоднему приему.

— Хорошо. Нет нужды увеличивать массу старых денег, так что обменяем векселя, когда придет время.

Это означало, что скоро в обращение хлынет бесчисленное количество пет с изображением лица Сиеннаса.

Министр двора, чьи глаза лихорадочно бегали, пока он обдумывал последствия, понял, что аудиенция окончена. Не дождавшись новых распоряжений, он почтительно поклонился и попятился к выходу. Сиеннас допил остатки молока, не отрывая взгляда от своих фиолетовых глаз в зеркале.

Аристократы переменчивы и следуют лишь за своей выгодой. Парвеллоне – человек, которому нельзя доверять. И даже в том, кто смотрел на него из зеркала, Сиеннас всё еще не был уверен до конца.

Однако, если нельзя доверять никому – значит, не нужно и пытаться.

Всё решится само собой, когда он станет тем, кому просто не нужно ни на кого полагаться.

Малая часовня собора была куда более пустой, чем накануне. Видимо, большинство решило, что раз уж они показались на глаза вчера, то нет нужды обременять себя опасной предрассветной службой. Кассиан, стоя на возвышении, окинула взглядом прихожан – там были лишь те лица, что она видела ежедневно, – и со спокойной душой начала литургию.

Кассиан не считала себя выдающимся священнослужителем с глубокой верой. Но, по крайней мере, часы службы она хотела оставлять исключительно для Бога. Молиться о спасении аристократов, которые вместо молитв шептали политические интриги, было неловко даже для такой циничной особы, как она.

В этот день молитва с самого начала шла неплохо. Люди смиренно сложили руки, в часовне царила такая тишина, что эхом отдавался звон серебряных чаш. Пока Кассиан звучно читала священные тексты, младшие священники в серых облачениях медленно обходили ряды с кадильницами в руках.

Лишь когда пение хора возвестило о наступлении рассвета, Кассиан закрыла Писание. Раздумывая о том, что бы съесть на завтрак, она неспешно скользила взглядом по лицам сидящих.

И именно тогда это произошло. Словно только и дожидаясь её взгляда, священник в последнем ряду откинул глубокий капюшон и посмотрел прямо на неё. Встретившись с ним глазами, Кассиан невольно вздохнула и почти швырнула священную книгу на алтарь. Голоса певчих за её спиной дрогнули – они тоже узнали того, кто скрывался под капюшоном.

— Не ожидала, что удостоюсь чести проводить первую службу в присутствии Вашего Святейшества.

Как только пение смолкло и прозвучали слова Кассиан, все присутствующие в часовне разом обернулись. Люди повскакивали со своих мест, в панике переглядываясь и не зная, как реагировать на столь неожиданное явление короля.

Сиеннас, оказавшийся в центре этого неловкого переполоха, жестом велел всем сесть и снова перевел взгляд на Кассиан. Та с таким выражением лица, будто проглотила насекомое, поручила завершение молитвы другому священнику и сошла с возвышения. Похоже, сегодня ей предстояло завтракать с тем, кого она совсем не ждала увидеть.

— Прекрасная молитва, верховный священник Кассиан.

— Не могли бы вы в следующий раз предупреждать о своем визите заранее, Ваше Святейшество?

— Но если бы я предупредил, разве стали бы вы лично проводить литургию?

— Вы правы, не стала бы.

Кассиан с затаенным сомнением разглядывала лицо Сиеннаса, который стоял перед ней и беззаботно улыбался. Странное чувство – ощущать такую перемену в ребенке, которого она знала с тех пор, как тот едва доставал ей до пояса. Радовало лишь то, что эта «незнакомость» была скорее приятной. Будь он еще невыносимее, чем прежде, Кассиан бы уже собирала вещи, чтобы уехать на покой в родную Эльбу.

— Я думала, став Святым Королем, вы станете холоднее, но вы, напротив, стали на удивление человечным.

— Вам так кажется?

— По крайней мере, раньше вы не улыбались так открыто в моем присутствии.

— Считаете, мне лучше не улыбаться?

Кассиан замялась, не зная, что ответить. Будь на его месте Парвеллоне, она бы резко бросила: «Не улыбайся, это раздражает». Но глядя в эти необычайно ясные глаза Сиеннаса, она не нашла в себе сил для грубости.

— Делайте как знаете. Кто я такая, чтобы что-то требовать от Вашего Святейшества?

Сиеннас снова мягко улыбнулся. Он выглядел как человек, который наконец-то сбросил тяжелую маску и почувствовал облегчение. Кассиан невольно цокнула языком. Неужели он действительно годами притворялся безвольной марионеткой, чтобы обмануть герцога Майя? Она всегда считала, что хорошо разбирается в людях, а тут выходило, что зеленый юнец водил её за нос больше десяти лет.

— На самом деле, сегодня я пришел, чтобы поучиться проводить богослужения. У меня мало опыта, и я с тревогой думаю о будущем. Скоро ведь моя первая воскресная служба.

— Напротив, проводить большую службу проще, чем малую. Ведь там будет много помощников.

— Вы правы. С верными помощниками любое дело по плечу, не так ли?

Бровь Кассиан дрогнула. Сиеннас ни на секунду не сводил с неё глаз, словно ловил малейшее изменение в её лице.

— Ваше Святейшество, я...

— Вы уже завтракали?

— ...

— Я бы пригласил вас в трапезную, но вам там наверняка будет неуютно. Как насчет легкого завтрака в кофейне?

Его намерение было прозрачным, но Кассиан не ожидала, что Сиеннас первым пойдет на сближение. Вместо ответа она сделала приглашающий жест в сторону кофейни.

Они заказали по чашке кофе и немного простой выпечки. Как только заказ был подан, сидевший рядом ситоний (слуга короля) неуверенно протянул руку, замявшись на полпути. По его виноватому взгляду было ясно: он не знает, как прилюдно провести проверку на яд в такой неформальной обстановке. Сиеннас легким жестом велел ему отступить, и тогда Кассиан, придвинув к себе чашку, заметила:

— Почему бы вам не позволить ему выпить это?

Сиеннас усмехнулся и сделал глоток, смачивая губы.

— Если безопасность в Великом соборе пала до такого уровня, то мне проще будет выпить яд и обрести покой пораньше.

— Что ж, возможность есть и пить со спокойной душой – это тоже благословение. В моем возрасте я уже на всё махнула рукой и просто ем...

Пока она пила кофе, её взгляд быстро сканировал пространство вокруг. Немало людей в кофейне сосредоточенно наблюдали за их столиком. Сиеннас знал, что высокопоставленные священники во время важных бесед используют божественную силу, чтобы заглушить свои голоса для окружающих. Но это работало, когда все вокруг были заняты собственными разговорами. Если же применить магию тишины сейчас, это лишь породит еще больше нелепых слухов.

Хотя, возможно, это было бы и не так плохо.

— Вот так обедать вместе... – начал Сиеннас.

— Мы обедали вместе вчера, Ваше Святейшество, – перебила его Кассиан.

«Ага, за тем огромным столом, где мы даже лиц друг друга толком не видели», — подумал Сиеннас, проглатывая горьковатое послевкусие кофе.

— Я имею в виду – наедине.

— ... тогда это впервые.

«Разве вы не были учителем и учеником?» Сиеннас мысленно выдохнул с облегчением от того, что не ляпнул что-то вроде «давно мы так не сидели». Он неловко улыбнулся:

— Должно быть, всё это время я казался вам не слишком достойным. Учитывая дела моей семьи и прочее...

— Тот, кто вступил на путь служения Богу, не должен держать в сердце мирские обиды.

— Но ведь были еще и события в провинции Халстион...

Сиеннас пожалел о сказанном в ту же секунду. Он пришел сюда, чтобы наладить отношения, а в итоге задел тему, которая была для Кассиан как открытая рана.

Наблюдая за ней еще в бытность «Сионом», он понял: верховный священник Кассиан – один из немногих людей в этом королевстве, кому действительно можно доверять. Да, она недолюбливала дом Майя и самого короля, но именно она, когда Святой Король был при смерти, дала отпор семье Майя, требовавшей немедленных выборов преемника. «Жизнь короля еще не в руках Господа, так кто же тот нечестивец, что смеет идти против воли Божьей?» – заявила она тогда.

Конечно, это была верность не столько королю, сколько самому Богу. Но для Сиона, наблюдавшего за этим со стороны, Кассиан стала символом непоколебимости. Человек, готовый рискнуть жизнью ради высших ценностей — Сион никогда бы не смог поступить так же.

Как было бы замечательно, если бы он смог сделать её своей союзницей.

Но главная проблема заключалась в том, что сейчас Сиеннас в глазах всех оставался плотью от плоти дома Майя.

— События в Халстионе? – переспросила она.

Как и ожидалось, Кассиан мгновенно прищурилась, изучая лицо Сиеннаса проницательным, оценивающим взглядом. Мало того что она принадлежала к дому Эльба, который находился в самой жесткой оппозиции к Майя, у неё были и личные причины ненавидеть эту семью. И причина эта крылась в «резне в Баронстве Руин» – событии, с которого когда-то начались первые воспоминания Сиона.

Кассиан, сестра нынешнего герцога Эльба, и барон Руин, правивший одним из их уделов, были близкими друзьями с самого детства. После той трагедии барон, изъеденный чувством вины за свою роковую ошибку, заперся в замке, подорвал здоровье и через несколько лет скончался от болезни. Именно Кассиан была той, кто провожал его в последний путь. Было бы странно, если бы она питала хоть каплю симпатии к дому Майя – кровным врагам семьи и виновникам мучительной смерти её друга.

На лбу первосвященницы пролегла глубокая складка. Чем дольше она молчала, тем сильнее пересыхало во рту у Сиеннаса. Пока он лихорадочно соображал, как бы половчее извиниться и разрядить обстановку, Кассиан вдруг озадаченно склонила голову набок.

— А почему именно провинция Халстион?..

— ... а?

Сиеннас невольно издал глупый звук. «Почему Халстион?» – это всё, что она спросила? Она не в ярости? Почему у неё такая реакция?

— Я слышала, вы недавно начали проверку имущества высшего духовенства. Неужели возникли какие-то проблемы с моими владениями в той провинции?..

Сиеннас интуитивно почувствовал: что-то идет не так. Если бы речь шла о событиях в Руине, Кассиан никогда бы не стала так притворяться, даже при свидетелях. Пытаясь скрыть замешательство, он поспешно отхлебнул кофе, переводя дух. Что происходит? Как сложилась эта реальность?

— Ах... нет, разве это был не Халстион? То место, где возникли... проблемы...

— Вы имеете в виду инцидент в провинции Бамас?

— Бамас... значит, это был Бамас. Должно быть, я перепутал с документами, которые читал вчера.

— Ну, события в Бамасе – это обычный земельный спор, каких тысячи. Я не настолько возмущена этим делом, как вы, кажется, полагаете.

Кассиан невольно хмыкнула и принялась за выпечку. Сиеннас с трудом проглотил кофе и поставил чашку. Его руки так сильно дрожали, что фарфор жалобно звякнул о блюдце. В этот момент уголок губ Кассиан слегка дернулся. Глядя на его дрожь, она посмотрела на него горьким, сочувствующим взглядом и тихо вздохнула.

Щелк.

От звука её пальцев Сиеннас поднял голову. На мгновение уши заложило, а затем раздался голос Кассиан, теперь звучащий иначе:

— Ваше Святейшество. Раз уж вы всё равно знаете, я скажу прямо. Это правда, что я не жалую дом Майя. Но в отношении вас я стараюсь максимально отбросить эти чувства. Если Бог возвел вас на этот престол, значит, в этом есть Его замысел. Я – священник, и я буду следовать воле Божьей.

Внезапно теплая ладонь легла поверх мелко дрожащей руки Сиеннаса, накрывая её.

— Если вы так переживаете из-за аукциона, не беспокойтесь. Я помогу вам.

— Нет, дело не только в этом. Я...

— Большего я пока обещать не могу. Ведь я всё ещё не знаю, что вы за человек, Ваше Святейшество.

Дрожь в руках утихла. К счастью, Кассиан, похоже, не придала большого значения оговорке Сиеннаса.

— Я наблюдала за вами более десяти лет, с того самого дня, как вы впервые ступили на землю Святого Королевства. Раньше я бы сказала вам не питать иллюзий на мой счёт. Однако то, что вы демонстрируете последние несколько дней, заставило моё сердце дрогнуть. Поэтому я осмелюсь сказать: я помогу вам с аукционом. Но стану ли я помогать вам в дальнейшем – зависит исключительно от вас самих. Если ваш облик будет соответствовать тому, что я называю «путем Святого Короля», я сама приду и склоню перед вами колени, даже если вы не позовете меня. Так что не ищите встреч со мной. Просто докажите всё своими поступками.

Что он мог ответить на это? Сиеннас никогда всерьез не задумывался о том, каким должен быть истинный Святой Король.

Он осторожно высвободил руку и принялся вертеть в пальцах вилку. Между ними снова повисло неловкое молчание.

— Я... постараюсь.

— Вам нет нужды говорить это мне.

— Я никогда не учился «пути короля»... мне нужны наставления.

— Как вы можете искать человеческих наставлений в миссии, дарованной самим Богом?

— Бог... – Сиеннас крепче сжал вилку. – Я думаю, Бог не может до конца понять людей, и именно поэтому Он осуществляет свою волю через Святого Короля.

Кассиан медленно закрыла глаза. На её губах на мгновение промелькнула тень улыбки.

— Неплохо сказано. Если таков ваш путь – следуйте ему до конца.

Произнеся это, Кассиан снова щелкнула пальцами. Лишь когда Сиеннас почувствовал на себе десятки любопытных взглядов, он понял, что всё это время она использовала магию тишины.

«Надо же... Все те резкие слова, за которые можно было зацепиться, она произносила в открытую, а слова поддержки решила скрыть», – подумал он.

Странная она всё-таки женщина.

— Вот отчет о переписи населения в провинции Халстион, о котором вы просили.

После обеда были запланированы аудиенции с дворянами, так что времени на самостоятельное расследование оставалось совсем немного. Сиеннас кивнул в знак благодарности и развернул отчет. Страницы были испещрены плотными таблицами и крошечными цифрами, почти не оставлявшими свободных полей. Стараясь не размазать сухие чернила, Сиеннас быстро перелистывал книгу, пока на глаза не попалось знакомое название.

— Руин... поместье Руин... Руин...

Только спустя долгое время он наткнулся на надпись «Баронство Руин». Ниже была начертана простая карта земель, где точками были отмечены расположения храмов. Сиеннас не знал, как именно называлась его деревня в официальных документах королевства. Но он был уверен: если найти поселения к востоку от леса, там обязательно всплывет имя приходского священника...

— Настоятель Лангстер.

Это точно была та самая деревня, где он вырос.

— Не может быть...

Ему сказали, что последняя перепись проводилась два года назад. Но Лангстер — это человек, который должен был погибнуть еще три года назад. Сиеннас засомневался: вдруг в другой деревне просто оказался священник-тезка? Он дрожащим пальцем повел по строчке ниже.

«Помощник священника – Пилия».

Как только под кончиками пальцев оказались сразу два знакомых имени, Сиеннас невольно сжал кулаки.

Он снова сверился с картой на предыдущей странице. К западу через лес от деревни, где служил Лангстер... там было отмечено поселение, которого сейчас не должно было существовать. Кончики пальцев снова задрожали. Он осторожно, боясь порвать бумагу, перевернул страницу. В той горной деревушке, где не было своего храма и жителям приходилось ходить к соседям, значилось около тридцати домов и почти две сотни жителей.

Он еще раз проверил список служителей в храме Лангстера. Просмотрел имена даже самых младших послушников, но имени «Сион» нигде не было. Неужели он еще не стал послушником? Или он сейчас живет в той мирной горной деревне под именем, которое Сиеннас просто не помнит?

Закрыв книгу, он обхватил лицо руками.

В голове всё окончательно перепуталось. Действительно ли он попал в прошлое на пять лет назад? Если люди, которые должны быть мертвы, живы, а события, которые должны были случиться, не произошли – значит, и будущее теперь будет иным.

Почему герцог Майя не предъявил права на владения в Халстионе? Если он не устраивал резню в поместье Руин, то у Сиеннаса нет причин его ненавидеть. Имеет ли он право ненавидеть человека за преступление, которое тот совершил лишь в его памяти, но не в этой реальности?

Нет, сейчас проблемой был даже не герцог Майя.

В голове Сиеннаса, словно проклятая искра, начала разгораться одна пугающая гипотеза.

Что именно изменилось в этом мире по сравнению с тем прошлым, которое он помнил?

Святой Король взошел на престол вовремя, другие высшие чины остались на своих местах. Даже солнечное затмение произошло в назначенный день. Единственным изменением было то, что теперь в теле Сиеннаса находился «Сион». И одновременно с этим «Святая душа Чеона», которая должна была быть в теле Сиона, запечатлелась в теле Сиеннаса.

«Так значит... всё изменилось потому, что здесь и сейчас не существует "Сиона со святой душой Чеона"?»

Герцог Майя жаждал, чтобы Святой Король родился в его семье. Что, если он заранее знал, где именно должна проявиться «душа Чеона»? Что, если, не зная наверняка, в ком именно она воплотится, он решил вырезать всю деревню под предлогом территориального спора, чтобы избежать огласки, и замаскировал это под предупреждение барону Руину?

Поскольку Лангстеру не пришлось брать на себя ребенка со святым знаком и мучиться виной за нарушение божьей воли, он до сих пор жив и здоров. А так как леса не превратились в руины, Парвеллоне не оказался на волосок от смерти в тех краях.

Получается, гибель двухсот жителей деревни, мучительная смерть Лангстера от болезни, уход барона Руина, съедаемого совестью, и смертельная опасность для Парвеллоне – всё это...

Было лишь из-за существования «Сиона»?

— Ваше Святейшество?

Сиеннас резко вздохнул. Он не хотел, чтобы кто-то услышал его бешено колотящееся сердце. С трудом сглотнув несколько раз, пока кадык не перестал дергаться, он наконец убрал руки от лица.

— Опять ты, Павел?

Парвеллоне на мгновение округлил глаза, явно удивленный его обессиленным тоном, но тут же снова расплылся в улыбке. Он внезапно протянул что-то прямо к лицу Сиеннаса. Тот рефлекторно отпрянул, нахмурившись. Что это? Белый платок?

— У вас лицо в чернильной пыли, Ваше Святейшество.

Только тогда Сиеннас нерешительно посмотрел на свои руки. Несмотря на всю осторожность, на пальцах остались темные следы чернил. Мягкий шелковый платок коснулся его лба. Парвеллоне с крайне сосредоточенным видом принялся тщательно стирать чернильную пыль. В конце он слегка подул – от этого потока воздуха у Сиеннаса защипало в глазах. Он зажмурился и разомкнул веки только тогда, когда рука Парвеллоне отстранилась.

— Теперь готово.

Возможно, в расположении Парвеллоне тоже не стоило сомневаться с самого начала.

Они ведь друзья, которые вместе вступили на путь служения еще подростками и провели бок о бок больше десяти лет. В памяти «Сиона» их отношения были холодными, и Парвеллоне вел себя отстраненно, возможно, именно из-за того, что «душа Чеона» попала в руки Сиона. Как и говорил «прежний Сиеннас», Парвеллоне был одержим святой душой и поддался суетному тщеславию.

Что же Бог хотел показать ему этим?

Хотел ли Он сказать, что если бы святая душа проявилась в теле Сиеннаса, все могли бы быть счастливы? И что он должен почувствовать? Вину за то, что занял чужое тело? Терзания из-за путаницы между прошлым и настоящим?

— Не смеши меня.

Сиеннас стиснул зубы, отгоняя ненужные мысли. Если Бог поместил его в это тело с таким умыслом, это лишь доказывает, что Бог не всеведущ.

Для таких игр Ему следовало выбрать кого-то более добродетельного, того, кто умер легкой и чистой смертью.

Сиеннас не просил давать ему это тело. А значит, он его не крал.

И даже если события прошлого изменились, пережитое им никуда не исчезло из памяти. Для него, Сиеннаса, те ужасы уже «произошли».

Характеры герцога Майя и Парвеллоне не изменились, а значит, в похожей ситуации они сделают тот же выбор.

В конечном счете, и резня, учиненная герцогом Майя, и предательство Парвеллоне – это события, которые принадлежат прошлому, настоящему и будущему. Если Бог даровал ему вторую жизнь как наставление, чтобы он был начеку, то Сиеннас, по крайней мере, сможет сохранить веру в этого капризного Творца.

Будучи Святым Королем, он не хотел терять веру, поэтому ему оставалось лишь склониться к последнему варианту. Однако одну вещь стоило прояснить прямо сейчас.

— Павел. Я хочу кое-что спросить.

— Слушаю вас, Ваше Святейшество.

— Почему ты ведешь себя так, будто ты – язык в моем рту?

Парвеллоне перевел взгляд с платка в своих руках на Сиеннаса и пожал плечами. Сиеннас имел в виду далеко не только то, что тот вытер чернила с его лица.

— Разве это не естественная обязанность для «Меча Святого Короля»?

— Значит ли это, что ты добр ко мне только потому, что я – Святой Король, а ты – мой «Меч»?

— Не совсем понимаю, почему вы внезапно задаете такой вопрос...

Сиеннас едва сдержал желание бросить ему в ответ: «Наверное, потому же, почему ты ни капли не смутился, услышав это».

— Сиен, именно потому, что Святой Король – это вы, я могу исполнять свой долг как ваш Меч.

Почему слова, произнесенные столь серьезным тоном и подкрепленные этой добрейшей улыбкой, казались такими легковесными?

— ...Если я скажу так, откроете ли вы мне свое сердце?

Наверное, потому, что в них не было ни капли искренности.

— В итоге ты просто пытаешься купить мое доверие красивыми речами.

— Мой отец действительно занимался торговлей, но я нахожусь здесь не как купец.

— Да, ты – Меч Святого Короля. Но что мне действительно любопытно, так это то, почему ты ни разу не сказал, что добр ко мне, потому что я твой друг.

— Друг?

Парвеллоне опустил голову и тихо рассмеялся. Звука не было слышно, и Сиеннас понял, что тот смеется, только когда увидел, как мелко вздрагивают его плечи. Чувствовать облегчение там, где следовало бы почувствовать унижение – не самая нормальная реакция. Будь на его месте «прежний Сиеннас», он бы жаждал услышать: «Конечно, ты мой старый друг, и я дорожу тобой», но нынешний Сиеннас был другим.

Сиеннас хотел, чтобы Парвеллоне разделял «друга Сиеннаса» и «Святого Короля Сиеннаса» как разных людей. Ведь они и правда были разными.

— Ваше Святейшество, неужели вы были со мной холодны всё это время именно по этой причине?

— Что?..

— Из-за того, что мое отношение к вам изменилось?

— ...И из-за этого тоже.

— Сиен.

Парвеллоне наклонился к Сиеннасу через стол. Сиеннас намеренно напряг взгляд, прямо глядя в пепельные глаза Павла. Тот, слегка опустив веки, пристально смотрел на него, прежде чем разомкнуть губы.

— Тогда ты не был Святым Королем.

Голос прозвучал ледяным, мгновенно сковывающим холодом.

В памяти вспыхнуло утро коронации – момент их первой встречи. Тот самый голос, те самые серые глаза, смотревшие на Сиеннаса свысока, допрашивающие и леденящие душу.

Да. В воспоминаниях «Сиона» Парвеллоне всегда относился к «прежнему Сиеннасу» именно так.

Он вел себя властно и холодно, загоняя его в угол, а когда тот пытался взбунтоваться – надевал свою фирменную теплую улыбку и шептал на ухо извинения. Сион часто задавался вопросом: почему «прежний Сиеннас», который творил бесчинства перед другими по малейшему поводу, так долго терпел выходки Парвеллоне? Он списывал это на особую аристократическую дружбу.

Нет, на самом деле Сиону даже нравилось, что Парвеллоне был холоден с тем парнем. Ведь прежний Сиеннас был из дома Майя, обладал дурным нравом и почти непристойно жаждал любви Павла, в то время как Павел оставался к нему равнодушен. Напротив, к Сиону он всегда был добрее, приветливее, всегда улыбался...

— Ваше Святейшество?

— А...

Неужели по лицу пробежал холодный пот?

— Но теперь вы стали Святым Королем, и я не могу относиться к вам по-прежнему.

Похоже, его неизменно холодное отношение к «прежнему парню» объяснялось тем, что он искал другое «Знамение Святого Короля». Значит, он с самого начала не признавал его. И то, что сейчас он проявляет к Сиеннасу ту же нежность, что когда-то проявлял к Сиону – не признание ли это того, что Сиеннас каким-то образом получил «Божественный выбор»?

— Поразительно. Павел, неужели ты можешь менять свое отношение к человеку в одночасье, будто переворачивая ладонь?

— Меч меняет свое назначение и способ применения в зависимости от того, кто его держит. Поскольку таков образ, который желает видеть Ваше Святейшество, я лишь следую вашей воле.

— Да прекрати ты уже об этом мече!

— Кажется, только сейчас я начинаю видеть в вас прежние черты...

Когда Сиеннас резко вскочил со своего места, слуги, стоявшие поодаль, вздрогнули, не зная, как поступить. Единственным, кто не проявил ни капли смущения перед гневом Святого Короля, был Парвеллоне.

Был ли этот разговор просто беседой, или Павел всё это время испытывал его?

— Ты ведь тоже думаешь, что я изменился?

— Я бы так не сказал. Ваше Святейшество всегда были тем, кто делает всё возможное ради получения желаемого.

«Прежний парень» действительно был таким. Вплоть до того, что перевернул вверх дном всю страну и едва не спустил шкуру со священника.

— Вот как? Тогда, Павел, как ты думаешь – чего я хочу сейчас?

Парвеллоне откинулся на спинку стула и спокойно посмотрел на Сиеннаса снизу вверх. В чистом солнечном свете, льющемся из окна, его серо-голубые глаза отливали какой-то особенной синевой. «Похоже на раннее зимнее озеро», – промелькнуло в голове у Сиеннаса. Вода, которая еще не замерзла, вобравшая в себя бледный цвет пасмурного неба. Но на самом деле она настолько прозрачна, что, если присмотреться, можно разглядеть даже хвостовой плавник рыбы на самом дне.

— Могу ли я высказать лишь свои собственные мысли?

— А чьи же еще ты собрался высказывать?

— Хм. Что ж, на мой взгляд..

Парвеллоне скрестил свои длинные ноги и положил переплетенные пальцы на колено. Он снова слегка подался вперед, отрываясь от спинки стула. То, как он замер, пристально глядя на короля снизу вверх, напоминало искусную картину. Смешно сказать, но Парвеллоне был из тех людей, кто прекрасно осознавал, как именно он выглядит в глазах собеседника.

— Мне кажется, Ваше Святейшество желает лишь одного: прожить долгую жизнь в полном покое.

Сердце Сиеннаса пропустил удар – слова попали в самую точку. Он невольно отвел взгляд, и Павел тихо рассмеялся.

— Разве эпоха процветания и мира не является мечтой любого монарха?

— Ну, это само собой...

— Ваш покой и есть благополучие Святого Королевства.

— Отрадно слышать, что ты так считаешь.

— Поэтому, Ваше Святейшество, не тревожьтесь. Вам лишь нужно идти тем путем Святого Короля, который вы для себя избрали. Меч нужен для того, чтобы прокладывать путь. Пользуйтесь мной так часто, как вам того потребуется.

Сладкий аромат всегда таит в себе яд. С этой мыслью Сиеннас всё же протянул руку. Парвеллоне поднялся и, склонившись, запечатлел поцелуй на тыльной стороне ладони короля.

— Ваш прежний облик или нынешний – нам всё равно, какой из них истинный. Если вы выбрали нынешний путь, чтобы следовать своей стезе Святого Короля, то «Меч Святого Короля» будет повиноваться вам нынешнему.

Наконец-то он дал ответ, который Сиеннас хотел услышать. Пусть это и не был ответ на самый первый вопрос.

— А что насчет тебя самого, не как «Меча»? Кому бы ты хотел следовать больше: мне – твоему другу, или мне – ставшему Святым Королем?

Это был вопрос с заранее известным ответом. Сиеннас знал лучше других: Парвеллоне всегда находит именно те слова, которые от него ждут. Даже если это будет ложь, Сиеннас просто хотел услышать: «Нынешний вы лучше прежнего».

Парвеллоне мягко обхватил руку Сиеннаса, которую только что целовал, и медленно потянул её вниз. Кончики пальцев Сиеннаса коснулись его кадыка. Король попытался отстраниться, но Павел не позволил. Приложив чуть больше силы, он плотно прижал ладонь Сиеннаса к своему горлу. Белая рука короля обхватила его шею, словно в попытке удушения.

— Единственные, кому я вверяю свою жизнь – это Бог и Ваше Святейшество. Будь вы просто моим другом Сиеном, я бы никогда не подставил вам свою шею вот так.

Сиеннас нарочно сжал пальцы сильнее. Парвеллоне зажмурился, и его губы изогнулись в странной, загадочной улыбке. Видя такую покорность, Сиеннас почувствовал, как напряжение уходит, и разжал руку. На бледной шее священника остались красные следы от пальцев. Павел, затянутый в перчатку, коснулся этих отметин. Только после этого он открыл глаза и снова улыбнулся Сиеннасу.

— Довольны ли вы ответом?

Ответ был получен.

Он был настолько безупречным, что Сиеннас невольно заподозрил, не списал ли его Павел из какого-то учебника для идеальных подданных.

Выйдя из Великого собора и проехав верхом по ухоженной главной дороге через центр Чеона, столицы Святого Королевства, можно встретить одну за другой несколько площадей разного размера. На третьей из них стоит статуя: фигура человека, сжимающего в одной руке меч, а в другой – кошель, и застывшего в пылкой речи. Люди прозвали её «Статуей софиста».

Разумеется, изначально изваяние воздвигли не в честь софистов. Его установили как «Статую дипломата» в надежде, что знатные мужи из разных земель, опираясь на военную мощь и экономическую силу, будут собираться на этой площади для ведения блестящих переговоров. И усилия не пропали даром: кофейни и питейные заведения, окружающие статую, всегда были переполнены дипломатами и аристократами, без устали обменивающимися информацией о своих владениях.

К югу и западу от торговых кварталов тянулись ряды роскошных зданий с мраморными фасадами. Это были посольства различных земель. А к северу и востоку высились длинные стены из красного кирпича, ростом много выше человеческого. Там располагался элитный жилой квартал, где обитали консулы, высокопоставленные священники и знать, пребывающая в Чеоне.

Особняк Павла также находился там. Это был двухэтажный дом, построенный для него матерью, графиней Асар, когда он еще ребенком впервые прибыл в столицу, чтобы посвятить себя служению Богу.

Стоило войти в ворота, как взору открывался небольшой сад, залитый ласковым солнечным светом. В центре сада высился куполообразный павильон, колонны которого были украшены резными виноградными лозами, а внутри стоял мраморный стол, поддерживаемый фигурами водных духов. Павильон окружали декоративные кустарники, и в это осеннее время под ними, словно на палитре художника, пестро скапливались опавшие листья.

Едва Павел вошел и сделал несколько шагов по дорожке, как увидел в павильоне графиню Асар, погруженную в чтение. Не желая прерывать её отдых, он лишь слегка поклонился и направился к дому. Однако не успел он миновать колонны особняка, как его настиг звонкий голос матери.

— Недавно здесь был человек.

Павел остановился, потирая пальцами динамичный узор волн, вырезанный на мраморной колонне перед ним.

— О ком вы говорите?

— Сказали, посыльный от Святого Короля.

— По какому делу?

— Сообщил, что аукцион будет проводиться исключительно в центральной валюте Святого Королевства.

Павел уже слышал об этом в Великом соборе. Он ведь и ходил к королю, чтобы обсудить это, но в итоге их разговор свернул в совсем иное русло. Пальцы Павла скользнули по барельефу «Духа волн», чьи длинные одежды развевались среди бушующей пены. Пока он задумчиво касался завитков волос статуи, графиня Асар продолжила:

— Ты знал об этом?

— Узнал сегодня утром.

— Значит, это не твой план.

— Воля Его Святейшества.

Графиня никак не отреагировала на эти слова. Словно разговор был окончен, она снова перевернула страницу книги.

Пальцы, забавлявшиеся с кудрями изваяния, скользнули по лбу духа. Прошлись по глазам, устремленным вдаль, по переносице и коснулись губ. Огладив лицо статуи, Павел отнял руку от колонны. Он сделал шаг, намереваясь войти в дом, но снова замер.

— Что вы планируете делать на аукционе?

Графиня Асар закрыла книгу.

— Меня не интересует сдерживание дома Майя.

— Разумеется.

Разве эти торговцы и выходцы из наемников могли хоть на миг сравняться в глазах благородной аристократки с её собственным величием?

— Но меня интересует «Святая Серсея, творящая чудеса».

Однако, если речь заходила о шедевре, собранном покойным королем, правила игры менялись. Павел наконец полностью развернулся к ней. Графиня всё так же избегала его взгляда, но теперь между ними появилось нечто общее – их цели совпали.

— Герцог Майя не откажется от этой картины. Это было любимое произведение покойного короля Искалота.

— Знаю. Ну и что, Павел? Ты хочешь сказать, что не сможешь передать эту картину в мои руки?

— Отнюдь. Если вы так сильно этого желаете – с радостью.

Графиня Асар помахала в воздухе каким-то листком. Павел подошел к ней со спины и заглянул через плечо. Это был вексель на внушительную сумму.

— Герцог Майя будет готов выкупить это полотно, даже если цена взлетит вдвое.

— Хм.

Вексель смялся в её ладони. Павел потянулся к чековой книжке графини и вписал сумму, почти вдвое превышающую предыдущую. Графиня искоса взглянула на него.

— Мы поставим её в конец очереди. На склоне лет герцога Майя ждет весьма... любопытный опыт.

Парвеллоне наклонился к самому уху графини, которая, казалось, испытывала неловкость от его близости и пыталась отстраниться. Его вкрадчивый голос коснулся её кожи:

— Ведь для герцога будет в новинку почувствовать, как кто-то безжалостно давит его одними лишь деньгами.

Она повернула голову и встретилась взглядом с сыном. Павел, заметив её напряжение, лучезарно улыбнулся, словно призывая расслабиться. Те, кто воспевал его красоту, называли это «Жемчужиной Асара», не так ли? Графиня тут же отвела взгляд и поднялась с места.

Парвеллоне не стал за ней следовать. Он лишь задумчиво вертел в руках оставленную ею книгу, наблюдая, как мать передает чековую книжку личному дворецкому. Тот отправится в Центральный банк Святого Королевства, чтобы обменять векселя. Сумма обмена будет зафиксирована – это и станет их ставкой в этой грандиозной азартной игре.

Его взгляд упал на название книги:

«Камалия»

Это был роман, основанный на истории Камалии эль Салоте – печально известной убийцы, которая созвала всю свою семью на пир, подала отравленное вино и истребила всех до единого.

Камалия, пятый ребенок виконта Салоте, провела детство в полном забвении, будучи бесконечно далекой от права наследования. Однако в год, когда вспыхнула эпидемия, унесшая жизни четверых её старших братьев и сестер, она внезапно стала первой в очереди на титул. Виконт Салоте, обезумев от горя по любимым детям и гнева от того, что всё должно достаться нелюбимой дочери, в конце концов скормил маленькой девочке суп с ядом.

Камалия корчилась от невыносимой боли и несколько дней балансировала на грани смерти, но чудесным образом выжила. Виконт счел это волей Божьей и больше не пытался её убить, однако вскоре всю свою любовь перенес на младших детей, родившихся позже. Дрожа от страха, что отец может снова попытаться избавиться от неё, Камалия приняла предложение руки и сердца от виконта Дифто, с которым познакомилась в Академии, и ради этого отказалась от прав на наследство.

В первую брачную ночь Камалия излила мужу душу, поведав о тех страданиях и обидах, что претерпела в родном доме. Но для виконта Дифто, который сделал предложение лишь потому, что видел в ней наследницу земель Салоте, эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Поняв, что женился на «пустышке», от которой отреклась семья, он мгновенно сбросил маску нежности, явленную в Академии, и показал свое истинное лицо. Не имея ни гроша за душой, ни дома, куда можно было бы вернуться, Камалия осознала: этот брак сам по себе стал для неё огромной чашей с ядом.

Тем временем виконт Дифто, влюбившийся в другую женщину, решил отравить ставшую бесполезной Камалию. Слуга, пожалевший несчастную женщину, выдал ей этот замысел. Сначала Камалия хотела сама лишить себя жизни, но затем её посетила иная мысль.

Она уже однажды прошла через Божий суд. Тогда Бог чудесным образом вернул её к жизни. Значит, Божьей каре должны подвергнуться не она, выжившая по Его воле, а те, кто посмел посягнуть на её жизнь.

Семья виконта Салоте и семья виконта Дифто – все, кто принял отравленную чашу из рук Камалии, погибли.

До самого момента казни Камалия ни о чем не жалела.

Ведь она поняла: по крайней мере, Бог был на её стороне.

Парвеллоне поднял взгляд на окно комнаты, где находилась графиня Асар. Темно-зеленые шторы были плотно задернуты, скрывая происходящее внутри.

То, что она читала эту книгу именно здесь, словно желая, чтобы Парвеллоне её нашел...

Было ли это предупреждением?

Край занавески слегка качнулся. Парвеллоне передал книгу слуге.

В саду снова воцарилась привычная зловещая тишина. Казалось, даже шум оживленных улиц не способен преодолеть эти высокие стены.

Последние несколько дней прошли в полном беспамятстве из-за бесконечных аудиенций с аристократами. Казалось бы, дело нехитрое: сидишь на месте, принимаешь поцелуи в руку и стопу, забираешь подношения и отвечаешь формальными словами благодарности. Но когда повторяешь это по кругу десятки раз в день, к вечеру кажется, будто из тебя выкачали всю жизненную энергию.

Ситуацию усугубляли ужины с дворянами, которые тянулись каждый вечер. Сиеннас неловко улыбался, даже не понимая, что именно он ест, и так день подходил к концу. Не раз и не два он буквально замертво падал на кровать и проваливался в сон до самого колокола, возвещавшего о начале утренней молитвы.

— Ваше Святейшество, вам вовсе не обязательно даровать благословение каждому встречному, – произнес камергер в последний день, глядя на Сиеннаса, который проснулся с изрядно опухшими веками.

— Что это значит? – переспросил тот.

— Я говорю это лишь потому, что боюсь за ваше здоровье. Достаточно одарять благословением лишь тех, кто принес действительно важные дары. Остальных можно просто отпускать.

«И почему ты говоришь мне об этом только сейчас?!» – подумал Сиеннас.

Он приложил к глазам холодное полотенце, принесенное другим слугой, и тяжело вздохнул. Впрочем, «прежний Сиеннас» наверняка видел сотни таких аудиенций и прекрасно знал, как подобает вести себя Святому Королю.

— Эти люди пришли поздравить меня с восшествием на престол... Видимо, я был слишком жаден до их внимания, – пробормотал он.

К тому же, Сиеннас понятия не имел, по каким критериям определять «важность подарков». Все гости рассыпались в пышных эпитетах, расхваливая свои подношения, а Сиеннасу, лишенному должного художественного вкуса и опыта, оставалось лишь со всем соглашаться и принимать дары.

— Но ведь после сегодняшнего дня наступит затишье, верно?

Камергер сокрушенно кивнул. Его лицо выражало такое сомнение, что Сиеннаса пробрало нехорошее предчувствие, но он заставил себя отогнать тревожные мысли. Как только все эти дворяне разъедутся по своим поместьям, станет легче. Честно говоря, со стороны казалось, что «прежний парень» вообще особо ничем не обременен.

Однако, как это всегда бывает, проблема возникла именно в тот момент, когда ее ждали меньше всего.

Время аудиенций подходило к концу, когда за дверями послышался приглушенный шум. Сиеннас, как раз протягивавший руку последнему посетителю, кивнул камергеру, приказывая выяснить, в чем дело.

Спустя мгновение камергер вернулся и прошептал ему на ухо:

— Барон Лефель просит аудиенции, Ваше Святейшество.

«Барон Лефель?» Сиеннас нахмурился, пытаясь отыскать это имя в памяти, но ничего не вспомнил. Похоже, этот человек редко бывал в столице.

— Так впустите его, к чему поднимать шум?

— В этот зал могут войти только те, кто внесен в списки, – это ради вашей безопасности, Ваше Святейшество.

Меры предосторожности были понятны, но выставлять за дверь аристократа, прибывшего на аудиенцию, значило плодить лишние слухи. Сиеннас на мгновение задумался и негромко распорядился:

— Выйди и узнай, что он хочет передать.

— Слушаюсь, Ваше Святейшество.

Когда камергер снова удалился, Сиеннас в замешательстве посмотрел на щенков, которых ему только что подарили. Это были три пушистых комочка – дар от маркграфа Тайгара. Маркграф громогласно уверял, что их родители – выдающиеся охотничьи псы, и когда эти малютки подрастут, они будут загонять любую дичь для Святого Короля. Но, глядя на то, как они копошатся и спят, прижавшись друг к другу в корзине на шелковых подстилках, Сиеннас сомневался, что они способны поймать даже муху – скорее уж спрячутся за пятки хозяина при виде любого насекомого.

Шерсть выглядела такой мягкой, что он не удержался и осторожно погладил одного по голове. От прикосновения щенок проснулся и, едва открыв глаза, ткнулся мокрым носом в пальцы Сиеннаса. Тот вздрогнул от неожиданности, когда щенок лизнул кончик пальца, и поспешно убрал руку. Сцепив ладони на коленях, он снова искоса взглянул на них. Милые, конечно... Но хватит ли у него сил и времени заниматься ими? Слуги, разумеется, присмотрят, но все же...

— Не слишком ли они малы, чтобы забирать их у матери? – спросил он.

Маркграф Тайгар, увлеченно разглагольствовавший о чем-то своем, не сразу понял вопрос и захлопал глазами. Только прокрутив фразу в голове пару раз, он осознал, что речь идет о подаренных собаках, и невольно хмыкнул.

— Ваше Святейшество, это ведь всего лишь звери.

— Но даже у зверей должна быть привязанность к родителям.

— Ваша милость поистине безгранична, раз простирается даже на бессловесных тварей. Но, Ваше Святейшество, у животных нет человеческой души. Если они и ищут мать, то лишь потому, что хотят молока. Напоите их козьим или овечьим молоком, и они тут же обо всем забудут.

— Значит, я должен ожидать преданности от существ, которые не знают даже родительской любви?

— Это совсем другое дело. Собаки созданы для того, чтобы подчиняться хозяину. Такова их природа, так что не извольте беспокоиться.

Сиеннасу пришлось силой подавить охватившее его раздражение.

Ох уж эти аристократы.

Особенно северные аристократы, в чьих жилах текла страсть к чистоте крови, всегда жили с подобными словами на устах. «Звери не чета людям» или «Благородные и простолюдины по рождению разные». Сейчас они говорили так о собаках, но окажись здесь простолюдин, маркграф Тайгар повторил бы то же самое:

«Простолюдины по своей природе отличаются от дворян, наделенных благородной и интеллектуальной кровью. Не стоит тратить силы на их просвещение. Они до самой смерти не смогут постичь величие Божьего слова».

Что бы сделал этот человек, узнай он, что внутри Святого Короля, перед которым он склоняет голову, живет душа простолюдина? Он бы жаждал, чтобы голова этого «недостойного» слетела с плеч. Впрочем, маркграф и сейчас выглядел недовольным. Ведь дом Майя сам лишь недавно вошел в высшее общество, выбившись из торговцев и наемников.

Рядом что-то зашуршало. Щенки, проснувшиеся из-за Сиеннаса, карабкались по краю корзины, отчаянно пытаясь выбраться наружу. Прежде чем слуги успели поправить корзину, один из них всё же умудрился совершить побег. Он резво засеменил короткими лапками по красному ковру и замер перед чьими-то ногами. Рука в черной перчатке подхватила щенка.

— Похоже, порода и правда хороша. Посмотрите, как он бросился ко мне, безошибочно учуяв, что на обед я ел мясо, – произнес Парвеллоне.

Среди присутствующих пробежал смешок.

— Чем примитивнее существо, тем меньше в нем интеллекта для формирования личности, а значит, оно легче поддается влиянию инстинктов своих родителей, – добавил он.

Маркграф Тайгар, однако, не смеялся.

— Слышал я, что верховный священник мастерски управляется с лошадьми, но, похоже, и с собаками вы ладите не хуже.

Теперь смех смолк. Если подумать, для такого фанатика чистоты крови, как маркграф, самым неприятным человеком здесь был не дом Майя, который хотя бы формально стал знатью, а Парвеллоне – бастард, осквернивший кровь истинных аристократов. К тому же ходили слухи, что его настоящим отцом был раб-конюх.

Сиеннас прижал руку ко лбу, сокрушаясь, что его мимолетная жалость к щенкам привела к такой перепалке.

— Вы мне льстите, – ответил Парвеллоне. – К слову, я впервые встречаю нынешнего маркграфа Тайгара. Ваш отец, покойный маркграф, часто давал мне уроки тактики. Глядя на вашу мудрость и доблесть, я чувствую спокойствие – вы ни в чем не уступаете родителю. И даже ваши усы... будто отпечатаны по тому же лекалу.

Сиеннас опустил руку со лба, прикрывая рот. Он изо всех сил раздул щеки, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. Парвеллоне вернул щенка в корзину и встал на свое место.

— Это называется «воспитанием», верховный священник, – процедил маркграф.

— О, а я называю это «дрессировкой», маркграф.

— Вы пытаетесь меня оскорбить?

— Не понимаю, о чем вы. Вы ведь сами хвалили мое умение обращаться с конями. Хорошим конем становятся лишь после долгой дрессировки.

Пора было вмешиваться. Хотя бы ради маркграфа.

— Оставьте свои старые счеты для личной встречи. Что ж, маркграф Тайгар, я с благодарностью принимаю ваши дары.

Стоило маркграфу, скрежеща зубами, отступить, как камергер снова приник к уху Сиеннаса. Пока тот отвлеченно наблюдал за щенками, которые всё еще пытались штурмовать края корзины, прозвучал шепот:

— Ваше Святейшество. Барон Лефель прибыл, чтобы подать жалобу на исчезновение своего родного брата – великого священника Висбиоски.

— Великого священника Висбиоски?

Сиеннас на мгновение замер, осознав свою оплошность. Теперь он понял, почему никогда раньше не видел «великого священника Висбиоски». Когда он был «Сионом», он прибыл в столицу уже после того, как всё закончилось. Он знал лишь сухой факт: в день коронации великий священник был убит, из-за чего в иерархии образовалась пустота.

До этого момента он полагал, что место просто пустует по какой-то естественной причине, и именно поэтому он так легко согласился на предложение Такиуса. Стараясь не встречаться взглядом с Парвеллоне, Сиеннас лихорадочно соображал, как выкрутиться.

— Раз ты стал верховным священником, значит, среди великих священников должно было освободиться место. Я лишь это имел в виду, – бросил он.

Он не особо надеялся, что ему поверят. Это была лишь попытка заставить Парвеллоне замолчать и перейти к делу.

— Но, Павел... неужели ты думал, что я причастен к смерти Висбиоски?

— Я не говорил этого, Ваше Святейшество.

— Тогда откуда ты узнал о его смерти и почему не сообщил даже его брату?

— В утро коронации я случайно оказался в городе и стал свидетелем. Я приказал молчать лишь потому, что не хотел лишних слухов во время празднования вашего восшествия на престол.

— Но слухи всё равно поползли! Нет, важнее другое... В городе? Где именно он погиб?

— В одном из городских переулков.

— У него была болезнь или...

— ...Это было убийство. Ассасин был устранен на месте.

Сиеннас с силой прижал ладонь к переносице. Его охватило отчаяние: как можно надеяться на спокойную жизнь в месте, где проблемы сыплются на голову каждый божий день?

— Кто его устранил?.. Неужели ты, Павел?

— Да.

— Но тогда мы никогда не узнаем, кто за этим стоял.

— Я знаю заказчика.

— Кто это?

Вместо ответа Парвеллоне уставился на Сиеннаса. Его намерения были неясны, но Сиеннас, не желая больше поддаваться на его провокации, просто твердо смотрел в эти серо-голубые глаза. В итоге Парвеллоне первым отвел взгляд. Он тяжело вздохнул и сделал жест камергеру, призывая того хранить молчание. Камергер, переводя встревоженный взгляд с одного на другого, кивнул.

— Это дом Майя.

Ругательство едва не сорвалось с языка Сиеннаса, он с трудом его проглотил.

— Надеюсь, ты говоришь это не без доказательств?

— У него был при себе символ дома Майя.

— И где он сейчас?

— У верховного священника Кассиан.

— Она тоже в курсе?

— Да. Она была на месте происшествия вместе со мной...

— Кто еще знает об этом?

— Солдаты, убиравшие тела. Всем им приказано молчать.

— Если их не морить голодом и не мучить, они не станут рассматривать Ваше Святейшество в качестве обеда.

— Я не о себе, а о щенках.

— Ах…

Парвеллоне шевельнул бровью и озадаченно склонил голову набок.

— И то верно.

Ответ был более чем неоднозначным.

— …Не подпускайте их к леопарду, – в конце концов Сиеннасу пришлось дать слуге строжайшее указание. Тот лишь низко поклонился, изо всех сил стараясь не выдать улыбки и делая вид, что внимательно слушает.

Барон Лефель принадлежал к числу традиционных аристократических семей Юга, чье процветание зиждилось на плодородных землях их владений. И именно поэтому тот факт, что дом Майя, выходцы из простолюдинов, стал одной из самых могущественных семей Юга, был для него костью в горле. Если северная знать относилась к дому Майя с «пренебрежением», то позиция южных традиционалистов вроде барона Лефеля была «противодействием».

Разве дом Майя не был всего лишь жалкими торговцами, сумевшими захватить власть над морем лишь благодаря тому, что южные лорды считали коммерцию делом низким? Будь их предки хоть немного мудрее, эти выскочки никогда бы не возвысились так, как сейчас.

Среди потомственной знати Юга, словно лесной пожар, распространялось негодование из-за богатства, которое по праву должно было принадлежать им, и неприязнь к дому Майя, пытавшемуся подмять под себя остальные семьи и стать лидером региона. Семья Эльба была ярким примером этого течения, и дом Лефель шел в его авангарде.

Барон Лефель, нетерпеливо расхаживавший по приемной, замер и поднял голову, услышав звук открывающейся двери. Сухощавое лицо с выступающими скулами. Густые брови и пронзительный взгляд, орлиный нос с горбинкой, под которым аккуратно подстриженные усы длинными хвостами расходились в стороны. Верхняя часть лица производила тяжелое, давящее впечатление, но губы при этом были на удивление тонкими. Барон, плотно сжав свои синеватые, болезненного вида губы, бросил неприязненный взгляд на слугу в синем кейпе, внезапно влетевшего в комнату.

— Е-его Святейшество прибыл.

Молодой слуга, вконец оробев от такого отношения барона, понурил голову. Следом за ним в комнату решительным шагом вошел Сиеннас.

Сперва барону показалось, что на Сиеннасе роскошное одеяние, расшитое золотыми нитями. Но, присмотревшись, он понял, что это простая белая шелковая роба без единой вышивки. Иллюзию создавали золотистые волосы, рассыпавшиеся по плечам короля. Хотя барон Лефель принял гостя без особой радости, считая его лишь сопливым мальчишкой из выскочек Майя, одну вещь он вынужден был признать: по крайней мере, внешне этот юноша вполне соответствовал гордому званию «Святого Короля».

Сиеннас, не смягчая сурового выражения лица, остановился перед креслом в центре комнаты. Он протянул руку. Барон почтительно преклонил колено и коснулся губами тыльной стороны ладони короля. Когда краткое приветствие было окончено, Сиеннас жестом предложил ему сесть в соседнее кресло.

Спустя мгновение вошел и Парвеллоне. На его боку, рядом с красным кушаком, висел длинный меч. Хотя сейчас он мягко улыбался барону, было ясно: стоит Лефелю сделать хоть одно неверное движение, и клинок будет обнажен без промедления. Такая тщательная подготовка означала лишь одно – новости, которые Сиеннас собирался сообщить барону, неизбежно приведут того в ярость.

— Барон Лефель. К сожалению, я должен сообщить вам прискорбную весть о вашем брате, великом священнике Висбиоски.

— ...Говорите.

— Как выяснилось, великий священник уже скончался.

Барон Лефель с хрустом впился пальцами в подлокотник кресла. Парвеллоне едва заметно повел бровью, но остался неподвижен.

— Насколько мне известно, брат не присутствовал даже на коронации. Когда именно он умер?

— Утром в день коронации...

— И вы до сих пор не соизволили сообщить об этом мне, его родному брату?!

Парвеллоне попытался вмешаться в разговор:

— Это...

Однако Сиеннас поднял руку, прерывая его на полуслове.

— Это я отдал такое распоряжение.

После этих слов начался сущий хаос. Лицо барона Лефеля налилось багровым цветом, и он вскочил с места. Парвеллоне наполовину обнажил меч, а слуга, как раз вносивший чай, от испуга выронил чашку.

Лишь Сиеннас, заранее готовый к такой реакции, сохранял внешнее спокойствие. Впрочем, судя по тому, как дернулся его кадык при тяжелом глотке, это было скорее лишь искусной игрой.

Первым делом Сиеннас положил ладонь на руку Парвеллоне. Тот загнал клинок обратно в ножны. В этот миг в его взгляде Сиеннас прочитал немой вопрос: «Что ты творишь?». Было даже приятно совершить нечто, заставившее самого Парвеллоне растеряться.

Затем настала очередь усмирять барона.

— Барон Лефель? Сядьте.

— Кто убил моего брата?!

— Я скажу вам, но сначала сядьте.

— Что вы пытаетесь скрыть, утаивая смерть великого священника?!

Сиеннас плотно закрыл глаза. Тяжелое, прерывистое дыхание барона обжигало ему лоб. Когда гневный порыв Лефеля немного утих, король медленно открыл глаза и прямо посмотрел на него.

— Я сказал: сядьте.

Стоило ему понизить голос и повторить приказ, как барон наконец поджал хвост. Сжав кулаки так, что на ладонях выступила кровь, он тяжело опустился в кресло. Сиеннас сделал вид, что наблюдает за слугой, собирающим осколки чашки, а сам наконец выдохнул воздух, застрявший в горле. Сердце колотилось так сильно, что зубы едва не начали выбивать дробь.

Как разрешить эту ситуацию? На самом деле, был простой путь: доверить все объяснения Парвеллоне. Барон не рискнул бы так открыто выказывать ему неприязнь, а Павел, вытянув нужные карты из своей колоды секретов, быстро бы его успокоил. Так можно было легко избавиться от головной боли.

Проблема заключалась в том, что у легких путей всегда есть побочные эффекты. Сейчас все взгляды и уши аристократии в Великом соборе были нацелены на него. Если Святой Король не сможет справиться даже с одним разгневанным вассалом и переложит это на плечи Парвеллоне – что станет с его авторитетом?

Конец 1 тома

На самом деле не имело значения, на ком именно лежит вина. Повод дала семья Майя, а Сиеннас сам был из этой семьи. В итоге люди неизбежно решили бы, что Сиеннас трусливо спрятался за спину Парвеллоне. И все бы окончательно осознали: когда возникают проблемы, посредником выступает не Святой Король, а Парвеллоне.

Сиеннас не хотел, чтобы у Павла стало еще больше власти. Того факта, что он уже держал в руках военную мощь, было достаточно, чтобы Сиеннасу стало трудно его контролировать. К тому же, Сиеннас помнил: как только Парвеллоне нашел «Сиона» с «Стигматами Святого Чеона», он без колебаний избавился от него.

Даже если сейчас Павел признавал его Святым Королем и демонстрировал верность, их отношения могли в любой момент рухнуть, яви Парвеллоне хоть малейшую тень претензии на трон. А значит, нужно было четко обозначить, кто здесь король, а кто – подданный. И если вдобавок получится заставить Павла чувствовать себя в долгу, это будет просто идеально. Парвеллоне – враг, приносящий головную боль, но как подчиненный он был незаменим. Чувство предательства, которое «Сион» испытал по отношению к нему, никуда не исчезло, но...

— Разумеется, барон Лефель, вам следовало сообщить. Но в тот момент вы ведь находились в своем поместье, не так ли?

— Неужели мои земли настолько суровы, что туда нельзя отправить гонца, Ваше Святейшество? – съязвил барон.

— Чем дальше путь, тем выше вероятность утечки информации.

— И ради того, чтобы ваша коронация прошла гладко, вы решили вот так просто проигнорировать смерть великого священника?!

— Коронация? Неужели вы думаете, что смерть священника могла помешать мне взойти на престол? Не заблуждайтесь, барон Лефель. Вы хоть знаете, как именно погиб великий священник Висбиоски?

От взгляда барона в горле Сиеннаса запершило. Но отводить глаза было нельзя. Сиеннас из последних сил удерживал взгляд, который готов был дрогнуть при малейшей слабине, и прямо смотрел на барона.

— Как... как он погиб? – голос барона задрожал.

— Он был убит. Находившийся здесь первосвященник Парвеллоне поймал ассасина, пытавшегося скрыться с места преступления.

— ...

Барон зажмурился, но новой вспышки гнева не последовало. Вероятно, он и сам подозревал нечто подобное.

— Где этот мерзавец?

— Его устранили на месте.

— Значит, не осталось ни единой улики. В итоге вы просто скрыли смерть великого священника от мира, чтобы за это время уничтожить все свидетельства, порочащие вас, не так ли?

— Похоже, именно этого вы и желаете, барон Лефель, но, к вашему сожалению, всё обстоит иначе. Напротив – я ищу того, кто стоял за спиной убийцы.

Главная проблема заключалась в том, что заказчиком убийства Висбиоски был дом Майя, и «прежний Сиеннас», скорее всего, знал об этом. То есть, сколько бы нынешний Сиен ни твердил: «Я об этом не знал», барон Лефель ему не поверит. Как не поверят и Парвеллоне, и Кассиан, и все остальные. Если факт смерти Висбиоски будет обнародован сейчас, Сиеннас неизбежно станет в глазах общества бесстыдником, «давшим добро на убийство священника в день своей коронации». Это пятно на репутации, после которого о роли истинного Святого Короля можно будет забыть.

— Первосвященник Парвеллоне сообщил, что при ликвидации ассасина была найдена одна зацепка.

Когда-то, еще в бытность его «Сионом», Парвеллоне рассказал ему одну историю.

Один бедняк получил от друга два дерева. Одно было дорогим апельсиновым деревом, а другое – обыкновенной сливой, которую можно было найти где угодно. Он старательно ухаживал за ними, обильно удобрял и поливал каждый день, но однажды заметил, что полчища насекомых подтачивают корни апельсинового дерева. Пересадить его было некуда, а если использовать яд против вредителей, неокрепшее дерево могло погибнуть. Как же поступил бедняк?

Ответ был прост: он приманил насекомых к дешевой сливе, отдав её корни им на съедение. После этого он мог спокойно использовать инсектициды – слива бы погибла, зато он смог бы собрать урожай с дорогого апельсина.

Для Сиеннаса сейчас было более чем очевидно, что является апельсином, а что – сливой.

— Говорят, главным подозреваемым является герцог Майя.

Глаза барона Лефеля расширились. Удивительно, но на этот раз его реакцией был не гнев. Он был поражен тем, что такие слова сорвались с губ Сиеннаса, и в то же время в его взгляде читалось глубокое недоверие к истинным намерениям короля.

— Если бы я объявил об этом, пока герцог Майя находился в столице, как вы думаете, удалось бы нам сохранить тело великого священника в целости?

— Я... я совершенно не понимаю. Ваше Святейшество, вы ведь из того самого дома Майя...

— Разве вы не знаете, что, вступая на духовный путь, человек должен оставить позади и семью, и род, всецело посвятив себя Богу? Никто не называет меня «Святым Королем из дома Майя». Я – Сиеннас. И я отбросил всё, кроме этого имени.

— Я всё еще не могу в это поверить. Неужели Ваше Святейшество действительно ничего не знали, и это было лишь самоуправством герцога Майя?

— Разве первосвященник Парвеллоне не является тому доказательством? Подумайте, зачем герцогу Майя убивать великого священника именно в день коронации. Он хотел освободить место, чтобы мгновенно возвысить своего человека до ранга великого, а затем и верховного священника. Он просто не ожидал, что я назначу Парвеллоне еще до коронации. Если бы я был замешан в смерти Висбиоски, разве я допустил бы такое? В утро коронации Такиус ворвался ко мне и устроил скандал. Если не верите мне – спросите у других.

Барон Лефель не стал искать свидетелей где-то вдали, а предпочел прямо взглянуть на Парвеллоне. Тот в ответ твердо кивнул.

— Я всё равно не понимаю. Я... нет, мы с братом хорошо знали, сколько усилий приложил герцог Майя, чтобы возвести вас на этот престол. И то, что герцог затеял такое, не сказав вам ни слова, а вы так легко обвиняете его... разве это не странно?

Еще несколько дней назад между Святым Королем и герцогом не могло быть и тени разлада, так что сомнения барона были оправданы. Но это было возможно лишь до тех пор, пока король доверял своему деду-герцогу. Однако герцог уже давно подготовил план на случай необходимости замены короля. Словом, чем глубже здесь копать, тем больше «подозрительных обстоятельств» могло всплыть.

— Бывает так, что внешняя сторона скрывает истину. Подумайте сами: если бы между мной и герцогом Майя не было проблем, зачем бы он пытался продвинуть по духовной линии другого внука?

Вот и те самые «обстоятельства».

Барон поднялся с места. Нервно поглаживая усы, он принялся кружить по приемной. Это было невежливо – делать так без разрешения, но Сиеннас решил проявить снисходительность и вальяжно откинулся на спинку кресла. Слегка запрокинув голову, он встретился взглядом с Парвеллоне. Его серо-голубые глаза, расширившиеся от удивления, вдруг изогнулись в безупречно гладкой, словно нарисованной, улыбке. Лицо его было из тех, на которые опасно смотреть слишком долго – можно и волю потерять, поэтому Сиеннас поспешно выпрямился.

— Барон Лефель. Я хотел бы сказать, зачем я позвал вас сюда отдельно.

— Я... я вызову его на дуэль. Этого проклятого старика...

Слова о дуэли из уст человека, чьи руки уже начали мелко дрожать, звучали неубедительно. Сиеннас лишь пожал плечами.

— Это тоже вариант. Однако примет ли герцог Майя ваш вызов? К тому же для дуэли нужен веский повод, и я боюсь, что в тот момент, когда вы заявите о наличии улик, появится другой ассасин. Пожалуйста, не заставляйте меня лицезреть трагедию, в которой гибнут оба брата.

— Тогда, Ваше Святейшество, вы предлагаете мне сидеть сложа руки, когда убийца моего брата стоит прямо передо мной?!

— Нет, я лишь говорю, что если вы жаждете мести, то делать это нужно куда искуснее.

Парвеллоне, уже давно разгадавший замысел Сиеннаса, вовремя открыл дверь приемной. Вошла Кассиан, ожидавшая снаружи. Закрывая за ней дверь, Парвеллоне вкратце шепнул ей на ухо суть происходящего.

— Поскольку дело серьезное, а подозреваемый – фигура весомая, я пригласил человека, заслуживающего доверия. Полагаю, верховному священнику Кассиан вы поверите даже больше, чем мне?

— Это...

Сиеннас не стал ждать ответа. Вместо этого он подошел к Кассиан и тихо спросил:

— Улика, которую дал Павел, всё еще у вас?

— Ваше Святейшество, а если бы я её не принесла, как бы вы выкручивались из этой затеи?

— Я был уверен, что верховный священник ни за что не расстанется с доказательством против дома Майя.

— ...

— Не беспокойтесь, я использую его в нужных целях.

Кассиан, изогнув бровь с видом «посмотрим, что из этого выйдет», достала из-за пазухи нечто, завернутое в красный шелк. Это был кулон в форме монеты. На нем отчетливо виднелся символ дома Майя – извивающаяся змея.

— Слушайте внимательно, барон Лефель.

«С этого момента я буду использовать этого человека».

Сиеннас решил больше не убеждать себя, что поступает так ради блага барона. Единственное, в чем он был уверен – этот путь был лучшим для него самого. Впрочем, барону Лефелю хотя бы повезло: теперь он знал, в какую сторону натягивать тетиву.

— Теперь месть за великого священника целиком в ваших руках.

Сиеннас указал направление и вложил в руки барона лук со стрелами – остальное зависело от самого Лефеля. Попадет ли стрела точно в цель, или промах разгневает зверя и тот бросится на охотника – Сиеннас не знал. В «прежнем мире» этот барон Лефель, чье имя он едва помнил, наверняка даже не посмел бы возразить дому Майя, а просто заперся бы в своем поместье, заливая горе вином.

Это был новый эксперимент.

Если Бог хочет, чтобы «прежний мир» оставался неизменным, Он переменит сердце барона, заставив его выбросить кулон и затаиться. Если нет – Он позволит ему натворить дел. И в зависимости от этой Божественной воли изменится и то, как Сиеннас будет вмешиваться в настоящее.

— Что сказала Кассиан? – спросил Сиеннас, передавая камергеру свой роб.

Другой слуга подошел, чтобы расстегнуть тугой белый воротник, который до этого нещадно сдавливал горло. Обнажилась бледная шея с красными следами от ткани. На белой рубашке, украшенной кружевом, висел длинный золотой святой символ. Красный пояс, туго затянутый на талии. Черные брюки, перехваченные гетрами до самых икр, чтобы подол роба лежал изящно. Одежда всё еще была неудобной, но по сравнению с тяжелым верхним облачением это было избавлением.

Сиеннас небрежно откинул волосы с шеи и рухнул в кресло в рабочем кабинете. Он закинул ногу на ногу и, подняв голову, встретился взглядом с Парвеллоне. Тот стоял, скрестив руки на груди, и задумчиво потирал острый подбородок, не сводя с него глаз.

— На что ты так смотришь?

— На Ваше Святейшество.

Павел ответил так невозмутимо, широко раскрыв свои серо-голубые глаза, что Сиеннас на мгновение лишился дара речи.

— ... ты собираешься отвечать на мой вопрос?

— Ах. Вы про Кассиан?

Слуга поставил перед ними чашки. Видимо, он был еще новичком – его руки заметно дрожали, когда он разливал чай.

— Это чай из лемонов и лаймов, маринованных в меде матки медоносных пчел с гор Мелтай. Один из даров маркграфа Тайгара.

«Щенки, чай... чего он только не притащил», – подумал Сиеннас. Впрочем, кисло-сладкий аромат действительно пробуждал аппетит. Он уже протянул руку к чашке, не дожидаясь конца объяснений, но...

— Ваше Святейшество?

Голос Парвеллоне прозвучал неожиданно резко, заставив Сиеннаса замереть.

Причину спрашивать не пришлось. Павел кивнул слуге, и тот, спохватившись, налил немного чая в маленькую чашечку. Кипяток плеснул ему на руку, но слуга, не смея даже поморщиться от боли, поспешно выпил его.

Сиеннас поднес чашку к губам только после того, как увидел характерное движение кадыка слуги. Он всё никак не мог привыкнуть к тому, что любую еду должен сначала пробовать кто-то другой.

— Слуги ведь надежны. Неужели я не могу просто поесть то, что они приносят?

— Герцог Майя, вероятно, тоже считал Ваше Святейшество надежным человеком.

— Это совсем другое... ха... ладно. Буду проверять.

— Мудрое решение, Ваше Святейшество.

Парвеллоне поманил пальцем камергера, который только что закончил убирать одежду.

— Я бы предпочел, чтобы к Его Святейшеству не приставляли новичков.

— Простите... да, конечно...

Камергер с побледневшим лицом низко поклонился. Почувствовав легкий хлопок Павла по плечу, он воспринял это как сигнал и быстро покинул кабинет.

— Рассказывать о разговоре с Кассиан... чувствую себя настоящим шпионом.

— Не притворяйся, будто занимаешься грязными делишками впервые. Говори уже.

— Когда это я поступал подло...

— Так что сказала Кассиан? Я видел, как вы шептались.

— Надеюсь, когда-нибудь вы оцените мои страдания. Хм, а чай и правда неплох.

И то верно. Кислинка лимона идеально уравновешивала приторность меда, а лайм убирал тяжелое послевкусие. Один глоток – и тело словно наполнилось легкостью. Неожиданно тонкий вкус для такого человека, как маркграф Тайгар. Впрочем, если вспомнить подарок со щенками... возможно, маркграф куда более внимателен к деталям, чем кажется на первый взгляд.

— Она была весьма поражена вашими действиями, – ответил Парвеллоне.

— В хорошем смысле или в плохом?

— Хм, я бы сказал, пятьдесят на пятьдесят.

— Начни с хорошего.

Парвеллоне отвел взгляд, словно копаясь в памяти, и заговорил:

— Во-первых, она испытала облегчение, узнав, что Ваше Святейшество не имеете никакого отношения к убийству великого священника Висбиоски. Простите за прямоту, но, учитывая обстоятельства, мы полагали, что вы...

— Я понял. Не продолжай. И что дальше?

— Она была восхищена вашей мудростью.

— Редкая похвала. Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

— Это я Кассиан сказал «спасибо».

— Но ведь мудростью восхищался я.

«Да он ни единого слова не уступит!» – Сиеннас поспешно прервал его:

— Черт возьми, Павел! Я просил рассказать о реакции Кассиан! О ней, а не о тебе!

— «Черт возьми»? Ваше Святейшество, где вы набрались таких выражений?..

— Где-то услышал. Так что там Кассиан?!

Парвеллоне сделал еще один неспешный глоток чая и уклонился от взгляда Сиеннаса.

— Теперь пора переходить к плохим новостям.

— Значит, реакция Кассиан и была плохой новостью?!

— Пожалуй... Она начала вас опасаться.

Сиеннас был готов к этому, но всё же это был не тот результат, на который он надеялся. Он тяжело вздохнул и закрыл лицо руками.

— Она разозлилась, что я самовольно передал улику барону?

— Нет, как раз это она одобрила.

— Тогда в чем дело?

— Похоже, её напугало то, с какой холодностью и жестокостью вы отреклись от своего родного деда, герцога Майя.

— Отрекся от герцога? Да это же всё равно что кошке жалеть мышь!

— Хм, мне начинает нравиться ваш подбор слов. Я к нему привыкаю.

— Ха-а...

Сиеннас рассчитывал, что Кассиан воспримет любые действия против герцога Майя с восторгом, но, видимо, просчитался. Знай он это раньше, лучше бы просто велел Парвеллоне забрать улику.

— Она сказала, что вы ведете себя так... будто вы ему чужой.

Сиеннас замер. Руки, которые до этого нервно перебирали волосы, остановились.

— Что?

Парвеллоне не смотрел на Сиеннаса. Потягивая чай, он задумчиво разглядывал пейзаж за окном кабинета.

— Она сказала, что в вас совсем не чувствуется того колебания, которое обычно бывает у людей, отрекающихся от семьи. Словно вы с самого начала были чужими...

Сердце Сиеннаса гулко забилось. Он затаил дыхание и не стал отвечать. Интуиция Кассиан оказалась пугающе точной. Для нынешнего Сиеннаса герцог Майя не был дедом – он был чужаком, причем чужаком, едва не ставшим его палачом. Стоило ли изобразить хоть каплю родственной привязанности? Теперь уже поздно – любая попытка проявить чувства выглядела бы фальшиво.

— И барон Лефель, и Кассиан – разве они не благословенные люди? – Парвеллоне по-прежнему стоял спиной к Сиеннасу. Из-за контрового света его черные одежды и волосы сливались в единый силуэт, делая его похожим на живую тень. – Они просто не понимают, как это – направить клинок против собственной крови.

Парвеллоне поставил чашку на подоконник и медленно обернулся.

— Это всё из-за вашей матери, верно?

— Что?

— Прошло уже пятнадцать лет. Если Ваше Святейшество еще тогда задумали отомстить герцогу Майя, то о какой семейной любви может идти речь?

«Что это еще за новости?..» – пронеслось в голове Сиеннаса. Вместо того чтобы переспрашивать, он предпочел спрятать лицо в ладонях, притворяясь, будто на него нахлынули тяжелые воспоминания. Мать? Месть? О родителях «оригинального» Сиеннаса он знал лишь то, что они давно мертвы. Но месть? Неужели их смерть была делом рук герцога?

— Уходи, – глухо бросил Сиеннас.

На удивление, в этот раз Парвеллоне не стал спорить или искать предлоги. Он молча и покорно удалился. Сиеннас не поднимал лица, пока звук его шагов не затих за дверью. И Кассиан, и Парвеллоне слишком легко читали человеческие души – нельзя было дать им понять, что он понятия не имеет, о чем идет речь.

Когда дверь закрылась, Сиеннас подошел к окну. Внизу на площади гвардейцы тренировались перед завтрашним смотром. Солдаты в серебряных доспехах и шлемах с красными плюмажами двигались как единый механизм. Сиеннас смотрел на них, лихорадочно соображая, как выведать правду о своей «матери».

Спустя некоторое время он заметил фигуру в черном среди солдат. Это был Парвеллоне – он что-то приказал командиру, похлопав того по плечу, и гвардейцы тут же отозвались зычным криком. Перед тем как исчезнуть, Павел на мгновение поднял взгляд на окно кабинета.

Преданность армии Парвеллоне была безграничной. Ни насмешки над его происхождением, ни слухи не могли пошатнуть его авторитет. Он дал солдатам то, что они ценили больше всего: щедрые награды, доверие и победы, которые приносила его «Божья кара» – разрушительная святая мощь. Сиеннас не видел его силы в действии (в черте владений короля святая сила подавляется без его дозволения), но понимал: лучше бы ему никогда не видеть «Божью кару» направленной на себя.

Он отошел от окна. Проблемы накапливались, как снежный ком. Но нужно было двигаться вперед.

— Кто назначен моим гостем на сегодняшний вечерний ужин? – спросил он вошедшего камергера.

Страница книги Стигмата в интернете

Table of Contents

Пролог

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

14 Конец 1 тома

О книге