Акт I

Первый осколок

I’d rather be hated for who

I am than be loved for who

I’m not.

Лучше пусть меня ненавидят

за то, кто я есть, чем любят

за то, кем я не являюсь.

Пролог — Хрустальная туфелька разбивается

Дует ветер, волосы взлетают и треплются. Долгими годами не знавшие ухода, не просто жёсткие — ломкие, пересушенные.

Попавшее в поле зрения предплечье — тонкое, как ветка посреди зимы. Впрочем, и икры вряд ли отличались: из-под колышущегося подола на миг показались ноги — с выцветшей кожей, напоминающей стариковскую.

Заметные тут и там синевато-черные пятна походили на старческие пигментные. При синеватом лунном свете — тем более. Со стороны кто-то решил бы, что по перилам террасы на грани равновесия идёт иссохшая кукла.

Никогда прежде луна не светила так ярко. Может, потому и захлестнуло чувство, которого обычно не замечала.

Странная смесь пустоты и горечи. Почти как смирение. Беспомощность такая, что, казалось, вот-вот рухну.

Как было бы кстати, заиграй сейчас музыка. Я пустилась бы в пляс, как марионетка с оборванными нитями. И, разумеется, начала бы вспоминать прошлое — как нечто само собой разумеющееся.

Вот скучная сказка. О мачехе и сводной сестре, что завидовали прекрасной и доброй девушке. Пытались отнять у неё всё, но потерпели поражение — болтовня злодеек.

Как и во всякой старой сказке, добрая падчерица выходит за наследника престола и живёт счастливо, а злая мачеха со злой сестрой влачат жалкое существование, постепенно стираясь из людской памяти. И в реальности этот естественный ход ничуть не иной.

— Но ведь никто не задаётся вопросом: почему они её мучили? Верно, Роэна?

Прямо передо мной стоит та самая добрая и прекрасная падчерица из сказки. Видно, добиралась без оглядки на приличия: из приоткрытых губ вырывается только тяжёлое, сдавленное дыхание.

Лицо, искажённое ужасом при виде сводной сестры, балансирующей на перилах террасы, — выражение, которого она, в обычные дни, никогда бы не показала.

— О чём вы думаете? Слезайте. Слезайте и скажите мне. Что угодно — только слезайте и скажите!!!

Как тут не улыбнуться. Такому нелепому спектаклю.

Люди говорили: мы с ней — противоположности. Что ж, признаю. Мы — вода и масло. Сколько ни старайся — не смешать. Злая, роковая связь, которой не следовало случиться с самого начала.

Но, даже встретив нас как посторонних, мы — нет, ты и я — всё равно испытали бы глубокое отвращение. А судьба сделала нас «семьёй». В мире дворян, где рождение чертит чёткую границу.

Брак графа Вишвальца, у которого была пятнадцатилетняя дочь, с простолюдинкой, чьей дочери было шестнадцать, с виду уже был дурной идеей. Ведь он мог выбрать себе молодую, воспитанную и бездетную девицу — второй женой.

Однако граф выбрал мою мать, которая жила в нужде, и любители сенсаций раструбили на каждом углу, будто это роман века, прекрасный союз.

Но большинство, за редкими исключениями, не были снисходительны к мачехе и её дочери. Всякое, к чему приставлено «сводная» или «новая», вызывает настороженность, чуждость и необъяснимое отторжение.

Тем более если то, что тебе принадлежит, по сравнению с «новым» несравнимо лучше.

Любовь — чувство, которое в любой момент может опасть, и конец её неизбежен. Это касалось и привязанности отчима к моей матери — ровно в той же мере. Пусть сейчас кажется, что всё вокруг вращается вокруг нас с матерью.

Поэтому мы были готовы. Придёт день, когда отчим вдруг остынет, взглянет на реальность холодно и займётся настоящей кровью. Значит, пока — наслаждайся этой лаской, а потом смиренно прими грядущее, — так мы себе и клялись.

Но другим мы были невыносимы. Они тут же встали на дыбы, будто мир вот-вот перевернётся, и загнали нас с матерью в угол.

Особенно бельмом на глазу была я. Виной — моя сводная сестра Роэна, почти ровесница.

Родня боялась, что, опираясь на милость отчима, я покушусь на место наследницы графского дома — Роэны. Что ослеплённый любовью граф поддастся уговорам моей матери и вручит мне всё — и тряслись от этого.

Значит, нужно было лишь подчеркнуть, что мне не с руки наслаждаться подобным, что в сравнении со сводной я — жалкая девчонка.

Дело пустяковое. Раз есть безупречная Роэна, остаётся только бесконечно сравнивать — и доводить до отчаяния.

Потихоньку подзадоривая моё самолюбие — я ведь, захмелевшая от нового мира, носилась, как жеребёнок на первой свободе. Но девчонке с базара не одолеть леди, рождённой аристократкой.

Их прогноз оказался пугающе точным. Таланты сводной сестры были разительны: если я постигала одно, она — десять. То, что я осваивала, сокращая сон до жути, Роэна повторяла с первого показа — легко, не запнувшись. Сколько ни надрывалась, разрыв не сужался.

Как огромная, непреодолимая «стена». Из-за её исключительности мои усилия нередко просто обесценивали.

Хотя по справедливости нас должны были оценивать по-разному: я начинала с нуля, она лишь повторяла знакомое. Так было бы правильно.

Но в мире дворян таких, как Роэна, считают абсолютной мерой — и я всегда носила ярлык отстающей.

Отчаяннее всего было то, что не нашлось ни одного, кто «по-настоящему» научил бы меня соперничать на равных. Даже моя собственная служанка отворачивалась — что уж говорить о прочих?

Хозяйство графского дома занималось одним: ловко скрывая несправедливый старт, без конца сравнивали нас, вбивая в меня комплекс. Так, чтобы я, сломавшись, снова и снова пряталась в комнате.

Но они не знали. Прозевали. Я могла страдать от неполноценности, но я не из тех, кто запирается и рыдает в углу.

Озлобленный жеребёнок не бежит в тёмный угол: напротив, он ненавидит сводную сестру, завидует ей и хочет присвоить всё её. Так я и сделала: когда отчим, отправившись в торговое плаванье, погиб в буре, я, прикрывшись матерью, взяла власть в доме.

И, словно желая выместить накопленную желчь, затолкала Роэну и её сторонников в сырой подвал и начала их мучить. Гнала благороднейшую барышню графского дома, как служанку, — и истязала. Точно иначе уже не могла вынести — так зло, так жестоко.

Но, как в любой сказке, счастливая развязка достаётся главной героине. Я проглядела очевидное: хозяйка графского дома — «Роэна», и именно она — героиня этой истории.

Решающий момент, которого все ждали, претерпевали и терпели, прошёл незамеченным лишь для нас с матерью. Многие желали, чтобы Роэна снова взмахнула крыльями и улыбнулась — ярко и счастливо.

Что ещё тут добавить?

Что Роэна, натерпевшись от злой мачехи и сводной сестры, с помощью сочувствующих попала на имперский «бал» и, встретившись взглядом с наследником престола, после которой между ними пробежала искра, взлетела в один миг?

Что нас, кого следовало бы бросить в темницу за издевательства над дочерью графа, она — спасла?

Роэна сказала: это — новый шанс. Возможность начать заново. Потому она и освободила нас — прошептала мягко.

Но для остальных всё это стало удобным поводом отплатить за старую боль. И, в итоге, повторилась лишь новая разновидность того же позора.

Так пусть же лучше будет конец. Этой злой связи — с теми, кто, зная, делал вид, что не знает, кто ради Роэны топтал меня. И моей собственной жизни — глупой, что повелась на их ухищрения и плясала как дурочка.

Смотрите: вот он, драматический антураж. Длинные распущенные волосы. Простой белоснежный наряд, без единого украшения. Девушка, опасно стоящая на перилах террасы. И один-единственный зритель, прибежавший по моему зову. Лучшей сцены для финала этой нелепой комедии не придумать. Жаль лишь, что смеяться в голос нельзя.

Вместо этого я тихо спросила Роэну, которая отчаянно махала мне — слезай, скорей.

— Один вопрос… Ты правда ничего не знала?

— О чём вы? Прошу, слезайте.

— Ответь. Ты знала, верно? С какого-то момента ты понимала: что-то идёт не так! Но ты пряталась за спинами всех остальных, высовывая только голову.

Меня всегда удивляло: весь дом графа действовал согласованно, как один, — неужели только Роэна, их центр, ничего не знала?

Порой сравнение было настолько грубым, что резало по глазам, — а Роэна смотрела на меня совершенно спокойно. В её взгляде, наверное, было: «Что с тобой, это так легко — а ты не можешь?»

— Да. Но я думала, что все умеют так же, как я. Что это нужно делать совершенно естественно. Потому и не понимала ваших чувств.

— Значит, знали все. Я не ошибалась.

— Но это в прошлом. Мы можем начать заново. Стоит вам только спуститься. Пожалуйста — спуститесь.

Нет. Мы уже треснул. От имени злобы и зависти. Между мной и ею пролегла идеальная трещина — её не срастить. Вот почему мой упрёк превратился в ненависть, а затем — в жажду крови, и всё покатилось к худшему.

И всё же мне было легко улыбаться: я уже видела себя — победительницей.

«И жили они долго и счастливо» — разве это финал? Нет. Вот он — подлинный конец этой истории.

— Роэна, — я мягко позвала её по имени. И, заметив, как она вздрогнула на мой голос, прошептала: — Я тебя ненавижу.

Пусть ты всю жизнь вспоминаешь мою смерть и мучаешься. Пусть на фоне твоего будущего счастья я стану «стеной», о которую ты будешь раз за разом разбиваться. И пусть падающая у тебя на глазах я — вечно мерцает перед тобой.

С этой мыслью я и шагнула — под её крик, словно под аккомпанемент. Под яркую луну, с террасы вниз — как птица с простреленным крылом. И боль, пронзившая тело, я приняла, словно изощрённое наслаждение.

Так почему же я сейчас жива и двигаюсь? Почему передо мной стоит Роэна — моложе, чем в моей последней памяти?

— Рада знакомству. Я — Роэна. Значит, мы теперь станем семьёй?

Почему жив отчим?

Мне это снится? Или это злая шутка бога — чтобы я снова вкусила муки?

Одно ясно: я вернулась из смерти — и мне суждено снова пройти ту же невыносимую реальность.

До отчаяния ясно.

1. Возвращение

Я распахнула глаза под прямыми лучами солнца. Воздушные занавеси балдахина дрожали и путались в поле зрения.

Смочив суховатые губы кончиком языка, сладко потянулась. Потом приподнялась, опёрлась спиной о подушки и бездумно уставилась перед собой. Шёлковая ночная сорочка мягко обнимала кожу, а податливая пухлость подушек под лопатками окончательно убеждала: не сон.

Это утро разительно отличалось от тех, когда я, дрожа от восторга из-за первой в жизни собственной комнаты, так и не могла толком уснуть.

Тук-тук — кто-то постучал. И, не дождавшись моего ответа, распахнул дверь.

Это была «Мари» — моя назначенная камеристка. Веснушки россыпью на обеих щеках, взгляд — прямо в глаза, и ни тени поклона. Она лишь торопливо прошла к окну и распахнула шторы.

В прошлом «Мари» была такой же. Всегда заносчивая, холодная. За всё время, что повинна была служить мне, — ни единого ласкового слова.

И не думайте, будто при этом она исполняла долг безупречно — ничего подобного. Вела себя так, словно меня нет: делала по приказу, нехотя, демонстративно.

По правде сказать, не последней причиной, по которой меня так яростно сравнивали с Роэной, была именно её неверная манера служить. Почти пустив меня на самотёк, пока я официально не выучила, как живут благородные дамы. И это при том, что Мари назначили помогать именно мне.

Но следом за неведением идёт и неумение распознать несправедливость. Впервые оказавшись в дворянском доме, я просто не могла почуять разницы.

И даже, помнится, думала: «Вот как живут барышни из знатных домов», — и снисходительно терпела их заносчивость. Теперь-то я вижу их нутро насквозь.

Я тихо позвала Мари:

— Твоё имя — Мари, верно?

Она повернула ко мне голову.

— Да, барышня.

Голос — сух до хруста, губы выпячены, слова — сквозь зубы. В зрачках так откровенно плескались недовольство и презрение, что меня разобрал смех. Удивительно, как прежняя я могла не замечать такой грязи — настолько она была явной.

— Ты выглядишь нездоровой.

Мари недоумённо склонила голову.

— Простите? Нет, у меня ничего не болит.

— Горлышко, похоже, сильно беспокоит.

— Нисколько. Совсем нет.

— Правда?

Я мягко улыбнулась и пальцем поманила её ближе. И когда она, растерянная, подошла, схватила за волосы, наклонила — и придвинулась почти вплотную.

— А я-то решила, ты из-за боли в горле не поздоровалась. А вблизи вижу — вполне здорова. Вот так, голову ещё ниже — именно так и следует кланяться.

— Б-барышня, больно… Пожалуйста, отпустите.

— Отпущу. Но взамен с этой минуты, входя, сперва здоровайся как положено. Поняла? А теперь — марш за умывальной водой.

Мари вскочила и почти бегом вылетела. Похоже, сегодня она намеревалась досадить мне как следует: принесённая в латунном тазу вода оказалась ледяной. Ни единого лепестка на поверхности — как и должно быть у барышни, — тоже не было.

Я перевернула таз вверх дном.

Плеск.

Мари уставилась на меня, как на что-то невероятное. Взгляд — «я-то тут при чём?».

— Барышня?

— Принеси заново.

Покосившись на лужу и изображая крайнюю озадаченность, Мари, подгоняемая моим молчаливым взглядом, снова вышла. Вернулась — и принесла воду такой же, как прежде. Я вновь опрокинула таз на пол. И сказала ей самым ласковым тоном:

— Придётся ещё раз.

— Барышня, если вы на меня сердитесь — скажите прямо. Зачем вы так?

— Но ведь ты и сама всё прекрасно знаешь, не так ли?

В прошлый раз Мари подсовывала мне неподобающую для благородной дамы умывальную воду и платье, не соответствующее случаю, чтобы выставить меня посмешищем. И это — в наш первый общий завтрак после моего появления в графском доме, в невероятно важный день.

До сих пор помню, как отчим, увидев меня в дверях столовой, на миг лишился дара речи. Будто увидел нечто постыдное — лицо сморщилось в гримасе, и он прокашлялся.

Напуганная, я застыла как вкопанная.

А мать — как опустила голову, утирая стыд? И главное — невинный вопрос Роэны: «Неужели тебе было трудно одеться?»

Недаром все, встречные по пути к столовой, едва сдерживали смешки.

Я тогда и не поняла, что надо мной издеваются, — решила, что это такое у них приветствие новой барышни, и даже сияла в ответ. «Какие добрые люди», — глупо думала я, всё то время пребывая в нелепом заблуждении

С того дня и началось, верно? Домашние стали сравнивать меня с Роэной. Отрицать и презирать — как дурочку, неспособную даже прилично одеться.

Что уж там — удобно было называть меня дочерью шлюхи, что телом пробилась к графу. Разве не раздражало их, что невежда, не знающая никаких правил, играет старшую — лишь потому, что на год старше?

Но что, если сегодня я явлюсь в надлежащем виде?

— А, мы так и к завтраку опоздать можем. На кого мне, интересно, переложить ответственность? И что скажет отец, когда узнает, почему? Так что готовь как положено. Это твой последний шанс. Ясно?

Побелевшая Мари кивнула и засуетилась. Угроза донести отчиму подействовала безотказно.

Вскоре она вернулась с «правильной» подготовкой и, поглядывая на меня исподлобья, вежливо произнесла:

— Барышня, подаю умывальную воду.

Начиналось правильное утро — такое, какого прежняя Сисыэ ни разу не знала.

* * *

С помощью Мари оделась с иголочки и вышла. Я ощущала взгляды горничных, перешёптывающихся при виде меня.

Подняла подбородок на пол-тона и пошла как можно более высокомерной походкой, чтобы ни дать им ни малейшей зацепки. Придворным манерам выучилась ещё в прошлой жизни.

Пусть я и не столь безупречна и грациозна, как Роэна, но и позора из меня сегодня не выйдет. Так что в моём шаге им не найти ни щёлочки.

— Прошу сюда.

Дворецкий, посланный отчимом проводить меня, говорил подчёркнуто уважительно. Видно, человек близкий к хозяину и привыкший к манерам графа — тем более что его почтительность к моей матери была общеизвестна.

Мы шли по широкому залу к столовой, как вдруг нам навстречу попался рыцарь. Светлые, с серебристым отливом волосы, глаза — глубокая зелень, как свежая листва: лицо — запоминающееся.

Я знала его. Он — меня пока нет. Сердце бухнуло. Я прижала ладонь к груди, словно усмиряя непослушного зверька.

Глупая Сисыэ, ты всё ещё не в себе?

Дворецкий остановился и удивлённо посмотрел на меня, задержавшую взгляд на рыцаре.

— Что-то не так?

Я покачала головой. Лёгким кивком приветствовала рыцаря и двинулась дальше, ничем себя не выдавая. Холодные, бесстрастные глаза на миг блеснули любопытством — и тут же погасли.

Ему, вероятно, было диковинно: в доме нашлась ещё одна барышня, кроме Роэны.

Но это чувство пройдёт так же быстро, как явилось: обо мне он забудет. Потому что в конце любого его взгляда — «Роэна».

Скажу честно. Я, в прошлой жизни, любила этого рыцаря.

Рюстэвин Халберд.

Чистейшей пробы рыцарь. При всей ослепительной наружности — удивительно прямой, до тупости преданный одной-единственной. И я — та, что изуродовала себя безнадёжной любовью, на которую не суждено было откликнуться.

Но теперь это лишь чувство из прошлого. Я знаю: хоть умри — не дотянешься. Значит, цепляться не за что. Потому и прошла мимо. Точнее, очень старалась.

У дверей столовой дворецкий громко возвестил о моём прибытии. В тот же миг распахнулись створы, украшенные изящной резьбой, и открылась просторная зала, ослепительная от золота мебели и каменьев.

Там уже сидели отчим, мать и Роэна. Увидев маму, я улыбнулась и вприпрыжку подбежала — и поцеловала её в нежную щеку.

— Доброе утро!

Мама ответила тем же и улыбнулась:

— Как спала, мой милый жаворонок?

Я, словно стесняясь, опустила глаза.

Отобрав своё тепло у матери, повернулась к отчиму. Его губы были жёстко сжаты — то ли от напряжения, то ли от деланной суровости; тонкая дрожь выдавала в них судорогу.

Он, видимо, решил держаться со мной, приёмной дочерью, подчёркнуто достойно: спина — прямая, поза — внушительная, как и его огромная фигура.

Прежде я робела под одной только его статью и духом, исходившим от телосложения, — пряталась за матерью и не могла толком поклониться.

Не то чтобы он нахмурился из-за моего нелепого костюма — хуже: я даже не догадывалась, что и он сам нервничает из-за меня. Увидев лишь холод его губ и глаз, поспешила заклеймить: «страшный человек».

А потому, когда отчим, не выдержав неловкости, вымучил улыбку — я, увы, пискнула, как последняя простушка. Глупее не придумаешь.

Теперь же поклонилась с той грацией, на какую только была способна, — и лучезарно улыбнулась:

— Доброе утро, отец.

На слове «отец» он едва заметно вздрогнул, но я, как ни в чём не бывало, подбежала и чмокнула его в щеку, шершавую от бороды.

Если Роэна, с её нежной речью и мягкостью, слыла ангелом — почему бы и мне не быть такой?

— Доброе. Ты хорошо спала? Ничто не стесняет?

— Ни капли. Было очень уютно.

Он, наконец, расслабился и тепло улыбнулся. Я снова, придерживая подол, присела в реверансе и вернулась на своё место. Сделала вид, будто не замечаю Роэну, которой не терпелось поздороваться со мной.

Сев — с помощью слуги — я будто только теперь разглядела слегка сникшую Роэну и ровно сказала:

— Значит, ты…

— Я — Роэна, сестра.

— «Сестра» — как-то слишком официально…

Я мягко прищурилась и улыбнулась:

— Называй меня Сисыэ.

И проглотила слова, подступившие к горлу:

Я ни за что не собираюсь быть твоей «старшей сестрой». Лучше уж зови по имени, как чужую.

— Сисыэ? Как я могу дерзнуть — звать вас по имени?

— Можно. Я не хочу, чтобы между нами стояли эти жёсткие «старшая» и «младшая». Слишком уж далёкими нас делают. Да и разница у нас всего в один год.

Щёки Роэны вспыхнули румянцем. С трепетом на лице — и с блеском слёз на ресницах — она прошептала:

— Хорошо. Так и будет.

Тёплая сцена невольно тронула всех улыбкой. Даже мама смотрела на нас с сиянием в глазах.

Я прижала ладони к щекам — словно едва сдерживая восторг от того, что обрела и отца, и почти что подругу в лице младшей.

Тянулось тошнотворное время, волны умиления то и дело прокатывались по залу. Приёмный отец с явным удивлением смотрел на меня — видимо, поражался тому, как безукоризненно я соблюдаю дворянский столовый этикет.

В отличие от матери, которая немного путалась в выборе ножей и вилок к каждому блюду, я ела так уверенно, что никаких подсказок мне не требовалось.

— Где ты этому обучалась?

Я без тени смущения солгала:

— По книгам. Скажите, я не допустила ошибок?

— Значит, ты умеешь читать?

— Да. Я люблю читать.

Мать, поражённая, спросила:

— Сисыэ, с каких пор ты умеешь читать?

Я нарочно состроила печальное лицо и низко склонила голову. Будто совершила большой грех, пробормотала — так, чтобы вызвать у всех сочувствие:

— Простите, что не сказала раньше, матушка. Я выучилась, подсматривая через плечо.

— Почему же ты мне не сказала?

— Не было возможности. Я не хотела, чтобы из-за меня вам было тяжело или больно. Простите, что скрывала.

Приёмный отец, с любопытством поигрывая пальцами у подбородка, спросил:

— Насколько хорошо ты читаешь?

— Почти любые книги. Разве что не редкие издания с примесью древнего языка.

В его взгляде вспыхнуло потрясение: он смотрел на меня как на «гения».

Что ж, неудивительно — освоить грамоту и научиться читать без учителя — дело не из обычных.

На деле же я и на букву «г» в слове «гений» не претендую. Но разве скажешь: «Я научилась этому в прошлой жизни, до возвращения»? Пусть лучше думают, что хотят.

— Впечатляет. Но, пожалуй, тебе стоит учиться как следует. Что скажешь?

Я, будто несказанно обрадовавшись, расплылась в улыбке.

— Да. Я бы очень хотела.

Тут вмешалась Роэна — звонко, радостно:

— Можно, я помогу?

На миг мне показалось, что лицо перекосится. Сжав кулаки, я с трудом подавила накатившую ярость.

* * *

Роэна пользовалась безупречной репутацией. Её мягкая манера речи и безоблачная, чистая улыбка располагали к себе кого угодно. Иногда ей даже говорили: если ангел явится на землю, он будет как Роэна. И те, кто так говорил, считали её по-настоящему доброй.

Прежде, до моего возвращения, я и сама порой думала: она добра. Ведь в некоторых её поступках и правда было столько «бескорыстия», что его трудно было понять.

Проблема в том, что эта «доброта», стоило с неё сдуть оболочку, упиралась в пределы собственного понимания мира.

Я до сих пор помню тот взгляд на нашем первом чаепитии: удивлённый, немного недоумевающий — когда она смотрела на меня, не способную поступать так же, как она. Ей, наверное, было жалко меня; но насколько ранит такой взгляд — Роэна не понимала.

То, что для неё самой было добром, со стороны нередко выглядело жалко и нелепо — и этого она действительно не сознавала.

О-о, эта безмозглая, белоснежная добродетель!

Её привычка мерить всё своим мерилом ранила многих, а затем — обладала странной силой обвинять тех, кто не мог принять эту чистую благость. В итоге недалёкими оказывались не она, а те, кому её милость была в тягость. Я тоже стала жертвой такого добра.

Роэна не понимала, что я — новичок в свете и не в состоянии действовать так же легко, как она. Она не сознавала, что сама — исключение.

И от этой почти до тупости доходящей безобидной злости всегда страдала я.

Будучи искусным во всём, гений не понимает посредственного — и торчит, как камень, сбивающий строй кладки. Как нечто неприятное, нарушающее порядок всех вокруг.

Потому-то я и решила стать и молотком, и зубилом: стесать её выдающиеся грани, раздробить — сделать такой же, как все. Правда, в конце концов выдохлась и рухнула сама.

Значит, больше не стану заставлять её «понимать». Это лишь взаимная пытка. Пока она не выйдет из собственных мерок, всё бесполезно.

Сейчас — тоже.

Едва сдержав подступившую тошноту, я постаралась вежливо отказаться:

— Спасибо за доброту. Но я, пожалуй, воздержусь.

— Почему?

Я улыбнулась Роэне с сочувствием.

— Потому что нам обеим будет тяжело.

Если начнём заниматься вместе, прошлое непременно повторится. Та самая адская полоса прямых сравнений с ней. Я ещё не готова снова это пережить.

Роэна вспыхнула, возмущённо возразив:

— Этого нельзя знать заранее!

— Но ты не умеешь учить. Это непросто.

— Тогда и я научусь, помогая Сисыэ. Разве нельзя?

— Роэна, хочешь, скажу прямо? Я говорю тебе «нет».

Роэна заметно растерялась. Неудивительно: всякий раз, когда она оказывала благодеяние, её называли ангелом. Когда ей ещё приходилось слышать столь резкий отказ?

— Я правда хочу помочь Сисыэ. Ну, пожалуйста! Ты мне не доверяешь?

— Дело не в этом. Я хочу заранее предотвратить то, что может случиться. Я не слишком сообразительна и непременно заставлю тебя тосковать и раздражаться. А может, и рассержу. И тогда люди будут тыкать пальцами и говорить: неуклюжая сводная сестра пришла и испортила настроение юной леди. У меня нет сил терпеть такое отношение.

Не успела я договорить, как мать жалобно вскрикнула и всхлипнула. Видимо, представила это — её лицо побледнело, она прижала ладони к щекам. Приёмный отец сурово и твёрдо произнёс:

— Да кто дерзнёт такое сказать! Не трави себя мрачными фантазиями о несвершившемся.

— Это не фантазии, — пробормотала я. Но произнесла достаточно громко, чтобы все услышали, и все взгляды обернулись ко мне.

— На чём основана твоя уверенность? Тебя уже кто-то обидел? Сисыэ, клянусь тебе как отец: в этом замке никто не посмеет тебя унизить.

— Достаточно взглянуть на манеры моей горничной.

Пересохло в горле; я сделала глоток холодной воды. Все следили за моими губами. Почувствовав нужную степень напряжения, я спокойно продолжила:

— Люди, которые даже не здороваются со мной, и холодная вода для утреннего умывания — всё это наводит на одну мысль: здесь мне не рады. Если умываться по утрам холодной водой — обычай, то прошу простить моё невежество.

— Это правда?

— Да, клянусь Господом.

Не успела я договорить, как приёмный отец с грохотом ударил по столу и вскочил.

— Маго! Где старшая горничная?!!

Он тяжело дышал — не в силах совладать с яростью из-за того, что в его доме такое могло случиться с приёмной дочерью в первый же день. Ему было стыдно и перед матерью: не зря же он всегда клялся, что рядом с ним она будет счастлива.

Лицо матери было мертвенно бледным; казалось, она вот-вот упадёт в обморок. Прижимая ладонь к груди, она шептала лишь одно: «Боже мой…»

— Сисыэ, ты в порядке? Как такое вообще могло случиться? Я не верю.

— Роэна, я не лгу. Ты не веришь мне?

— Нет, Сисыэ, я не это…

Я поняла: Роэна хочет вступиться за Маго — старшую горничную, которая была ей нянькой с детства. После смерти прежней графини она частично заменяла ей мать.

Но ласкова Маго была только с Роэной. Для моей матери и для меня эта старуха была сущим кошмаром. Хитрая лиса: боясь, что я отниму у Роэны что-то «её», она натравливала на нас преданных ей служанок. Прямо бросала вызов материнской власти, расшатывала внутренний распорядок, ловко срывала важные мероприятия имени графини. Сравнивала меня с Роэной и травила — само собой.

Из-за неё мы с матерью не могли вызывать у людей уважения.

Так что смотреть, как Роэна заступается за Маго у меня на глазах, я не собиралась. Я демонстративно отвернулась, показывая, что разговаривать не намерена. Как будто меня возмутило её поведение.

Маго явилась в зал быстрее, чем я ожидала. Упрямая старуха, она, войдя, почтительно поклонилась лишь Роэне и приёмному отцу — нас с матерью словно и не заметила. В груди у меня вскипела ярость, но я сдержалась: это не главное.

Приёмный отец едва удостоил её поклона и сразу перешёл к делу:

— Старшая горничная, ты назначила служанку в покои Сисыэ?

— Да. В чём дело, милорд?

— «В чём дело?» Ты у меня спрашиваешь? Одна из ваших горничных оскорбила мою дочь! Как такое могло произойти в моём доме!

— Оскорбила? Впервые слышу, милорд.

— Ей принесли утром воду для умывания — холодную, да ещё в грязном латунном тазу! Понимаете ли вы, какое это унижение для ребёнка? Как вы осмелились приставить к юной леди графского дома горничную, которая не знает даже элементарных правил! Это что же, не пренебрежение мной?!

От его грома у Маго лицо побелело; она мелко задрожала.

Наверняка ей и в голову не приходило, что её когда-нибудь припрут к стене из‑за такой мелочи. Что мне, бывшей простолюдинке, знать, какой должна быть вода для умывания у благородной барышни? Обыденная, не стоящая сплетен вещь…

Значит, она решила: если все промолчат, никто и не узнает.

Тут Роэна вскочила и вступилась за Маго:

— Отец, выслушайте её. Здесь какая-то ошибка! Она столько лет возглавляет горничных и ни разу не ошибалась. Правда ведь?

Я, как будто только этого и ждала, вступила в разговор:

— С этим я согласна. Как старшая горничная могла приставить ко мне горничную, не знающую азов? Но один момент меня всё же удивляет.

— Какой именно? — спросил приёмный отец.

Я не ответила ему — вместо этого спросила Роэну:

— Могу ли я спросить, сколько лет Маго служит в этом доме?

— Она была старшей горничной, когда я появилась на свет.

— О, тогда это тем более странно.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я отвела взгляд от Роэны, посмотрела на приёмного отца и заговорила.

— Вы столько лет служите в этом доме и перевидали немало горничных. Теперь вам достаточно взглянуть на чьи-то манеры, чтобы понять, подходит ли человек этому дому. Впрочем, распознавать это — прямая обязанность старшей горничной. Потому мне и трудно поверить, что вы не заметили непригодности Мари. То ли это её неумение, то ли чья-то умышленная выходка, а может, вы и вправду хвораете и ум у вас стал сдавать?

Приёмный отец кивнул. Похоже, он находил в моих словах резон: его взгляд стал ещё холоднее.

— Старшая горничная очень занята, — возразила Роэна. — Как ей всех проверить досконально? Вдобавок могли перепутать бумаги… Никто пока не знает, где правда. Разве не так, Сисыэ?

Её доводы выглядели правдоподобно — если вспомнить безупречную репутацию Маго за годы службы. К тому же за неё заступалась «Роэна», и чаша весов уже клонилась в одну сторону. Крайне несправедливо.

Приёмный отец взглянул на меня растерянно, будто не желая никого ранить.

Я нарочно прикусила губу так, чтобы все видели, и тихо сказала:

— Конечно, здесь присутствующие знают старшую горничную лучше меня — знают, на что она способна. Да и раз уж Роэна говорит так, моё мнение, полагаю, не так уж важно.

— Сисыэ?

— Одно ясно: она ни разу как следует не проверила служанку, приставленную ко мне. Иначе сразу бы всё заметила. О, не смотрите на меня такими глазами. Со мной всё в порядке. Правда.

Едва я договорила, как мать прижала меня к себе и разрыдалась. Я погладила её по спине и прошептала:

— Всё хорошо, матушка.

— Вся вина на мне, — проговорил глухо приёмный отец. — Никогда не думал, что так раню тебя и Сисыэ. Это моя оплошность — плохо управляю домом. Прошу, простите меня. Клянусь, такого больше не повторится. Только не проливай слёзы на таком прекрасным лицом — у меня сердце разрывается.

Он обнял нас обеих и искренне просил прощения.

— Похоже, мне не стоило поднимать этот разговор, — сказала я. — Как же мы, начав с того, что Роэна хотела мне помочь, докатились до такого? Надо было промолчать.

— Нет, ты правильно сделала, что сказала. Я прослежу, чтобы такого не было, а если и случится — не скрывай и говори мне. Клянусь, в доме Вишвальцев никто не посмеет тебя унизить. Даже если это будет моя дочь Роэна. Ясно?

От его заявления лицо Маго окаменело; то же самое — у прочих горничных вокруг.

Я посмотрела на них и мягко улыбнулась. Ставшая крепче, чем до моего возвращения, благосклонность приёмного отца и настораживала всех, и ясно показывала, куда склоняется его любовь. Иными словами, всё шло ровно так, как опасалась Маго. И это было очень приятно.

— Сисыэ, я только и прошу, чтобы ты оттаяла. И чтобы недоразумение насчёт Маго разрешилось.

— Роэна, я уважаю твоё мнение. И буду уважать впредь. Так что, пожалуйста, не говори так.

Она сияюще улыбнулась, будто не придавая никакого значения серьёзности отцовских слов, и только высматривала, как на всё реагирую я. Забавно, что окружающие, видя это, думали: «Ах, барышня Роэна и вправду переживает», — хотя ничего подобного не было. Мой опыт подсказывал: всё это лишь попытка придать оправдание её заступничеству за Маго — слабое проявление крохотной совести. Сними оболочку — и на этом лице не останется ни следа вины передо мной.

Но упускать предоставленную ею брешь я не собиралась. Я положила ладонь Роэне на плечо и сказала:

— Да, Роэна, а что если вместо уроков ты поможешь мне иначе?

— Как именно? Я сделаю всё, что тебе угодно, Сисыэ.

Я мило улыбнулась.

— Отдай мне одну из своих горничных — ту, что сумеет обо мне позаботиться.

— Что?

— Так ты снимешь часть нагрузки со старшей горничной. Чтобы подобных ошибок больше не было. Одна из тех, кто сейчас прислуживает тебе, вполне подошла бы. Как считаешь?

Я до сих пор помню её служанок, что вместе с Маго тыкали пальцами в мою мать, вознося Роэну до святой. И помню, как «весело» мы с ними жили после смерти приёмного отца.

— Мои горничные? — переспросила Роэна, не веря своим ушам.

Я посмотрела на неё как полководец-победитель.

* * *

Роэна была болезненно привязана к «своему» — без разницы, к людям или к вещам. И названные мною служанки тоже входили в этот круг неприкосновенного. Потому она остро реагировала на всё, что носило ярлык «её», даже если особой нежности к этому не питала.

Потому мои слова вызвали в ней острое чувство утраты: она съёжилась, как ребёнок, у которого отбирают плюшевого медвежонка. Это было видно по боли, мелькнувшей в её глазах. Но ненадолго: как всегда, она избрала одно испытанное средство — слёзы.

Роэна и вправду плохо владела собой: стоило начать — и ангельское лицо промокало до самых щёк. Больно ей, обидно ли, досадно — слёзы градом, глубокие всхлипы. То же — когда хотелось оправдать себя. И сколько бы нелепостей ни натворила, сколь бы грубо ни вела себя — люди всё равно её прощали. Более того — извинялись перед Роэной и кляли того, кто довёл до слёз. Потому что слёзы, струившиеся сквозь дрожащие ресницы, сияли, как драгоценности; потому что она была чиста и прекрасна, как лилия, отяжелевшая от росы. Плачущая, она была сама — ангел.

И теперь — то же самое: её ясные глаза мгновенно налились, и из покрасневших уголков одна за другой покатились крупные слёзы. Тонкие плечи мелко дрожали, подчёркивая рыдания. Из-под опущенных волос мелькала белоснежная шея — ослепительно-беззащитная. Всё было как на картине: слишком очаровательно — чтобы не обнять, слишком жалостно — чтобы не утешить.

В столовой мгновенно повисла тишина. Слышалось только сдавленное всхлипывание Роэны — она вроде бы старалась его подавить, но тонкие звуки всё равно прорывались меж прижатых губ. Её главное оружие, переворачивавшее всем души, вступило в силу.

Стоило ей заплакать — и все уставились на меня. Приёмный отец — в смущении, мать — с недоумением, а горничные, кроме Маго, — со злобой в глазах. Я закусила губу, чтобы не сорвался пустой смешок. Как могла я, опьянённая этой ничтожной победой, забыть её настоящую сущность?

Но сперва — проглотить горечь, подступившую к горлу, и натянуть улыбку поверх губ, дрожащих от злости. Приняв ровный тон, я спросила:

— Я попросила о чём-то чрезмерном?

Роэна тут же уняла слёзы и, едва шевеля влажными красными губами, зашептала: «Прости, прости…»

Подавив дикое желание разорвать ей эти губы, я нежно промокнула платком её щёки и, лениво моргнув, будто не понимая, в чём ошибка, произнесла:

— Нет, это мне жаль. Я, правда, не понимаю, почему ты плачешь — и как тебя утешать.

— Не в этом дело. Просто я сама себе противна.

— Роэна, так я ничего не пойму. Скажи подробнее, чтобы я не повторяла эту ошибку.

Переспрашивая, я снова проглотила подступивший злорадный смешок — и напряглась: сейчас вступит в дело её второе оружие. Самобичевание, превращающее собеседника в дурака.

— Это не была чрезмерная просьба, — всхлипнула она. — Никто не будет заботиться о тебе так, как мои девочки: они такие ласковые, такие добрые. И сама не знаю, отчего так плачу; мы ведь не расстаёмся, а мне так горько и грустно… Прости, прости. Я себя за это ненавижу. Прости, Сисыэ, правда прости. Но это не значит, что я не отдам их тебе. Просто, просто…

Она снова зажала рот ладонью и разрыдалась, не совладав с нахлынувшим. Я спрятала под юбку стиснутый, посиневший от напряжения кулак и задрожала — поражённая тем, как она умудряется прятать детское «моё не отдаю» под подобной маской.

Но люди не видели её насквозь. В её манере было что-то такое тонкое, что собеседник сам начинал считать себя «злодеем». Когда такая чистая красавица рыдает, виня себя в твоих словах, кто не ощутит вины? Её поведение умело превращать законную просьбу — в бестактное требование, мягкий тон — в насилие словами, а мимолётное касание — в приставание. Потому посторонние, не зная сути, всегда ругали «виновника»; а даже зная — смущённо чесали в затылке: «Ну, может, вы всё-таки уступите?» И в итоге тот, кто не уступал, становился хладнокровным чудовищем и грубияном без тени сочувствия. Поразительно.

Вот и сейчас: все, кроме моей матери, смотрят на меня как на несравненную воровку — дерзнувшую позариться на её драгоценное. Я лишь мягко улыбнулась и, будто так и не понимая, что здесь такого печального, пожала плечами.

— Раз тебе так горько, ничего не поделаешь. Хорошо, Роэна, можешь не выполнять мою просьбу.

— Сисыэ?

— Всё в порядке. Со мной и правда всё хорошо. Только перестань плакать — испортишь красивое личико.

Роэна заметно растерялась и перестала плакать: видно, с такой реакцией на свои слёзы она сталкивалась впервые и не успела спрятать смятение.

— Я не говорю, что не отдам их тебе. Я просто…

— Я повторяю: со мной всё хорошо — и в ситуации с горничной, и сейчас. Ты ведь важнее, так?

И, опустив взгляд, я тихо добавила:

— Похоже, все так и думают.

Роэна торопливо замахала руками.

— Сисыэ, не думай так. Я не это имела в виду — не то чтобы не послать.

— Роэна, не утруждайся. Со мной правда всё хорошо. Я поняла: у тебя всегда приоритет. Довольно. Впредь и я стану прежде всего учитывать тебя.

Я спокойно смотрела на Роэну — растерянную, суетливую, — и взглядом спрашивала: видишь? Я не рыдаю по-детски. Но скажу ровно, чуть печально, будто виня лишь свои недостатки и не упрекая тебя — чтобы ты почувствовала вину.

— Так что очень хочу, чтобы остальные не делали неправильных выводов.

Есть ли слова, которые сильнее выводили бы Роэну из равновесия, чем: «По правде говоря, из-за тебя я попал в неприятное положение»? Она ведь всегда оказывалась по другую сторону подобных упрёков. Неудивительно, что заметно растерялась и принялась отчаянно оправдываться.

— Неправильных выводов? Да кто вообще мог тебя неверно понять?

Если бы я была прежней, то, уверившись, что мой недавний ответ дал мне перевес, принялась бы теснить её безжалостно. Я ведь ещё не знала тогда, как Роэна умеет разыгрывать противника, и обязательно именно так и поступила бы.

Но, оглядываясь на прожитую мной жизнь в качестве Сисыэ Вишвальц, я понимала: продолжать разговор с Роэной в подобной ситуации — всё равно что копать себе могилу и лечь в неё. Как бы ни складывался процесс, исход неизменно склонится в её пользу. Всегда так было.

Особенно когда, как сегодня, за Роэну болеет большинство. Увы, в затяжной перепалке ей не было равных.

Значит, вместо того чтобы добиваться победы любой ценой, лучше вовремя нанести укол и отступить. А если ещё и оставить присутствующим неприятный осадок — тем лучше. Как сейчас.

— И всё же, Роэна, стоит тебе расплакаться — и лица у всех вокруг делаются нехорошими. Ах, может, это я опять всё неправильно поняла? Я пока плохо разбираюсь — такое возможно. Как бы там ни было, думаю, нам стоит перестать говорить. Иначе только будет больнее.

Я поднялась из-за стола. Голос, сорвавшийся с приоткрытых губ, дрожал так тонко, что резал слух, — вразрез с ровным, почти бесстрастным выражением лица. Мой безмятежный вид обличал невысказанным протестом: я изо всех сил подавляла обиду.

— Простите, можно я пойду? Прошу великодушно простить мою невежливость.

— Тебе… нехорошо?

— Нет. Просто так будет правильнее.

Приёмный отец с неловким выражением лица кивнул и отпустил меня.

Я добавила натянутую улыбку для Роэны, застывшей с ошарашенным видом, и для всех, кто, уловив странность момента, невольно съёжился. И почти бегом покинула столовую — словно всё, что последует дальше, меня уже не касалось.

Позже мама рассказала, что едва я ушла, Роэна крепко получила от приёмного отца.

Он отругал её за то, что она, полагаясь на свои домыслы, ранила меня, что невзначай унизила меня — дурно обученную светским тонкостям графскую барышню, — и за грубость, когда, не собираясь исполнять, бросила пустое «что угодно», лишь бы подарить ложную надежду.

А затем, раз уж она обещала «что угодно», ей велели отдать одну из своих горничных в моё распоряжение.

Признаться, это меня удивило, но я виду не подала и смиренно кивнула. Приёмный отец сдержал слово: даже Роэна не смеет обращаться со мной как ей вздумается.

Это, разумеется, был жест, продиктованный вниманием к моей матери; по нему нетрудно было понять, с какой силой пылает его страсть к ней. О, сладость медового месяца! Граф Вишвальц, без сомнения, мужчина во всём.

Говорят, Роэна стояла остолбенев и даже плакать не могла — настолько непривычной оказалась для неё отповедь приёмного отца.

Я, представив это, тихонько рассмеялась. Интересно, как ей влетело? Что ж, надеюсь, наука пошла впрок.

Покинув столовую, я не пошла в комнату, а свернула в сад, перерезанный узкими тропками. Желудок, измотанный схваткой с Роэной, ныл от напряжения.

Сколько я так прошла? Солнце жгло так нещадно, что я присела на корточки и опустила голову.

Вдруг надо мною легла тень, и чья-то рука молча протянула мне носовой платок. Простой, без всякой вышивки, аккуратно сложенный — неожиданная любезность.

Он предлагает постелить его и сесть на землю?

Я подняла взгляд, чтобы увидеть, кто мне его подаёт. Вряд ли у меня в доме уже есть сторонники — кому пришло в голову проявить такую редкую душевную деликатность?

И тут же пожалела, что подняла глаза.

— !..

Потому что передо мной стоял он. Мужчина, некогда единовластно похитивший моё сердце. Человек, чьё равнодушие ко мне доходило до жестокости. Рыцарь, всецело, без остатка, посвящённый Роэне.

Рюстэвин Халберд! Величавый рыцарь Чистого Звука. Меч рода Вишвальц — ты.

Сердце бешено колотилось. В горле пересохло; тело мелко дрожало. Колени подкашивались — будто вот-вот рухну.

Почему? Зачем ты протягиваешь платок мне? Разве ты не тот, кто не уделял ни крупицы внимания ни одной женщине, кроме Роэны? Почему же — мне?

Пройди мимо, как всегда. Бесстрастно, как прежде. Просто пройди мимо.

Я зажала зубами подступившую горечь и отвела взгляд, тяжело выдыхая, чтобы пробиться сквозь душный ком в груди. Сейчас я — немая статуя. Ничего не в силах сказать, стою и туплю, как идиотка.

В точности как тогда, в прошлом: перед ним — пустоголовая, беспамятная дурочка, не способная вымолвить и слова.

* * *

Прежде я была девочкой, которая не знала слова «сдаюсь». Если мне чего-то хотелось, я добивалась любой ценой.

Пока не достигну задуманного, пока не схвачу желаемое, я не останавливалась. Даже если приходилось падать и разбивать в кровь колени.

Мама всё время за меня тревожилась. Её радовало моё упрямство, но она не находила себе места, боясь, что реальность разобьёт меня о стену и заставит пасть духом.

Потому она иной раз и голод стерпит — лишь бы удовлетворить мои прихоти.

То, что её оклеветали, будто она соблазнила моего приёмного отца, и что вышла за него замуж, — тоже было ради того, чтобы насытить моё тщеславие.

Она не хотела передать мне свою судьбу — судьбу дочери виконта, которую прежний глава рода довёл до нищеты игорным столом; лишённая титула, в одночасье низведённая до простолюдинки, была вынуждена браться за любую грязную работу.

Я, будучи ребёнком, и понятия не имела, чем она пожертвовала ради меня. Какую брань стерпела, пока делала из меня графскую барышню. Нет, я и знать не желала — слишком ослепляла новизна сияющей жизни. Я думала только о себе.

Пока меня не сожгла зависть к Роэне, я была самой счастливой девочкой на свете. Пусть высокомерные горничные графского дома иной раз вели себя двусмысленно и портили мне настроение, — меня опьяняло, как они называют меня барышней, как кланяются и суетятся возле меня.

Стоило мне пожелать кольцо с драгоценным камнем — и наутро оно уже лежало на туалетном столике.

Вкусная еда, роскошные платья, мягкая пуховая постель, сверкающие драгоценности и прекрасные рыцари, величаво приветствующие меня «леди» — всё это было как во сне.

Сказка, которую прежде я видела лишь на страницах книг, вдруг стала явью — от восторга ходила словно по облакам.

И потому я обманулась. Мне казалось, что так будет всегда: жизнь — в розовом сиянии, а я — счастливее всех.

Увы, я не видела, что стою не на твёрдой земле, которая может выдержать меня, а на студёном море, покрытом хрупкой коркой льда.

Я не понимала, насколько глупо и бездумно веду себя — насколько я несносна в своей детской самоуверенности.

Ирония в том, что разбудил меня, захлестывающуюся сладкими грёзами, именно Рюстэвин Халберд.

Из-за него я впервые почувствовала свою неполноценность рядом с Роэной и поняла, что окружающие относятся ко мне лишь по обязанности, вовсе меня не любят, а кое-кто и посмеивается за спиной.

Рюстэвин Халберд был первым и последним, кого я страстно желала — и кого мне никогда не суждено было получить.

Я до сих пор помню. Помню, как в ту пору, когда мне казалось, будто стоит захотеть — и всё станет моим, — я канючила у приёмного отца, чтобы он назначил Рюстэвина Халберда моим телохранителем.

То был удивительный день. Картофельный салат, поданный горничной, оказался таким сухим, что застревал в горле, булочка — чересчур жёсткой и раздражающе ломила челюсти, нож всё время срывался, и кусок мяса улетел прямиком в центр стола; стоило мне чуть повернуть руку — бокал с вином опрокинулся, привлекая к себе все взгляды.

Приёмный отец, заметив, как неуклюже я держусь за столом, сдвинул брови. В его взгляде читался укор: сколько можно жить в графском доме и не научиться хотя бы элементарным манерам?

А я, мечтая о прекрасном рыцаре, который вскоре станет моим, не уловила этого взгляда — наоборот, по-детски разволновалась. И, едва закончив трапезу, как обычно, выпалила почти дерзкую просьбу:

— Пусть сэр Халберд охраняет меня. Я хочу, чтобы он принадлежал мне. Можно?

Раньше стоило мне сказать — и я получала всё, что угодно. Приёмный отец старался ни в чём мне не отказывать, чтобы я не робела перед Роэной, а мама делала всё, чтобы я оставалась довольна. Потому и думала, что и на этот раз он будет моим.

Но приёмный отец, в чью покладистость я не сомневалась, замялся, смутившись, а у Роэны на глазах выступили слёзы — она так и не смогла поднять на меня взгляд. Потом на меня обрушились колкие взгляды со всех сторон.

Охваченная первой любовью я не понимала, почему у них такие лица и такие глаза.

— Почему вы так смотрите? Нельзя? Почему?

Приёмный отец ответил:

— Сэр Халберд — телохранитель Роэны.

— Но рыцарей много. Дайте Роэне другого.

— Сэр Халберд — не как прочие. Выбери кого-нибудь ещё.

— Нет. Я хочу только его. Другого не надо.

Приёмный отец посмотрел на меня. Никогда прежде я не видела такого холодного взгляда. От почти гневной его суровости меня затрясло.

— Не будь такой незрелой. Похоже, ты всё ещё не осознала, что принадлежишь к дому графа.

На самом деле Рюстэвин Халберд был не просто рыцарем. Он — рождённый в империи гений, лицо рода Вишвальц, сам его меч.

Так что мне, не являющейся его кровью, простой девушке, да к тому же ещё не обученной правилам света, и мечтать о нём было непозволительно.

Но я этого не знала. Не понимала, насколько высок он, насколько славен.

За полгода в графском доме я так увязла в бриллиантах и платьях, так отдалась праздной роскоши, что и представить себе не могла его истинной ценности. Как и того, что с ним род Вишвальц поднимется ещё выше.

Я раскрыла рот, чтобы возразить, — меня душила обида. Но, увидев, как приёмный отец встал из-за стола, так и не сказала ни слова. Мама, не решившись подойти ко мне, последовала за ним. За ними вышли и остальные.

Я осталась одна в столовой и, впервые столкнувшись с ледяной пустотой, обхватила себя руками за плечи. По телу поползла глубокая тревога. Трещина уже пошла.

Горничные графского дома так и не объяснили мне, кто такой Рюстэвин Халберд и какова его цена. Когда я спрашивала: «Почему я не могу его получить?» — они делали вид, что не слышат, плотно сжав губы. Будто и объяснять мне было недостойно.

Тогда я пошла к Роэне. Пришла — и попросила отдать его мне. Я думала, что Роэна, известная всем как ангел, легко пойдёт мне навстречу. Я не знала, насколько крепко она держится за своё.

Роэна не стала ни оправдываться, ни возражать — лишь тихо ответила: «Да».

Лучше бы она объяснила мне, насколько важен сэр Халберд, и дала понять, что он из тех, кого мне никогда не суждено получить.

Тогда я бы поискала другой путь. Отступила бы на шаг, затаилась. Склонилась бы, будто выжидая, и, уверяя себя, что когда-нибудь он станет моим, бросилась бы вперёд во весь опор.

Но Роэна мне ничего не сказала. Вместо этого она отправилась к нему и с печальным лицом «попросила» служить мне: запинаясь, на грани слёз, просила охранять «леди», которая лучше её, — меня. Говорила, что я ей дорога, и просила быть ко мне таким же мягким, как к ней самой.

Если бы она действительно собиралась выполнить мою просьбу, ей следовало не «просить», а «приказывать». Но, обратившись к Рюстэвину Халберду с просьбой, Роэна дала ему право выбора. И поступила так потому, что знала: сэр Халберд меня не выберет.

И, разумеется, Рюстэвин Халберд, человек собственной воли, этой «просьбы» не исполнил. Напротив, он нашёл меня и своим фирменным холодным голосом произнёс почти предостережение. Для меня это было близко к отчаянию. Что же он тогда сказал?

— И впредь единственная леди, которой я служу, — леди Роэна. До последнего вздоха. Мой клинок существует, чтобы защищать дом Вишвальц и леди Роэну.

— Но я тоже — Вишвальц. Почему вы не исполняете слова Роэны?

— …Она лишь попросила. Приказа не было.

— Тогда если она прикажет — вы послушаетесь?

— Лучше сломаю меч, чем дойду до такого. И прошу, больше не встречаться по подобным делам.

Его решимость была непреклонна. В холодных глазах меня не существовало. От этого взгляда у меня заныло между лопаток. Такой прямой холодности со мной в доме Вишвальц ещё не было — у меня перехватило дыхание. Он… Рюстэвин Халберд ненавидит меня.

Когда я это поняла, на меня обрушилось небо.

Почему? За что? Неужели так уж дурно — попросить его себе? Что в этом такого?

Но никто не ответил. Мы с мамой были лишь красивым придатком при графском доме — глупышки, не посвящённые ни в одно по-настоящему важное для рода дело.

Дальше всё покатилось предсказуемо. Я вмиг стала злой старшей сестрой, которая, попирая власть приёмного отца, капризно вымогает у Роэны невозможное, а Роэна — бедняжкой, старавшейся удовлетворить мою дерзкую просьбу.

Логично, что вскоре на меня стали шептаться и показывать пальцем.

— Ни манер, ни приличий графского дома — а туда же, мечтает повелевать сэром Халбердом! Да у неё аппетиты!

— Кто захочет охранять такую вульгарную особу? Смотрите: полгода в доме графа, а она только ест, спит да наряды с побрякушками перебирает. Точь-в-точь в мать пошла.

— Вот-вот. Слыхала ли она слово “воспитанность”? С таким видом выйдет в свет — и опозорит дом графа. Сознаёт ли вообще своё место? Стыд-то какой.

— Зато барышня Роэна — само воплощение леди: и красива, и благородна, и добра. Теперь ясно, отчего сэр Халберд так ей предан. Хоть принцессу поставь рядом — не сравнится. Тем, кто служит нашей барышне, впору завидовать.

— А мы-то каковы? Хоть плачь…

Слушая всё это, я чувствовала не столько гнев, сколько стыд. Ранило не само слово «вульгарная», а их охота противопоставлять меня Роэне.

Тогда Роэна для меня была просто доброй дурочкой. Если между нами и была разница, то лишь по рождению, как я думала. Что Роэна может стоять выше меня, — в это я не верила.

И тут же мелькнула мысль: а если я покажу себя лучше Роэны — взглянет ли на меня снова сэр Халберд?

Честно говоря, и теперь не знаю, когда это началось. Когда я его полюбила. Когда моё чувство стало почти навязчивостью. В какой-то миг я просто обнаружила, что люблю сэра Халберда, — и, прежде чем я это осознала, всё сердце моё уже было заполнено Рюстэвином.

Да, причин нет. Стоит лишь встать перед ним — и я краснею, темнеет в глазах, дрожат колени, перехватывает дыхание. Случайный его взгляд — и я будто владею всем миром. Он заговорит со мной, пусть поневоле, — и я счастлива до слёз.

Для меня Рюстэвин Халберд был всей жизнью. Потому я хотела обладать им. Любой ценой.

Но время, отпущенное мне, оказалось беспощадным. Я и не подозревала, какой удивительной на деле была Роэна — та, над чьей мягкостью я лишь посмеивалась.

Четыре с половиной года. Те дни, когда я выла от бессилия. Воспоминания о том, как я утратила к себе всякое уважение. Печаль, гнев и отчаяние. Пятьдесят четыре месяца, что породили чудовище Сисыэ Вишвальц — мучительницу Роэны Вишвальц.

Я медленно закрыла глаза и открыла их. И, отвернувшись, посмотрела на реального Рюстэвина Халберда — с горечью сознавая, что вернувшееся сердце всё ещё яростно бьётся ради него.

Почему же мне так больно, хотя я знаю: тебе не взглянуть на меня?

Я крепко сжала платок. Дрожащими губами еле выговорила:

— Благодарю за вашу любезность, сэр. Позже выстираю и верну.

— Не нужно.

Я вздрогнула от его ответа — и тут же изо всех сил изобразила непринуждённую улыбку.

Ах да. Ты всегда отвергал всё, что исходит от меня. Всё, к чему прикасаюсь я. Потому что я — не Роэна.

Ты знаешь это, Сисыэ. Так отчего же тебе так больно — разве есть чем ещё уязвиться? Ты больше не прежняя. Значит, пройди мимо, будто ничего не случилось.

Я приподняла подол и отвесила безупречный реверанс.

— Прошу вас забыть, что вы только что видели. Пожалуйста.

Я не хочу, чтобы моё имя звучало на ваших устах. К счастью, сэр Халберд кивнул — прошение принято. Со вздохом облегчения прошла мимо.

Я заметила, как он шевельнул губами, будто хотел что-то мне сказать, — и нарочно не заметила.

И только когда исчез из виду, уткнулась носом в сжатый в руке платок и заплакала — зарыв глубоко в сердце и запах сэра Рюстэвина Халберда, и его милость, которой мне больше не ждать.

Спустя миг я разжала пальцы. Платок порхнул и упал — я нарочно его не подняла. И, словно ничего и не было, с безмятежным видом направилась к себе. Его запах всё ещё щекотал кончик моего носа, но я вела себя так, будто мне всё нипочём.

Так что, дойдя до комнаты, я уже снова была прежней — хитрой, испорченной злодейкой.

Той самой мерзавкой, что, видя Мари, встречающую меня с дрожью во всём теле — должно быть, слухи уже дошли, — криво усмехается.

* * *

Сейчас Мари не просто в смятении — ей и страшно. Она не сумела толком меня подставить, да ещё и её собственные пакости всплыли.

К тому же из-за этой истории Магo потащили к приёмному отцу и отчитали — как тут не дрожать? Зная нрав старшей горничной, та её так просто не оставит.

Мари, пожалуй, и вовсе разжалуют: заставят чистить помёт, кипятить бельё под башней в подземной прачечной — или поручат что-нибудь ещё грязнее. На такое у Магo хватит выдумки.

Одно ясно: Мари больше не дадут прислуживать госпоже на особых правах. На ней клеймо — горничная, не знающая даже азов.

А это значит, что прежнего комфорта не будет. Жизнь простой черновой горничной и камеристки леди — небо и земля.

Потому-то она и смотрит на меня так жалобно, ладони складывает, будто умоляет о прощении. Ирония: единственная соломинка, за которую ей сейчас ухватиться, — это я.

Я быстро подошла к Мари и надавила ей на голову, пригибая к полу. И, когда она тихо вскрикнула, прошептала:

— У тебя, вижу, всё ещё шея чересчур прямая — кланяться не научилась? Хозяйка вошла, а ты стоишь, дерзишь. Неужто мне и дальше учить тебя азбуке?

— Б-барышня, я виновата.

Я холодно усмехнулась и толкнула её корпус назад к полу. Она не удержалась и свалилась на спину, срываясь на плачущий вскрик.

— Тсс. Тихо. — Я добавила шёпотом: — Иначе язык твой — кто знает — куда денется.

Мари поспешно закивала, слёзы текли ручьями. Я цокнула языком.

— Бедная Мари.

— Д-да, барышня.

— Похоже, слухи уже дошли. Потому и дрожишь так жалко? Жалость берёт. Что, наслушалась?

— Я… я…

— Чего же ты так боишься? Не похожа на себя — совсем не та, что была утром.

Я ухватила её за губу и резко потянула. Губы вытянулись, как у утки; я улыбнулась холодно.

Её лицо вспыхнуло от боли, но меня это не тронуло. Наоборот, почти певуче спросила:

— Кто тебе донёс эту радостную новость?

Осмелюсь признаться: прежде моего возвращения я отличалась от прочих благовоспитанных леди иными привычками и нравом.

В отличие от тех, кто прячется за маской «приличий», я не боялась телесных наказаний для слуг и, если требовалось, применяла почти пытки. Забавно, но, похоже, у меня был природный талант к издевательствам — в этом деле я была мастером.

Потому-то, хотя в прошлом истязала Роэну всеми возможными способами, до раскрытия правды никто и не догадывался, что она терпит физическую боль. Я оставляла следы слишком искусно. О синих пятнах под её подолом знала лишь я.

Так что поиграть с такой девкой, как Мари, — раз плюнуть.

«Что бы с тобой сделать?» — прошептала я, и Мари яростно замотала головой, умоляя глазами. Её губы, издавая странное мычание, дрожали в рыданиях.

Кажется, она поняла: это не пустые угрозы. Возможно, уже одно то, как я безжалостно выкрутила ей губы, вогнало её в ледяное напряжение.

Потому-то большие глаза метались, а всё тело тряслось, как осиновый лист. Лицо побелело — сплошной страх передо мной.

Я, с какой-то злорадной усладой любуясь видом Мари, отдёрнула руку — словно отрывая её от её же губ, чуть не раздирая их.

Мари прижала распухшие губы ладонью и глухо застонала. Её резко вздрагивающие плечи ясно показывали, что она давится слезами.

— Скажи мне.

— Й-Йонель. Йонель сказала.

Мари с трудом выдохнула, переводя дыхание.

— Кто она? В чьём она служении?

— Она прислуживает барышне Роэне.

— О, вот как? Значит, горничная Роэны… Похоже, вы очень близки, раз она спешит приносить тебе такие вести?

— Да. М-мы дружны.

— Правда? Тогда постарайся сохранить эту дружбу.

Нам ещё часто пригодится её помощь. Сказав это, я ласково улыбнулась и провела ладонью по щеке Мари.

— А теперь поговорим о тебе и о Маго.

Мари затрепетала губами. То ли от страха, то ли ещё отчего — но она не решалась даже встретиться со мной взглядом. Видимо, разговор о старшей горничной, что ведает всеми прочими, внушал ей немалое беспокойство: как-никак вести хозяйство нынче на Маго.

Я прошептала мягко, будто желая её успокоить:

— Ничего особенного я и не собираюсь говорить. Я уже знаю, что Маго пытается оскорбить меня через тебя и других горничных.

— Это не так. Правда, не так.

— Говори честно. Зачем ты пришла ко мне? Чего хотела, заполучив меня в свои руки? Объясни, ради чего ты устроила то, что было сегодня утром.

— Барышня, я виновата. Больше так не сделаю. Никогда. Клянусь.

— Значит, ты готова помочь мне? Готова сделать что угодно? Даже если я обращусь с тобой вот так.

Я провела пальцем вниз по линии её лица, будто обводя контур, и мягко обхватила Мари за горло. Бедняжка, перепуганная до смерти, уже не могла толком дышать — только выпучив глаза смотрела на меня.

Я сжала руки на её шее. Помалу, медленно, очень медленно — стараясь, чтобы Мари прочувствовала страх как следует.

— Тсс, тихо. Вот так, умница.

Уже сломленная моим нажимом, она и не думала сопротивляться. Лишь лила слёзы и отчаянно умоляла о пощаде.

— Барышня, я виновата. Я больше так не буду. Пожалуйста, пощадите. Пожалуйста.

Но я не слушала. Нужно было вжечь в Мари страх передо мной. Ей следовало понять, что я — хозяйка её жизни, что я в любую минуту могу отнять эту жизнь.

Я разжала пальцы только тогда, когда, задыхаясь, она высунула язык из приоткрытых губ. Посмеявшись над её телом, корчившимся, как у насекомого, я, наконец, погладила её по голове и ласково шепнула, пока она судорожно хватала воздух:

— Милая Мари. Сейчас же иди к Маго и скажи: когда ты, рыдая навзрыд, призналась в вине, глупая барышня тебя простила. Попроси ещё один шанс — и уверь её, что впредь ты не подведёшь.

Мари кивнула. В её заплаканных глазах стоял страх перед Сисыэ Вишвальц — то есть передо мной.

Лишь тогда меня отпустило удовлетворение. Я тронула уголки губ улыбкой и шепнула:

— Вот, так и надо. А я уж позабочусь, чтобы Маго не смогла тебя наказать.

И, чтобы хоть немного усмирить её оцепеневший от ужаса дух, сняла с руки браслет и отдала ей.

— Это маленькая компенсация за то, что было минутой раньше. Ты сможешь это забыть, так? Нет — забудешь. Так будет лучше для нас обеих.

Мари с мешаниной страха, печали и лёгкой радости на лице глупо кивнула. А в её глазах блеснула жадность.

Она, как будто забыв о только что пережитом унижении, жадно впилась взглядом в браслет. Её затуманенный, будто загипнотизированный взор был даже смешон. И я уже не сомневалась: Мари станет действовать по моему слову.

Спустя какое-то время ко мне явилась ещё одна горничная. Рыжеволосая, с чуть высокомерным лицом, она назвалась Сериль и сказала, что пришла по приказу моего приёмного отца. Я невольно рассмеялась, узнав до боли знакомое лицо.

О да. Как же я могла тебя забыть — одну из тех, кто был предан Роэне.

Своим дерзко-недовольным взглядом она смотрела прямо на меня — хоть и была горничной, приписанной ко мне. Я провела языком по губам и велела Мари:

— Мари, поступай так, как мы и говорили. А у меня с Сериль будет короткий разговор.

Похоже, наказание подействовало: Мари без возражений вышла из комнаты.

Я проводила её довольной улыбкой и повернулась к Сериль. На её растерянное лицо — к странно разворачивающейся для неё ситуации — я ответила самой сладкой улыбкой и негромко прошептала:

— Побеседуем?

Совсем ненадолго.

* * *

До моего возвращения я была девчонкой, не умевшей прятать свой сорванцовый норов. Словно глаз бури* — вокруг меня вечно вспыхивали мелкие ссоры, и я то и дело втягивалась в них. Виной тому — мой скверный характер, не умевший терпеть.

* Центральная область мощного циклона, где царит ясная и безветренная погода. Однако вокруг этого спокойного центра бушует стихия. Как метафора, это означает период обманчивого затишья в самом центре очень хаотичной, напряжённой или опасной ситуации.

Особенно я не выносила пересудов о матери. Вернее — не могла их стерпеть. Стоило кому-то обмолвиться о ней хоть словом — я бросалась и превращала их в тряпку. Пусть и сама бывала избита до крови — меня это не останавливало.

Дешёвая честь была ничто по сравнению с унижением здесь и сейчас. Я вцеплялась до крови. И плевала на то, что меня называли сумасшедшей — лишь гордо бросала: «Ну и что? Какие-то проблемы?»

Так что проучить такую, как Сериль, — дело нехитрое.

Нельзя отрицать: для пса, который не понимает слов, немного наказания — лучшее лекарство. Этот урок я усвоила ранo, на собственном опыте.

Я скользнула взглядом по Сериль, растянувшейся на полу, и открыла дверь. Не знаю, когда она вернулась, но Мари стояла в проёме и, встретившись со мной глазами, тихо вскрикнула. Её беспокойный взгляд, мечущийся туда-сюда, был полон предельного ужаса.

— Ты вернулась раньше, чем я ожидала. Маго выслушала тебя?

Я весело спросила, а Мари вместо ответа, побелев, яростно закивала.

Я сделала вид, что не замечаю её состояния. Напротив — чуть отступила в сторону, чтобы она могла как на ладони увидеть Сериль, валяющуюся посреди комнаты.

— Похоже, ей нездоровится. Во время беседы вдруг рухнула. Придётся тебе заняться её состоянием.

— М-мне?

Мари сглотнула и переспросила. Её, похоже, совсем смутило это «и кнут, и пряник»: другие барышни своих горничных наказывают, но лечить — не лечат.

Я решительно кивнула: «Да, тебе». И на её лице мелькнул странный оттенок. Подступая к Сериль, Мари то и дело оборачивалась на меня, ловя мой взгляд.

— Осмотри тщательно. Чтобы завтра она уже смогла подняться.

— Завтра?

Мари уставилась на меня, как будто я несла вздор. Вид у неё был такой жалкий, что поневоле просыпалось сочувствие. Я нарочито лучезарно улыбнулась, пожала плечами и женственным голоском ответила:

— Да, завтра.

Правда, состояние у Сериль было неважное. Я и сама не поручилась бы, что завтра она встанет. Но лечить её буду не я. Так с какой стати мне думать о её самочувствии?

— Трудно?

Мари тихо ответила. В её голосе, будто смирившемся, слышался слабый всхлип.

Бедная Мари — похоже, все слёзы на жизнь она выплакала сегодня, из-за меня.

— Нет. Нет, барышня. Я справлюсь.

— Вот и хорошо.

Я не собиралась отпускать Сериль из своей комнаты, пока она не станет повиноваться мне безоговорочно. Загонять под каблук каждый раз, когда вспыхнет скандал, куда хлопотнее, чем заранее вживить покорность в кости.

Да, её отсутствие вызовет кое-какие вопросы, но всё это мелкие досады, не столь важные, чтобы меня дотошно распрашивали. Кто осмелится указывать мне, если я, по надобности, держу свою горничную при себе несколько дней?

К тому же старшая горничная Маго ещё несколько дней будет ходить, сутулясь, и ловить взгляд приёмного отца — ей сейчас не до меня. Никто не сможет вмешаться. Так что я спокойно покинула комнату, оставив Сериль на попечение Мари.

Свернув пару раз, увидела знакомую дверь, украшенную гербом графского дома.

Матушкины покои. Как и прежде, она жила в комнате графини. Я легко постучала, давая знать о своём приходе.

Она, кажется, как раз наслаждалась чаем — сидела у окна за столиком. Вместе с Роэной.

Я прищурилась, глядя на ту, что расположилась напротив моей матери. Не понимала, почему она здесь с ней.

— Матушка.

Я подбежала, расцеловала её в обе щеки и крепко обняла. Детская, нарочито показная нежность.

Мама тихо улыбнулась и погладила меня по голове. Обычно она журила бы: мол, выросла уже — что за ягнёнок. Но, видно, вспоминая недавнее, на этот раз промолчала.

— Ты в порядке?

Я кивнула и бодро ответила на её шёпот:

— Да, в порядке.

По сравнению с прошлым.

Раньше я постоянно изматывала себя работой и недосыпом. Под глазами — вечные тёмные тени от усталости.

Много — четыре часа сна, мало — два.

Только так, до изнеможения, удавалось держаться у самых пят Роэны.

Чтоб смягчить дикцию, целый день носила во рту бусины — пока не трескались коренные. От танцев изрезала по нескольку раз мозоли на пятках. Тело разваливалось, но я терпела, одержимая ею.

Сколько ни старалась — перешагнуть через Роэну не могла. Лишь заработала себе хронические хвори. Не раз от нарушенного ритма жизни харкала кровью, в итоге дошла до того, что еда перестала усваиваться: ложки супа не могла проглотить.

Тело, прежде ладно сложенное, стало худым, как скелет. Лицо изуродовала усталость — и ничем это было не прикрыть.

Грим не ложился — и я довольствовалась тем, что мешала жемчужную пудру с водой и мукой и мазала ею кожу. Насколько же я износила себя, если меня называли ходячим призраком.

И всё равно не сдавалась. Пока не осознала, куда меня загнала реальность; пока не сломалась перед проклятой судьбой, распластавшись у его ног; пока не признала, что мне не обогнать Роэну — я ни на миг не отпускала эту мысль.

Сколько раз слова «хватит» подступали к горлу — я их глотала. Терпела и терпела. Бичевала себя надеждой на сладкое завтра. Верила, что наступит день, когда я выйду из тени Роэны и меня увидят — меня саму.

Так что по сравнению с тем — нынешнее мелочи. Ещё даже не началось — с чего бы мне утомляться?

Мама с облегчением выдохнула. Поцеловала меня в уголок глаза и мягко сказала:

— Хорошо. Я рада. Дитя моё, будешь ли чай?

— Да.

Я лучезарно улыбнулась и села рядом с Роэной. Проворная горничная тотчас подала мне чашку.

Чай, вобравший в себя бледные оттенки закатного света, легко колыхался в чашке. Сладковатый аромат щекотал кончик носа. Стоило сделать глоток — удивительно сладкий и мягкий вкус обволок язык. Казалось, его бы с удовольствием пил даже тот, кому чай не слишком-то по душе.

— Сисыэ, прости за то, что было ранее.

В этот миг Роэна тихим голосом обратилась ко мне. Она, словно щенок, украдкой поглядывающий на хозяина, едва слышно поскуливала и болезненно чутко отзывалась на каждую чёрту моего лица.

— Что ты, напротив, спасибо, что прислала горничную. Тебе, должно быть, было очень тяжело. Ты-то сама в порядке?

Когда я, делая вид, будто ни о чём не ведаю, по-дамски осведомилась об этом, лицо Роэны резко померкло. Она опустила взгляд, приняв до крайности унылый вид.

— Угу. Мне ничего не сделается.

— Но ты всё ещё бледна. Отправить её к тебе снова? Мари я не слишком доверяю, но если она заставит тебя улыбнуться — почему бы и нет.

— Нет. Правда, всё хорошо. К тому же Сериль — замечательная служанка, она прекрасно о тебе позаботится.

— Тогда, прошу, не делай такое лицо, точно назло мне. Я ведь и вправду не понимаю, всё ли с тобой в порядке.

От моих слов лицо Роэны залилось краской.

— Какое ещё лицо?

— Лицо с сожалением, будто о чём-то жалеешь. Сейчас ты именно так смотришь. Это заставляет окружающих волноваться.

Пока не взглянешь в зеркало, трудно понять, как ты выглядишь. Но раз собеседник настаивает, ничего не остаётся, как счесть это правдой.

Растерянный взгляд матери, обращённый к нам, — лишь сопутствующая деталь.

Роэна подняла руку и коснулась своей щеки. Затем, как ни неловко, попыталась улыбнуться. Я, будто похвалив её, добавила:

— Да, вот так, улыбайся светло. Хотя бы затем, чтобы подтвердить искренность своих слов.

Наверное, ситуации нелепей и не придумаешь.

Ведь улыбка обладает силой, куда большей, чем сотня слов. Она мягче воды и острее клинка. Прочнее щита и крепче крепости.

Она вбирает в себя больше историй, чем перо писателя, и несёт больше духа, чем многотысячное войско. Более того, все направленные на противника копья и всякая злоба могут скрыться в одном-единственном этом действии. Ах, какое же это страшное и вместе с тем упоительное оружие!

В прошлом я не знала, сколь великой может быть «улыбка» как оружие. На каждое движение Роэны то радовалась, то печалилась и без утайки выплёскивала свою ненависть к ней. Не подозревая, что это обернётся чудовищем, поглощающим меня саму.

Да, признаю. Прежде я была ребёнком. Глупой, не сумевшей одолеть собственную ярость и в итоге самоуничтожившейся девчонкой.

Я мнительно воображала, что обладаю дарованием, не уступающим Роэне, и потому смогу её превзойти, — тогда как на деле не дотягивала и до следа, оставленного ею. Пустоголовая простачка: ну собрала знаний наравне с другими — и что? Повадки — точь-в-точь лягушка из колодца: сельская дурнушка, неуклюжая и простодушная, уверенная, что весь мир — это та узкая полоска, какую отмерил её взгляд.

Потому-то я и не понимала. Их улыбок, что аристократки бросали в мою сторону! Значения их небрежно помахиваемых вееров! Истинного смысла слов, срывавшихся с их красивых губ! И того, сколько злобы и насмешки было в ситуациях и речах, что выпадали мне на долю.

Я, возомнив себя частью их мира, ходила гордая, не зная меры. Улыбки, что они дарили, принимала за приветствие и, не скрывая радости, сияла им в ответ.

Как же это было глупо. По-детски. По-дурацки. Голыш, распахнувший душу хищникам, нарядившимся в маску газели, плясал на раскалённой сковороде танец самоуничтожения.

Сожгла себя дотла — на потеху другим. Смешно ли? Ха-ха-ха — ну что может быть нелепее!

То были пределы узости моего взгляда. Глаза, окрашенные завистью, не позволяли разглядеть собственный просчёт.

Разве только слёзы с мнимой добротой способны быть копьём? А я этого вовсе не знала. Увы, как же это прискорбно. Но как же теперь, когда я вернулась?

Пока между мной и Роэной витала едва уловимая напряжённость, лицо матери заметно побледнело. В красивых глазах, затенённых глубокой тенью, обильно проступила тревога за меня.

Я знала, чего боится матушка. Слишком хрупкая и тонкая, оттого даже в этом прекрасная, она до смерти боялась, что я впаду в немилость у отчима.

Ведь граф Вишвальц любит матушку, а не человека по имени Сисыэ. Оттого-то она и тревожилась: вдруг мои дерзкие слова, сказанные недавно, дойдут до его слуха через горничных. Своя рубашка ближе к телу — что тут удивительного.

Но, мама, знаете ли вы, что пыл под именем «любовь» порой перевешивает кровную связь?

В прошлом приёмный отец до самой смерти оставался удивительно предан вам. Ради того, чтобы угодить вашим настроениям — а вы были слишком ранимы и порывисты, — он старался изо всех сил.

Порой — до излишеств, — настолько, что даже закрывал глаза на моё поведение, когда я, словно ужаленный жеребёнок, носилась туда-сюда. Так чего же мне бояться? Я знаю, что за такие слова он меня не накажет!

Ослеплённый любовью приёмный отец, без сомнения, счёл бы моё поведение привычками прошлого, от которых я ещё не успела отвыкнуть. Так что мне нечего было жаться.

Но, видно, для матери всё это по-прежнему тревожно. Потому она и говорит мне так:

— Сисыэ.

— Да, мама.

— Теперь, когда ты стала частью графского дома, следует, пожалуй, взвешивать каждое слово.

Хоть в предыдущем поколении наша семья и лишилась титула виконта, матушка — благодаря своей матери, то есть бабушке — усвоила пусть и грубоватый, почти наивный этикет.

Да, рядом с другими знатными дамами её уровень сильно уступал, но вовсе уж чуждым светской жизни он её не делал. И знакомство с отчимом, и обещание брака во многом стали возможны благодаря той милой до неловкости учтивости, что она когда-то освоила.

Так, кое-как ступив на порог светского общества, матушка смогла краем глаза заглянуть и на его изнанку — этого прекрасного и беспощадного мира. А там главное, чего следует сторожиться, — это «язык». Вот почему её тревожил мой тон, мне предстояло вскоре дебютировать.

— Простите. Вы правы, матушка. Роэна, если тебе было неприятно, надеюсь, ты поймёшь меня.

— Нет, вовсе нет.

Я протянула руку и взяла Роэну за руку. Переплетая пальцы с её длинными пальцами, изо всех сил старалась не потерять улыбку на губах.

— Спасибо, что понимаешь.

— Что ты, это мне следует…

— Сможешь ли ты и дальше понимать меня, даже если я стану ошибаться? Я ещё во всём неопытнее тебя.

— М-м?

— Слишком трудная просьба?

— Н-нет. Вовсе нет. О, да. Конечно.

Её ответ меня чрезвычайно удовлетворил. Потому что, даже чуя неладное, она на людях толком отказаться не умела — это казалось смешно бездарным. От восторга у меня пересохло во рту.

И одновременно было интересно: когда она поймёт, что её главное оружие — это, напротив, «зло», ведущее к саморазрушению, какое выражение появится у неё на лице?

* * *

Злоба, тянущаяся из прошлого, разъедала моё тело, низвергая в бесконечную тьму. Лютую жажду убийства, направленную на Роэну, наматывало на себя «я» по имени Сисыэ, управляя им. Будто я стала марионеткой на нитях.

И нельзя сказать, чтобы мне это казалось дурным. То, от чего другой пришёл бы в ужас и возненавидел, для меня было сродни нектару.

Что ж, уж если падать — то до самого дна ада. Я ведь вернулась из смерти — чего мне страшиться. Я — глупая душа, опьянённая сладостью мысли о том, что одолею Роэну, что низвергну её на то дно, на котором побывала сама. Слепая и глухая дурочка.

Но и что с того? Лишь бы увидеть её перекошенное лицо — я бы и душу дьяволу продала.

Так что тот «кто-то», кто возвратил меня в «нынешнее», должен биться о землю в раскаянии. Что за «перемена сердца», что за чушь? Не смешите. Такая слабость мне ни к чему. Я по-прежнему Сисыэ Вишвальц, задыхающаяся от комплекса неполноценности перед Роэной!

Матушка, слегка склонив голову от моих чуть кривых слов, похоже, не нашла, к чему придраться.

Вот почему она и сказала лишь: «Пожалуйста, не ставь Роэну в слишком неловкое положение». Я кивнула и нарочно бодро ответила:

— Разумеется. Мы же сёстры.

От моих слов Роэна вспыхнула. На пухлых белых щёчках лёг мягкий персиковый румянец. Опущенные ресницы были настолько длинны, что вызывали невольный вздох. Она и вправду улыбалась как ангел. Чёрт бы побрал.

— Только постарайся не ставить меня в слишком неловкое положение.

— Трудно обещать. Но я постараюсь — обещаю. Пусть даже мне понадобится очень много времени, чтобы стать такой, как ты.

— Нет, это займёт не так уж много времени. Со мной было так же. Думаю, и с тобой будет.

Да уж. Что для тебя трудно — ведь ты, обучившись одному, постигнешь десять. Природный дар — прочный фундамент, потому всё видится лёгким. Как же мне выразить это твоё «самодовольство»?

— Не знаю. Не стоит думать, будто у всех такой же талант, как у тебя. Это немного обидно. Ах, вот бы мне быть тобой. Тогда мне не пришлось бы трудиться — всё давалось бы легко…

Ну что ж, пора начинать. Прелестная партитура — дуэт того, кто, осознав недостаток, будет рваться изо всех сил, и того, кто, полагаясь на врождённый дар, трудится ли, нет ли — всё одно.

В сущности, я не менее других мягка и добра. Я умею говорить с людьми ласково и охотно оказываю помощь нуждающемуся. Вернее, так я думала. До тех пор, пока одно существо не исказило меня.

Да, во всём виновата эта девочка, что сейчас улыбается напротив, — Роэна Вишвальц. Ты, что невинно хлопаешь глазами, будто всё в порядке. Мою злость получают лишь ты и твои служанки.

Потому я и ждала: до какой степени она рухнет от моих недавних слов.

Но слёз не было. Не было и расширившихся от ужаса глаз, ни губ, побелевших от страха.

Напротив, мне едва не сорвался крик при виде её робкой улыбки, обращённой ко мне. После стольких колкостей следовало бы ощутить разлад, а Роэна приняла всё это за искреннюю «похвалу». Сыгранный мною концерт оказался апофеозом какофонии: все инструменты скрипели, выводя лишь «отчаяние».

— Неловко слушать такое. Но, Сисыэ, не принижай себя. Если постараешься — всё получится, верно?

Я приняла ошеломлённый вид. Бросив взгляд на горничных, наблюдавших за нами, опустила глаза. Стиснув зубы так, что будто вот-вот заскрежещут, заложила алый румянец на щёки — точно смущаясь до невозможности.

— М. Я попробую.

Сейчас горничные моей матери видели «комедию» о сводных сёстрах: неумеющая держать язык за зубами из-за слабого знания этикета, но вовсе без «злобы» старшая, и младшая, что понимает её сердце и великодушно принимает.

Обёрнутая в красивый фантик под названием «семья», эта сценка была не особенно-то смешной и оттого до крайности безвкусной. Прямо-таки тошно. До рвоты мерзко.

Зато теперь я могла прикрывать будущие промахи формулой: «Я просто ещё не привыкла к этой жизни». То есть, пока мой «этикет» не дотянет до некоего уровня, я смогу, делая невинные глаза — «я ничего не знаю» — нападать на неё.

Значит, выдохнем. Убедим себя, что так даже лучше. Иначе меня разорвёт, и первой сдохну я. Нет, даже радоваться стоит. Тому, как безоговорочно верит мне она.

И теперь, и прежде, до своего возвращения, Роэна не знала слова «сомнение». В её глазах мир всегда был, как в сказке, справедлив и прекрасен.

Забавно, но Роэна и понятия не имела, что ссоры рождаются не только из несходства мнений, но и могут проистекать из зависти или ревности. И уж тем более — какой разрушительной силой обладают они, сплетаясь с чувством неполноценности.

Оттого Роэна и представить себе не могла, что я питаю ту «злобу», которую ей и помыслить-то дерзко. Она ведь всё толковала по-своему и отмахивалась улыбкой. Так что подобная жалкая хитрость не могла сработать.

Ах. Сдержав рвущийся наружу глухой вздох, я пару раз моргнула влажными глазами.

Мне стало стыдно за собственную несмышлёность. Беда была в том, что, упившись радостью — ныне я могла противостоять ей почти на равных, не то что прежде, — я носилась, как оглашенная.

Даже противопоставление «трудяга против ленивого гения» сработало бы, коли бы я сперва тайно подготовила почву, заложила фундамент; но, не совладав с поспешностью, я допустила оплошность — слишком рано выдала подлинный умысел.

От стыда щёки разгорелись; жар поднимался, теснил грудь — и раздражение закипало. Разумеется, в их глазах я была всего лишь Сисыэ, не владеющей собой от любви к Роэне.

Так или иначе, следовало стать хитрее, незаметней — как ночная кошка, — и держаться умно, безмятежно, чтобы никто не разгадал моих намерений.

Стало долгом — быть осмотрительней, пока все обитатели графского дома не ослепнут, не оглохнут и не онемеют.

Стало быть, быть холодной, как лёд, и острой, как клинок. Глаз — мудрый, как у филина; повадки — коварные, как у змеи.

Притаиться, беречься — до того часа, когда смогу громко засмеяться ей в лицо, искажённое поражением. До тех пор я сколько угодно сыграю ласковую старшую сестрицу — наивную «Сисыэ», завидующую Роэне.

С того дня я прекратила скрытые уколы в её адрес и, напротив, прилежно исполняла роль простодушной сестры, изнывающей от желания быть похожей на Роэну. Отворачиваясь от подступающей тошноты и мурашек, что хрустом пробегали по рукам, натягивала на губы жеманную улыбочку — до судороги.

Матушка, казалось, радовалась этой картине и светло улыбалась. Как ни делала вид, видно было: где-то в уголке сердца её тревожила мысль, что мы с Роэной можем повздорить.

Когда я взяла Роэну за руку и даже увлажнила глаза, матушка была в восторге. И в то же время старательно держала себя как «мать» и хозяйка дома Вишвальц. Выходило это заметно неуклюже, даже жалко. Потому я заливалась смехом даже над её безвкусными шутками, подбадривая матушку.

Так прошло время, темы иссякли, и Роэна нехотя поднялась, изобразив сожаление.

— Скоро придёт преподаватель литературы. Потому я пойду прежде. Эм, можно мне навещать вас почаще? Я хотела сказать…

Роэна помялась и, наконец, выдохнула слово «матушка». Мать, тронутая до глубины, забыв о приличиях, вскочила и бросилась к Роэне; заключила её в объятия, гладила — и слёзы ручьями катились.

— О-о, разумеется, дитя. Приходи когда угодно. Спасибо тебе, что назвала меня матушкой.

Меня чуть не разобрал смешок при виде этой нелепой сцены, но я сдержалась, поднялась и присоединилась к их объятиям. Распахнув руки до боли, обняла их и сделала вид, что тоже всхлипываю.

Бросила украдкой взгляд на горничных: и те барахтались в какой-то странной, быть может, умилённой растерянности.

В самом деле, кто бы мог подумать, что матушка, почти соблазнив отчима и войдя в дом хозяйкой, окажется столь кроткой и робкой? И что столь скоро разыграет фарс под вывеской «семьи».

Разумеется, Марго и её прихлебатели так-то просто не купятся, но важно сначала распустить приятные «слухи», — деваться некуда. Стало быть, как ни досадно, приходится участвовать в этой смешной игре.

Роэна лишь тогда унялась и вышла из материнских объятий, когда слёзы уже наполовину закрыли ей лицо. И снова растрогала её, сперва утирая матери слёзы, а уж потом свои. А уж после слов: «Я счастлива, что вы стали моей матушкой», — мать и вовсе чуть не упала в обморок.

Та нелепая фраза привела её в неописуемый восторг: она осыпала лицо Роэны поцелуями. Мне стало горько, и я опустила голову. Хорошо, что матушка, в отличие от прежнего, сохраняет доброе сердце; да только то, что это обращается в её близость с Роэной, навевало странную тоску.

Местами — и тревога подступала: матушка, конечно, скоро распознает мои подспудные ходы и издёвку, прикрытую простотой. Несомненно, отчитает строго — и будет тревожиться обо мне: ведь прежде, до падения, она была справедливее всех.

Потому я и робела заранее: что мне делать, если она станет моей «стеной»?

У Роэны, с покрасневшей переносицей и до смешного видком, изо всей её фигуры исходило сияние: «я счастлива». Замечала ли она, как горничные, бросая взгляды на меня, едва сдерживают смешки? Она улыбалась во весь рот, по-детски. Лицо её, чистое и прекрасно, как цветок, напитанный росой, вызывало у всех негромкий вздох.

— Тогда до ужина. Как бы мне хотелось бы, чтобы время пролетело скорей.

Матушка проводила Роэну до самых дверей. Я не сдвинулась с места: столь непривычен был мне этот её облик. Будто у меня отняли мать в пользу Роэны — оттого на душе было мерзко. Понимала: детская обида — а всё ж искренняя.

Проводив Роэну, матушка предложила прогуляться в саду. Я тотчас подбежала и, взяв её под руку, ответила без слов. Она мягко улыбнулась глазами и погладила меня по голове. Забавно, но одно это движение меня успокоило.

Сад графского дома был необычайно прекрасен. Деревья, выращенные стараниями садовника, поражали сочной, живой зеленью. Слышалось где-то щебетанье безымянной пичуги — уши радовались. И даже край платья, шурша по траве, звучал как музыка.

Всё было тихо, мирно — и я погружалась в умиротворённое созерцание. Злоба, поселившаяся во мне, и та на это время затаилась, свернулась клубком.

— Впредь я буду занята куда больше. Может статься, и на такие прогулки времени станет меньше, — молвила матушка. — В ближайшие дни, с помощью дворецкого и старшей горничной, я осмотрю пекарню, винокурню и мясные кладовые и разберу хозяйственные ведомости, приходящие с сельских угодий. Плюс надо понять, во что обходится дом, как платить жалованье слугам, и включить в смету благотворительные пожертвования — словом, надолго закружусь. Ты тоже будешь занята.

— Да. Учить музыку и пение, литературу, историю, этикет, танцы и прочее — и десяти тел не хватит. Ещё научусь выпускать сокола.

— Сокола?

— Это нынче в моде у молодых леди. И я хочу.

Прежде среди юных дворянок ходила мода ездить на охоты, где молодые господа выпускали ловчих птиц. Казалось бы, тем, кто больше всего пёкся о собственной изящности, не справиться с лютым соколом; однако, раз забава держалась долго, видно, риск вознаграждался большим удовольствием.

Но тогда я была ослеплена одним — превзойти Роэну — и не интересовалась этим. Однажды, выпросившись с ней на охоту, я опозорилась — после того и подавно. Роэна тоже не любила охоты, но ради общения появлялась там пару раз.

Ныне же интерес к соколиной охоте у меня не от любви к птицам и не ради прихоти. Просто большинство юных леди и господ, собирающихся на охоте, вырастают затем во власть имущих, ведущих империю. Говорят, и наследный принц не раз бывал там и водил с ними знакомство — что тут ещё добавить.

Мне нужны новые «встречи», союзники, с чьей руки можно будет ударить по Роэне. Свет, где вращается Роэна, слишком крепок — его не пошатнуть простым вторжением. К тому же все её круги — сплошь поклонники Роэны; мне от них проку мало.

Матушка удивилась, что я вдруг заговорила о «соколе», но вскоре кивнула — молчаливое согласие. Куда больше занимало её иное. Заметив, как горничные идут чуть поодаль, она понизила голос и прошептала мне:

— Сисыэ, тебе, выходит, не по сердцу Роэна?

— С чего вы так решили? Ещё минуту назад у нас всё было в порядке.

— Ох, может, я, мать, чересчур мнительна… Но мне чудится, будто ты всё время колешься на Роэну. Если нет — прости.

— Что вы! Совсем нет. Просто я ещё не привыкла. Привычки, что завелись, когда я бегала с прочими девчонками по торговым рядам, всё не изжиты — вот и вырываются чересчур прямые слова. Простите, если встревожила. Впредь буду осторожней.

Мать, вздохнув, ответила; голос у неё был чуть скован — должно, от напряжения:

— Спасибо, если ты так думаешь. И всё же — ты какая-то очень другая.

— Разве это плохо?

— Нет, пожалуй… Но пообещай: дальше ты с Роэной будешь жить в мире.

— Разумеется.

Я ответила без колебаний. Обещание невыполнимое — но прозвучало оно без тени смущения. Я люблю матушку, но не чувствую вины, солгав ей. Я знаю: в конце концов она будет счастлива благодаря мне. Потому мне не было стыдно. Матушка, кажется, нашла меня славной и поцеловала в щеку — едва-едва.

После мы перешли на иные темы и, перекидываясь пустяками, продолжили прогулку. Едва терпя её пресные шутки и поддакивая, на обратном пути к комнатам я как бы невзначай спросила: не получила ли она «ключи» — знак ведения графского хозяйства.

Мать с затруднением призналась: ещё нет. Я, будто между прочим, вежливо заметила:

— Если Роэна и вправду считает вас матерью, она вручит ключи. Так я думаю.

И впрямь я отродясь дрянь. Но мне хотелось хотя бы так поселить в матери тень недоверия и осторожности к Роэне. С прежней ненавистью я не дам столкнуться — но излишняя, пустая близость ни к чему. Ты — моя мать, а не мать Роэны, верно?

Кому принадлежит символ хозяйки — «ключи», — вещь тонкая; чем дольше она их не получит, тем сильней будет разочаровываться в Роэне. И Роэна, терзаемая смутным страхом утрат, начнёт вести себя с матерью скованно. Тут бы кстати и шёпот Марго. Нет, я бы этого только желала. Чем больше та старая проныра нашепчет, тем больше карт окажется у меня на руках.

Потому я, с застывшим наполовину лицом, тревожно водящей глазами матери, вложила в поцелуй в её щеку всю ласку — и поцеловала крепко.

— До ужина. Я немного отдохну.

Я искренне люблю свою матушку. Её ранимое сердце мне до боли дорого. Потому пусть она не станет твоим щитом, Роэна. Иначе мне будет очень горько. Так что, право, такой приём допустим, не правда ли?

Стоило мне войти в комнату, как Мари, вздрогнув, вскочила на ноги. Видно, она всё это время ухаживала за Сериль: в её руке был влажный полотенец. Я нарочно, с оттенком неудовольствия в голосе, пожурила Мари.

— Следовало бы отнести её в соседнюю комнату. Кто-нибудь увидит — и подумает Бог весть что.

Мари, смертельно побледнев, во все глаза уставилась на меня и стала осторожно ловить мой взгляд. Её лицо, слившееся с мелом, казалось белее любого грима.

Я сделала вид, будто не замечаю выражения Мари, и прошла в угол комнаты. Там подняла крышку простого на вид, густо-коричневого сундука — «кафсы» — и высыпала на пол всю дрянь, что была внутри.

Эта кафса, столь великая, что в неё с лёгкостью мог поместиться человек, была одной из немногих вещей, которые матушка и я привезли в дом Вишвальцев. Обыкновенно она служила для одежды. Матушка унаследовала её от бабушки; говорят, некогда сундук был обтянут красным бархатом с кистями.

Это была вещь, которую бабушка принесла с собою, выходя замуж в виконтский дом. Даже когда, из-за долгов, титул виконта пришлось продать, с этой малой частицей прошлого они так и не смогли расстаться.

Потому-то кафса и выглядела столь замаранной: годы легли на неё слоями, и на ней, как на любой вещи, что побывала в тысячах рук, въелась грязь. Но матушка, бывало, глянет на кафсу — и, предаваясь ностальгии, заплачет, или, будто вспоминая прежнюю славу, запоёт тягучую жалобную песню.

Я этого не понимала. Вместо того чтобы гладить её и всхлипывать, — думала я, — лучше бы отнести всё в лавку и выручить хоть пару монет.

Я тогда вечно была голодна. Жидкий суп с редкими овощами да чёрный, каменный хлеб, размоченный в нём, были слишком скудны, чтобы насытить растущий организм.

Вот почему мне хотелось сбыть этот скромный, но насквозь аристократичный сундук и купить разнообразной снеди. Мне надоело до нитки заношенное платье, в котором ходу не оставалось для заплат. Если кафсу можно обратить в деньги и жить чуточку лучше — я считала, так и следует поступить.

Мы нередко из-за этого бранились. Я вовсе не разделяла материнских чувств, а она полагала, что мой голод — вещь терпимая, с которой можно смириться.

Наши ссоры ни разу не привели к соглашению. Разозлившись, мать называла меня «свирепым зверем с ледяным сердцем», давая понять, как глубоко ранена. И на том обычно всё и кончалось: она не была такой свирепой, как я.

Не зайди мы в дом Вишвальцев, я, верно, давно бы уже обменяла кафсу на горсть монет: как бывало, матушка не совладала бы со мной и, выдохшись, уступила.

Как бы то ни было, счастье ли, случай ли — но кафсу мать отстояла. И, как когда-то её мать, решила выразить этим ветхим сундуком свою любовь к ребёнку: завещала его мне. С тоской в глазах, тихим голосом прошептала: «Когда-нибудь ты поймёшь, чем это вещь полезна. Береги её».

Но в прошлом я никак не могла уразуметь её пользы. Меня раздражало, что этот старый, ещё и грязноватый ящик стоит у меня в комнате. Хотелось убрать его с глаз долой. Я накрыла его пурпурным бархатом и задвинула в угол, ни разу не притронувшись.

Бывало, матушка заглянет ко мне — и по укрытому тканью, безликой громаде мгновенно догадывается, что это кафса, — и тихо вздыхает. Она сдерживала обиду на дочь, не понимающую её сердца, и не бранила меня.

Я же в такие минуты отводила взгляд и делала вид, будто занята. И про себя считала матушку старомодной. Деревенщиной, не знающей последних мод.

А теперь я знаю. Знаю, насколько кафса полезна для меня. Забавно и стыдно: лишь теперь я поняла, отчего она, в отличие от обычных сундуков, так велика, что в неё помещается целый человек.

Да, это откровение вовсе не совпадает с девичьей сентиментальностью моей матери. Но всё же — лучше уж не держать её заброшенной, как прежде. Дело за малым: употреблять по назначению, как бы ни понимать это «назначение».

Я носком оттолкнула в угол разномастный хлам, рассыпавшийся по полу, и сказала Мари:

— Притащи её сюда.

— Сериль?

— Да.

Сериль была крупнее Мари. В то время как Мари была тонкокосной, у Сериль были плотные предплечья и бёдра, а спина — немного, по-мужски, развёрнута. С её тонкими, словно ниточки, глазами и слегка вправо загибающимся горбатым носом она выглядела не девицей, а искушённой женщиной, будто уже рожавшей.

Когда Сериль и Мари стояли рядом, между ними был почти целый рост головы. Мари была слабее и моложе. Значит, одной перетащить Сериль ко мне — почти невыполнимо.

Но Мари слишком боялась меня и знала: если не шевельнётся, как белка-летяга, — будет худо. Потому, собрав все силы, она просунула руки Сериль под мышки и, чуть ли не волоча половину её тела по полу, кое-как довела её до меня.

От центра комнаты до места, где я стояла, было и тридцати шагов не набралось, а Мари уже взопрела — всё лицо мокрое от пота. Она выглядела изнурённой.

Я коротко отметила её старания:

— Молодчина. А теперь уложи Сериль сюда, в кафсу.

Глаза Мари дрогнули от ужаса. Словно позабыв, как дышать, она скороговоркой спросила:

— Посадить Сериль в кафсу?

— Да. Ты всё верно услышала.

— Милосердный Боже! Мисс Сисыэ, что вы творите? Как можно сажать раненую в кафсу?

— Не тревожься. Кафса достаточно велика, Сериль сможет вытянуть ноги. Ей будет удобно отдохнуть. Или ты вздумала ослушаться?

Несмотря на приказ, Мари всё медлила. Казалось, она разрывается между совестью и страхом передо мной.

Мне нужна была не разумная особа, а послушное животное, — я не вынесла и этого мгновения и, дёрнув Мари за волосы, прорычала:

— Почему ты медлишь? Я не давала тебе времени на раздумья. Я приказала. Ты ведь обещала помочь мне. Если сомневаешься потому, что мечтаешь о прачечной, — можешь убираться. Горничных у нас достаточно.

Прачечная — место хуже кухни. Там всё пропитано щёлоком и выстоявшейся мочой, там беспрестанно кипит бельё; там всегда жарко и шумно.

И какой бы молодой и крепкой ни была девушка, отработав в прачечной день, она выдыхалась, как старуха. Неудивительно: на нижнем этаже особняка они с утра до ночи колотят горы белья, кипятят, сушат — где уж тут остаться при силах.

Для таких, как Мари, — для горничных, обученных служить «наверху», при барышне, — то было худшее из мест.

Видно, одна мысль о прачечной ужасала её, — Мари быстро уступила моей угрозе. Сдерживая слёзы, она взялась за плечи Сериль.

Пыхтя, пыталась усадить в кафсу обмякшее тело, стонущее в горячке. Сжатые губы Мари мелко дрожали от страшной печали.

Минуло, может, с десяток минут. После отчаянной борьбы Мари, вконец обессилев, всё-таки затолкала Сериль в кафсу и, осев, тяжело задышала. Её лицо, залитое потом, искажала глубокая вина. Я обняла Мари и мягко прошептала:

— Молодец. Как хорошо, что ты у меня есть.

Для благородной дамы, чтущей честь превыше всего, вопрос расправы с провинившейся служанкой — дело нелёгкое. Потому-то они и обратили внимание на кафсу: сундук с крышкой легко укрыть от глаз, и никто не догадается, что внутри. Они дошли до того, что стали переделывать кафсы под свои нужды.

Однажды я слушала, как одна госпожа рассказывала, как употребляла «кафсу». Она застала служанку в спальне мужа, высекла её кнутом, заперла в кафсе и три дня морила голодом. И всё это время беспрестанно пинала сундук и осыпала пленницу насмешками.

Просто и вместе с тем изуверски жестоко. Три суток в кромешной темноте, под нескончаемую брань госпожи — и служанка обезумела. Когда её, наконец, выпустили, зрачки её, казалось, почти поглотили радужку; в смертельном ужасе она сворачивалась клубком, как насекомое, и вся дрожала.

Стоило попытаться вытащить её из комнаты, как она бешено вырывалась и выла по-звериному. Тогда не только госпожа, но и её муж объявили, что держать безумную в доме нельзя, и прогнали.

«Что с ней стало после — не знаю. Может, поползла в притон и продала своё тело», — так закончила свой рассказ дама, поднимая веер к самому носу и заливаясь смехом. Присутствовавшие дамы в один голос восхвалили её «мудрое» распоряжение. У них у самих было нечто подобное, и поведение рассказчицы казалось им вполне оправданным.

Эти изящно украшенные серебряным тиснением сундуки и впрямь были для дворянок чем-то вроде личной «законной тюрьмы».

Я сложила в несколько раз кусок ткани и зажала его между крышкой кафсы и коробом. Опустила крышку как можно ниже, чтобы почти не проникал свет, но оставила щель, чтобы было нетрудно дышать.

Закончив, подтащила стол так, чтобы видеть кафсу, и разложила на нём бумагу, гусиное перо и чернила. Когда Сериль очнётся, я смогу отреагировать мгновенно.

Потом велела Мари приготовить голубое платье и шляпку с пером.

Я решила сперва переодеться, а затем сходить в лавку и купить изящную, узорчатую писчую бумагу: та, что у меня была, никак не годилась для письма.

Голубое платье с несколькими ярусами оборок было из шёлка, муслина или тонкого батиста — оно легко мялось и, надев его, приходилось тщательно проходить каждую складку утюгом.

Но ткань легко подпалить, копоть норовит пристать — даже у проворной служанки это платье вызывало раздражение.

Зато без панье оно было лёгким и удобным; его любили юные дворянки — да и я часто носила такие. Пояс, завязанный на талии в крупный бант, был передышкой от удушливой тесноты прочих нарядов.

Понимая, что Мари нужно около часа, чтобы приготовить платье, я отпустила её и села. Обмакнула перо в чернила и, развернув бумагу, вывела насколько могла изящной рукой строки. Это было письмо, призванное поймать самую крупную добычу из всех, что мне были доступны.

《Госпоже Дворца Роз и образцу для всех дев и дам империи, леди Марианне де Шатору, дерзаю низко челом бить.

Сирота сия — Сисыэ де Вишвальц, падчерица графа Вишвальца, — издавна благоговеет пред вашим высоким именем, госпожа.

И было бы ей должным прежде предстать пред вами и воздать честь, но, увы, будучи ещё не столь юна летами, она не смеет явиться ко двору. Не назвать ли это печалью?

Посему, не в силах унять восторг, осмеливается сей девица послать вам письмо столь легкомысленно. Да простит её ваша великодушная снисходительность. (далее опускается)》

Леди Марианна де Шатору — знаменитая обольстительница, про которую говорят, что власть её превосходит власть самой императрицы: любовница императора. Своей красотой и живостью речи она пленила престарелого монарха; умело пользуясь множеством утех ложа, заключила его подолом своего платья и держала его там, как лиса — в норе.

С её прозрачной кожей и розовым блеском на милых щеках, Шатору была женщиной, горячо любившей власть и роскошь, и, извлекая выгоду из собственного очарования, с наслаждением враждовала с императрицей.

Наибольшим из её выходок стало то, что она при всех высмеяла некрасивое лицо императрицы и заявила, будто женская прелесть той в многократ уступает её собственной. Она предавалась дерзости, пользуясь беззаветной влюблённостью императора.

Однако никто не решался упрекнуть Шатору в такой невежливости: государь, расхохотавшись над словами своей фаворитки, сам точно так же поддевал императрицу.

Император почти всё, что делала Шатору, либо попускал, либо великодушно дозволял — даже если то касалось переноса грязных слухов, затрагивающих честь знати.

Шатору обожала светские сплетни и с усердием их собирала; шутили, что всякая молва проходит к ней, а от неё — дальше. И все эти истории она шёпотом доносила до уха императора.

Государь, слыша из уст любовницы всяческие непристойные пересуды, заходился в смехе и катался по постели; затем, целуя её губы, не стеснялся говорить: «О, моя прелестная кошечка». Никто прежде не умел так, как Шатору, превращать дворянские скандалы в забаву для государя.

Потому император чрезвычайно радовался, видя, как его простонародная подруга осмеивает чопорных аристократов. Это было одним из множества средств, которыми она удерживала его благоволение.

* * *

Множество людей писали Марианне де Шатору: они подробно излагали известные им диковинные истории или чужие слабости, надеясь попасть ей в милость.

Не будучи скупой, Марианна де Шатору щедро жаловала героям отобранных писем значительное вознаграждение. Чаще всего — золото или драгоценности; а при удаче — хоть и лишь номинальный — титул «виконта».

За один только день сотни писем проходили через руки дворцовых слуг и попадали к Марианне де Шатору.

Лёжа в нагретой ванне, она слушала, как фрейлины читают ей послания, и откладывала в сторону те, что содержали что-нибудь стоящее.

Попадались среди них и сокровенные искусства ложа Восточного континента. Завидев неизвестные ей позы или возбуждающие блюда, Марианна де Шатору немедля вводила их в оборот и вкушала их с императором.

Ходила молва, будто мадам де Шатору намазывала своё тело шоколадом ради государя и забавлялась с ним таким образом.

Говорили, будто она столь остро ощущала язык императора, скользящий по её телу, что издавала стоны такой силы, что их было слышно по всему дворцу, и они валялись в постели едва ли не полдня.

Осуждая её распутные наклонности, люди в то же время завидовали жизни императора, который строил свои плотские фантазии рядом с прекрасной Марианной де Шатору.

Даже самые знаменитые столичные куртизанки не могли сравниться с ней ни красотой, ни статью. Марианна де Шатору была редчайшей обольстительницей и вместе с тем совершенной блудницей, о которой мечтал всякий мужчина.

Примерно тогда мадам задумала для императора личную оперную комнату. Государь любил сплетни, но пресытился слушать их всё в том же голосе; мадам де Шатору, ежедневно читая ему письма, надорвала голос.

Звонкий, как птичье щебетанье, голос считался добродетелью светской дамы, и Марианна де Шатору желала, чтобы её голос оставался безупречным; потому она не выносила, что из-за императора он делался хриплым, словно скрежет железа.

Вот почему она выпросила у государя и устроила в соседнем к своей покое личную оперную комнату, где ставили представления по мотивам писем.

Постановки, для которых приглашали отменных певцов, были на диво искусны; безупречная игра придворной капеллы вполне услаждала слух императора.

Более всего, верно, радовало его то, что можно было, не соблюдая церемоний, вольготно смотреть оперу, забавляясь грудью Марианны де Шатору.

Чрезвычайно довольный спектаклями, где аристократов безжалостно высмеивали, император щедро наградил и актёров, и Марианну де Шатору: через оперную комнату ей пожаловали в дачу большой замок на юго-западе империи.

Оперная комната Марианны де Шатору была некогда одной из главных тем светской молвы. Перечисляли имена приглашённых ею певцов, мастерские, украсившие зал, и осуждали её расточительность.

Не было тайной, что на занавес, вышитый золотой и серебряной нитями, ушли многие метры шёлка.

Часто пересказывали и то, что в «маленькую клетку Турдариума» (деревянную птицу, внутрь которой клали всевозможные ароматные вещества и подвешивали в клетке, словно живую) она помещала возбуждающие благовония.

Светские люди с подлинным пылом следили за каждым шагом Марианны де Шатору и изливали на неё всю меру осуждения.

Казалось, они собирались лишь затем, чтобы поносить мадам де Шатору. Забавно, что, клеймя её утехи как пошлость, те же люди из кожи лезли, чтобы попасть на её вечера: её празднества считались одним из самых ожидаемых событий сезона.

Потому и я ныне в письме упоминаю о той оперной комнате, которую она намеревается устроить.

Прежде, когда мадам де Шатору затевала оперную комнату, она истово искала мастера, способного угодить утончённому вкусу императора. Ей требовались невиданные доселе узоры и орнаменты — ослепительные и при том достойные придворного этикета.

Сознание, что она предводительница моды, делало её взгляд бесконечно взыскательным. Потратив множество времени и усилий на беседы с соискателями со всех концов и изучив рекомендации вельмож, Марианна де Шатору наконец отыскала мастера по имени «Бенджамин Шуазёль».

Так при её участии был открыт нарядный декоративный стиль, впоследствии названный «манерой Шуазёля».

《Никогда ещё не доводилось видеть столь прекрасных и самобытных узоров, как на мебели мастера по имени Бенджамин Шуазёль. Его изделия, соединившие в себе таинственную культуру Восточного континента, блистательны и в высшей степени изящны. Осмелюсь уверить: его искусство не обманет ожиданий госпожи.

Бенджамин Шуазёль работает в мастерской “Красная Птица” на людной улице. Если благодетельница призовёт его во дворец, её, быть может, поразит, что мастер моложе, чем можно предположить; однако рука у него — истинная.

Смиренно мечтаю, чтобы госпожа Марианна де Шатору явила милость и открыла миру молодого мастера с прекрасным будущим.

Покорно прошу госпожу внять моим искренним словам. (далее опускается)》

Коли сие письмо как следует попадёт в руки Марианны де Шатору, быть может, выпадет мне случай войти во дворец и свидеться с нею.

Тогда я приложу все силы, дабы снискать её благоволение, и вместе с тем попрошу назначить мне «шаперона» (покровителя молодой особы, выходящей в свет).

Уверена, мадам не сумеет отвергнуть такую просьбу, напротив — возрадуется и постарается подобрать мне подходящее лицо.

Многие уж просили её о «шапероне», но то были лишь всякие ничтожные дебютантки, не высокородные особы. Шаперона для дочери знатного дома назначают лишь именитые леди, и каждая почитает это за честь.

Никто в здравом уме не выдвинул бы в столь важное, сопряжённое с честью, дело женщину легкомысленного звания: как ни любима государем фаворитка, по низкому происхождению она не может стать истинной леди, достойной всеобщего почтения.

Стало быть, рассуждаю я верно: Шатору обрадуется моей просьбе, ибо, хоть я и приёмная, всё же занимаю место дочери графского дома.

И прежде мадам де Шатору выказывала ко мне живой интерес — потому что я была единственной, кто открыто враждовал с знаменитой в свете Роэной де Вишвальц.

Встречая меня, она неизменно старалась перекинуться парой любезностей и поддержать разговор; странно, но мадам была со мной необычайно ласкова.

Однако в ту пору я не питала к Марианне де Шатору интереса: я страшилась взглядов тех, кто позлословил бы о встрече людей низкой крови; и потому всячески сторонилась её.

Ныне, вспоминая, вижу: то были капризы пресыщенной. Ведь меня и без того многие осмеивали за то, что я — барышня простонародного происхождения.

Стало быть, и прибавь я к себе мадам де Шатору, ничего особенно не переменилось бы. Отчего же я тогда, чего устрашась, повторяла одну лишь эту глупость?

И вот ныне, вернувшись, я намерена приблизиться к ней: мне нужна мощная опора, а толще верёвки, чем Марианна де Шатору, не сыскать. Ложный блеск чести — ничто пред властью.

Лучше избрать будущее с Марианной де Шатору, нежели пустую честь имени Сисыэ де Вишвальц.

Закончив последнюю строку и поставив подпись, я отложила перо.

Я тщательно перечла написанное — нет ли неловких оборотов, не прогневают ли её какие слова: ведь это канат, что должен вытянуть моё будущее к розовым облакам.

Тем временем вошла Мари — видимо, завершив приготовления к выходу — с платьем и шляпкой. С её помощью я переоделась, подвязала белую ленту на поясе и надела на шею медальон с миниатюрой. Мари ловкими пальцами расправила края сборок на рукавах, придавая им пышность.

Всё, что я ныне ношу и обуваю, заранее прислано приёмным отцом, дабы мне было не в тягость войти в дом Вишвальцев.

Он, чтобы я не робела, выслал мастеров, и те сшили по последней моде платья и туфли. Десятки этих уборов были безмерно хороши — обильно украшенные жемчугом, оборками, лентами и каменьями.

Некоторые выходили наряднее и дороже, чем у Роэны, отчего служанки, разглядев их, перешёптывались: «Похоже, он совершенно запал на эту особу».

Это шёлковое платье с пышным рюшем у воротника самым лестным образом подчёркивало мою полную грудь; широкий вырез придавал облику и прелестную кокетливость, и чистую скромность. Для моего преждевременно расцветшего стана лучшего наряда не сыскать.

Я слегка нахлобучила шляпку, украшенную живыми цветами и перьями, и обула туфли из синего атласа, усыпанные жемчугом.

— Пойдём, Мари. Отведи меня в лавку всякой всячины.

Мари тревожно покосилась в сторону кафсы: видно, её крайне тяготило, что Сериль оставляют.

— В таком состоянии, даже очнувшись, она всё равно скоро не поднимется. Если уж так тревожишься — запри дверь и пойдём. К ужину я вернусь в зал, в мою комнату никто не войдёт. Так что не мешкай и, наконец, оторви свою тяжёлую, как у свиньи, задницу.

Лишь когда я пнула её носком туфли, она двинулась с места. Надев шёлковую накидку с вышитыми цветами и перчатки, я последовала за ней.

Сначала мы зашли к дворецкому и уведомили, что отправляемся на прогулку. Дворецкий невозмутимо произнёс: «Прошу вернуться к вечерней трапезе».

Он придал мне в сопровождение рыцаря — молодого человека лет двадцати с лишним, с тщательно подстриженными, приметными усами.

Я ровно взглянула на рыцаря, представившегося с изяществом: раз имени его я не припомнила, значит, особой славой он не пользовался.

Но каков бы ни был его дар, я, барышня дома Вишвальц, в сопровождении рыцаря с подобающей важностью взошла в карету.

Выехав из особняка и, провозившись в дороге около десяти минут, мы добрались до людной торговой улицы; под эскортом рыцаря я сошла с кареты. Вокруг, как и я, нарядные барышни выходили на променады, опираясь на руку рыцарей или молодых господ.

Я, поставив Мари впереди, направилась в самую процветающую в столице лавку разного товара. Магазин этот звался «Дыхание Ангела» и славился тем, что здесь можно было увидеть новейшие работы лучших в империи тэформатио (художников-орнаменталистов) — а стало быть, с одного взгляда понять, какой узор нынче в моде.

Протиснувшись в дверь, чтобы миновать толчею у входа, я вошла внутрь. Под потолком свисали маленькие птицы из Турдариума и чучела зверей, а внизу красовались ходовые орнаменты и кипы бумаги, а также гравюры с самыми модными фасонами платьев.

В одном углу, аккуратно разложенные, бросались в глаза разноцветные перья павлина, перьевые ручки из них, флаконы с мускусными чернилами и прочие диковинки. Особенно людно было у ковров и ковриков с диковинными восточными узорами да у полотна с изображением красавицы — привезённой из Восточного континента.

Я окликнула служку, который, прижав к груди кипу бумаги, сновал туда-сюда, и попросила показать мне почтовую бумагу. При этом подчеркнула, что цена меня не интересует — лишь бы это был редкий «высший сорт».

Служка подвёл меня к смуглолицему мужчине средних лет. Похоже, хозяину лавки: глаза, едва заметные в пухлом лице, блеснули, а губы легли в мягкую улыбку.

— Добро пожаловать. Какой узор на бумаге сударыня желает?

Я ответила сдержанно, холодновато:

— Сначала покажите эскизы тэформатио. По ним и решу. О, и вы, разумеется, понимаете, что под тэформатио я имею в виду «Валтана Этуаля»?

— Разумеется. Равных ему мастеров в этом деле нет.

Хозяин разложил передо мной несколько листов с эскизами и принялся пространно объяснять. Похоже, сейчас в моде повторяющийся мелкий цветочный рисунок: полевые цветы были изображены на удивление тонко. Дизайн и пышный, и изящный, и утончённый, и прекрасный.

Выбрав бумагу, которая, на мой взгляд, подошла бы Марианне де Шатору, я обратилась к хозяину, довольному моим выбором:

— Замочите это в розовой воде и затем высушите. Сумеете?

— Пропитать розовой водой уже готовую бумагу весьма трудно.

— А я как раз и хочу сделать особый заказ.

— Особый заказ?

Глаза хозяина блеснули. В его голове, верно, уже ослепительно сверкали золотые горки монет.

Я изящно кивнула и, наклонившись к нему, почти шёпотом произнесла — отчётливо, но певуче, по-вздорному благородно, словно истинная аристократка:

— Я слышала, что нигде не умеют делать бумагу столь прекрасную и изящную, как у вас. Поэтому хочу поручить вам изготавливать бумагу, которой я буду пользоваться всю жизнь. Справитесь?

— Разумеется. Хотя обойдётся это недёшево — вас это не смутит?

— Меня не заботит цена. Какая польза в сумме, если работа будет безупречна? Разумеется, я не намерена пользоваться одним и тем же рисунком. Потому раз в месяц буду приходить к вам и выбирать самый модный орнамент. Вам останется перенести его на бумагу, пропитанную розовой водой. Большого объёма не потребуется — всего тридцать комплектов. Сможете?

— Заказ капризный. Не знаю, как пойдёт…

Я вбила клин в его сомнения:

— Эти письма отправятся мадам Марианне де Шатору. Если всё выйдет удачно, ваша лавка может разрастись и процветать. Что скажете — всё ещё сомневаетесь?

— Хорошо. Берусь.

Мадам де Шатору задаёт тон моде. Если эта бумага придётся ей по душе, нет сомнения — все знатные дамы вслед за ней сбегутся в эту лавку, чтобы получить такой же тип бумаги.

Хозяин, вытирая платком сальный блеск со щёк, одарил меня сладковатой улыбкой.

— Если из дворца последует отклик, дальнейшие заказы для вас — за полцены.

— Мудрый выбор.

— Куда доставить?

— В дом графа Вишвальц. Я — Сисыэ де Вишвальц.

Глаза хозяина широко распахнулись. Он, по-видимому, не верил, что перед ним — та самая «барышня» из недавних скандальных сплетен, будораживших свет.

Ведь по ходившим тайком слухам я — вульгарная до крайности, не знающая никаких манер дурочка, вся в мать пошла. И потому, увидев воочию девушку, чья утончённость разительно расходилась с этой молвой, он был поражён. Более всего его шокировало, вероятно, то, что юная, едва появившаяся в свете барышня собирается писать мадам де Шатору. Тем самым я негласно демонстрировала необычайность своих связей.

— Для меня большая честь встретить юную леди из дома Вишвальц.

Я, наблюдая с лёгким смешком, как он целует тыльную сторону моей перчатки, тихо рассмеялась. Сальные губы хозяина, коснувшиеся моей перчатки, внушили мне отвращение, но вида я не подала. Нельзя было — этот человек станет кукушкой, которая ещё многим дамам на ушко пустит обо мне «слухи».

Он наверняка покажет другим барышням выбранный мною орнамент и добавит, что это — для «мадам де Шатору». Тогда, услышав это, они, посмеиваясь над моим низким происхождением, уже не решатся выражать презрение мне в лицо — не так, как прежде. А именно этого я и желала.

— С нетерпением буду ждать готовую работу. Надеюсь на ваш максимум.

— Разумеется.

Пусть это и был не совсем желанный дизайн, но мне требовалась бумага для письма прямо сейчас, и я, отдуваясь памятью, выбрала то, что по вкусу мадам де Шатору. Я дала Мари знак расплатиться и повернулась, собираясь выйти.

То ли я плохо глядела по сторонам, то ли слишком резко обернулась — но уклониться от человека, который шёл ко мне навстречу, не успела, и мы столкнулись довольно сильно.

Удержал меня от падения и позора не Мари, стоявшая позади, и не рыцарь-эскорт. Парадоксальным образом меня спас именно тот, с кем я столкнулась: дерзко обхватив меня за талию, он рывком притянул к себе, глубоко в свою грудь.

Не успев опомниться, я ощутила у самых ноздрей плотный, притягательный запах незнакомого мужчины — и от этого закружилась голова. Еле удерживая в узде бешено бьющееся сердце, я тяжело выдохнула и, самою собой, вцепилась пальцами в его предплечье.

— А, прошу прощения. Вы в порядке?

Странно низкий голос, мягкий, как птичье перо, защекотал мне ухо. Он звучал вежливо и тяжеловесно, и в то же время — чрезвычайно сладко. Такого обаятельного голоса я ещё не слышала.

* * *

Так, должно быть, пели сирены на чёрном, штормящем берегу, завлекая путников к морю. В голосе этого мужчины была магия, необъяснимо чарующая. И если бы Мари тотчас не окликнула меня, я, забыв о приличиях, так бы и осталась в его объятиях.

— Всё в порядке. А теперь, прошу, отпустите меня.

Я выговорила слова почти шёпотом, часто дыша. Почти прижавшись к груди незнакомца, чувствуя через ткань его твёрдое тело, я испытала странное возбуждение. Дышать было трудно.

Но мужчина просьбы моей не исполнил. Напротив, крепче сжал рукой мою талию, а другой — удержал моё предплечье. И тем же ласковым голосом прошептал у самого уха — гладким, словно бархат, удивительно вежливым и насквозь аристократичным:

— Если вы собираетесь наружу, позвольте сопроводить. В таком виде пробираться отсюда — не лучшая мысль.

Судить строго его за это было бы несправедливо: он был совершенно прав. Внутри царила давка. Попробуй я двигаться одна — моя хрупкая фигура оказалась бы мгновенно расплющенной. Подол платья, спадавший волной под каблуки, уже был испещрён чужими следами, а шляпка, упавшая при столкновении, обернулась тряпкой.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть и согласиться. Щёки мои полыхнули стыдом и смущением. Не подумайте, однако, превратно: в этом не было ни весеннего трепета, ни тонкой приметы первой любви. Лишь инстинктивный отклик самки — я ведь всего лишь девушка, в которой недавно распустился цветок, и которая лишь в прошлом месяце приняла свою «лунную гостью» (месячные).

Клянусь Богом, доныне ни один мужчина так непосредственно не касался моего целомудренного тела. Смущённая, я не знала, как описать эту сластолюбивую ситуацию, когда его таз и мой живот соприкасаются.

Получив моё согласие, он с напором зверя, вцепившегося в добычу, ринулся рассекать людскую толпу. На возгласы и возмущения вокруг не обращал ни малейшего внимания. В то же время, ловко поворачивая корпус, заслонял меня собой, как щитом, — видно, привык сопровождать дам.

Он так стремительно вывел меня к дверям, что голос Мари: «Барышня!» — всё слабее доносился сзади. Лишь у самого выхода мужчина без промедления убрал руку с моей талии и терпеливо дождался, пока я приведу туалет в порядок. Пока мы пробирались сквозь людей, я так крепко вцепилась в его предплечье, что это, должно быть, отдалось болью — но он и видом не подал, чем тронул меня ещё больше.

Когда, по моему разумению, смятое платье более-менее разгладилось, я почтительно склонила голову и поблагодарила его. Неловкость от чрезмерной близости прошла — я знала, что без него так легко не выбралась бы. Вон и мой рыцарь с Мари всё ещё не могли выбраться наружу.

— Не знаю, из какого вы рода, сударь, но я в долгу у вас. Как мне воздать?

— Грубость допустил первым я. К тому же не стоит утруждаться, сударыня.

Голос у него всё ещё был завораживающий. Мне вдруг стало любопытно увидеть его лицо — и, даже не подумав прикрыться веером, я решила взглянуть без прикрас. Рост у нас сильно различался, пришлось чуть поднять голову — и я охотно это сделала. Для образцовой леди это было бы чересчур смело, но я встретила его взгляд прямо.

Он был редкой красоты. Волосы — благородного голубого оттенка; глаза — синие, как сапфир; крепкий, мужественный подбородок — без единого изъяна. Высокий светлый лоб был гладок, как снег. Женщины на улице, пожалуй, провожали бы его сияющими глазами — столь явственно исходил от него густой, первозданный мужской аромат.

На нём были лишь лёгкая рубашка и брюки — но и этого было достаточно: аристократическая стать струилась с каждого движения. В каждом жесте — благородная мягкость и достоинство; почтение, с каким он обращался ко мне, поражало природной изяществом. Я почти уверилась, что он — молодой господин из знатного дома. И тут же подумала: «Если бы он появлялся в свете прежде, его имя было бы у всех на устах; отчего же я его не помню?» Лицо — лицом, но голос… его невозможно забыть, раз услышав.

— Если вы так думаете, я лишь благодарен.

Раз он не желал принимать награды, настаивать не было смысла. Я отступила на шаг и перевела взгляд к дверям лавки, ожидая, пока выберутся рыцарь и Мари. И если бы он снова не заговорил со мной, я, быть может, так и продолжила бы делать вид, что его не замечаю.

— Позвольте осведомиться: вы знакомы с мадам де Шатору?

На слова этого господина я слегка склонила голову набок, нарочито часто моргнула, делая вид, что не понимаю, о чём речь. Меня занимало, почему он вдруг спрашивает меня о «Марианне де Шатору», однако с наскоку ответить я не могла.

Марианна де Шатору — куртизанка. Её настоящее имя — «Мариан Бонтанжу», и до того, как граф Депорте Фелиси удочерил её и ввёл ко двору, она торговала своим телом в притонах на задних улочках Филианн, обслуживая знать.

Настолько была она знаменита, что стоило кому-нибудь обронить «алая роза ночей Филианн», как тут же вспоминали «Мариан Бонтанжу».

Вошла она в квартал куртизанок в немалые восемнадцать лет — и всего через неделю уже заняла место первой из первых. Прирождённое искусство в любовном ложе делало своё: всякий мужчина сходил с ума от желания провести с ней ночь.

Оттого ли? С наступлением сумерек лавка её содержателя кипела народом: толпы поклонников, нагруженные дарами, толпились у дверей комнаты Мариан Бонтанжу.

Среди них был и граф Депорте Фелиси. Его предки довольствовались попечением о провинциальном имении, но он, будучи честолюбцем, жаждал войти в политику и обрести власть.

Поняв, что император — великий бабник, человек жалкий и алчный до плотских утех, граф вознамерился направить его страсть себе на пользу, отыскав красавицу с пустой головкой, которая, будучи удобной в управлении, возвысила бы его над прочей знатью. Так взор его пал на куртизанку «Мариан Бонтанжу».

Император без памяти увлёкся прелестью молодой особы, приведённой графом. Искусства, коими она вооружилась для дебюта в мире увеселений, не могли тягаться с умениями иных женщин.

Красивое лицо Мариан Бонтанжу, её пышные формы, игривая манера — всё это дарило свежие удовольствия, каких не сыскать ни у императрицы, ни у иных чопорных дворянских девиц.

Потому император желал, чтобы Мариан Бонтанжу стала его фавориткой и вечно услаждала его — и ради того стремился стереть её мрачное прошлое.

Он подарил Мариан Бонтанжу замок в регионе «Шатору» и, сделав её «маркизой Марианной де Шатору», поспособствовал дебюту в свете.

Ибо даже владыка, что выше всех людей, не осмелился бы взять себе в подруги женщину, на коей тяготеет имя «куртизанки».

Так и повелось, что куртизанку Мариан Бонтанжу стали называть «маркизой Марианной де Шатору». Для общества, славящегося своим высокомерием, то было крайне позорно.

— Мой вопрос оказался невежлив?

— Да. Невежлив и к тому же смущающ. Не понимаю, отчего вы, сударь, спрашиваете меня о моём знакомстве с маркизой де Шатору.

Он ответил на мои слова. Голос у него был ровен, безо всякого оттенка чувства — будто осведомлялся, как величают пролетающую птицу.

— Проходя мимо, невольно услыхал, как вы её упоминали. И, должно быть, воспылал любопытством. Потому, пренебрегши приличиями, осмелился вопрошать.

— К чему же?

На мой вопрос он скосил губы и улыбнулся тёмной, почти жуткой улыбкой. То была улыбка шакала, отрывающего мясо от кости — гнусная, злобная, до того жестокая, что трудно было поверить, будто она может принадлежать столь красивому лицу.

— Звери, что лакомятся обглоданными костями, водятся повсюду.

Он будто бы приниженно назвал себя «зверем» — скоростным ловеласом, жаждущим власти. Но я не приняла его слова за чистую монету. Он был не мухой, слетающейся на падаль по имени власть, — чем-то куда более изысканным.

Его благородная осанка и речь, выученная до автоматизма манера считаться с дамой — всё это слишком изящно для «зверя».

А более всего — вспышки «презрения» и «отвращения» в его синих глазах: чувства, которые нельзя было так просто пропустить. Потому, намеренно запев напевно и легко, я парировала:

— Увы, я никак не связана с маркизой. Лишь пустила в ход небольшую хитрость.

— Хитрость?

— Слышала, хозяин этой лавки до того заносчив, что на простого человека и глаз не поднимет. Хороший товар выставляет лишь для посетителей с громким именем. Вот я и прибегла к небольшому маскараду. Хотела получить вещь должного мне качества.

— Ради одной лишь бумаги? Готовы ли вы выносить пятна на репутации ради столь малого?

Я покачала головой, отвергая его слова.

— Нет. Мы с ним совершили взаимовыгодный обмен. Я получила желаемое, а он — представит новую бумагу как любимую маркой мадам де Шатору и на этом изрядно наживётся.

— Какая низость! Сознаёте ли вы, сударыня, что занялись делом, коим водятся мошенники?

— Слова о «низости» не надлежит произносить человеку, что, позабыв стыд, подслушивал меня, а потом умолял связать его с мадам де Шатору. Но отрицать не стану: да, мой поступок сродни тому, чем промышляют плуты. Но разве это — проблема? Ведь не одна я торгую именем «мадам де Шатору». Привести вам примеры?

Разврат Марианны де Шатору был столь известен, что пародийные стихи и сочинения, осмеивающие её, тайком расходились по рукам.

От именитых поэтов до любителей заглянуть под дамские юбки, от повес до простолюдинов — не найти было того, кто, не помянув её имени, не опорочил бы его.

Он умолк. И он, конечно же, слыхал за свою жизнь немало глумления над Марианной де Шатору — так что смысл сказанного мною был ему понятен. Оттого и стал нем как рыба.

Меня жгло любопытство: отчего он подошёл ко мне и стал расспрашивать о моей близости с «Марианн де Шатору»?

Я уже думала, что и наше столкновение было частью его «замысла». Иначе как бы он столь ловко разлучил меня с Мари и рыцарем?

Дойдя до этой мысли, я почувствовала, как остывает моё прежнее расположение к его чарующему голосу. Я глядела на него настороженно и мысленно торопила Мари с рыцарем поскорее выйти из лавки.

— Я был невежлив с вами, сударыня. И не ведаю, как искупить вину.

Но хотя слово «вина» сорвалось с его уст, лицо его оставалось безмятежным. Этот вид меня раздражал — и я, позабыв о приличиях, отрезала, как ребёнок:

— Уже совершенную невежливость не сотрёшь. Пускай же засчитаем её перекрытой оказанной мне вами любезностью.

Он взял мою руку и слегка прикоснулся губами к тыльной стороне. Затем, одарив меня улыбкой, способной околдовать всякого, представился:

— Теодор из дома Битрайс.

— Сисыэ из дома Вишвальц.

В его глазах мелькнула искра. Он, не стирая улыбки с губ, вежливо молвил, будто был удивлён, что удержанная им ладонь принадлежит не тому, на кого он рассчитывал:

— Так это вы — та самая, о которой судачит весь свет.

Я ответила напускным холодком:

— А вы — тот, о ком и слуху не слыхивали.

— Тут уж ничего не поделаешь. Тени за завесой всегда темнее прочих. Люди страшатся того, что притаилось во мгле. Потому и не стремятся ведать, какая истина за нею скрывается. Оттого-то мало кто и знает обо мне.

— Признаетесь, стало быть, что вы — человек опасный?

— Если так, отдёрнете ли вы свою руку?

— Нет. Притяну. Опасности я не страшусь. Отталкиваю лишь то, что мне не выгодно.

Он рассмеялся вслух. То была первая «сердечная» улыбка, подаренная мне им. Долго, от души хохотав, он вскоре умолк, наклонился и коснулся губами моей щеки.

И, оставив меня, оцепеневшую от внезапной вольности, шёпотом у самого уха произнёс:

— Ваш аромат — словно нероли (эфирное масло, получаемое из цветков горького апельина). Впервые встречаю леди, что веселит меня столь же, как вы. Увы, судьба на сей раз сводит нас лишь до этой минуты. Безжалостен, бездушен бег времени — больно сжимается сердце. Посему, Сисыэ де Вишвальц, буду ожидать новой встречи.

Движения его — как у актёра на сцене. Не разгляди я в каждом его жесте и осанке следы природной гордости и самодовольной уверенности, могла бы принять его за знаменитого лицедея.

Сказав это, он поклонился с удивительной, чрезмерной даже, вычурностью. Настолько, что прохожие, улыбаясь, оборачивались на меня: должно быть, гадали, кто же эта дама, заслужившая столь пышный ритуал.

И словно дождавшись условного знака, Мари и рыцарь — от начала нашей беседы и следа их не было — наконец протиснулись из людской толчеи к выходу и приблизились ко мне. Вид у них был кисельный, как у размякшей вареной капусты: видно, давка далась им нелегко.

— Барышня! Мы так волновались!

— Вы в порядке?

Я едва удостоила их ответом — всё оглядывалась в поисках Теодора Битрайса, заслонённого ими.

Но, как марево в пустыне, он исчез. Ловкость была такая, что хоть ворожбой считай. Очи не успели моргнуть.

Встреча, которую можно было бы счесть пустяком, почему-то оставила во мне чувство досады — словно мной поиграли. Я прикусила губу.

Редко доводилось мне наталкиваться на столь бесцеремонное поведение: набросал вопросов, насытил любопытство — и исчез.

Я вновь и вновь прокручивала в голове нашу беседу, боясь, не сорвалось ли у меня неосторожное слово — нет ли того, за что он мог бы меня ухватить.

Я ещё не дебютировала в свете — и мне надлежало оберегать род от дурной молвы.

Пусть меня уже и окутала недобрая слава — оттого, что мать, мол, соблазнила моего приёмного отца, — но продолжения того заголовка я не желала.

Мне нужны не низменные чары распутницы, каких ждут от меня все, а иное: многоликая прелесть — любезность с привкусом опасности, холодок, что, не осознавая, въелся в манеры и тем и чарует.

Потому и похвальба близостью к мадам де Шатору должна была расползаться, как подол платья, намокающий росой: понемногу.

Мне вовсе незачем было внушать всем тревогу перед «Сисыэ де Вишвальц». Достаточно, чтобы шептали с сомнением: «Слышал, она в большой дружбе с мадам де Шатору? Неужто правда?» — и, не будучи уверенными, держались настороже.

Меня тревожило, что Теодор Битрайс, судя по внешности, давно уже вхож в высший свет, — а вдруг, желая угодить какой-нибудь салонной даме, он примется перемывать мне косточки?

Мужчина, охваченный страстью или жаждущий пленить женское сердце, — упрямее и крепче железа, что под молотом. Они и не такое выдумают.

Так что ничто не мешало ему ради блеска остроумия пуститься в подобное: «Бывал я в Дыхании Ангела, и что же — мне довелось увидеть ту самую, о которой шепчутся! О, боже правый, она в точности как в слухах. А рядом — джентльмен с туманной улыбкой и взором человека, затерянного в лабиринте: подозреваю, наши мысли с вами совпадут. Что и говорить, вкус у неё — ниже всяких слов… Так вот, господа, сохраним достоинство и благонравие — и, по меньшей мере в своих грёзах, окажем ей уважение. Разве не так проявляются милосердие и честь?»

Одна мысль об этом — и мороз по коже.

— Барышня? С вами что-то стряслось?

Я не спешила с места, хмурясь; Мари, съёжившись, несмело спросила. С тех пор, как я её проучила, она стала почти безоговорочно послушной. В её маленькой головке, верно, ещё живо то, как в кафсу посадили Сериль, и как я, маня, поднесла ей браслет. Вот она и «играет» в заботливость.

Я покачала головой.

— Нет, ничего. Мари, поедем домой.

Не стоит заранее лихорадить мозгами из-за того, чего ещё не случилось. Остаётся лишь надеяться, что у этого господина губы тяжки, как замок.

Разворачиваясь, взметнув подол, я явственно ощутила на себе острый, почти колющий взгляд.

Он был до неприличия откровенен — но, будь то Теодор Битрайс или кто-то из его людей, я сделала вид, что не замечаю, и, опершись на руку рыцаря, двинулась прочь. Сердце билось так, будто подсказывало: наша нить на этом не обрывается.

Не слишком ли смело будет предположить, что я повстречала некоего «кукловода», с коим не могла столкнуться прежде — ведь в тот день в прошлой жизни я из дому не выходила — и потому не узнала бы о нём до самой смерти?

Его скользкий, лощёный язык, чуть мрачный склад натуры, тёмный взгляд, источавший опасность, — всё то было слишком пронзительно, чтобы назвать случайной встречей.

«Значит, увидимся — и расстанемся уже не со смехом», — подумала я и, уже ставя ногу на подножку кареты, метнула в ту сторону, откуда жгло взглядом, ленивую улыбку, беззвучно шевельнула губами: «До следующего раза».

Услышал ли он? Но раз ветер донёс до меня раскатистый смех, значит, совсем уж попусту это не прошло. Счтём же этот раунд ничьей.

Мы купили бумагу, вернулись — и ужин подоспел. Мари засуетилась. Она сняла с меня запачканное по краям платье и принесла другое.

Чтобы, не дай бог, солнце не повредило коже, принесла воду с плавающими цветами жасмина; затем принялась стряпать белила, чтобы выровнять тон и придать гладкость.

Получая её услуги, я бросила взгляд к кафсе. Похоже, Сериль понемногу приходила в себя — стоны внутри усилились.

Сменив с помощью Мари туфли, я подошла к кафсе и приоткрыла крышку. От слёз лицо у Сериль распухло, глаза толком не раскрыть; она беспомощно шарила руками в пустоте.

Я мягко, ласково позвала, растягивая голос:

— Сериль, ты пришла в себя?

С долгого плача у неё пересохло горло. Она шевельнула обветренными губами:

— В-во… воды!

— О, бедняжка. Ты жаждешь. Конечно, тебе нужна вода. Но прежде — слова, что ты должна сказать.

Упрямая Сериль сжала губы, не давая мне желанного ответа.

Я улыбнулась. Да, вот это — по-твоему.

Я протянула руку и нежно провела по её распухшей щеке — как утешают ребёнка. И певуче сказала:

— Так-так, упрямься. Я не огорчусь от твоего сопротивления. Ах да, ты хотела пить?

Я знаками велела Марии принести стакан воды. Затем, улыбнувшись Сериль, что щурилась на меня исподлобья, вылила воду в кафсу.

— Вот твоя вода. Пей, как собака, и благодари.

И, не дожидаясь её ответа, захлопнула крышку, напоследок прошептав:

— Захочешь стать собакой — тявкни. Тогда выпущу. Лишь бы не слишком поздно: пока твоя прелестная спина не разъедена пролежнями, а низ не изгажен. Ничего сложного: просто тявкни. О, да, только хитрить не вздумай. Попробуешь меня провести — и я без колебаний выверну твою хрупкую шейку.

Тело у неё в синяках, не ела и не пила уже добрых сутки с половиной. Тесная, без просвета, кафса понемногу выедает её силы.

Оставь я всё как есть — до завтра ей, пожалуй, не оклематься. У неё и голосу на крик не хватит!

Но я не собиралась давать Сериль возможность отлежаться и набраться сил. Потому подала знак Мари.

— Мари, у меня к тебе просьба.

— Слушаю.

— Ничего мудрёного.

— Что угодно, барышня?

— Совсем пустяк. Каждые два часа заходи в мою комнату и пинай вот эту кафсу десять минут.

Мария побледнела. В глазах накопились слёзы; она затрясла головой.

— Б-барышня, умоляю, не вынуждайте меня грешить дальше. Сколь вы ещё хотите меня мучить? Не простите ли утреннего?

— Что? Наказывать горничную, что обманула хозяйку, — это грех? Хорошо. Раз ты так думаешь — не буду приказывать.

Её лицо просияло. Но лишь на миг: следующие мои слова опалили её, и лицо её почернело, переполненное отчаянием.

— Тогда я подниму шум. Закричу не своим голосом, буду хватать воздух ртом. Скажу, что нашла Сериль в кафсе — и грохнусь в обморок. О, вижу вопрос в глазах: «О чём это она?» Всё просто. Пока я навещала матушку, ты украла у меня браслет, а Сериль тебя застала. Да-да, вот как: смелая и справедливая Сериль сказала, что донесёт мне, и ты, объятая страхом, сперва оглушила её подручным, а затем избила до полусмерти.

— Г-господи… Барышня! Как вы можете…

— Тсс. Помолчи и слушай дальше. Не справившись со страхом, ты ударяла всё чаще, и раны Сериль оказались куда серьёзнее, чем ты рассчитывала. Ужаснувшись, что она может умереть, ты, дрожащими руками, принялась её лечить. И тут — мои шаги. В панике ты втиснула бесчувственную Сериль в пустую кафсу, скрыла следы и пошла меня одевать, делая вид, что ничего не знаешь. К счастью, я ничего не заподозрила и отправилась за бумагой. Но, вернувшись, пока ты ушла за водой с жасмином, чтобы меня умыть, Сериль очнулась, и я, услышав её стоны, случайно открыла кафсу. Я в ужасе закричала, позвала всех. Как тебе? Забавно?

Я лениво наблюдала за Мари, что едва дышала и была близка к обмороку.

Мне сходило с рук подобное — одним лишь могуществом звания «барышня».

Такая нелепая басня, доводы почти что натянутые — и всё это сойдёт, ибо я — юная госпожа дома Вишвальц.

Стало быть, даже если я и подниму шум, соберу людей, — словам Мари никто не поверит.

Ведь уже распространилась молва: она пыталась причинить мне зло и была поймана. Стоит добавить, будто, боясь быть выгнанной, она заранее украла мои драгоценности, чтобы сбежать, — и никто не возразит.

Конечно, Сериль могла бы возразить — но едва ли она сейчас в состоянии говорить. Жестами кое-что да покажет — так и объявим, что бредит в горячке.

А главное — приёмный отец, разгневанный тем, что горничная покусилась на его приёмную дочь, будет до того смущён чередой подобных происшествий, что и глаза на меня поднять не сможет.

И, разумеется, сделает всё, чтобы меня умилостивить. Хм, и это неплохо…

Но приручить новую горничную так, как Мари, — дело хлопотное, а потому я великодушно дала ей время на разумный выбор.

— Б-барышня, я сделаю. Только не допускайте такого. Виновата… я.

Мари упала на колени и приникла ко мне. Она искренне страшилась быть выгнанной. Для таких, как она, служба в графском доме, да ещё при юной госпоже, — редкостный хлеб.

Разве смогут те, кто за прислуживание леди ест хлеб с вареньем и пьёт чай, носит платья из батиста и муслина, — разве смогут они вдруг жить, как простые люди: размягчать в слюне чёрствый хлеб и колотить прорубь, чтобы стирать в ледяной воде?

Уверяю: нет. Привыкнув к лучшей жизни, не ляжешь спать на рваную постель, где носятся крысы.

И ещё: для таких, как Мари, нет ничего страшнее, чем быть уволенной за «позор». Слух — великая сила: другой дом не примет, и даже лавка откажет.

Выбора с самого начала не было. Ножка кинжала — в моей руке. Бедняжка Мария — лишь мотылёк, попавшийся в мою паутину.

Пока я не выпью её до дна и не сброшу на пол, она будет трепыхаться на ниточке.

Я кивнула, подняла её. И, глядя на неё — дрожит вся, словно станет сейчас голова отваливаться, — строго предупредила:

— Вот так-то. И впредь не перечь моим приказам. Терпение у меня ненадолго.

Мария закивала так яростно, что и впрямь, казалось, вот-вот шея не выдержит. Мне стало смешно — я расхохоталась и чмокнула её в щёку.

— За дело.

* * *

Ужин с приёмным отцом вышел на славу. Солёный свиной язык — свежайший, хамон, тушенный в вине, — нежнейший.

Особенно хороши были жаворонки на вертеле — приправленные лимоном и маслом:а шалфей ловко отбил присущий дичи душок, и я не могла не выразить восхищения кухонным искусством.

И телячье требухо, замаринованное баклажанами, и мясное заливное с толчёными кедровыми орешками — всё было совершенством, и я осталась довольна.

Завершили трапезу вишни в меду, сыр и вино — и лишь тогда я смогла утолить насквозь проголодавшийся желудок. Была бы моя радость полной, кабы не Роэна, что всё щебетала.

Роэна не смыкала рта весь ужин. Куда подевались безупречные манеры — не понять: видно, её ещё не отпустил восторг от «новой семьи», и румянец скромности на нежных щёчках казался одновременно мил и пригож. Её живые, блестящие глаза не сходили с меня.

Темы она затевала самые разные: литература, история, искусство — по всем направлениям мы прошлись.

Но беда была в том, что все её темы подчинялись исключительно её собственным интересам, не содержали и крупицы внимания ко мне. Словно она позабыла, что я — простолюдинка, толком не учившаяся. Иначе едва ли стала бы увлекать разговор в подобные дебри.

С её уст сыпалось такое, чего я, прежняя, не узнала бы никогда, не умей я — из упрямства — учиться, чтобы одолеть Роэну. Сложность — запредельная.

Только потому, что всё это мне давно было ведомо, я могла столь спокойно парировать. Иначе — не смогла бы вымолвить ни слова, пылала бы от стыда и считала бы себя позором.

Меня охватил гнев на её манеру упиваться собственным настроением, не считаясь с собеседником. Не ответь я вовремя — и непременно появился бы её фирменный, смущённый вид, за которым последовало бы: «Ах, прости. Ты ведь этого не знаешь», — и от этого стало бы мне нестерпимо мерзко.

Наш разговор так ловко и плавно течёт лишь потому, что я подстраиваюсь под неё и вовремя поддакиваю. Иначе уже давно вышло бы фиаско — или, по меньшей мере, повисла бы неловкость. Но Роэна этого вовсе не замечала.

Разумеется, я не могла ни рассердиться на неё сейчас, ни крикнуть: «Хватит». Всё это ведь не более чем прекрасная картина под названием «старания Роэны подружиться с мачехиной дочерью».

К тому же большинство собравшихся в зале и понятия не имели, какого уровня беседу ведёт Роэна и в какое затруднение это меня ставит. Для аристократов подобные сведения — обязательный минимум. Следовательно, такая беседа считалась совершенно естественной. Напротив, глупой и невежественной выглядела я, не понимающая.

Утомлённая нескончаемой беседой я, в конце концов, не выдержала и заговорила:

— Роэна. Ты и впрямь знаешь многое и так глубоко. От нашей содержательной беседы у меня чуть ли не настроение поднялось. Но, может, этого уже достаточно? Я аж охрипла, изумляясь твоему уму.

— Ах, ты права. Прости меня, пожалуйста. Слишком уж думала только о себе.

Чёрт побери, и только сейчас дошло? До чего же самолюбивая девчонка!

Я, вопреки уколовшей досаде, улыбнулась во весь рот и чуть покачала головой.

— Что ты. Не одна ты получала удовольствие от разговора. Но мне бы хотелось, чтобы ты уделила еде немного больше внимания. Иначе останешься голодной. Понимаешь, о чём я?

Слова «а теперь закрой рот и ешь, девка», которые я облекла в максимально мягкую форму, вызвали у неё поневоле согласие. Покраснев до корней волос и отведя взгляд, к счастью, Роэна больше ни слова не сказала. Вместо этого взялась за вилку и нож и сосредоточилась на трапезе.

Так продолжалось до конца обеда. Поистине упоительное, блаженное молчание.

Были, конечно, мелкие происшествия, но после долгого перерыва я наконец насладилась неторопливой трапезой, прополоскала рот лимонной водой, поданной горничной, и вытерла испачканные руки салфеткой. Приёмный отец смаковал вишнёвый бренди, растягивая послевкусие, мать же понемногу прихлёбывала вино с мёдом из холодного оловянного кубка.

Роэна ела яблоки, запечённые в печи и пропитанные мёдом. И вот, когда бренди приёмного отца почти подошёл к концу, он, будто вспомнив, заговорил:

— Кстати, днём пришла весточка от сестры. Говорит, через два дня будет у нас в доме.

Матушка побледнела до мраморной белизны. Она испугалась визита сестры приёмного отца — для меня тётушки — маркизы Луизы Беллы де Лавальер.

Властительница света и образец для всех барышень, мадам де Лавальер была леди из леди, аристократкой из аристократов — той, чьей благосклонности желали все. Она была глубоко сведуща в различных искусствах, покровительствовала и любила молодых интеллектуалов, имела чрезвычайно широкие связи и общалась с множеством выдающихся людей из самых разных кругов.

Более того, перешагнув сорокалетний рубеж, по праву считалась законодательницей мод, за что снискала всеобщую зависть. Воистину почти безупречная женщина.

Но матушка мадам де Лавальер не любила. Вернее будет сказать — боялась. Неукротимая стать, пронзительный взгляд, почти презрительный взор, обращённый к женщине, уведшей её брата, — всё это было не по силам моей слабонервной матери. Дошло до того, что, вернувшись с первой встречи, она разрыдалась у меня на руках: «О, дитя моё. Как же мне стыдно. За всю жизнь я не испытывала такого презрения. Будто я — туша, подвешенная в мясной лавке. Луиза Белла де Лавальер смотрела на меня как на уличную куртизанку, которую можно купить за пару монет. Боже. Вот бы ты видела ту надменную улыбку!»

Слышала, в первый раз, когда пришла засвидетельствовать почтение, мадам не сказала ни слова. Посадив матушку в центр, окружила её прочими дамами и, воссев как королева, лишь смотрела. Так, словно к ней не стоило и обращаться, словно она вовсе не признаёт её существования.

И только когда матушка, изнурённая безмолвным давлением, уже едва дышала и дрожала всем телом, мадам поднялась и бросила одну фразу: «Пустая трата времени. И без дальнейших раздумий — женщина крайне невзрачная».

Как передать то унижение? Пожалуй, не забудется до самой смерти. Это были жестокие слова, попиравшие женское достоинство.

И вот та самая Луиза Белла де Лавальер, что заставила мать вкусить подобные чувства, через два дня прибудет в дом Вишвальц.

Матушка, дрожа губами, с тревогой посмотрела на меня. В её взгляде, упавшем мне на лицо, было столько не поддающейся словам заботы.

Я улыбнулась ей глазами, будто призывая не волноваться, и повеселевшим голосом обратилась к приёмному отцу:

— Но тётушка ведь не сможет целиком взяться за моё обучение. Мне неловко: вдруг из-за меня ей будет слишком хлопотно?

— Сестра научит тебя основным манерам и достоинству, что подобает барышне. Остальные предметы ты будешь брать у домашних учителей. Не тревожься.

— Какое облегчение. Я боялась, что доставлю ей страдания.

Мне предстояло заново учить многое: от базовых бальных танцев до игры на инструментах, музыки, пения, литературы, живописи, вышивки, истории, элементарной арифметики, древнего и иностранных языков. Разумеется, верховая езда, а также увеселения — тактические игры, азарт, театр — тоже требовали освоения.

Чтобы мне было удобнее, приёмный отец нанял для меня новых наставников, не совпадающих с Роэной.

Как бы выражая признательность за заботу, я подбежала и поцеловала его в щеку. Он слегка смутился от столь явного, простонародного проявления нежности, но вскоре, похоже, не без удовольствия, расхохотался. И неудивительно: Роэна — прелестная, красивая, ласковая дочь, но, как леди, воспитанная в строгих манерах, она крайне редко позволяла прямую телесную близость. Поцелуй в мужскую щеку — удел приватной обстановки, подальше от посторонних глаз.

Не обращая внимания на округлившиеся от изумления глаза Роэны, я одарила присутствующих самой счастливой улыбкой.

— Я постараюсь изо всех сил, чтобы не разочаровать вас.

Хотя прежние воспоминания давали мне знание обо всём этом, я тщательно скрывала осведомлённость: мне было нужно, чтобы меня считали столь же одарённой, как Роэна, девочкой с безграничным потенциалом. Так я готовила почву, чтобы вместо прежнего ярлыка — «глупая, неотёсанная, не знающая приличий пустоголовая девушка», тянувшаяся в хвосте Сисыэ де Вишвальц, — ко мне прочно прикрепилась новая репутация: «девица, гениальная, не уступающая Роэне, и притом трудолюбивая».

Посему ради того славного дня, что непременно настанет, я была готова встретить с улыбкой и язвительность, и презрительные взгляды мадам де Лавальер. Если это станет ступенькой моего роста, пасть к её ногам и лизать их, как собака, — не такое уж дело.

Жадно впитывать, усердно учиться — вот чего стоило желать. Пусть к моим пуховым крыльям отрастут большие перья. До тех пор, пока я не взлечу в безбрежное высокое небо.

Приёмному отцу мои слова явно пришлись по душе: он громко расхохотался, затем мягко улыбнулся мне.

— Что ж, ожидаю с нетерпением.

Вместо ответа я глубоко поклонилась и твёрдо выдержала тревожный взгляд матери. Я искренне желала, чтобы гостья приехала как можно скорее.

Поболтав о пустяках после обеда, чтобы помочь пищеварению, я попросила позволения и первой удалилась. Роэна, по-видимому, собиралась остаться: она попрощалась со мной, и по её глазам, сиявшим восхищением и любовью к матери, было ясно — разговара о «ключе» она от неё ещё не слышала.

Оттого ли? Её манера казалась мне детской звериной — щенок, изнывающий от желания ластиться; мерзкая вещь, что, прикрываясь наивностью, всё портит. Потому и хотелось исказить эту невинную мордашку. Но показывать нутро не подобает. Взамен, изобразив старшую сестру, не выдерживающую от нежности к младшей, я со стыдливой улыбкой поцеловала её в щеку.

А уж, едва добравшись до комнаты, я, разумеется, крикнула Мари, чтобы принесла воды для полоскания рта.

* * *

Чтобы стать красавицей, которую все превозносят, нужны несколько условий. Сияющие золотом волосы, гладкая кожа, пышная грудь, тонкая талия, длинные крепкие ноги, глаза — точно драгоценные камни, высокий нос, губы нежно-розового оттенка, полные ягодицы — и тому подобное.

Превыше всего — кожа белая, как снег. Как бы ни была совершенна внешность, смуглая кожа вызывает насмешку низким происхождением. В свете не слишком белая кожа — удел простолюдинок, работающих под палящим солнцем.

К несчастью, моя кожа белизной не отличалась: с детства, помогая матери в работе, я приобрела оттенок свежевыпеченного хлеба — чуть желтоватый. Это было знаком моего простого происхождения и поводом для насмешек со стороны света. Даже если лицо можно скрыть белилами, ключицы, руки и прочее не спрячешь.

К тому же в ту пору мода диктовала платья с рукавом до середины предплечья — надеть перчатки выше запястья не было возможности.

Так на каждом балу я ловила на себе взгляды и стояла в одиночестве, а даже те дамы, что якобы были мне благосклонны, взирали с презрением, и мне ничего не оставалось, как глотать обиду.

Мари и прочие горничные знали, насколько важна для знатной дамы кожа белая до прозрачности, но ни массажа, ни советов по уходу мне не давали. Даже Роэна как-то сказала: «Я думала, что на твоей коже не поможет и белитель (백화제— смесь белил, разведённых в розовой воде, с взбитым яичным белком, порошком сушёной камфоры и свиным салом)». Что уж говорить о прочих.

Но после смерти приёмного отца, когда я взяла дом в свои руки и узнала о «белителе», я принялась усердно холить внешность — и моя кожа поразительно побелела. Чуть ли не сравнялась с кожей Роэны.

Если бы я не дала себя одурачить их ухищрениям и меня не оставили без присмотра; если бы нашёлся кто-нибудь, кто хотя бы советом наставил бы меня насчёт ухода за кожей — увы, в стремлении превзойти Роэну у меня не осталось времени даже на сокровенную беседу с матушкой, — быть может, я стала бы немного менее несчастна.

Потому-то вид Мари, подходившей ко мне, полулежащей на моём лит-де-репо, с чашей, полной «белила», показался мне на редкость непривычным.

Она с усердием и нежностью принялась тщательно наносить мне на лицо белила. Затем, став на колени рядом, вынула гребень из слоновой кости и принялась приглаживать мои волосы: следовало дождаться, пока белила подсохнут.

С течением времени смесь на лице высохла, и Мари бережно смыла её туалетной водой. Я накинула на плечи платьице тонкое, как стрекозиные крылья, и направилась в купальню. На этом роль Мари оканчивалась: теперь ей предстояло заняться подготовкой моей постели.

В ванной вместо Мари меня уже ожидала специально приставленная к моим омовениям горничная. Каменная купель была наполнена настоем римской ромашки. Свежий дух травы и густой яблочный аромат переплетались столь гармонично, что тело моё от них становилось совершенно одурманенным и вялым.

Стоило мне откинуться в купели и закрыть глаза, как она проворно принялась мыть меня всюду. Волосы ополоснула настоем мускатного шалфея, а затем уложила их ополаскивателем — вином, взбитым с жемчужной пудрой. Разумеется, не забыла и о тщательном массаже всего тела нежными душистыми маслами.

Мне шестнадцать. До дебюта в свете ещё два года, и в это время я вознамерилась сделать всё, дабы довести свою красоту до возможного совершенства. Вместо того чтобы скупать пустяки, я не стану жалеть денег на всё, что способно меня озарить и подчеркнуть.

Я слишком хорошо познала в прошлом, какое смертоносное оружие заключено в женской красоте, — потому столь важно для меня, насколько привлекательной девушкой предстану я в глазах прочих.

Роэна снискала всеобщую любовь не только благодаря простодушной, почти детской доброте, но и — прежде всего — из-за своей красоты: у неё кожа белее белого и мягче шелка.

Стало быть, мне надлежало сделаться не вороном, что по счастливой воле матушки превратился в благородную даму, а изящной белой цаплей — равной им, если не превосходящей их. Нет, мне следовало стать женщиной, чья красота сияет ярче их.

Чистой, как дитя, и целомудренной, как девушка, — и вместе с тем тёмной и чарующей, как ночная гетера: тайной женщиной. Такой, какими были проституки с улицы Филианн, куда в своё время наведывалась мадам де Шатору!

Если бы я смогла завладеть их тайной притягательностью, покоряющей любого мужчину, — я бы более не страшилась Роэны де Вишвальц. Напротив, я бы смотрела на неё свысока и смеялась — заливисто, безжалостно.

Совершенству светской леди меня могла бы обучить тётушка, мадам де Лавальер; но чтобы превзойти эту меру и стать девушкой хитрой, как кошка, и в то же время прелестной — таинственного волшебства не сыскать в этом затхлом мире знати.

Чтобы растоптать Роэну, нужно было обрести особую, всеобъемлющую аурность. Сокровенную, как ночной полог, и, стоит приподнять завесу, — опасную до крайности; но всё же такую, перед которой невозможно не преклониться.

Мне требовалась абсолютная, повелительная прелесть, ради которой нашлись бы люди, готовые без колебаний взвалить на плечи бурдюки с маслом и броситься в огонь за моё имя. Но как? У кого этому учиться?

Говорить об этом с мадам де Шатору, фавориткой императора, опасно — в данный момент ей от меня требуется «леди» с совершенством дворянским; да и вообще — ответит ли она на моё письмо?

И уж конечно, я не могла попросту явиться на улицу Филианн и выбрать себе какую-нибудь падшую — это немыслимо.

Правда, до дебюта в свете в дом действительно приглашают куртизанок — чтобы через них научиться способам соития и искусству ласк; но всё это вершится при посторонних глазах, так что о прямой беседе не может быть и речи.

А, что же делать? Сколько ни ломала я голову, ни способа приличествующего, ни подходящей особы воображение мне не подсказывало. Все, кого доводилось мне встречать, и впрямь были до того законопослушны и чопорны, что казались живым воплощением церемониала.

С этой головоломкой я так и не разлучилась: насупившись, переоделась к сну, а потом, разумеется, ворочалась и всю ночь не сомкнула глаз.

День занялся быстро, и вот уж утро. Измотанная бессонницей и доведённая до мигрени Мари, что в соседней комнате всё норовила пинать ногами кафсу, я с осунувшимся лицом выбралась из постели.

Матушка, едва увидев, как я пошатываюсь, словно хворая, вскрикнула — заранее страшась, как бы меня опять не донимали горничные.

Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы её успокоить. А приёмному отцу, глядевшему на меня с заботой, я с ходу, наугад, объяснила, будто не спала от волнения — мол, предвкушаю грядущее обучение.

Есть мне не хотелось: я кое-как позавтракала лёгким супом да хлебом и отправилась на прогулку в близлежащий парк, чтобы унять пульсирующую боль в висках.

Место было ухоженное; ранним утром людей почти не встречалось. Быть может, дело было и в том, что парк открыт лишь для дворян.

Так или иначе, встреча с тем мужчиной, Теодором Битрайсом, стала почти случайностью. И если бы я не решила остудить голову, остановившись у паркового озера, — мы бы и не пересеклись.

Боже правый. Кто же знал, что, сославшись на головную боль, я отпущу Мари — и так просчитаюсь!

На холмике неподалёку он раскинул ковёр, и уже с раннего утра, приобняв женщину за талию, позволял себе вольности почти неприкрытые. По разбросанным вокруг бутылкам вина было видно, что он изрядно пьян.

И всё-таки, если бы не окликнул меня по имени и не остановил шаг, я прошла бы мимо, сделав вид, что не заметила.

— Вы — юная леди из дома Вишвальц, верно? Ух, прошу извинить: я пьян и не в состоянии соблюсти все приличия.

Даже захмелев, он говорил голосом на редкость приятным — он сиял, как драгоценный камень. И был соблазнителен до того, что ноги подкашивались.

Но, знавши его иного — когда он излучал тайную, почти зловещую силу, — я с изумлением смотрела на этого распущенного повесу, в растерзанном наряде заигрывающего с женщиной. Я не понимала, какой из этих обликов — истинный.

Поражённая неожиданной встречей, замялась и не поспешила с ответным поклоном, а Битрайс, усмехнувшись, попробовал подняться.

Он, по-видимому, решил, что я оскорблена его поведением и потому не отвечаю на приветствие. В самом деле, кивать, полулёжа на ковре, прикрываясь тем, что пьян, — весьма невежливо.

Так или иначе, он предпринял попытку соблюсти приличия, но тело, доведённое до одурения вином, не слушалось, и он, скрипя, как марионетка на перекосившихся нитях, шатался, не властный над собой. Это было смешно, как в фарсе.

Минуты текли; он потел ведром, прожёг напрасными усилиями не меньше стакана, и лишь тогда, похоже, понял, что переоценил силы; забыв о достоинстве джентльмена, умолил женщину рядом помочь ему.

До того успел не раз поскользнуться и едва не удариться губами о землю.

Словом, потяни Теодор Битрайс ещё с решением — и непременно растянулся бы на траве, как лягушонок.

Женщина, с которой он забавлялся, была чертовски хороша: платье с таким глубоким вырезом, что порой мелькали светло-коричневые ореолы; волосы — медно-рыжие, словно готовые вспыхнуть, — идеально оттеняли разлитую в её взгляде страсть.

В самом прикосновении, в едва обнажившейся дымчатой выи, в её походке, где бедра сами собой покачивались при каждом шаге, чувствовалась породистая порода ночной чаровницы. И хотя она выглядела младше Битрайса, это было пустяком: передо мной была роскошная роза, манящая пчёл.

Я отметила её красоту, тончайшую талию, чрезмерно кокетливую улыбку глазами, платье и драгоценности — не хуже, чем у благородных девиц, — и к тому же дерзкую непринуждённость, с какой она прилипла к телу Теодора Битрайса.

При всём том она имела наглость сделать вид, будто не знает, кто я, хотя, несомненно, слышала от Битрайса, что я — барышня из графского дома Вишвальц; и неторопливо ждала, пока её представят. Более того — мне улыбнулась.

Меня это невесть почему задело; с ощущением вызова я поспешила пресечь приветствие Битрайса.

— Я ещё раз воздам вам честь, как следует.

— Не стоит. Я вовсе не ради подобающего поклона остановилась. А потому позволю себе откланяться.

— Что же, вы просто уйдёте?

— А что вы хотели бы? Эта сцена не на пользу никому из нас.

Он удивился.

— Отчего же — не на пользу?

Его глаза, мутные, как небеса в дождливый день, сохраняли, однако, особую прелесть. Их мечтательная, слегка искажённая дымка напоминала старинные гравюры; губы, напитанные вином, были мягки и детски наивны.

Теодор Битрайс, улыбаясь, как сорванец, вдруг схватил меня за руку. И, видя, что я пытаюсь высвободиться, по-детски принялся умолять:

— Присядьте да поговорим. Перинюль составит вам компанию.

Стало быть, девушку звали «Перинюль». Едва он договорил, она нарочито захлопала ресницами, надула губы, и, сжимая кулачок, игриво постучала ему в грудь, проворковав с носком:

— Ох, не удосужившись даже представить, просить меня о разговоре! Леди сочтёт меня дурно воспитанной. Ай-ай, как жестоко. Лучше уж вернусь в заведение. Ради вашей милости я всех записанных клиентов разослала, а вы — вот так?

И тут она перевела на меня взгляд. С таким костюмом, что глаза морщатся от откровенности; со свободными прикосновениями, и ещё — «заведение», «записанные клиенты»: этого, по её расчёту, должно было хватить, чтобы я с лёгкостью догадалась о её ремесле — о том, что она «куртизанка».

Значит, ожидала, что я посмотрю на неё с презрением и держаться стану подальше. Обычная благородная барышня не стерпела бы даже того, что «падшая» осмелилась оказаться с ней рядом.

К слову, и прежде бывали случаи, когда молодые бездельники, известные своим разгулом, приводили в парки и к озёрам дорогих куртизанок — и тем вызывали негодование у барышень.

Как ни крути, дворянам с честью и именем невместно стоять рядом с «глупыми бабами, умеющими лишь раздвигать ноги». Уже одно присутствие их в одном месте наводит на мысль о моровой язве.

Не вынеся жалоб юных леди, император, в конце концов, издал указ: «Запретить куртизанкам посещение мест, где бывают дворяне».

Таковы они, в глазах людей: ничтожные, мерзкие. Трупик крысы, валяющийся в грязном переулке, — иссохший от давности, — и тот чище их, говорили. Просто кусок мяса, подвешенный в лавке, дешёвый, к которому каждый приложил губы хотя бы раз.

В каком-то смысле — объект страха. Они дарят желанные, сокровенные удовольствия — но вместе с тем несут лютую хворь — сифилис.

А для благородных жён куртизанка — это и вовсе беда: обольщая мужей, они губят дом, приводя к денежным несчастьям.

Сколько состояний было промотано на покупку подарков для них, и скольких молодых дворян это довело до морального падения? И не счесть, скольким благородным дамам из-за них, вошедших в дома в качестве наложниц, приходилось, прижимая к груди ладони, глотать слёзы.

Разумеется, встречались и куртизанки первого разряда: под всецелой опекой мадам они приобретали такие манеры и образованность, что мало чем уступали большинству юных леди, умели вести с интеллектуалами и тонкими натурами задушевные беседы — и тем заманивали их в свои заведения. Но суть оставалась прежней: перед мужчиной они раздвигали бёдра и жеманничали. Недаром кто-то язвил, что эта «классификация» — единственный мерилом, по которому в борделях отличают «камень» от «человека».

Посему, будь перед глазами куртизанка первого, второго или хоть какого высшего разряда, она была достойна презрения уже тем, что за деньги задирала юбку.

Перинюль это знала — и потому не спешила выйти ко мне на разговор. Она ждала, пока Теодор Битрайс представит нас: в том сказывалась и крупица её гордости, и инстинкт самосохранения.

Проблема была в том, что я — не та, как прочие, барышня, пропитанная дворянской идеологией.

Стоило мне узнать, что Перинюль — проститутка, как я тотчас переменила тон. Я дала себя вести и без возражений села туда, куда он указал, — и посмотрела на неё.

Похоже, Теодор Битрайс ожидал, что я, подобно прочим девицам, завизжу и брошуся бежать; на лице его мелькнуло явное разочарование. Более всего его поражало, что я, не испытывая ни малейшего отвращения, улыбаюсь мягкой, почти ласковой улыбкой.

— Неожиданно, леди.

— Что именно?

— Что вы сидите здесь.

— А чего вы желали? Надеялись, что я взвизгну и отпряну? Ах да, похоже, вы забыли, сударь, что это вы первым предложили мне место. Жаль вас. Остаётся лишь пожелать, чтобы вино скорее вышло из головы. Искренне, право.

Теодор, словно слегка передёрнувшись, помрачнел и спросил:

— И это всё?

Перинюль тоже, кажется, ждала ответа, в упор глядя на мои губы. В её глазах уже мерцал живой интерес. Мне почти хотелось рассмеяться, видя в них колыхание «любопытства» и «осторожности», но я сдержалась.

И, дабы не утратить дворянской изящности — а вместе с тем и властной осанки, — нарочито выпрямила подбородок.

— Каприз. Так что опустим. Меня же куда более занимают намерения сударя. С какой целью вы схватили руку благовоспитанной леди? Невежа! Если вы не собирались меня пристыдить, то немедля попросите прощения.

Теодор Битрайс криво усмехнулся и заговорил. Поведение его, быть может, и было небрежным, но не до отталкивающего — голос у него был слишком бархатист.

— Битрайс, Теодор. Прошу у леди искреннего прощения.

— По великодушию прощу.

Я теперь изо всех сил старалась разыграть взбалмошную барышню: шестнадцатилетнюю дурочку, что, наслышанная о дурной славе падших женщин, впервые увидела «это» — и потому, ведомая инстинктивным любопытством, даже гордость свою чуть-чуть припрятала.

А ещё — ту, что ещё недавно была простолюдинкой, но отчаянно хочет казаться настоящей дворянкой: тщеславную крохотулю, не различающую неба и земли, — эту роль я намеревалась исполнить безупречно.

Тем паче что Теодор Битрайс был пьян и соображал плохо; к тому же, чем усерднее я вживалась в роль, тем выше была вероятность, что Перинюль станет смотреть на меня свысока.

Так и вышло, что Перинюль поневоле пришлось первой обратиться ко мне: ниже её здесь никто не стоял.

Теодор Битрайс был не в себе от вина и уже не мог нас познакомить.

Перинюль, сложив почтительный поклон, представилась как могла учтивее:

— Чту леди. Зовусь Перинюль.

Я, почти не глядя на неё, сухо ответила:

— Сядь подальше.

И распахнула веер, прикрыв им нос. Намеренно сведя брови и опустив взгляд — самый вид, чтобы коситься.

Похоже, для Перинюль такая холодность — не в диковинку: она хихикнула, отползла на коленях назад и шаловливо спросила:

— Может, мне и вовсе уступить место?

— Хм. Ещё чего. Что же тогда подумает сударь обо мне?

Стоило мне цокнуть голоском, как её прямо разобрало на смех. Что ж, в её глазах это, верно, и вправду забавно.

Для неё я — дерзкая девчонка, едва вступившая в мир знати и уже пытающаяся командовать.

И комично выглядят мои попытки держать спесь, хотя, сохранив простонародную натуру, я поддалась на столь дешёвую уловку.

И всё же эта её настороженная прыткость не так досаждала, чтобы я заостряла на ней внимание. С прищуром, как на кошку, я ощутила, как её настороженность заметно притупилась.

Правду сказать, я Перинюль слегка недооценила. Сколь бы она ни залепляла лицо густою косметикой, молочно-юная кожа оставалась видна; а взгляд, потемневший от распутства, почти лишился живого блеска.

Потому-то я и вообразила, что стоит знатной даме — той, на кого ей и взглянуть дерзко, — небрежно молвить словечко, как та, тронувшись до глубины души, разболтает всё без утайки.

Более того, казалось, что арсенала, отточенного мною в свете — красноречия и знаний, — с лихвой хватит, чтобы управиться с проституткой такого пошиба.

Подумать только: да разве кто-нибудь сравнится с лисьими ухватками светских дам, что, виляя хвостиками, чаруют и обводят вокруг пальца? Какой-нибудь там портовой девке до них далеко!

Стоило лишь чуток погладить её по шёрстке — и, думала я, она сама начнёт сыпать нужными сведениями.

Но Перинюль оказалась вовсе не из таких. Она была хитрее, чем если б проглотила сотню ужей, и расчётливее прожжённого вельможи.

Точно торгуясь за цену или доводя мужчину до исступления, ловко обходила главное: щебетала пустяками, исподтишка вымеряя мои реакции.

Это походило на бой. Невидимые копьё и щит столкнулись. А я — к собственному изумлению — вдруг оказалась втянута в разговор, тягучий и утомительный, куда сильнее, чем рассчитывала.

Перинюль безостановочно говорила, осторожно умасливая меня, но, словно юркая рыбёшка, всякий раз выскальзывала, как только дело подбиралось к сути.

И среди этого фейерверка пустяков она, в конце концов, ухватила перевес. Видно было, что у неё недурной глаз: по нескольким репликам Перинюль сообразила, чего именно я хочу от неё услышать.

По её взгляду, сияющему на мою улыбку, я мгновенно осознала собственное поражение.

Опыт, приобретённый в свете, и годы уроков красноречия не одолели продажную женщину, что день за днём ползала по грязному дну трущоб. Поле брани, вымышленное на основе приличий, лица и гордости, не шло ни в какое сравнение с настоящим. В этом и крылась моя ошибка.

Я, как могла, сторонилась откровенности, не выдавала нутра и не оставляла лазеек, а Перинюль без труда входила и выходила из моего сердца, будто в собственный дом.

В перевернувшейся вдруг картине мира мне оставалось лишь странно усмехаться. Ручка, которую я могла схватить прежде, опираясь на звание, давно уже перекочевала в её ладони.

И всё же злость уступила место удовлетворению. Меня пробирала дрожь сладостного восторга.

Вот оно. Именно этому я и хотела у неё научиться.

Мне хотелось походить на Перинюль. Хотелось учиться. Манере, когда несколькими словечками мгновенно считываешь душу собеседника и направляешь ситуацию в своё русло, — этой речи я завидовала нестерпимо.

И той вредной, будто бы скромной манере — улыбаться опущенными глазами и в то же время тонко скоблить душу собеседника, — её я тоже должна была освоить.

— Так, значит, у леди есть ещё вопросы?

Я отвела взгляд от её губ — более алых и спелых, чем роза, — выпрямила складки платья и мысленно высмеяла себя, самоуверенную, что собиралась одержать лёгкую победу.

Беседа, которую я предполагала затянуть, не дотянула и до получаса — и привела к печальному выводу: я проиграла. Глаза Перинюль, бессовестно сияющие в упоении собственной победой, сверкали на меня.

— Нет, слышанного не стоило. Лишь время потеряла.

Я холодно умалила цену её рассказам и поднялась. Поморщив лоб так, будто услышала нечто вовсе недостойное слуха.

То был упрямый гонор дворянской барышни — мол, я не поддалась, не проглотила наживку. Я намеренно надулась, точно кошка, что, шипя, выпускает когти.

Похоже, эта моя поза пришлась ей по нраву: глаза Перинюль выгнулись полумесяцем, улыбка процвела. Наверное, в её глазах я выглядела псом, что, поднявшись — словно вот-вот уйдёт, — тут же поджал хвост. В звёздах её зрачков плясало торжество.

Она защебетала, лаская голосок, зазывая меня. Случай был слишком забавен, чтоб упустить — и она намеревалась вволю насладиться им, кружась вокруг меня остроумными уколами.

— Ах, неужели не останетесь? А у меня впереди горы занимательных историй.

— Довольно. Передай за меня поклон сударю Битрайсу.

Я резко распахнула веер и сухо произнесла. Теодор Битрайс, похоже, отключился окончательно — даже тихо посапывал.

Перинюль, повеселев от моей манеры, звонко расхохоталась. Извиваясь всем телом, почти шёпотом долила:

— Если пожелаете досказать то, что нельзя вслух, — разыщите меня. Перинюль — имя громкое; назовёте — и вас непременно приведут ко мне.

— Хм, этому не бывать.

— О, не зарекайтесь.

Она кокетливо подмигнула. Язык у неё, точно змеиный, мелькал без устали — прямо ведьма.

— Кто знает, а вдруг я исполню заветное желание леди?

Я едва удержалась от смешка, но сдержалась. Вот же распутная тварь. Не ведая места своего, опьянённая крохотной сегодняшней победой, — скачет без узды.

Она прекрасно знала, чего я хочу, и, делая вид, будто не ведает, сыпала намёками — едко, раз за разом. И всё это — лишь потому, что я по доброте дозволила ей эту распущенность.

Но её манера мне не была противна: она как раз соответствовала тому идеалу, к которому я стремилась. Потому слова Перинюль я и пропустила мимо ушей.

Зовёшь к себе? Нет. Это ты придёшь ко мне.

Я нарочно фыркнула и отвернулась. И, точно обходя грязную лужу, торопливо отдалилась от Перинюль — будто бы то, что только что произошло, стало худшей встречей в жизни Сисыэ де Вишвальц.

Перинюль, как провожающая клиентов, замахала мне рукой и громко пожелала напутствия. Взоры всех обратились на нас.

— Будьте здравы. Я чрезвычайно рада нашей встрече.

И хотя мне хотелось вспылить на эту ничтожную куртизанку, я и бровью не повела. Пусть я и проиграла ей — ногам моим было легко.

Потому что я увидела черту идеала, к которому стремилась. И потому я могла улыбнуться искренне.

[История, которой Сисыэ не ведает 1]

Подол платья, словно тень, колыхался. Выпрямленная спина сияла не хуже гордости, читавшейся на её лице. Подлинная дочь знатного дома — дивно подходили ей эти слова.

Перинюль, позабыв миговую зависть, искренне залюбовалась. В сущности, это было данью уважения сопернице.

Сисыэ де Вишвальц.

Новая барышня дома Вишвальц была столь же неприступна и прекрасна, как и «де» в имени. Если бы не общеизвестные сведения о рождении, любой принял бы её за подлинную дворянку.

Потому-то, хоть, воспользовавшись опытом, она и сумела перехитрить леди в перепалке, — глядя ей вслед, уходящей, как королева, не выдав ни крупицы своего поражения, Перинюль испытала глубокое чувство проигрыша.

Любая другая барышня, не вынеся досады, сорвалась бы на крик или продолжала бы терзать её бессмысленными придирками, пока не восторжествовала. Она же — нет.

Поразительно: Сисыэ де Вишвальц, едва уловив, что проигрывает, сберегла совершеннейшую горделивую осанку и отошла, как победительница. Казалось, она знала, когда выступить вперёд, а когда отступить. Сколь бы Перинюль ни старалась, повышая голос, сердце Сисыэ оставалось безмятежным.

Безветренное озеро.

И Перинюль пришлось признать: барышня из дома Вишвальц — незаурядная особа. Не та, о какой судачат пустые языки.

Стоило Сисыэ исчезнуть из виду, Перинюль ткнула пальцем Теодора Битрайса в бок. То был немой укор — мужчине, притворявшемуся пьяным мотом и выставившему одну лишь её перед леди Вишвальц.

— Просыпайтесь. Она ушла. Играть дальше незачем.

— Знаю.

Теодор, словно его вовсе не задел колкий палец, поднялся с прежней мягкой улыбкой. Недавний пьяница, храпевший носом, будто и не существовал: он откинул прядь со лба и низко ответил, словно повзрослев на глазах.

— Довольны теперь?

Перинюль кокетливо сверкнула глазами. А пальцы, тем временем, заботливо застёгивали пуговицы на его жилете.

Привыкший к её услужливости Теодор чуть повернулся, чтобы ей было удобнее, и негромко молвил:

— Доволен.

Едва он договорил, Перинюль защебетала птичкой. Так-то и любил её хозяин.

— Удивительная девушка. Теперь я понимаю, почему вы велели мне иметь с ней дело. Хотя она недавно вошла в дом Вишвальц, она более леди, чем многие знатные барышни. Вернее, уже — леди. Выйдет завтра в свет — и никто не усомнится.

— Я тоже это заметил.

— Дворянское чувство собственного достоинства, изящество, самоуважение — всё в ней выше всякой меры. И при том — удивительная великодушность: она не посрамилась собственного поражения. Необыкновенная девица. Ещё не прошедшая посвящения, дитя — а уж хитрее любого вельможи. Её рост — вопрос времени. Если в нужных руках довести до совершенства осанку леди, она и глазом моргнуть не успеет, как станет хозяйничать в свете. Вы увидели в ней «особенное», не так ли?

Теодор не ответил. Лишь посмотрел на неё взглядом, прочесть который было невозможно. Перинюль смолкла под этим взглядом.

Опыт подсказывал: в такие минуты к нему лучше не приставать. Теодор был одинаково любезен со всеми, держался джентльменом, но загляни под оболочку — и увидишь: он жесток и страшен, как никто. Перинюль знала это лучше прочих: с детства она служила ему, «хозяину».

Потому, вместо того чтобы дожидаться ответа, продолжила говорить о Сисыэ — именно этого он и хотел.

— И вот что странно. Может, я не так поняла, но мне показалось: Сисыэ хочет стать похожей на нас.

— На нас?

— Да. На меня — на проститутку.

— Занятно.

— Разумеется, не в том смысле, чтобы торговать телом. Но ей хотелось бы говорить и действовать, как я. Ей нравилось то, как я веду мужчину. Разве это не странно?

— Почему ты так думаешь?

— Это было видно невооружённым глазом. Она старалась скрыть, но уши и взгляд всё время были на моих жестах и выражениях. Каждый раз, как я делала движение, она едва заметно дёргалась, будто стараясь запомнить. То был взгляд, близкий к «восхищению».

— Вот почему она не отвергла мою просьбу.

— Вашу просьбу?

Перинюль моргнула, глядя на Теодора. Привычка, выработанная на клиентах, вылезла наружу: в ней было нечто тайно-соблазняющее.

— Обычная женщина не сядет рядом с куртизанкой. Она же — села.

— Верно. Я-то думала, что дело в её простонародном прошлом — мол, оттого неприязнь к проституткам у неё не столь сильна. Но по тому, как она ко мне отнеслась, поняла: нет. И всё же — вдруг я ошибаюсь насчёт её «восхищения».

— С чего бы?

Увидев, что Теодор внимателен, Перинюль просияла и продолжила. Её великодушный хозяин не попрекал её простотой и был неизменно мягок. За что она была ему благодарна.

— Стоило ей потерять нити беседы, как она резко остыла и ушла. Я даже намекнула, чтобы она заходила ко мне в дом для «секретного разговора», — и её ничуть не качнуло.

— И неудивительно.

— Как так? Объясните, хозяин, просветите бестолковую. Не пойму, почему она так.

Перинюль жеманно зацокала, выпрашивая наставление.

— Ты не единственная куртизанка. Может, и рангом повыше, но в городе полно стёртых, натренированных женщин твоего ремесла. То есть, пусть она и ощутила минутный интерес, ценность тебя для неё не так велика, чтобы жертвовать лицом.

— Ах вот оно как. Потому она так гордо и ушла. Как же вы правы, хозяин.

Теодор, глядя на её восторг, ласково улыбнулся и провёл ладонью по её волосам. В этом движении было и тепло хозяина к ручному зверьку, и твёрдая грань: рука мягка, взгляд — холоден.

— Перинюль.

— Да, хозяин.

Перинюль почти задыхаясь откликнулась шёпотом. Прикосновение ничтожно, а она дрожала, как от любовных ласк.

И неудивительно: стоило хозяину погладить её по голове, как Перинюль переживала нечто сродни духовному соитию.

Среди множества женщин-инструментов под его рукой он гладил так — по голове — только «Перинюль». И Перинюль прекрасно это знала.

Потому, всякий раз, когда его ладонь ложилась ей на макушку, она сотрясалась от восторга и благодарности. И чувствовала себя по-настоящему нужной ему.

— Сблизься с леди Вишвальц.

— Хозяин?

— Это весьма занятная карта. Возможно, она послужит моей «великой цели». Сделай так, чтобы она поступала так, как сама желает.

— Да, хозяин.

Перинюль довольно зажмурилась, замурлыкала по-кошачьи. Покорность была безупречна. Сытая зверушка — смирней и ласковей не бывает. Не хватало лишь поводка: сейчас Перинюль была и вправду собачкой, виляющей хвостом.

Её ухо окутал пёрышком мягкий голос Теодора:

— Но не высовывайся. Ударила — отступи. Свяжешься с дворянским домом — добра не жди.

«О, хозяин», — Перинюль, растроганная, кивнула. Досада на него — на того, кто явился впервые за долгое время и лишь велел ей заняться какой-то барышней, — таяла, как снег.

Так было и прежде. С тех пор, как он спас её — пятилетнюю красавицу — от рук вельможи, что вздумал изнасиловать ребёнка, Теодор всегда был с ней ласков.

Да, нарушишь приказ — и он страшен. Но, оглянувшись, она видела: всё, что он поручал, — было для неё. Потому-то она и ушла с ним из родных мест. Потому-то и стала по его велению проституткой, ворочаясь под чужими руками.

Всё — во имя хозяина Теодора. Иначе — не вынесла бы позора и унижения, давно бы прикусила язык и умерла. Не знай она, что каждое её испачканное в грязи движение приносит хозяину «сведения» и «деньги», — не выжила бы.

И сейчас — так же. Ради его «великой цели» её используют. А значит, она — важный «инструмент».

От этого открытия Перинюль невольно прослезилась. И терпеливо дождалась, пока он, ласково, сотрёт слезу с её щеки.

— Не тревожьтесь. У меня есть способ встретиться с ней достойно. Доверьтесь Перинюль и ждите. Я превращу её в прекрасную «карту», полезную для дела хозяина.

Перинюль бросилась к нему на грудь, прижалась щекой к широкому торсу и тихо прошептала. С замиранием сердца дождалась его низкого «хорошо» — и улыбнулась цветком. Не зная, как холодно смотрят в эту минуту глаза Теодора на её макушку.

Чувство к нему разгоралось с каждым днём, становясь всё неуправляемее. Почти как готовый извергнуться вулкан.

Но мужчина, зная это, не отталкивал. Лишь легко гладил её горячее, нервно дёргающееся тело, малые плечи — как дрессировщик успокаивает возбуждённого зверя.

Менее чем через месяц после этого Перинюль — неофициально — посетила дом Вишвальц. Это было естественно.

* * *

Когда я вернулась домой, меня встретила Мари. Хоть мы и расстались ненадолго, её явно глодало беспокойство из-за того, что она не сопровождала меня. По правде говоря, Мари весь этот час провела в смятении.

Ещё бы: хотя и по моему приказу осталась, но за то, что не сопровождала свою госпожу, ей грозил нагоняй, а сверху — и без того глядели косо. Должно быть, пока ждала моего возвращения, у неё во рту пересохло до боли.

Увидев, что я вернулась с прогулки целой и невредимой — без единого рыцаря в охране, — она шумно выдохнула. Так, что пол, казалось, провалится.

Протягивая Мари шляпу, я сухо сказала:

— Видно, решила без обиняков показать, как волновалась. Надеешься на похвалу?

— Н-нет, барышня, что вы.

— Вот и расправь же эту глупую мину. Тут скорее надобно благодарить. Я вошла чёрным ходом, никто и не догадается, что я гуляла одна.

— Да, спасибо вам огромное.

От моих укоризненных слов, в коих сквозила насмешка, Мари натянуто улыбнулась, но вскоре, явно мучимая тревогой, осторожно заглянула мне в глаза, решаясь заговорить.

— Барышня.

— Что?

— Сериль…

Она осеклась, мямля, будто всем телом старалась выразить страх передо мной; её суетливость, тихое повизгивание напоминали слепого паршивого щенка. Прикушенная губа, слёзы на ресницах — образ, словно нарочно вызывающий жалость, — всё это могло бы тронуть, если б я не понимала: так действует внушённый ей силой страх. Даже в мелочах с неё сочилась жалкая растерянность. Любой мужчина, знающийся на женщинах, облизнулся бы: редкая, поистине неземная чистота.

Беда лишь в том, что для меня, женщины, подобные чары вовсе не имели притягательности.

Развязывая ленту на робе и сохраняя равнодушную мину, я ответила. С порога слышать весть о Сериль — удовольствие небольшое, и тон мой не мог остаться мягким.

— С чего это ты говоришь мне о ней?

— Сериль отчаянно зовёт вас, барышня.

А, вот оно как. Я улыбнулась дугой, мягко приподняв уголки губ. Держалась, думала я, крепкая девка, подольше протянет — ан нет, не вытерпела и подняла белый флаг.

Я-то как раз собиралась, на случай визита мадам де Лавальер, запереть её в потайной комнате дома; и вдруг — даже двух суток не продержалась.

Я криво усмехнулась. Вид её, беснуясь, точно бык, ужаленный пчелой, забавлял меня, и я перебирала разные способы — а она так скоро сломалась, что весь пар как рукой сняло.

Похоже, вся виденная мною жёсткость была пустой оболочкой, тщетной видимостью. Стоило ей выйти из тени Роэны — и она осыпалась, как песочный замок. За что же тогда так щеголяла крахмяной неподатливостью?

— Ч-что прикажете?

Мари, похоже, вот-вот бросилась бы к Сериль высвобождать; ноги её дёрнулись — вид самое то.

Дай ей волю — вытащит из кафсы, станет прогревать тело горячими камнями, наложит растолчённые травы и бережно перевяжет суровой холстиной.

И, верно, пожалеет её участь: как легко она покорилась жестокой госпоже. Сочувствие к себе подобной запарит облачками — как же иначе.

Но мне вовсе не хотелось так скоро прощать Сериль. Природа человеческая так просто не меняется.

Сейчас-то, лишь бы избежать телесного наказания, она и ноги мои лизать готова; а станет легче на душе и свободней телу — сумеет ли так же? Гарантии нет.

Лучше уж мне не пострадать из-за пустой милости. Не особенно это альтруистично — и что с того!

Главное — я не знаю, как отпускать тех, про кого не могу сказать твёрдо: «Это мой человек».

Правда, такая, как Мари, к насилию и посулам весьма восприимчива: поднеси кнут и пряник — и об измене не подумает.

Но с Сериль иначе. Ей пряник не к лицу — одной плётки довольно. Потому что Сериль до костей набита чувством к Роэне.

Она и прежде, словно рыцарь, хранила Роэне верность. Стоило Роэне дважды медленно моргнуть — и Сериль тряслась, будто мир перевернулся. Смешное зрелище: и родное дитя не было бы столь неистово любимо.

Во имя Роэны она на всё шла. Ради Роэны делала себя прислужницей Магo, плела всяческие козни.

Если Маго — закулисный кукловод, то Сериль — его послушная исполнительница. Всё вершилось руками шайки Магo и Сериль.

После смерти приёмного отца, когда мы с матерью взяли дом в руки и сменили множество служанок, она до последнего вопила о Роэне, бушуя; и именно Сериль в конце концов отправила её к мадам де Лавальер, чтобы та могла попасть на бал.

И когда меня вместе с матерью посадили в темницу, она стояла у Роэны за спиной и хохотала с лютым торжеством. Ха-ха-ха.

Я-то знаю это упорство, видела своими глазами её исступлённую любовь к Роэне — и должна теперь легко принять капитуляцию? Не бывать тому.

Так что, сколько б ни ушло времени, я приложу старание, чтобы страх передо мной просочился в самые глубины её духа.

— Пойди, умой Сериль, дай ей мягкого супа. Смажь раны и перевяжи. И кафсу изнутри вычисти до блеска.

— Вы… простите Сериль?

— Простить? Ты осмелилась сейчас вымолвить это слово?

Я легко похлопала Мари пальцем по щеке и улыбнулась высокомерно. Аппетит раззадорен закуской; пора за основным блюдом.

Мари вздрогнула и попятилась на шаг.

— Барышня…

С губ её сорвался голос, полный смертельного ужаса.

— Убивать-то её нельзя. Сколько времени прошло, как я вошла в этот дом? Ну-ка, живей. Поспешай, словно хвост потеряешь. Помочь мне можешь только ты.

Песенной нотой звенел мой голос, необычайно весёлый. Хочется — и вполголоса бы напела. Я игриво поторопила Мари и скинула платье одним движением.

Оставшееся время собиралась провести в горячей ванне, с лёгким массажем ароматным маслом, обдумывая мадам де Лавальер, что прибудет завтра.

День обещал быть занятным — до странного захватывающим. То приятное, что я ощущала к Перинюль, ныне через Сериль достигло апогея.

Похоже, день будет весёлым. На мои слова Мари, побледнев, качнула головой и прикусила губу. Это показалось мне и милым, и жалким, и я расхохоталась — ха-ха-ха.

Сколько бы она ни ёрзала, я знала: вскоре лицо её примет выражение смирения, и она, как обычно, проворно примется за дело, добросовестно исполняя мои веления.

И ровно через шесть часов чистенькое тело Сериль снова улеглось в кафсу и было перенесено в потайную комнату дома Вишвальцев.

* * *

На следующее утро, с раннего рассвета, весь дом пришёл в движение. Вчера-то сделали генеральную уборку и приготовили яства к сегодняшнему ужину, но матушке всё пришлось не по нраву — поднялась непредвиденная суматоха.

Впрочем, не мудрено: впервые с тех пор, как она стала хозяйкой дома Вишвальцев, мы принимаем постороннюю гостью; хоть и родственницу, да давно не бывшую в доме.

А уж кто человек — сами понимаете: здесь нужна предельная щепетильность. Вот отчего нервы у матери, командующей служанками, натянуты до крайности.

Я же находила, что в таком виде она необычайно оживлённа. Хотя сторонники Магo порой и пренебрежительно о ней отзывались, сегодня, распоряжаясь служанками одним движением подбородка, она казалась истинной великосветской дамой.

Да, временами, видя их медлительность, она срывалась в истеричные нотки и раздражалась, но это было куда лучше прежней апатии.

Похоже, то, что Маго из-за меня временно затаилась, пошло матери на пользу.

Вот она уже за оставшуюся пыль на оконной раме строго выговаривает одной из девок: во всём — хозяйка дворянского дома.

Вопрос лишь в том, насколько её хватит. Этот образ — решительной, исполненной достоинства госпожи — перед мадам де Лавальер наверняка рассыплется в прах.

С той поры, как до брака с отчимом мать встретилась с мадам де Лавальер и её сподручными, её ощущение от этой женщины — почти отвращение и страх. Точно мышь перед кошкой.

Я же — совсем иное: не раз доводила её до смешков и едва не выставляла за дверь — хотя вернее, что Лавальер сама вылетала из дома.

Прежде у нас с мадам де Лавальер отношения были весьма плохи. Она презирала меня за дурную кровь, а мне претил её взгляд, оценивавший меня, как тушу на крюке в мясной лавке.

Её привычка всякий раз морщить лоб и сыпать язвительными репликами не могла вызвать во мне добрых чувств. После Роэны и Магo я ненавидела её едва ли не сильнее всех — что уж говорить.

Всё, что она твердила, — «Не так», «И этого не можешь?», «Кровь своё берёт» — разве не повод для сопротивления?

К тому же именно эта мадам принесла моей матери стыд — так отчего бы мне не унижать её, вместо того чтобы чинно почитать как тётушку?

Потому мы с ней едва ли не каждый день вступали в пререкания и крупно ссорились.

Начиналось всегда с того, что она выискивала повод придраться к моим поступкам.

Тогда, ослеплённая красотой драгоценностей и новыми платьями, я и не думала, в какой род вошла; и потому она, не терпевшая моих вульгарных шуток и капризов, казалась мне до крайности противной.

Я шипела, как отравленная змея, на всякое слово из её уст. Не без причины она восклицала, указывая на меня: «Да ты же боевая наседка, свирепая!» — называла меня боевым петухом.

Право сказать, такие ссоры были для меня выгоднее. Я была менее рассудительна, менее изящна, и меры, когда ранишь человека, не знала.

Уличный нрав, которым я помыкала округой, тоже давал себя знать. Как сказала Лавальер, я была петухом из бойцовой ямы: когти наточены — пока не увижу крови, не уймусь, дрянная девка.

Увы, мадам — женщина, внушающая страх одной своей мощью, — оказалась беззащитна перед бранью с явным плотским оттенком.

В свете, где правят тонкие правила — не наносить прямых ударов, — она, как дитя, была беспомощна в драке без правил. Какой придворный язвительный намёк сравнится с грубой бранью задворков?

Потому и побеждала я всегда, хоть иной раз и не сдерживала слёз от злости.

Самым действенным из моих выпадов было прозвище «каменная кукла (Stone Doll)». Это была одна из моих метафор в её адрес — кукла без чувств, почитающая лишь приличия, — и заодно намёк на то, что, будучи давно замужем, она так и не зачала.

Услышав это от меня, мадам де Лавальер однажды захлебнулась пеной и рухнула — и как передать весь стыд и ярость, что её охватили.

Она порвала отношения с отчимом — до самой его смерти не прислала ни строчки — именно из-за этого прозвища.

И вот теперь, вернувшись, я с утра старательно прихорашиваюсь, дабы понравиться той, с кем прежде вела войну не на жизнь, — ирония ли не самая горькая? Хорошая комедия не столь забавна.

Похвалив себя за то, что, дабы ещё выше вознести талию, безупречно стянутую корсетом, отказалась от утренней трапезы, я без сил повалилась на лит-де-репо.

Совершенство леди — в осиной талии; я стянула шнуры столь жестоко, что рёбра будто проступили наружу, и у меня закружилась голова.

— Мне нечем дышать.

Я буркнула это не слишком любезно и выпустила томный вздох.

— Прикажете чуть ослабить?

Мари, с опаской, осторожно спросила. Я отмахнулась и уронила голову: даже отвечать было лень.

Меня с тех пор мутило без передышки, и я пропустила даже обед. Из всего съеденного — лишь лаймовый сок да несколько кусочков фруктов. Не только корсет грозил переломить мне хребет; меня куда крепче сдавливала необходимость прийтись по сердцу мадам де Лавальер, — аппетит и вовсе исчез.

Стоило представить будущие унижения и презрение, что мне от неё достанутся, как в глазах темнело и вставала едва заметная, но упорная злость. Послушание без раболепия — вещь для меня почти невозможная. Балансировать по лезвию между гордыней и покорностью — как же это хлопотно.

Удержусь ли, чтобы с языка моего не сорвалось грубое «каменная кукла»? Я молила, чтобы выдержка моя оказалась крепче камня — даже если ей вздумается оскорбить при мне мою мать.

Часа через полтора лакей вошёл и возвестил, что мадам де Лавальер прибыла к главным воротам.

С помощью Мари я поднялась. У зеркала ещё раз проверила волосы и платье, и, нацепив на лицо румянец любопытства и радости, спустилась на нижний этаж. Приёмный отец, мать и Роэна уже были там и дожидались меня.

— Тётушку ты видишь впервые, верно? — прошептала мне Роэна. Её лицо всё так же сияло, и от этого у меня подступала тошнота.

С трудом проглотив подступившую горечь, я ответила:

— Да. Может быть, потому-то и жду. Любопытно, что за особа.

Матушка, бледная до обморока, стояла рядом с приёмным отцом. Казалось, тронь — и она тотчас рухнет.

Словно маленькая девочка перед чудовищем. Не будь на ней звания новой хозяйки дома Вишвальц, она, верно, уже бы с криком обратилась вспять.

Наконец двери распахнулись, и вошла мадам де Лавальер. Мне даже хотелось рассмеяться от того, что в её облике не было ничего иного, чем прежде; я сдержалась.

Странно, что прежнюю её выправку я воспринимала как утешение; прежняя я сочла бы это безумием. Но мадам де Лавальер и впрямь была точь-в-точь, как в моей памяти. Волосок к волоску уложенная причёска сияла; стройная и вместе с тем пышная фигура была мягко облегаема платьем, до крайности изящным. Кожа — чуть бледна, но лосниста; губы, едва тронутые розовым, крепко сжаты и внушают странное давление. В очах, словно полных небесной лазури, мерцал ледяной холод; голос же, низкий, отчётливый, носил в себе силу, способную подавить собеседника.

Её неизменная трость изумрудного оттенка источала, подобно мечу рыцаря, глубокую темно-синюю угрозу. Даже в мелочи — как она снимала перчатки, как велела занести вещи — ощутимо струился благородный запах породы.

С вытянутой, неподатливой спиной, проходя мимо моей матери, мадам де Лавальер показалась мне гордою кошкой с высоко поднятым хвостом.

— Добро пожаловать, сестра. Надеюсь, дорога не тяготила?

— Ничто не составило труда. Спасибо за заботу.

После кратких объятий с братом мадам де Лавальер обвела взглядом Роэну и меня. Роэна, видя тётушку после долгой разлуки, была в совершеннейшем восторге.

— Ах да, Эни. Мой милый жаворонок. Как ты поживала?

— Добро пожаловать, тётушка, — отозвалась Роэна, бережно взяв кончиками пальцев край юбки и исполнив нежный реверанс. Слова Лавальер о жаворонке были точны: она и впрямь походила на эту милую пташку.

Её прелестное платье, густо отделанное бледно-жёлтыми кружевными оборками, ещё сильнее оттеняло её прелесть и вызывало общее восхищение. С сияющей улыбкой на лице Роэна и не думала скрывать радость от встречи — и даже Лавальер позволила себе едва заметную улыбку.

— Значит, ты — Сисыэ.

Едва она назвала моё имя, я шагнула вперёд и отвесила поклон — точно исчислив угол сгиба, плавность линий рук, число пальцев, удерживающих подол, и миг, когда следует выпрямиться вновь.

Все, как по уговору, затаили дыхание, пока я приветствовала её. А когда выпрямилась и встретила взгляд Лавальер, их поразила улыбка, тронувшая губы мадам.

Мадам де Лавальер смотрела на меня с удивлением.

— Не глупа.

Это была высшая похвала, на какую она способна. Я широко улыбнулась и ответила:

— Это преувеличение.

Не нужно говорить, что все выдохнули в унисон, словно один облегчённый вздох.

2. Мадам де Лавальер

Мадам де Лавальер — зверь. Нет, хищница. Она — изящная пантера, затаившаяся в траве, выжидая добычу. На лапах, что едва касаются земли, поблёскивают поднятые когти; зад, высоко вздёрнутый к небу, полон готовности вот-вот рвануть с места — напряг достиг предела.

Её глаза, будто пылающие, пронзают всё насквозь — из них струится глубокая жажда добычи.

Этот зверь на редкость доброй породы и весьма изголодался. Но он не ест чего попало: он тщательно разглядывает намеченную дичь, выверяя, что вкуснее и достойнее. Соколиной зорью он сопоставлял меня и мою мать, прикидывая, на ком остановиться.

Увы, присутствие мадам де Лавальер было столь подавляющим, что матушка, пока мы шли в зал для обеда, не смогла разгладить своё застывшее лицо. Хоть я и держала её за руку, кончики её пальцев были холодны, как вынутые из ледника. Тело дрожало — точь-в-точь жалкий цветок, побитый дождём. Прерывистое дыхание давно поглотило все её силы, и казалось, она и шагать-то разучилась.

Если бы не требование безупречного облика новой хозяйки графского дома, она давно бы упала в мои объятья без чувств.

— О, дитя. Скажи, что я держусь хорошо, — прошептала она, крепко сжимая мою руку, пока мы шли по коридору. Лицо её, побелевшее до синевы, вот-вот должно было ороситься слезами.

— Вы ведёте себя безупречно.

И в ту же минуту сердце моё сжали невыразимая жалость и сострадание к матери, ищущей утешения у собственной юной дочери. Как не пожалеть женщину, переносящую всё ради меня!

Стать щитом для матери и сойтись с мадам де Лавальер — в этом был мой жребий.

К счастью, взгляд мадам де Лавальер был обращён не на мать, но на меня. Сытый вид хищника, будто играющего в капризную скромницу, — всё это, вне сомнения, делалось с оглядкой на меня. Ей, видно, приятнее было охотиться на новую, более молодую и сочную добычу, чем на прежнюю.

Это было настолько явно, что приёмный отец не находил себе места. Лишь Роэна с детской беспечностью щебетала тётушке.

Обед с нею вышел однообразным: при угрюмой, будто несли на голове тяжесть, тишине не звучало ничего, кроме молчания. Даже словоохотливая Роэна держала рот на замке, как раковина. Звон приборов почти не слышался. И горничные на сей раз умели ступать так, что и шуршанья юбок не слышно; приносили блюда с предельной осторожностью. К десерту казалось, что все позабыли дышать.

Пока я не проломила её железной брони, влияние Лавальер в нашем доме было огромно. Связи её охватывали всю светскую жизнь, и она пользовалась всеобщим почтением и обожанием; приходилось держаться с ней осмотрительно. Она твёрдо различала частное и служебное; даже родной брат, мой приёмный отец, не смел идти против её воли. Всё должно было соответствовать достоинству дворянина, и ни в чём — даже в малости — нельзя было поступиться правилами рода.

Дворянка из дворянок, леди из леди: слава мадам де Лавальер досталась ей не даром.

И всё же даже эта железная женщина была весьма снисходительна к брату — о том свидетельствует её молчаливая уступка его браку с моей матерью. Хотя, не сдержав ярости, она публично унизила её перед дамами, впоследствии она не вмешивалась в дела дома Вишвальц.

Но, видно, человек она живой: глядя на брата, она снова вспоминала былые неудовольствия. Потому-то явная враждебность, хищно жмущая горло, изливалась теперь на меня — дочь моей матери.

— Недурно, — бросила она, пожалуй, второй комплимент, когда мы, окончив трапезу, перешли в гостиную пить чай. — Не знаю, вродилось ли это в тебе, либо же давняя школа, — но так не ведут себя те, кто учился короткий срок.

— Благодарю за чрезмерную похвалу, — отвечала я. — Вы благосклонны ко мне, потому вам и видятся одни достоинства.

Она тотчас усмехнулась холодно:

— С чего ты решила, что я благосклонна к тебе?

Я улыбнулась, опустив ресницы.

— Если человек не мил, разве видят в нём одну лишь светлую сторону? Стало быть, я пришлась вам по сердцу и показалась миловидной — вот вы и осыпаете меня чрезмерными похвалами.

Все умолкли. Мать была уже почти без чувств; приёмный отец судорожно сглотнул и не сводил глаз с сестры. Живыми, ощутимыми в той комнате оставались мы с Лавальер — только мы двое. Напряжение — как струна на грани разрыва.

Я наслаждалась жгучей стужей, стягивавшей кожу, и не снимала улыбки. Прежде я по-детски полагалась на лукавый язык; теперь же собиралась гладить её против шерсти так, чтобы это приносило выгоду мне. И такое давление меня не пугало; напротив, я приветствовала его как должную степень напряжения: оно напоминало, с кем мне иметь дело.

Спустя минуту мадам де Лавальер, быть может, с усмешкой, молвила, бросив как бы вскользь:

— Дерзкая.

Я снова склонила голову, как бы стыдливо принимая похвалу, и с игривой почтительностью сказала:

— Благодарю, тётушка.

Молодая змейка обвивает лапу хищника. Но зверь, не ведая, что перед ним гадюка с ядовитыми клыками, снисходительно находит эту игру забавной и снимает сторожу. Увы, эта гордая пантера опомнится лишь тогда, когда ядовитая змея подточит его плоть до костей.

Гадюка — молодая змейка, полная едкого яда, — будто смутившись слов Лавальер, склоняет голову и подставляет свой гладкий лоснящийся затылок. Как бы говоря: «Повелевай». Скрывая сущность свою.

Завоевать чьё-то расположение — дело чрезвычайно трудное. А если тот, к кому стремишься, искушён в лести, — тем труднее.

Мадам де Лавальер презирала пустословие, лесть и подобострастные сладости речи. Она любила несокрушимую, как крепостная стена, правдивость и ценила чистоснежную непорочность прямого сердца выше всякого драгоценного камня.

И было отчего: уж добрый десяток лет, как она царила королевой светского общества. За это время она досыта наслушалась всех возможных витийств, какие только изобрёл язык. Удивительно было бы, не устань она от желаний, слипшихся в тягучую трясину.

Потому единственное, чем я могла обратиться к ней, — это неотёсанной, чистой речью. Пусть из-за того казалась бы простоватой и грубоватой.

К счастью, моя откровенность — признание в том, что элегантность, явленная мною при первой встрече, была лишь плодом отчаянного труда, дабы не опозорить имя Вишвальц, а под оболочкой я, по сути, мало чем отличаюсь от простолюдинки, — удовлетворила мадам де Лавальер.

Убедившись, что я, дочь моей матери, — неогранённый камень, она осталась весьма довольна.

— В тебе ещё есть, что исправлять.

Кончик её веера приподнял мне подбородок, и взгляду её, острому более, чем у мастера-геммолога, я не смогла противиться. Вот что значит — быть раздетой одним лишь взглядом? До меня явственно дошли страх и бессилие, какие, верно, испытывала мать.

И вместе с тем я ощутила восторг. Она была той самой гордой женщиной, о которой я мечтала: властвовать — как королева, править — как тиран, и быть почитаемой — как вера!

— Кровь, что течёт в тебе, — сама низость. Она станет клеймом, что будет сопровождать тебя до смерти. Все станут показывать на тебя пальцем и насмехаться. Иные, пожалуй, изрыгнут своё презрение прямо в лицо. Но снеси это. Прими должное унижение без ропота. Бойся порчи крови своей и неустанно помни, что стоит после твоего имени. Пусть тебя вновь и вновь пригибает и ломает дилемма между низостью твоего происхождения и благородством имени «Вишвальц». И когда ты всё это вытерпишь, лишь тогда сможешь сказать, что сбросила одну из кожи своих.

Что прежде, что ныне — обучение мадам де Лавальер было строгим, как сама необходимость.

Она гнала меня беспощадно, чтобы я познала стыд имени «дочь своей матери». Лишь так, по её словам, можно уразуметь тяжесть и ответственность, что несёт фамилия Вишвальц.

И приняла она меня учить лишь затем, чтобы не запятнать имя «Вишвальц».

Коли бы не это, не стала бы она столь сурово меня воспитывать. Через меня она хотела восстановить честь дома, замаранную моей матерью.

Насколько это окажется действенно в свете — кто поручится? Но по крайней мере она решила пресечь дальнейший позор.

— Чтобы стать дамой из дома дворянского, помни следующее. Движения — как цветы; лицо — кротко, словно весенний ветер; на устах — мёд при обращении к собеседнику. Кончики пальцев пусть резвятся, как при игре на инструменте, но текут естественно, как вода; поступь — гладка, будто подошвы смазаны маслом. Шумно ходить — удел низких! Поясница — прямая, как дерево, и мягкая, как тростник; а руки — столь же изящны, как струящийся по полу шёлк.

Девушкой становятся естественно, а вот женщиной — лишь ценою упорнейших трудов.

С той поры, как она взялась меня учить, мадам де Лавальер не знала преград. Весь свой день, кроме часов сна, она посвящала мне.

От азов прямой походки до тонкостей вдоха и выдоха — ничто не осталось вне её руки. Повернуть голову — кратчайшее мгновение, почти секунда, — и то совершалось под строгим надзором Лавальер.

Благодаря этому даже число складок на подоле, возникавших, когда я опускалась на стул, подчинялось её контролю.

Мадам де Лавальер гнала меня к пределам так, что слово «суровая» само напрашивалось. За каждым движением следовало её «ещё раз» — сотни раз на дню. Бывало, до тысячи доходило, пока не прозвучит крайнее «снова».

Одно лишь движение — откинуть со лба прядь — мы повторяли раз шестьдесят–семьдесят. Нужно ли говорить больше?

Всё подлежало исправлению. И не только нарочито грубые жесты, какие я порой позволяла себе для неё, но и движения столь привычные, как дыхание, которых я и не сознавала: всему находила она точные упрёки.

Мне же это было великою удачей: хоть опыт прошлого и дал мне сноровку в этикете, до подлинной высоты, какую явила мадам де Лавальер, я не поднималась; её замечания были мне бесценным подспорьем.

Всё, чему она меня учила, мадам называла «обузданием зверя, чтобы сделать его подобным человеку». Выражение, пожалуй, резковатое для её обычной манеры, но произносила она его с видом столь естественным и даже высокомерным, что возражать не приходилось.

И стояла за тем выражением гордость, сиявшая так, что подавляла всякого — и тем самым, наоборот, склоняла к согласию.

Пожалуй, оттого и шушукались: «До чего же разболтана повадка Сисыэ де Вишвальц, если она так говорит?» Слова, обращённые к юной девушке на пороге цветения, были, право, грубы, как у простолюдинов.

Но сказанное мадам де Лавальер «зверь» касалось вовсе не моих манер. Речь шла о моих глазах — неумелых, незрелых, не умеющих скрыть чувства.

То была изящная насмешка над жалкой моей кровью, что содрогается при словах о «грязной крови», но не умеет ничего с этим поделать и лишь тщится спрятать своё смятение.

— Ты, в отличие от своей матушки, быстра и ловка. К тому же обладаешь терпением, не по годам, и разумно стараешься угодить мне делом. Но как мне истолковать ту дерзость, какую ты явила? Предостерегаю: не смей выставлять её напоказ. Шипов достаточно и под языком. Глупец тот, кто выдаёт глазами свои чувства. Терпи. Терпи и ещё терпи. Ты способна на большее — к чему наживать себе врагов попусту?

Под градом её острого взгляда я зябко повела плечами и беззвучно улыбнулась. В её словах я впервые ясно увидела, какое оружие мне надлежит довести до совершенства, и не могла не улыбнуться.

Хищница научила змею, как пользоваться зубами с наибольшей выгодой. Змея, не ведавшая, насколько остры её зубы и сколь страшен яд, благодаря пантере узнала: её оружие сильнее, чем у любого зверя.

Ш-ш-ш. Змея прищуривает глаза и довольно улыбается. Язык мелькает, и вид её угрожающ, словно вот-вот она проглотит стоящую перед ней хищницу.

Но змея, вняв совету Лавальер, затаилась и отложила счёт до срока. Улыбаясь одним лишь взглядом — как она и велела!

— Да, тётушка.

Ибо несомненно: тот, кто однажды будет стоять, излучая улыбку победы, — буду я.

Сколько прошло дней — несколько ли?

Лишь когда из уст мадам де Лавальер прозвучало: «Теперь с тебя хоть есть толк смотреть», — состоялась, наконец, «выставка», её первая цель.

Праздник художников и изобретателей, время, когда открывается возможность подобрать и взрастить таланты, — это было время, которое мадам де Лавальер любила более всего.

Прежде Лавальер взяла бы с собой лишь Роэну. Роэна тоже любила любоваться искусством не меньше её.

Но теперь Лавальер решила вести на выставку не только Роэну, но и меня.

Для неё «сносный уровень» означал: не стыдно появиться вместе. А стало быть, ей требовалась возможность показать миру зверя, которого она столь старательно выдрессировала.

— Не стыд ли, если дама с именем Вишвальц не умеет смотреть картины? Стало быть, неплохо будет и кругозор твой расширить таким случаем.

Я, как и подобало, склонила голову и тихо согласилась. Хотя, казалось бы, опыт прошлых лет позволял мне уверенно говорить о картинах, я сочла важным пока являть ей незрелую Сисыэ.

Ведь нет объекта прелестнее, чем «сырой камень», который можно выточить по своему вкусу.

Но если бы я знала, что среди рыцарей свиты, сопровождавших нас к павильону, будет Рюстэвин Халберд, я столь легко не согласилась бы в путь.

Ах, сердце — вещь, что принадлежит моему телу, — отчего же оно не движется легко по моей мысли, по моей воле?

Я думала, что, выбросив платок, подытожила всё. Но стоило уловить краем глаза его тень, как взгляд мой самовольно дрогнул. Кончики пальцев внезапно заледенели.

С пересохшими губами и бешено дрожащими глазами я не могла справиться — только учащённо дышала; и не знала, по спине ли течёт пот от напряжения или от страха.

* * *

Когда-то кто-то сказал мне: для дворянина искусство — всего лишь украшение, дозволяющее похвастаться своей умственной красотой.

Искренне, глубоко понимающих искусство среди тех, кто заявляет, что наслаждается им, — сколько?

Что хвастаться тем, что ради моды скупают картины схожих манер, наслаждаются популярными оперными ариями, завозят в дом бесполезную заморскую мебель?

Но, осмелюсь спросить, чем, как не «искусством», явить наше достоинство? Каким ещё способом показать умную изящность, высокий вкус, неподобный ничьему, — особую, благородную прихоть? Только этой, увы, глупой мечтой.

Особенно таким, как я, — нам не остаётся иного, как вцепиться в «искусство»: это единственный путь доказать, что мы достойны их мира.

Выставка, куда я прибыла под руку с мадам де Лавальер, была и витриной, на которой она показывала отшлифованный ею камень — меня, и сценой, где испытуем был мой художественный вкус.

Нет в свете человека, причастного к обществу, кто бы не знал мадам де Лавальер! Следовательно, и я, находясь рядом с нею, не могла остаться незамеченной.

Едва переступив порог, Лавальер указала на несколько картин, что пришлись ей по глазу, и спросила моего мнения.

— Как тебе вон та картина?

Она знала, что вокруг шепчутся, гадая о моём происхождении. Знала и то, что меня оценивают по каждому шагу и жесту.

Вот почему решила предваряющим образом явить цену зверю, которого приручила, — дабы усмирить их гордыню.

— Картина прекрасна — будто поверх ярких, пышных красок легло сияние. Мне нравится, как тонко и изящно выписана гуляющая дама. Жаль лишь, что её платье не следует последней моде. Этому полотну не помешало бы больше изощрённости; стоило бы ввести предмет с налётом экзотики.

Мой ответ был предельно прост. Не рассыпаясь в витиеватостях, не рассуждая о манере письма и сокрытой философии, я лишь откровенно сказала, что вижу.

Знанию в голове и вкусу, выкованному прошлым опытом, вовсе не нашлось случая сорваться с языка.

И не случайно: художники на выставке — в основном новички, с величайшим отбором вышедшие из академии. Бедные ягнята, вынужденные писать картины в угоду вкусам знати, чтобы сыскать себе покровителя. Как же искать тут глубокий смысл для рецензии!

Неужто мой ответ пришёлся ей по душе?

Лицо её чуть оттаяло, смягчилось, словно от ласкового весеннего ветра. Это резко контрастировало с окружающими, откровенно посмеивавшимися над моими словами.

— О-хо, и что же?

— Шику недостаёт, но если продолжит учиться, может стать неплохим художником. Видится талант.

— А тебе эта картина по душе?

— Боюсь, сочтёте это дерзостью, но отвечу: нет.

— Почему?

— Я люблю картины с твёрдым нравом, с собственным стержнем; работы тех, кто умеет писать по-своему.

— То есть, по-твоему, в этой работе нет философии автора? Ты в силах распознавать манеру художника?

Я отвечала почтительным тоном:

— Разве не затем вы и привели сюда девушку — приучать её к такому зрению? Мне лишь показалось: это картина напоказ, сделанная ради показа. Не стала ли чья-то невежественность обузой?

— …Дерзкая девчонка.

Мадам де Лавальер желала, чтобы я обрела норов и знания, подобающие дому Вишвальц, а вместе с тем — чтобы во мне оставалась такая неполнота, за которую её наставления и выговоры казались бы уместны.

Её пленяло странное удовольствие: воспитать почти зверёныша и слепить из него леди.

Для неё я была и орудием, подтверждающим её умение, и забавой, возвращавшей вкус к жизни. Так что оставалось лишь низко припадать и мягко угождать.

— Что ж, ты права. Большинство полотен здесь — фальшь, ищущая покровителя. Превосходная леди должна уметь среди таких находить подлинное. Глаз у тебя острее, чем кажется.

Я низко склонила голову, будто смущённая похвалой, будто не зная, куда деваться от чрезмерной чести, — и, даже в смятении, отметила про себя с одобрением, что не выпустила из рук нить напряжения.

По правде, нынешнюю меня можно бы уподобить ряске, бесцельно плывущей по воде. А может, вернее — тростнику, безвольно шатаемому порывистым ветром.

От одной пагубной иллюзии всё рушилось прахом; зрелище жалкое, что и говорить, — я, воистину, паршивый зверь.

Я едва держалась на ногах, страшась одного человека, который одним лишь именем, одним взглядом всколыхнул самое дно моей бездны.

Тот и не ведал, что я чувствую, какими плётками гнала себя; лишь я одна, смешная, перекраивала и терзала сердце.

О, если б можно было вынуть сердце и рассечь его,— я, пусть ценою укороченных лет, отрезала бы до последнего всё, что тянется к тебе…

Кто же это сказал?

[Безответная любовь подобна тени: её не ухватишь, и чем ярче сияет предмет обожания, тем гуще она становится.

Страшнее всего, что, нежеланная, она следует за мной, неустанно напоминая о нынешней реальности.

Ты не в силах схватить тот свет. Угаснет твой свет — и сердце твоё так же тщетно исчезнет.

Печально то, что стереть тень можно лишь одним способом — отречься от света.

Ах, можете ли вы вообразить ужас реальности, где я отворачиваюсь от моего солнца?]

Не из-за голоса ли — чьего, уже и не вспомнить — я невольно опустила взгляд к ногам? Неужто моя тень не исчезла? Выходит, всё, что я считала стёртым, было одной лишь ошибкой?

Полуденное солнце палило нещадно, и тени тянулись далеко-далеко по полу выставки. Зрелище это внушало такой первобытный страх, что я едва сдержала подступивший крик. Осколки прошлого, словно острые копья, пронзали грудь.

И потому я из последних сил держалась за разум, ловила ускользающую нить сознания и, как кукла, улыбалась и улыбалась: иначе, казалось, сошла бы с ума.

К счастью, испытание мадам де Лавальер было для меня подобно лучу света. Беспрестанно водя меня по павильонам и осыпая вопросами, она становилась прочным камнем под ногами.

Ты не смеешь расползаться. Ты — зверь, которому не пристало рушиться от такой малости.

Всякий раз, когда наши взгляды встречались, безмолвная укоризнь в её глазах была столь сурова, что холодный пот струился по спине.

Даже взгляды рысиных хищников, бродивших кругом и готовых разодрать, казались почти отрезвляющими — точно ушат ледяной воды, вылитый на темя.

Появиться на выставке — этой миниатюре света — рядом с такой величиной, как мадам де Лавальер, значило быть признанной достойной представлять её лицо.

А значит, каждый мой шаг был прямо связан с её честью. Мне надлежало держать себя ещё строже, благоразумно уводить разговоры и постоянно поддерживать её репутацию — ноша тяжкая.

Не напрасны ли были эти мысли и труды? К счастью, те, кто поначалу морщился, услышав моё имя, вскоре, словно намазав уста мёдом, принялись осыпать меня похвалами и вертеться вокруг.

И, разумеется, в их речах струились уважение и восторги в адрес мадам де Лавальер, явившейся на выставку при моём участии.

— Юная леди обладает поразительным суждением и тонким взглядом.

— Ваш голос прекрасен, точно пенье птицы. Наш слух — в упоении. Позвольте послушать вас ещё: уделите нам хоть немного времени.

Солнце уже закрыли крыши, и тени у ног незаметно растворились без следа.

Роэна давно уже оставила Лавальер — отправилась искать шедевр по своему вкусу. Эскортировал её Рюстэвин Халберд. Он был, как прежде, так и ныне, мечом Роэны.

* * *

И прежде и ныне трудно иметь дело с людьми. Улавливать намерения каждого и отвечать соответственно требует опытной выучки.

К счастью, в глазах окружавших меня ныне читалось лишь «любопытство», и потому всё оказалось не столь тяжко.

В самом деле, кто посмеет насмехаться над девушкой, явившейся рядом с мадам де Лавальер?

Но под этими взглядами таилась звериная природа — затаённое рычание в предвкушении порвать поводок; потому нужно было быть предельно настороже. В свете ведь можно пасть одним-единственным словом.

Сохранять ясность ума под бесконечным дождём вопросов и похвал нелегко; и всё же я держалась — из-за пристального взгляда Лавальер.

Она, словно экзаменатор, следила за каждым моим шагом и, будучи тем, кто бросил хрупкого ягнёнка в стаю голодных гиен, сохраняла поразительную холодность.

Её глаза сверкали остро, будто оценивали даже частоту моих вдохов. И всё же, когда мне становилось неловко, она ловко выступала вперёд и переводила взгляды на себя — и я невольно криво усмехалась: то была не забота обо мне, а жертва во имя чести дома Вишвальц.

Я думала, что из ада прошлого вынесла хотя бы немного манер и искусства обращения с людьми, но в действительности оказалась неумелым ребёнком.

Так или иначе, благодаря её не-ласке, неласково дарованной, я смогла перевести дух и, глядя вслед удаляющейся толпе — Лавальер, точно объявив об окончании испытания, увела людей, — погрузилась в задумчивость.

Стоило подумать, что всё кончено, как навалилась усталость. Хотелось сесть где-нибудь и отдохнуть. Не заговори ко мне он — я, пожалуй, так бы и поступила.

— Вы юная леди из дома Вишвальц, верно?

Голос был вроде бы незнаком, и в то же время до странного знаком. Я обернулась. Статный господин в безупречном сюртуке, с тростью, усыпанной камнями, — Теодор Битрайс.

Будто спрятав куда-то разгульную жилку, проявившуюся во вторую нашу встречу, он явственно источал мужскую красоту и изящество.

Неужто прежняя несдержанность была всего лишь вином? Мне пришлось проглотить готовый сорваться смешок, глядя, как он любезно и мягко, с безукоризненной учтивостью приветствует меня.

— Сударь Битрайс.

— Да. Как поживали? Надеюсь, моё приветствие не прервало ваших дум?

— Нет, вовсе нет. Я как раз собиралась переменить место.

— Тогда осмелюсь просить: даруете ли мне честь сопроводить вас?

Он протянул руку с учтивым поклоном — картина достойная кисти. Речь текла мягко, безукоризненно; лукавый блеск глаз, обращённый ко мне, был головокружительно привлекателен.

Опасный в нашу первую встречу, распущенный — во вторую, а ныне — безупречно утончённый: он и впрямь человек с тысячью лиц.

Любая иная юная леди приняла бы его предложение, не раздумывая; даже теперь проходящие дамы останавливались, чтобы полюбоваться им — что уж тут говорить.

Но я замялась с ответом: в нём чувствовалось некое чужеродное несоответствие.

— Если вы колеблетесь из-за той прежней невежливости — поручаюсь: подобного не повторится. Прошу, не заставляйте мою руку оставаться в унизительном ожидании.

— О, дело не в том. Я всего лишь устала. Просто мне недостаёт слова, чтобы толком изъясниться — потому и замялась. Унижать вас я вовсе не собиралась.

Чутьё шептало: останься я с ним — голос непременно повысится, и мы, подобно раненым зверям, оскалим зубы.

Как и в первую встречу, мы с этим мужчиной превосходно умели натягивать друг другу нервы.

Но бесчувственность Теодора Битрайса — подлинная ли, не знаю — обладала силой ставить собеседника в неловкое положение. Он, кажется, вовсе не понимал подтекста моих слов и — тем же равным тоном, как дитя, выпрашивающее булочку, — торопил меня.

Куда девалась прежняя мужественная стать — он снова излучал мальчишескую непосредственность, словно и тени стыда не знал.

— Да-да, я и сам знаю: вы не станете выставлять меня посмешищем. Так неужто вы всё же не возьмёте моей руки?

Сияющее, словно богом выточенное лицо сверкало — и вместе с тем раздражало, будило досаду.

Рука его висела в воздухе уже несколько секунд, притягивая взгляды всех — особенно дам. Уйди я сейчас — и стала бы грубой, бессовестной девчонкой, не умеющей уважать.

Чувствуя, как жгут в спину взгляды, я сглотнула сухость и натянула улыбку. Будто моё собственное блаженство было нестерпимо, медленно склоняю голову и робко отвечаю:

— Тогда — ненадолго, прошу.

Вопреки ожиданию, утомить меня он не стремился: нрав его вновь сделался степенным, как вначале.

Он умел извлекать из собственного голоса приятную мелодию; негромко говоря о разном, звучал почти колыбельной — низко, мягко и сладостно-маняще, словно искушая.

То ли потому, то ли по иной причине — разговоры были пустяковые, житейские, а я всё же не могла не слушать. Узнала, что он любит покровительствовать людям и интересуется искусством, что не пропускает ни одной выставки — и прочие мелочи его жизни.

Лёгкие шутки, весёлое остроумие — беседа располагала. От шага в ногу до едва заметных любезностей — внимание к мелочам было безупречно.

И эскорт его был так хорош, что, казалось, он стремится доказать: взяв его за руку, я сделала лучший из всех возможных выбор.

Но на том всё и ограничивалось. Как бы он ни улыбался приветливо, моя настороженность — «чего этот человек от меня добивается?» — ни на миг не рассеивалась.

Один из уроков, преподанных мне прошлым, — не бывает «судьбоносных встреч». Тем паче, если собеседник настолько обворожителен, что способен околдовать кого угодно.

В свете «судьба» — всего лишь искусно разыгранный план, а «любовь с первого взгляда» равнозначна находке марионетки, пригодной для использования.

Посему, хотя под взорами окружающих мне и пришлось принять его руку, я вовсе не полагала, будто проявленная им любезность исчерпывает его намерения.

Однако вплоть до здания, где находилась дамская комната, он ничем себя не выдал. Держался ровно — словно случайно встретил меня и по-джентльменски сопроводил, — неукоснительно сохраняя вежливость.

Затем, простясь, коснулся губами тыльной стороны моей руки, и глаза его, мягко сложившиеся полумесяцем, были столь очаровательны, что я не могла отвести взгляда. Не диво, что среди стоявших поодаль дам послышались приглушённые вздохи.

То ли оттого, я и ослабила бдительность: казалось, вот-вот распрощаюсь, войду в дамскую и отдохну.

Потому и допустила промах: не сразу уловила слова, что он шёпотом обронил. Какая глупость!

— Точно, мебель некоего мастера по имени Бенджамин Шуазёль воистину прекрасна. Благодаря вам я прозрел. Восхищён изумительным вкусом юной леди. Приятного отдыха.

Сказав это, он с изяществом развернулся и куда-то бесследно исчез. Я, ошеломлённая столь внезапной репликой, не успела опомниться, чтобы осмелиться удержать его.

Бенджамин Шуазёль? Прозрение? Бенджамин Шуазёль?! Из мастерской «Красная Птица»? Тот самый, имя которого едва известно?

Мастер, который не явился бы миру, не будь мадам де Шатору? Постой… что он ещё сказал? «Благодаря вам»?

Пережёвывая его слова, я и позабыла, что стою у дамской близ выставки, где отдыхают многие знатные, — и без оглядки бросилась бежать. Туда, куда исчез Теодор Битрайс.

Имя Бенджамина Шуазёля я упоминала лишь в письме к мадам де Шатору. Кроме того — ни разу.

Догадки? Нет. Про Битрайса говорили, что он любит покровительствовать другим: можно было бы счесть, что он случайно открыл его. Но ведь он ясно обронил: «благодаря вам». Следовательно…

— Он читал моё письмо к Шатору? Но как?

Я, растерянная, смотрела на улицу, где не осталось и следа мужчины, и, сдерживая охвативший тело страх, кусала губы.

Одно уже то, что он сказал такое, свидетельствовало о некоем «намерении», — а я не смела даже предположить, каков его подлинный умысел. От недостоверных догадок голова шла кругом.

Теодор Битрайс, как вы прочли то письмо? И зачем сказали мне об этом? Что вы замышляете? Что вы планируете?!

И вдруг мне вспомнился наш прежний разговор.

— Признаетесь, стало быть, что вы — человек опасный?

— Если так, отдёрнете ли вы свою руку?

— Нет. Притяну. Опасности я не страшусь. Отталкиваю лишь то, что мне не выгодно.

Неожиданное — будущее, какого я прежде не знала, — протягивало ко мне тёмную руку и пыталось схватить; нет, раззявляло широченную пасть, чтобы проглотить меня целиком. То был такой ужас, что дух захватывало.

* * *

— …Сисыэ. Сисыэ!

Низкий, с оттенком раздражения голос вывел меня из забытья. Мысли рассеялись, и очертания окружающего начали проступать, будто свет понемногу пробивался во тьму. На миг придя в себя, я увидела мадам де Лавальер, что строгим взором глядела на меня, — и невольно сглотнула.

Боже мой! Как я могла допустить такую невежливость.

Должно быть, меня не было уже добрый миг: я утратила присутствие духа за её чайным столом. От напряжения спина ныла и жгла, а платье понизу промокло от холодного пота.

— Ты сегодня весь день какая-то странная. Бродишь как в забытьи. Тебе нездоровится? Но видеть столь жалкий вид мне невмоготу. Говорят, что даже страдание может быть одной из красот, подобающих леди, однако вот такое неприличное выражение лица, когда ты не владеешь собой, — лишь повод для пересудов праздных людей.

— Ваши драгоценные наставления сохраню в сердце и не забуду.

От моей чрезмерной почтительности лицо мадам де Лавальер разве что чуть смягчилось; но складка меж бровей разглаживаться не спешила.

После той встречи на выставке я жила чрезвычайно напряжённо. Вернее, старательно делала свою жизнь такой, чтобы не думать. Иначе меня захлестнул бы незнаемый страх, и я не сумела бы сохранить рассудок.

Но, к моей досаде, последние слова молодого господина Битрайса намертво засели в голове. Стоило лишь появиться минутке досуга, как они поднимали голову и эхом разносились. Становились тугим поводом, душившим мою шею. Я уже почти скучала по прежней своей глупости.

Тогда, хотя и была нехитра, но не трусила. Не гадала, взойдёт ли завтра солнце или польёт дождь, — и не терзалась, воображая беды будущего. Я была безрассудно смела и беспричинно бодра. То, возможно, и не подобало благородной девице; но я не сидела, выпав из мира, трепеща перед тем, чего ещё нет.

Как же мне теперь себя не укорять? Эта жалкая тень — не та Сисыэ, о которой я мечтаю. И уж конечно не та «обучаемая зверушка», какую желала бы видеть мадам Лавальер.

— На сегодня хватит.

Наконец, недовольно цокнув языком, Лавальер закрыла книгу. Даже в этом незначительном движении слышался упрёк.

Я сдержала вздох и опустила голову. Мы сидели в зелёном саду, принимая отдых под видом чтения.

По её инициативе мы разостлали ковры под большим деревом и, собравшись, читали: это — из тех малых радостей, какими наслаждаются знатные дамы. От густых ветвей ложились короткие тени; цветы, посаженные повсюду, при каждом дуновении источали крепкий аромат. В этой благоухающей тени и сидели читающие женщины.

Пожилые дамы пользовались часом, чтобы похвалиться своей опытностью и учёностью; девушки внимали им и опосредованно прикасались к миру, что им предстояло встретить.

Что и говорить, забава в точности пришлась по вкусу мадам де Лавальер.

И я сидела с ней ради этой малой отрады. Мадам де Лавальер необычайно любила книги, а более всего — звучание слов, льющихся из женского горла при чтении.

Пожалуй, нет дамы, любившей книги более её; ходили слухи, что собрание её томов мало уступает дворцовой библиотеке. По той же причине она покровительствовала молодым художникам и была снисходительна к людям пера.

「Смелюсь утверждать, нет на земле звучания прекраснее, чем голос дамы, читающей вслух.」

Не было дамы, столь же щепетильной к голосу и дикции. Чтение — добродетель, которую леди должна иметь по умолчанию. Насколько гладко катится речь, верно ли ломаются фразы, хороши ли темп и модуляции — и так далее.

Судя о читающей, она по этим признакам определяла степень её воспитанности. Потому естественно, что она усердствовала, стремясь стереть во мне остатки задворков, ещё не изгладившиеся из моего тела.

Одним из средств были произношение и интонация: она часто выводила меня во двор покровителей и заставляла дочитывать до конца увесистые тома. Большая часть книг — сборники стихов иностранных авторов — выбиралась ею самой. Там встречались и мудрёные слова, и труднопроизносимые архаизмы, — и они нередко приводили меня в замешательство.

В сущности, мои дикция и интонация были недурны — пожалуй, не хуже, чем у Роэны; но мерка мадам ко мне была слишком высока, и я ни разу её не удовлетворила. Причина — в удивительно суровой линейке, которой она меня мерила. Я думала: оттого, что выросла на задворках; этот «предрассудок» толкал её гнать меня в хвост и в гриву.

Потому-то стоило мне чуть ошибиться в звуке или повысить голос, как она нещадно бранила меня строгим тоном; суровость её вызывала такой глубокий протест, что моё терпение — всё в трещинах, готовое рассыпаться — ломалось снова и снова. Зато я постепенно стирала в себе призрак босоногой девчонки, бегавшей по грязным трущобам, о существовании которого и не ведала. Лавальер не была доброй наставницей, но была превосходным педагогом.

Когда мы с Лавальер поднялись, горничные, стоявшие поодаль, расправили складки наших юбок; иные сложили ковры и подняли книги. Пока мы молча принимали их хлопоты, взгляд Лавальер обратился к служанке, расправлявшей мой подол: вернее, к её странному виду — большая часть кожи была перевязана грубой холстиной.

— Леди должна всегда являть только красоту. Потому и служанка при ней обязана выглядеть опрятно.

— Она поскользнулась на лестнице и ушиблась. Это не из тех причин, какие могли бы вас огорчить. Верно, Сериль?

На мои слова служанка, Сериль, расправив подол и встав у меня за спиной, подняла глаза и тихо ответила:

— Да.

Меж покрасневших век дрожали испуганные зрачки; губы, покрытые красноватой корочкой, слегка подрагивали — это был иной лик, по имени «смирение».

Увидев, как Сериль, точно взнузданная кобыла, стала покорной, я изобразила довольную улыбку и поспешила заговорить, перехватывая взгляд Лавальер, скользивший между нами, будто она что-то прикидывала.

— Не будет ли иных наставлений?

Лавальер цокнула языком и отвернулась. С её проницательностью она, верно, распознала ложь, но дела горничной — не в её ведении; поневоле пришлось проглотить досаду.

— Пойдём пить чай. Слышала, прибыл прекрасный сорт; надо попробовать.

— Да.

Я подавила готовый вырваться смешок и последовала за ней. Как ни странно, хотя бы этот час обещал избавить меня от мыслей о сударе Битрайсе.

С того часа, как я стала брать уроки у мадам де Лавальер, в привычках горничных дома Вишвальц начались тонкие, едва уловимые перемены.

Особенно забавно изменился нрав стайки, собиравшейся вокруг Маго. Похоже, они то ли ждали, что мадам Лавальер публично осмеет меня, то ли просто рассчитывали на мой позор, — уж больно растерянными выглядели, видя, как я провожу с нею почти весь день.

По словам Мари, внимательно присматривавшейся к ним, Маго крайне разочарована тем, что Лавальер приняла меня под своё крыло, а ещё — страшно зла, что на нынешней выставке я будто бы совершила дебют, хоть и неофициальный.

— Оттого-то, должно быть, на меня и сыплются такие ядовитые взгляды, что терпеть нет мочи. Что же мне делать?

Я мягко погладила по плечу Мари, что, ловя моё настроение, жалобно шептала. Затем вынула из шкатулки тонкое золотое кольцо, вложила ей в ладонь и сказала:

— Немногим горничным в этом доме Маго дарует свою милость. Собери-ка вместе тех девушек, кто выпал из её поля зрения, — таких же, как ты. Понимаешь? Общий враг — наилучшее основание для дружбы.

Как всякий человек, Маго не может не благоволить лишь тем, кто точно приходится ей по вкусу. Естественно, вкусные куски достаются только им; прочих она даже вниманием не жалует.

В самом деле, с её положением — к чему притворная обходительность да оглядывание на людские пересуды? Тем паче за спиной у неё Роэна — и вовсе незачем.

А мне-то нужны были именно такие. Ягнята, не помилованные благодатью Маго. Голодные, потому злые до белого каления гиены. Нищие звери, что с жадностью рвутся к мясу, — они были мне совершенно необходимы.

Теперь я в силах в любую минуту протянуть им руку. И всё — благодаря одной лишь Лавальер. Только потому, что она обучает меня.

Выгоды, какие сулит покровительство мадам де Лавальер, воистину превосходят всякое воображение. Не только в доме Вишвальц моё положение шаг за шагом упрочивается — лица света, связанные с Лавальер, уже проявляют ко мне интерес.

А уж то, что люди, имеющие вес в аристократическом обществе, видят во мне «Сисыэ де Вишвальц», — успех несравнимо большой.

Во всяком случае, они станут считать меня Сисыэ из дома Вишвальц, а не дочерью моей матери — в том я уверена.

Прежде мне было до чрезвычайности трудно заводить знакомства с дворянами. В свете не найдёшь людей, более падких на слухи: увы, они успели составить обо мне предвзятое мнение ещё до моего дебюта.

Низкорожденная глупая девица. Непригодная ни к чему, кроме как быть мишенью для насмешек. Во всяком их глумлении непременно находилось место для меня.

История о прекрасной, ангельски доброй младшей сестре и бесполезной, лишь напрасно блистающей старшей — как же она возбуждала всеобщее любопытство! Вкупе с моим пылающим к ней недружелюбием.

А ныне каково? Ко мне, не имеющей из-за низкого происхождения ни одного знакомца в мире знати, приходит приглашение на каждую соколиную охоту.

На конверте, изящной рукой, начертано — несомненно — «Сисыэ де Вишвальц», моё имя.

Я дрожащими пальцами коснулась строки с именем. Чуть было не рассмеялась, вспомнив, как прежде, не будучи приглашённой, выпрашивала у Роэны позволение увязаться на охоту — из одного лишь любопытства.

Я открыла ящик стола и убрала письмо. Потом ласково спросила Мари, стоявшую у меня за спиной:

— Мари, где держат соколов, что состоят при доме?

Роэна не любила соколиной охоты. И всё же неизменно принимала приглашения — потому, что её любимые подруги любили, следуя за молодыми господами, выезжать на угодья.

Право, чем там заниматься? Войти в шатёр, что слуги, обливаясь потом, поставили, да вести бесконечные разговоры — и какая тут отрада? Хорошо ещё, если не завизжит от испуга из-за жужжащей у носа мошки.

Изредка какая-нибудь барышня скажет слово поддержки молодому господину, к которому неравнодушна, или осмелится сама отпустить сокола, — да и то случай редчайший.

По-настоящему довольны выездом лишь молодые господа, что с помощью слуг пускают птиц и ведут охоту.

И всё же барышни — главным образом те, что ещё не дебютировали в свете, — охотно являются на соколиную охоту, привлечённые блеском участников. Не зря же её прозвали «маленьким светом».

Особенно возрос интерес после того, как разнеслась молва: герцогская барышня любит участвовать в этих охотах. Поговаривали даже, что приглашения отсылают с особым разбором по чинам.

Роэна была постоянной гостьей на таких выездах. И не только из-за собственной славы: многие барышни жаждали увидеть Рюстэвина Халберда, прозываемого мечом дома Вишвальц.

Для многих леди нет большей гордости, чем их собственный рыцарь сопровождения. Признаться, и где найти рассказ заманчивее, чем тот, в котором все мечтают о прекрасном рыцаре, а леди этого рыцаря — ты.

Таков был Рюстэвин Халберд. Совершенный мужчина: с мастерством, из-за которого его величали рыцарем «Чистого Звука», и с красотой, способной взбаламутить женские сердца.

Он был учтив и вежлив, серьёзен по нраву и добр по складу, образован — не хуже иных. Одним словом, сочетал перо и шпагу; рыцарь из рыцарей.

И вот такой мужчина принимает на себя охрану и хранит их в лесу, откуда в любой миг может выскочить дикий зверь. Что может щекотать сердце сильнее?

Потому, когда Роэна перестала ездить на охоты, немало барышень ворчали — им досадно было не видеть его.

Приёмный отец был несказанно рад, что меня пригласили в угодья. И, несмотря на неодобрение мадам де Лавальер, не внял её предостережениям. Напротив, позаботился обо всём, чтобы я съездила с полным удовольствием.

Личного коня, модный костюм для верховой езды, личного рыцаря и парочку сопровождающих горничных — всё было в точности, как у Роэны.

За одним лишь исключением: её рыцарем был Рюстэвин Халберд.

3. Охотничьи угодья и Айрин де Дибёнзель

Дорога к месту охоты была крайне нелегка. Накануне прошёл дождь, земля раскисла; длинные ветви цеплялись за лица, а назойливая мошкара вилась у самых щёк — продвигаться было трудно.

Сырой, тяжёлый воздух гнал пот ручьями — и это тоже утомляло всех. Большинство барышень, раскрасневшись от жары, обмахивались веерами и сдерживали досаду.

— Леди Вишвальц неожиданно хорошо держится в седле.

Айрин де Дибёнзель, шедшая впереди и ведшая за собой барышень, вдруг придержала коня и поравнялась со мной.

Лицо её — высокомерное, будто жара была ничто, — никак не вязалось с тем, что она только что обратилась ко мне.

Я с лёгкой улыбкой ответила:

— Вы преувеличиваете. С виду я спокойна, но в душе боюсь бы не сверзиться. Ещё очень многому учиться.

Айрин де Дибёнзель. Девица, которую впоследствии прозовут маленькой королевой света, по рождению — благороднейшая; по нраву — весьма надменна и самолюбива.

Малую копию мадам де Лавальер она и вправду напоминала: презирала всякого, кто вёл себя не по-дворянски, и насмехалась над низким происхождением.

А как почует выгоду — явит внезапную щедрость и снисходительность, снискав всеобщее уважение.

В прежние времена Айрин и словом ко мне не обращалась. И было за что: тогда я была всего лишь упрямой девчонкой, выпрашивавшей у Роэны поездку на охоту; говорить со мной не стоило труда.

В самом деле, будь я на её месте, и мне бы не захотелось вести разговоры с неуклюжей простушкой, кружащей вокруг сэра Халберда.

Айрин заговорила со мной лишь спустя полгода после моего дебюта в свете. Сталось это потому, что среди завсегдатаев салонов одна только я открыто враждовала с Роэной.

Почему — не знаю, но Айрин де Дибёнзель была в числе тех, кто Роэну не любил. Порою на её лице появлялся столь холодный взгляд, брошенный на Роэну, что любому постороннему становилось неловко.

Оттого, вероятно, и теперь она заговорила со мной безразличным тоном: нынешняя я показалась ей куда более пригодной для дела, чем прежняя.

Сие можно было предугадать с той минуты, как я перед ними безупречно показала поклон, выученный у мадам де Лавальер.

— Верно. Было бы забавно, если б воспитанница мадам не умела толком держаться в седле. Вы, леди Вишвальц, весьма скромны. Хотелось бы верить, что эта скромность искренна. Ложная скромность беду навлекает.

— Да.

По всему видать, их заранее предупредили: барышни понемногу отъехали от нас с Айрин. Даже подруги Роэны держались поодаль.

Так что подслушать наш разговор никому было не под силу. Молодые господа, под предлогом прокладывать путь, выдвинулись чуть вперёд.

— Сказать по правде, я немного тревожусь. Нет ничего труднее, чем учиться новому — я это хорошо знаю. Мадам де Лавальер, конечно, прекрасно вас наставляет; но то, что внешне — этикет, знания, — это одно, а всё остальное — совсем другое. Люди любят превозносить «жалостливую красоту» цветка, промокшего под бурей, а я с тем не согласна. Гораздо важнее — раны, что скрыты за этой жалостью, леди Вишвальц.

— Да.

— Мне по сердцу ваша смелость. И то, что вы не боитесь говорить со мной, — ваша отвага. Потому хочу дать вам малый совет.

— Приму с благодарностью.

— Невинное очарование пленяет всех, но иной раз оно становится ядом, смертельным для ближних. Я не желаю, чтобы вы щеголяли жалостливой красотой, как мокрый под бурей цветок. Понимаете меня?

— …Да.

— Превосходно.

Сказав так, леди Айрин резко натянула повод и пустила коня вперёд, словно дела со мной были окончены.

Промежуток, что разверзся меж нами, сейчас же заняла ватага барышень, следовавших за леди Айрин.

Я, окружённая кругом, спокойно глядела на спину Айрин де Дибёнзель, что уже почти скрылась из виду. Её нелепая проделка — учинить такую хитрость и ускакать — ввергла меня в тихий смех.

Я-то куда лучше её знаю, как страшен яд невинного очарования. Во сто крат лучше! И вот рассказывает мне это как наставление — уж и впрямь «ценная» забота.

Но нынешняя я, впервые встретившая леди Айрин в качестве «Сисыэ де Вишвальц», была обязана тронуться её советом и воздать благодарность. Она ведь собственноручно вписала моё имя в приглашение.

Посему я пришпорила коня и пристроилась в хвост её свиты. Барышня передо мной обернулась, метнула на меня быстрый взгляд — и по улыбке у её губ я поняла, что поступила совершенно верно.

Ещё, пожалуй, немного мы ехали верхом? Лес кончился, и взору открылось широкое поле с пёстрыми, всех цветов, шатрами. Молодые господа уже, при участии слуг, завершили приготовления к охоте.

С помощью рыцаря я спустилась с коня и вошла в самый большой из шатров. Внутри стояло несколько кресел; в углу был поставлен длинный стол, на котором можно было разложить угощение.

По тому, как леди Айрин де Дибёнзель заняла центральное почётное место, остальные начали искать себе сиденья в соответствии со своим положением.

К моему удивлению, моё кресло стояло рядом с креслом Роэны. Учитывая, что место леди Роэны было придвинуто почти вплотную к месту де Дибёнзель, подобная расстановка граничила со смелым вызовом обычаю. Тем более если вспомнить, что прежде, до моего возвращения, я сидела в самом хвосте, на самом скромном месте.

В свете принято рассаживаться, словно расправив крылья вокруг предводителя сборища. И обычно те, кто выше по рангу в круге, сидят ближе к верхнему столу.

Посему сегодняшний приём ничем не отличался от прямого признания меня человеком «дома Вишвальц».

И, что поразительно, никто не изрёк ни полслова недовольства, что я заняла «то самое место». Словно так и повелось издавна.

И всё это стало возможным лишь потому, что Айрин пожелала побеседовать со мной. Ибо леди Айрин де Дибёнзель и есть для них то самое «признание», которое они способны понять и принять.

Хоть мы и отправились сюда ради дружеского времяпровождения, на самом деле молодым дамам в охотничьем стане было почти нечем заняться. Разве что пить виноградное вино с мёдом да сплетничать о прочих. Или обмениваться восторженными отзывами о сопровождающих их рыцарях; или, быть может, говорить о модных ныне платьях, драгоценностях и украшениях для волос.

И верно, едва усевшись, они с жаром защебетали, обращаясь к Айрин де Дибёнзель. В этой милой суете безмолвствовали лишь я да Роэна и её подруги.

По правде, куда больше мне хотелось выйти наружу и посмотреть, как молодые господа с ловчими птицами бьют кроликов. Прежде-то, увлечённая сэром Халбердом, я толком и не видела их охоты.

Но стоит мне подняться ради сокола, как непременно зацепятся за повод; а это будет вовсе не то, чего желает Айрин де Дибёнзель. Так что оставалось лишь улыбаться, слушая их речи, — пока на губах не начнут дёргаться судороги.

— Кстати, для леди из Вишвальца это, должно быть, первый подобный выезд? И всё же вы держитесь столь превосходно, что мы чрезвычайно удивлены.

— Это, вне сомнения, заслуга прекрасного наставления мадам де Лавальер. Признаться, я даже завидую леди из Вишвальца. Вы и представить не можете, сколько молодых дам мечтают получить наставление самой мадам Лавальер.

— Да, и я весьма признательна.

Разговор внезапно переменил русло, и все взгляды обратились ко мне. Это была дочь барона? Судя по её лучезарной улыбке и лёгкости, с какой она перевела тему, подобную роль исполняла не раз.

А прелесть заключалась в том, как другая молодая леди подхватила её слова и понесла дальше.

— Слышала, будто бы и на нынешней ярмарке вы были вместе с мадам де Лавальер? Говорят, вид ваш был столь прекрасен, что каждый встречный отпевал вам хвалу. Меж тем мадам Лавальер не любит сопровождать тех, кто ещё не дебютировал в свете. Стало быть, леди Вишвальц — особенная?

— Такого и леди Роэна не испытала. Она хоть и приезжает на ярмарку с мадам де Лавальер, но внутри всегда ходит отдельно.

Я ответила ровно, за Роэну, которая, смутившись, залилась румянцем:

— Я присутствовала на ярмарке ради расширения кругозора. Следовательно, находиться рядом со мной — вполне естественно.

— Ах, да вы ещё и скромны.

— О леди Роэне известно, что она безупречна не только в этикете, но и во многом ином; в словах леди Вишвальц есть смысл.

И тут кто-то, будто только того и дожидаясь, обронил словцо. То была всего лишь шепотная реплика, но так удачно пришлась на миг общей тишины, что прозвучала громче всякой трубы:

— О, как же! Нет ничего страшнее, чем иметь совершенную сестрицу. Не миновать сравнений. Впрочем, их уже вовсю проводят.

Я перевела взгляд на Айрин де Дибёнзель, восседавшую во главе. Она смотрела на Роэну, и спокойная глубина её глаз скрывала мысли столь же тщательно, как омут — свою тьму. Но едва вздрагивающие губы и то, что она не пожелала отыскать и осадить грубиянку, красноречивее всего показывали, насколько ей по душе происходящее.

Потому сомневаться не приходилось: прежде, когда вокруг леди Айрин сгущалась толпа, между ними уже проскочили какие-то слова.

Роэна побелела, на глазах заблестели слёзы. Она зачастила дыханием, будто претерпела тяжкое оскорбление. И хотя её сторонницы силились ободрить её, она никак не могла взять себя в руки.

Роэна была достаточно умна, чтобы живо понять, к чему они клонят. И это разительно отличало её от меня, которая, потягивая мёдное вино, пропускала их слова мимо.

Увы, ангел дома Вишвальц был не столь отважен, чтобы противостоять откровенной враждебности и острому сарказму. Роэна — девушка, как никто, соответствующая мужским грёзам, но для поля брани, именуемого высшим светом, она слишком изящна и хрупка.

На подобное давление у неё попросту не находилось сил.

Потому-то, вернувшись с чаепитий, она нередко рыдала на груди у Маго. Несчастная падчерица: пока вокруг неё не сомкнулся круг преданных поклонниц, она была для свирепой стаи шакалов, именуемой обществом, любимейшей добычей. Обрести же душевную смелость, чтобы ответить на чужие упрёки, ей было суждено лишь в очень далёком будущем.

Все, кроме её сторонниц, делали вид, будто не замечают её слёз. Напротив, доставали веера и размахивали ими, словно хвастаясь. Двигали кистью столь медленно, что можно было разглядеть каждую линию рисунка на спицах.

На первый взгляд это могло показаться желанием отогнать жар. Но на деле веера служили лишь ширмой, чтобы спрятать лукавые, ядовитые языки и не несли в себе ничего большего.

Ну кто бы догадался, что за роскошными картинками на спицах скрывается завуалированная низкая усмешка, рядящаяся в благожелательность?

Спустя немного молодые леди, словно желая показать, что сие ещё не конец, дерзко прикрыли уста и принялись пересказывать слухи, что они же слыхали. Большинство их речей напрямую сопоставляло меня и Роэну; попадались и такие, что уж слишком переходили грань. Как ни будь дружны сёстры, послушав подобного, они непременно возненавидят друг друга и поссорятся.

Вести подобную беседу в присутствии тех, кого она касается, — верх невежества и бесстыдства; но у Роэны не хватало ни смелости, ни дерзновения их урезонить.

Так что ей оставалось лишь слушать, а я, наблюдая, как лица подруг, обнимавших её за плечи, кривятся от стыда, находила в этом некоторое развлечение.

Наговорившись всласть, они, видно, исчерпали запас бахвальства и принялись оправдываться, будто им вдруг захотелось вспомнить о приличиях.

— Матушка говорит, что в свете нынче ходят такие громкие слухи. Прискорбно, конечно. Но умение внимать подобным пересудам — долг всякой леди, что же тут поделаешь?

— О да. К тому же всё это — лишь разговоры. А теперь, когда я вас увидела, понимаю, насколько они пусты. И не знала, что вы столь превосходны. Вы ведь не в претензии, леди Вишвальц?

— Из-за чего?

Я прищурилась и одарила их мягкой улыбкой.

— Не тревожьтесь. Я отлично знаю, что нет ничего прекраснее дрожащего цветка. Со мной всё в порядке.

— Ах, да вы ещё и великодушны…

— Увы, приходится лишь горевать: при наличии столь благородной леди находятся люди, готовые говорить о ней мерзкие вещи.

Увидев, что я не попалась на их удочку, молодые леди натянуто улыбнулись и принялись осыпать меня комплиментами.

Стрелы, понятно, обрушились на Роэну. Она, точно ребёнок, боящийся лишиться любви, из сил выбивалась, стараясь встретиться со мной взглядом.

— Но у леди Роэны вид нехорош.

— Она слишком нежна. Книги любит больше, чем соколиную охоту. Представьте, каково ей сейчас! И всё же мы признательны, что она продолжает присутствовать.

— Впрочем, не стоило бы проявить чуть больше хладнокровия? Это ведь всего лишь слухи. Не всё же должно быть сладким, как мёд; порою нужна и горькая, как лекарство, правда.

— Рядом леди Вишвальц держится так стойко. Ах, как же это по-настоящему по-дамски!..

— В такие минуты лучше всего — вино с мёдом, — произнесла Айрин де Дибёнзель.

Всё это время она наблюдала, делая вид, что не замечает происходящего, и теперь, с ласковой улыбкой и мягким голосом, проявила милость: предложила Роэне вина.

— А может, и впрямь стоит отдохнуть? Леди Роэне следует окрепнуть.

Роэна слабо улыбнулась и произнесла. Она выглядела так, словно вот-вот падёт в обморок:

— Благодарю за заботу. Но со мной и правда всё хорошо.

— Бедная. Не принимайте близко к сердцу. Всё это исчезнет скоро, словно утекающий час. Да, пожалуй, отдохнуть будет кстати. Или нет — устроим общий перерыв?

— Ах, какая удачная мысль.

— Леди Айрин всегда так сердечна. Всякий раз изумляюсь подобной дальновидной заботе.

Айрин де Дибёнзель поднялась первой, за ней встали её сторонницы.

Не знаю, ради чего именно она предложила передышку, но, судя по её лицу, когда она проходила мимо меня, это вовсе не было попыткой скрыть плохое настроение.

Роэна кивала на слова утешения, звучавшие со стороны подруг. Лицо её побледнело до синевы; чудо, что она ещё не расплакалась.

Я скользнула по ним взглядом и тоже поднялась. Удаляться далеко не собиралась, но странным образом мне захотелось оглядеть окрестности и припомнить не слишком приятные воспоминания тех дней.

Снаружи щекотал ноздри запах ещё не высохшей травы. Шорохи звучали как весёлая музыка. Я на миг застыла, глядя вдаль.

Пусть ныне доставалось Роэне, в прошлом как раз в это время той, кого презирали и доводили до слёз, была я. Я едва-едва выдерживала часы, полные одного лишь стыда, не в силах произнести и слова в ответ. А потом, не совладав с накатившей яростью, выбежала наружу.

То, что тогда я бросилась не по дороге, а в глубь леса, было поступком, более чем близким к порыву. Мне показалось — глупо показалось, — будто стоит вырваться за пределы леса, и я смогу вернуться домой. И, увы, я лелеяла пустую надежду, что лорд Рюстэвин Халберд пойдёт за мной.

Похоже, горячее желание было услышано: за мною последовал именно Рюстэвин Халберд. Он не упускал из виду, как я несусь по лесной тропе, и быстро сокращал расстояние. Сколько облегчения и счастья я испытала, завидев, как он, раздвигая заросли, медленно приближается, — и представить невозможно.

Но чувство то было кратко: скоро его сменила горечь. Даже протягивая платок мне — с измазанным, в слезах, лицом, — он всё же не сводил глаз с шатра, где находилась Роэна.

Иначе говоря, это был лишь поступок из чувства долга, а не истинной заботы обо мне. Всё его сердце было устремлено к Роэне.

Тот, кто этого не пережил, вряд ли поймёт, насколько ужасно подобное. Он не узнает, каково это — когда будто рушится мир.

То было сродни гневу, в котором смешались опустошение, тщета и обида на всё на свете. Куда девалось самолюбие? Вспыхивала лишь истерика, близкая к припадку.

И потому ничего не оставалось, как, точно обезумев, кричать и цепляться. Молить, выставляя свою жалкую униженность. До жалости — трагично.

«Вы хоть немного беспокоились обо мне? Тогда почему не смотрите на меня? Если так, зачем вы пошли за мной?!»

Если я сейчас шагну в лес, пойдёте ли вы следом?

Глупая мысль. Я вздохнула и двинулась дальше. Вдали тонко разливался смех молодых господ, занятых соколиной охотой.

Я уже упоминала: когда я заявила, что приму участие в охоте, мадам де Лавальер и не думала скрывать своё неудовольствие. Её раздражала моя решимость, она стремилась отговорить меня. Но, к сожалению, ей так и не удалось полностью обуздать зверя, каковым была я.

Особенно после того, как я сказала, что приду вместе с Роэной: мой приёмный отец пришёл в сильное возбуждение.

Мадам де Лавальер всё ещё не доверяла мне. Казалось, она опасалась, что я, на людях, без её присмотра, могу допустить промах.

Лавальер искренне желала, чтобы я не опозорила имя дома Вишвальц. Она любила и берегла своего младшего брата и род более, чем кто бы то ни было.

— Они могут оказаться жестче самых прожжённых людей света. Они охотно примут на себя труд насмешек и издёвок над тобой. И всё же поедешь?

Лавальер ошиблась. Юные леди были грубы и драчливы, как голодные гончие, но лишь и всего. Их зубы были обращены не на меня: для них не существовало более заманчивой добычи, чем Роэна.

Пока моя ценность как средства поколебать Роэну не будет достаточно доказана, их прощупывания — особенно у леди Айрин — будут длительными и упорными. И это было более чем мне на руку.

Я шла по тихой лесной тропе, подняла взгляд — и увидела тень птицы, должно быть сокола, описывающую широкую дугу в небе. Охота, видно, была в разгаре.

Когда всё это завершится, наступит время кормления птиц; многие леди пользуются этой передышкой, чтобы полюбоваться соколами или, беседуя с приятным собеседником, провести уединённые минуты.

Я тоже собиралась тогда поглядеть на птиц; вспомнив величавую стать охотничьих соколов, виденных в доме Вишвальц, я почувствовала, как сердце зря затрепетало, как будто мне стало светлее. А вдруг выпадет случай и погладить стройную, красивую гончую?

Хотя соколиная охота ныне — модная забава среди барышень, немногие решаются смело прикасаться к птицам.

Большинству же милее пикник на охоте: нет, право, ничего лучше, чем полулёжа в тени дерева делить угощение.

Похоже, и нынешняя охота обернётся тем же. Слуги и служанки уже несли ткани и посуду на поляну у большого дерева, чуть поодаль от шатра, готовя малое пиршество. И по множеству переносимого виднелось: замысел вовсе не скромен.

— Здесь немало опасных мест. Если желаете прогуляться, лучше изберите другую тропу.

С каких пор он шёл за мной? Знакомый голос щекотнул ухо.

Рюстэвин Халберд. Тот самый рыцарь, славящийся своим слухом. Он, казалось бы, должен был быть возле Роэны — отчего же стоит у меня за спиной? Теперь-то, в отличие от того давнего случая, я всего лишь гуляю поблизости…

Поражённая неожиданностью я с трудом удержала дрожь в голосе и тихо спросила:

— Разве моим сопроводающим назначен не кто-то другой? Почему вы здесь, лорд?

— Леди Роэна отдыхает с подругой. Её охраняет лорд Берн, не тревожьтесь.

Похоже, он счёл меня, бродящую неподалёку, более подверженной опасности, чем отдыхающую Роэну. Вот и поручил её на время лорду Берну, который сопровождал меня на охоту в качестве стража.

Поступок вполне разумный и подобающий рыцарю дома Вишвальц; и всё же от мысли, что в его ярко-синих глазах сейчас отражаюсь лишь я одна, мне сделалось неловко.

Может быть, оттого, что прежде, находясь рядом со мной, он всё равно устремлял взгляд туда, где была Роэна.

Странная вещь — человеческое сердце. Думаешь: выбросила подаренный им платок — и все счёты сведены; а я всё равно съёживаюсь перед ним, как дитя.

Куда-то делась змея, вздутая ядом; остался лишь котёнок, лениво потягивающийся в знойном свете.

В сущности, у мадам де Лавальер мне следовало учиться не этикету, а бесстрастию. Или — искусству хладнокровно отрезать часть сердца. Иначе — я, я…

— Можете не беспокоиться.

Спрятав за спину дрожащие пальцы, я заговорила ровно. И в то же время боялась: не дрожит ли странно голос, не уродлива ли тонкая усмешка на губах. Ему-то, конечно, не до моих гримас; а для меня было подвигом не упасть в обморок, разыгрывая спокойствие.

Да, признаю: часть меня всё же желала, чтобы вы пошли за мной. Лоскут глупой привязанности всё ещё держит меня на привязи.

Но позволять себе и далее колебаться из-за него нельзя. Я решила ещё раз восстать против этой глупой слабости.

— Если моя прогулка кого-то приводит в страх, я так поступать не стану. Иными словами, того, о чём вы тревожитесь, не случится. Так что вам незачем быть здесь. Вам не тревожно за неё, что, быть может, плачет сейчас украдкой? Вы ведь… — Я, задыхаясь, как после долгого бега, изо всех сил старалась говорить ровно. Это было всё мужество, на какое я способна. — Вы ведь рыцарь Роэны.

И тут раздался пронзительный визг и чьи-то крики.

Я машинально повернула голову на звук — и увидела: на меня бешено несётся лошадь, а следом бегут слуги, пытаясь её перехватить. Они что-то кричали — берегитесь?

Мгновение — и небо с землёй поменялись местами. Боль полоснула голову, спину, поясницу; мелкая пыль и кусочки травы защекотали лицо и шею.

Я, задыхаясь под чьим-то крепким телом, пыталась собраться с мыслями. В ушах звенело, подступала тошнота.

Лишь, моргнув раз-другой и смочив дрожащие губы, поняла, в каком положении нахожусь: чужое прерывистое дыхание щекотало мне затылок, сильная рука сжимала талию, наши ноги были перепутаны — трудно было не догадаться.

— С-лорд Халберд?

Его голубые глаза были совсем близко. Он — рыцарь, знаменитый слухом, — нахмурился и почти шёпотом сказал:

— Об этих опасностях я и говорил. Вы целы?

Даже в такой ситуации взгляд был головокружительно ярок — голубой, как небо за его плечом.

Опьяняющее чувство, что лорд Халберд спас меня, длилось недолго. Быть в его объятиях — несомненное блаженство, какого нет на свете, — но предел, отпущенный рыцарской деликатностью, нельзя было игнорировать.

— Боже правый! Барышня, вы в порядке?

С помощью Мари я выбралась из его рук. Оттого, что меня пронесло по жёсткой траве, руки ныли и покалывали.

Ныло и в голове, и в пояснице. Подступала тошнота — хотелось выплеснуть всё, что внутри: хоть мутную слюну, хоть отстой чувств к нему.

Шум поднялся немалый, и взгляды барышень, отдыхавших в шатре, обратились к нам. С любопытством они подступили ближе, щебеча лёгкими голосами, словно всё это забавляло их.

— Лорд Халберд и впрямь отважен.

— Боже, как только такое могло случиться?

Я посмотрела на Роэну среди них. Она явно тревожилась: не будь вокруг чужих глаз, непременно кинулась бы к своему рыцарю расспросить о его состоянии. Я решила, что она боится — не ранен ли лорд Халберд.

Потоки похвал его отваге и ослепительному рыцарству, которыми наперебой осыпали его прочие леди, были слишком слабою платой за возможную рану.

Меня охватил страх: вдруг он — пусть и в доспехе — всё же пострадал. Но, зная, что всему виной моя прежняя одержимость, я не осмелилась подойти — ни поблагодарить, ни сказать хоть слово. Хотелось лишь, пятясь, ускользнуть прочь.

Я только и могла, что стоять столбом и смотреть, но и это мне не дали: ко мне подвели рыдающего слугу.

— Простите. Помилуйте. Прошу, пожалейте…

Его приволок слуга из дома Вишвальц; бедняга, предчувствуя участь, был до смерти перепуган.

Лицо, залитое слезами, искажалось отчаянием — как у узника, которому уже объявили приговор.

Жалкий: беспомощный, как ребёнок, с погасшим, почти старческим взглядом. По загорелому лицу дождём тек холодный пот, а обветренные, побелевшие губы судорожно подёргивались от страха.

— Лошадь, видно, испугалась какого-то гада и так взвилась, что я не смог как следует натянуть повод. Иначе бы она не понесла прямо на барышню. Умоляю, даруйте жизнь. Простите…

Случайность — случайностью, однако вина его была в том, что он не справился с лошадью, и она понесла именно на меня. То, что он служил в другом доме, делу не мешало. Напротив, его госпоже надлежало бы склонить голову под бременем позора и стыда.

Разумеется, бедняга вызывал жалость и вполне заслуживал сострадания. Он лишь оказался безмерно несчастлив перед лицом капризной богини судьбы. Стало быть, яви я милосердие и отпусти его с миром, вечером, опрокинув стаканчик, он мог бы сказать: «Сегодня мне и вправду не везло. Но, благодаря милосердной леди, я вышел целым. Какая удача!»

Это было бы и удобным случаем доказать перед всеми, насколько широка моя душа и как умею я прощать.

Но я не хотела его, этого жалкого человека, прощать. Если подумать о возможной ране у лорда Халберда, никакое наказание не показалось бы мне достаточным.

Так к чему тут разговоры о великодушии и милости!

Беда была в том, что, как ни кипел во мне гнев, при взорах прочих леди мне надлежало держаться предельно рассудительно.

Увы, на мне лежала обязанность мягко явить благородство и снисходительность, свойственные дому Вишвальц, и подтвердить плоды воспитания, которого так жаждет мадам де Лавальер.

Иными словами, следовало изящно пнуть прочь ожидания тех гиен, что только и ждали, когда я, не в силах перешагнуть врождённые пределы, начну метаться у них на потеху.

Но смею утверждать: величие и почёт, слава и обожание, даруемые положением, перед лицом скорби и гнева — тщетны, как песок, развеваемый ветром.

Следовательно, и моя скромная жалость, и дворянское достоинство — всё это обречено было до основания рассыпаться в насмешках окружающих нас гиен.

Возможно, в далёком будущем я назову сегодняшний час самым глупым мигом своей жизни и долго себя корить буду. Но сейчас мне не было ни страшно, ни горько от чужих упрёков. Напротив, я была удивительно холодна — до того, что сама себе казалась жуткой.

Ведь моя привязанность к лорду Халберду — не мелкий осколок, а рана, вырезанная так глубоко в сердце, что и не вынуть её.

Я отстранила руку Мари, поддерживавшей меня, и смело шагнула вперёд — чтобы подарить отчаяние несчастному, что, низко склоня голову, ожидал снисходительного приговора.

Однако кто-то опередил меня. Подойдя к мужчине, она ласково заговорила с ним, демонстрируя всем, как жива её жалость и как образцова её благожелательность.

— Конечно. Сисыэ… да, видно, она ещё не привыкла к таким обстоятельствам и не знает, как поступить. Но она непременно простит тебя.

На слова Роэны все леди уставились на меня; на их лицах расплылась насмешка.

— Неужели в программе воспитания леди Вишвальц не нашлось предмета «искусство прощать»?

Чья-то колкость вызвала заливистый смех. Роэна, пылая румянцем, оправдывающе промолвила:

— Не оскорбляйте Сисыэ. Она лишь растеряна. Потому-то я и помогаю ей. Разве это повод для смеха? Никто не вправе насмехаться над её мужеством и милостью.

Меня тошнило от её «помощи», которая только и делала, что выставляла напоказ мои дворянские изъяны и недостатки юной леди.

Слова, что изрекла Роэна, надлежало бы произнести лорду Халберду, а не ей. С какой стати она осмеливается рассуждать о прощении!

Разумеется, выйди я вперёд, меня могли бы осмеять ещё беспощаднее: задуманное мною было вовсе не по-дворянски — грубая и мелочная месть, не способная скрыть моего происхождения.

Но то было моё решение, мой выбор — совершить его и с радостью принять любые последствия. Совсем не то, что самочинное выступление Роэны.

Ах, ни прежде, ни ныне я не видала человека, столь искусного в убийстве ближнего «заботой», как Роэна. Эту мерзкую услужливость справедливо назвать лицемерной.

— Леди Вишвальц того же мнения?

Это спросила леди Айрин. Из всей компании она была самой рассудительной и умела мудро уравновешивать ситуацию — и это для меня было истинной удачей.

Я поблагодарила её за деликатность и заговорила:

— Благодарю вас, леди Дибёнзель, что спросили моего мнения. Прежде всего хочу поблагодарить Роэну: её доброжелательность была искренней. Спасибо за помощь, Роэна. Но я справилась бы и сама. Да, как она и сказала, растерянность и страх на миг сковали меня — в самом деле, кто легко преодолеет ужас, стоя перед несущимся конём? Но, вспоминая ослепительную смелость и истинное рыцарство лорда Халберда, нельзя лишь дрожать от страха. Посему я вежливо прошу: предоставить наказание этого человека его госпоже. Если леди окажет уважение мне и дому Вишвальц, всё пойдёт своим чередом.

Леди Айрин отвечала:

— Да будет по вашей воле.

Я ответила на её любезность тихим наклоном головы. Роэна, крайне побледнев, взглянула на слугу, но ради него не стала ни спорить, ни сражаться до конца.

Её милосердие — мельче ручейка: только чуть-чуть мочит кончики пальцев. Вот и вся его цена. Потому-то я и смогла, наконец, глубоко посочувствовать слуге, которого Роэна истязала надеждой.

Лорд Рюстэвин Халберд принимал лечение у врача, которого позвал другой слуга. По указаниям врача он выполнял разные движения — поднимал руку, поворачивал голову.

Но взгляд его был обращён ко мне, и нам всё время приходилось встречаться глазами; это тяготило меня, и я, сославшись на головокружение, удалилась.

Мари, тревожась за меня, между тем торопилась со сборами: леди Айрин сказала, что лучше вернуться домой и отдохнуть.

Когда лошади были готовы, всё для возвращения в особняк уже стояло наготове.

Я послала Мари узнать, окончила ли сборы Роэна. Вскоре после её ухода ко мне пришла леди Айрин. Показательно, что она стала ещё любезнее, чем при нашей первой встрече.

— Жаль, что в первый ваш приезд на охотничьи угодья случилась такая неприятность. Хочу выразить вам сочувствие.

— Благодарю.

Я не понимала, чем вызвана столь внезапная благосклонность, но по мере того, как она говорила, всё прояснилось.

— Меня, право, тронули ваша смелость, что превозмогает страх, ваша мудрость в точной оценке обстоятельств и ваш, как ни у кого, благородный облик. Это искренне. С детства меня учили, сколь прекрасны и высоки изящество и ответственность, присущие нашему положению. Но вокруг меня было полно людей недворянских, и я не раз испытывала разочарование и гнев. Вы — иная. В вас я не нашла ни единой изъяны: напротив, вы явили образ, которого я желала. Вы поистине кротки и искренни. Можно называть вас Сисыэ?

— Для меня честь, леди Айрин.

Похоже, мой ответ её удовлетворил: ещё более мягким голосом, почти шёпотом, она промолвила:

— Как я уже говорила, мне хочется, чтобы вы, Сисыэ, не изменяли своей правде. Не теряйте той утончённости, что явили только что. Тогда и я не изменюсь. Вернувшись, я напишу вам. Если ответите — буду очень рада.

4. Хаос и завоевание

По прибытии в дом Вишвальц я встретила матушку с тревогой на лице: не дав мне сойти с седла, она бросилась ко мне и принялась осматривать.

— О, дитя моё, ты не ушиблась? Если с тобой что-то случится, я, я…

— Личный врач сейчас всё осмотрит — и мы тотчас всё узнаем. Успокойся, — мягко сказал приёмный отец, обнимая её за плечи.

Она была чрезвычайно бледна и казалась очень встревоженной.

Я крепко сжала материнскую руку и, желая успокоить, сказала: «Со мной всё в порядке». По ноющей боли в спине и бедре я понимала, что синяков не избежать, но не стала этого упоминать: так для всех было лучше.

Домашний лекарь дома Вишвальц был пожилым, двигался неторопко, но отличался кротостью и умением тщательно осматривать раны.

Он сказал, что мои повреждения незначительны, однако, если головная боль не пройдёт, меня стоит осмотреть ещё раз, — и передал Мари мазь от синяков и травяной настой от головной боли.

— Всё к лучшему лишь благодаря тому, как разумно действовал лорд Халберд. Нам повезло, что обошлось так.

— Да, я глубоко признательна. А теперь вы, вероятно, отправляетесь навестить лорда Халберда?

На мои слова врач улыбнулся. Выражение его лица было добродушным, словно он всё понимал, и при этом чуть оживлённым — как у мальчишки, заметившего повод для добродушной насмешки.

— Что вас тревожит, леди? О, не смотрите на меня с такой заботой. Лорд Халберд — храбрый рыцарь и прекрасно закалённый мужчина. Уверяю, беспокоиться не о чем.

«А я всё же волнуюсь… Не расскажете ли потом, каковы его раны?» — слова подступили к самому горлу, но я сдержалась. Показать уважение к спасшему меня лорду — высшая добродетель для юной леди; но за эту черту выходить нельзя.

— Что ж, значит, мне более нечего прибавить.

Врач, укладывая инструменты, невозмутимо ответил:

— Зато лорд Халберд обрадуется, когда узнает, что вы о нём заботились.

Несомненно, осматривая лорда, он обронит, что я за него переживаю. Этого, пожалуй, довольно. Я подавила вздох и, с помощью Мари, привела в порядок платье.

Только что мне передали от Лавальер, чтоб я, едва закончится осмотр, явилась к ней в покои. Эта старая лисица, не получив от меня послушания, была страшно раздражена; судя по тому, что не дала мне и мгновения на передышку, она была весьма взбудоражена.

— И, как ты себя чувствуешь?

Лавальер сперва осведомилась о моём состоянии. Она пила чай, и это, казалось, было лучшим средством скрыть глубокую морщину, залёгшую меж её бровей.

— Благодарю за заботу. Есть пара мелких ран, но они скоро заживут; немного отдыха — и всё пройдёт.

— Что ж, к счастью. Но я тобой весьма разочарована. Ты это знаешь?

Я промолчала, дожидаясь, что она скажет дальше. Видимо, и она не ждала от меня оправданий.

— Я-то надеялась, дитя, что ты обуздаешь себя. До сих пор ты была девочкой покладистой, послушной. Видно, ошиблась я в суждении. Посмотри: из-за твоего упрямства никто не остался доволен. Доблестный рыцарь нашего дома ранен, да и ты сама повредилась. И мало того — ты навлекла на других тревогу и заботы. Увы, нынешнее происшествие крепко научило меня не полагаться на показные добродетели и видимость рассудительности. Не знаю, как укротить твою распущенность.

Мадам де Лавальер изо всех сил старалась говорить с самым кротким выражением лица. Она удерживала свой такт и ледиобразность, желая не утратить присущей ей особой изысканности.

Я думала: именно за это великосветское общество и отдаёт ей своё особое почтение и сердечную приязнь.

— Трудно было устоять перед искушением, не так ли? Я могу себе представить, как ты обрадовалась, получив первый в жизни пригласительный билет. Но ты ещё не готова и, к тому же, совершенно не знаешься на свете. О, я вовсе не умаляю твоего природного остроумия. Но посмотри, до чего же нелепо ты себя выставила. Подумай и о том, как болело сердце у Роэны. Она призналась, что ей горько от того, что не смогла тебе как следует помочь.

Когда же она успела наведаться к Лавальер и донести о том, что произошло на охоте? Я была поражена её быстротой, близкой к стремительности.

В то же время мне хотелось бы сказать, что добычей стала не я, а Роэна; однако, видя в мадам скрытую надежду на признание моей вины, я не решилась раскрыть рта.

Ведь теперь Лавальер желала услышать именно сокрушённое раскаяние глупой девушки, ослушавшейся её слова.

Так что возражений у меня было предостаточно, и многое следовало бы исправить. Но я решила оставаться немой: нет глупее поступка, чем являть миру свою незрелость.

— Верю, ты многому научилась и о многом подумала этой историей. Посему тебе полезно будет взять на время уединение, остыть от опрометчивости и привести мысли в порядок.

Напротив моих ожиданий, слова Лавальер прозвучали мягче — скорее увещеванием, чем обличением. Она вела себя великодушно, с поразительной сдержанностью, словно посмеиваясь над моей наивной готовностью встретить бурю язвительных реплик.

Ваше самообладание, мадам, оказалось куда глубже, чем я думала.

Я осталась весьма удовлетворена столь благопристойной беседой и вышла из её комнаты.

Матушка была крайне недовольна тем, что мне определили время для уединения. Однако смелости открыто возражать Лавальер у неё не хватило.

Взамен она стала часто приходить ко мне и разговорами утешать дочь, иной раз сообщая пустяковые новости — отчего я порою и конфузилась.

— Роэна боится, что ты могла уязвиться душой. Но уверяет меня: она вовсе не проявила к тебе неуважения, желала лишь помочь. Что это значит, дитя? Я не понимаю.

Я сдержала невольную усмешку и внимала словам матушки. Коли бы Роэна и впрямь раскаивалась, ей надлежало бы прийти самой и изъясниться.

Но она предпочла спрятаться за чужую спину и принудить иных принять её извинения — и этим показала малодушие.

Я крепко пожала руку недоумевавшей матери и ласково молвила:

— Бывает, матушка. Но это не стоит ваших тревог. Пожалуйте, не беспокойтесь более.

* * *

Во время моего затвора я решила сделать прогулки по саду малым развлечением. Люди обычные взаперти проводят часы тихо, но вышивание и чтение занимают у меня не больше нескольких часов в день.

Сад дома Вишвальц, с любовью ухоженный садовником, широк и живописен — для пеших прогулок в самый раз. Здесь и там посаженные цветы и деревья ровно подстрижены и необычайно хороши.

Украшения, расставленные поодаль, излучали изящество и прекрасно гармонировали с окружением. Я неторопливо шла по аллеям, вдыхала аромат цветов, касалась листьев — и наслаждалась неторопливой праздностью.

Это были прогулки не для того, чтобы угождать Лавальер, но лишь ради созерцания — больше награда, чем наказание.

Сколько времени я так прохаживалась? Обернувшись, внезапно увидела лорда Халберда, идущего навстречу, — и от неожиданности едва не перехватила дыхание.

Садовые дорожки заросли кустарником, но не настолько, чтобы скрывать обзор: заметить приближающегося нетрудно.

Однако я вовсе не заметила его шагов — и лишилась времени, чтобы, как прежде, избежать встречи. Я застыла и смотрела на лорда Халберда, а он, встретив мой взгляд, не подумал свернуть на другую тропу.

Он остановился лишь у самой кромки кустов. В его почтительном поклоне не было ни малейшей неловкости.

Я ответила ему столь же ритуальным приветствием — и втайне молилась, чтобы он поскорее прошёл мимо и исчез. Но, видно, лорд Халберд не собирался — и продолжил:

— Слышал, вы беспокоились обо мне. Благодарю вас.

— О нет, напротив — мне следовало бы заранее принести благодарность, да не успела. Признаю вашу великодушную снисходительность к моей невежливости — и вновь вас благодарю.

— Не стоит.

Повисло тяжёлое молчание. Я не обладала ни обаянием, ни сладостью нрава Роэны — и не знала, с какой стороны начать.

В былые времена я и не вела с лордом Халбердом обыкновенных бесед: чаще в исступлении цеплялась к нему, плача и гневаясь; а он, человек кроткий, отводил взгляд и ровным голосом отказывал мне.

К тому же ныне я провожу время в затворе: следовало держаться как подобает леди — скромно, степенно, с приличием. И потому лучшим было бы простое поклонение — оборвать встречу без нарушения этикета.

Но первым заговорил Рюстэвин Халберд — рыцарь Чистого Звука:

— Помните? Вы сказали мне тогда, что я — рыцарь леди Роэны. Я не стану отрицать. Да, я — клинок дома Вишвальц.

Мне перехватило дыхание. Конечности окостенели, губы пересохли. Захотелось заткнуть уши — я боялась того, что прозвучит далее. Но голос его был быстр, как молния, и тяжёл, как гром:

— А стало быть — и ваш рыцарь тоже.

Это были слова, которых я некогда желала всей душой, — но почему-то они не принесли радости. Напротив, мне стало страшно. Как загнанной лани, мне было и больно, и жутко.

Я с трудом укрощала сердитое дыхание и старалась ускользнуть от его взгляда.

И мой рыцарь тоже?

Прежняя я, верно, не вынесла бы счастья и лишилась чувств на месте. Но нынешняя знает: «тоже» — не означает «всецело».

Это слово будит жестокую судьбу «выбора», и тем самым доказывает: Сисыэ де Вишвальц никогда не станет в жизни лорда Халберда первейшей.

Но и раньше, и теперь я хотела «всё». Не часть — всё целиком. Разве не в природе змеи проглотить добычу целиком и переварить? Если нельзя охватить разом — лучше вовсе не брать.

Как же мне радоваться и счастливиться его словам? Их видимая вежливость не спрячет истины. Таков один из самых страшных катаклизмов, уготовленных богиней судьбы.

— Кланяюсь вашей открытой прямоте, лорд. В этой истории я узрела, как преданно вы служите дому Вишвальц. Но вам незачем выражать мне свои чувства. Истинное — и без того не видно глазу — как звезда, оно всегда горит на небесах.

Кабы жалостность могла удерживать его за лодыжку, я стала бы самой хрупкой из барышень и ежедневными слезами топила бы его сердце.

И если бы одной лишь моей изысканности было достаточно, чтобы пленить его, я бы следила за каждым движением пальцев и улыбалась бы неизменно мягко.

Но лорда Халберда пленили солнечная улыбка, врождённая прелесть и ангельское сердце.

Особенно «прелесть» — чувство относительное. Коль он испытывает это к Роэне де Вишвальц, мне лучше отказаться заранее. Да, ещё немного будет больно и горько — но так вернее.

— Барышня…

— Лорд Халберд, не знаю, ведомо ли вам, но нет ничего страшнее людских глаз и уст. Если вы и впрямь печётесь обо мне, позвольте мне удалиться.

Прошлая, глупая Сисыэ кричит мне: «Дурёха! Как ты смеешь отталкивать такой случай? Кто ты такая, чтобы ждать, что услышишь это ещё раз?»

Нынешняя Сисыэ отвечает той, прежней: «Чтобы опьянеть от таких речей и счесть себя счастливой, мы слишком многое уже видели, слышали, пережили. Помни: или всё — или ничего. Мы ни разу не владели им целиком».

Да, ещё не раз я буду повторять себе это. Рыцарь Роэны — Рюстэвин Халберд. И ещё не раз пожалею, и заболеет сердце.

Но теперь я осторожнее, рассудительнее и без причины никому не верю. Подозрительность, думаю, останется моим верным другом — чтобы не пережить снова прежней катастрофы.

Потому я и могу уйти без оглядки. Как сейчас.

Я вновь поклонилась ему, молчавшему, будто лишившемуся слов, и медленно двинулась прочь. Я чувствовала его взгляд в спину, но ни разу не обернулась. Никаких новых сожалений — решительно и насухо.

Приквел: Рюстэвин Халберд

If I have lost confidence in myself, I have the universe against me.

Если я потерял уверенность в себе, вся вселенная против меня.

Ральф Уолдо Эмерсон.

Мой отец, Фердиан Халберд, — рыцарь чрезвычайно суровый и упрямый. Он гордился тем, что родился в доме рыцарей Халберд, и радовался самой возможности служить графскому дому Вишвальц как вассал.

Во всём, что касалось меча и рыцарства, отец не знал уступок. Родившись мужчиной в доме Халберд, ты обязан был взять клинок и стать рыцарем — так он полагал.

Потому всучил нам с братьями деревянные мечи ещё до того, как мы толком пошли, и понуждал махать ими.

К несчастью, мой старший брат оказался человеком кроткого нрава и хилого сложения — заметно меньше сверстников.

Ему милей были книги и стихи, нежели взмах клинка. Главное же — раз махнёт мечом, и лежит потом несколько суток с жаром; при такой бедной конституции тренировки были невозможны.

Отец глубоко разочаровался, узнав, что первенец рыцарского дома — слабак, не способный держать меч.

Второй брат был крепче первого, терпеливее и выносливее.

Он был трудолюбив до крайности: каждый день усердно занимался и не пренебрегал шлифовкой фехтования.

Но, увы, дар к мечу у него был никудышен. Основа поставлена крепко, а вот хватки в схватке, чутья в опасную минуту — недоставало весьма заметно.

Отец называл его старательным тупицей. Говорил: «До обычного рыцаря дорастёт, но имени Халберд недостоин», — и отзывался сурово.

Фердиан Халберд, мой отец, человек незлобивый и беззаветный, но когда речь шла о «мече», он оказывался алчнее всякого на свете.

Когда двое из трёх сыновей нашего рода, унаследовавших кровь семьи, выбыли из претендентов на рыцарское достоинство, достойное носить имя дома Халберд, отец возложил на меня ожидания, граничащие с одержимостью.

К счастью, я превосходил братьев телосложением и силой и обладал совершенным даром в обращении с мечом; более того, в отличие от них, я меч любил.

До сих пор помню, как впервые узрел арминг сворд (Arming sword).

Незадолго до моего седьмого дня рождения отец, внезапно войдя в мою комнату, серьёзным голосом спросил: «Любишь ли ты меч?»

В те дни я ежедневно упрашивал няню вывести меня на плац и почти всё время проводил, наблюдая, как старшие братья изучают фехтование.

Плац был для такого ребёнка, как я, крайне опасным местом, но меня совершенно пленяли рыцари и искусство меча, а больше всего — настоящий клинок «арминг сворд», которым они разили.

Стройное лезвие с миндалевидным сечением, сужавшееся к острию, совершенно покорило мое детское сердце.

И блики, рассыпающиеся в отраженном солнечном свете, тоже заставляли его учащённо биться.

— Хочешь учиться владеть мечом? Если желаешь, дам тебе его в руки хоть сейчас.

Оглядываясь назад, думаю, в то время отец уже отказался от надежд на моих братьев.

Вместо того чтобы цепляться за безнадёжных, он сосредоточился на последнем средстве — на Рюстэвине Халберде — и искал в нём путь к успеху.

И, в конечном счёте, его выбор оказался верным: я оказался более чем способным удовлетворить его честолюбие и в чём-то даже превзошёл его самого.

Мой дар к мечу был столь велик, что без особого труда я легко разгадывал и ломал чужие приёмы и необычайно быстро достигал тех высот, к которым прочие лишь стремились.

Не потому ли уже меньше чем через год занятий меня прозвали «гением». Отец был безмерно доволен: «Ты и есть подлинный Халберд».

Вообще-то юноши из дворянских домов тратят семь–восемь лет на обучение владению мечом.

Они поступают в дом рыцаря-наставника или к будущему сюзерену как пажи (Page) и исполняют всякую мелкую, чёрную работу.

Я же, пользуясь поистине исключительными привилегиями, сразу взял в руки меч и менее чем через четыре–пять лет вошёл в дом Вишвальца уже в звании рыцаря.

Это было почти скандально: какое-то время светская среда гудела от новостей о моём посвящении.

Однако моим рыцарем-наставником был отец, Фердиан Халберд, один из самых известных мастеров клинка среди рыцарей многих домов.

А обо мне говорили, что я одарён настолько, что способен превзойти и его. Потому граф Вишвальц не колеблясь назначил меня рыцарем-учеником и считал это само собой разумеющимся.

Не было преувеличением и то, что люди поговаривали: быть может, я стану самым юным в истории империи рыцарем-баннеретом (Knight banneret: старший рыцарь).

Однако все ошибались в одном: рыцарский титул я получил не только потому, что был гением фехтования, — а из-за рук, омытых кровью.

Когда я впервые переступил порог дома Вишвальца, мой меч уже был до отказа пропитан кровью врагов, а ноги вязли в чужих кровавых лохмотьях.

Помню свой первый человекоубийственный удар. Это было через каких-то полтора года после начала обучения: я опьянел от похвал и переполнялся самоуверенностью.

Дом графа Вишвальца, которому служил дом Халберд, хотя и владел землями, держался главным образом на торговле.

Сам граф обладал врождённым талантом в купеческих делах, и при нём род процветал ещё сильнее.

Он торговал преимущественно редкими вещами для знати; не будет преувеличением сказать, что все роскоши, идущие в высший свет, перевозились на купеческих судах Вишвальца. Потому дом Вишвальца часто становился мишенью разбойников.

Отец, рыцарь дома Вишвальца, проводил немало времени в зачистках разбойничьих шаек.

Он знал: чем больше разбойников истребит, тем выше его рыцарские заслуги и тем прочнее доверие графа.

Поэтому Фердиан Халберд, мой отец, потребовал, чтобы я, выдав себя за сквайра (Squire: ученик-оруженосец), участвовал в стычках рядом с ним.

Стоит закрыть глаза — и всё вновь передо мной: презрительные, насмешливые взгляды тех, кто глумился над мальчишкой с ещё алыми щеками.

«Сквайр? Нелепость. О чём думает лорд Халберд? Это не учебный плац. Здесь поле боя, где идёт настоящая битва».

Языки людские жестоки. Они судили обо мне лишь по видимому и даже позволяли себе недоверие к отцу.

Для них я был пустышкой, тщетно пытавшейся добиться титула, уповая только на сияние имени Халберд.

Потому не только многие рыцари, но и прочие сквайры сомневались, способен ли я вообще держать меч. Так было до моего первого убийства.

К несчастью, отец хотел, чтобы я в этой схватке проявил себя лучше всех.

Он словно горел желанием всем доказать, что в доме Халберд есть такой гений, как я; всю битву он обращался со мной не как отец, а как лорд Фердиан Халберд.

Увы, моего отца не занимало, что я чувствую и что думаю, впервые оказавшись в бою не на жизнь, а на смерть. Это стало для меня тяжким бременем.

Тело помнит. Глаза воссоздают. Голова хранит. Руки и поныне помнят то ощущение — разбойника, который с криком бросился на меня.

Это был суровый человек, изуродованный шрамами на лице, весь дышащий злобой.

Он взвыл и кинулся на меня, и его меч был поднят с единственной целью — убить.

Алые от предвкушения убийства глаза и губы, перекошенные жестокой усмешкой, будто уже уверились в моей смерти.

И в самом деле, я остолбенел, впервые столкнувшись с чужой жаждой крови, и ощутил перед ним страх.

Выжил я лишь потому, что тренировки вошли в плоть и кровь.

Инстинкт самосохранения и врождённое чувство боя, словно взорвавшись, пробудились — и я ударил противника в горло.

Звук, с каким клинок вошел в плоть, разодрал уши. Странное ощущение в ладони было до дрожи ужасным. Это было совсем не похоже на обычную тренировку.

Кровь, стекавшая по клинку, запах железа, щекочущий ноздри, и дёргающееся на стали тело — всё это было словно кошмар.

Тело разбойника, бьющееся в судорогах, с пеной у рта и вывернувшимися белками, было само по себе ужасом и обрушилось на меня как мироразрушительный удар.

Всё вокруг словно остановилось, погрузившись в тишину.

Разбойник пошатнулся и издал хрип, будто в горле клокотала мокрота. Его руки, шаря в пустоте, метались, стараясь ухватить невидимую тень.

Помучившись ещё немного, он схватился за лезвие моего меча. Кровь текла меж суставов пальцев, но, кажется, боли он не чувствовал: тяжело дыша, уставился на меня — у меня по коже поползли мурашки. Искажённые упрёком глаза будто говорили: «Убийца».

Мне было страшно, ужасно. Казалось, ещё миг — и я рухну вместе с ним в пропасть; содрогаясь, я попытался выдернуть клинок из его горла.

Но лезвие, зажатое рукой, не поддавалось. Измученный страхом утонуть вместе с ним в этой трясине, я вскинул ногу и пинком оттолкнул его тело.

Кругом раздавались отчаянные вопли.

«Пощадите, пощадите! Прошу, хватит!»

Я зажал уши и согнулся пополам. И, дрожа всем телом, блевал и блевал. Ощущение клинка, выходящего из чужой плоти и крови, было до тошноты мерзким.

Я не сдержал рвоты и испачкал всё вокруг.

Но вокруг меня не оставили в покое: половина бросилась мстить за товарища. Поэтому времени обмякнуть у меня не было.

И главное — во мне оказалось сильнее не ужас перед совершённым убийством, а желание во что бы то ни стало не погибнуть самому.

Я метался как безумный, разя мечом, коля и рубя всех, кто прорывался ко мне. Когда очнулся, вокруг меня громоздились груды тел.

Бой завершился победой рыцарей дома Вишвальца. Лишь немногие получили лгкие раны от случайных ударов — это была почти разгромная победа.

Иного и ожидать нельзя: рыцари — не те, кто проигрывает простой банде разбойников.

«Я горжусь тобой».

Отец, ладонью, густо залитой кровью, провёл по моей щеке и искренне обрадовался.

Люди говорили, что смотрят на меня по-новому, и бросали взгляды, близкие к восхищённым; кто-то дружески хлопал по плечу и улыбался.

«Отец, я…»

«Теперь никто не посмеет тебя унижать. Да, отныне все узнают: есть Рюстэвин Халберд — гений клинка».

Мне хотелось сказать, что мне было страшно. Что убивать людей — страшно.

Но, видя гордость отца, я не мог позволить себе слабость; я задавил подступившие чувства и насильно проглотил их.

Желудок свело жгучей болью, разболелась голова, но я должен был держаться стойче всех.

Я знал, как велики отцовские ожидания, и не хотел его разочаровать. Прежде всего как Рюстэвин Халберд я был обязан приносить ему радость.

Граф Вишвальц охотно и щедро принял мои заслуги: сперва рассыпался в похвалах отцу, внушив тому законную гордость, а затем поразил всех, назначив меня самым юным рыцарем дома Вишвальца.

С учётом того, что мальчики моего возраста только-только выходили из пажества и становились сквайрами, это назначение было невероятным.

Те, кто сражался рядом со мной, радовались и в один голос говорили, что господин принял мудрое решение.

Но большинство рыцарей, особенно те, кто лишь что стал рыцарями-бакалаврами (knight bachelor), выказывали недовольство и раздражение; под предлогом поединков они часто задирали меня.

Правда, в то время я почти не спал — меня терзали кошмары об убийствах.

Снаружи я держался молодцом, но ото дня ко дню становилось всё хуже: я боялся закрывать глаза, до того, что закат внушал страх.

Те, кого я убил, являлись ночами злым бесовьем. Я кричал им, метался, читал молитвы, каясь, — и всё было напрасно.

Положение становилось всё хуже: недосып истощал силы, рука не держала меч — и я часто проигрывал в спаррингах другим рыцарям.

Я выглядел столь жалко, что звание самого юного рыцаря казалось насмешкой, и навлекал на себя общий смех. Вероятно, если бы ко мне тогда не приехал второй брат, я бы пал и больше не поднялся.

«Вижу, тяжкие думы терзают тебя».

«Брат мой».

Он улыбался, говоря, что пришёл навестить отца, но я-то понимал: на самом деле он проделал долгий путь ради меня. Похоже, слухи обо мне разнеслись по дому Халберд: лицо брата, едва мы встретились, было полно сочувствия ко мне.

«Вид у тебя аховый. Куда подевался мой знакомый младший брат — и кто этот больной, что еле стоит на ногах? Ну что, приехал — и нашёл ли ты многих гениев, что тебя затмевают?»

«Не из-за этого, брат».

«Тогда из-за чего? Рюс, я не в силах вообразить, какой ношей ты придавлен. И как тяжки ожидания отца — тоже. Ты маешься из-за никчёмного старшего брата. Будь у меня дар, ты не шёл бы этой тяжкой дорогой в одиночку».

«Разве я не отвратителен вам, брат?»

«Что — ты? Нет, я лишь горжусь тобой. Хотелось бы лишь, чтобы ты умел хоть немного открывать душу. Рюс, люди называют гениев баловнями судьбы, наделёнными прирождённым даром. Но я так не думаю. Гений — это плод великого терпения. А в этом терпении таится горячее, жадное к жизни нечто, сплетённое из уверенности и отчаяния. Я не знаю, что именно терзает тебя сейчас. И не смею утверждать, что сумею облегчить твою боль. Но я хочу видеть одного человека: тебя — таким, каким ты был в наши самые славные дни, когда, взяв в руку меч, сиял ярче всех. И помни: многие тревожатся о тебе. Особенно мать».

Люди часто сравнивали меня со вторым братом. Они высмеивали его, считая его уступающим младшему, и называли полоумным того, кто с кроткой улыбкой переносит их насмешки. Но я-то знаю, сколько слёз — вновь и вновь — проливалось и высыхало в сердце брата, который делал вид, будто всё нипочём.

Будь мой брат просто человеком, он не мог бы не ненавидеть меня, кто делает его жизнь унизительной; отрицать это — значило бы лгать. Но он вынес это терпением. Он стерпел это любовью ко мне. Он человек с сильнейшей любовью к себе и немалой гордостью, но при этом обладающий рассудительностью, позволяющей отличать подлинный предмет ненависти. Потому я уважаю его. Ресфито Халберд, мой второй брат, — мужчина, достойный почтения.

Слова второго брата не были мне индульгенцией за убийство. Да и не могли ею стать. Но их хватило, чтобы дать мне силы победить кошмары. Я обрёл в них успокоение и вновь нашёл самого себя. Когда душа моя утихла, злой дух перестал властвовать надо мной. И вернулось мастерство, которым когда-то восхищались все.

День ото дня я шёл от победы к победе. Я побеждал и в поединках между рыцарями, и в состязаниях отрядов, где на кону стояла честь родов. Во всей империи нашлось бы немного таких, кто мог бы сломить меня клинком.

Видимо, потому и говорили: не дожив до тридцати, стану первым рыцарем империи.

К шести годам службы рыцарем при доме Вишвальца вся империя превозносила меня как гения, а имя Рюстэвина Халберда называли мечом, олицетворяющим род Вишвальц. И куда только исчезли прежние насмешки и упрёки — все улыбались мне. По крайней мере, внутри дома Вишвальц у меня не было недоброжелателей.

* * *

Воистину, рыцарем становишься не умением лишь владеть мечом. Лишь сохраняя достоинство, будучи мечом своего сюзерена, и исполняя в быту вверенные добродетели, можно стать истинным рыцарем. Верность и вера, смирение, доблесть, любовь, милосердие и защита слабых — таковы были заповеди. Мой отец, Фердиан Халберд, как никто иной был верен рыцарским добродетелям. Он служил графу Вишвальцу и преклонялся перед его дочерью, леди Роэной. И меня понуждал жить, блюдя честь рыцаря.

Потому-то я, до вступления в дом Вишвальц, полагал, будто все рыцари — такие же благородные и прекрасные душою, как отец. Но это было лишь моё заблуждение. Рыцари, каких я повстречал, лихо владели мечом, но в мыслях и поступках были не лучше презираемых ими простолюдинов и слуг. Нет, иной раз — хуже отребья из подворотен. Их «верность графу» прикрывала пошлость и грубость. О какой уж тут кротости и уважении — они и думать не желали; требовать от них защиты слабых было немыслимо — слишком много презрения к крестьянам и холопам.

Сисыэ де Вишвальц была для таких лакомой добычей. Ещё вчера резвившаяся на улицах девчонка в одно мгновение становится леди, которой им надлежит служить, — большинство кипело от раздражения и брезгливости. В их глазах благородная госпожа — это не какая-то грубая женщина, случайно ухватившая титул, а та, что рождена благородной кровью и наделена неприкосновенным изяществом. Как леди Роэна де Вишвальц.

Имя леди Сисыэ я слышал задолго до того, как впервые увидел её. Рыцари, с которыми я оттачивал клинок, мой паж Фел, да и горничные, что шли по коридорам, — все шептались о ней. Разговоры их чаще походили на злословие. Поминая мать будущей супруги графа, они хохотали и над ней самой. Дочь женщины, что, обольстив господина, заняла место хозяйки графского дома, — значит, и в дочери той нет границ пошлости, — глумились они. Сочувствие к леди Роэне звучало лишь попутно.

Порой диву даёшься: неужто возможно, чтобы все как один ополчились с враждой на одну-единственную? Но им удалось — и мало того: не уставали хихикать, беспрестанно сравнивая её с леди Роэной. Это было дерзостью по отношению к самому господину, графу Вишвальцу, но никто не смел указать им на это. Меня же то обстоятельство глубоко возмущало.

Каково это — жить, будучи непрестанно с кем-то сравниваемым? Наверное, сродни аду. Я никогда не встречал стены, которую нельзя преодолеть, и потому не знал, что такое отчаяние; но даже я мог хоть отчасти постичь, какова была боль второго брата — что уж говорить о том, кому суждено всё это испытать на себе. К счастью, второй брат переносил все эти унижения мужественно и поныне держался стойко. За это я уважал его и на выездах, на охотах и прочих сходах оказывал ему почтение большее, чем первому брату. Посему люди хоть и подтрунивали над ним за спиной, но в моём присутствии не осмеливались произносить ни одного слова насмешки.

Так будет и с леди Сисыэ. Ей предстоит пережить горькие часы, что выпали на долю второго брата, и, быть может, более тяжкие. Но она не была им. Я понял это с первой встречи — когда нашёл её в саду, будто бы плачущей.

До той поры у меня и мысли не было о Сисыэ де Вишвальц. Раз это воля моего господина, графа Вишвальца, — следует почтительно её исполнить, и довольно. Но, завидев в укромном уголке пустого сада девочку, что, боясь чужих глаз, съёжилась и присела, я испытал нечто странное, невыразимое словами. То было сострадание.

Второй брат, Ресфито Халберд, — рыцарь, знающий рыцарство. Оттачивая клинок, он выучился терпению, а должное воспитание научило его обуздывать чувства и одолевать их. В чём-то он был сильнее и лучше меня. Но леди Сисыэ была иная. Она — хрупкая девочка, лишь вступившая в мир знати, ещё не научившаяся встречать зло. Потому-то всё, что она могла, — спрятаться и собирать себя по крупицам.

Я подошёл к леди Сисыэ и протянул платок. Это было ближе к порыву, чем к рыцарской добродетельности — почитанию леди или защите слабых. Я не мог не пожалеть её — поставленную в то же положение, что и мой брат, но ещё более беззащитную.

Первая встреча с леди Сисыэ, о которой ходили столькие слухи, меня удивила. Ещё несколько дней назад она была простолюдинкой, а в том, как она взяла платок, уже звучало благородство. И не только: ответные слова, естественность в манерах — ничуть не хуже леди Роэны. Она была весьма красива. Глаза, округлившиеся от удивления, нисколько не портили её сияющей внешности; напротив, лёгкая дрожь ресниц, навеянная страхом перед незнакомым рыцарем, приковывала взгляд. Отводимый от смущения взгляд и то, как крепко она сжимала в пальцах платок, — всё это было далеко от той «пошлости», что ей приписывали.

— Прошу вас забыть то, что вы только что видели. Умоляю.

Казалось, она уже научилась глотать слёзы. А более всего жалела она о том, что люди подумают — и стремилась спрятать всё, что могло бы стать предметом пересудов. Пожалуй, потому я на порыве и произнёс, что платок можно не возвращать.

По натуре я не ласков, и утешать в подобных случаях не умею. Даже с вторым братом я ограничивался почти церемониальным почтением, поддерживая его самолюбие. Потому и утешение для леди Сисыэ давалось с трудом. Хотелось сказать ей что-нибудь — но всё казалось большим проступком.

На следующий день после встречи в саду поползли слухи, будто из-за леди Сисыэ леди Роэна была сурово отчитана графом.

— Говорят, леди Сисыэ выпросила у леди Роэны служанку. Те горничные, что были там, клянутся: не видывали более наглой и бесстыдной просьбы. Забавно, не находите? — щебетал мой паж Фел.

Фел был сообразителен и юркий — что надо для пажа, — но легковерен и ветрен, что частенько доставляло хлопоты. Не было слуха в доме графа, о котором бы Фел не знал: он любил сплетни и охотно пересказывал их другим. Последние дни его занимала именно леди Сисыэ.

— Слухам веры нет. Вместо того чтобы ушам ворожить, лишний раз протри клинок.

— А говорят, наша прекрасная леди Роэна расплакалась! Разве у вас, как у рыцаря, не закипает кровь? Будь я на вашем месте, мигом бы примчался к леди Роэне и подал ей платочек. Ах!

— Я ведь твердил тебе: рыцарь…

— Да-да. Рыцарь не поддаётся пустым слухам; думает о том, что видит, верит тому, что откликается в сердце, и действует в погоне за истинной справедливостью. Понимаю, понимаю. Пойду, протру меч.

— И ещё одно. Не смей сомневаться в чистоте намерений господина. Верить следует не кривотолкам, а своему сюзерену.

Фел с недовольной миной кивнул. Я сделал вид, что не заметил, и направился на тренировочный двор.

Даже рыцари на учебном плацу с живейшим любопытством внимали слуху, будто леди Роэна удостоилась выговора от сюзерена.

Глядя на их вид — спорят в жару и с упоением пережёвывают сплетни, точно горничные, — я испытывал лишь презрение.

— Да полно вам, что такого могло натворить наша ангельская леди, чтобы её отчитывали? Виноват тот, кто решился просить себе горничную.

— Верно! Как должно быть болело сердце нашей леди Роэны! Одна мысль — а у меня грудь рвётся. Ах, миледи, знаете ли вы о пламени моего сердца?

— Лорд Халберд! Вы же сопровождали леди Роэну, жили при ней. И нынче видели её? А? Как она?

Одной из причин, по которым я терпел развязные манеры Фела, было его умение чистить клинок.

Как бы язвительно он ни шевелил языком, в деле, что касалось его службы, усердия ему было не занимать.

Я с удовлетворением поглядел на клинок, ярко блеснувший, отражая солнце. Кромка была выведена ровно, и, казалось, по стали струилась сама осязаемая острота — я остался весьма доволен.

— Лорд Халберд, вы меня слушаете?

— Не ведаю, о чём вы изволили сказать. К тому же навещать миледи без поручения — не долг рыцаря. Будьте добры, позвольте мне сосредоточиться на мече.

Острый блеск клинка и сам по себе способен укоротить пыл и стеснить противника. Если бы им того захотелось, я был готов тут же вызвать их на поединок.

В самом деле, быть любимым всеми — непростое дело. Невозможно, чтобы одного человека любили все.

Но когда человек, именующий себя рыцарем, поддаётся пустым слухам и обрушивает поругание на хрупкую девицу, он переступает черту, для которой нет оправдания. Где, скажите, тогда все те рыцарские клятвы и правила, что мы слышали с первого дня обучения?

Оставим уж веру в сюзерена — мужчина, чтящий леди, должен уметь трезво судить и мыслить.

Этим людям бы довелось увидеть тот взгляд — дрожащие, беззащитные зрачки, что я некогда застал в саду. Тогда им не так легко было бы смеяться над ней.

Если же, увидев эти глаза, кто-то всё равно способен обрушивать столь яростные упрёки, значит, сердце у него либо кованое, либо он всего лишь холодная тварь, не ведающая ни сострадания, ни жалости.

* * *

Фел проявлял странное упорство как раз там, где пользы от него не было. Его терпение и усердие оборачивались природным даром переносчика сплетен.

До прибытия мадам де Лавальер в наш дом он неустанно разносил повсюду слухи о леди Сисыэ.

Большая их часть была из разряда: «Леди Сисыэ убила и закопала горничную, посланную леди Роэной; каждую ночь насылает на леди Роэну проклятия» — то есть явная выдумка.

Я всякий раз пытался приструнить его грубые замашки, но нрав Фела не поддавался лёгкой правке. В ответ я лишь слышал обиды на то, что я не заступаюсь за леди Роэну.

На этом фоне визит мадам де Лавальер в особняк стал для Сисыэ Вишвальц бесспорной удачей.

Получив её признание прилюдно, она укрепила своё положение. Мадам де Лавальер — женщина с непререкаемой репутацией в свете: если она говорит «неплоха», это почти равносильно высшей похвале.

С того момента, как мадам Лавальер выразила своё одобрение, те, кто прежде нашёптывал гадости о леди Сисыэ, понемногу прикусили языки.

Домом Вишвальц руководит граф, однако влияние, выходящее за пределы рода и простирающееся на весь свет, принадлежит мадам де Лавальер. Её присутствие было поистине огромно.

— Говорят, мадам сама возьмётся за воспитание леди Сисыэ. Боже правый, та самая мадам — и вдруг леди Сисыэ? Как это понимать?

Фел и многие другие воскликнули с недоумением. Их лица кривились, точно они не могли в это поверить.

Глядя на эту жалкую картину, я невольно вздохнул. Те, кто беспрестанно подвергал сомнению решения сюзерена, когда истина явилась им в обличии яви, начали изо всех сил отрицать её — зрелище было достойно презрения.

Не посетив мадам особняк, они и дальше с упоением рвали бы леди Сисыэ на клочки.

От этой невыносимой мелочной низости меня даже брала муть; их зловоние вызывало тошноту.

К счастью, леди Сисыэ оказалась весьма смышлёной девицей. Пользуясь сиянием мадам де Лавальер, она всё же не выдвигалась на передний план и не делала ничего, что морщило бы всем лбы.

Она смиренно принимала своё положение и, казалось, изо всех сил старалась поскорее стать частью этого мира. Её лицо, гладкое, как хорошо вылепленный сосуд, мерцало ровно, без признака волнения.

Я подумал, что это — предписанная леди ритуальная маска. Быть может, потому и почувствовал облегчение.

Но знай я, что на обороте этой маски скрывалось слово «смирение», я не так легко осыпал бы похвалами её выдержку.

Леди Роэна уже с позапрошлого года участвовала в соколиной охоте. Охотой это называлось лишь на словах — по сути же было походом на пикник.

Граф Вишвальц назначил меня рыцарем, охраняющим её. Отец счёл это великим почётом, и прочие рыцари мне завидовали.

Леди Роэна была очаровательной девушкой. Ко всем близким она была очень ласкова — живая, приветливая, с мягкой интонацией.

Нет нужды и говорить, что большинство в доме Вишвальц были её приверженцами.

Но именно на охоте обаяние леди Роэны оказывалось слабым утешением. Компания, ведомая дочерью герцога, держалась подчёркнуто холодно и умела тонкими интонациями щекотать людям нервы.

От их чуть заметных улыбок у меня всякий раз бегали мурашки.

Напоминая себе о добродетелях, подобающих леди, я старался терпеть, но их укоры — с примесью кокетства и жеманства — были столь гадки, что меня подташнивало.

Потому, когда услышал, что на нынешнюю охоту поедет и леди Сисыэ, я испытал странное чувство.

В одеяних для верховой езды, взобравшись на коня, леди Сисыэ была кем угодно признаваема как подлинная дочь дома Вишвальц.

Ни вязкая грязь под ногами, ни жар, от которого струился пот, не заставили её утратить мягкость выражения. До самой посадки в шатре она ни разу не позволила позе распасться.

Внутри было душно и спёрто. Дышать становилось трудно. Горничные стояли у леди и обмахивали их веерами, а мы, рыцари, держались на шаг позади их кресел, зорко наблюдая вокруг.

Снаружи стоял шум юных господ, увлечённых охотой. Внутри же леди начинали свою, собственную охоту.

Ещё в прошлом году их взгляды были бы прикованы ко мне и леди Роэне.

Но нынче всё было иначе: перемолвившись о пустяках, они вскоре обратили взоры на леди Сисыэ и заговорили с нею — в словах звучала оскорбительность, почти неприкрытая.

Увидев заплаканные глаза леди Роэны и спокойный взгляд леди Сисыэ, я невольно вспомнил себя и второго брата.

И мне тоже когда-то бросали столь же невежливые слова. Как я тогда поступил? И как — брат?

Печальное воспоминание, что хранит моя память, запеклось огнём гнева, криком и стыдом.

Перенести всё с таким же достоинством, как леди Сисыэ, мне бы и в голову не пришло. Я был юн и куда послушнее собственным чувствам. Оттого считал ту реакцию единственно верной.

Но вы, леди Сисыэ, как можете принимать всё столь легко? Глазам и ушам моим не верилось.

Быть может, лучше бы вы, подобно леди Роэне, предались печали. Но улыбка, будто ничего не случилось, казалась мне цветком, дрожащим на самой кромке утёса.

Когда она вышла из шатра и устремила взгляд вперёд, её образ показался мне горстью песка, готовой вот-вот рассыпаться в ладони.

Может быть, потому я и попросил лорда Берна присмотреть за леди Роэной, а сам последовал вслед за леди Сисыэ. Для прежнего меня это было бы немыслимо — чистый порыв, почти безрассудный.

Что ж, признаю: встречаясь с леди Сисыэ, я совершаю поступки, близкие к «порыву». Это не вязалось с рыцарством, которому меня учили, и мало походило на манеру благовоспитанного рыцаря.

Где слыхано, чтобы рыцарь первым заговаривал с леди, коей он не служит? Но порыв обладает силой, будто волшебство, что разбивает все преграды.

И потому я не мог не подумать, что этот осколок моего сердца — часть того самого «беспокойства», о котором говорила леди Сисыэ.

— Вам не нужно беспокоиться.

Лицо леди Сисыэ побелело. Она смотрела на меня, точно испуганная. Как ни старалась держаться, её побелевшие губы выдавали слабость, будто она вот-вот упадёт.

Это ли не та самая леди, что не потеряла самообладания и в стае шакалов под шатром? Я не мог понять, чего она страшится.

— Разве вы не рыцарь леди Роэны, лорд?

И чего она столь отчаянно старалась оттолкнуть.

Не помчись в ту же минуту на вас конь, я, невежливо переступив черту, спросил бы: «Что значили ваши слова?»

Тело, упавшее мне на руки, оказалось слишком хрупким. Небо завертелось, в руках и ногах ощутился слабый больной озноб, но прежде всего я почувствовал то, что прижалось к моей груди.

Дрожащая от страха тонкая фигурка, взволнованные от смятения глаза, голос, опущенный до шёпота, — всё в ней вызывало жалость.

Что было бы, не последуй я за вами? Одна мысль об этом страшит. Это было и рыцарским долгом, и чем-то, для чего не сыскать слов.

Для того, кто лишь увернулся от несущегося коня, мои повреждения были пустяковыми. Сказать по правде, назвать их ранами нельзя — одни ссадины.

Руки, ноги и спина ныли от удара о землю, но такое случается и на плацу.

Следовательно, лекарь должен был заняться не мной, а леди Сисыэ. Но после всё свелось к причитаниям вокруг меня и к словам леди Роэны, что она простит слугу, будто бы виновного в случившемся.

Никто, ни один человек, не спросил у леди Сисыэ, всё ли с ней в порядке. Никто не поинтересовался её ранами. И никто, кто был тогда рядом, не заметил этого разрыва. Даже сама леди Сисыэ!

В самом деле, леди Роэне следовало сперва озаботиться ранами леди Сисыэ, а не изрекать о прощении слуги.

Но она этого не сделала. И леди Сисыэ, казалось, тоже не придавала этому значения.

Нет — она выглядела так, будто и не ждала иного. Что это значит? Можно ли считать такое положение вещей нормальным?

Почему? Я ощутил озноб, точно холодная вода пролилась на темя.

Даже когда меня, крепкого мужчину в латах, осматривал лекарь, никто не задался вопросом, отчего всё так.

Как они могут пройти мимо? Почему? Зачем?

Мне вдруг вспомнились слова леди Сисыэ: «Разве вы не рыцарь леди Роэны, лорд?»

И только тогда я понял. Нет, вынужден был понять. Леди Сисыэ, вы знали.

Вы знали, что здесь вас не жалеют и не ждут.

Что у вас нет ничего своего и не может быть — даже среди тех, кто числится домочадцами Вишвальц.

На всём пути обратно в поместье мне так и не довелось встретить леди Сисыэ. Не увидел я её и по возвращении.

Люди называли меня храбрым рыцарем. С сожалением прибавляли, что жаль, что это была не леди Роэна, но, мол, я сохранил рыцарскую честь и достойно держался.

Меня их речи ни капли не радовали. Скорее вызывали презрение. Даже в доме Вишвальц не нашлось никого, кто бы тревожился о леди Сисыэ. Это пугало сильнее пустых слухов и злословия.

Я не мог не скорбеть об их бессердечии и безнравственности. А узнав, что мадам наложила на юную леди наказание — сидеть взаперти, — это чувство достигло предела.

Леди Сисыэ видела, как конь несся прямо на неё. Ужаса того мгновения не выразить словами.

И крепкого мужчину объял бы страх; что же говорить о хрупкой девушке. Но никто, по-прежнему никто не пожалел её, не обеспокоился ею.

Даже домашний врач графского дома, пришедший лечить меня, мимоходом обмолвился, будто она тревожится обо мне. Услышав это, я не смог скрыть горькой усмешки. Кто о ком должен тревожиться? Кто о ком?!

И потому, случайно встретив леди Сисыэ в саду, я не удержался и заговорил о той отсечённости, что должна терзать её.

— Я и ваш рыцарь, леди.

Эти слова следовало произнести раньше — они должны были коснуться её. Смирение, отрешённость, отпечатавшиеся на лице, не к лицу такой красоте.

Но не слишком ли рано? Или уже поздно? Пугаясь людских глаз и языков, она поспешно покинула сад, и её облик показался мне неуловимым миражом.

Словно предвещая, что и впредь мне суждено созерцать лишь эту удаляющуюся спину.

Я протянул руку туда, где вы исчезли. Хватать было нечего. Даже тень была коротка и не оставляла послевкусия.

Говорите, нет нужды раскрывать сердце? Будто подлинное чувство, хоть и невидимо, всё равно светит, как звезда на небесах?

Меня пробрало до пустой усмешки. И кульминацией стало то, что, в том самом саду, где я впервые встретил леди Сисыэ, среди кустов валялся как попало платок.

Он был так измазан грязью и пылью, что едва узнавался, но я сразу понял: это тот самый платок, который я когда-то вручил леди Сисыэ.

Вы с самого начала были готовы к этому?

Я коснулся губами края платка и стиснул грудь, готовую разорваться. Мысль о леди Сисыэ, блуждающей в одиночестве и плачущей в своей тоске, переворачивала мне сердце.

Я решил, не важно, что это — долг рыцаря или жалость к той, кто напоминает мне старшего брата.

Впрочем, может, это нечто большее — и думать так не худо. Важно лишь, что я — вас, вас, леди Сисыэ…

Вдали послышался голос Фела, окликающего меня. Я сложил платок и спрятал его у сердца.

И подумал: пусть когда-нибудь он снова окажется в чьей-то руке, как тогда. Пусть это будет не примирение, а чистота, не отказ, а ликование, не разрыв, а притяжение.

Тогда я больше не увидел бы призрачный уходящий силуэт.

* * *

С той встречи в саду с лордом Халбертом я перестала гулять поблизости и утишала сердце чтением.

Право сказать, небольшие утехи — усесться в лёгкой шемизе с чашкой чая и книгой — вовсе не были скучны.

Разумеется, утомляясь, я то дремала днём, то позволяла себе лёгкую снедь; большей частью, однако, читала, а если и это не шло, то вместе с Мари упражнялась в вышивке.

Когда же эти занятия надоедали, мы с Мари вдыхали аромат сорванных на заре цветов, подбирая к ним платья, или она брызгала духами, и мы, играя, омывали руки и ноги.

Я прилагала старание забыть происшедшее в саду — и казалось, почти преуспела.

Потому письмо леди Айрин, пришедшее как раз в это время, меня искренне обрадовало. Вернувшись домой, она пожелала разделить со мной девичье восхищение — прислала гравюры с модными ныне платьями и туфлями.

Тем самым похвасталась скорым дебютом в свете и изящным вкусом; а заодно, скрытно, — стремлением умножить число своих почитательниц такими обменами.

Дражайшей леди Сисыэ.

Надеюсь, вы не посмеётесь надо мной: я пишу эти строки, стоя у бюро, украшенного раковинами (плоский письменный стол).

Этот предмет утончённого вкуса, избранный матерью, нередко ставит меня в неловкое положение: мне по душе вещи ещё более изящные и прекрасные.

Как ваше здоровье? И как верный рыцарь дома Вишвальц? Стоит мне вспомнить о том дне — и я невольно улыбаюсь.

Вы были благороднее и изящнее вашей сводной сестры. Ваш тогдашний вид — спокойный, учтивый, опровергший все ожидания, — ослеплял, до упоения. Потому я так рада писать вам это письмо.

Я скоро выхожу в свет, и теперь у меня бесконечные хлопоты. Платья и зонтики, туфли и драгоценности — торговцы наведываются каждое утро и утомляют меня до вечера.

На чтение времени нет; не дозволено и музицирование с пением. Дай бог не упасть в обморок на лит-де-репо (диванчике со спинкой лишь с одной стороны).

Я лишь и держусь, любуясь изящными золотыми парчовыми тканями, чудно зрелыми кружевами в цветах да тонко изогнутыми перьевыми украшениями. Посылаю вместе гравюры с нынешними фасонами платьев и туфель; хочу, чтобы вы разделили мою радость.

В надежде на скорую встречу,

Айрин де Дибёнзель.

Мари не забыла вскрикнуть восторженно, разглядывая гравюры, присланные леди Айрин.

Сериль тоже бросала украдкой взгляды, полные вожделённого томления. Как и подобало эскизам, присланным из герцогского дома, изображения на плоских пластинах казалось вот-вот сойдут со стали — столь были живы; и была в них невыразимая пышность.

— Барышня, когда будете дебютировать в свете, тоже станете выбирать платья и туфли по таким гравюрам?

Мари, натирая полотном серебряный таз, не могла скрыть приподнятого тона; лицо её пылало лёгким румянцем.

В прежние годы к этому времени я канючила у матери, чтобы звать модельеров и сломя голову заказывать платья. Но выходило в основном что-то почти пошлое, безвкусное, порой до жалости. Виной был мой непритязательный глаз.

И всё же мои наряды стоили вдвое дороже, чем у Роэны: торговцы без жалости обманывали меня и мать, слепых, когда речь касалась вещей знати.

А кое-какие горничные, сводя меня с такими купцами, не брезговали брать с них на лапу.

Оглядываясь, понимаю: мать, похоже, желала не столько хвастать нарядами и драгоценностями, сколько заняться чем-то более плодотворным.

Об этом свидетельствуют её настойчивые просьбы приставить ко мне учителя истории, наставницу по этикету, да хоть бы научить играть на одном инструменте.

Но для меня прежней ни достоинство, ни обязанности дворянки не имели веса. Важнее были конфета во рту, стакан вина, сладкое печенье.

Смыть с себя налёт грубости я и не помышляла: считала долгом мазать на себя грим толще и толще; остальное казалось мне суетой.

Разумеется, из-за этого мы с матушкой часто ссорились. Тогда я топала ногами и кричала, точно помешанная, пугая её, — не ведая даже, чего мне на самом деле недостаёт.

Ныне мадам де Лавальер даёт мне ту самую аристократическую выучку, о которой матушка некогда так мечтала; потому поводы к таким ссорам исчезли.

Однако матушка, видимо, полагала, что, раз я начала учиться куда позже прочих юных леди, мне следует усвоить гораздо больше.

Оттого она вознамерилась доказать собственную усердность, отыскав те внешние стороны воспитания, до которых не доходят руки у Лавальер.

Я не считала это дурным и наблюдала со стороны. Но знай я заранее, что матушка отважится привести в дом Вишвальц уличную куртизанку, я бы умоляла её и воспрепятствовала.

В сущности, вызывать в поместье куртизанку — не диковина, скорее обычай. Сколько моих ровесниц не получали уроков о плоти и мужчинах именно от них?

Однако матушке следовало действовать хотя бы тогда, когда мадам де Лавальер покинула бы дом Вишвальц, — чтобы не навлечь на себя моего сурового взгляда.

Увы, матушка совершила неподобающий поступок: привела куртизанку прямо в мою спальню. Рвение пересилило рассудок. Так я и столкнулась с «Перинюль», стоявшей передо мной с странной, будто ожидавшей этого, улыбкой, ослепительно соблазнительной.

— Для меня честь видеть вас. Зовите меня Перинюль.

Её губы были по-прежнему ярко-алые; грудь, туго стянутая, будто рвалась из-под ткани; волосы, ниспадавшие мягко, лишь прикрывая шею, извивались змеиным блеском и манили, не давая отвести взгляда.

Чёрное шёлковое платье — цвет, строгий для куртизанки, — на ней казалось бесстыдно вульгарным, распутным до крайности.

— О, многие юные барышни знатных домов к этому времени получают весьма тайное наставление. А уж в этом искусстве я преисполнена дарования. Уверяю, вы не разочаруетесь.

Я знала, что рано или поздно меня станут учить о теле и мужчинах — куртизанка ли, старая служанка; таков обычай. Но не предполагала, что встречусь с Перинюль так скоро и так просто.

По моему первоначальному замыслу мне надлежало учиться у назначенной домом куртизанки и уж от неё, будто бы, узнать о «Перинюль» — и тогда призвать её.

Потому такая незапланированная встреча не была мне ни радостна, ни приятна. И тем паче — при мысли о гневе мадам Лавальер.

Я, кривясь, опустилась на софу. Вид довольной, улыбающейся матушки лишил меня слов.

— Что ж, начнём?

Перинюль улыбнулась и, задрав подбородок, стала выходить ко мне, покачивая бёдрами, — словно требуя: смотреть только на неё.

Знаменитая куртизанка надменна. Тщательно холёное лицо её излучает женскую уверенность, а кокетливо колышущиеся движения лукавы, словно намеренно оттеняют её привлекательность.

Лебяжьей грации она не имеет, но источает опасное, звериное чарование. На ложе какой бы то ни был мужчина становится ничтожным рабом.

Немногим дано повелевать мужчинами одним лишь поворотом подбородка, как это делает блудница. Потому они знают, какую власть способна обрести женщина, монопольно владеющая мужской любовью.

Перинюль, казалось, овладела этим знанием до совершенства. Она смотрела на меня с такой уверенной осанкой, будто и впрямь позабыла, что она — куртизанка. Лёгко помахивая веером, густо украшенным птичьими перьями, изредка улыбалась глазами, — вид её был не просто дерзок, но и нагл.

— Готовы ли вы?

Она подошла ближе. Её походка, с мягким покачиванием бёдер, была скользка и нежна, как движение змеи. Перинюль приблизилась к длинной кушетке, отделанной сатином, и ладонью мягко провела по резному цветочному украшению.

Одновременно, высунув язык, она облизывала губы; во всём этом не было ни одной черты, не отмеченной распущенной чувственностью. Она была горделива и вульгарна, и в своей вульгарности — крайне сладострастна.

Говорят, хорошо обученная куртизанка одним движением руки способна пробудить в мужчине похоть; и, как сама уверяла, в этом ремесле она, казалось, обладала выдающимся даром.

В сущности, ныне мне были нужны и повадки Перинюль, и её кокетство, поверх всего — плотское обольщение; ведь нет оружия могущественнее опасной красоты, способной пленить всех.

Но её визит был слишком скор; время ещё не пришло. И потому я, несколько жеманясь, сказала Перинюль:

— Нет, должно быть, вышла какая-то ошибка. Лучше вам теперь удалиться.

— Ах, право? Но в другой раз вам будет трудно: людям моего звания нелегко выкроить час, ищущих так много. Кабы не зов графини, я бы и не явилась. Если барышня ещё не готова, я могла бы помочь. Повторю: в этом деле мне нет равных.

Так ли шепчет змея? В её речах было нечто выдающееся в искусе обольщать. Малый, почти шепчущий голосок с влажным тембром скользил по моему уху гладко и приятно.

Перинюль, полулёжа на лит-де-репо с ленивой улыбкой, была сама воплощённая прелесть.

Если бы была мужчиной, я бы не устояла и бросилась к ней, осыпая поцелуями. Не знающая меры надменность перед её пышным телом показалась бы одной лишь бесконечной миловидностью.

Но на меня эти чары не действовали — не потому даже, что мы одного пола, а потому, что во мне поднималось к ней необъяснимое отвращение.

— Если сумеете склонить сердце мадам, я дозволю.

— Ох, задача непроста… Ах, неужто мне надлежит уйти вот так?

Перинюль, будто на подмостках, воскликнула преувеличенно и склонила голову; зрелище было до смешного комично, как сцена из фарса.

— А впрочем, кто знает: явитесь в благопристойном одеянии — и, быть может, мадам даст согласие.

— Но хозяйка этого дома — графиня. К чему же нужно дозволение мадам де Лавальер?

Перинюль моргнула, будто не понимая. Я подошла, похлопала её по плечу и сказала:

— Это вопрос, над коим вам и надлежит поразмыслить.

В сущности, столь сообразительная особа — из нашей беседы я заключила, что она весьма умна — не могла не постичь смысла моих слов, разве что тянула время в надежде на условленное вознаграждение.

Но столь долгое пребывание было никому не на руку; потому мне следовало как можно скорее выпроводить Перинюль из моей комнаты.

Перинюль надула щёки, выражая недовольство. Сознательно ли, но всякий её жест будто был рассчитан вызывать мужские чувства — столь он был прелестен и даже мил. И нынешняя гримаса, верно, была одной из тех милостей, что показывают клиентам.

— Ах, как вы бесчувственны. Хорошо: ныне отступлю. Взамен позовите меня ещё раз — и я, как бы ни была занята, явлюсь с радостью.

К счастью, она уловила моё нетерпение и знала срок, когда следует удалиться красиво. На лёгкий поцелуй в мою щёку и улыбающийся взгляд Перинюль я ответила лишь кивком, полагая, что её снисхождение к моей невежливости — разовое.

Не прошло и часа после ухода Перинюль из дома, как ко мне явилась матушка. По её побледневшему лицу и мокрым от слёз щекам я сразу поняла, кого она прежде всего повидала.

Вероятно, мадам де Лавальер.

Та безукоризненно изящная и холодная дама, верно, не стерпела, что в дом Вишвальцев вошла куртизанка, — велела позвать матушку и изъязвила её без передышки, заставив испытать острое унижение и стыд.

При мысли о её ядовитых словах, острых как шипы, мне не могло не стать жалко долгих минут, что пришлось вынести матушке.

— О, Сис, дитя моё.

Едва усевшись, матушка вынула платок и стала промокать глаза; и тотчас, почти жалуясь, принялась изливать вздохи. На чай, что подала Мари, она, казалось, вовсе не обращала внимания — её губы лили нескончаемое недовольство.

— Разве не естественно, что я, как мать, забочусь о тебе? Слышала, и другие в твои годы зовут куртизанку для наставления. Не понимаю, отчего ты не можешь меня понять. Дитя, тебе неведомо, что я чувствую; знаешь ли ты, как оно — будто сердце разрывают? Мне было так стыдно, право, так стыдно.

— Она женщина строгих правил; вот почему не смогла понять.

— Но, дитя, я графиня. Управлять домом Вишвальц — мой долг.

— Но ключей вы так и не получили.

От моих слов лицо матушки вспыхнуло. Я, сделав вид, что не замечаю, спокойно пила чай и продолжила:

— Именно они и символизируют власть графини. Как ни управляй домом, без ключей вам неведомы будут подробности. Что толку в описях, что подаёт дворецкий? Или вы намерены и далее обходить кладовые вместе с Роэной?

— Но это же и реликвия…

— Матушка.

Я обратилась к ней тоном решительным, и она заметно вздрогнула, взглянув на меня. По опыту знала: когда я понижаю голос, спорить со мной невозможно.

— Это вопрос уважения. Если бы вас почитали истинной хозяйкой дома Вишвальц, так бы не поступили. Реликвии, говорите? Хорошо. Я не отрицаю, что они дороги настолько, что не отдают их бездумно. Но прежде чем быть реликвиями, это — ключи, позволяющие управлять всем хозяйством дома Вишвальц. Будь я на их месте, я, перешагнув через скорбь, вручила бы ключи матушке; нет ничего дороже рода. Я жестока? Или рассуждаю разумно?

Моя матушка — женщина кроткая и ласковая; я люблю её за смиренный нрав, за теплоту и за ту заботливость, что умеет объять другого.

Но порою мне хотелось, чтобы она — хотя бы по отношению ко мне — стала чуточку жёстче, как бывало прежде. Её близость с Роэной и образцовые отношения матери и дочери выгодны лишь приёмному отцу, графу Вишвальцу.

Я желала, чтобы матушка подозревала и неизменно ненавидела Роэну, чтобы вернулась к прежней себе. Я люблю и чту её, но временами эта мягкость причиняла мне боль.

Змея улыбалась странно и шептала: с-с-с, с-с-с, ш-ш-ш. Будто в этом одном — волшебная сила, способная решить всё.

— Если матушка получит те ключи, что ведают имуществом дома Вишвальца, никто уж не сможет теснить вас — вы станете подлинной хозяйкой.

Ярко-красный язык мелькал, чаруя ухо матушки; я подумала, что окрашен он гуще, чем губы Перинюль.

* * *

Час трапезы отраден. Чисто начищенная серебряная посуда, без единой складочки скатерть, подсвечники тончайшей работы — ухоженное убранство стола изящно и обворожительно.

Более всего щекочет ноздри аромат свежего хлеба; сладость вина, жаркое, рыба, искусно посолённая и приготовленная, — всё манит к вкушению.

Особенно по сердцу мне миг, когда омываешь руки водой с оттенком апельсинного запаха и вытираешь их сухим полотном: омовение возвещает скорую трапезу и вносит, как у монаха, чувство благоговения.

В детстве я часто голодала: впалый живот то и дело урчал, рассказывая о нужде.

На материнские доходы нельзя было позволить себе вкусную и питательную пищу. Когда мы жили на улице, нашим единственным хлебом был почерневший, каменно-твёрдый каравай.

Его приходилось скоблить зубами, крошить и лишь слюной размягчать — только так можно было хоть как-то утолить голод; вкус у того хлеба был отвратителен.

Разве что на самый Новый год удавалось съесть овсяный хлеб с кусочками сыра да тёплое овощное рагу.

Иногда везло и удавалось отведать жидкого супа с несколькими крошечными ломтиками мяса, но такое случалось раз-два в год.

Овощной суп, что ставила матушка, был почти простой водой, где плавали лишь несколько кружков моркови.

О душистом сыре и благородном вине мы и мечтать не смели. Огурцы, цветная капуста, стручковая фасоль, сельдерей — всё это было овощами, доступными лишь богатым.

Пряности ценились на вес серебра; сезонные плоды почти что служили украшением в домах знати, до нас они не доходили. Яйца можно было есть лишь тогда, когда во дворе держали кур.

Потому я часто, облизываясь, глядела на пушистые булки в лавке: благоухание, исходившее оттуда, было нестерпимым соблазном.

Как аккуратные дамы входили в магазин, выбирали хлеб и платили — то зрелище для меня, ребёнка, было предметом почти поклонения: я завидовала их спокойной уверенности, что можно купить что угодно без колебаний.

Может быть, поэтому прежняя Сис — бедная простушка, что не знала меры и металась, как глупая, — так любила еду.

Хотя она то и дело путала приборы или роняла их на пол, всё же всякий раз со счастьем вкушала то, что ей подавали.

Хорошо зажаренный фазан, тушёные перепела, солёная жареная говяжья язычина, телячья грудинка, марципан из миндаля, сахара и яиц…

Та глупая девушка, верная инстинктам — есть и одеваться, — совсем не понимала, что значит для знати час трапезы.

Ей казалось лишь, что хорошо — наесться вкусного вдоволь. Не случись истории с лордом Халбердом и не жги меня чувство неполноценности перед Роэной — я, пожалуй, располнела бы от жирной пищи, что ела каждый день.

Но теперь я знаю, сколь полезным может оказаться этот общий час за столом.

Моя матушка — женщина слабая, и всё же, когда возникал повод и она ощущала требование долга, в ней неожиданно пробуждалась действенная решимость. Особенно ясно это проявлялось, когда дело касалось меня или, скажем, того, как обходятся с нею.

Общий ужин, то есть вечер в обществе мадам де Лавальер, был в этот раз строже и тише обычного. Не нашлось человека столь отважного, чтобы в её присутствии звякнуть приборами. Порою слышался только лёгкий звук, когда перекладывали кушанье; в остальном — почти полная тишина, и даже чавканье было едва различимо. Все, кроме Роэны, без выражения на лицах разрезали мясо.

— Сестра.

На зов приёмного отца Лавальер повернула голову. Её брови слегка сдвинулись, широко распахнутые глаза дрогнули — как если бы она не верила своим ушам. Приёмный отец крайне редко обращался к мадам де Лавальер во время еды — почти дерзость.

Но лицо его, когда он смотрел на неё, было исполнено серьёзности. Казалось, он твёрдо всё для себя решил: выражение застыло, словно камень.

— Вы знаете, как глубоко я вас уважаю. Ваш светлый ум, благородная осанка и прекрасные манеры, не изменяющие достоинству, часто служат примером для других. Уверен, так обстоит дело и с моими двумя дочерьми. Иметь безупречный идеал, которому можно поклоняться, — истинная радость.

— Если ты затеял эту речь, чтобы позолотить мне лицо, — не мог бы ты отложить это на потом? Не понимаю, отчего такая спешка.

— Потому что это должно быть сказано при всех. Сестра, глава дома Вишвальц — я. Вы это знаете, не так ли?

— Разумеется. Это разве не само собой разумеющийся факт.

— И моя жена, эта прелестная женщина рядом со мной, — хозяйка дома Вишвальц. Вы и это признаёте?

Лавальер подняла салфетку к губам: знак того, что есть она более не будет. Не отвечая на слова приёмного отца, лишь смочила губы вином. Лёгкая складка меж бровей красноречиво говорила о её раздражении.

Я подняла глаза на матушку. На её лице, помимо страха, будто легла и какая-то невыразимая твёрдость. Это было благородное самоуважение, приютившееся в облике милой женщины.

Я поняла: матушку больше не отступит и не станет сторонним наблюдателем, но смело встретит всякую несправедливость, обрушивающуюся на неё. Это было отважное и по-настоящему дамское решение.

Мадам де Лавальер заговорила низко и холодно. Голос, словно насквозь пропитанный стужей, подавил всех.

— Это не то, о чём следует говорить здесь.

— Напротив, как раз здесь. Так и должно быть. Стало быть, пока я не закончу, никто не покинет своих мест. Это касается и вас, сестра.

— Невероятно! У меня слова отнимаются. Кроме государя, стоящего над империей, и моего супруга, никто и никогда столь властно мне не приказывал. Если бы почитал меня как сестру, ты не выступал бы таким образом.

— Но я — граф дома Вишвальц. Пусть ваша фамилия и стала Лавальер, но раз мы кровные брат и сестра, вы должны уважать и принимать во внимание моё мнение. Кроме того, на мне лежит обязанность поставить мой дом как следует. И более всего, сестра, вы должны знать: я ни разу — ни единого раза — не считал вас гостьей.

— Хорошо. И что же ты хочешь мне сказать?

Приёмный отец произнёс твёрдо, почти как объявление:

— Прошу вас проявлять уважение к моей жене, хозяйке дома Вишвальц. Если любите меня — нет, если любите дом Вишвальц, — это вполне возможно. Я не забываю, что своевременный совет способен вразумить глупца и заново родить распущенного. Но всему — своё время и место. Столь мудрая, как вы, — разве не знаете этого?

Лицо Лавальер налилось багрянцем и вот-вот, казалось, готово было взорваться. Сжатые губы и высоко поднятый подбородок мелко дрожали от унижения и гнева.

Нетрудно было догадаться, что под скатертью её кулак вздулся синеватыми жилами. Сегодня Лавальер следовало благодарить судьбу за то, что платье на ней было шёлковым.

Иначе на подоле остались бы безобразные складки, и все бы посмеивались.

— Это мнение твоей супруги, графини? Она велела тебе так сказать?

— Нет. Это сугубо моё мнение. Дело, которое следовало сделать раньше; просто я запоздал.

Было ли это затишье перед бурей? Или же положение на волосок от взрыва? Лавальер, словно стараясь унять учащённое дыхание, приложила руку к груди, а губы только дёрнулись.

Все взгляды обратились к ней. Приёмный отец, чувствуя нарастающее напряжение, держался стойко; матушка, до смерти перепуганная, дрожала, но не отвела глаз. Оглядкой, вот-вот расплачется, косилась лишь Роэна. А я молча наслаждалась этим приятным напряжением.

Спустя короткую паузу Лавальер заговорила. Лицо всё ещё пылало от злости, но голос её звучал привычно мягко. Вернее, она пыталась казаться такой. По-видимому, понимала: если вступить в открытую перебранку с приёмным отцом, это только ранит обоих.

— Я была неучтива с графиней. Надеюсь на великодушие. Не знаю, какое недоразумение произошло, но уверяю: у меня не было такого намерения. Вы меня понимаете?

Когда это мадам де Лавальер говорила с моей матушкой столь почтительно? До сих пор она демонстрировала лишь презрение, отвращение и холодную усмешку.

Строго говоря, её тон был вовсе не столь мягок, как с Роэной. Это была чистая видимость, пустая форма — ни больше, ни меньше. Но, кажется, этого с избытком хватило и приёмному отцу, и моей матушке.

Особенно — матушке. Пусть даже опираясь на силу приёмного отца, она получила извинение Лавальер прилюдно, и от радости у неё на глаза навернулись слёзы.

— О, разумеется. Разумеется. Конечно, так можно.

Ах, простодушная женщина! Как же ты не прочла в её глазах униженную ярость?

Меня возмутило поведение матушки. Я разочаровалась и в приёмном отце, не сумевшем прижать Лавальер к стене. Будь на их месте я… будь это я!..

Если уж решаться вступить с ней в противостояние, надлежало давить сильнее. Силой волка, ловкостью лисицы, коварством змеи.

Так что поступок, подобный только что свершившемуся, — хуже отказа от действий. Увы, простодушная, овечья реакция — вовсе не та изящная линия поведения, которой подобает следовать дворянину. Почему же они этого не понимают?

Прежде всего, мадам де Лавальер — не из тех женщин, кого легко сломить. Она не та, кто с улыбкой проглотит подобного рода оскорбление.

И неловкая выправка приёмного отца лишь вызвала в ней куда большее отторжение. А это — к чему ведёт?

— Я уйду первой. Плохо себя чувствую.

Лавальер поднялась. Казалось, ей уже невмоготу. Приёмный отец и мать не удержали её.

Мне тоже расхотелось есть, и я, извинившись, поднялась. Успела ли я уйти? Сзади послышался голос: меня звала Роэна.

Раз уж она вышла, значит, хочет поговорить о только что случившемся?

— Сисые, я, я… можно с тобой поговорить?

Щёки, тронутые румянцем, глаза, блестящие от волнения. Голос, полный застенчивости, звенит, как щебет птицы. Всё то, чего у меня не было. Но что скоро у меня будет.

Я улыбнулась и ответила:

— Разумеется.

* * *

Мне не хотелось долгой беседы с Роэной, потому я не предложила переместиться. Ничто не бывает для меня столь мучительно, как долго сидеть с ней друг против друга и говорить.

Тем более что ещё мгновение назад я наслаждалась вкусной едой. Если бы меня вывернуло от отвращения — позор был бы велик.

Так смело звала меня, а когда дошло до дела — замялась, наблюдая за мной исподтишка. Беззвучно шевелящиеся губы словно говорили о её сомнениях.

Разве не о матушке и Лавальер она хотела поговорить?

Я терпеливо ждала, когда она заговорит.

Мы стояли в коридоре, где снуёт много народу. Значит, мне, не меньше чем Роэне, следовало держаться приветливо. Утомительно, но я переносила это с достоинством.

Спустя мгновение Роэна решилась — резко кивнула. И посмотрела на меня так, что мне чуть не стало смешно от той тревоги на её лице и от чего-то сверх того. Уж не это ли…

— Сисые, прости. Ты, должно быть, сильно во мне разочаровалась?

Ах да, конечно. Именно об этом.

Но почему сегодня? Если уж говорить, следовало тогда, в тот же день. Пряталась за матушкой и Лавальер — и теперь, стало быть, что-то ещё хочет? Посему даже раздражение не желает во мне подниматься. Поскольку действует она только в своих личных интересах.

Я с трудом удержала рот от презрительной усмешки. И мягко переспросила, словно вовсе не понимала:

— О чём ты? Чем же я разочаровалась?

— О том, что я тогда, не спросив тебя, простила слугу. Но пойми меня верно: я хотела помочь — ты же говорила, что не вполне привычна к речевому этикету знати. Тётушка тебя учит, но прошло ещё мало времени. Вот потому.

— А, вот оно как.

Я широко улыбнулась. И протянула руки, взяв её ладони в свои. Иначе мне захотелось бы ударить её по щеке. Так страшны порой природные импульсы.

Роэна была тронута до глубины души, когда я взяла её за руки. Куда девалось то беспокойство — уже сияет, как простушка; просто до глупости.

Да-да, именно — до глупости. Сказывала ли я когда-нибудь о ней, что она глупа? Как ни странно, мне становится от этой мысли легче. Я сказала мягко, ласково:

— Ничего. Ты же думала обо мне. Я не обиделась.

— Как хорошо! Я боялась, что Сисые сильно во мне разочаровалась.

— Нет. Это же ты, Роэна, — значит, всё в порядке. Всегда.

Я и не думала давать ей советы — лишь похвалю, что бы она ни натворила. Пусть остаётся такой, как есть. Чтобы людям казалось это странным, чтобы вызывало вопросы — да, пусть так.

Стоит лишь дать ей повод — и Роэна вырастет и взмоет. Разве я не испытала этого прежде?

Потому я всем сердцем желаю, чтобы Роэна не росла. Чтобы оставалась ребёнком, плачущим в объятиях Маго. Этикет и здравый смысл — это лишь фундамент.

А вот её неуклюжую в отношениях с людьми невежливость и наивно-невинную жестокость я намерена использовать, чтобы перекрыть ей дыхание. Опираясь на слова: «Потому что это она, Роэна, значит, всё можно».

— Можно мне уже пойти к себе? Я немного устала.

Едва я договорила, как Роэна замотала головой и чуть ли не умоляюще заговорила. Сжав наши сцепленные руки, она явно хотела, чтобы я задержалась здесь ещё ненадолго.

— Сисыэ, подожди. Удели мне чуточку времени. Я хочу сказать ещё одну вещь.

Ещё что-то осталось? Казалось, вот-вот сорвётся вздох.

— Что?

— Я, я хотела сказать тебе, Сисыэ, что тогда так поступать было нельзя.

— Роэна, погоди. То, что ты хочешь сказать, — это совет?

— Да.

Роэна зарделась и застенчиво кивнула. Её разгоревшееся лицо странно сияло — той низкой, сладкой спесью, какую видишь лишь у просветителя, снисходящего до невежды.

Значит, она удержала меня лишь затем, чтобы предстать в этом виде?

Мгновенно ожили кошмары прошлого. Сколько раз я рушилась — снова и снова — именно от этого выражения.

С трудом сглотнув учащённое дыхание, я спросила Роэну:

— Неужели я совершила ошибку? Какую? Ах, ты просто не смогла сказать на охоте — из-за посторонних взглядов. В самом деле, Роэна, ты так добра.

— Нет. Я лишь хотела, чтобы ты, Сисыэ, поняла…

— Да, всё хорошо. Я благодарна за доброту. Тогда с радостью выслушаю. Скажи: что же ты хотела, чтобы я уразумела?

— По правде говоря, Сисыэ, нельзя было так поступать со слугой, который едва не причинил тебе вред.

Я едва не усмехнулась, но сдержалась. И, будто не помня, протянула слова:

— Слуга? Какой слуга? Како… Ах да, тот, что из-за небрежного ухода за лошадьми едва не покалечил меня?

— Да, он. Ты, может, не понимаешь, но отдавать провинившегося слугу его хозяину — вовсе не милосердие. Лучше было простить.

— Почему?

— Потому что, вернувшись, он наверняка получил страшное наказание. Нет большего преступления, чем подвергнуть опасности дочь графского дома. Его госпожа, ради собственной чести, конечно же, наказала его. Но ведь он сделал это не нарочно — это была лишь ошибка. Сисыэ, я считаю, что защищать провинившихся младших — тоже добродетель для леди.

Роэна подняла на меня глаза. Улыбка уже исчезла; лицо стало насквозь серьёзным — тем самым благим лицом Роэны де Вишвальц, которое все так превозносят.

— Если за всякую ошибку карать, все возненавидят тебя. То, что можно покрыть, покрывай изо всех сил. Проявляй милость и снисхождение. Я хочу, чтобы ты была такой, Сисыэ.

Да, это ты. Этот лицемерный вид, будто способна объять и простить всё, — именно тебя, Роэна, я ненавижу больше всего.

Я напускной, театральной горячностью, словно в сценке фарса, принялась расхваливать её фальшь.

— О, вот как. Спасибо, что просветила. Об этом я и не подумала. Но можно спросить об одном?

— Конечно.

— Как ты определяешь, что это не было нарочно? Я по-прежнему не уверена, что понимаю.

Не то чтобы я не знала: я и понимать не желаю. Но мне было любопытно, что она ответит — какими мерзкими словами попробует меня позабавить.

— Это очень просто. Разве найдётся кто-то, кто действует со злым умыслом? Прежде всего, если ты, Сисыэ, веришь в совесть и добрый склад души другого, ты поймёшь.

Дальше терпеть было невозможно: ещё миг — и я оттолкну её и расхохочусь ей в лицо.

Совесть и добрый склад? Смешнее не скажешь. Вот я, стоящая перед тобой, сплошь соткана из злобы к тебе — кто осмелится кому велеть верить в человеческую доброту!

О, Роэна! Роэна! Ты по-прежнему неисцелима.

— Сисыэ? — Роэна осторожно произнесла моё имя.

Я, мягко улыбнувшись, спросила:

— Что?

— Нет… мне показалось, у тебя было страшное выражение лица.

— Вряд ли. Тебе показалось.

— Наверное?

Я кивнула и твёрдо сказала:

— Разумеется. Спасибо за совет, Роэна. Повторю: я счастлива, что ты рядом. И впредь почаще давай мне такие советы — ради меня. Я буду очень рада.

— Конечно, разумеется. В любой момент.

Я наклонилась и поцеловала её в щеку, а потом к уху, вспыхнувшему от смущения, прошептала. Это были именно те слова, которые я давно хотела сказать этой мягкой, вежливой, вооружённой всепрощением девушке:

— Но, Роэна, почему тебя совсем не интересует, как я пострадала?

Где же та милость, о которой ты столько говоришь, — почему я её не вижу по отношению ко мне? Я спросила это как будто с любопытством, смакуя её взгляд — белеющее лицо, уставившееся на меня.

Прежде я часто представляла: что я почувствую, увидев разрушенное лицо Роэны? Каково — видеть выражение того, кто не телом, а духом сломлен, кто по щиколотку погрузился в невыразимую бездну.

Но видеть мне доводилось лишь одно: полный жалости взгляд, которым она с состраданием смотрела на меня.

Потому-то я так счастлива в этот миг: смешно до слёз смотреть, как ангел дома Вишвальц дрожит, словно птенец, угодивший в пасть хищника.

Это первобытный стыд, проступивший, когда с неё, сама того не заметив, слетел тонкий покров, обнажив нагой внутренний облик. Здесь была низкая услада, доступная лишь тому, кто до глубины разглядывает чужую душу.

Я, мягко, но давя, поторопила Роэну:

— Скажи. Если ты обо мне думаешь, если считаешь меня настолько близкой, что спешишь с советами.

Теперь она дрожала уже заметно. На её лице смешались растерянность и смятение, удар и уныние; на нём полностью проступила та внутренняя мука, которую я некогда так желала увидеть. Мне хотелось расхохотаться, но я сдержалась.

Сколькими попытками я не могла вызвать это выражение — и вот оно явилось от нескольких слов… Так почему же я не могу не жалеть прежнюю Сисыэ, ту глупую до безумия дурочку? Как же я до смерти не понимала, что всё так просто — так легко?

— С-Сисыэ… Я, я, я…

— Роэна, ты заставляешь меня думать о многом. Да, ты и вправду не поймёшь, как в прошлые дни мой разум был перепутан и стянут узлами — как неразрешимая загадка, над которой корпишь изнурительно и долго. Благодаря этому я усвоила точный смысл слова «терзания». Так дай же мне ответ, леди Роэна — столь добрая, мягкая и очень умная, что готова давать советы своей глупой сводной старшей сестре.

Я протянула руку и ласково провела по её щеке — ровно настолько ложно-нежно, чтобы со стороны это приняли за дружескую сестринскую близость. Это была дымовая завеса к словам, которые мне предстояло произнести.

— Или я стою меньше того слуги? Или… мы вообще сестры?

Есть ли в мире клинок острее человеческого языка? Осмелюсь утверждать: нет.

Ну что, теперь очередь Роэны оправдываться? Прежняя я уже стояла бы, глупо остолбенев, не зная, что делать с её готовыми пролиться слезами.

От одного только слёзного ручья роли бы поменялись, и я, поражённая, не могла бы ни шагу ступить. Но нынешняя я — другая: не дам себя застать врасплох.

Я улыбнулась, глядя на лицо, полное набегающих слёз. То, как чистое и прекрасное лицо Роэны, прозванной ангелом, мало-помалу кривится от плача, — зрелище редкое.

Сердце желало бы любоваться этим дольше, но коридор, где мы стояли, слишком привлекал взгляды; дальше заходить не следовало.

Значит, не было нужды на собственной шкуре испытывать, насколько остро её оружие и каков его размах. Достаточно было удостовериться, что оружие под названием «слёзы» больше не действует на других.

— Тсс. Плакать здесь должна я, Роэна. Или ты хочешь разрыдаться на месте, чтобы сильнее меня унизить? Это уж слишком. Разве можно так легко лить слёзы, ничего не замышляя? Если нет — прекрати, ладно?

Я словно разметала пальцем влажные уголки её глаз. Чужие слёзы на кончиках пальцев вязки, как грязь; лучше уж опустить руку в топь.

Её лицо, перекошенное, как от замешательства, было столь омерзительно, что меня чуть не вывернуло — что тут ещё скажешь?

Страшнее было то, что мне предстояло втолковать всё это самой Роэне.

— Моё сострадание открыто всем, но, на мой взгляд, оно уместно лишь там, где есть основания. Так что тсс — убеди меня скорее.

Я отступила на шаг и, почти провозглашая приговор, сказала твёрдо:

— Прежде всего, я не столь милосердна по натуре, чтобы всё спускать. Значит, и советами стоит избирать адресата. Или для тебя подобное — пустяк?

— С-Сисыэ.

— Не подходи!!!

— Нет… Я…

Её рука повисла в воздухе и мелко дрожала, жалобно металась, не находя направления — верное отражение её сердца. Но что всё это? Пустая показуха.

Змея зашипела, и горсть дыхания, выходившая из самой глубины, обожгла собеседницу. Узкие, прищуренные глаза сверкали предвкушением.

— Ты и вправду жестока. Заставила меня дойти до таких слов. Роэна, ты в один миг вогнала меня в грязь: всем ясно показала, что я и слуги того не стою. Какая ты, правда, нежная: даже прощать за меня взялась. Ну что, довольна теперь?

— Сисыэ, прошу. Не надо. Нет. Правда, нет.

— Тогда что? А? Проявление превосходства над сводной старшей сестрой, которая не способна произнести даже слова прощения?

— Сисыэ!!!

— Если таков путь твоего совета, я лучше останусь в позорном положении.

Я улыбнулась и, точно кланяясь, обратилась к Роэне, отчаянно сдерживающей слёзы:

— Урок окончен, леди Роэна? Время было по-настоящему полезным.

Если в ней осталось хоть немного участия ко мне, дальше задерживать меня неприличием она не станет.

К счастью, в Роэне нашлось немного совести: она отпустила меня, не разрыдавшись, но и не показав иного чувства — в каком-то неловком, подвешенном состоянии.

Хотя, встретившись со мной взглядом, она приняла жалкий вид, будто лишилась всего мира, во мне это не вызвало ровным счётом ничего.

Сколько же шагов я успела сделать, оставив её позади? И вот — вижу, Маго уставилась на меня в упор, без всякого приличия.

После того как по приказу моего приёмного отца ей было велено вести себя смирно, она на время притихла, но, видно, снова расправила плечи. Впрочем, даже если бы и сидела тише воды, под ней её девчонки всё равно суетились бы, как пчёлы, — самое то, чтобы со стороны, не вмешиваясь, смотреть, как обстоят дела.

— Барышня Роэна…

Хотя мы не виделись давненько, она и теперь не удостоила меня даже приветствия. Её интересовало лишь самочувствие Роэны.

— Не говорите ни слова.

Я резко оборвала её, едва она успела приоткрыть рот. И, глядя, как Маго морщит лицо в изумлённом раздражении, спросила:

— Я-то всё гадала, отчего у Мари шея такая неподвижная. Но, увидев тебя, всё поняла. Ты, должно быть, боишься, что стоит согнуть голову для приветствия — и твои истлевшие шейные позвонки хрустом переломятся? Потому-то и стоишь вот так, колом?

— Барышня Сисыэ!!!

— Прочь. Где это видано — преграждать мне дорогу? Ты, будучи старшей горничной, как смеешь вести себя столь бесстыдно? Постыдись.

Если уж тебе так не терпится переживать за Роэну — беги, утри ей слёзы. К чему же цепляться ко мне? Противная старуха. Кабы можно — я бы с удовольствием подставила ей подножку, чтобы её дряхлые ноги подкосились; но я сдержалась.

Да и толкни её — коридор ровный, не то что крутая лестница или окно: здесь слишком безопасно и всё на виду. Придётся отложить случай.

Вместо этого я, как кот, опьяневший от своей победы, задрала подбородок и прошла мимо неё. С видом человека, которому совершенно всё равно, с какими чувствами она провожает меня и что у неё на уме.

Вернувшись в комнату, я полулегла, прислонившись на лит-де-репо. Окинула взглядом обеих горничных: Сериль наполняла кувшин водой для вечернего умывания, а Мари разбирала флаконы с лосьонами и коробочки с белилами. Провела кончиками пальцев по ковру на полу, затем, вдруг подняв голову, позвала Мари:

— Мари.

— Да, барышня.

— Ты знаешь мазь из мирры, розовой воды и крошек кактуса?

Помнится, в эти самые дни когда-то появились новые мази, способы краситься, рецепты окрашивания волос — все только о том и говорили. В доме Вишвальц такие вести наверняка доходят и до низов, и среди горничных уж должно бы идти соответствующее «обучение». Я спросила как бы между прочим, на пробу, но Мари, похоже, впервые слышала.

— Нет, впервые слышу.

— Вот как? А слыхала ли, будто если посыпать волосы порошком из высушенного «веерного цветка» и корня нарцисса — станешь блондинкой?

— И такое говорили?

Я проворчала с досадой:

— Так что же ты вообще знаешь?

Сериль, наливавшая воду в серебряный чайник, осторожно вмешалась:

— Простите… Про способ стать блондинкой я слышала. Это сейчас у барышень в моде.

— Где ты это слышала? — спросила я.

Сериль замялась, прежде чем ответить:

— От девиц, что служат у барышни Роэны.

Я снова повернулась к Мари. Та стояла бледная, словно поражённая. На этом фоне следы зубов на губах бросались в глаза особенно резко. Дрожащие зрачки говорили сами за себя — она не могла поверить, так сильно её задевало.

Мне стало забавно, и я с лёгкой язвительностью усмехнулась:

— Ах, бедняжка. Тебя, видно, и впрямь оттолкнули. До того, что тебе не достаются даже самые элементарные сведения.

— Б-барышня, я… я…

— Да-да. Я всё понимаю. Как не понять. Какое у тебя должно быть горе. Но, Мари…

Я поднялась. Подошла к застывшей, как ледышка, женщине, взяла её за руку и ласково сказала:

— Возможно, я могу тебе помочь. Что скажешь?

Рискну утверждать: тут может выйти нечто весьма занятное. Если всё сложится, как я задумала.

Я улыбнулась Сериль, которая, стоя у Мари за спиной, тревожно бегала глазами. В предстоящем деле нужна была не одна лишь Мари — и потому Сериль, что исподтишка ловила мой взгляд, казалась мне сейчас безмерно милой.

В мире горничных Маго — властная королева. С тех пор как, заняв место старшей, взяла их обучение в свои руки, лишь усиливала строгость наказаний, и все жили в страхе.

Эта педантичная, до крайности придирчивая старая лисица безжалостно карала тех, кто приходился ей не по нраву, и в то же время была до неприличия снисходительна к любимицам, за что исподтишка вызывала общее недовольство.

Те, кто умел ей угождать, получали лёгкие участки, а кому не удавалось — тащили всю чёрную работу в прачечной да на кухне.

Мари не была её любимицей. Она лишь вклинилась в кружок тех, кого Маго жаловала, старательно поддакивала, и в награду за это её определили ко мне.

Мари не отличалась умом, но была хваткой: знала мелкие хитрости и обладала дерзостью, чтобы претворить их в жизнь. Те самые уловки, которыми она когда-то ловко пользовалась против прежней меня — и я непременно попалась бы, не знай я нрава аристократов.

Ради Маго, фактической владычицы горничных, Мари стремилась выслужиться — и выражалось это в травле меня.

Если бы я её не приструнила и не заняла выгодную высоту, Мари вела бы себя всё так же — нагло и заносчиво.

Провал Мари обернулся прямой опалой для Маго. Для её свиты это был удар.

Оттого среди них родилась злоба к Мари, не справившейся даже с простым делом, — сперва презрение, а потом и откровенная травля. В своём мире они навсегда изгнали её.

Даже Мари, привыкшая терпеть шёпот за спиной, скрытые колкости и едва заметные знаки презрения, не выдержала именно «изоляции».

Её глубоко ранило, что сведения, которые доходили до Сериль, до неё более не доходили. Это был страх внезапно остаться «одной», и ярость на горничных, которые различали её и Сериль.

— Возможно… — Я облизнула губы и прошептала, одновременно мягко похлопав её по плечу, словно утешая: — Это может быть ревность.

— Ревность?

Щёки Мари были мокры от слёз. Я вытерла её лицо платком и кивнула.

— Ты же в последнее время получаешь от меня то кольца, то деньги, то другие мелкие деньги — и, раздавая их, щедрой рукой снискиваешь расположение. Вот они и ревнуют.

Я велела Мари стать пастухом, собирающим по всему дому Вишвальц заблудших агнцев. И спрашивала её о результатах по нескольку раз на день. Она выполняла приказ добросовестно — хотя бы из страха перед моими выговорами.

Сначала прислушивались одна-две, но вскоре число выросло — уже можно было назвать их «чьей-то свитой».

Потому у Маго и кололо глаз, что Мари собирает вокруг себя горничных. А ещё подозрительно, что у неё вдруг завелись деньги неведомого происхождения. Не исключено, Маго догадывалась, что за Мари стою я.

— Но…

— Мари, если какая-нибудь горничная внезапно начнёт транжирить деньги и хвастаться кольцом, которое ей подарила барышня, — что почувствуют другие?

— Зависть, наверное. Да, им станет завидно.

— А если она всем щедра, а на тебя и внимания не обратит? Что ты испытаешь?

— Я разозлюсь. И будет обидно.

— А в глубине души подумаешь: «И я хочу кольцо. И браслет хочу». Подумай хорошенько. Среди служанок Роэны были те, кто хвастался подарками от неё?

Мари опустила глаза, задумалась. Спустя миг покачала головой и улыбнулась — улыбкой самодовольной, лоснящейся гордостью и чувством превосходства.

— Верно. Похоже, вы правы. Боже, какие же они злые.

— Но ты не такая, как они. У тебя добрый и щедрый нрав. Значит, сможешь проявить милость.

— А как?

— О, Мари, это очень просто. Представь: голодным бросили вкусный пирог. Сильный урвёт большой кусок, а слабому достанутся одни крошки. Прими под крыло того, кто питается крошками.

До сей поры в той стае роль собирающей крошки пирога, каковой была благосклонность Маго, доставалась Мари.

Теперь же, когда она выпала, кто займёт её место? Какая-нибудь горничная, стоящая чуточку выше в иерархии, но столь же презираемая.

Любовь никогда не бывает поровну — всегда есть относительный слабый. Мари станет заступницей этих слабых.

— Помни: Маго очень стара и дряхла.

Мари весело, с охотой кивнула. Взглянула украдкой на Сериль — и в этом коротком взгляде смешались превосходство, самодовольство и ребяческая ревность — так, что я едва удержалась от усмешки.

Закончив, я велела Мари приготовить ночную косметическую мазь.

Её делали, смешивая розовую воду с белилами, добавляя душистые эссенции и пудру из жемчуга; мешали, пока масса не становилась вязкой и переставала стекать — тогда её и можно было наносить на лицо.

Среди барышень она слыла тем, что «ровняет» кожу до белизны; теперь ею почти всякая пользовала перед сном.

Мари, с тревогой взглянув на Сериль, нехотя двинулась исполнять. А я позвала Сериль — мягко:

— Сериль.

— Да, барышня.

— Тебе есть что мне сказать? Ты, в отличие от Мари, вроде как неплохо ладишь с теми… или я ошибаюсь?

Сериль отвела взгляд, склоняя голову набок. Её глаза заметно дрожали, а на сцепленных пальцах вздулись синеватые жилы.

Сейчас Сериль бродила в великом раздвоении. Маго или я, Сисыэ Вишвальц. Выбор непрост.

Выбери она Маго — и страх перед тем, как я с ней обращалась, тут же оживёт. Выбери меня — и всплывёт в памяти ласковое лицо Роэны, и это будет нестерпимо.

Я, не торопясь, наблюдала за Сериль и держалась так, будто мне всё нипочём. Да я и вправду была спокойна: я не доверяла Сериль.

Не могла доверять. В прошлой жизни именно она, до самого конца, хохотала и издевалась надо мной. Признать её после пары актов покорности — значило бы объявить себя дурой.

Мне лишь было любопытно. Какой след оставила в ней цепь моих действий? Неизбывный, липкий страх? Или рана, которую можно залечить? Или же тщательно скрываемая ненависть, терпеливо выжидающая своего часа?

— Я, я, нет, старшая горничная велела мне доносить, если барышня станет вести себя странно… Клянусь Богом, я ни разу ни словом не обмолвилсь о вас. Правду говорю. Поверьте.

Значит, это был страх. Не злоба, а страх. Я пугала её настолько, что она сломала своё злобное упрямство.

Я не выдержала и залилась смехом. В отчаянных оправданиях Сериль, боявшейся, что её ждёт прежнее наказание, проступала жалкая, до боли трогательная беспомощность.

Она сгорбилась, словно вот-вот станет на колени, наклонилась вперёд, сложила руки и умоляюще тёрла их — из всей её фигуры сочилась невыразимая, последняя мольба. И тут я уверилась.

Мне удалось-таки сломать Сериль — ту бабу, что издевалась надо мной и плевала мне в лицо.

Я победила. Да, зажала в этих руках ту до крайности ничтожную женщину. И даже если Сериль таила зло, перед страхом смерти она была бессильна.

Полумрак внутри кафсы, куда едва просачивался свет, мог выжечь в её сердце слово «страх». Это обернётся рубцом, что никогда не сойдёт, и будет мучить.

— Понимаю. Для тебя это было неизбежно. Впрочем, мне всё равно, что ты кому передаёшь. Что мне скрывать? Но если речь пойдёт о «Мари» — тогда всё иначе.

— Да-да. Разумеется. Барышня, вы тысячу раз правы. Я ничего не знаю.

— И всё же это немного несправедливо, не находишь?

— А? Да. Несправедливо.

— Увы, печально всё это. Я хочу жить со всеми в мире, да меня в покое не оставляют. Сериль, передай Маго: Сисыэ де Вишвальц, эта глупая девица, совсем забыв меру, из зависти к барышне Роэне места себе не находит. Скажи, будто буйствует, как безумная. Она заинтересуется и похвалит тебя.

— Барышня? — Сериль, тараща глаза, переспросила, точно не понимая, о чём я говорю.

— А ты потом вернёшься и перескажешь мне, что ответит Маго.

Я посмотрела на неё.

— Правда, всё очень просто?

* * *

После того как мадам де Лавальер принесла извинения, у матушки будто ещё выше задрался нос. Хоть ей и помог отчим, каков бы ни был исход, мысль, что она взяла верх над женщиной, когда-то унизившей её, словно на время лишила её рассудка. Иначе зачем бы снова звать Перинюль?

От её самодовольной улыбки, которую она бросала на меня, у меня разболелась голова. Я знала, что перед Лавальер она чувствует себя побеждённой, но дразнить таким образом не было нужды.

Тем более что я ещё так молода. Я не понимала, отчего матушка так суетится и торопится.

Как бы то ни было, из-за материнских выходок раздражение Лавальер достигло предела: она не показалась к обеду и отказалась от занятий со мной.

По словам Мари, она задернула в комнате все портьеры и пьёт только горячий чай. Видимо, так усмиряет кипящую в ней досаду.

Звать матушку вновь и читать ей нотации было бы явным пренебрежением к хозяину дома — моему отчиму; потому Лавальер решила лучше запереться и крепко зажмуриться. Это был предел её терпения.

Пока горничные навешивали на кровать длинный полог и расправляли шёлковое покрывало, я подошла к матушке и тихо спросила:

— Матушка, я ведь ещё молода. Зачем такая спешка?

— Сис, учиться ты должна у лучших. У такой настоящей, как Перинюль.

— Я спрашиваю не об этом. Скажите правду.

Матушка отвела взгляд. По дрожащим ресницам и плотно сжатым губам я поняла: в её поступке всего лишь «детская бравада», не больше. У меня чуть не вырвался тяжёлый вздох.

— Вы же не забыли, у кого я сейчас учусь?

— Дитя моё, я… правда, это правда…

— Я знаю. Как же не знать? И, признаться, даже немного рада: хочу, чтобы вы были перед всеми по-настоящему горды. Но, матушка… — Я взяла её за руку и шепнула: — Подумайте обо мне хоть немного больше.

Её ладонь в моей заметно дрожала — наверно, она уже представляла, как из-за неё мне придётся расплачиваться. Я цокнула языком и выпустила её руку.

Прежняя я радовалась бы её удали, даже прослезилась бы: ведь никому, кроме неё, я не была по-настоящему дорога.

Но теперь, вернувшись, я не могла не быть осторожной во всём. И всё же, зная, что ждать от матушки прозорливости Лавальер напрасно, я порой невольно выдаю своё подлинное чувство. Хотя по природе своей я, конечно, глупее матери.

А может, тороплюсь-то как раз я. Я легко постучала по тыльной стороне её ладони — наш с ней условный знак со времён жизни на окраине, когда «прости» было трудно выговорить вслух.

Перинюль велела горничным опустить все шторы на окнах, приготовить серебряный таз с водой и плавающими лепестками, три-четыре полотна и флакон душистого масла.

Она, кажется, вовсе не знала стыда: приподнимая шемиз, то и дело выставляла напоказ пышную ложбинку груди. Каждый её шаг тянул за собой шлейф густых духов. Лица бледнели и отворачивались — у Роэны и у горничных.

Честно говоря, появление Роэны на таких уроках было неожиданностью: при её обычных нравах я и представить не могла, как она добилась разрешения у мадам де Лавальер.

Роэна пугалась, будто видела что-то страшное и омерзительное: рука, сжимавшая платок, побелела до просвечивающих синих жилок; сомкнутые губы дрожали от страха, а на ровном, точно белый атлас, лбу выступили мелкие бусинки пота.

Даже ангельской Роэне, видно, было не сладко перед продажной женщиной: у чуть нахмуренных глаз откровенно проступали изумление и презрение.

Но, к её чести, она не убежала, не закричала и не упала в обморок — только беспокойно косилась на меня, ища в моём лице подсказку, что ей делать.

Когда Перинюль взошла на приготовленное для неё ложе, мы с Роэной уселись напротив, на поставленные стулья.

Силуэт, мерцавший за длинным пологом, с самого начала был двусмысленно манящ.

Она легла, как кошка, и тихо зевнула; грудь, прижатая к ложу, выпирала и влекла взгляд. Алые губы на фоне белоснежных простынь резали глаза.

— Простите мою невежливость: я неуч, не знаю, какие полагаются реверансы. Знаю лишь услады между мужчиной и женщиной.

Она собрала волосы на затылке и принялась крутить прядь, не отрываясь от постели. От этой бесцеремонности у всех, кроме меня, вспыхнули лица.

Особенно бурно реагировали служанки, приведённые Роэной: дай им волю — схватили бы Перинюль и со всего размаха приложили об пол.

— Меня зовут кошкой услад. Маленькой милой, дарящей мужчинам радость.

Перинюль поднялась и поманила жестом свою хрупкую молодую помощницу. Та, лицо которой было исхудавшим до костей, ловко, как человек, давно привыкший к подобной службе, начала снимать с неё платье и аккуратно его складывать.

Скоро обнажилось её белое, полное тело: молочно-белая, шелковистая кожа струилась плавными линиями. Более всего бросались в глаза соски — алые, словно поставленные кистью цветочные точки.

— Обычно молодые барышни начинают с простого — с наготы. С вопроса: «Каково тело, что пленяет мужчину?» Ну как вам?

Она, казалось, в точности знала, как быть неотразимой: то соберёт волосы обеими руками, то высунет кончик языка и увлажнит губы — всё в ней было и игриво, и притягательно, и уверенно; не скажешь, что перед нами блудница перед благородными дамами.

— Привыкнете к груди — взгляните и ниже, на истинное тело женщины. Так до тех пор, пока чужая нагота не перестанет вызывать у вас стыд. Процесс, признаю, скучен; потому некоторые просят дерзнуть сразу. А вы как полагаете, сударыни? Я ко всему готова.

Перинюль, обняв грудь, улыбнулась — и без стеснения сделала то, от чего любая наивная барышня побледнела бы и убежала.

Мне хотелось рассмеяться её вызову, но я сдержалась: рядом Роэна уже хватала ртом воздух, готовая лишиться чувств, — и я решила сыграть роль наивной особы.

Тогда Перинюль, вся смеясь, легко вышла вперёд. Полуголая — на ней оставались лишь нижние панталоны, грудь была открыта, — она тихо, по-кошачьи, почти похотливо простонала и легла на пол. Виляя бёдрами, поползла; раскрасневшиеся щёки и затуманенные, распустившиеся глаза наводили на недвусмысленные мысли. Она ползла к Роэне.

Промедлив лишь миг, Перинюль добралась до её колен, прижалась щекой к её руке и шепнула — так, как шепчут разгорячённому мужчине, как любимому гостю:

— Прикажите мне. Скорее. И не смущайтесь так, прелестная: это проходит каждый.

В ту же минуту Роэна вскочила. Побелевшая, вся дрожа, она метнулась назад; широко распахнутые глаза наполнились слезами.

— Да как ты смеешь! Руки прочь! Это недопустимо. Совсем недопустимо!

— Ах? Что вы имеете в виду?

Перинюль протянула руку, схватила ладонь Роэны и положила её себе на грудь — так плавно, так естественно, что даже я не сразу поняла, что произошло. Она лишь странно улыбнулась и тихо прошептала:

— Об этом ли вы?

Шлёп.

Её голова резко качнулась в сторону. На щеке, жалко набухшей, проступил отчётливый отпечаток ладони.

Роэна поспешно спрятала руку за спину и, смертельно смутившись, отступила ещё на шаг-два, отчаянно мотая головой. С приоткрытых губ срывалось: «Я, я не, не хотела…»

Но все видели не её оправдания, а горячие слёзы, катившиеся без конца.

Матушка, наблюдавшая всё это, растерянно поспешила к ней, обняла за плечи и принялась уговаривать. Роэна всхлипнула у неё на груди и тут же вышла из комнаты.

Горничные, приведённые Роэной, тоже ушли вслед за ней, так что в комнате остались лишь я, Перинюль и её служанка.

После всякой бури неизменно входит тишина. Утешение ли это или поминки — не ведаю, но одно несомненно: одинаковое молчание она приносит всем. И в эту комнату опустилась как раз такая неподвижность. Тишина, в которой не слышно даже дыхания. Я назвала бы её «покоем».

— Этому следует быть благодарной.

Я, не торопясь, удобнее откинулась на спинку. Взглядов посторонних нет — поведение сразу становится свободнее. В позвоночнике, доселе державшемся прямым, разлилась ломящая боль.

Похоже, пощёчина от Роэны вышла чувствительной: Перинюль наморщила лоб и старательно растирала щёку, с удивлением округлив глаза.

— О чём вы?

— Любая другая барышня велела бы отсечь тебе кисть.

— Ах! Следовательно, мне надлежит благодарить, что всё кончилось одной пощёчиной.

Перинюль недовольно поджала губы, пробурчав это так, как рычит ощетинившаяся кошка, сыплющаяся острыми звуками, обнажив клыки.

— Ты, однако, дерзка.

— Не говорите таких страшных вещей. Я ведь делаю всё, что могу.

— И в чём же твои старания?

На мой вопрос Перинюль потянула уголки губ и ослепительно улыбнулась.

— Мне хотелось остаться с вами наедине. Барышня Роэна, кажется, ещё не готова. Вот я и пустила в ход малую хитрость. Вам это не по душе?

— Лжёшь.

Я поднялась и, глядя на изумлённо перекошенное лицо Перинюль, мягко и ласково произнесла:

— Впредь можешь не приходить. Я сама скажу матушке.

Мадам де Лавальер постоянно внушала мне: «Прячь выражение глаз. Иначе тебя станут считать ничтожной и смешной».

Я принимала это за придирку. Человек не бог, думала я; как же можно по глазам прочесть чужую душу? И смеялась.

Но, вернувшись теперь и стоя лицом к лицу с Перинюль, я, кажется, поняла, зачем мадам говорила мне это.

— Барышня?

Что — из желания остаться со мной наедине? Что — «вам не понравилось»? Дерзкая тварь. Научись прежде прятать то, что у тебя в глазах. Жалкая куртизанка — осмелилась презрительно смотреть на кого-то!

Главное, чего Перинюль никак не понимает: её можно заменить кем угодно и когда угодно. Поэтому я не ответила на её растерянный оклик и вышла из комнаты, укоряя себя за глупость — за то, что захотела учиться у подобной.

В коридоре ко мне торопливо подбежала одна из горничных, прислуживающих матушке, и поклонилась.

— Госпожа зовёт вас.

Я, нахмурившись, сказала:

— Передай, что мне вдруг нездоровится и я не могу сейчас явиться. Матушка поймёт.

Если я пойду, то неизбежно столкнусь с Роэной — раскрасневшейся, всхлипывающей. Придётся, разумеется, утешать, протягивать платок. Смешно. К чему мне её утешать — кому от этого будет польза? Нет причин разделять столь неприглядное зрелище.

Более всего мне не хотелось услаждать матушкино беспокойство: ведь это её пустое упрямство призвало Перинюль и тем ранило сердце Роэны.

То ли она оглядывается на отчима, то ли это дёшевое сострадание, порождённое собственной мягкосердечностью, — но матушка, по словам Маго, будто бы искренне нежна к Роэне.

Что ж, из одного протеста против мадам снова призвать Перинюль — это ещё можно понять. Но при чём тут Роэна? Пусть даже то было с дозволения мадам, — следовало пресечь строго и решительно.

Единственным человеком, на кого наивная приветливость Роэны не распространялась, была «куртизанка». Как и все в свете, она видела в куртизанке существо нечистое и грязное.

— Ах да, — я окликнула горничную, уже повернувшуюся было уходить. — Может быть, лучше подать матушке душистую воду с геранью?

Герань — трава, с чудесным запахом роз, ею лечат ожоги и порезы. Раз уж прикосновения Перинюль коснулись её тела, не худо бы и лекарством смазать. Тогда всем будет понятнее, отчего она, словно обожжённая, так забавно подпрыгивала.

Горничная глядела на меня странно: вид у неё был такой, будто она не понимает ни слова.

— Сделай, как велено.

— Да.

Я сдержала смех и повернулась. Уже видела в мыслях выражение Роэны, когда она увидит воду с листочками герани, — и удержаться от улыбки было трудно.

Однако если бы я заранее знала, что Роэна придёт ко мне, я не совершила бы глупости — не вернулась бы так скоро в свою комнату.

Под её взглядом — влажным, раскрасневшимся, полным тревоги — я на миг лишилась дара речи.

Одетая она была неряшливо. Перегретый, порозовевший нос, воспалённые от слёз веки, волосы, взмокшие и растрепанные поперёк лба, — всё говорило о том, чем она занималась мгновение назад. Щёки, в пятнах от слёз, выглядели комично, как у клоуна. Клянусь Богом, в таком беспорядке она показывалась разве что после смерти приёмного отца.

— Ты в порядке? — спросила Роэна. Голос, осипший от плача, был как у мальчика в пору ломки. Закрой глаза — и можно принять её за другую. Она и сама, ощутив этот грубый тембр, покраснела от стыда. Но тотчас вновь заговорила — в её словах звучала искренняя забота, сгустившаяся в тревогу: — Горничная сказала… тебе вдруг стало нехорошо. Я забеспокоилась…

Пальцы, спрятанные под кружевом, дёргались, словно ища, за что ухватиться. Взгляд, не смевший встретиться с моим и ушедший в сторону, дрожал, передавая бессмысленное напряжение.

— С чего бы?

— Как — с чего? Ты ведь мне сестра…

Я поспешно перебила, бросив как бы между прочим:

— Вот как? А я и не знала.

— Сисыэ, прошу тебя. Я пришла лишь потому, что волновалась. Не колись на меня.

— Да? Как жаль: вопреки твоим опасениям со мной всё в полном порядке. Просто устала. Отдохну — пройдёт.

Лицо Роэны померкло. Она порывисто шевельнула губами, будто собираясь что-то сказать, но только вздохнула. Прикусила губу, не сознавая, как слегка покачивается всем телом; хмурый лоб выдавал её тревогу.

Спустя миг она ещё осторожнее спросила: не из-за той ли куртизанки? Её взгляд потемнел, словно она была уверена в собственном вопросе.

Я ответила долгим пристальным взглядом. Меня поражало, с какой лёгкостью она держится будто ничего не было, выражая участие, — словно прежнее вылетело у неё из головы.

Говорят, границу между стыдом и невозмутимостью проводит сердце человека, однако черта, которой Роэна очертила себя, была столь непостижимо снисходительна к собственной персоне. Её ясные, светлые глаза были настолько чисты, что отражали в себе всё. Словно бы дураками у нас становятся лишь те, кто терзает себя прошлым, — да, именно так.

И впрямь странно. Я ведь несомненно была ранена и пострадала из-за неё; но стоит лишь настоять на должных извинениях — и меня уже объявляют мелочной и злой.

Даже если она, проходя, небрежным тоном бросит: «Прости», — это уже считается извинением, и, стало быть, всё на этом должно завершиться.

Одни твердят: «Пусть прошлое уплывёт по течению, живи настоящим». А затем язвят: «Что, довольны тем, что так прижали леди Роэну и выжали из неё извинение?»

Смешно. Почему чужие мерят мои раны и приказывают — прощать мне или нет? Почему решают за меня и подводят черту под моими чувствами? И теперь, вернувшись, я с этим согласиться не в силах.

Кто-то заметил: «Вступая в высший свет, люди выставляют чувства, как товары на витрине». Но оттого моё сердце не дешевле роэниного!

И потому я только и думала: отчего же Роэна — и тогда, и теперь — столь беззаботно пропускает мимо то, что я, зажав в себе, берегу?

И сейчас — всё так же. Я вспоминаю охоту; она — происшедшее миг назад. Меня занимают недоведённые до конца дела; её — то, что лишь начинается.

Взгляды расходятся, мысли не совпадают — откуда же взяться разговору? Остаётся, чтоб один уступил; но для того во мне нет ни желания, ни причины.

Умасливать и возносить на пьедестал — для этого вокруг Роэны и без меня хватает идиотов.

Раз я молчала, Роэна успокоилась и заговорила свободнее. Казалось, она решила, что я согласна.

— У неё нет элементарного воспитания; она груба и, к тому же, вульгарна. И потому… я подумала, что она…

— Хочешь спросить, не повела ли она мою руку к своей груди — так же, как с тобою?

Роэна вспыхнула и опустила голову.

— Ничего подобного. Роэна, она была очень приветлива и мягка.

Роэна резко подняла голову и возразила, почти вскрикнув — смесь стыда и гнева исказила её лицо. В глазах стояло недоверие к услышанному.

— Н-но ведь это куртизанка!

— Да, куртизанка. Но пришла она затем, чтобы кое-чему нас научить.

— Сисыэ. Нет. У нас нет ничего, чему можно учиться у куртизанки.

— Тогда зачем ты с ней встретилась? Зачем пришла на занятие?

— Ради тебя, Сисыэ. Не будь тебя — я бы в ту комнату не вошла. И не настаивала бы на наставлениях тётушки.

— Ради меня?

— Да, — твёрдо кивнула Роэна.

Прямой, ясный взгляд сиял уверенностью в собственной правоте — уверенности ослепительной, хотя для меня эта «доброта» была не чем иным, как низкой гордыней.

— Видимо, я, веря, что у тебя всё идёт хорошо, всё же оставляла место сомнению. Не доверяла тебе до конца. Потому и случилось то давнее. Не будь я так безучастна — этого бы не произошло. Больше так не будет. Я не оставлю тебя без внимания. Обещаю.

В ту же минуту что-то обожгло мне грудь. Пальцы похолодели, перед глазами побелело, и тело затрясло.

Мне казалось, я сейчас застучу ногами и закричу, как безумная. Иначе нельзя: к горлу подступил крик, отравой нависающий, готовый сломить меня.

Зачем ты продолжаешь испытывать меня?

Роэна пыталась превратить меня в зверя. Чтобы, как прежняя Сисыэ, я, послушавшись минутного чувства, погубила всё.

Сделав несколько глубоких вдохов, я едва сдержала гнев и, уцепившись за тонкую, как нить, выдержку, спросила её:

— Это тоже называется не оставаться в стороне?

— Нет, это начало. Сисыэ, я правда считаю тебя старшей сестрой. Я тебя люблю. Поэтому помогу изо всех сил. Нет, так следовало поступить с самого начала, но, кажется, уже поздно. Так что, прошу, не отворачивайся.

Я полагала: если прижать её вопросом — не больше ли ей дороги слуги, чем я, — она на пару дней заперлась бы в комнате и страдала. Потому и наседала на неё, не стесняясь даже при Маго.

Однако, видно, я недооценивала Роэну куда сильнее, чем думала. Кто бы мог ожидать, что она так скоро найдёт для своих поступков удобную формулу и поднесёт правдоподобную отговорку!

Роэна, очаровательный ангел дома Вишвальц, казалась слабой, но была бесстыднее многих и странно крепка. И, как ни странно, видеть эту силу умела лишь я.

— Спасибо. Я бережно сохраню это чувство. Добротой твоей я до слёз тронута, Роэна.

Я едва выдавила слова дрожащими губами. К счастью, голос, сорвавшийся с кончика языка, звучал, как всегда.

— Но всё в порядке. Благодаря урокам тётушки я хоть немного, но усвоила то, что мне сейчас необходимо.

— Сисыэ…

— Роэна, если я говорю, что со мной всё в порядке, значит, так и есть. Это не пустые слова. Если хочешь мне помочь, начни с того, чтобы верить мне. Так мне будет радостнее.

Сегодня я впервые поняла, что когда злюсь слишком сильно, голос становится ровнее, дыхание — спокойнее. Словно во сне, слова и дыхание рассеивались туманом и кружили меня. Как же тяжело — не выплеснуть гнев вовремя.

Тело, казалось, обмякло, как мокрый лист. Оттого ли, я ощутила страшную усталость и подумала, что хочу просто рухнуть на постель. Сдерживать руку, так и рвущуюся залепить Роэне пощёчину, стоило неимоверных душевных сил.

— Что ж, может быть, чаем в ответ на твои слова я угощу тебя в другой раз? Сейчас, знаешь, я ужасно вымотана.

— Угу.

— Ах да. Спасибо, что, не приводя себя в порядок, слетела ко мне стрелой. Роэна.

— А?

Я улыбнулась ей, распахнувшей на меня круглые глаза. Соскребая со дна души прилипчивое терпение, изо всех сил старалась сделать всё, что могла. Сдерживая тошноту — вот так.

— Я тоже тебя люблю. Мне повезло, что у меня есть такая сестрёнка, как ты.

Кому не будет обидно, когда другой поступает не по твоему замыслу, выдвигая собственный способ преодоления? В этой нелепой, до смешного разъяряющей, жалкой ситуации я вкусила уныние.

Я хотела, чтобы ты помучилась подольше, Роэна.

Истинно мучительно, когда неподвластная произнесению правда застревает на кончике языка и бессильно тает.

* * *

Тщетность и пустота.

Я слишком хорошо знаю эти два чувства. Когда понимаешь, что сколько ни старайся, желаемого всё равно не достигнуть, и когда жизнь, прожитая ради этого, кажется лишённой цены, — тогда я познавала их до отчаяния глубоко. А вслед за ними, я знала, приходят «отказ» и «смирение».

И оборотной стороной их я называла «одиночество». Ведь я знаю: никто на свете не сможет со мной этого разделить и понять.

И верно, кто станет ласково гладить и называть милым низменное нутро, сросшееся из одной злобы?

Вот что, на деле, решительно различает меня и Роэну. Опора у меня — только я одна; стоит ударить прямо, и я неудержимо рушусь.

Правда ли, что идти так — верно?

Неужто я снова проиграю ей?

Недоверие к себе и сомнение, кошмар того, что я повторю прошлое, беспрестанно терзали меня. Дорогу прокладываю я, никто не может подсказать мне ответ. Нет — не смог бы.

Каков бы ни был исход, зачинщица — я. Значит, и отвечать придётся мне.

Потому было страшно. Было жутко. Если бы будущее было определено, я могла бы бесстрашно буйствовать, но, не имея этого, я лишь мерила, прикидывала и оглядывалась.

Разве не смешно? Столько делала вид, будто мне нипочеём, а из-за одного-единственного разговора заранее пугаюсь и трясусь.

Но ведь я уже видела конец жизни — той, что была соткана из лютого унижения и сокрушительного поражения.

Потому презрение и позор, насмешки и порицание, что я тысячи раз вкусила в прошлом, по-прежнему живут во мне живо.

Вот почему я и должна спрашивать.

Правда ли, что я всё делаю верно?

Уткнувшись в постель под опущенным пологом, я сомневалась в себе. И одновременно высмеивала себя: из-за одного удара валюсь так жалко — до нелепости глупо.

Где-то в глубине прячущаяся прежняя я язвительно произнесла:

Роэна ни капли не ранена всем, что ты делала. Жалкая Сисыэ. Бедная Сисыэ. Ты вновь повторишь прошлое. Проиграешь ей.

Я беззвучно закричала и отрицала это:

Нет. Я справляюсь. И дальше справлюсь.

Моё прошлое — маленькая иссохшая, почти костлявая женщина — с глазами, ярко вспыхнувшими от злобы, усмехнулась:

Но ты же и сама чувствуешь: Роэна считает тебя ничтожной. Все твои дела для неё — лишь капризы избалованного ребёнка. Сисыэ, не отрицай. Не может быть, чтобы ты не знала того, что знаю я. Ты проиграешь, как я.

Да, вот оно. Вот почему я мучаюсь. Вот отчего мне так тяжко. Вот настоящая причина, от которой мне хочется кричать, как сумасшедшей.

Роэна и поныне видит во мне лишь жалкий объект опеки!

Я беззвучно взвыла и яростно принялась колотить подушку кулаками.

Кто ты такая? Да кто ты такая, чтобы… осмеливаться со мной! Со мной!!!

Дыхание подкатило к горлу, а гнев, не находя выхода, пылал в груди и разъедал меня. Как горячка, он не отпускал, загоняя в долгую муку. Слёзы, катившиеся по щекам, были криком, который я боялась выпустить на свет.

Хочу, чтобы ты сдохла, Роэна. Чтобы ты вправду сдохла.

Я смеялась и рыдала, как безумная. Уткнувшись лицом в одеяло, беззвучно икала, проклиная Роэну, а потом, презирая себя за это, вновь заливалась слезами.

Я думала, что на этот раз я готова, не как прежде. Думала, что, продолжай я так, однажды схвачу победу уверенной рукой.

Но я всё так же глупа, та же самая Сисыэ — тупица, как и тогда.

Мне даже тоскливо по той себе, что, ничего не зная, бесилась без оглядки. Будь я той, не сдерживая плача, схватила бы её за горло и изо всей силы швырнула оземь.

А теперь что это за смешной вид? Из-за чужих взглядов я даже сделать ничего как следует не могу. Я же в собственной, мною же расставленной ловушке барахтаюсь.

— Барышня, да что же у вас болит? Почему не позволяете позвать домашнего врача? Так же и правда до беды недалеко.

За пологом мечется тень Мари. Она делала вид, что беспокоится обо мне, — а я, не поевшая ни крошки, запершись в постели, беззвучно рыдала.

В ответ я швырнула подушку за край кровати. Уж лучше пусть думает, что я капризничаю, чем увидит меня плачущей. Нет нужды, чтобы даже Мари смотрела свысока.

— Барышня, я поставлю суп на столик у кровати. Обязательно поешьте.

С шорохом ткани о пол Мари вышла из комнаты. И этого звука мне было не вынести: я крепко прижала подушку к ушам и зажмурилась. Всё было в тягость. Думать не хотелось. Просто навалилась дремота.

Так я и отвергла её просьбу и провалилась в глубокий сон. Молила лишь о том, чтобы спать мирно, без единого сна.

Открыв глаза, я увидела тусклый рассвет. Настолько ранний, что даже такие горничные, как Мари, ещё не проснулись. Чуть прохладный, сыроватый воздух струился к ноздрям.

Я откинула полог и выбралась из постели. Накинув на плечи лёгкую шаль, вышла из комнаты.

Кажется, я давно так рано не вставала. В детстве я поднималась в этот час за водой. Водоносцы, что на рассвете черпали воду и продавали её горожанам, терпеть не могли, когда кто-то вторгался в их участок. Однажды, по неопытности, я столкнулась с ними у колодца и получила тяжёлую пощёчину.

Ведро было для меня, маленькой, слишком большим и тяжёлым. Часто вода выплёскивалась и промокала всю одежду. Но чтобы умыться или приготовить пищу, вода была нужна.

Кроме матушки, уходившей на работу ещё до рассвета, делать это было некому. С трудом разлепляя тяжёлые веки, я шла к чистому колодцу — было очень одиноко и тоскливо.

Хотелось поспать ещё, потянуть время. И вместе с тем казалось, что, переводя дыхание и стирая пот со лба, я будто вытираю слёзы. Как и теперь, тогда я была жалким, одиноким ребёнком. Да, точно таким, как та девочка, что стоит сейчас передо мной.

Сад, где я стояла, не было местом для слуг и зазывал; кроме меня, моих горничных и рыцарей, здесь никто не ходил.

Но девочка стояла в саду. Она глядела на цветы, напитанные утренней росой, и ясная улыбка делала её необычайно милой. Маленькое ведёрко у ног говорило само за себя — чем она занята. Я медленно пошла к ней.

— А? А вы кто, сестрица? — спросила она. Голос её, несясь по свежему утреннему воздуху, звенел, как маленький колокольчик.

Это была миловидная девочка с налившимися пухлыми щёчками. Если бы не поношенное платье на хрупком тельце, можно было бы подумать, что она из зажиточного дома.

— Вот уж что я и сама хотела спросить. Кто ты?

— Я Арина. Помогаю отцу развозить сюда воду. А вы, сестрица, служите в этом доме горничной?

— Почему ты так думаешь?

— Потому что барышни в это время не просыпаются. Они соньки: поздно встают и рано ложатся. Значит, такая трудолюбивая, как вы, никак не может быть дворянской барышней.

— Любопытная мысль. Ну, воду вы уже развезли?

— Да. И сегодня мне дали кусочек хлеба. Сказали, это награда. Раз вы работаете в этом доме, то, наверное, часто едите такой белый хлеб? А я пробовала всего пару раз. Но ничего вкуснее белого хлеба на свете, наверное, нет. Вы тоже так думаете?

— О да. Я тоже так думала. Когда впервые попробовала белый хлеб, восхищалась: неужели на свете есть такое вкусное.

Девочка смущённо улыбнулась и кивнула. Улыбка была свежа, как цветок в её ладони.

— Точно. У меня было так же.

— Значит, ты любовалась здесь цветами.

— Да. Здесь цветы очень красивые. Если бы можно, я бы любовалась ими каждый день.

— Вы же развозите воду каждый день? Тогда и смотреть сможешь постоянно.

— Да, но папа не знает, что я захожу сюда. Если узнает, сильно рассердится.

— Почему?

Девочка, будто собираясь сообщить нечто важное, прижала указательный палец к губам и шёпотом сказала: «Тсс». Голос её сделался ещё тише:

— Говорят, молодая хозяйка здесь очень злая и страшная. И горничных бьёт, и каждый день кричит, ведёт себя, как ведьма.

— Вот как.

— А ведьмы, они же детей вроде меня едят. Если человек ведёт себя, как ведьма, значит, он ужасно плохой. Поэтому мне нельзя здесь быть.

— А если это я и есть та самая плохая барышня? Как же ты можешь такое говорить?

Глаза девочки распахнулись кругло, будто услышала немыслимое. Она яростно замотала головой, отрицая мои слова.

— Ни за что. Та страшная барышня не может быть такой красивой, как вы. Наверняка она толстая, злющая, и… и, да, точно, у неё зубы торчат, как у ведьмы! А вы — вы похожи на фею.

— Я?

— Да. Словно принцесса из сказки.

— Даже принцесса может быть злобной и вздорной. И потом, а если я сейчас побегу к молодой хозяйке и перескажу ей твои слова?

— Вы так не сделаете.

Голос девочки прозвучал уверенно, почти выкриком. Её безусловная доброжелательность к впервые увиденной девушке показалась мне забавной и удивительной, и я спросила ещё:

— Почему ты так думаешь?

— Потому что вы меня слушаете. Не кричите, что я грязная, а внимательно слушаете, что я говорю. И, главное, у вас сейчас очень грустные глаза.

— По-твоему, я так выгляжу?

— Да. У меня такие глаза после того, как я поплачу. И у вас сейчас такие. Знаете, папа говорит: среди тех, кто умеет плакать от горя, нет плохих людей.

Я вполголоса пробормотала:

— Нет плохих?.. Неужели правда? Разве может быть?

— Конечно. Плачут, когда больно или виноваты. Плохие не просят прощения. Просить прощения — это поступок добрых.

И девочка, почти шепча, добавила:

— А вот Билл, что живёт по соседству, даже когда виноват, не просит у меня прощения. Значит, он плохой мальчик.

— Что он сделал?

— Поднимал мою юбку и всячески дразнил. Говорил, что я дура. А ещё, хоть я и не хочу, целует меня в щёку. Мне очень неприятно. Больше не буду с ним играть.

Я невольно рассмеялась её милым жалобам. Погладила девочку по щеке и ласково спросила:

— Совсем-совсем не будешь? Точно?

Она на миг зажмурилась, будто задумалась, потом замялась, помедлила и тихо произнесла:

— …Через десять ночей буду.

Я присела на корточки, заглянула ей в глаза и шутливо спросила:

— Почему? Говорила же — не будешь.

— Но одному же скучно. От одиночества грустно. Когда грустно, сердце болит, а если сердце болит, можно и заболеть. Сердечную боль, говорят, и лекарством не вылечишь.

Её глаза сияли безмятежной детской чистотой — почти безупречной белизной.

Может, поэтому я сама не заметила, как стала говорить девочке то, что было у меня на сердце:

— А может ли у злого, того, кто обижает других, тоже болеть сердце?

— Билл — вредный мальчишка, но он тоже, как и я, плачет. Потом приходит и извиняется, эм… У вас сердце болит?

— Да.

— Где именно?

Я замялась. Странное дело: казалось, ещё слово — и это будет уже грех. Хотелось усмехнуться над собой.

С ума сойти: советуюсь с ребёнком, который вдвое младше меня… Унизительно.

Тут девочка протянула руку и погладила меня по тыльной стороне ладони. А потом, лунками улыбнувшись, звонко воскликнула:

— Боль, исчезни — хоп! А не исчезнешь — я тебя больно стукну!

И, весело смеясь, добавила:

— Вам улыбка очень к лицу. Потому что вы как фея.

Я не смогла ничего ответить. В груди что-то горячо подступало, будто ураган, готовый захлестнуть меня.

И потому я, как дурочка, только смотрела на девочку и прикусывала губы. Иначе разрыдалась бы вслух. Это продолжалось, пока не раздался голос незнакомого мужчины, которого я приняла за её отца.

— Мы ещё встретимся?

— …Да, когда-нибудь непременно.

— Тогда до встречи. А то меня папа отругает. Будьте здоровы. В другой раз обязательно улыбнитесь, хорошо?

Девочка почти бегом выскочила из сада. Я растерянно провожала её взглядом и тыльной стороной ладони провела по щеке. Ничего видимого не осталось, но словно стёрлось что-то невидимое — и сердце снова защемило. Веки жгло.

Я снова коснулась щеки рукой. На этот раз почувствовала прохладную влагу. То были слёзы, которые я до сих пор крепко держала, чтобы никто не увидел.

Но мне не было ни капли стыдно или неловко. Поэтому я вытерла их не платком, а тыльной стороной ладони — чтобы они впитались в кровь и достигли сердца.

Пока промелькнул рассвет и поднялось солнце, я, не уронив ни капли на пол, унесла свои слёзы обратно в комнату.

И стала ждать, когда Мари придёт меня будить. Бедняжка Мари в этот раз вошла чуть позже обычного.

— Ну как? Это я рано встала или ты припозднилась?

Голос, плывший в утреннем воздухе, звучал неприветливо. Я улыбнулась уголком губ, глядя, как Мари бледнеет и склоняет голову, будто я никогда и не сидела взаперти в своей комнате.

* * *

Чтобы взяться за какое-либо дело, нужен «повод». Тогда, даже оступившись, можно оправдаться, а если всё получится — счесть успех чем-то само собой разумеющимся и тем самым умалить собственную роль. Люди называют это скромностью.

Но это справедливо лишь для таких, как я. Для тех, кто стоит на уровне мадам де Лавальер, важнее иной повод — не для скромности, а для светской репутации.

Нужно нечто, что одновременно укрепит самолюбие и позволит повести дело по собственной воле.

Увы, в этом доме дать такой повод могла одна лишь я. Мне и надлежало найти пристойное объяснение, чтобы поддержать лицо Лавальер, и принести извинения за невежливость моей матушки.

Поэтому я, терпя на себе посторонние взгляды, несколько дней слонялась у дверей Лавальер. Пока крепость, стоявшая, как каменная, не пала. Ровно три дня.

Мадам встретила меня холодно, голос её был прохладен; она говорила, точно оправдываясь:

— Дивлюсь твоей смелости. Не тебе стоять у моих дверей… Будь у твоей матушки половина твоего ума, я бы так не гневалась.

— Любовь слепа, и иной раз доставляет окружающим хлопоты. Матушка думала лишь обо мне. Если есть вина — то в моей несостоятельности.

— Хм. Не нужно её выгораживать. Я и так ничего особенного не ждала… Но на этом всё.

Из её слов я поняла: Лавальер скоро уедет. Собственно, она и приезжала в Вишвальц лишь ради выставки, задерживаться дальше смысла не было.

Что до моего обучения — для Лавальер это была всего лишь маленькая забава, чтобы осмысленно занять скучные часы. Было ясно: даже если её честь слегка пострадает из-за меня, это вопрос моих способностей, а не повод, касающийся её самой.

Скорее уж, стерев из моих глаз тень непокорности, она сочла бы свой долг перед домом Вишвальц исполненным.

— Если не пойдёшь по стопам своей матушки, из тебя выйдет недурная леди. Но тебе надо усвоить слово «сострадание».

— Вы о снисхождении к низшим, о милости к слугам?

— Нет, о жалости к самой себе. Честно говоря, я не понимаю, отчего ты обращаешь ошибку матери в собственный недостаток. Это её проблема, не твоя. Значит, тебе недостает сострадания к самой себе.

— Жалость к самой себе…

Мы с мадам были не столь близки и сердечны, чтобы переписываться; стало быть, как только она покинет дом, и наши связи неизбежно прервутся — разве что случится скандал или мы встретимся в свете.

Наверное, потому она решила напоследок дать мне наставление. Это, пожалуй, максимум благосклонности, на который она была способна.

— Люди света полны сострадания к другим, но не умеют оборачиваться к себе. Они не умеют себя любить. А это очень тяжело. Потому не впадай в непонятную скромность, не унижай себя чрезмерно: иначе другие начнут тебя недооценивать.

Право сказать, на всём белом свете нет человека, кто жалел бы себя больше меня. Ради собственного счастья я без сожаления отвернусь от всего остального.

Однако между состраданием, о котором говорила она, и тем, к которому тянусь я, — бездна. Лавальер велит любить себя; я же, жалея себя, беспрестанно сомневаюсь и тревожусь.

Я всё время проецирую прошлую себя и считаю нынешнюю жалкой, но не уверена: подлинно ли это сострадание или превратное его подобие.

Такая жалость — дешёвое сочувствие, скорбная самолюбовь. Значит, разве нельзя, чтобы до тех пор, пока я не удостоверюсь, другие пожалели меня первыми?

— Я жалею себя — и потому решила отодвинуть всё, что меня изматывает, и жить в своём собственном времени. Поехать на выставку — было частью этого. Но в конце всё испортили. Не стоило исполнять просьбу твоего отца. Однако довольно. Теперь ты и так не постыдишь дом, и к тому же у тебя голова на плечах — ты не совершишь ничего, что уронило бы моё имя.

Чрезмерная любовь к себе делает эгоистом; недостаток её — позволяет другим презирать тебя. Лавальер лучше многих держала равновесие между этими крайностями.

С умеренным, лишённым перекоса самосостраданием она вызывала уважение. Её требовательность казалась величавой и достойной.

Кого-то её язвительность ранила и вызывала гнев, но таких было меньше, чем тех, кто ею восхищался.

— Помни: прежде всего — сострадание к себе.

Я склонила голову в знак согласия. До её отъезда я должна была оставаться покорной. Змея ещё и заднюю ногу леопарда не задела. Я всё еще была голодным, жалким зверем, изнывающим от ненасытного желания.

На следующий день, после завтрака, мадам де Лавальер с высокомерной величавостью объявила, что покидает дом.

Взгляд её был обращён к моей матери, и в нём ясно читалось: «Из-за тебя». Лица матери и приёмного отца враз побледнели — неудивительно.

Мать беспомощно посмотрела на него — ей больше нечего было сделать.

Приёмный отец, пытаясь сохранить спокойствие, после нескольких откашливаний выдавил:

— Отчего так внезапно? Не слишком ли рано?

— Выставка почти завершилась — о какой ранности речь. Напротив, я задержалась.

— Это из-за того случая?

— Печально, что вы считаете меня столь мелочной.

Голос Лавальер резко понизился. Она недовольно нахмурилась, поставила бокал и отёрла руки платком. Казалось, вот-вот покинет зал.

— Я не это имел в виду. Но слишком уж неожиданно.

— Ничуть. Если мне здесь больше не в радость и не в удовольствие, зачем оставаться? Служанка уже собрала вещи. Осталось подать карету. Не тратьте слова на прощания.

— Сестра!!!

— Об образовании Сисыэ не беспокойтесь. Девочка оказалась смышлёной, понятливой и умеет радовать людей. Учить её было удовольствием. Остальное — пригласите тех, кто силён в соответствующих областях. Я оставила рекомендации и свои заметки — достаточно послать письма.

— Тётушка!

Роэна жалобно вскрикнула, и когда мадам перевела на неё взгляд, заговорила почти умоляюще, с печальными глазами:

— Вы так редко бываете… Мне было так радостно пить с вами чай и беседовать. Ради меня не могли бы вы остаться ещё немного?

— О, милая, прости, что разочаровываю. Но решение принято. Давай лучше с радостью назначим следующую встречу.

Роэна с огорчением опустила голову. Вид у неё был столь печален, что стоило бы её утешить, но Лавальер не делала исключений. Казалось, история с матушкой и впрямь разочаровала её во всех, кто был в зале.

Поняв, что решение сестры непреклонно, приёмный отец перестал уговаривать. С тяжёлым лицом лишь сказал: «Сейчас прикажу подать карету».

Неприятный завтрак быстро завершился. Приёмный отец, не оглядываясь, вышел, за ним — Лавальер.

Роэна помялась, потопталась на месте и бросилась следом за мадам. Матушка, охваченная тревогой и виной, не смогла последовать за приёмным отцом и выбрала меньшее — удержать меня.

Её губы, видно, уже излуплены зубами: следы укусов горели алым.

— Сисыэ, дитя.

Голос матушки дрожал от тревоги. Лицо побледнело, красота исчезла без следа — одна лишь боязнь.

Я решила, что это страх за отношения с приёмным отцом. Взгляд Лавальер, объявившей отъезд, был слишком явственно обращён к матушке — понять, что это значит, нетрудно, если не быть дурой.

Из-за тебя я уезжаю.

Она не сказала этого прямо, но при недавних событиях вывод очевиден. Лавальер возложила всю ответственность на матушку. Мол, и твёрдые слова приёмного отца — тоже из-за тебя, за всё ты в ответе.

Не будь тебя, ничего бы не вышло.

Вероятно, приёмный отец остро это почувствовал, испытал горькое самоуничижение, оглянулся на свои поступки и раскаялся. Матушка этого боялась: что он пожалеет о том, что встал на её сторону, и разгневается.

А ведь однажды пожалев, человек начнёт медлить и опять колебаться между Лавальер и матушкой.

Если бы он и вправду любил её, не должен был дрогнуть. Но он дрогнул, оставив обеим пространство для маневра.

Знают ли люди, как страшно понять, что тот, на кого ты рассчитываешь, — не вполне твоя крепость?

Для всего дома это означало: пока что мадам де Лавальер — на вершине. Королева высшего света ловко загнала матушку в угол.

— С тётушкой говорила только ты. Может, она сказала ещё что-нибудь?

— Матушка.

Я взяла её за руку. Она мелко дрожала и холодела — у меня защемило сердце.

Мы, как и прежде, живём оглядываясь на этих людей.

Если для меня Роэна — высокая стена, то для матушки Лавальер — крепость и трясина впереди, в которых ей не преодолеть ни положения, ни ума, ни связей.

И ярлык «низкая женщина, совратившая господина дома», будет за ней до смерти — тяжёлые кандалы, делающие её в глазах всех слабой.

Для меня в прошлом матушка была и щитом, и пониманием, и единственной, кто любил без оглядки. Но теперь, вернувшись, я вижу в ней хрупкий, жалкий цветок перед бурей.

Я крепче сжала её руку. Пыталась, как леди, набраться мужества и сопротивляться — но когда понимаешь, что это тщетно, отчаяние встаёт перед глазами.

— Не надо. Идите вперёд.

Но воды уже не собрать. Пытаясь поднять разлитое с пола, лишь намочишь руки и платье — кроме чувства потери ничего. Разве мало того, что прошлым закована я одна?

— Вы же знаете — обратно пути нет. Не жалейте. Если вы будете столь слабы, я не знаю, что мне делать. Будьте твёрже. Я вами горжусь.

— Но…

— Пойдите и утешьте приёмного отца. Это ваш долг. Не спрашивайте меня о подробностях беседы с тётушкой. Клянусь Богом, ничего такого, чего вы боитесь, не было. Отъезд был предрешён. Не корите себя.

— Сисыэ, моя девочка… Ты права. Мне нельзя дрогнуть.

Я поцеловала её в щеку и мягко обняла. Резкий запах коснулся кончика носа, и нежное счастье расплылось в груди. Есть ли на свете место безопаснее материнских объятий?

Каждый раз, когда я прижимаюсь к матушке, думаю об этом. И хочу, чтобы и она ощущала то же — чтобы эта история заставила её понять: опора — это я, её дочь, одна лишь Сисыэ.

Приёмный отец принялся роскошно готовить карету для удобного возвращения мадам де Лавальер. Лучшие служанки и слуги отделывали внутренность, выбрали крепких коней, накормили их сеном.

В знак уважения он попросил лорда Халберда сопровождать её, пока не встретят люди дома Лавальер.

Право сказать, он хотел во что бы то ни стало выиграть время, чтобы уговорить сестру. И он старался изо всех сил.

Когда приготовления подходили к концу, приёмный отец велел дворецкому то и дело находить поводы задержаться — по одному этому можно было понять его помыслы.

Но мадам была на шаг впереди. Оказалось, ещё несколько дней назад, сидя взаперти, она послала письмо в дом Лавальер. Её решение было пугающе твёрдым: никто не мог остановить.

Час прощания настал быстро. Мадам де Лавальер, как и в тот день, когда ступила в Вишвальц, предстала величавой и гордой. Её взгляд властвовал над всеми, голос заставлял слушать.

Весь дом, вышедший проводить, склонил головы под её слова.

— Благодарю за пышный приём. Отъезжаю с приятными воспоминаниями.

— Вы ещё к нам заглянете?

Она едва заметно улыбнулась:

— Разумеется.

Когда — знала одна лишь она. Приёмный отец поцеловал ей руку, выражая почтение. Она, довольная, обвела всех взглядом и попрощалась с каждым.

Когда мадам повернулась ко мне, я, словно и дожидалась, выбежала вперёд, обняла её и, привстав на носки, поцеловала в щеку, застав её врасплох.

Позади шевельнулись шёпоты, но я ничего не замечала — лишь улыбалась Лавальер.

— …Вот как.

Наконец она заговорила. Ладонью коснулась щеки, куда легли мои губы.

— Совсем не подобающе для леди.

Кто-то шумно втянул воздух. Напряжение стянуло зал, но я не моргнула, глядя только на неё — и увидела, как по её губам, будто чернила по воде, расплывается улыбка.

— Но это очаровательно и всё искупает. Такая неожиданность мне по нраву.

— Я не знала, как выразить благодарность. Осмелюсь просить простить мою дерзость.

— Что ж, прощаю. Живи благополучно.

Я, придерживая подол, отвесила ей поклон — ровно так, как она меня учила.

И, обернувшись, я вернулась на своё место, не забыв перед тем, как подойти к матушке, одарить лёгкой улыбкой Маго, стоявшую рядом с Роэной.

Тем самым я ещё раз напомнила Маго и всем прочим, что удостоилась признания Лавальер; возможно, это была весьма опасная игра, ведь я как бы вдалбливала им в память свой новый статус, — тем отраднее, что всё обошлось мирно.

Похоже, суровая судьба, вернувшая меня сюда, пока ещё благосклонна ко мне.

Так мадам де Лавальер под всеобщие почести покинула дом Вишвальц. Я смотрела вслед удаляющейся от поместья карете до последнего, а потом повернула обратно.

«И это тоже прощание», — Роэна стояла в стороне и очень жалобно всхлипывала, а старшая горничная усердно её утешала.

Затем Роэна подняла глаза и посмотрела на меня: спокойный взгляд не выдавал ни единой мысли.

То, что эта старая рысь всё это время сидела тише воды, ниже травы, объяснялось не только потрясением от наказания, наложенного приёмным отцом, но и тем, что Лавальер стала моей наставницей и тем самым заслонила меня от их взглядов.

В самом деле, как было тут поверить, как признать? Чтобы мадам де Лавальер — леди из леди — обучала дочь ничтожной женщины. Да ещё и весь срок своего пребывания в нашем доме!

Но я не только снискала её признание, — в конце концов, несмотря на прежнюю мою дерзость, удостоилась и похвалы, «очаровательно». Доселе из уст Лавальер слово «очаровательно» слышала лишь Роэна.

Я остановилась и прямо встретила взгляд, который бросала в меня Маго. Её глаза сузились, межбровье чуть сморщилось: явное раздражение. И то, как она не постеснялась явить мне своё неудовольствие, было столь нелепо и забавно, что я не удержалась от сухой усмешки. Едва Лавальер скрылась — и вот уж когти наружу, рычание…

Поневоле задумаешься: на какой день назначить, чтобы выщипать мех у рыси и содрать с неё шкуру? Я миновала их, с нетерпением мечтая о скорейшем дне расплаты.

Роэна вполголоса окликнула меня: «Сисыэ…» Я же, будто не слыша, прибавила шагу.

Тот вечер за столом выдался ещё тише обычного. Лавальер была бы весьма довольна: вокруг царила почти безмолвие. Даже Роэна ела с угрюмым видом; казалось, все, кроме меня и матушки, остро почувствовали пустующее место мадам.

По окончании трапезы приёмный отец поднялся, подал руку матушке и, естественно положив ладонь ей на спину, проводил её, — этот жест меня немало успокоил.

Он по-прежнему держался осторожно и был полон уважения к моей матушке. И она, видимо, тоже почувствовала тепло его ладони у себя на лопатках — уходила из зала заметно спокойнее.

Я вслед за ними поднялась из-за стола и вернулась к себе. Велела Мари принести корзинку с тёплым белым хлебом.

Мари чуть удивилась, но без лишних слов исполнила приказание. В корзине оказались не только булочки, но и масло с вареньем и маленький ножик для намазывания.

Накрыв корзину полотном, я поставила её на столик у кровати. Затем взобралась на постель и, пока Сериль массировала мне спину, молила, чтобы скорее наступило утро.

На следующий день я проснулась ещё раньше, чем в тот, когда встретила Арину, прелестную девочку. Кажется, даже раньше.

Я накинула на плечи ту самую шаль и взяла подготовленную с вечера корзинку. Мысль о том, как ребёнок, увидав меня, удивится, рожала во мне какое-то странное волнение.

Раз уж она разносит воду, то, должно быть, придёт и сегодня?

Тропинка, ведущая в сад, была влажна от росы. В нос било сырьём земли, но и это было приятно. Когда ещё меня так радовало и трепетало ожидание чьей-то встречи?

Меня поражало и радовало это крошечное изменение, пришедшее ко мне. В этот миг я словно была самой заурядной Сисыэ, девочкой, что умеет наслаждаться обычным счастьем.

Достигнув того места, где я в прошлый раз заметила Арину, я на миг спрятала корзинку в кустах поблизости. Можно было бы и просто отдать, но мне хотелось увидеть её искреннее удивление.

Какими милыми будут её широко распахнутые глазёнки? Как будут хороши щёчки, порозовевшие от утренней прохлады? Одни лишь мысли об этом радовали. Если бы она поблагодарила и взяла меня за руку — не зря бы я так рано встала.

Прошло немного времени, и вдруг за спиной послышался шорох. Думая, что это Арина пришла посмотреть на цветы, я обернулась и громко окликнула:

— Арина?

Но взору моему предстал лорд Халберд — рубаха прилипла к телу от пота. Он, по-видимому, возвращался после рассветной тренировки и, вытирая тыльной стороной ладони лоб, на мой голос остановился как вкопанный.

Повисла тяжёлая тишина. Улыбка медленно сошла с моих губ; я тихо отвернула голову. Мы ведь и не договаривались встретиться завтра, зачем же я пришла сюда и столкнулась с ним — от своего же неумного ожидания меня бросало в дрожь.

Смешно, право. Прежде я так этого жаждала, а теперь — отталкиваю. Забавна, право, стала моя участь: я издевалась над собой, ощущая чудовищную внутреннюю несообразность, от которой подступала тошнота.

Да, тогда я до отчаянья желала этого: чтобы мы вот так, будто случайно, встретились и перемолвились словом; чтобы ты не отвёл первый взгляд; чтобы я стояла рядом не с твоей спиной, а с твоим лицом, лорд Халберд.

Но ныне подобная встреча мне не в радость. Лишь смущение.

Почему же встретила меня не Арина, а вы, лорд Халберд?

Я поёжилась, словно от холода. Плотнее запахнув шаль, почтительно кивнула ему. Раз уж решила отречься сердцем, новых случайностей мне не нужно. Тем более я одета слишком легко для встречи с благородным рыцарем — достаточно, чтобы дать пищу злым языкам.

Стараясь скрыть пылающие от стыда щёки, я резко повернулась. Пусть смешно вот так шарахнуться и пуститься наутёк, но избавиться от этой ситуации было важнее всего.

Однако он опередил меня. Чьи-то пальцы обхватили моё запястье; незнакомое, обжигающе горячее касание заставило мои плечи резко вздрогнуть. Не могла поверить: чтобы такой рыцарь и такое бесцеремонье. В груди участилось, словно после долгого бега.

— Лорд Халберд… моё запястье…

Я сказала это едва слышно, почти шёпотом. Хватка была не сильной, но, странное дело, я не могла высвободиться. Ноги налились свинцом, стали деревянными; всё тело холодело, кроме сжатого пальцами запястья. Лишь сердце громыхало, как большой барабан.

Не может быть. Так не должно.

Слёзы вдруг подступили — я сильно прикусила губу.

Вы не должны держать меня за руку. Пожалуйста, отпустите.

Мне нельзя, не должно быть пойманной вами. Я не понимала, зачем вы вдруг протягиваете ко мне руку, и не желала понимать.

Пусть бы мне сочувствовали все на свете — только не вы, Рюстэвин Халберд. Лучше смерть, чем ваша жалость. Она подобна жалости Роэны и в то же время иная, но одинаково беспощадно выворачивает моё сердце.

Слишком тихо ли я сказала? Или нужно было что-то ещё? Даже сознавая, что совершает вопиющее неприличие, лорд Халберд не отпускал моей руки.

Я набралась храбрости и подвела его руку к себе; его пальцы послушно двинулись вслед. Его взгляд с самого начала и до сих пор не отрывался от меня. Я повторила — громче и яснее, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал, и напуская наружную спокойность:

— Лорд Халберд, отпустите, прошу.

Ведь это вы некогда желали проходить мимо, будто мы не знакомы. И ныне, вернувшись, я была вполне готова исполнить ваше желание.

В конце концов, вы рыцарь Роэны. Как прежде, так и теперь, и впредь вероятность того, что вы станете лишь моим, ничтожна. Так что…

— Прошу…

Отвернитесь от меня.

— Воздух на рассвете…

Спустя мгновение лорд Халберд заговорил. Одновременно его пальцы понемногу ослабили хватку.

— Очень холоден. Потому вам следовало бы одеваться теплее.

Поймав мгновение, когда его рука разжалась, я вывернула запястье и освободилась. Его взгляд болезненно полоснул по коже с отчётливым следом от пальцев. Я поспешно спрятала руку за спину и отступила на шаг.

— Вот и вам, лорд, стоило бы держаться приличий куда строже.

— Будь я приличен, смогли бы мы вот так стоять и говорить?

У меня перехватило дыхание. Губы затряслись, взгляд забегал. Не в силах совладать с поднявшейся внутри бурей, я торопливо заговорила.

Я заикалась, голос дрожал, но стыд за это был ничтожен перед единственной мыслью — как можно скорее уйти отсюда.

— Д-да. Вы п-правы, ветер студён. Видимо, мне нездоровится. Поэтому я, я…

Я повернулась, чтобы тут же пуститься бежать. Пусть пропадёт моя честь — мне хотелось лишь как можно дальше уйти от него.

Но то ли слишком суетилась, то ли нога соскользнула, — колени вдруг обмякли, и я рухнула вперёд.

Я зажмурилась, не успев даже как следует сгруппироваться. Готовясь к скорой боли, напряглась до кончиков пальцев ног и вдруг первой ощутила на талии крепкую руку.

— Похоже, вы показываете мне либо лицо, полное печали, либо ставите себя в подобные опасности.

К шее приникло его щекочащее дыхание. Спиной я упиралась в крепкий мужской торс, от которого слишком явственно шёл жар.

Шаль упала в грязь, и чужое тело, ощущаемое сквозь тонкую ткань платья, показалось до странности откровенным. Я не могла ответить — едва хватало сил дышать.

Я вовсе не понимала, что со мной сейчас происходит и что делает со мной лорд Халберд.

Зачем вы стоите на коленях передо мной и отряхиваете мои подолы? Зачем смотрите на меня такими глазами? Я не понимала — да и не желала понимать. Всё было нестерпимо смутно и тяжело.

— Вы в порядке, леди?

Лучше б это было сном. Тогда я бы решила, что всё ещё питаю к вам слабость, и справилась бы с этим одна. И не показала бы вам такого своего лица. Почему именно сейчас из глаз льются слёзы?

Я люто ненавидела себя. Почему моё сердце, умеющее быть жестоким с каждым, лишь к вам, лорд Халберд, так снисходительно?

Почему вы, вернувшись, показываете мне всё это сейчас? Это слишком жестоко.

Веки горели, словно опалённые огнём. Слёзы струились по щекам непрерывной нитью.

Я уставилась вниз — на носок башмачка, выглядывающий из-под запачканной юбки. Капли, падавшие на него, показались чем-то посторонним, и от этого мне стало странно смешно. Не стой сейчас он передо мной, я, забывшись, расхохоталась бы вслух.

Жалко.

Я тыкала пальцем в прежнюю себя и насмехалась.

Посмотри на эту потешную беду. Ничего определённого нет, а ты мечешься и мечешься. Всё ещё не понимаешь? Лорд Халберд ни за что не станет твоим. Вспомни его жестокие слова и поступки. Настоящая дура тут не Роэна, а ты.

Я знаю. У этой истории не будет счастливого конца. Максимум — пустая, призрачная отрада от достигнутого. Да и может ли радовать падение, вырезанное из собственной плоти?

И всё же — это я решила идти с улыбкой. И если придётся валяться в грязи, я охотно проживу, как свинья. Значит, значит, я!..

— Не надо.

Я прошептала. Голос был слаб, но в нём звучало всё моё возможное сопротивление. Я стояла на краю пропасти и была отчаянна, как никогда. Никто во всём мире не чувствовал, казалось, большей безысходности и горечи.

Но это было прежде всего отчаяние от самой себя: я страшно разочаровывалась в том, как легко рушусь перед лордом Халбердом. Потому и сказала — из последних сил, всей кожей, умоляя:

— Не делайте этого, лорд Халберд.

Не раскачивайте меня. Спасите. Пожалуйста.

Оставьте меня — пусть я стану злой Сисыэ, что мучит Роэну.

Потому я не понимаю вас — растерянного, смотрящего мне в лицо; то, как вы роетесь в кармане, достаёте аккуратно сложенный платок; как, кончиками пальцев касаясь моих щёк, стираете слёзы. Вы хватаете меня, когда я, качая головой, отступаю, и силой вкладываете в ладонь платок. Это и есть тот самый лорд Халберд, которого я знала?

— Нет. Такая доброта мне не нужна.

— Вы не правы.

— Я знаю, вы очень деликатный и кроткий рыцарь. Но для меня — не надо.

— Нет, леди.

— Нет. Не так.

С тех пор, как я вернулась, между нами было всего несколько эпизодов. И как мало в них было слов! Потому у вас нет причин вести себя со мной настолько избыточно. Если и есть, то лишь из-за сплетен слуг или из рыцарского долга — словом, из «жалости».

Да, я боялась. Я страшилась именно того, что вы приблизитесь ко мне из жалости. Я на собственной шкуре испытала, что любовь может быть острым ножом. И потому на большее я не осмеливаюсь.

Между нами изначально не было никакого «начала». Смехотворно даже ставить вопрос — бросить или не бросить. Сверх того, мной владело недоверие. Способны ли вы вообще относиться ко мне с уважением — хотя бы настолько?

Здесь нельзя было говорить о «любви». В прошлом вы показывали мне лишь «презрение». Потому остаётся одно — бежать изо всех сил. Что ещё?

Сжатая, как тиски, мужская рука была тяжела, будто в неё вложили железный лом. Я не могла пошевелиться. Лорд Халберд, точно грубиян, не слушал, делал всё по-своему. Он был словно не тот рыцарь Чистого Звука, какого я знала.

Губы стянуты, как у сердитого. Межбровье глубоко прорезано складкой. И всё же рука, стиравшая мои слёзы, была необычайно мягка, даже нежна.

И вдруг, словно вспомнив, он заговорил, и голос у него охрип сильнее, чем у меня, которая срывалась на крик.

— Почему? Отчего вы всё время так опасно балансируете на краю?

Он смотрел прямо в глаза. Ясные, как чистое небо, голубые зрачки были устремлены только на меня.

— Потому мне остаётся сметь быть невежей.

Если это и есть его подлинная правда — значит, я схожу с ума?

— Почему вы постоянно делаете для меня «исключение»? Мне это любопытно.

«Очень», — добавил он шёпотом. И у меня снова выступили слёзы.

И мне любопытно. Почему вы удерживаете меня теперь, когда я вернулась? Почему показываете мне себя таким, каким не показались тогда?

Почему вы…

Я со всей силы вырвалась. Меня швырнуло, я едва не упала — но мне было всё равно. Стиснув зубы, я что было духу бросилась к своей комнате.

Не оглядывайся. Не оглядывайся. Ни за что не оглядывайся.

Дыхание вырывалось из груди, но прежде всего было — уйти. Его взгляд, как тень, тянулся за мной, мучил — я терпела. И, наконец добежав, рухнула на пол и разревелась, как ребёнок.

Я боюсь вас, Рюстэвин Халберд. До того боюсь, что хочется бежать прочь. И в то же время вы столь нежны и дороги, что сил нет терпеть. Прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу, я растянулась на полу. Из перекошенного рта вырывались странные всхлипы, а несказанные слова бурлили вокруг.

Спасите. Ради Бога, спасите.

Лучше бы кто-то вырезал моё сердце. Тогда я стала бы совершеннее. И даже если это сделал бы сам дьявол, я, должно быть, с радостью распахнула бы грудь. Слова мои искренни.

* * *

С этого дня я слегла и пролежала несколько суток. Ни кашля, ни насморка — только жар. Разгорячённое тело было словно раскалённый уголь.

Особенно сердце — будто проглотило солнце и жарилось внутри. Каждое биение было пыткой. Хотелось выдрать его рукой — но оставалось лишь тяжело дышать.

Глаза, будто в полусне, всё время увлажнялись. Губы пересохли, язык прилипал к нёбу. Спина, мокрая от пота, зудела под прилепившейся тканью — всё раздражало.

Кто-то рядом всё время протирал меня влажной тряпицей, но облегчения не было. Я только судорожно цеплялась за простыни и металась.

И снились мне сны. Вернее, я как будто заново переживала прошлое. Минувшие годы проносились перед глазами, как ленты волшебного фонаря.

С каждым всплывшим и исчезнувшим кадром на полу проступали следы — словно отпечатки ног. Сначала маленькие, затем всё крупнее. Как будто росли.

Я сразу поняла — это мои следы. Одни были чёткие, другие — спутанные, как у пьяного.

Началось всё с босых ступней, но вскоре явился контур остроносых башмаков. И кадры поднялись к тому времени, когда я впервые ступила в дом Вишвальц.

Я, как зачарованная, встала на отпечаток. Стоило мне стать на него — и невидимое становилось видимым. Следы уже были раньше и больше, чем то, что показывали над головой.

Я пошла по ним. На одних следах были точки крови. Другие — глубоко врезались в землю, переплетаясь, точно па. Ах, да. Тогда я ведь танцевала.

А вот тут было месиво грязи с дурным запахом. Где-то следы хромали — как у человека, что волочит ногу. Ровных было немного. Половинки — как и я тогда, наполовину незавершённая.

С каждым шагом воспоминания робко оживали. Я то смеялась, то плакала. Будто кто-то велел мне — оглянись на свою жизнь.

Потому что в конце следов оказался балкон с белыми колышущимися портьерами. Последний отпечаток лежал уже на перилах.

Я взошла на перила. И, как тогда, медленно обернулась спиной к пустоте. Роэны рядом не было — но прочее удивительно походило на ту минуту перед смертью.

Тело качалось вперёд-назад; юбки колыхались, как в танце; дыхание дрожало, как от напряжения.

Ленты над головой исчезли, тьма поглотила следы, и не осталось ни следа. Впереди всё тянуло сумерком, словно тушили свечи одну за другой. В воздухе нарастало странное напряжение.

Что, если я сейчас сорвусь в пустоту? Что будет? Умру ли — даже во сне? Или вернусь, как теперь? Тело всё сильнее тянуло назад, становилось тревожно. Ветер откуда-то шептал мне: «Прыгни. Тогда узнаешь».

Я сложила руки на груди и сомкнула веки. Ветер крепчал. Я отдалась его течению. Падение в пустоту казалось бездонным. Руки сами вытянулись вверх.

И тогда чья-то рука схватила мою. Тёплая ладонь пыталась меня поднять.

Не надо.

Низкий голос без лица и пола прошептал. Кто ты, держащий меня? Я, раздираемая тревогой, прикусила губу и распахнула глаза. Хотела увидеть лицо. Но передо мной была лишь тьма.

— Хык!

С коротким вскриком я села. Мокрая от воды тряпица, лежавшая на лбу, шлёпнулась мне на бедро.

Я схватилась за грудь и задышала часто. Неизвестный страх тряс меня мелкой дрожью. Голова гудела, плыла, но тяжесть в сердце была хуже.

Спустя какое-то время, отдышавшись, повернула голову к окну. Сквозь щель в дверь просачивался бледный рассветный свет. На тумбочке стояли кувшин и медный таз. Я пригубила тёплой воды и встала.

С каждым шагом подступала тошнота и головная боль. Ноги дрожали, как у ребёнка, только вставшего на ноги. В сплющенном пустом животе боролись рвотный позыв и голод.

— Сколько же я пролежала?

Губы побелели, голос хрипел, как старая кора, и шуршал, как сухая земля.

Я, держась за стены, вышла в коридор. Как привидение, бродила по залам, обеими руками обхватив плечи.

Где-то, в глубине, ещё тлел жар — мир расплывался. Колени подкашивались, ноги дрожали. Я могла рухнуть в любую секунду.

— Матушка, мама… мне плохо, пожалуйста, помоги!

В пустом коридоре я хныкала и звала матушку. Ответом был лишь холод рассвета. Я обмякла и присела, обняв колени.

Голова ныла, словно по ней стучали молотком, и откуда-то, из самого нутра, потекла горечь. Эмоции, которые не собрать, расплывались по распушенным юбкам тонкой влагой.

Я сжимала ткань — становилось только горше. Сердце, будто с дырой посередине, наполнялось слезами. И жар снова поднялся.

Во времени, что не способно стать моим, многое вспыхивало и тут же гасло. И эта печаль — лишь одна из таких вспышек.

И странным образом, когда всё вытекло наружу, меня наполнил покой. Тело, измученное болезнью, всё ещё ныло, но уже не так, как прежде.

Я поднялась со своего места. Лицо, изуродованное болезнью, и пропитанная потом одежда, в которой неприлично проступали отдельные части тела, уже не внушали мне ни малейшего стыда.

Лишь внезапный порыв убыстрял шаги. Неведомое чувство шептало мне возбуждённым голосом.

Встреть кого угодно. Кого бы то ни было. Того, кто сможет тебя утешить.

Прежде я встретила в саду двоих. Оба принесли мне слёзы. И пусть то были слёзы разного свойства, я не настолько глупа, чтобы не понять: и это — начало, и это — может стать поводом. Поэтому мне было любопытно.

Кого же я ищу, так беспомощно скитаясь?

Кого я в самом деле желала всей душой?

— Сестрица? Это вы, правда?

Весёлый, жизнерадостный голос обволок мои уши. Улыбка тёплая, как солнечный свет, нежно коснулась моего сердца. Я, остолбенев, смотрела на девочку с цветами — на Арину. Оттого, как она улыбалась, словно давно ждала меня, у меня странно подкашивались ноги.

— Ой? Что с вашим лицом? Вы больны?

Она легко, стремительно подбежала ко мне — словно видение. Я стояла вполне прямо, но всё же было чувство, будто вижу сон.

Я медленно закрыла глаза и вновь раскрыла. Прикосновение её руки, холодной, но отчётливой, внушило непонятное успокоение. Я мягко сжала её ладонь и шёпотом сказала. Мне хотелось улыбнуться ей в ответ, но я не могла.

— Привет. Как ты?

Жар, копившийся в груди, бросился к нашей сплетённой руке. Я словно повалилась ей на плечо — тело утратило равновесие от этой внезапной тяжести.

Я изо всех сил пыталась выпрямиться. Арина вскрикнула: «От вас жаром пышет!» — но лишь и всего.

Я некрасиво осела на земляной путь. Тело было жёстким, точно деревянная палка. Только переплетённые пальцы вздулись синеватыми жилами и бешено пульсировали.

— Вам очень плохо. Почему вы здесь? Неужели работаете?

— Всё в порядке. Так что…

— Неправда. У вас вид совсем нехороший! Надо ещё полежать в постели. Вот мой папа никогда не заставляет меня работать, когда я болею. Все они нехорошие. Злюки.

Арина положила свободную руку мне на лоб и, почти плача, заговорила. Мы видели друг друга всего один раз, а она заботилась обо мне от чистого сердца — от этого сжималось в груди. Подлинная чистота была здесь.

Может, поэтому? Всё, что раньше торчало колючками боярышника, стало гибким, как зелёные лозы. Дышать стало легче.

— Знаете, я, я очень хотела вас увидеть. Даже у луны просила о вас. Только не знала, что вы так больны. Если б знала, не стала бы просить о встрече.

— Ты всё это время ждала?

Арина замялась и с трудом кивнула. От этого во мне вновь поднялось словами невыразимое чувство.

Сколько же она бродила туда-сюда в месте, где её непременно отругают, если заметят, — и всё из-за меня, не пришедшей? Подумав о радости и боли, что приносила ей мысль «а вдруг», я невольно загрустила.

— Знаешь, я тоже тебя ждала.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Красивый рыцарь принёс мне корзину белого хлеба и сказал, что вы приготовили её для меня. Там было много-много большого, вкусного белого хлеба, я была так счастлива. Я впервые ела белый хлеб с маслом. Будто у меня был день рождения. Спасибо вам.

Её губы едва коснулись моей щеки. Кроме матушки, никто не выражал мне нежности так, и ощущение было странным.

Я во все глаза уставилась на Арину. Она улыбалась, как самый счастливый человек на свете. Хотелось спросить, как ей удаётся так светиться.

Секретно, словно доверяя великую тайну, она глубоко вздохнула и прошептала:

— Знаете, папа говорит, что вы не горничная. Если б вы были горничной, не смогли бы приготовить столько белого хлеба. Правда же? Я права? А ещё мой папа ужасно трусливый. Он меня всё время журит. Говорит: не попадайся рыцарям на глаза, держи язык за зубами перед старшими горничными и всё такое. Уши вянут. Папа боится дворян больше всего на свете. А я — привидений.

— Я тоже. Больше всего боюсь дворян.

Арина вытаращила глаза. Разинутый рот был так широк, что я видела тёмную глубину горла.

— Даже больше, чем привидений?

— Да.

— Но привидения же и кровью истекают, и выглядят жутко. А у лордов красивые одежды, вкусная еда, блестящие драгоценности… Они такие замечательные. Зачем их бояться?

— Не знаю.

— Вот ещё. Значит, вы трусишка?

— Ты так думаешь?

— Ага. Трусишка, даже больше, чем я. Но потом появится рыцарь, который будет вас защищать, так что не очень бойтесь.

— Рыцарь?

— Красивую фею охраняет прекрасный рыцарь. Правда же?

С её наивности у меня вырвался смех. Ах, каждое её слово — чистая красота. Увы, для Арины жестокость реальности и нужда, наверное, мерцают, как надежда из сказки.

И всё же в этом нет ничего странного. Просто эта магическая чистота — то, чего у меня не было и, вероятно, не будет, — и потому она до щемоты дорога мне.

Арина и есть для меня образцовое, идеальное очарование. Не это ли причина, по которой я так хотела увидеть её снова?

— Хотела бы такую же, как вы… такую красивую, как фея, сестрицу. Но тогда вам пришлось бы таскать тяжёлые кувшины с водой, так что лучше, пожалуй, не надо. И ещё…

Арина умолкла и замялась. Я спокойно подождала её следующей реплики.

— Я, наверное, больше не смогу приходить. Сегодня в последний раз.

— Почему?

— Папа за меня очень переживает. Каждый раз, когда я возвращаюсь из этого сада, он смотрит на меня печальными глазами. Осматривает спину, лицо. Я не хочу видеть его таким. Мне грустно, что я не увижу вас, но я люблю папу.

— Понимаю.

Я изо всех сил постаралась ответить ровным тоном. И, протянув руку, погладила её по щеке.

Я бы поступила так же, будь я родителем. Горничные в дворянских домах переменчивы и резки, они презирают тех, кто ниже их, и нередко гнобят.

Тем более такую девочку, как Арина, занятую чёрной работой, легко могут задеть. Если приходится вставать ни свет ни заря, кому тут быть ласковым?

А уж слова её отца — что он боится дворян — многое включали в себя.

— Но однажды мы ещё встретимся.

— Обещаете?

— Да.

Её рука скользнула из моей ладони. Будто время пришло — жестокая, равнодушная манера. Холод поднялся по коже. В щели согнутых пальцев протянулся рассветный воздух.

Я вздрогнула от стылого прикосновения и вдохнула. Нежелание расставаться с тем, чего не удержать, толкало меня схватить девочку за плечи.

Алчный омут жадности медленно поднимал голову и кривил уродливую ухмылку. Но я не поддалась. Пусть Арина останется нетронутым, бесповоротным счастьем — так правильно. Так должно быть.

Вместо этого, отвечая на её бесперестанно оглядывающиеся прощальные поклоны, я спросила глазами: «Это ты взяла меня за руку?»

Тщетно уцепляться за недолгое счастье упрямством — с меня довольно и прежних дней. Если во мне теперь есть что-то иное, чем прежде, то это то, что я научилась «смиряться». Я подняла руку и помахала девочке.

Так и утекает истинное детство, которое сумело завершиться лишь теперь, когда я вернулась. Оставляя после себя пустоту несбывшегося обладания. След, густой, как краткая лихорадка.

И потому я инстинктивно понимала: отныне меня не сожжёт лихорадка.

5. Ключ, Реликвия, Обаяние

Когда я пришла в себя, больше всех, странное дело, радовалась не мать, а Мари. За считаные дни её, видно, изрядно потрепало — она глядела на меня с осунувшимся лицом и даже прослезилась.

Потом выскочила наружу и громко позвала домашнего врача, и в этой отчаянности было что-то, над чем я не могла не улыбнуться.

То ли был он наготове, то ли его заранее предупредили — но явился быстро. Осмотрел меня и расспросил о разном. Он явно недоумевал, почему жар, не сбивавшийся несколько дней, внезапно спал за одну ночь.

— Как бы то ни было, это счастье. Ещё немного, и случилась бы беда. Неделю принимать только супы и мягкую пищу.

И, мол, думал, что уже не жилец, — расхохотался. Этот умелый доктор был стар и немощен, но держал в себе юношескую страсть и мальчишескую простоту.

Более того, он был единственным в этом доме, кто не питал ко мне предубеждения. Порой позволяя себе простоту, граничащую с фамильярностью, — но зато в нём не было ни презрения, ни зависти, ни злобы.

Летами он, видно, научился всё принимать широко и великодушно. Это светилось в лукавой пляске глаз под седыми бровями.

— Не болейте. Здоровье — превыше всего.

Смешно было, как он подмигнул мне, но в этом была своя подлинность. Я кивнула и сказала, что так и будет. Я была уверена: больше так валяться я не дам себе.

Стоило врачу уйти, Мари, как будто только этого и ждала, подала суп — как раз остывший до меры. И, стоя рядом, робко искоса поглядывала, а опущенные до самых ушей уголки глаз говорили и о горечи, и о боли — я спросила, что случилось.

И она, как только дождалась вопроса, выложила обиды разом. Похоже, после недавнего она решительно порвала с Маго и больше не металась в сомнениях. Сжатое лицо её было полно возмущения.

— Грозилась, что выкинет меня из дома за мою дерзость. Как напустилась — до сих пор колотит. Что мне делать, барышня?

Говорила она много, но суть была проста. Пока я была без сознания, её вызвали и публично унизили.

Мари уже отождествляла себя со мной: словно ранили меня, и она пылала негодованием, говорила, что так оставить нельзя, — почти как Маго, когда речь шла о Роэне.

— Вот как? Обидно, верно. Тебе было страшно?

— Нет. Я терпела, думая о вас. Стоит мне сломаться, и они тут же возьмутся за вас.

С каких пор у неё такая преданность — не знаю; но в её лице читалась гордая удовлетворённость. Я погладила её по руке, почтив заслугу.

— Хорошо бы Маго была такой же рассудительной и внимательной, как ты. По крайней мере, была бы справедлива с каждым. Ах да. Старшая горничная уже в летах. Настолько дряхла, что и умереть — недолго. Пора подумать о заменe.

— О заменe?

Мари сглотнула. Я, видя жадное ожидание в её глазах, сделала вид, что не замечаю, и заговорила как ни в чём не бывало.

— Пока это только мысль, но скажи, разве не начнут скоро думать так все? Меня смущает лишь Роэна.

— Леди Роэна? Почему? Она же всё время заботится о здоровье старшей горничной.

— Роэну с Маго связывает куда большее, чем кажется. Потому она постарается исполнить всякое желание Маго. И с преемницей — то же. К тому же отец души в ней не чает.

— Да, верно. За старшей горничной стоит леди Роэна.

Мари кивнула. В её лице мелькнула маленькая тень. Я вручила ей пустую тарелку. Она отставила её и снова сложила руки перед собой.

— Роэна… Да, она добра со всеми. Но разве можно делить своё чувство одинаково на каждого? Вот что мне жалко. Мне бы хотелось, чтобы Роэна думала о вас, обо всех вас, больше.

— Верно. Я тоже так считаю.

— Поэтому я и надеюсь. На человека, которого ты мне представишь. Хотелось бы поскорее.

Сериль вошла и известила, что ванна готова. Я поднялась с помощью Мари. В ванной клубилась горячая вода.

Я погрузилась в воду, усыпанную жасмином, и головная боль чуть отпустила. Всё, что было сковано, понемногу оттаивало.

Вдохнула сладкий, пряный аромат и закрыла глаза. Можно было заснуть прямо там, опьянев от сладости.

С тех пор, как очнулась, Мари снова с прежним пылом расхаживала по дому и беседовала с горничными. Она обладала редким даром язвить и перемалывать чужие косточки — тут она была на своём месте.

Даже если слухи были ниоткуда, стоило Мари рассказать, и у слушательниц вырывалось: «Да неужто?» Она была труслива, но ради себя иной раз проявляла удивительную хитрость. Как сейчас.

Вероятно, Мари решила: чтобы прочно закрепиться в доме, ей надо держаться меня, а для этого следует очистить моё имя от дурной молвы, расползшейся по особняку.

Старшие горничные, во главе с Маго, — из высшего звена прислуги — не желали водиться с Мари. Зато прачечные, кухарки, девчата на побегушках слушали её пламенные речи с восхищением и кивали.

Они трогательно благодарили за лакомые кусочки шоколада и прочие деликатесы, которыми Мари их угощала. И когда она, чванясь, говорила: «Наша барышня меня любит, всё для меня делает», — они поддерживали её.

Мари кичилась моей милостью и уверяла: каждый может стать «таким, как она». Приёмный отец, граф, без ума от моей матушки, значит, деньги, камни, платья, что идут ко мне, ничуть не уступают Роэне.

— Леди Сисыэ бережлива, не любит роскоши. И, может, потому, что знала трудные времена, она так хорошо нас понимает. А что делает леди Роэна? Да ничего особенного. Хвалить — так и я могу. А наша леди Сисыэ — гляньте! — и похвалит, и премии не пожалеет. С тех пор как я при ней, вид у меня другой стал. Честно сказать, я вначале недолюбливала нашу леди — ошибалась. Людей надо узнавать. Такой красавицы, доброй и благородной, как наша леди Сисыэ, больше не сыскать. Вон, сегодня мы с вами чай пьём — и это она велела принести вкусностей, не так ли?

С тех пор, как Маго вызвала Мари и учинила ей публичную выволочку, напор Мари стал особенно силён. Со мной она была ласкова, как зверёк с хвостиком, а стоило встретить тех, кто «на другой стороне», — скалилась и рычала.

По вечерам, массируя мне лицо, она без пропусков пересказывала все дела и разговоры с горничными.

Потом смотрела на меня с блеском в глазах, словно ожидая похвалы, и едва я похлопывала её по плечу или брала за руку — подпрыгивала от радости. Будто всем телом говорила: «Я вам предана. Будьте со мной добры».

Сериль тоже делала свою часть. Не столь усердно, как Мари, но стремилась доказать усердие.

Её не выжили из милости Маго — и она этим гордилась, подробно рассказывая, что и с кем говорила обо мне.

Как старшая горничная, Маго могла действовать лишь через низших служанок. Но рядом со мной была Мари, и часть черновой прислуги уже тянулась к ней, — планы Маго редко удавались.

Лавальер уехала из дома несколько дней назад, но я ещё пользовалась её ореолом. Она рекомендовала мне весьма именитых преподавателей, и это дало мне возможность завязать знакомства с уважаемыми людьми.

Те, кто сперва сторонился меня, в ходе занятий постепенно оттаивали. Им нравилось, что у меня есть дворянская осанка и сердце.

Юная леди Сисыэ обладает редкой искренностью. Давненько я не встречал такой ученицы.

Каждый раз, уходя, они улыбались, целовали меня в щеку — и этим поражали всех. Хоть не хотелось признавать, но мои крылья уже сбрасывали птенечий пух и наливались силой.

Приёмный отец радовался. Он гордился тем, что я, не опускаясь до низкой природы, исправно и безропотно следую расписанию.

Ещё бы: женился он из любви к моей матушке, невзирая на уговоры, — и вдова с дочерью почти ровесницей Роэне была для него обременительным выбором.

Потому он просил Лавальер, невзирая на приличия, и не жалел на меня средств.

К счастью, я прекрасно оправдывала его ожидания — чтобы фамилия Вишвальц не звучала на мне непристойно. Это вопрос доверия, и я чувствовала: его вера в меня крепнет. Для Маго это стало щитом, к которому ей не дотянуться.

Приёмный отец часто звал меня поговорить. В основном — о простом, не нужна ли помощь. Но мне было не неприятно.

Он по-своему обо мне заботился. Достаточно взглянуть на бесконечные посылки с камнями, деньгами, нарядами. С показной щедростью каждое утро всё это отправляли в мою комнату на глазах у всех.

Он, казалось, стремился уравнять меня с Роэной — до малейших деталей.

От этого Мари окончательно уверилась, что держаться меня — правильно. Так думали и те, кто пошел за ней: они были убеждены — я стану на одну ступень с Роэной.

— Старшая горничная каждый день ворчит. Мол, так и до разорения графского дома недалеко. А управляющий ни бровью не шевельнёт. Вишвальцы, говорит, из-за такой малости не рухнут. Да и вообще, такие вещи и у других леди есть — в чём же беда?

Камни — камнями, но в свете мода менялась быстро, и платье, сшитое вчера, сегодня часто было уже старьём.

Я отдавала их Мари, а она использовала это, чтобы доказать мою щедрость. Одна ленточка, кружево, шелковый кушак с выброшенного платья на рынке стоили прилично.

Бывало, актрисам покупали даже настоящие платья дворянских барышень.

Потому горничные, желая подзаработать, нередко продавали полученные от леди платки, ленты, пудры, замешанные на перламутре.

Вещи дворянских девиц редко бывают пустяком — это всегда была серьёзная помощь.

Горничная, приведённая Мари, как раз так и спаслась: она выручила деньги и заткнула дыру. Завидев меня, пала ниц и воскликнула «Спасибо!», а по вспухшим векам с явными дорожками слёз я поняла — было нелегко.

Лицо её казалось знакомым. На вопрос Мари ответила, что причёски Роэны — её рук дело. И добавила: из-за отцовских карточных долгов её прижимали громилы, но с помощью Мари удалось затушить пожар.

Звали её Млан. Выступающие скулы и раскосые глаза производили сильное впечатление. Говорила, кто-то из предков пришёл с Восточного материка?

Похоже, кровь их в ней крепка: и телосложение, и внешность — не совсем имперские.

И волосы — тоже. В мерцающем свете они отдавали густой синевой; заплетённые в длинные косы и поднятые наверх, были необычны. Маленькими лоскутками всё было крепко подвязано — как на гравюрах с восточными людьми.

Мари говорила: у Млан золотые руки. Особенно — в искусстве причёски. Её эстетика опережает других.

Подобрать причёску к платью лучше Млан никто не умеет. По её словам, можно обойтись без лент — использовать живые цветы или сами волосы, — и всё равно получится стройно и красиво.

Один только завив и переплёт — а выходит и изящно, и благородно. И без известки она умела поднимать и закреплять волосы — это было её особое ремесло.

Ей хватало шпильки с жемчужиной толщиной с фалангу, и форма причёски получалась лучше, чем у леди с десятком дорогих заколок. Даже придворные горничные не могли повторить неповторимое мастерство Млан.

Тут-то я и поняла, кто она. Млан служила у Роэны, но была единственной, кто не входил в их кружок. Она словно парила, как призрак.

Приметная снаружи, умела быть незаметной. Не любила выступать и указывать другим, не старалась лезть в глаза Маго, а просто делала свою работу как следует. Болтать с кем-то, перемывать косточки — для неё было слишком трудно.

Потому, едва отработав, запиралась у себя, рано ложилась или скручивала из тряпочек верёвочки для волос. Или тщательно писала письма домой — на языке Восточного материка.

Оттого ей было нелегко со всеми сходиться, особенно — с компанией Маго. Не было общих тем. Для неё Роэна была барышней, которую следует обслужить, а не той, ради которой стоит гореть и оберегать.

Так что даже когда другие горничные начинали славословить Роэну, Млан не поддакивала и не поддерживала разговор.

В былые времена, когда я изгоняла Роэну, лишь Млан не проявила сколь-нибудь заметной реакции. Она долгие годы причёсывала Роэну, однако держалась ровно, по-прежнему, будто всё это её вовсе не касалось. Напротив, с безмятежной готовностью принялась приглаживать мои волосы, словно так и надлежало по порядку вещей. Впрочем, вскоре она ушла — по личным обстоятельствам.

— Они грозились отрубить отцу кисть руки…

И вот та самая Млан, припав передо мной, дрожащим голосом говорит. От переполняющей обиды слова у неё срывались и звучали невнятно. Щёки, размокшие от слёз и истёртые тыльной стороной ладони, распухли, покраснели и выглядели безобразно.

Назвала меня спасительницей. Головорезы грозились продать её в дом терпимости: она чуть не падала в обморок, но как раз тогда явилась Мари, и беда миновала.

— Если бы барышня не послала Мари, меня бы уволокли в подворотню. А там и до трупа недалеко. Благодарю вас, барышня.

Добро Мари незаметно обернулось благодеянием, совершённым по моему повелению. Как уж они это раздули — не ведаю, — но в устах Млан я обернулась барышней необычайно мягкой, предусмотрительной и не терпящей несправедливости. Точь-в-точь как Роэна.

— Всё, что в моих силах, я сделаю, чтобы помочь вам, барышня.

Нежданная чья-то доброта дольше всего западает в сердце. Лицо Млан, взирающей на меня влажными глазами, было полно безграничного доверия и почтения. Она благодарила всем сердцем.

На деле у Млан не было ни красноречия, ни напора, ни той притягательной силы, что собирает людей,— словом, для поручений она была не слишком пригодна. Но искренностью превосходила всех, и устоять было трудно — разумеется, при условии, что удастся завоевать её сердце. Да, искренность. Огромная вещь, которой не было у Мари и у Сериль.

Притом она могла пригодиться уже тем, что ведала причёсками Роэны. Я протянула руку и легонько похлопала её по плечу.

— Ничего. Можешь ничем не помогать. Я счастлива уже тем, что с тобой всё обошлось. Встань, ступай к себе и хорошенько отдохни. Как же ты перепугалась.

Тут Млан схватила меня за руку и разразилась громкими рыданиями. Видно было, как она натерпелась из-за отцовских игорных долгов: плакала навзрыд, от души. Она рыдала всем телом, не горлом одним. Забытый было страх восстал и вновь затряс её — вот она и прицепилась ко мне, как к спасению.

— Спасибо. Спасибо вам. От всей души благодарю.

Кланялась раз за разом, и, хоть опухшие глаза вряд ли что различали, пыталась смотреть на меня и улыбаться. Того глубочайшего усердия она не явила даже Роэне.

Стало быть, я могла быть уверена: на её шею накинут крепкий поводок, который со временем послужит мне весьма дорого. Он обернётся невидимой рукой, что станет ею управлять, и самым пригодным скакуном.

Мари усердно помогала таким вот горничным, как Млан. Затем с гордостью докладывала мне, и лицо её светилось удовлетворением от положения дел. Ей, казалось, доставляло удовольствие считать горничных, собиравшихся под её крыло. Это было и самодовольным щегольством, и почти что заместительной отрадой.

Потому-то и не имело значения, что мошкара, слетавшаяся на мёд, — чернорабочие горничные да лакеи. На самом дне всегда кипит жизнь: судорожная борьба за выживание окрашена священной яростью. Утро в доме графа открывали именно они.

В сущности, мало кто принимал помощь Мари столь чистосердечно, как Млан. Большинство, не отказываясь от оказанной милости, смотрело на меня с крайней подозрительностью. Предосторожная настороженность их глаз была полна сомнений: дескать, с каким умыслом я помогаю. Оттого, что не ведают тайные умыслы, многие лишь беснуются — тут уж поневоле криво усмехнёшься.

— Есть и такие, кто принимает барышню за простодушную дурочку, — пожаловалась явно расстроенная Мари.

По её словам, иной без стыда и без обиняков пристаёт, чтобы занять денег, будто ему всё дозволено.

Я же, сделав вид, что не слышу её ворчания, напротив — парой небрежных слов подзадорила её, чтобы помогала ещё большему числу горничных.

Разумеется, помощь эта не распределялась между всеми поровну. Я велела держаться холодно с девушками из окружения Роэны — то есть с теми, кто был тесно связан с Маго. Прочим достаточно было попросить раз, а им — вымаливать по десять раз и больше, прежде чем, быть может, им станет оказана милость.

Тем самым я не только обуздывала привычку принимать беспричинную доброту за должное, но и внушала простой урок: «кто не из моих», к тому неизбежно холодны.

Словом, выбирайте мою сторону.

В доме графа работало множество людей, и качество их жизни различалось от земли до неба. Одни из жалованья лишь долги платили да кое-как сводили концы с концами, другие и этого не могли, — едва дышали. Мечты откладывать часть на семью, а остаток копить были уделом разве что снов. Для большинства само слово «жить» было роскошью.

Кроме людей Маго, лишь немногие горничные знали, что такое радость. Маго не развязывала кошель, если не благоволила человеку, а в чём-то была и вовсе скупа. То же и её свита: ладони их, будто намазанные клеем, умеют только держаться за деньги и никак не отпустить. Нужда черновой прислуги оставалась исключительно их бедой: водились с ней лишь ради удостоверения собственного ранга.

Мало кто обладал готовностью одолжить даже близкой — каждый едва справлялся с собственною нуждой. Оставалось одно — просить жалованье вперёд, да и то раз-другой, ведь не побежишь же ежеминутно к управляющему с просьбой о деньгах. А к ростовщикам из шайки головорезов — страшно: проценты пухнут, как снежный ком.

И тут, словно чудо, явилась Мари — добрая дурочка, что по моему велению помогает людям без всякой платы. Для изнывающих по скорым деньгам соблазна слаще не сыскать: медовая сладость, слаще вина. У всех вертелась в голове мысль: коли суметь её обхитрить, можно выудить изрядные суммы.

— Раз уж наживка заглочена, надо ковать поводок и надевать, — сказала я Мари, добродушно, словно вразумляя. — Иначе, забыв о благодеянии, распояшутся. Овце дают вдоволь доброго сена — ради сыра, молока и шерсти, что получишь через неё. Тем паче с людьми — что-нибудь да пригождается.

— Какой же поводок будет толковей всего? Так… вот этот. Испытаем их отчаянность.

— Отчаянность?

Я кивнула на удивлённый переспрос Мари.

— Да, отчаянность. Ту, что заставляет добровольно просунуть шею в петлю. Вот за неё я с радостью раскрою кошель.

К примеру, кража. Если то будет ключ, что у Роэны, — лучше не придумаешь. Я улыбнулась Мари: одна мысль об этом веселила до нетерпения.

Мерить отчаянность — дело сугубо личное: никто не дерзнёт взвесить чужое сердце. Что для одного пустяк, для меня может быть «всем».

Великий этот стержень — относимое понятие, и вместе с тем область сердца — абсолютная, и меняется он весь, смотря по собственной глубине.

Оттого и нелепо думать, будто я могу испытать и всколыхнуть чьё-то сердце. Не бог ведь — как такое сотворишь!

Значит, остаётся ждать. Ждать, пока добыча попадёт в силок.

Есть дивная вещь в человеческих связях: кто суетится, тот непременно проигрывает. Удивительно, как в один миг, в один взмах ресниц рушится и тупеет многое — более, чем мы в силах вообразить.

Потому говорят: условие победы просто. Побеждает тот, кто выдержит, а кто не стерпит — проиграл. Простая, казалось бы, логика и внушает надежду многим искателям счастья. Но что, если ожиданию не положен срок?

Мари спросила меня:

— Как мне разыскать тех, кто ради денег на всё готов?

Я ответила неторопливо, смакуя ленивую уверенность:

— Время подскажет.

Да, время — одинаковое для всех.

Но время — вещь относительная: каждому по обстоятельствам течёт оно по-разному. Я терпела с чувством охотника: очень-очень медленно, чтобы изнурённый голодом зверь сам кинулся в силок и погубил себя.

И впрямь, опытный охотник, веря в собственное мастерство, не тревожится — верно ли расставлены ловушки. Он молча дожидает жатвы и уповает, чтобы петля по имени Время понемногу затягивалась на чужой шее. Чтобы из трясины отчаяния не выбраться — вот так.

Прежде я не знала ожидания. Рвалась к сиюминутному плоду, гнала себя до изнеможения. Стала нетерпеливой, всегда на грани. Чуть что не по-моему — и я, словно исступленная, раздражалась и кричала.

Терпение, смирение перед течением времени, — было мне ядом лютым. Раз уж сладость перед глазами — к чему ждать? Я не ведала искусства беречь и смаковать по крошке. Пусть даже подавиться наскоро проглоченным и умереть — я хотела упиться счастьем сейчас. Я не знала, что плод, вкушённый после терпения, слаще и благоуханней.

Теперь — знаю. Знаю, какой острый трепет это приносит. Как это прекрасно. Смотрите: и разве я не победила!

Бедное животное угодило в силок, тщетно бьётся и часто дышит. Даже с опущенной головой видно, как жалко дрожит его тело, и это радует до услады. Я даже задаюсь вопросом: сколь тяжёл его жалкий ошейник, который оно само себе нацепило, загнав себя в ловушку?

И пусть это несравнимо с его никчёмной преданностью Роэне, — я готова расхохотаться во весь голос. Готова и надавить на гортань, и собственноручно пресечь дыхание. Добыча, которой я так долго ждала, — разве не так с нею и поступают?

— Ч-чего вы желаете? — спрашивает горничная.

Голос до краёв налит страхом и настороженностью. Дёргающиеся мышцы лица напряжены до предела. Но глаза, мечущиеся и не умеющие поймать фокус, под тенью ресниц вспыхивают хитрой искрой.

Я насмотрелась подобного рода людей: сами делают выбор, а затем, прикрываясь «иначе нельзя», сваливают свои грехи на других — трусы. Пьют ту же помойную жижу, но в таком самооправдании находят утешение и приберегают для себя лазейку.

Какие же прелестные мысли шевелятся в грязно спутанных волосах? Подумав, что я могу велеть, она наверняка уже припасла слова для оправдания. Вот и болтает без разбору, не зная меры: «Чего вы желаете?»

Я скривила уголки губ в улыбке. Разве может охотник явить милосердие глупой добыче, что шипит, ощетинившись и скаля зубы, не ведая, что у меня в руках её собственный поводок?

— Желаете, говоришь? Какая невежливость. Что мне обрести от дитяти твоего пошиба?

Я сделала Мари знак — слушать более не желаю. Мари с Сериль подхватили горничную под мышки и подняли её. Та, побелев до мёртвенной синевы, глянула на нас и почти с криком выпалила:

— Я, я виновата! Я оговорилась, простите. Да, конечно, как же иначе. У барышни не может быть ко мне никаких желаний. Только умоляю, умоляю!

— А, вот как?

Я подошла и кончиком веера приподняла ей подбородок. Любовалась слезами на щеках и мягко улыбалась. Смешно было смотреть, как зверёк, только что ощетинившийся, теперь поджимает хвост и выжидает, ловя мой взгляд.

Я словно ощутила в ладони её поводок: тонкий, верёвочный — как раз такой, каким и душат.

— Мне лишь любопытно, дитя. Твоя смелость.

— С-смелость?

— Да. Нужно лишь чуть усердия и крупица отваги. Тогда все будут счастливы.

— Но о чём вы говорите?

— Об этом тебе и надлежит подумать.

— Простите?

Я сложила веер и легко стукнула её по макушке, а затем шёпотом, ласково проговорила:

— Хорошенько подумай.

По словам Мари, горничная оказалась в положении, когда должна возместить стоимость драгоценности Маго, в краже которой её обвинили.

Она, дескать, твердит, что не брала, но Маго и все прочие стояли на своём: воровка; так что бедняжка застряла меж молотом и наковальней.

— Пока она трудится в прачечной, но семья у неё столь бедна, что вряд ли выплатит хоть что-то путное. К тому же девчонка с лёгкой рукой — кто знает, не стащила ли и вправду, — сказала Мари.

— А вот того не пойму: как это Маго простила горничную, укравшую её вещь, лишь при условии работы в прачечной да выплаты суммы? Не знала, что у неё такой уж мягкий норов.

— Леди Роэна удержала.

— Вон оно что, — я цокнула языком и продолжила: — Значит, и Роэна в её невиновность не поверила.

— Пожалуй, и к лучшему, что обошлось так. Служить в дворянском доме — дело и впрямь нелёгкое.

Я не разделяла чувств Мари. Не понимала. Что же тут хорошего: оставаться при графском доме, изнуряясь в прачечной? Разве взгляды людей, особенно колючий прищур Маго, лучше прямого изгнания?

Она-то должна лучше всякого знать, как жесток чужой язык. Но я сделала вид, что не ведаю: как-никак у меня завёлся один годный «пёсик» — и это меня радовало.

Старания горничной были трогательны до слёз. Ради «знака усердия» передо мной она не гнушалась ничем. Верно, больше страшилась, что её выгонят из дома графа, — как сказала Мари: она даже публично становилась на мою сторону.

Кто-то язвил: мол, выпала из милости к Маго и прибилась к Мари; но она, не обращая внимания, тенью следовала за Мари — до того, что та, в конце концов, стала раздражаться и отгонять её.

— Мне нельзя, умоляю. Срок уже на исходе. Меня нельзя выгонять из этого дома. Спасите меня, прошу.

Примерно тогда я ненароком обмолвилась Мари о ключе Роэны. Получая от неё массаж, будто невзначай и с видом озабоченности пустила слово вон — так, словно это была моя величайшая забота; я ещё несколько дней тяготилась показным беспокойством, и, видно, Мари, чуя добычу, перешепталась с горничной.

Задумано это было как способ отвязать липкую, как пиявка, девчонку; даже Мари не верила, что выйдет… А для той дороже сведений и не придумать.

Не знаю, как горничной удалось выкрасть ключ Роэны, и уж тем паче — что у неё было на душе. Знаю лишь, что, когда она, побелев лицом, незаметно вынула ключ из кармана, мне захотелось расхохотаться.

Но я сдержалась, напустила гнев и залепила ей пощечину.

— Грязная воровка! Кого ты дерзнула этим оклеветать?

Горничная глянула на меня полными слёз глазами, потом пала ниц и стала умолять, рыдая навзрыд:

— Простите меня, барышня. Я украла. Пожалуйста, помогите. Смилуйтесь. Это вся смелость, на какую я способна. Прошу вас. Барышня, не молчите?

Я громко вздохнула — так, чтобы она услышала, — и состроила лицо человека в великом затруднении, будто всего этого не желала.

— Я хотела, чтобы ты с достоинством заявила о своей невиновности, а ты… Что же ты наделала? Бедное дитя.

— Барышня!!!

Я протянула руку, подняла её, заботливо стёрла слёзы с щёк и мягко молвила:

— Положение твоё столь жалко, что у меня сердце не на месте. Хорошо, я помогу. Но и тебе предстоит кое-что сделать.

— Что угодно, всё, что угодно!

— Теперь уж, верно, Роэна заметила пропажу и в великом гневе. Маго взвинтит всех горничных, чтобы отыскать ключ. Узнают, что он у тебя, — сперва подумают на меня: ты ведь держалась с Мари.

Я ласково взяла её лицо в ладони и зашептала, как уверенная, что меня послушаются:

— Так спрячь его как следует. До тех пор, пока не рассеются все недоразумения. Тогда и я с радостью смогу тебе помочь… Не так ли?

Ключ Роэны был не только дорог как реликвия: им управляли имуществом дома.

Потому, когда слух о пропаже пополз по дому, не удивительно было, что Маго бешено металась в ярости. Дело дошло до приёмного отца; всех горничных и слуг подвергли суровому дознанию и надзору. В первую очередь — горничных Роэны.

Они рьяно отрицали, показывая верность, но именно они входили к ней свободней прочих, так что выхода не было.

Кое-кто заподозрил Блэн — горничную, которую Маго уже выгнала в прачечную; но показания о том, что она весь день надрывалась там до изнеможения, сняли подозрения.

Вскоре пошёл слух, что Блэн вовсе не крала у Маго, а стала жертвой её немилости — её оболгали. Разговоры множились, сердца волновались; естественно, образовались кружки и партии, и воцарилось презрение друг к другу.

— Некоторые, похоже, разочарованы: леди Роэна не верит им по-настоящему, — сказала Сериль, расчёсывая мне волосы. Её рука была столь тонка и бережна, что настроение у меня как раз начинало проясняться.

— И неудивительно, правда? Какова горечь, когда понимаешь, что вера в одну сторону. Вот и думают: «О, как могла барышня так со мной?»

Роэна тоже человек: всем не поверишь. А если и веришь — не равно всем. Прежде всего для неё — приёмный отец, затем — Маго.

Горничные были для неё и в десятой доле не тем, чем Маго. Потому она закрыла глаза, когда та стала допрашивать служанок у себя под рукой.

Кто-то оправдывает Роэну тем, что она в глубокой печали и не оглядывается по сторонам; да только взгляд её на этих людей и прежде был слишком явен — оправдание не к месту.

Правда в том, что большинство считает дружбой любую вежливую мягкость. Люди не понимают: внешнее милосердие, холодная доброта — каждому по силам.

Да и я, к примеру, охотно одарю подобной благостью! Впрочем, не стану утверждать, что Роэна была неискренней; просто мера, коей ждали от неё эти люди, и та, что она давала, различались разительно. Как наглядно показал нынешний случай.

— Нет глупее, чем раздуваться от собственной иллюзии и, познав правду, быть ею израненным. Но все таковы. Каждый поневоле даёт другому ту самую «заделку надежды», сам того не ведая.

Я поглядела в зеркало на лицо Сериль и продолжила:

— Потому я и стану наблюдать неторопливо: скольких навек заворожит эта «надежда», и скольким не вырваться из неё.

Верность возможна лишь там, где в тебя верят. А для людей на жаловании — тем паче. Что же чувствует служанка, когда узнает: любимая, нежно почитаемая ею барышня подозревает её в краже?

Поведение Роэны относительно своих горничных — редчайший случай для дам из дворянских домов. Хоть и до конца ответственности она не несёт. Где это видано — вступаться за людей низкого звания? В свете почти не сыщешь ей подобных.

Забавно: милость Роэны распространялась не только на дом Вишвальцев, но и на всякого слугу, встреченного ею. Пара слов, минута внимания — и люди довольны, поют ей славу. Среди холодных, порой даже нервных барышень — прекрасная и кроткая юная леди, дарящая милосердие: как тут не умилиться.

Нет, ничего нет прелестнее истории о том, как знатная девушка пренебрегла условностями ради таких, как они.

Но горничные Роэны к этому уже пресытились. Они желали иного — особого, отличного от прочих, — липкой общности «мы». Глупышки!

— Когда ты пришла служить ко мне, сказала ли Роэна тебе хоть слово?

Сериль мрачно покачала головой. Я громко расхохоталась.

Вот и всё: милость, доступная лишь потому, что она — дворянка, не может стать чем-то большим. С самого начала надо было не позволять надежде вырасти. Стоило бы безжалостно переломить крылья и оттолкнуть, — отчего же они не сделали этого и теперь столь разочарованы?

— Так в чью «стаю» ты нынче входишь?

Сериль едва слышно ответила, голос её был охрипшим, готовым сорваться на плач:

— Старшей горничной.

— Молодчина.

Я легко похлопала её по плечу. Сериль вздрогнула и съёжилась. Она всё ещё меня боялась, и это меня всласть удовлетворило.

Я желала, чтобы она боялась меня до самой смерти. Полезную лошадку следует держать при себе долго.

Видно, Блэн спрятала ключ как следует: Маго и к исходу недели так и не нашла виновного. Вследствие чего число стражников у кладовых увеличили, а смены урезали до предела.

Матушка сказала, что приёмный отец в великом гневе, а ей горько оттого, что приходится подозревать слуг и горничных. Посему изо всех сил она старается утишить его сердце и, обходя углы, слегка пожаловалась, как тяжко это даётся: за чаем с нами сидела Роэна, и говорить напрямик было нельзя.

Матушка то и дело стремилась устраивать «совместные» часы: чуя между мной и Роэной тонкую напряжённость и страшась беды, она часто созывала нас на чай. Забота, по правде, лишняя; но сердце её мне ведомо, и я старательно шла ей навстречу: если не было крайней нужды, неизменно являлась, дабы облегчить её тревоги. И сегодняшнее чаепитие было по её приглашению.

Темою разговора стал ключ Роэны. Начав робко, мы тотчас пустились в догадки и рассуждения — как бы сыскать виновного. Но можно ли выдумками отыскать затаившийся ключ? В конце концов речь повернула к новому «ключу».

— Мы пригласили знаменитого мастера, чтобы изготовить новый замок и ключ.

На этих словах Роэна замерла с чашкой на полпути. Я сделала вид, что не заметила, и охотно подхватила:

— Можно попросить вырезать на обороте ключа цветок, что вам по сердцу, матушка. Как красиво будет!

Обычно на ключе от кладовых выбивают герб дома, а хранит его хозяйка. Упомянув любимый матушкин цветок — пусть и маловероятный каприз, — я тем самым намекнула, кому надлежит быть владычицей нового ключа. Разве не так? Графиня дома Вишвальцев — моя матушка; отчего же приёмной дочери носить ключ от кладовых!

По правде, так следовало бы устроить с первого дня её в доме графа: так верно и справедливо. Доселе же слишком крепким был щит «реликвии».

— И всё-таки… — начала матушка и, не договорив, посмотрела на Роэну.

Я же вновь разыграла пустоголовую девчушку и ввернула безрассудное:

— А лилии? Вы ведь любите лилии, матушка. Да, лилии — всего лучше. Как думаешь, Роэна?

— А?

— Про новый ключ. Спереди — герб, а на обороте — лилии. Разве не прелесть? Совсем великолепно будет.

— Да… пожалуй.

— Ключ изначально хранить надлежало вам, а выходит, лишь теперь он обрёл настоящую хозяйку. И отчего это было так трудно — ума не приложу.

— Сисыэ, дитя…

Матушка, смутившись, не сумела договорить. Лицо Роэны запылало. Я весело склонила голову набок, словно в недоумении, и продолжила — точно ничегошеньки не разумея:

— Разве я не права? О боже, почему вы так на меня смотрите? Я, верно, оговорилась?

Матушка меня не опровергла — лишь металась взглядом к Роэне, словно ловя её настроение. Бедная сводная сестра побледнела до синевы.

Как назвать любовь между мужчиной и женщиной? Сравнений много, но нет вернее фейерверка: снаружи пышна и жарка, а по истечении срока — лишь струйка дыма, и всё рушится в пустоте. Или небесный фонарь: взмывает, пленяя взоры, блистает ярче всех — и кто предскажет, чем кончится полёт? Зацепится ли за ветви и изорвётся, рухнет ли в реку и пойдёт ко дну — кто знает? Одно почти несомненно: счастье в конце ждёт не всех.

Такова и вера матушки в приёмного отца: ныне он весь в ней, осыпает лаской, но страх внезапной перемены сушит ей сердце. Вот она и робеет, оглядываясь на Роэну.

[Мужчины, в конце концов, больше склонны к своей крови. Пыл мужчины легче пылинки. Разве не мы те, кто вроде бы семья, да не может стать ею по-настоящему?]

Смешно и горько: на прихотливое мужское сердце не опереться, чтоб развернуть власть во всю ширь. Потому, будучи хозяйкой графского дома, матушка не смеет явить всю свою силу. Оттого и горничные за спиной Роэны ходят важные и кичатся: Маго и прочие отлично знали, как обстоит дело.

Иными словами, без благоволения приёмного отца нам мало что по силам. Посему матушка ищет с Роэной мира, готовясь к будущему, а я, укрывшись в её тени, замышляю отсечь Роэне руки да ноги — связать её по рукам и ногам, чтобы в конце концов слетела и голова Маго.

Потому я и прикидываюсь перед матушкой наивным ребёнком: хотя меня принимают в свете, по делам я кажусь всё ещё девчонкой, не смеющей мечтать о хитрых замыслах. Между сомнением и уверенностью — лист бумаги; а подозрения без подтверждения — всего лишь сомнения. Пусть же я естественно ошибаюсь раз за разом — охрана непременно ослабеет, прежде чем я, взобравшись по пятам, впьюсь в загривок. И разве Роэна не научила меня, что, гневаясь на улыбающееся лицо, становишься жалок?

Так я и далее «не понимала», царапая Роэне душу. И на суету матушки делала вид, что не замечаю — напротив, спрашивала: «Матушка, отчего вы так бледны?» А затем переводила заботу о ней самой на Роэну: «Верно, вы тревожитесь из-за Роэны?» — пока та не выдержала и не поспешила удалиться.

— Сис, моя милая девочка. Матушка молится, чтобы твоя разумность коснулась и твоих слов…

Когда Роэна ушла, чаепитие само собой завершилось; в воздухе повис густой, почти удушливый тяжёлый дух. Матушка, помяв виски и тяжко вздохнув, отпустила горничную, крепко взяла меня за руку и с беспокойством заговорила; я понимала её сердце и молча слушала.

— Не могла бы ты быть чуточку осторожней? Совсем чуть-чуть. Мне кажется, будто ты стоишь у самой воды, как ребёнок, отчего я замираю.

— Простите, что тревожу. Но я не думаю, что поступила дурно. Я сказала ровно то, что и должна была сказать.

— Дитя, так не следует. И так не бывает — это совершенно естественно, ты ведь знаешь.

— И отчего же это — «естественно»?

— Сисыэ…

Я быстро перебила её:

— Нет, матушка. Это вы забываете очевидное. По крайней мере в этих стенах, кроме приёмного отца, никто не может стоять над вами. Почему вы этого не видите? Роэна — не мадам Лавальер. Чего вы страшитесь?

— Пугает пустота под ногами. У нас ничего нет. Род? Деньги? О, только мы с тобой. Как долго длится мужская любовь? Год? Два? А дальше? Сис, моё дорогое дитя, я не хочу, чтобы ты снова грызла чёрствый хлеб и босой бегала по улицам. Пойми. Потому нам следует жить с Роэной в мире.

— Прислушиваясь к каждому её вздоху?

— Дитя!!!

Я высвободила руку, мягко коснулась её щеки и ласково прошептала:

— Матушка, отчего вы принимаете чистоту Роэны как должное, а мои поступки зовёте ошибкой? Прошу, не говорите, что «случай иной». Если вы думаете обо мне по-настоящему, прекратите такую «разницу в мерках». Почему даже вы полагаете, что я должна быть мудрее и сдержаннее её? Кто, если не вы, обязан стоять за мной — что бы я ни натворила? Ведь у нас никого, кроме друг друга.

Матушка беззвучно шевельнула губами, словно желая возразить, но слов не нашлось. Я продолжила:

— Впрочем, я и впрямь ничего не знала. Честное слово. Так что не тревожьтесь: ещё немного и всё откроется. А до тех пор я останусь такой, как есть.

— И до каких пор? — спросила она дрожащим голосом.

Я мягко улыбнулась.

— Вскоре.

Сказав это, поцеловала её в щеку и поднялась — знак, что говорить более не о чем. Если продолжим, лишь раним друг друга — лучше уйти.

Вместо прощаний я прошла к двери и, обернувшись к горничной, ждавшей снаружи, с наивным недоумением сказала:

— Кажется, у матушки дурное настроение. Не знаю отчего; позаботься о ней хорошенько, ладно?

Горничная послушно кивнула, но во взгляде её сквозило сожалительное презрение: мол, это и так всем ясно — одна ты не понимаешь. Я сделала вид, что не заметила, похлопала её по плечу и ушла.

По коридору, обратно в комнату, на мне жглись взгляды горничных. Я шла ровно, будто ничего не слыша, а в спину — нарочно — летели перешёптывания. Видно, разговор из матушкиной комнаты уже расползся: посыпались откровенные упрёки.

— Вот и показала своё истинное лицо. Ясно же — к добру нажитому тянется. Посмотри на эту бесстыжую физиономию.

— Тише, услышит. Сбавь голос.

— Ну и что? Всё равно не поймёт.

Особенно громкий голос заставил меня обернуться: лицо знакомое — одна из служанок из покоев Роэны. Не столь яростная, как Сериль, но до конца державшая её сторону против меня.

Завидев мой взгляд, она вздрогнула и присела, да так, что поклон оказался неглубок — вид у неё был из тех, кто кланяется поневоле. Я повернула к ним. Подруга её рядом заметно перепугалась, не в силах поднять глаз; и когда я подошла вплотную, обе тяжело сглотнули.

И прежде так было: стоило мне пройти, как сыпались грубые колкости. Хитрые — без подлежащего, — но каждому ясно, о ком речь: стрелы, что впиваются в плоть. Стоило вспыхнуть и потребовать ответа — они мгновенно кланялись и уносились. А если удавалось задержать и отчитать — глядели укоризненно, будто обиженные до слёз.

Пока весь дом был у них заодно, одна я выходила смешной и ничтожной. И оставалось либо затыкать уши, либо терзать их любезную Роэну.

А теперь — как будет?

Я приветливо улыбнулась горничной, глядевшей на меня с тревогой. Затем подняла руку и со всей силы ударила её по щеке. Я вложила в удар всё — так что у меня самой ладонь занемела.

Горничную сильно качнуло; едва оправившись, она выпрямилась. Схватившись рукой за щеку, скорчила плаксивую гримасу. Чёткий отпечаток пальцев говорил сам за себя — синяк там появится неудивительно.

— За, за что?

— Букашка завелась, вот я и сняла, — сказала я как ни в чём не бывало и потянулась к ней рукой.

Она вздрогнула и попятилась, видимо, решив, что ударю снова.

— Не стоит так себя вести. Я же о тебе забочусь. Перегнула палку?

— Ах!..

— Сейчас же протри лицо мокрой тряпкой. Роэне я всё скажу — не тревожься.

— Д-да.

Лицо её полнилось недовольством, но возразить не могла — она всего лишь горничная. Отведя прядь её волос за ухо, я почти шёпотом прибавила:

— И присмотри за тем червём, что бесится у тебя во рту. То была рука, а потом станет нож.

Просить перемены мнения у горничных, явно державших сторону Роэны, мне ни к чему. Пусть просто боятся. Вернее средства и не сыщешь.

Через несколько дней пришла весть, что ключ готов. Я отправилась в матушкины покои взглянуть на него.

Новый ключ был на редкость хорош. На его гладком корпусе углубленной гравировкой красовался герб рода Вишвальц; он был тяжёл и толст. Но какое невыразимое упоение охватывало, когда ладонь наполняло это благородное чувство тяжести!

Матушка, кажется, была не менее довольна. Делая вид, будто равнодушна, она всё же украдкой трогала его, и в этом было столько тихого счастья. Ровно расправленные плечи были полны силы; изящно накрашенное лицо и шаг по коридору излучали гордость.

Наконец-то в руках. Рычаг власти, что, казалось, можно обрести лишь со смертью приёмного отца. Ключ рода, который никто не признавал за нами и признавать не желал. В сущности, всего лишь небольшой кусок железа, и ради чего же нужно было столь долго терпеть?

Я протянула руку и медленно погладила его. Леденящий пальцы холод был до мурашек явствен и до рези печален. А, теперь предстоит дождаться дня, когда можно будет распоряжаться им по своему усмотрению.

— Заботьтесь о нём как следует.

Когда от мастера-ключника доставили ключ, приёмный отец ровным голосом произнёс это и передал его матушке. Ни следа колебания — всё было сделано быстро. Ни Магo, ни Роэне он не оставил и мгновения, чтобы вставить слово. Буднично, словно поручал то, что испокон веков было на ней.

Возможно, это был ответ собственной тревоге — он попросту уничтожил любую лазейку, которую прежде оставлял. Так или иначе, похоже, приёмный отец отсёк последнюю сладостную привязанность — чью-то тень, засевшую в мозгах у всех, словно яд.

Когда ключ оказался в матушкиной руке, больше моего обрадовалась Мари. Она ходила как победительница, горделиво задрав нос; самодовольно сжатые губы казались почти высокомерными.

Её странно сузившийся от радости взгляд выдавал неукрываемую жадность. Эта маленькая ведьмочка, похоже, ожидала, что вознаграждение за нынешнее дело перепадёт ей щедрее обычного.

Она мяла мне плечи и кокетничала, лукаво перекатывая язычок, исподволь перечисляя свои заслуги; это было не столько возмутительно, сколько смешно.

— Во всяком случае, эти-то мигом рты позакрывали, до чего же легко стало на душе.

Она отнекивалась от своего прошлого и ластилась ко мне, и мне казалось, будто я вижу ту её сторону, которой прежде не доводилось наблюдать.

Вспоминая Мари до моего возвращения, да что там — даже несколько месяцев назад, — она ведь не была столь словоохотлива. Я прервала расчёсывание и вгляделась через зеркало в её отражённое лицо, размышляя, не есть ли это подлинная её сущность, прежде другими задавленная.

Право, дай ей вырасти и ухватить власть — выйдет из Мари стерва похуже Маго. Вероятно, она будет тешиться, демонстрируя силу и измываясь над другими: что-то вроде разрядки, или, пожалуй, охоты.

Я медленно подперла подбородок и моргнула. Узнавать, что выдрессированная тобой собака — гончая, приятно, конечно, но нет уверенности, что она не вцепится в хозяйку; стало быть, её следует держать на прочном поводке.

Как ни хороша гончая, дворняга остаётся дворнягой. Каков же самый смертельный изъян у Мари?

— Барышня?

Мари позвала меня. Видно, её удивило, что я просто так, ничего не делая, глядела на неё. Вместо ответа я мягко улыбнулась и опустила гребень.

— Устала.

Может, стравить Сериль с Мари — неплохая мысль. Или создать ещё одну силу для уравновешивания. А если нет…

Я протянула руку и больно дёрнула Мари за волосы.

Она вскрикнула и склонила голову туда, куда тянула моя рука. Её глаза уже заблестели слезами.

— Значит, склонять голову ты умеешь.

— Барышня?

— Я уж думала, у тебя шея деревянная — болезнь, не иначе.

Лицо Мари смертельно побледнело. Расширенные от страха глаза и дрожащие губы были на загляденье. Вот теперь она была похожа на ту Мари, которую я знала.

— Милая Мари.

— …Да, барышня.

— Не заставляй меня больше тревожиться за состояние твоей шеи. Поняла?

Я мягко похлопала её по щеке. Она кивнула, с глазами, полными слёз. И я прибавила:

— Иначе мне придётся искать тебе замену. Как же это будет печально, правда?

Хотя, вряд ли найдётся другая столь же глупая, жадная и алчная до власти особа, как Мари.

Потрясённая ситуацией с ключом Роэна несколько дней не показывалась, запершись у себя. Она ссылалась на недомогание, но в этом не сомневался никто.

Зато Маго шумно, напоказ, ходила туда-сюда в её покои, прижимая к груди серебряный таз, доверху набитый мокрыми тряпками.

Пошли разговоры, не поспешил ли приёмный отец, распорядившись изготовить ключ.

Я позвала Блэн лишь спустя неделю. Блэн не скрывала тревоги, и её поджатые губы красноречиво говорили о её мучениях.

— Ты принесла деньги Маго?

— Да.

— Что она сказала?

— Бросила к моим ногам: мол, не нужно.

— Поистине бескорыстная особа.

— Но для меня всё кончено.

— И правда так думаешь?

— А разве у вас есть хороший способ?

Я поманила её. Блэн удивлённо распахнула глаза и нехотя сделала несколько шагов. В дрожащем взгляде смешались обреченность, страх и слабая надежда.

— Ключ?

Она ответила так же тихо:

— Спрятан надёжно.

— Так? Тогда положи его обратно, на место.

— Что?

— Как будто ничего и не было. Справишься?

Блэн недоумённо склонила голову, а я спокойно продолжила, не давая ей спросить:

— А потом тихо жди. Тихо — как сейчас. Поняла?

Сложив руки, она жалобно, со слезами в глазах, произнесла:

— Барышня, умоляю, дайте мне уверенности. Мне нужна надежда. Если я сделаю, как вы велите, что будет со мной?

Вместо ответа я похлопала её по спине, утешая. Эта старая, жалкая маленькая мышь вовсе не понимала, что добыча у неё в зубах — отрава, смазанная мёдом. И я, чтобы она проглотила её охотнее, ласково сказала:

— Скажу одно: твоя надежда вот-вот может дать росток и потянуться. И распустится цветком куда прекраснее, чем ты ждёшь.

Блэн едва слышно стонала и кивнула. Тыльной стороной ладони вытерла щеку, но слёзы всё равно скатывались под подбородок.

Спустя несколько минут, утерев слёзы, Блэн вышла, заметно посветлев лицом. Что ключ возвращён на место, она передала через три дня.

Я дала ещё неделе пройти. Это было тихое, мирное время. Вышивка, чай, чтение, прогулки — монотонность, и всё же я не могла быть счастливее.

Шагая по ухоженной грунтовой дорожке, предвкушала грядущие удовольствия и, не удержавшись, рассмеялась. Говорят, ожидание — величайшая мука для человека, но для меня медленное течение времени — истинное пиршество.

Так вот, в последнюю ночь недели — то есть спустя три дня после того, как Блэн вернула ключ, и ещё через неделю — я пробормотала, будто про себя, но так, чтобы Мари и Сериль услышали:

— Слышала, ключ украла горничная по имени Блэн… Вряд ли же, да?

Мари и Сериль, убирая спальню, косились на меня с любопытством, их тела уже были повёрнуты в мою сторону, а я делала вид, будто не замечаю, и сказала:

— Подойди, причеши меня.

Первой, конечно, подскочила Мари. Любительница сплетен, она своими пылающими щеками и настороженно вздёрнутыми ушами напоминала искателя приключений, готового раскопать великую тайну.

Но своего служебного долга Мари не забывала. Помня о моём нраве, держалась осторожно, что было похвально. Её рука в волосах была мягче обычного, почти упоительно деликатна: лёгкими касаниями, едва-едва раздражая кожу, она вела гребень — разительный контраст с Сериль, стоявшей поодаль и ловившей мой взгляд.

Прошло немало времени за этим расчёсыванием. Послав Сериль за чаем, я, встретившись с нетерпеливым взглядом Мари, сказала:

— Знаешь, кто такая Блэн? Будто знаешь — и будто нет…

— Та горничная, что просила вашей милости. Которую наказали за кражу вещей у старшей горничной.

— О, теперь вспомнила.

— А почему вы о Блэн спрашиваете?

— Так, ничего.

— Она, случаем, опять чего не натворила?

— Опять?

На мой вопрос Мари замялась, перебирая пальцами; потом, почти шёпотом, неуверенно пробормотала — похоже, это была сплетня без подтверждения.

— С делом старшей горничной так же: говорят, и раньше её пару раз ловили на попытке что-нибудь украсть… У неё, мол, руки липкие. Все так и считают.

— Правда? Сериль, ты что-нибудь знаешь о Блэн?

Я небрежно спросила Сериль, подававшую мне чашку чая.

— Она была неразговорчива, но знаю, что сильно насолила старшей горничной. Потому все старались лишний раз с ней не знаться.

— А и вправду у неё руки так и тянутся?

Судя по тому, как ловко она стащила ключ, опыт у неё в подобных вещах немалый, но я, делая вид, что ничего не знаю, спросила с невинным видом. Надеялась, что таким образом мне ненароком подтвердят: виновница этого дела — Блэн. Однако ответ оказался неожиданным. Сериль замялась и, колеблясь, осторожно произнесла:

— Видите ли, всё не так уж наверняка. Никто не видел, чтобы Блэн что-то брала. И когда, говорят, её «поймали», она лишь стояла у открытой шкатулки с украшениями — никто не видел, чтобы она до чего-то дотрагивалась или тем более крала.

Подхватила слово Мари — безостановочно тараторила на повышенных тонах, очевидно, взволнованная:

— Ах да, вспомнила: её воровкой объявили ещё и потому, что у неё оказался жемчужный шпиль Сани. Она говорила, что нашла его, но Саня настаивала, что ничего не теряла. Разгорелась большая ссора, едва до драки не дошло, и всё закончилось тем, что старшая горничная встала на сторону Сани. Вообще, похоже, старшая горничная просто терпеть не может Блэн. Ты тоже так думаешь, Сериль?

Сериль вместо ответа лишь наклонила голову набок. Будто боясь выдать свои подлинные чувства, она опустила ресницы, и те мелко дрожали. Губы, крепко прижатые зубами, побелели. В ней боролись верность старшей горничной и страх передо мной.

Мне стало почему-то неприятно. Я слегка потёрла пальцем уголок рта, готовый было перекоситься: глупышка. И одновременно разозлилась на её бесхребетность.

В чём-то Сериль была даже несмышлёнее Мари. Порой казалось, она забывает, перед кем стоит. Иначе не вела бы себя так.

Если тот страх врезался в кости, то уж передо мной следовало бы вилять хвостиком! Но, видно, совести у Сериль больше, чем я полагала.

Потеряв интерес, я махнула рукой, показывая, что продолжать разговор не желаю. Впрочем, Мари и из этого набора крупиц сочинит занятную повестушку, так что лучше лишний раз не трепать языком. Нет ничего, что сильнее распаляет воображение, чем сомнение. А уж женщины, когда дело доходит до сплетен, становятся бесстрашными искательницами приключений.

Как восхищает их смелость — шагать навстречу туманным, неведомым слухам! Иной мужчина и не покажется столь доблестным.

Потому я сделала вид, что не замечаю, как Мари, косясь на меня, хнычет от нетерпения. Смотрела она с таким изнывающим взглядом, сдвинутыми бровями и надутыми губами — чистое дитя, что обиделось.

— Лягу пораньше. Что-то ужасно клонит в сон.

Стоило мне это сказать, как они тут же принялись приводить в порядок спальню и всё вокруг. С помощью Сериль я переоделась в ночную сорочку, взобралась на постель и легла. Лёгким жестом отпустила Мари и Сериль и закрыла глаза. Подумав, куда направится Мари, выйдя из комнаты, я едва не расхохоталась.

Ах, милая Мари. Бедная Мари. Глупая Мари. Созовёт своих преданных горничных и с жаром примется обсуждать всевозможные сплетни о Блэн. А собранные сведения аккуратненько принесёт мне. С этой приятной мыслью я подавила тихий зевок и постаралась уснуть.

Завтра не встретиться ли с Млан?

С раннего утра Мари, едва не приплясывая, поспешила ко мне и, прислуживая, так и жевала губы — человек, которому не терпится что-то сказать, но приходится сдерживаться. Её глаза блестели слишком уж живо — так сверкают, когда хочется скорей поделиться новостью. Но пока я не позволю, она рта не раскроет. Какая примерная служанка!

С её помощью я переоделась и убрала волосы. Закрепила выбившиеся пряди шпилькой, усыпанной жемчугом, и освежила губы прохладной водой. В распахнутые двери террасы втекал уже вполне прохладный ветерок. Я улыбнулась, ощущая, как он щекочет мои щёки.

— Как чудесна сегодня погода.

— Да. Жара, кажется, отступила.

— Не выйти ли прогуляться в сад?

— Прекрасная мысль.

— Но прежде надо бы выслушать тебя.

Мари смущённо опустила глаза. Эта глупышка, видно, не осознавала, сколько позора ей приносит собственный язык. Она лишь гордилась тем, что может ворочать в ротике чужие беды — ни следа иной совести.

И старшая горничная когда-то взяла Мари в свою свиту именно за это — за умение без тени смущения творить такую низость. Да и я потому же её жаловала.

Я откинулась на спинку дивана и уставилась на Мари: молчаливое разрешение — я готова слушать, говори сколько душе угодно. Мари распахнула рот и заговорила наперебой:

— Ключ барышни Роэны, может быть, и правда украла Блэн, барышня. В день, когда ключ пропал, одна девочка видела Блэн, как она шарилась у комнаты барышни Роэны. А стоило им встретиться взглядами, та сразу пустилась наутёк — что вам ещё нужно? Да и кто, если не Блэн, способен на такое? Я знала, что эта наглая девчонка рано или поздно натворит дел! С самого первого дня, как её приставили к барышне Роэне, она задирала нос. Новенькая — а поручения не выполняет, лишь своим делом занимается да ускользает; на каждое слово возражает — во всём неприятная. Как и говорят все, такому созданию место не в нашем доме: её надо выгнать!

— Похоже, Блэн тебя не слушается?

Сдерживая готовый вырваться смешок, произнесла я. Вмиг залившееся румянцем лицо и распахнутые, точно её подловили, глаза сказали всё.

С тех пор как с моей подачи под её началом собрались горничные, Мари повела себя как Маго: во все дела лезла и важничала, тех, кто её не слушал, запугивала и травила, а то и вовсе изгоняла из круга.

Те, чьи денежные беды решались через Мари, вынуждены были повиноваться этой маленькой деспотке. Досадно, но, в отличие от Маго, она не была скупой.

Но Блэн была иной. Она понимала, что без меня Мари никого бы не притесняла, и прекрасно видела её низменную натуру.

Получив материальную помощь, считала, что благодарить следует лишь меня; Мари же достаточно было изредка кивнуть в знак согласия. Мари жаловалась, что ей это обидно.

— Я же просто хотела сблизиться, а она важничает и держит дистанцию. И не одна я так думаю.

— И что ты решила делать?

— Простите?

— Разве ты не придумала, как поступишь?

Если Мари становится всё похожее на Маго, то уж наказание для Блэн наверняка придумано. Мари не из тех, кто оставит в покое наглеца, взявшего помощь, но не смешавшегося со стаей. Если подозрение, что ключ украла Блэн, обратилось у неё в уверенность, вполне возможно, она уже приводила план в действие.

— Нет, я, я не это имела в виду. Просто… не опасно ли?

— Что — не опасно?

— Ничего. Пустяки.

— Это всё, что ты хотела сказать?

— Да.

— Прекрасно, тогда принеси мне шляпку.

Я надела принесённую Мари шляпку и красиво завязала ленту под подбородком. Натянула перчатки, обулась и ещё раз поправила волосы.

— Пойдём в сад, полюбуемся цветами. Должно быть, сегодня они особенно хороши.

— Да.

Сегодня занятий как раз не было, можно было отдыхать целый день. Я решила: погулять в саду, там же устроить чаепитие, а потом с книжкой легко завершить день.

Но планы о саде пришлось изменить из-за письма, которое принёс слуга. На красной сургучной печати, запечатывавшей конверт, ясно чернел орёл — эмблема дома де Дибёнзель. Айрин де Дибёнзель, верно, от неё. Я легко похвалила расторопного слугу и ножом для писем вскрыла конверт.

Дорогой леди Сисыэ.

Кто-то сказал когда-то: жизнь — это череда приятных приключений. Разумеется, благовоспитанной леди не пристало и произносить слово приключение, но, на мой взгляд, иногда нужно позволять себе такие радости.

О, разумеется, речь не о чём-то, что могло бы уронить честь юной леди. Я лишь спешу поделиться радостной вестью: в дом де Дибёнзель прибыл купец с Востока. Разве есть для нас что-либо более волнующее, чем любоваться прекрасными вещами из дальних стран? Смею утверждать — нет. И потому мне хочется разделить это удовольствие с вами. Что скажете?

Прежде того у нас намечено небольшое чаепитие. Я хотела бы представить вам моих подруг: уверяю, все они будут очарованы вашей утончённостью.

С радостью буду ждать вашего ответа.

С нетерпением считая дни до нашей встречи,

Айрин де Дибёнзель.

Мне хотелось смеяться. Приглашение в дом де Дибёнзель! Айрин де Дибёнзель приглашает меня к себе — на чаепитие, которое сама же и устраивает!!!

Я весело обратилась к Мари, которая с круглыми от изумления глазами смотрела на внезапно рассмеявшуюся меня:

— Мари, нам предстоит в лавку. Скажи дворецкому: готовить мой выезд.

Ответить Айрин де Дибёнзель на какой попало бумаге — никак нельзя.

С помощью дворецкого быстро подали карету, кучера и рыцаря из охраны. Я кивнула, принимая проводы дворецкого, и взошла в карету.

Рыцарь, назначенный меня сопровождать, был мужчина с резкими чертами; несмотря на суровую наружность, эскорт его отличался тонкостью и мягкостью. Он оказался немногословен: представился по имени и на том оборвал знакомство. Меня же такая сдержанность лишь располагала и внушала доверие.

Карета покатила к центру. Я намеревалась вновь заглянуть в лавку «Дыхание ангела».

Вскоре карета остановилась у лавки, и я, опершись на руку моего рыцаря, сошла на мостовую. Внутри по-прежнему было тесно от людей.

С помощью Мари протиснулась в толпе и вошла. Я велела позвать приказчика и распорядиться, чтобы меня проводили к хозяину.

— Добро пожаловать. Как же я рад снова видеть вас.

Хозяин, видимо, помнил меня: его лицо расплылось в угодливой улыбке. Он порывисто потянулся поцеловать мне руку, но я вежливо отклонила жест.

— Не стоит церемоний. Достаточно намерения.

— О, чем обязаны сегодня вашему визиту?

— Я пришла за бумагой и перьями.

— Вам удивительно повезло. Как раз прибыли товары, что несомненно придутся по сердцу благородной барышне. Позвольте показать.

Он подозвал приказчика и что-то шепнул ему на ухо. Тот вскоре принёс синюю коробку — тонкая вышивка словно мерцала в ткани, и вещица с первого взгляда казалась дорогой.

Хозяин раскрыл коробку и показал содержимое: перья всех цветов, пышные и изящные. Особо бросался в глаза один стержень — матовый, цвета слоновой кости: с первого же взгляда было ясно, что это не простая безделица.

— Прелестно, не правда ли? Почти такие же, как те, что подносят во дворец.

— Вижу.

Я подняла перо с красноватым отливом: роскошное и горделивое, оно живо напомнило мне Айрин де Дибёнзель. И форма, и ощупь — всё было бесспорно первосортным. И для подарка что надо.

— Я возьму это.

— Превосходный выбор. Знал, что оно придётся вам по вкусу.

Хозяин раззявил рот и расхохотался. Видно, обрадовался, что я покупаю без торга. Он объявил цену — две золотые — и добавил, что бумагу отдаст в придачу. В результате я даром получила стопу самой модной ныне бумаги.

Купив всё задуманное, велела Мари расплатиться и повернулась к выходу: мне хотелось заехать в ателье и выбрать новое платье.

Но кто-то резко толкнул меня, я на миг потеряла равновесие и чуть не рухнула вперёд. Почти. Если бы не чья-то рука, ухватившая меня за талию.

У самого уха раздался негромкий смех. Тихий, мягкий, до мучительного знакомый.

— Кажется, мы уже во второй раз встречаемся столь странным образом.

Теодор Битраис. Он самый.

— Сударь Битраис.

Я вывернулась из его руки. Сердце, испуганно колотившееся, то взлетало, то падало вместе с прерывистым дыханием, но меня прежде всего держала настороженность. Слишком уж силён был удар от нашей последней встречи.

Оттого благодарность за помощь уступала место раздражению. Мне претил человек, пытающийся перевернуть всё, что я знаю. И всё же благодарность была первей. Я с усилием склонила упорную шею и ровно сказала:

— Благодарю вас. Вновь оказываюсь у вас в долгу.

— Ничего. Вы собирались выйти? Позвольте мне вас сопроводить.

Сударь Битраис протянул мне руку. Я долго смотрела на его ладонь в белой перчатке. Недавно я ещё хвасталась, будто не страшусь опасностей, но стоило попытаться принять эту руку, как во мне шевельнулась робость.

— Признательна за любезность, но со мной мой кавалер. Простите мою невежливость.

— Пустяки. Лишь бы и вы простили мою.

В ту же секунду он ухватил меня за руку и широкими шагами вывел из лавки. Так неожиданно рывком, что у меня и времени не нашлось возразить.

Сзади жалобно окликала Мари. А сопровождавший нас рыцарь — уморительно — оказался завязан толпой и беспомощно метался, не зная, куда кинуться.

Я попробовала вырвать руку — напрасно. Вот уж на что различие мужской и женской силы! Его спина передо мной казалась крепостной стеной: ни следа колебания, одна монолитная твердь.

Но облегчения я не чувствовала. Лишь безмолвная, ровная, как пламя, злость, и я до боли закусывала губу.

Кем вы себя воображаете, чтобы тащить меня за руку?!

Лишь выбравшись на улицу, отпустил меня. Пожав плечами и чуть сморщив переносицу — «не сердитесь» — он был непозволительно привлекателен. В его манере сквозила мальчишеская непосредственность — будто балансировал на зыбкой грани между отрочеством и юношеством. Белые зубы, мелькнувшие в улыбке, лишь подчёркивали обаяние.

Любая другая женщина, пожалуй, вспыхнула бы до ушей и принялась потирать запястье. Любая, кто не чувствует — ничего.

Я холодно высмеяла его поведение:

— В вас, сударь, слишком много мальчишки.

— Непорочность — опаснейшее из обаяний.

— Вам ещё многому надлежит научиться.

— Увы.

Теодор беспомощно пожал плечами.

— Я ведь заранее вас предупредил.

— Но согласия не спросили.

— Так одарит ли меня сударыня своим великодушием? Простите, что не испросил вашего согласия.

— Иных слов, кроме простите, у вас не нашлось?

— Ах, вы, похоже, всерьёз разгневаны. Что же мне предпринять, дабы умилостивить вас?

Вместо ответа я в упор посмотрела ему в лицо. Наглая, до возмущения прекрасная физиономия — ни намёка на раскаяние. В мягко мигающих глазах отражалась благородная осанка человека, знающего, чем именно он пленяет.

Уголки губ чуть насмешливо подрагивали — он был полон интереса к происходящему. И я поняла: чего бы я ни потребовала, всерьёз он не воспримет.

— Нет, это я сказала лишнее.

— Вы куда великодушнее, чем я предполагал.

Тон у сударя Битраиса был слишком прост и вольготен. Меня оторопь брала от того, как он рушит границы между людьми. Словно мы с ним — уже что-то значим друг для друга. Одним словом, наглость.

Если бы вспыхнуть и ответить тем же, тут же завязалась бы бесконечная словесная перебранка. Потому я просто плотно сжала губы.

— По какому делу вы сегодня в лавке?

— По частному.

Я ответила быстро и двинулась дальше. Без обычной учтивой развязки — решила игнорировать. Но Битраис оказался проворным.

Он встал рядом, будто я позволила ему составить мне компанию. Я останавливалась, и он останавливался; я шла, и он шёл, очевидно намереваясь продолжить разговор. Совсем не так, как в прошлый раз, когда сказал своё и исчез.

Я решила перейти к делу — лучше вскрыть карты, чем тянуть пустой разговор.

— Вы хотели мне что-то сказать?

— А вы, сударыня, разве не желали бы меня о чём-то спросить?

— Нисколько.

— И я тоже.

— Тогда выходит, нам по пути?

— Вам, видно, неловко со мной.

Господи боже. Я сдержанно воскликнула, обратившись к нему:

— Похоже, вы так и не освоили добродетель, именуемую деликатностью! До чего же вы невежливы!

— Верите ли, не хотел вас сердить.

Последняя ниточка терпения едва не лопнула. Я проглотила готовый сорваться вздох, остановилась и, подавив желание отвесить пощёчину его бесстыжей физиономии, спокойно сказала:

— За помощь я уже поблагодарила. Если у вас нет намерения навлечь на дебютантку скандал, не удалитесь ли вы?

— Отчего вы так настороже?

— Настороже?

— Если нет, то… — Он с тихим смешком протянул ко мне руку, откинул локон, прилипший к щеке, и мягко прошептал — и от этого простого движения меня словно стянуло холодом. — Иначе как объяснить, что ваш взгляд так заметно дрожит?

Я была готова вскрикнуть. От его пронзительного, будто читающего меня насквозь взгляда мороз шёл по коже.

Но если отступлю — будет по его. Я силой изломала дрожащие губы в улыбку, надеясь, что голос прозвучит легкомысленно:

— Вы слишком близко, вот мне и неловко. Как же вы жестоки — заставляете меня говорить такие вещи!

Если вспомнить, наша первая беседа была о мадам де Шатору. Он называл себя «зверем, зарящимся на кость с остатками мяса» и признавал свою опасность.

Позже, при следующей встрече, упомянул Бенджамина Шуазёля, вновь дав понять, что интересуется мадам де Шатору. Будто бросал загадки, и затем, отступив, ожидал моей реакции. Словно чего-то ждал.

Оттого мне не понять — чего он добивается? Чтоб я дрожала от страха? Чтоб вывернула душу наизнанку? Или чтобы я прикидывала и гадала? Чего же?

Мы помолчали. Это была не сладкая тишина смущения, а немая схватка.

Наконец Теодор Битраис заговорил:

— Говорят, мадам де Шатору ныне благоволит к одной юной особе. С высочайшего соизволения её, кажется, вскоре собираются пригласить ко двору. Вам это известно?

— Слышу впервые.

Он вновь взял меня за руку и, наклонившись, поцеловал. Холод чужих губ коснулся кожи, и по ней, от точки прикосновения, мелко побежали мурашки.

— Значит, честь сообщить принадлежит мне. Желаю вам приятного времяпрепровождения.

И — словно и не следовал за мной — повернулся и исчез без всякой оглядки.

Я не стала его останавливать. Его манера при каждой встрече бросать загадочные слова раздражала не меньше, чем занимала; да и продолжать разговор не было никакого желания.

Как и прежде, мадам де Шатору — неиссякаемый источник скандалов: каждый её шаг становился темой для пересудов.

Стало быть, и о высочайшем дозволении, пожалуй, уже судачат во дворце; нет причин, по которым он не мог бы об этом слышать. Но меня волновало иное: отчего он столь уверенно решил, что та «юная особа» — я?

Какой-то безродный младший отпрыск — и вдруг имеет возможность читать письма, адресованные мадам де Шатору? Нелепица. Неужто охрана тайны вокруг фаворитки императора столь дырява?

Мне нужны сведения. Нужны кровь из носу. Кто-то, кто ради меня расскажет все потаённые дела дворца. Те, кто держат в руках слухи и сплетни, — куртизанки!

Я прикусила губу, вспомнив чьё-то лицо — надменное, как у капризной кошки.

Перинюль.

Придётся послать за ней.

6. Дом Дибёнзель

Когда мы слышим слово «стая», чаще всего воображаем толпу зверей, плотным кольцом сомкнувшуюся вокруг вожака. Тех самых, что, сбившись в лад, охотятся на одну общую добычу.

В свете тоже есть подобные стаи. Слишком тайные, чтобы звать их «партиями», и, если вдуматься, всего лишь утончённые кружки общения.

Там — тайные взгляды и знаки, условные движения, которыми обмениваются, подначивая и высмеивая друг друга, — а опомнишься и видишь: их манеры и ходы вычерчивают полуокружность вокруг одной-единственной фигуры. Как ещё это назвать?

Почему вдруг я заговорила о стаях? Да потому, что, глядя на тех, кто сейчас собрался здесь и смотрит на меня, я невольно вспомнила это слово.

Едва появилось новое лицо, как тут же поплыли скрытые, сдержанные взгляды, — тонкий обмен недоброжелательством.

Мы в приёмной дома Дибёнзель.

Собрались здесь — во главе с Айрин де Дибёнзель — будущие ростки, которым надлежит однажды оплести весь свет.

А на самом краю, торча, словно острый выступ скалы, — я, Сисыэ де Вишвальц. Иначе сказать, они стеклись вокруг самой примечательной хищницы, но и весь состав их далеко недюжинен; вот и выставляют на обозрение крохотный обряд сопротивления, дабы похвастаться собственной ловкостью.

Впрочем, это не означает откровенной вражды. Не забывайте: это люди, которых Айрин де Дибёнзель отбирала и вела за собой с величайшей разборчивостью.

Они всего лишь меряются изяществом и испытывают друг друга. Стоит подать им ответ по их разумению, и тотчас на лицах расплывается улыбка согласия, словно так и надо.

Сомнительность происхождения — дело второе; куда важнее, достаточно ли у собеседника знаний и лоска, чтобы быть своим. Для меня это не проблема.

На этой забавной сцене изысканные расспросы успели обратиться в самый обыкновенный допрос, и улыбалась тут только я. Какой же мудрец сумел бы не улыбнуться, увидев, как, чего бы им ни хотелось, всё сводится к пустому щегольству собственными сведениями?

Так что перечислять по пунктам не стану. Довольно и того, что Айрин де Дибёнзель довольна.

Она легко постучала ухоженным ноготком по краю дивана и живым голосом привлекла внимание. Словно и не бывало только что царившего напряжения.

— Надеюсь, вы не забыли, что через некоторое время купец с Востока посетит этот дом с редкостными товарами? А пока давайте выпьем по чашке чая и подождём.

Все согласно наклонили головы.

Скажу без обиняков: нет ничего более замкнутого и отталкивающего, чем стая светских. И нигде так не кишат козни и измены, как здесь.

Это мир, где ломают крыло ураненной птице и перерезают горло зверю с разодранной шкурой, чтобы извлечь прибыль. Высший свет — место острее меча.

И всё же сколько найдётся охотников пробиться сюда, чтобы доказать всем, что они обаятельны и умны.

Для меня эта стая была к тому же одним из способов перешагнуть через свою неполноценность перед Роэной.

Кружок Айрин со временем стал собранием немногих будущих тузов высшего света. Я убедилась в этом и помню это ясно.

Некоторые называли её леди, которой суждено сменить мадам де Лавальер. Ясно одно: среди всех, кто сумел собрать такую силу, не найдётся человека, который ненавидел бы Роэну де Вишвальц больше, чем она сама.

Так что я не могла не обрадоваться её приглашению. Всё равно мне, по происхождению, не видать роли главы другой стаи. Что ж трудного — лечь низко, пока не отрастятcя клыки?

Чай, которым угощала Айрин де Дибёнзель, отдавал чужеземной пряностью. И чашечки были не из тех, что видишь каждый день.

Верно, куплены у восточных торговцев. Серебристо-белый фарфор с мягким голубоватым отливом — мил и дивно хорош.

Всё то, что царило в свете к поре моего дебюта, здесь только зарождалось, тихо шевелясь.

Из других юных леди срывались перезвонные возгласы восхищения. Каждая торопилась отыскать, в чём ценность той или иной чашечки. Прорезав лёгкий шумок, ко мне подошла леди Айрин.

— Вы, леди Сисыэ, удивительно крепки, — сердцем.

Её протянутая рука была тепла, словно ничего прежде и не было. Я едва удержала улыбку, видя, как в её глазах нарастает томительное «любопытство».

Что ж, должно быть, её привлекло, что простолюдинка, выросшая где-то в глуши, не теряет самообладания перед столь редкими чашами.

Она искренне хотела знать, чем продиктовано моё спокойствие: воспитанностью ли или это врождённый щит натуры? Не сомневаюсь, желанный для неё ответ — второй.

Я прибавила мягкой улыбки и тихо заговорила, желая, чтобы в её глазах я выглядела удобной для употребления фигурой.

— Отнюдь. Стыдно признаться, но сердце у меня так переполнено, что и вынести трудно.

— Но вы только что отвечали смело и безупречно. Честное слово.

— Это просто то, чем тётушка занималась, пока жила в доме Вишвальц. Потому и не было мне в том ничего чужого.

— Мадам де Лавальер?

— Да.

— Должно быть, это было время бесценное, невыразимое словами.

— Разумеется. Словно во сне.

— Вы говорите, как поэтесса, леди Сисыэ. Словно во сне — какое чудесное выражение. Хотелось бы, чтобы и этот час показался вам таким. Нет ничего прекраснее, чем обрести ещё одного друга.

Слова, от которых легко было бы прийти в восторг. Любая обычная леди почувствовала бы именно так. Айрин де Дибёнзель называет тебя «подругой» — как тут не тронуться?

Я приложила ладони к щекам и покачала головой, будто бы от избытка чувств. Это, быть может, слегка легкомысленно, но для выражения возбуждения нет жеста красноречивее.

— Вы и вправду так обо мне думаете?

— Если вы будете искренни со мной.

— О, конечно. Всегда. Обещаю.

— Тогда с этой минуты мы подруги. И я в самом деле рада, что пригласила вас, леди Сисыэ.

Айрин де Дибёнзель сказала это, сверкнув глазами. Удовлетворённая улыбка на её губах была причудливой смесью зрелости и детской недоверчивости.

Я вновь склонила голову, уверенная, что вскоре моё «будущее» станет для неё забавой. На покатой глади чая в чашке разбежалась широкая улыбка, которую я не сумела до конца скрыть.

К назначенному часу купец с Востока появился в доме Дибёнзель, и юные барышни чинно расселись на диванах.

Похоже, даже возбуждение от встречи с новыми вещицами не перевесило приличий. Они уверяли себя, что не корыстны, и лишь ради умственного удовольствия позволяли себе робкие взгляды в ту сторону. От столь двусмысленного поведения иной бы стушевался, но купец с удивительной развязностью стал раскладывать товар.

По всем приметам, подобные сцены были ему привычны; в том, как он представлял вещи, сквозила рука мастера.

Он выкладывал украшения, шелка, чайные чаши, духи, косметику — то, что по вкусу юным леди, — и умел собирать взгляды, как никто.

Редкий случай, когда неуклюжий говор торговца звучит сладко, как птичья трель.

Когда показалась пудра в прозрачном белом фарфоре, веера защелкали быстрее, что и говорить.

— Что вам по сердцу, леди Сисыэ?

С той минуты, как она назвала меня подругой, Айрин не отходила от меня. Я, словно всегда, заняла её правую сторону.

Леди уважительно отнеслись к этому поведению, и, будто испытание для допуска в их круг уже позади, деликатно закрыли глаза на все несообразности.

Это заслуживает аплодисментов: ради спокойствия стаи подавить собственное неудовольствие — поступок, непростой даже для женщин света.

Я не видела ещё уз, столь шатких и вместе с тем столь укоренённых.

Я не растерялась от внезапного возвышения. Раз уж так пожелала леди Айрин, то так и должно быть.

Похоже, ей очень пришлась по душе моя невозмутимость. Быть может, потому она повела разговор свободнее, щедро рассыпаясь похвалами моему платью и убору, — словом, изо всех сил проявляла благосклонность.

То, что она предложила мне первой выбрать что-нибудь из восточных товаров, тоже было знаком этой благости.

Я краем глаза отметила реакции прочих леди. Под улыбками губ у двух-трёх дрожали зрачки. Одна никак не могла скрыть вспыхнувшие румянцем щёки, так и размахивая веером. Я решила отступить на шаг. В конце концов, не жить же вечно под милостью вожака.

— Всё так прекрасно, что мне трудно решиться. Будьте добры, дайте мне время подумать осмотрительно. Скажем, прислушаться к превосходным знаниям и суждениям других леди и научиться рассуждать рассудительнее.

Великолепие Айрин де Дибёнзель было в том, что она умела согласиться на такую просьбу. Она уважила мои слова и попросила прочих барышень отнестись с пониманием.

Сказала окольно, что нам предстоит восполнить пробелы в воспитании новенькой, которая пока заметно уступает нашему уровню.

Моё место в этой стае оказалось таково: та, о которой волей-неволей заботятся, и, при всём том, не вызывает неприязни.

Я поклонилась леди, которых радовало блеснуть эрудицией, хотя ради приличий они принуждённо улыбались.

— О, надеюсь, мы окажемся достойны ожиданий леди Вишвальц.

Одна из барышень произнесла это голосом слегка возбуждённым — хотя, по её мерке, он был сдержан максимально.

И точно прорвало плотину — с разных сторон полетели реплики. Леди Айрин, лениво обмахиваясь, тихо наблюдала за всем этим.

Товары восточного купца были как раз тем, что ныне в моде, и все изрядного, высшего качества.

Без власти рода Дибёнзель таких вещей сюда бы и не привезли.

Что до меня — с того дня, как умер мой приёмный отец, я без разбору скупала подобные предметы; они мне примелькались, и трепета не вызывали. А вот то, как леди Айрин без тени волнения выбирала вещи, стало для меня неожиданностью.

Со спокойной точностью она отбирала шёлк для дебютного платья, украшения, перо для шляпы. Советуясь с другими леди и покупая с большой осмотрительностью, она открывала мне ещё одну свою сторону — новую и примечательную.

Куда-то исчез тот жар, что струился из её приглашения; из всех девушек здесь она была самая взрослая.

Большинство леди, присутствовавших здесь, собирались дебютировать вместе с Айрин. С самого начала их путь не был похож на путь прочих, кого, без всяких связей, просто бросают в бой, именуемый высшим светом.

Их собрали вместе — стало быть, немногие отважатся тянуть к ним руки. Имя Дибёнзель слишком весомо. Все взгляды будут прикованы к их шагам.

Припоминаю: к времени моего дебюта кружок Айрин уже достиг той степени, когда им все завидовали.

Насколько же велики таланты этой прекрасной особы, если она сумела взобраться так высоко? Хладнокровная расчётливость, что прячет нутро? Или же выдающаяся смётка и дар речи, умеющие создать общего врага?

Когда буря покупок схлынула и молодые леди вновь пришли в себя, они велели привезённым из дома слугам вынести приобретённые вещи за двери гостиной.

Я приехала всего с одним рыцарем и одной горничной и потому купила лишь безделушку. Среди множества товаров еле-еле выбрала самую дешёвую и самую маленькую вещицу, и на меня обрушились сочувственные и жалостливые взгляды.

Зная, что означают эти взоры, с трудом сдержала готовый вырваться смех. Мне попросту было не до восторгов, однако они всё истолковали совершенно неправильно.

Накануне приезда в дом герцога мой приёмный отец предложил приставить ко мне ещё слуг. Но я вежливо отказалась: поскольку пока эти люди несомненно числятся за Роэной.

Зато деньги, щедро вложенные в мою ладонь, приняла с благодарностью. Уперевшись, словно капризный ребёнок, настояла, чтобы рыцарь был почти из младших, а горничной стала «Блэн», на которую косилась старшая горничная Маго, — выбор оказался безупречным.

Пока дворецкий неловко переминался, а Маго усмехалась, колёса экипажа тронулись неторопливо, и мне приходилось изо всех сил сдерживать желание расхохотаться.

Эта хитрая лиса Маго не станет докладывать об этом приёмному отцу. Дворецкий тоже промолчит, если только это не выльется в крупную неприятность.

Блэн, резко исхудавшая от черновой работы, выглядела куда беднее прочих служанок молодых леди. Сеченые волосы и бледные, впалые щёки придавали ей вид человека, который несколько дней не знал пищи.

Когда все взгляды обратились к Блэн, стоявшей столбом у меня за спиной, я поднесла чашку, прикрывая губы.

— Леди Роэна благополучно поживает?

Именно тогда леди Айрин де Дибёнзель впервые произнесла имя «Роэна». Я нашла трогательным и похвальным то, как своевременно она пустила в ход это имя.

Чтобы отчаянно нуждавшаяся в ласке сводная сестра знаменитой своей заботливостью молодой леди разгуливала в столь убогом виде — кто угодно удивится подобной картине.

— Да. Как всегда.

Ответила ровным тоном. Из прежней Роэны я усвоила, насколько безучастный голос способен пробуждать жалость, и пользовалась этим умением ловко.

Когда объявила, что уезжаю по приглашению леди Айрин де Дибёнзель, Роэна глядела на меня обескровленным лицом.

Встреча ненавистницы с сестрой по отчиму, что может быть гаже? Смышлёная, она скоро поняла, что я еду, дабы войти в круг Айрин.

«Через несколько дней моя подруга устраивает чай. Не составишь мне компанию?» — с мольбой в глазах она говорила, и лицо её вспыхивало, готовое вот-вот разрыдаться. Её нелепые интриги — уверения, что леди Дибёнзель поймёт, если я сослалась бы на недомогание, — выглядели смешно.

Если б кто велел выбрать лишь одно — собрание у Дибёнзель или круг Роэны, — я без колебаний избрала бы первое.

И не из презрения к Роэне: просто натуры у них разительно различны.

Круг Дибёнзель — ради света и связей; кружок Роэны — всего лишь встречи ради дружеской беседы. Люди одного ничтожного ранга сходятся, пьют чай, болтают — сборище пустячков.

Привлекало там лишь одно — присутствие самой «Роэны»; и, если уж искать, разве что её фанатики.

Да, у её подруг при ней собираются блестящие рыцари и молодые господа, у Дибёнзель же — только дамы, но и те все повально зачарованы красотой и мягкостью Роэны. Мне в этом нет ни малейшей пользы.

Как бы то ни было, сама мысль запихнуть меня в толпу, восхищённую ею, отвратительна.

Проявление ли это моей собственной гордости, питаемой уверенностью, будто меня должны превозносить? Или же нечто иное? Если первое, то это мерзко; если второе — что ж, пожалуй, коварно.

Больше всего сомневаюсь, сумеют ли люди, переполненные одной лишь любовью к Роэне, смиренно принять такую колючку, как я.

— Роэна, даже дешёвый чай оценивают по чашке, в которую он налит. Пустяковую болтовню можно вести где угодно, верно?

Обидела ли её моя речь? Глаза пучатся. Чуть сведённые брови и покрасневший, словно от влаги, кончик носа явственно говорят о чувствах.

Ей хочется плакать. «Не ходи». С приоткрытых губ срывается едва слышная мольба.

— Нет.

Я скривила губы в капризной гримасе. От её поведения, где она, как ребёнок, вздумала требовать немыслимого, во мне что-то вскипело.

— Куда бы мне идти — решать мне. И уж конечно, ради тебя я не стану лгать и отвергать любезность леди Дибёнзель.

— Но если ты туда пойдёшь!..

Я ловко пресекла её возражения, и так ясно, что она хотела сказать. Будто бы ради моего блага зовёт меня с собой, чтобы я не была ранена в том кругу.

Меня мутит от её умелой игры, будто слова исходят из заботы обо мне.

— Всё в порядке.

— Сисыэ.

— Я сказала: всё в порядке. В самом деле. Мне ничуть не худо.

— Послушай меня. Я за тебя тревожусь.

— А я за тебя.

— Почему?

— Как это — почему? Вот у тебя такие красивые глаза, а ты всё норовишь разглядеть в людях лишь недостатки — так нельзя. О, я знаю, в прошлый раз у тебя были трения с другими леди. Но откуда уверенность, что все окажутся такими же? Не подобает леди злословить о других. Роэна, ты ведь добрая девушка. Не так ли?

— Сисыэ, не пойми неправильно. Я не хочу злословить или осуждать их. Я просто прошу тебя действовать благоразумно, на случай, если что-то пойдёт не так.

Стоило мне задеть её нравоучительный тон, и Роэна, сама того не желая, приоткрыла подлинные чувства.

Имя этим чувствам — «тревога». Да, пусть её и наставляла мадам де Лавальер, прошло всего несколько месяцев; да, её учат и другие, но проверить, как идёт обучение, она не в силах.

Если бы краткие занятия могли легко приобщить каждому благородные манеры и кругозор, к чему тогда с детства приучают к курсам светских наук!

И всё же я не лишена понимания. Кто захочет посылать сводную сестру на сближение к той, кто её, по-видимому, недолюбливает? Я бы и сама не стала.

Однако гордость не позволяла ей излить эти причины. Потому она плела окольные оправдания и тем самым совершила промах — выдала ещё одну свою суть.

— В чём это мне недостаёт благоразумности? В том, что я радуюсь приглашению герцогской леди? Значит, ты заблуждаешься, Роэна. Неужели думаешь, что я стану поступать недостойно имени дома Вишвальц? Смешно. Я, воспитанная тётушкой, — и вдруг такое? У тебя вовсе нет доверия ко мне. Или я настолько ненадёжна? Вот это и есть вся твоя забота ко мне?

Роэна — добрая девушка, но порой в ней просыпается барская манера мерить и судить иных. Словно свысока.

Если бы это было неизменно, сие можно было бы принять за черту характера; но раз это не так, остаётся видеть в этом неискренность.

— Нет. Не думай так. Пожалуйста, не надо.

— Тогда не препятствуй моему отъезду по приглашению леди Дибёнзель. Поверь, я там прекрасно справлюсь.

Одновременно я наклонилась и прошептала ей на ухо:

— Кстати, поговаривают, что потерянный ключ на самом деле всё время был на своём месте, а ты попросту ошиблась. Это правда? Если так, что будет с той горничной, на которую ни за что навесили вину?

Глаза Роэны дрогнули.

А, значит, она всё-таки убедилась, что Блэн оставила ключ там, где нужно. И при этом делает вид, будто ничего не знает, как же это лицемерно.

Как бы то ни было, удержать меня ей уже не удастся. Я легко похлопала её по плечу и вышла. Вероятно, мои последние слова будут барабанить в её голове, как злые капли дождя. Ради этого я и пустила слухи через Мари.

Сомнение — вещь хорошая. Я не видела ничего, что столь же верно разъедало бы и рушило узы между людьми. Как бы ни был силён человек, стоит поселиться в нём сомнению, и он слабеет, будто больной.

Потому я и хотела, чтобы она усомнилась в собственных служанках. Чтобы сильнее приникла к Маго. Чтобы двигалась по прихоти той старой лисицы. Чтобы стала ещё более покладистой Роэной Вишвальц, чем в прошлом.

За несколько дней до отъезда в дом Дибёнзель я встретилась с Млан и велела ей вновь украсть ключ.

Маго следила за Блэн, и Роэне и в голову не пришло бы, что Млан — горничная, что причёсывает ей волосы, — вернёт ключ мне.

По словам Млан, простодушная Роэна нашла ключ на дне шкатулки для украшений и решила, что сама его проглядела. И тут же испытала облегчение: не может же в доме водиться вор!

А потом, сияя, положила ключ обратно в шкатулку. Этим жестом она словно внушала: «Я не подозревала вас и впредь не стану». Благодаря этому забрать ключ было нетрудно. Млан низко кланялась, радуясь лёгкой добыче.

— Прости, что поручила тебе столь неприятное дело.

— Что вы, барышня. Я счастлива быть полезной.

Когда-то Млан не держала стороны Роэны, потому теперь я ей доверяю. К тому же, услышав мою просьбу о ключе, она не задала ни единого вопроса, словно такая миссия — вещь само собой разумеющаяся.

Быть может, поэтому я и поняла: Млан сохранит тайну до самой смерти и всегда будет мне помогать. Достаточно было взглянуть в её глаза, полные поклонения.

Итак, ключ снова у меня, а Блэн, на которую пало подозрение, прибыла вместе со мной в особняк Дибёнзель.

Кого же теперь подозревают Роэна и Маго? Все горничные знают, что ключ у Роэны. Сможет ли она вновь объявить о пропаже? Правда ли, что у Роэны всё благополучно?

Чай, скользящий по горлу, кажется необычайно сладким. Я подняла взгляд и улыбнулась леди Айрин.

— Она действительно живёт хорошо. Благодарю за заботу. Роэна была бы очень рада это услышать.

Лица вокруг странно скривились. Кто-то едва слышно охнул: «О, боже». Их взгляды говорили: «Как такое возможно?»

— А вы, леди? Вы в порядке?

Я улыбнулась едва заметно. Знала: эта улыбка скажет им больше, нежели любые слова.

Пусть толкуют на свой лад. А, как хорошо, что эта компания обладает такой добродетелью, как «сочувствие и жалость».

Этим чувствам удастся сгладить мой недостаток — низкое происхождение, и потому отторжения ко мне станет меньше.

Право сказать, нет занятия низменнее и приятнее для них, чем водить повсюду юную леди, заведомо уступающую им. Пока они, возможно, этого не понимают.

Но вскоре на своей шкуре познают, сколь упоителен этот вкус. Возможно, опьянев собственным превосходством, они пожалеют меня ещё пуще. Как вода, впитывающаяся в ткань, — неторопливо, шаг за шагом.

Кто-то сказал: истинная воспитанность являет себя за столом.

Я с этим согласна. Перед аппетитными яствами люди невольно разоружаются, и именно тогда удобнее всего присмотреться к противнику.

От мелкой привычки брать приборы до всей цепочки движений, когда подносишь кусок ко рту, — что ещё столь беспощадно обнажит сущность человека?

Прежде я без устали старалась соскрести с себя уличную грязь происхождения. Больше всего на свете мне хотелось быть благороднее всех.

Но как ни старайся, в мгновения, когда жуёшь мясо, неизбежно выдашь себя — едва заметным перекосом плеч, винтом талии, углом запястья, сжимавшего вилку.

Люди, с детства тренировавшие каждый приём пищи, мгновенно чуяли эту расселину. И жестоко обращали мою оплошность в посмешище.

Возвышенные господа, сводившие к самому акту еды всю сумму воспитания и этикета, не желали, чтобы их стол марался моим присутствием. Изгнанная из-за стола, я потом и на следующих приёмах оказывалась в стороне, в одиночестве.

И нынешний пир, устроенный родом де Дибёнзель, был тоже полем брани, где мерялись образованностью.

Я едва удерживала рвущийся смех, глядя, как барышни, вертя глазами, посылают друг другу взгляды, следя за каждым моим резом ножа, за каждым движением пальцев, управлявших салатной вилкой.

Это правила, вбитые в меня до кровавого надрыва. Пусть тело исхудало и нынешняя моя красота поблекла, плод мучительного рвения — лишь бы не быть презираемой — сейчас, здесь, раскрывался во всём блеске.

— Мадам де Лавальер воистину изумительна, — через миг почти шёпотом вырвалось у кого-то.

Я смочила губы холодной водой и негромко возразила.

Нет. Сделала меня такой — лишь я сама.

Ужин в доме де Дибёнзель был превосходен. Каждое блюдо, составленное с величайшим тщанием, ненавязчиво выставляло напоказ баснословное богатство рода.

Редкие, почти невиданные продукты следовали один за другим, вызывая общее восхищение. Ни к соли, ни к подаче — ни единого упрёка.

Барышни за столом, что ради дамской изящности обычно клюют, как птички, на сей раз опустошили и десерт, и выглядели довольными. Как и я.

После трапезы был дарован личный час. Все собрались в гостиной: кто читал, кто играл на фортепиано и пел, кто прогуливался и вёл неторопливые беседы. Кто-то вышивал на платочке. Меня же Айрин увела расхаживать по залу.

— Леди Сисыэ, как вам? Надеюсь, сегодняшнее приглашение стало для вас отдыхом.

Отдых… Слово показалось странным на языке; вместе с тем во мне поднялась едкая горечь. Предложить отдых в логове рыси, где за чужую слабость цепляются зубами, — какое несоответствие.

К тому же виновница подобной расстановки фигур — она же. Среди барышень, ощупывавших меня настороженными, почти хищными взглядами, вы улыбались одна. Будто что-то выискивая.

И всё же лицо Айрин было до удивления кротко, а глаза колыхались мягко, словно выражая искренность.

Как бы говоря: вы меня неверно поняли. И тёплое прикосновение её пальцев к моему запястью было так неожиданно, что я не могла не удивиться. Прежняя Сисыэ, пожалуй, растрогалась бы и тут же поддалась.

— Благодарю за ваше мнение. Всё и впрямь восхитительно. И драгоценности, что я видела днём, и сегодняшний ужин, — ответила я, нарочно взволнованно, улыбнувшись так, словно мне с трудом удаётся унять радость.

Высокий тон делал мой голос похожим на голос ещё не умудрённой опытом девочки. Похоже, такой отклик пришёлся Айрин по сердцу: её ладонь легко скользнула по тыльной стороне моей руки.

— О, как приятно, что это пришлось вам по душе. Но впереди куда большее; стоит приготовиться заранее.

— Ах, и что же вы задумали?

— Это секрет, — лукаво прищурившись, ответила она.

Я намеренно жалобно потянула её за рукав.

— Как жестоко. Скажите.

Айрин де Дибёнзель уставилась на меня во все глаза; взгляд её метался между моим лицом и рукой, ухватившейся за её рукав.

Стоило нашим взглядам встретиться, как я, будто спохватившись о непозволительности, плотно сжала губы и закрыла лицо ладонями, словно стремясь скрыться.

Но глаза, которые пальцы не могли укрыть, дрожали от смущения и тревоги. Сжатые губы и пылающие щёки тоже выдавали меня с головой.

Это была первая брешь в удивительной хладнокровности Сисыэ де Вишвальц — именно та слабость, которую так жаждала обнаружить Айрин де Дибёнзель.

Девчонка с улицы, вынужденная под чужими взглядами притворяться взрослой, а по сути — по-прежнему наивная, капризная — вот кто попал ей на глаза.

Ну же, Айрин, яви свой ход. Я подбросила тебе желанную ситуацию. Как ты поступишь? Мне и впрямь было любопытно, как она воспользуется пустотой, возникшей столь естественно и кстати.

И, играя, я медленно отсчитала про себя: раз, два, три.

Не успела досчитать до трёх, как её ладонь легла мне на макушку. И тут же у самого уха зазвучал присущий Айрин мягкий голос:

— Леди Сисыэ до крайности прелестная девочка.

Я убрала руки от лица и как бы украдкой взглянула на неё, будто ища одобрения. Айрин улыбалась широко — так смотрят на то, что любишь.

— Так что не бойтесь. Я человек, не заостряющий внимания на пустяках. Хотелось бы, чтобы и вы были со мной свободнее. Вежливость и учтивость иной раз, как шипы у розы, больно колют. А если это трудно, считайте меня вашей старшей сестрой. Не бестактна ли я?

Сисыэ, бывшая прежде уличной девочкой, росла одна, без сестёр. Теперь у неё появилась сводная сестра, но, как видно было ещё на охоте, Сисыэ де Вишвальц с Роэной де Вишвальц близки не были. Значит, она одинока.

Должно быть, так рассудила Айрин и придумала способ опутать меня.

Но из всех приманок — «старшая сестра»! Какая смешная выдумка.

Мне была забавна торжествующая искорка в её глазах. Похоже, она решила, что я растрогаюсь и вскоре покорюсь.

— Нет. Никак нет. Я лишь… тронута, — промолвила я, надеясь, что она, упиваясь случаем, хоть немного отпустит вожжи своей настороженности.

Видимо, Айрин требовалась доверенная душа, которая бы доносила ей всё, что творится внутри дома Вишвальцев, — точнее, каждый шаг Роэны де Вишвальц. Потому и усердствовала столь старательно.

Только вот степень её неприязни к Роэне казалась чрезмерной и странной: для того, чтобы держать в уме юную леди, ещё даже не дебютировавшую в свете, это было явным излишком.

Прежде мне было приятно уже то, что нашёлся хоть кто-то, кто тоже не любит Роэну; и даже если Айрин стремилась воспользоваться мной, подпаляя ссору, я радовалась.

Теперь — иначе. Мне надобно было понять, с каким умыслом она меня использует. И потому решила добросовестно сыграть роль девочки, изголодавшейся по нежности.

Я вновь ухватилась за край её рукава и, бормоча, проговорила, низко склоняя голову, словно мне было мучительно стыдно произносить это:

— Благодарю вас за благоволение. Истинно благодарю. Лишь прошу: не считайте меня глупой.

— Разумеется, — ответила Айрин де Дибёнзель.

Её голос был сладок до приторности.

Хотя она и велела считать её старшей сестрой, внешняя сторона отношений, понятно, сразу не переменилась. Для всех она оставалась добра и ласкова, пусть то была и не снимаемая маска, и стремилась щедро делить своё расположение.

Владычица кружка, Айрин умела, казалось, держать власть мягко, внимала и чужим мнениям.

В сравнении со старыми лисами света она ещё дитя, но на несколько шагов опережает ровесниц — девица, подающая редкие надежды.

К покоям нас проводили уже глубокой ночью. По соседству со мной поселили вторую дочь барона из округа Сорин — прелестную и чрезвычайно бойкую девушку.

Будто от природы одарённая весёлостью, она болтала больше всех и своим смехом без оглядки на приличия частенько приводила окружающих в смятение.

Думаю, не появись я, она и далее исполняла бы в компании роль младшей, хоть мы и ровесницы, столь же беспечной.

К счастью, её неразлучная подруга, леди, дочь барона Беолина, часто придерживала её внезапные порывы; то служило в нашем кругу превосходным поводком. Беда лишь, что действовал он днём.

Когда с помощью горничной я переоделась в ночную сорочку, раздался неожиданный стук. Меня это удивило: в столь поздний час не было никого, кто вздумал бы наведаться ко мне наедине.

Но стоило раскрыться двери и увидеть на пороге леди Сорин в кружевной ночной сорочке, как я не удержалась от кривой усмешки.

— Прошу, только не удерживайте меня, как леди Беолин. Иногда надо же такое пережить.

Леди Сорин, улыбаясь во весь рот, проворно взобралась на мою постель. Я не успела даже пригласить её войти.

Движения её были столь стремительны, что её личная горничная, следовавшая за ней, только покачала головой, как на необъезженного жерёбенка глядя.

Я жестом отпустила их, не забыв предупредить о молчании на будущее.

Горничные вышли, дверь тихо притворилась. Я, подавив вздох, подошла к леди Сорин.

Она почти швырнулась навзничь. Сорочка задралась, оголяя бедро, но она ничуть не смутилась — напротив, встретила мой взгляд лукавой улыбкой.

Вид её заставлял думать о ней не как о леди из доброго дома, а как о неразумном ребёнке с базарной площади.

— Я всегда мечтала вот так, на постели, с кем-нибудь поговорить. Но здесь никто моих просьб не исполняет, — шептала она, будто с исповедью, и неизменно улыбалась.

Глядя на её удивительную непринуждённость, я вспомнила Роэну. Вернее, она даже показалась мне хуже Роэны.

Что может быть страшнее этой естественной готовности распахнуть себя настежь и выложить всё?

Неужели леди Айрин не предвидела такого исхода?

Как бы там ни было, этот вечер бесспорно складывался для меня благоприятно. Я была готова осыпать похвалами её чересчур лёгкий на язык нрав.

— О чём вы желали поговорить?

— О разном. О чём угодно.

— Тогда как насчёт вот чего? Я плохо знаю молодых леди, проживающих в этом особняке. Пусть леди Сорин представит мне их всех.

— Прекрасная мысль.

Леди Сорин, лицо её разрумянилось, тотчас принялась откровенно, во всех подробностях, посвящать меня в дела. Порой в её речи проскальзывали личные пристрастия, но в целом она без тени сомнения излагала, кто какую роль играет в этом кругу и какова тут складывающаяся иерархия.

Дойдя до эпизода, связанного с Роэной, я из него уяснила, почему Айрин недолюбливает Роэну.

Если подытожить, то в противоборство вступили добросердечие Роэны и аристократическая выправка Айрин.

Как это уже было видно на недавней охоте, Роэна и прежде вступалась перед Айрин за провинившегося слугу. Позабыв о том, что великодушие дворян предназначено лишь для себе равных.

Леди — цветы. Ярко распустившиеся прекрасные цветы. И особенно Айрин де Дибёнзель — роза, пышнейшая среди множества цветов.

Её шипы — горделивое самолюбие, её лепестки — окружающее её положение и красота, поддерживающие её. А аромат — её пленительное, роковое обаяние.

Так что все, как само собой разумеющееся, должны восхищаться и преклоняться перед нею. Общим мнением было: стоит ей дебютировать в свете, и она возглавит собрание женщин.

И вот эту её безукоризненность Роэна сумела уязвить. Удивительно, но эта юная Вишвальц на глазах у многих выставила Айрин де Дибёнзель бессердечной девицей.

Совершенно проигнорировав, что решение о наказании слуги принадлежит исключительно его господину.

Айрин была глубоко унижена тем, что Роэна осмелилась ей перечить, и разъярилась, будучи вынужденной ради чужих взглядов отступить на шаг. Больше всего её бесила наставительная манера, в которой Роэна будто бы пыталась её вразумить.

Кто-то, пожалуй, сочтёт всё это простым ребячеством и посмеётся: дескать, пустячное недоразумение раздули до нелепых размеров.

Однако светом движут такие же, как мы, женщины, а держит этих женщин — их самолюбие. Без дворянской чести — этой смертельно острой, синевато холодной стали — как тут выжить?

— Леди Роэна несколько странна. Не понимаю, отчего она уверена, что всегда права. Порой следовало бы уважить и чужое мнение, но она никогда этого не делает. Более всего недоумеваю: зачем она каждый раз вступается за провинившихся слуг и горничных. И — что уж вовсе нелепо — за слуг не из их рода, а из других домов. Вы ведь не в обиде?

Я кивнула. Обрадованная моим ответом, леди Сорин снова хихикнула.

— Мне приятно, что леди Сисыэ с нами. Получается, в доме Вишвальц есть человек, который правильно мыслит.

Она протянула руку и вложила пальцы в мои. Переплетённые пальцы были неловки и непривычны, но я сдержалась.

— Так что истинно добро пожаловать. Я хотела вам это сказать.

Я взглянула в её синие глаза и слегка сомкнула веки. Добро пожаловать. Слово, наименее ко мне подходящее, вертелось в голове. Безумно ласковое — оно никак не приложимо к прежней Сисыэ.

И было особенно странно, что произнесла его леди Сорин, столь похожая на Роэну. Странно — до невозможности.

Ещё немного пощебетав, леди Сорин лишь к тому времени отправилась к себе, когда веки её потяжелели.

— То, что я была здесь, — секрет?

При такой лёгкости на язык она, вероятно, призналась бы сама, не дожидаясь, пока выдам я.

Но её следовало успокоить, и я кивнула, пообещав хранить тайну. Услышав это, она заметно просветлела и пожелала спокойной ночи.

Дверь закрылась, и снизошла тишина. Первая ночь в доме Дибёнзель. Я легла на мягкую кровать и закрыла глаза. Казалось, теперь-то я, наконец, смогу отдохнуть.

* * *

Для девиц, ещё не вышедших в свет, досуг чрезвычайно скуден и истощается на считанные занятия: верховая езда, чтение, вышивание, прогулки — и то же самое день за днём. День в доме Дибёнзелей не был исключением.

В первый день купец своим появлением ещё внёс оживление, но после шли сплошные скучные дни.

Кто-то из собравшихся в гостиной леди играл на фортепьяно, кто-то рисовал, кто-то читал — лишь бы убить тянущееся до вечера время.

Были и такие, что доставали привезённые драгоценности и со всем прилежанием обсуждали нынешние модные образцы огранки.

Я уселась на софу с книгой. Леди Сорин откровенно заискивала и звала сыграть в игру ромюм (блю марбл), но я вежливо отказалась.

Игра, где бросают кости, огранённые из хрусталя, и перемещаются к намеченной клетке, была не в моём вкусе. Да и предлагала её особа, с которой следовало держать дистанцию, поддерживая лишь видимость близости; отсюда нежелание. Её чрезмерная лёгкость на язык и поведение, граничащее с распущенностью, вызывали у меня отторжение.

Не будь несметных богатств рудников во владении Сорин, заслуживала ли бы она чести состоять в этом кружке — я всерьёз сомневалась.

Примерно тогда две леди, что сидели у столика в углу, попивая чай и болтая, подошли ко мне.

Они смотрели с явным волнением, словно девицы, влюблённые по уши, — странное было чувство.

— Вы, верно, часто видите лорда Халберда? Эту статную и прекрасную стать.

Среди причин, по которым прежняя Роэна вызывала всеобщую зависть, был и Рюстэвин Халберд.

Рыцарь рыцарей — столь же одарённый, сколь и красивый, — этот прекрасный мужчина был предметом всеобщего поклонения.

И я сама когда-то цеплялась за него жалко и безутешно. До того, что проклинала Роэну за её исключительное право на него.

Две леди передо мной, похоже, тоже были без памяти очарованы лордом Халбердом. Ещё вчера они жеманно опускали глаза и едва могли вымолвить слово, а сегодня рдели щеками.

Я, припомнив его лицо, когда он бывал в особняке, едва заметно усмехнулась. Не зная, чем подкрепить их ждущие взгляды.

— Да. Пару раз нам доводилось пересекаться. Но он необычайно занят, так что их можно пересчитать по пальцам.

Мой ответ их не удовлетворил. Им хотелось чего-то, что насытило бы романтические мечты. Я неопределённо улыбнулась и прибавила:

— К тому же лорд Халберд — рыцарь Роэны, так что мне и вовсе редко доводится его видеть.

Рыцарь Роэны. Ах, какое же это горькое словосочетание! Не успела я договорить, как лица собеседниц окаменели, меж бровей легли складки.

В их похолодевших глазах густо застыла ревность к Роэне. Но лишь на миг — затем, будто ничего не случилось, они заговорили о других.

— Вот как. Как жаль.

— И впрямь. Такой чудесный господин, и лишь у Роэны на службе.

— Ах да, к слову, лорд Дельфаин…

Роман с прекрасным рыцарем — прекрасная мечта, что властвует над воображением и зрелых женщин, и юных девиц.

И даже самая гордая дама оставляет в сердце уголок для маленькой чистой нежности. Это касалось и этих девиц.

Не помышляя отступать, они щебетали рядом, и я тихо закрыла книгу. И слушала. В их устах мелькало множество имён рыцарей.

Особенно часто вспоминали «Микаэля Айреса» — соперника Рюстэвина Халберда.

Микаэль Айрес — рыцарь императорского дворца; в фехтовании, говорили, он не уступает Халберду.

Этот красавец с длинными волнистыми золотистыми волосами и выразительными зелёными глазами был предметом зависти многих женщин; но к его холодной натуре почти никто не смел приблизиться.

И всё же популярность его равнялась популярности Рюстэвина Халберда: его надменный облик будил в людях жажду покорения.

Когда-то я, ослеплённая лордом Халбердом, пропускала мимо ушей вести о подобных людях, но прочие, видно, нет.

И вот, узнав, что из-за меня лорд Халберд как бы закреплён за Роэной, они воспылали рассказами о Микаэле — его сопернике, так сказать. Особенно пленяла их мечта о его ледяном нраве.

— По словам моей сестры, ещё никто не удостаивался его эскорта.

— Ах, кто же способен растопить его сердце?

— Кто бы ни был, хотелось бы, чтобы он сохранил нынешний нрав.

— Согласна. Любезный лорд Айрес — немыслимо.

— А у леди Вишвальц есть рыцарь, которым вы восхищаетесь?

Я едва улыбнулась и уклонилась:

— Я ещё слишком мало их знаю, чтобы ответить определённо.

— А как насчёт столь же обходительного, как лорд Халберд?

Я посмотрела на ту, что задала вопрос. На её губах застыло удовлетворение от ехидно обронённой реплики.

Я встретила её взгляд тихой улыбкой. С видом наивным, будто не уловила злого умысла.

— Лорд Халберд добр ко всем, потому мне трудно что-либо утверждать. Его чистую любезность нельзя понимать превратно.

— Значит, что-то у вас было?

— Да-да. Совсем пустяк, однажды он оказал мне крошечную услугу.

При этих словах лица вокруг преобразились. Они глядели на меня глазами романтических девиц.

— Расскажите, что же случилось.

— Это столь ничтожно, что стыдно говорить. Когда я одна плакала, он подал мне платок со своим именем.

— Ах, как же он любезен!

— И платочек тот у вас до сих пор?

Стоило бы сказать «да», и они тут же велели бы его показать. Я скорчила сожалеющую мину.

— Увы, в какой-то момент он исчез.

— Исчез? Как так?

Вместо ответа я крепко сжала губы и натянуто улыбнулась, будто поставленная в неловкое положение.

Леди, уловив намёк, деликатно откашлялись и прикрыли лица веерами. Их глаза, казалось, вели безмолвный разговор.

И неудивительно: я всего лишь приёмыш незнатного происхождения, хоть и ношу дворянское имя Вишвальц.

А раз в моих покоях смели украсть вещь, значит, дисциплина в доме поставлена из рук вон — с их точки зрения, смешно и постыдно.

Вдруг дверь гостиной распахнулась, и вошла одна из горничных. Почтительно поклонившись всем, она обратилась к Айрин:

— Барышня, лорд Айрес желает засвидетельствовать вам своё почтение.

Прежде я понаслышке знала одно: дом Дибёнзель — один из виднейших дворянских родов, поддерживающих императорский дом, и потому особы из императорской семьи частенько бывают у них.

Микаэль Айрес также заезжал сюда по делам двора и, услыхав, что юные леди собрались в гостиной, заглянул лишь ради приветствия.

Айрин невозмутимо кивнула, как ни в чём не бывало, выражая согласие.

И едва горничная вышла, она, словно только что вспомнив, оглядела собравшихся леди и, прося извинения: «О, я и не подумала о вас. Прошу снисходительно отнестись», — и так естественно это прозвучало, что даже я на миг поверила: она и впрямь нас позабыла.

Как бы то ни было, окружающим от этого словно дух перехватило. То ли от радости, то ли забыв о приличиях, большинство юных леди принялись изображать странные, почти комичные сцены.

С полыхающими румянцем лицами они беззвучно вскрикивали и поспешно вскакивали — это было лишь начало.

Они подзывали стоявших поодаль горничных, велели расправить помятые подолы, поправить причёски. Крышка фортепиано была поднята, и пальцы на клавишах заиграли с новым усердием.

Иные уселись на диван в позе, наиболее выгодно подчёркивающей прелести, и принялись жеманничать. Девицы, ещё мгновение назад занятые игрой, вдруг оказались с книгами в руках — перемена была и впрямь словно по волшебству.

Вскоре раздался стук в дверь. Неведомое напряжение пронеслось по комнате, и все взгляды устремились туда.

В мягко распахнувшийся проём вошёл мужчина столь прекрасный, что невольно восхищаешься.

По мягко колыхавшимся, золотистым волосам и зелёным глазам, в которых, казалось, плескалась тихая задумчивость, я поняла, что это Микаэль Айрес.

— Давно не виделись, леди Дибёнзель.

— Да, как поживаете? Давненько не доводилось видеть вас в отчем доме.

— Да.

Взгляд Айреса обратился к прочим леди. Все поднялись и приветствовали его; я вместе со всеми. Сдержанно отвечая на поклоны, Айрес произнёс: голос его был столь же приятен, как и внешность.

— Если я нарушил отдых благородных леди, прошу простить мне эту невежливость.

— Все отнесутся с пониманием, — ответила Айрин с улыбкой.

Казалось, необыкновенная красота Микаэля на неё почти не действует, не то что на прочих девушек, готовых падать в обморок от каждого его слова.

— Благодарю за столь любезное снисхождение. Тогда позвольте откланяться.

И впрямь явившись лишь с приветствием, он без колебаний собирался удалиться. Но вдруг на миг взглянул на меня — настолько краткий был этот взгляд, что я ломала голову: встретились ли наши глаза на самом деле или мне почудилось.

Ибо лицо его, обращённое ко мне, показалось мне странно, почти нелепо изменившимся: Микаэль Айрес с возбуждённым, вспыхнувшим выражением — кто бы в такое поверил?

Я качнула головой, словно желая стряхнуть из памяти эти ярко блеснувшие, изумрудные глаза: верно уж, наваждение, нелепая морока.

Вечерний ужин в тот день толком так и не состоялся: воспоминание о Микаэле Айресе лишило всех собравшихся самобладания. Все юные леди, кроме Айрин и меня, едва держали вилки и ножи, словно привидением околдованные; их разгоревшиеся лица напоминали лихорадку первого чувства.

Впрочем, девицы-то и в свет ещё не выходили; когда им ещё доводилось видать столь блистательного рыцаря вблизи? Разве что слухи да редкий взгляд издалека.

— Боже мой, сердце так и колотится, заснуть не могу. Как могут быть такие восхитительные господа?

Когда все уже разошлись по спальням, леди Сорин, как ни в чём не бывало, явилась ко мне излить душу. И, будто ища подтверждения, встретилась со мной взглядом; в её больших глазах отражалась я, спокойно кивающая.

— Леди Вишвальц, вам довелось видеть вблизи и лорда Халберда, и лорда Айреса. Кто из них статнее и прекраснее? Разумеется, лорд Халберд, он же рыцарь вашего дома, не так ли?

— Не знаю, — протянула я и мягко улыбнулась: мне вовсе не хотелось поддерживать её разговор о двух рыцарях. К тому же хотелось, чтобы она поскорее покинула мою комнату.

От моей вялой, чуть ли не охлаждающей весь пыл реакции леди Сорин вспыхнула и повысила голос:

— Отчего вы так отвечаете? Господи! Леди Вишвальц, неужели вам было всё равно даже после встречи с лордом Айресом?

Я тихо ответила леди Сорин, у которой, казалось, из груди вырывался приглушённый вскрик недоумения:

— Было бы неплохо увлечься с первого взгляда, но такое редчайший случай. Впрочем, если я и дальше буду видеть лорда Айреса, кто знает… Как бы то ни было, это всего лишь предположение. Если так случится, быть может, я смогу понять то, что испытали вы. Но вряд ли это произойдёт. Даже случайно.

Однако — к несчастью — Микаэль Айрес явился и на следующий день, и через день, и непременно заглядывал в гостиную, где собирались леди, чтобы обменяться приветствиями.

Манера вполне приличная, но мне всякий раз становилось неловко: я ощущала на себе лукавый, сияющий взгляд леди Сорин.

— Теперь хоть немного понимаете? — не успев Микаэль Айрес войти в гостиную, она, торжествуя, спросила, будто требуя признания.

Ей, по-видимому, и в голову не приходило, что я читаю. Впрочем, странно ли ждать от неё такого такта? Я вздохнула, закрыла книгу и, взглянув на переполненную ожиданием леди Сорин, сказала:

— Да, немного. Но не тешьте себя надеждами: это смущает.

— Что именно?

— Всё.

Если все поклоняются, разве обязана и я поклоняться? Дурацких поклонников и без того хватает у почитателей Роэны.

Леди Сорин на мой ответ посмотрела недоумённо: видно, искренне не могла меня понять.

Однако, видимо решив, что на то есть причины, она легко коснулась моего плеча и весело сказала:

— Весна приходит ко всем поровну.

— Хотелось бы верить, — тихо ответила я.

* * *

Шло время, и незаметно настал последний день моего пребывания в доме Дибёнзель.

Хотя распорядок дня был, в сущности, тем же, что и дома, — лишь место иное, — на лицах всех лежала заметная тень сожаления. Не была исключением и Айрин Дибёнзель.

То ли потому, то ли просто кстати, она предложила на прощание устроить пикник — неторопливое чаепитие в саду при усадьбе.

Все с радостью согласились и разошлись переодеваться. Я же, не имея подходящего лёгкого платья для пикника, решила подождать их в гостиной.

Микаэль Айрес заглянул в гостиную вскоре после того, как леди разошлись.

По-видимому, он не знал, что все ушли переодеваться: постучав, открыл дверь, и, встретившись со мной взглядом, замер на пороге. Верно, был крайне смущен, глаза его широко раскрылись.

— Здравствуйте, лорд Айрес. Если вы пришли засвидетельствовать почтение леди Дибёнзель, увы, придётся отложить: её здесь нет. Прошу извинить и благополучно вернуться.

Я поднялась и поклонилась. Лорд Айрес ответил мне наклоном головы.

Полагая, что он, обменявшись приветствиями, тут же уйдёт, я снова опустилась на диван и раскрыла книгу: мне оставалось дочитать один отрывок.

Увы для него, его слава и красота, волнующие светских дам, во мне не вызывали ни малейшего трепета: для меня он был всего лишь одним из рыцарей при дворе.

И, разумеется, и сам лорд Айрес не пожелал бы задерживаться с такой ничтожной особой, как я: ведь, по слухам, он славится холодностью ко всем женщинам.

Стало быть, моя невозмутимость должна была скорее его устроить, нежели показаться невежливой.

Однако, странное дело, он не ушёл, а, словно в нерешительности, прошёлся туда и сюда за диваном, а затем решительно приблизился ко мне. И, заметив моё удивлённое выражение, сказал:

— Если это не будет бестактностью, можно узнать имя вашей милости?

В самом деле, прежде мы всегда были в обществе, и нам ни разу не довелось толком познакомиться: одни приветствия и никаких имён.

Но отчего он внезапно заинтересовался моим именем? Уйти бы, как всегда, спокойно. К чему эта заметная, почти тревожная взволнованность?

— Сисыэ из дома Вишвальц.

Я вновь поднялась, приподняла край платья и поклонилась.

— Так вы леди Вишвальц, — сказал он с улыбкой, явственно радуясь, как улыбается ребёнок, получивший в подарок большого плюшевого медведя. — Я Микаэль Айрес.

— Да, — ответила я нехотя, медля: раз уж обменялись приветствиями, хотелось, чтобы он поскорее удалился.

Его поведение, столь непохожее на обычное, меня тяготило; однако останавливаться он не собирался.

— Отчего вы одна?

Я подняла на него глаза. На лице Айреса вновь проступало нетерпение; взгляд его был прикован к книге у меня на коленях. Намёки на мою невежливость?

Я закрыла книгу и положила на придиванный столик. Разговаривать мне не хотелось, но раз задан вопрос — следовало смотреть собеседнику в глаза.

— Жду остальных.

— И за чтением?

Он подошёл ближе, взял книгу со столика и, вчитавшись в заглавие, выглядел весьма серьёзным.

— О чём она?

— Романтическая повесть.

— Роман! Лёгкое и приятное чтение. Не расскажете ли, о чём она? Вы пробудили моё любопытство.

— О, вы серьёзно? Боюсь, в этой книге нет ничего, что могло бы удовлетворить интерес лорда Айреса. Вы ведь понимаете.

Я прикрыла губы рукой и улыбнулась. Вернее, сделала вид, что улыбаюсь: учитывая его манеру держаться с дамами, мне ничто не мешало позволить себе подобное.

— Тогда что бы, по-вашему, могло возбудить мой интерес? — сурово спросил он.

Я опустила ресницы полукругом и мягко ответила:

— Понятия не имею; это ведомо лишь вам, лорд Айрес.

— Вы и подумать не изволите.

— Порою стыдливость покрывает собою всё остальное. Надеюсь, вы войдёте в положение.

— Да, разумеется. И всё же любопытно — эта ваша стыдливость…

Вместо ответа я протянула руку и взяла у лорда Айреса книгу; он охотно отдал её.

— И это судить вам, милорд. Позвольте же мне снова иметь случай вас приветствовать.

— Какое же приветствие?

— Прощальные слова, которые напомнят вам о вашей изначальной цели. Лорд Айрес — рыцарь безупречный, и он, полагаю, не станет навлекать на себя пересуды из-за юной девушки, ещё не вышедшей в свет?

Разговор с малознакомым человеком — мука. Мне было чрезвычайно скучно, и я предпочла бы вернуться к чтению.

Прежде всего я не могла понять, почему рыцарь, прославившийся равнодушием к женщинам, тратит здесь своё драгоценное время. Разве не приличествовало бы, как обычно, обменяться приветствиями и исчезнуть?

Однако Микаэль Айрес, вопреки слухам, оказался человеком весьма невежливым и напористым.

Я не могла не опешить, увидев, как он внезапно расплывается в улыбке. Не меньше поразили и неожиданные слова, сорвавшиеся с его губ.

— Если это вызовет подобные пересуды, я только приветствую их.

Господи, кто вообще дерзнул назвать того самого Микаэля Айреса рыцарем с ледяным сердцем!

Я не могла не изумиться, когда он прикоснулся губами к тыльной стороне моей руки и прошептал мягким голосом: мужчина, что был для большинства дам неприступной крепостью, признавался мне в пылкой любви.

Сказал, что влюбился с первого взгляда и, охваченный лихорадкой чувства, жечьём сердца, был не в силах сомкнуть глаз.

Как подобает рыцарю, он должен бы сдерживаться, но, не сумев, всё ходил и ходил в дом Дибёнзель, а теперь, не в силах удержать растущее чувство, пришёл ко мне. Его тёмно-зелёные глаза колыхались густой волной, полной мольбы.

— Понимаю, вы можете мне не верить. Мы с вами, миледи, виделись совсем недолго. Но клянусь Богом: в моём сердце нет и тени постыдного; оно исполнено подлинного чувства к вам.

Я поднялась и отступила на два шага. От смущения у меня мелко дрожали пальцы. Горло будто перехватило, и голос не вырывался.

Чтобы кто-то влюбился в меня — в это трудно поверить. При прежней Сисыэ такого не случалось ни разу.

Кому из мужчин было бы дело до меня, посмешища света, отвратительного скелета? Даже благородный сердцем Рюстэвин Халберд отверг меня.

Я, дрожа всем телом, ещё шагнула назад. Внезапно словно дыхание перехватило. Подлинное чувство ко мне? Не насмешка?

Ложь.

Я сжала кулак, скрытый в складках платья. Хорошо подпиленные ногти впились во внутреннюю нежную кожу ладони, но боли не почувствовала. Напротив, будто прояснилось в голове.

— Но ведь вы, лорд, ещё совсем недавно даже имени моего не знали. Как же мне вам верить?

— Стыдно, конечно. Но прошу понять: иначе я не мог. Если бы расспрашивал в доме Дибёнзель о вас, это стало бы в тягость и тем господам, и вам, миледи. Прежде всего я хотел услышать всё от вас самой.

— А я, я так растеряна, что и не знаю, что ответить. До сих пор я безоговорочно верила слухам о вас.

— Не всякая молва заключает в себе сто процентов правды.

— Но и не всякая молва целиком тешится ложью, верно? Вы же не станете отрицать этого?

Микаэль Айрес, будто возражая, произнёс с нажимом:

— Да. Но, миледи, я тоже мужчина, в жилах моих течёт горячая кровь. Сохранять холодность даже перед прекрасной женщиной, в которую влюбился с первого взгляда, — вот уж истинная глупость.

— Я бы как раз хотела, чтобы вы сохраняли холодность и по отношению ко мне. Женская ревность страшнее многого. И к тому же я не Роэна Вишвальц. Вы, человек вашего положения, понимаете, что это значит?

Даже если я ношу имя дома Вишвальц, даже если укрылась в тени Айрин де Дибёнзель — в глазах людей я всё ещё та самая простолюдинка, бродившая босиком по задворкам.

Точно так же, как и мадам де Шатору — хоть и императорская фаворитка — для иных остаётся «куртизанкой».

Пышное платье, ровным слоем наложенная белила, манеры, насильно втиснутые в рамки дворянских правил, — ничто из этого не способно скрыть ту грязную кровь, что течёт на глубине одной-единственной кожной прослойки.

Микаэль Айрес, с застывшим лицом, произнёс:

— Если это то, что я должен принять во внимание, позвольте заверить: здесь нет ничего непреодолимого. Леди Вишвальц, я стану вашим щитом. Этого недостаточно?

— Лорд Айрес, благородный рыцарь империи, не вынуждайте меня на скорый ответ. Сейчас я одно сплошное лоскутное месиво. Будто маленькая лодчонка перед чудовищной волной. Честное слово, я и сама не знаю, что мне делать прямо сейчас. Проявите ко мне милость.

— С радостью выслушаю.

Я вдохнула и твёрдо сказала — наиболее мягким тоном, на какой была способна, — слова, отвергающие его чувство:

— Дайте мне возможность уберечь вашу честь. Я не хочу, чтобы кто-то видел вас разочарованным по моей вине.

После мгновения тишины он спросил. Его губы заметно посинели.

— …Это и есть ваша истинная воля, миледи?

— Да-да. И, уверяю, окончательная.

Лицо его побледнело. Из родного цвета в нём осталось лишь синь глаз.

Айрес приоткрыл губы, будто собираясь что-то сказать, но я покачала головой. Дальнейший разговор невозможен.

Опыт с Рюстэвином Халбердом научил меня: ничто не очерчивает границу так ясно, как «однозначный отказ».

Я не хотела оставлять Микаэлю Айресу «лазейку». Пустая надежда — сладкий яд, подтачивающий сердце.

Несмотря на мою почти невежливую резкость, на его лице, к счастью, не было ни следа унижения или стыда.

Не было и ненависти ко мне за мягкий отказ его чувствам. Лишь боль сжала его рот, и он крепко прикусил губу.

— Благодарю вас за уделённое время.

Наконец он заговорил. Я приподняла юбки и одновременно склонила колени и голову. Сердце, недавно грохочущее в груди, уже билось ровнее и спокойнее.

— Счастливого пути.

Я простилась ровным голосом.

— И вам спокойствия, миледи.

Микаэль Айрес, прекрасный рыцарь империи, легко кивнул и вышел.

Я смотрела на мягко закрывающуюся дверь и желала, чтобы так же крепко смкнулось и его сердце. И чтобы нам больше не доводилось встречаться. От всей души.

* * *

Чай с юными леди прошёл на удивление приятно. Я думала, что будет скучно, но время незаметно текло уже от одного созерцания прекрасно ухоженных цветов.

Садовник дома Дибёнзель оказался мастером: красотой сад ничуть не уступал императорскому.

— Это моя маленькая радость, — сказала Айрин де Дибёнзель и улыбнулась искренно, мягко. Говорили, этот сад, составленный лишь из любимых ею цветов, — пространство, которое герцог Дибёнзель полностью отдал ей.

Как особа высокого происхождения, она, разумеется, не возится с землёй сама, но именно она решает, что посадить. А значит, по сути, тоже заботится о саде.

По крайней мере, наверняка знала о цветах больше, чем кто-либо, сидевший здесь. Одним из её увлечений было составление цветочных композиций — она срезала цветы прямо в саду и составляла букеты.

Вела разговор о цветах умело и непринуждённо. Тема, что легко наскучила бы в иных устах, у Айрин звучала живо — она была лучшей рассказчицей из всех, кого я знала.

Одним словом умела привлечь все взгляды и увлечь повествование так, что скучное казалось занимательным.

Нам оставалось лишь поддакивать в нужные места, и этого хватало, чтобы казалось, будто идёт настоящая «беседа».

К тому же, когда внимание собеседниц начинало рассеиваться, она вовремя замолкала и легко меняла тему, и это было превосходно.

Когда леди начали уставать, разговор сам собой плавно перешёл от платьев и драгоценностей к красивым мужчинам. Общая для всех тема — визит Микаэля Айреса в наше отсутствие; в их словах звучала явственная досада, что им не довелось увидеть рыцаря.

— Но как леди Вишвальц себя чувствует?

— О чём вы?

— Вы ведь были с сэром Айресом наедине.

Мне стало смешно от их любопытства, и я мягко улыбнулась. Упакованная в заботливый тон обеспокоенность была всего лишь дешёвым интересом по имени сплетня.

Они были любопытны: как же обошёлся со мной Микаэль Айрес, известный тем, что хладен к женщинам, как к детям?

— Что в этом могло быть не так? Он рыцарь, знающий, что такое честь. Мы перекинулись парой любезностей, и всё, я вернулась к книге. И он тоже задержался недолго.

— Немыслимо!

Леди Сорин воскликнула, как от неожиданного открытия. Её возбуждение было так велико, что она тараторила, задыхаясь, — поведение совсем не для благовоспитанной особы.

— Читать при нём! Как вы могли! Я бы на вашем месте упала в обморок, не успев вдохнуть!

Вот была бы картина. Мы не сказали ни слова, но на лицах у всех читалось одинаковое чувство. И я тоже едва не фыркнула от её простодушной глупости.

Её живость и весёлость, бесспорно, делали её прелестной; но забывать, где находишься, — вредно для всех. Даже Айрин смотрела на леди Сорин без тени улыбки, что уж говорить.

— Такая прелесть к лицу леди Сорин. Но для меня это было бы излишним. К тому же это было бы невежливо по отношению к сэру Айресу. Так что, боюсь, ваши слова нуждаются в пересмотре.

Тут появилась горничная с письмом — для меня. Печать дома Вишвальц.

Я извинилась и ножом для бумаги вскрыла конверт. Писала матушка; почерк и без того неровный, теперь и вовсе плясал, как камыш на ветру, — видно, торопилась.

Строк было мало, но смысл далеко не лёгкий. Глаза остановились на словах «мадам де Шатору».

А-а, наконец-то!

Я сложила письмо и спрятала в рукав. К несчастью, милому чаепитию пришёл конец: прибыло нечто, куда более притягательное для меня, чем Айрин де Дибёнзель.

Чтобы разобраться, мне требовалось уединение. Я посмотрела на всех, особенно на Айрин, и сказала:

— Простите, можно мне удалиться к себе?

— Разумеется.

— Благодарю вас за вашу любезность.

Я поднялась и быстрым шагом вышла из сада. Надо было унять волнение, но сердце колотилось неистово. Пожалуй, в жизни я ещё никогда так быстро не ходила.

От гостиной до моей комнаты добралась за считанные минуты.

Когда Блэн попыталась войти, остановила её. Приказала оставаться у себя в комнате, пока не позову. Её комната, крошечная каморка, находилась рядом с моей, но стоило плотно закрыть тяжёлую деревянную дверь, и создавалось удивительное чувство полной отдельности.

Блэн коротко кивнула и скрылась. Убедившись, что дверь захлопнулась, я достала письмо из рукава.

『Дорогая Сисыэ.

Как ты? Хоть прошло всего несколько дней, не видеть теб для матушки великая тоска. Скорее приезжай и дай мне налюбоваться твоим прелестным личиком.

Дитя, из дворца пришло письмо. Я не разбирала, не знаю, о чём там. Говорят, от мадам де Шатору — она же фаворитка императора. И как она узнала о тебе? Надеюсь, всё к лучшему.

Любящая тебя матушка.』

Раньше Битрайс Теодор говорил мне: мадам де Шатору вскоре, с позволения императора, кого-то пригласит.

Если он прав, письмо Шатору — приглашение. Значит, ей по душе пришлась мебель, которую я рекомендовала.

В сухом, бедном на чувство свете нет радости сильнее, чем встретить человека, удовлетворяющего твой вкус. А если это ещё и юная леди с перспективой — тем приятнее.

Мадам де Шатору — алчная грешница, но отнюдь не дура. В вопросах желания она умнее многих и о собственной безопасности заботится как никто.

Чего стоит одно лишь искусство оставаться фавориткой при капризном императоре; да и как собранные против неё дворяне всё разрастаются и крепнут, это тоже о многом говорит.

Правда, позвать к себе девицу, ещё не дебютировавшую в свете, да к тому же низкого происхождения, риск немалый, но мадам, похоже, готова идти на него.

Как когда-то она протянула руку неказистой мне прежней, так и ныне поступает.

Неужели у меня наконец появится то, что можно назвать «связями»? Разумеется, при условии, что я сумею покорить сердце мадам де Шатору.

Вспоминая её прежнюю благосклонность ко мне, чувствовала некоторую уверенность. Точнее, я должна её обрести. Во что бы то ни стало.

На следующее утро дом Дибёнзель ожил в суете: леди разъезжались. Я поблагодарила их за приятные дни и простилась.

На прощание их лица стали куда мягче, чем в первый раз. Леди Сорин, схватив меня за руку, как ребёнок, выпросила обещание приехать к ней в гости.

Я нехотя кивнула и с трудом отцепила её от себя. Тем временем мои вещи аккуратно погрузили в карету, всё было готово к отъезду.

— Надеюсь, этот визит сделал нас ближе. Всё, что я чувствую к леди Сисыэ, искренно.

— Как я могу в этом сомневаться? Благодарю вас за всё, что вы для меня сделали.

Айрин коснулась поцелуем моей щеки. Я ответила лёгкими объятиями. Леди Сорин тоже повизжала, что хочет меня поцеловать, но леди Беолин её еле-еле уняла.

Я вошла в карету, дверь закрылась. Щёлкнул кнут, донеслось бодрое «но!», и колёса покатились. Айрин и дом Дибёнзель медленно отодвигались. Лишь когда карета миновала ворота, я откинулась на спинку сиденья.

7. Мадам де Шатору, или Мариан

Чем ближе мы подъезжали к дому Вишвальц, тем заметнее тревожилась Блэн. Она так кусала ногти и вертела глазами, будто забыла, что сидит прямо передо мной.

Её перекошенные губы наглядно выражали нервозность. Верно, её пугала перспектива снова быть запертой в прачечной на целые дни.

В самом деле, жизнь в доме Дибёнзель была для неё райской: почти всё происходило в пределах усадьбы, и прислуживать мне ей выпадало нечасто.

Помочь поутру с корсажем и платьем, причесать и накрасить — не сравнить с тем, что обычно творится в доме Вишвальц.

Как и большинство леди, я в приёмной пользовалась услугами горничных дома Дибёнзель, а потому половину дня проводила одна у себя, отдыхая. Вот почему за эти дни она заметно пополнела.

Но всё то прекрасное время миновало, и теперь предстояло встретиться с адской реальностью. Как тут не унывать?

К тому же, с клеймом воровка ключей, пусть и негласным, ей было страшно возвращаться к служанкам.

Если бы я, проявив милость, взяла её под крыло, она, быть может, отплатила бы беззаветной преданностью. Но для меня это был бы явный проигрыш — вызвать подозрения у других, особенно у Маго.

Я не могла оценить истинную глубину её усердия. Да и нынешняя безысходность казалась недостаточной, чтобы я прониклась её отчаянием.

Люди такого склада, едва обеспечив себе уют, легко предают. Разве не так поступили прежние служанки дома Вишвальц?

Поэтому, видя жалобный взгляд, сделала вид, что не замечаю. Её следовало подвести к самому краю.

Наконец карета остановилась. Дверь открылась, и я увидела знакомые лица.

Пришли отчим и мать. Я нарочно широко распахнула глаза, будто не ожидала, что они выйдут меня встречать.

— Дитя моё, — вздохнув, окликнула матушка.

Не дав мне толком выйти, она схватила мою руку и потянула к себе. Её ладони были холодны и скользки.

— Хорошо ли съездила? — сурово спросил отчим.

Я чмокнула матушку в щёку и коротко ответила ему. Этого, видимо, хватило: он сказал «Ступай, отдыхай», — повернулся и ушёл.

Едва отчим скрылся, матушка зашептала взволнованно, почти срываясь на шёпот:

— Ты потому так скоро вернулась, что получила моё письмо?

— Нет. Я и так собиралась прибыть к этому времени. Разве я не говорила перед отъездом?

— Ах да, верно. Совсем вылетело.

— Бывает. Но почему вы так спешите, матушка? Что-то случилось?

— Ещё бы! Как могло не случиться!

Матушка была неглупа, но вовсе не рассудительна. Стоило ей волноваться или тревожиться, как чувства выплёскивались наружу, обнажая слабые места. Как и сейчас.

— Матушка, я понимаю, о чём вы хотите поговорить. Но я только приехала и очень устала.

Я отдала Мари шляпку и ответила. Я знала о тревогах матушки, но такой заботы не желала.

Однако матушка дотянула меня до самой комнаты и буквально поставила перед столиком, где лежало то самое письмо. Даже когда Мари развязывала мне карсетные ленты и ослабляла шнуровку, матушка не шелохнулась.

Даже когда я попросила выйти, упрямилась. Пришлось мне уступить.

— Хорошо. Будет по-вашему.

К этому часу Сериль уже велела бы греть воду для купания. Но беседа с матушкой прежде. Я велела принести чай.

Пока Сериль хлопотала, я ножом для бумаги распечатала конверт. От письма тянуло сладким и сильным ароматом, словно от самой мадам де Шатору.

『Леди Сисыэ де Вишвальц.

Восхищаюсь вашим высоким вкусом. Как вы и писали, Бенджамин Шуазёль — само воплощение гения.

Новая красота, что он явил, чрезвычайно меня занимает, и я не могу не выразить глубочайшего преклонения перед утончённым выбором леди, что сумела его открыть. Посему я бы хотела пригласить вас во дворец, дабы продолжить разговор о нём.

О, и то, что вы ещё не дебютировали в свете, вовсе не препятствие. Это дозволено нашим достопочтенным государем. Что скажете о чае в два часа в ближайший удобный день? Я жду этой встречи с нетерпением.

Мариан де Шатору.』

Я сложила письмо и положила на столик. Матушка едва сдерживалась, чтобы не схватить его и не прочесть, но всё же удержалась.

Однако рот её молчать не мог. Не дожидаясь вопросов, я опередила матушку:

— Это письмо от мадам де Шатору. Она пишет мне.

— Мадам де Шатору, фаворитка императора? Как же так?

— Всё просто. Я сама написала ей.

— Но она же…

— Я готовлюсь к дебюту. Вы же знаете, матушка, в каком положении я сейчас и в каком буду.

— В доме Дибёнзель случилось что-то плохое?

— Нет. Леди Дибёнзель была чрезвычайно добра. Но… полагаться только на неё нельзя.

Матушка вздохнула и, вся сжавшись, обхватила голову руками, так она выражала беспомощность.

— Моя дорогая Сисыэ, ты становишься всё труднее. Ты рядом, а будто дальше, чем раньше. Лучше бы ты, как в детстве, кричала на меня, плакала и сердилась. Может, так было бы легче.

— Тогда все вокруг опять стали бы звать меня глупой леди.

— Боже милостивый! Дитя, как ты можешь так говорить!

Матушка вскрикнула, не веря услышанному, но я не могла согласиться с ней. Стоило вспомнить, к чему привели прежние вспышки — мои крики, приступы злости, капризы, внезапные слёзы и смех.

Прежняя Сисыэ — та костлявая, лишённая всякой прелести и чуждая любви, — стала посмешищем. Той, о ком вы сейчас тоскуете, матушка, была всего лишь простушкой.

Но вы и вправду считаете, что тогда было лучше? Ужасные слова.

— Потому что это высший свет. Вы и сами знаете, матушка. Прежде всего я искренне не желаю становиться посмешищем. Это письмо станет для меня ступенью.

— Но она же куртизанка. Тебя непременно будут высмеивать. Не уйти от того, чтобы стать предметом насмешек. Даже будь ты в милости у императора, куртизанка и есть куртизанка. Не пересмотришь ли ты своё решение? К тому же тётушка этим будет крайне недовольна.

— Она, полагаю, мной вовсе не интересуется.

Ещё бы. Будь у неё хотя бы кроха расположения ко мне, она бы представила тебя своим людям, чтобы ты без труда дебютировала в свете.

— О, дитя моё, не говори так. Пока на тебе имя Вишвальц, она не станет ни отрекаться, ни отворачиваться.

— Это верно лишь до тех пор, пока я не запятнаю честь Вишвальцев. А она уже запятнана. Как бы матушка ни пыталась это отрицать. Разумеется, она рассердится. Но если не сделаю хоть так, я, пожалуй, вовсе не вынесу.

— Так чего же ты хочешь?

— Об этом стоит думать после встречи с ней.

Правду сказать, ещё до того, как отправить письмо Шатору, я лелеяла надежду, что она станет моим шапероном.

Однако мои отношения с мадам де Лавальер за прошедшее время заметно продвинулись, да и неожиданная фигура по имени Айрин объявилась, значит, следовало проявить большую осмотрительность.

Разумеется, дружба с ней сулила мне неплохую связь. Но «связь» и «союзник» — не одно и то же.

Я должна была придумать, как поддерживать отношения с Шатору, не пороча собственной чести.

— Думаешь, это так просто?

— Нет. Но и не так уж трудно. Вы не понимаете? Эта самая мадам де Шатору написала мне письмо. И я только недавно жила в доме Дибёнзелей. Разве этого мало?

— Да. Понимаю.

Матушка кивнула, соглашаясь со мной. Кивок вышел нехотя, но всё же в нём было и понимание, чему я порадовалась.

— Матушка, пригласите снова ту куртизанку, что приходила в прошлый раз?

— Это нетрудно устроить, но зачем?

— У мадам де Шатору был статус куртизанки. Пусть ныне она фаворитка императора, не думаю, что прежнее в ней бесследно исчезло.

— Вот уж действительно нелегко.

— Да. А потому и стоит того. Скажете приёмному отцу что-нибудь подходящее.

— Сумею ли? Не уверена.

— Конечно. Я верю, вы справитесь.

— Но, Сисыэ, дитя моё, я, я хочу сказать…

Не дав ей договорить и заметив, как она качнула головой, я поспешно заговорила, одновременно бережно сжав её руки, будто желая успокоить:

— Клянусь вам, матушка, я ничем не опозорю наш дом. Не тревожьтесь. Я Сисыэ. Ваша дочь. Если вы не поверите мне, то кто поверит?

— Верно. Если не поверю я, что же тогда? Хорошо, как-нибудь объясню всё. И куртизанку позову поскорее. Двух-трёх дней хватит?

Услышав ответ матушки, я расцвела в улыбке.

— Да. Чем раньше, тем лучше. У меня так много, о чём хочется её спросить.

Сказав «хорошо», матушка поднялась. Я почти бросилась к ней в объятия.

— Пожалуйста, не тревожьтесь. Я ничуть не переменилась. По-прежнему ваша Сисыэ.

Вместо ответа она крепко прижала меня к себе, выражая так свои чувства. То была невыразимая смесь тревоги и радости, балансирующая на тонкой грани.

Но тепло в её объятиях оставалось прежним, и это заставило меня улыбнуться. Как прежде, так и теперь, матушка неизменно верна мне. Утешительнее этого не было ничего.

* * *

Я отсутствовала в усадьбе у Дибёнзелей недолго, но Мари так вовсе не показалось. Дни без меня она назвала «днями без восхода» и описывала с преувеличенной страстностью.

И жаловалась, как тяжко ей пришлось, словно капризный ребёнок, выпрашивающий, чтобы пожалели.

По её словам, старшая горничная Маго едва не каждый день срывалась на служанок, особенно на Мари, что была у неё бельмом на глазу, — кричала и шипела, как сумасшедшая фурия без узды и закона.

— Она была как безумная, — проворчала Мари, расчёсывая мои волосы большой щёткой. — Совсем, совсем не в себе. Целый день придиралась, кричала, ногами топала! Вздохнуть было невозможно. Ох, как хорошо, что барышня так скоро вернулись.

— Вот как?

Я осторожно спросила о Роэне, но Мари лишь покачала головой и пробурчала: «Барышня Роэна всё время сидела в комнате, ни на что не обращая внимания».

— Барышня, Маго слишком стара. Часто вовсе не в своём уме.

— Увы, немного найдётся тех, кто разделит твоё мнение. Даже милая Роэна, и та, пожалуй, нет.

— Но ведь барышня всё понимает. Разве этого мало?

Я потянула Мари за запястье, она послушно шагнула ко мне. Надутые губы явно выражали недовольство.

— Опыт и доверие к Маго не сравнить с твоими. Подумай, сколько людей её окружает. Ныне довольно жалоб. Я хочу других слухов.

Мари, достаточно смышлёная, мгновенно уловила, что мне хотелось услышать. И, будто и не жаловалась, повела обычным девичьим тоном рассказывать о том, что случалось в усадьбе за моё отсутствие.

На сей раз речь шла не о несносной Маго, а о прислуге вокруг неё. Забавно, но она уверяла, что большинство черновых служанок перешло на её сторону.

Стоило, говорила Мари, неустанно внушать им уверенность, что если держаться меня, вознаграждение будет, как нынче, и так и вышло.

От этого, шептала она с волнением, и репутация моя чуток поправилась: порой даже некоторые рыцари справлялись о моём здоровье и выражали участие.

Блэн вернулась в прачечную; тут Мари не удержалась и добавила, что ей это было чрезвычайно приятно, а вот со вчерашнего дня вдруг «Йонель» начала заискивать с ней, и от этого Мари было отвратительно.

— Йонель?

— Да. Та самая, с которой барышня просили меня дружить. Горничная леди Роэны.

— Почему же?

— С тех пор как меня назначили к барышне, она держалась холодно. А вчера вдруг заулыбалась, заговорила! Я, конечно, я помнила слова барышни и старалась с ней дружить. Но она меня стороной обходила, мол, меня не любит старшая горничная.

— Вот как? Как ты думаешь, Мари, какая она, эта Йонель?

Мари не решилась ответить сразу. Глаза её забегали, она стала поглядывать исподлобья — подозрительно.

— Говори откровенно.

— О, барышня, не подумайте, будто я нарочно клевещу и злюсь. Это чистая правда. — Она перевела дух и быстро заговорила: — Йонель — девица глазастая, на лету всё схватывает. Очень себе на уме: если ей это не выгодно, пальцем не пошевелит. Льстить и подхалимничать тоже умеет мастерски.

На миг мне показалось, что Мари говорит о себе. В моих глазах Мари и была как раз такой.

Но, видимо, сама она считала себя иной. Её передёргивало от одного упоминания о Йонель, словно во рту становилось горько.

По всему видно было, что, заручившись Маго и вдоволь покапризничав, Мари питает к той давнюю злобу.

— Вот потому-то старшая горничная её и балует больше всех. И леди Роэна её любит. А девчонка-то — мерзавка редкостная. Сколько презрения и пренебрежения она мне выказывала! Доселе жжёт от обиды.

— И вдруг со вчерашнего дня стала с тобой ласкова?

— Да. До встречи с барышней держалась вполне дружелюбно.

Я едва она договорила, улыбнулась. Примерно поняла, к чему всё идёт.

— Видно, Маго хочет тебя прощупать. Или же у Йонель просто чрезмерное рвение.

— Что?

— Оставь всё как есть. Тебе не любопытно, какие сладкие речи она тебе нашепчет? Я бы хотела, чтобы ты научилась им.

Мари распахнула глаза, не веря услышанному. Мой интерес к Йонель её тревожил.

Может, поэтому губы Мари дёрнулись, будто вот-вот сорвётся вежливый отказ. Но недавние уроки не пропали даром: взяв себя в руки, она почти смиренно опустила голову.

— Тогда продолжай причёсывать меня. Сегодня я намерена обзавестись новыми платьями и драгоценностями.

Пожалованные приёмным отцом через дворецкого деньги были немалыми. Он посылал их исправно, будто желая расположить меня к себе. Порою даже больше, чем Роэне.

Пояснялось это так: у меня, видите ли, меньше, чем у Роэны, так что иначе нельзя. Возмущения Маго были естественны.

Как бы то ни было, в отличие от прежнего я не сорила ими, а копила, и ныне хватало на пару платьев последней моды. Да ещё из тех дорогих, что усыпаны камнями.

Вот я и собиралась прикупить желанные платья и украшения. Пока ещё следовало держаться образа скромной девушки, довольной отпущенным ей окружением.

Но сегодня утром приёмный отец снова прислал деньги через дворецкого. И даже добавил, что на новые платья и драгоценности.

Не знаю, что сказала ему матушка, но, вопреки моим опасениям, объяснила всё превосходно. Сумма оказалась куда выше прежнего. Похоже, матушка желала подготовить меня как следует, раз уж место, куда я иду, обязывает.

Мари и Сериль онемели, увидев, что шёлковый мешочек набит золотом до самого узелка. Казалось, они и представить не могли, как истратить такое богатство в один день.

По их словам, даже леди Роэна не так-то просто получит подобную сумму.

Впрочем, пара платьев из лучшего сатина с золотым шитьём, туфли, шляпка, зонтик, перчатки, сумочка, драгоценности, и от золота следа не останется.

Я же из прежнего опыта знала, в какой именно бутик идти, чтобы достать самое лучшее из лучшего.

Место, куда не войти, если достоинство покупательницы не соответствует духу салона. Для меня в прошлом это была недосягаемая мечта.

Но ради встречи с мадам де Шатору нужно именно такое, не правда ли?

Я посмотрела на себя в зеркало и удовлетворённо улыбнулась. Надела перчатки, обулась, воткнула шляпную шпильку, и была готова к выходу.

Вспоминая себя прежнюю — пухлую ненасытную девчонку, набравшую щёки в эти же времена года, — я сделала поистине гигантский шаг.

— О, Мари. Сегодня я выйду с Сериль. Тебе одеваться не надо.

Лицо Мари, уже накинувшей плащ, чтобы сопровождать меня, сразу сникло. Она так расстроилась, что не решалась сразу снять одежду.

Должно быть, Мари мечтала походить со мной и насмотреться редкого зрелища; такой-то размах золотого шопинга едва ли выпадает каждый день.

— Не огорчайся. Делай то, что у тебя лучше всего выходит. Когда я вернусь, очень хочу услышать что-нибудь занимательное. Я щедро вознагражу. Скажем, прачечная — там наверняка найдётся то, что меня развлечёт.

Блэн вернулась в усадьбу. Та самая, кого подозревают в краже ключа! Что же предпримет Маго? А Роэна?

Мне было действительно любопытно, как они поступят. И для этого лучшей помощницы, чем Мари, не сыскать.

Чтобы леди выехать, нужно многое: слуга и горничная, чтобы носить вещи, кучер, чтобы править, и рыцарь охраны.

Обычно это поручают рыцарю, проживающему при доме; чаще всего — тому, кто в тот день свободен от дежурства. Так что, собираясь выезжать, приходилось заранее связываться с рыцарским корпусом.

Правду говоря, я не люблю выезжать с рыцарем. Даже если случится опасность, одной мне, кажется, лучше.

Потому что знаю: спасать меня всерьёз никто не станет. Теперь-то мне ещё дают более-менее годного бойца, но прежде и этого не бывало.

В ту пору мне, по счастью, иногда доставался не матёрый ветеран, а едва выпущенный из ученичества рыцарь. А то и вовсе какой-нибудь мальчишка-паж, которого выставляли моим эскортом.

Я была дурёхой, но не слепой — рыцаря от пажа отличала. И не настолько тупой, чтобы молча глотать несправедливость.

Но у всех были дела, и под видом «иначе никак» на меня сыпались немые упрёки: «Хочешь так ехать?» Не возразишь, — ведь мои выезды чаще были за платьями и украшениями.

Плюс ко всему в тот период я своим неразумным поведением так доконала приёмного отца, что лишилась его внимания, и пожаловаться было некому. Матушка же, глядя на его волю, вовсе отступилась от меня.

Будь хоть один человек, готовый выслушать, не смели бы они так откровенно меня принижать.

Но увы, я была вспыльчивым жеребёнком без покровителей, и за прежние мои проделки любые жалобы казались всем лишь очередной выходкой.

К тому же в усадьбе все, как один, сговаривались насолить мне, и против этого не устоять. Оставалось сдаться, и потихоньку улизнуть из дому. Что ещё я могла сделать?

Когда мы с Сериль вышли к парадному подъезду, нас уже ждала карета и рыцарь у колеса.

Узнав знакомую спину, я остановилась. Сериль вопросительно взглянула, но я не могла заставить себя подойти ближе. Хотелось отступить и просто сбежать в комнату.

— Барышня?

— Сериль, вы точно связались с рыцарским корпусом?

— Да.

— Тогда почему…

Почему у кареты стоит Рюстэвин Халберд?

Почувствовав мой взгляд, он обернулся. К прискорбию моему, сэр Халберд был в безупречном выходном наряде, с мечом на поясе.

Он явно закреплён за Роэной. Что же его сюда направили? Чтобы сопровождать меня?

Нет, ошибка, не может быть. Рыцарь калибра Рюстэвина Халберда не станет тратить время на подобную мелочь.

Напрягая, словно одеревеневшие, ноги, я подошла. Дневной рыцарь слуха и взора был всё такой же прекрасный. Особенно прекрасен яркий свет его голубых глаз.

— Сэр Халберд, где рыцарь, назначенный сопровождать меня?

Его лицо окостенело.

— Не хотите же вы сказать, что это вы составите мне эскорт?

Я вымученно улыбнулась, страшась его неудовольствия.

— Почему вы так думаете?

Потому что вы всегда принадлежите Роэне.

Слова эти подступили к языку, но я заставила себя промолчать. Предпочла удержать чувства.

Прежде он говорил, что может быть и моим мечом, но по значимости мне до Роэны было не дотянуться.

Оставим в сторону его чувство к ней: Роэна — лицо рода Вишвальц, знак, неотделимый от него.

Даже барышни, завидовавшие Роэне, вынуждены были признать: они с ним пара совершенная. Если б Роэна позвала его сейчас, он, не раздумывая, покинул бы меня.

Вот почему мне хотелось, чтобы он сам отступил и послал другого. Прежде чем я испытаю очередное унижение.

Не знаю, какой болван неверно передал приказ, но ему не распоряжаться столь драгоценным временем по пустякам.

— Я вижу, о чём вы думаете, но не стану выговаривать вслух. Одно скажу: сегодня сопровождать вас буду я.

Он был непреклонен и отрезал, будто моё мнение не имело ни малейшей цены. Рука, протянутая мне для эскорта, не дрогнула.

Застыли мы в противостоянии, которое могло тянуться вечно, если бы никто не уступил.

Прежде я упорно не замечала эти ладони. Грубость эта не только охлаждала его ко мне, но и служила хорошей страховкой от новых встреч: даже безупречный джентльмен, чьё расположение отвергнут, может рассердиться.

Но сэр Халберд умел, когда надо, решать быстро и дерзко.

К моей изумлённой немоте он сам подошёл, взял меня за руку и мягко, почти прижимая к себе, посадил в карету.

И не только это: он даже поклонился с невозмутимой неторопливостью, отдал приказ кучеру трогаться — всё так же спокойно.

— Простите мою дерзость.

— …

Мне хотелось огрызнуться, но горло перехватило, словно внутри застрял ком.

Я прикусила губу и опустила глаза. Развернуть бы карету, и всё было бы решено, но без платья к мадам де Шатору не поедешь.

Выходило, что в бутик придётся ехать с сэром Халбердом, а перечеркнуть столь долгожданную встречу из-за этой мелочи было бы жалко.

Оставалось лишь вымолвить, едва слышно:

— Поручаюсь вам.

И, проведя другой ладонью по тёплому следу его пальцев, я вновь повторила себе, как заклинание: не путать долг с чувством.

Бутик, куда я держала путь, принадлежал сводной сестре императора и был одним из самых знаменитых среди знатных дам.

Дивелин Ментенон де Добинье.

Её звали мадам Добинье. С её редким вкусом и взглядом на красоту она возвела платье на степень искусства.

Не только рисунок был чудесен: каждая вещица в платье дело рук мастеров. Говорили, что это те наряды, за которые и золота не пожалеешь.

Особую драгоценность им придавал каприз хозяйки: она не продавала их кому попало, а лишь тем, кто приходился ей по сердцу.

Лучшие дамы мечтали об её платьях; получив новое творение, спешили явиться в свет и хвастаться. Даже мадам де Лавальер владела всего несколькими, что уж тут говорить.

Прежде я и порога этого дома не переступала. Мадам Добинье презирала моё безвкусное пристрастие к показной роскоши.

Деревенский вкус, считающий прекрасным то, что увешано каменьями, и грубое убеждение, будто деньгами всё возьмёшь, — всё это вызывало в ней одно лишь презрение.

Сколько ни наведывалась, выпрашивая платье, получала холодные ответы, насмешки, презрительный взгляд.

[Даже если мои платья не продадутся вовсе, до барышни они не дойдут. Ни клочка ткани. Так что оставьте.]

После того она сшила платье для выхода Роэны на высочайший бал, а затем подарила наряд к её помолвке с наследным принцем.

Мне же не суждено было примерить платье мадам Добинье до самой смерти.

Карета, мчавшаяся в молчании, остановилась у бутика довольно скоро после выезда из усадьбы.

Я сошла, опираясь на локоть сэра Халберда. Прохожие дамы, завидев его, замирали на ходу, а увидев, что рядом с ним выхожу я, перешёптывались и переглядывались.

Рюстэвин Халберд — один из самых знаменитых рыцарей империи. В ежегодном турнире в День Основания — главнейший праздник державы — он неизменно входил в верхние ряды, а в прошлом году, если память мне не изменяет, и вовсе победил. Неудивительно, что его узнавали. То же происходило и в салоне бутика.

Когда мы вошли, все женские взгляды обратились только к нему. Страстные, горящие — так, что мне сделалось неловко.

— Сэр Халберд, вижу, это вы.

И хозяйка, мадам Добинье, сперва глядела только на него. Она поднялась из-за столика — кажется, пила чай с клиентками — и направилась к нам.

На ней было платье небесно-синего цвета, ниспадавшее мягкими линиями вокруг шеи. В моей памяти она ничуть не изменилась.

Высокая, сухощавая, с немного раскосыми глазами, низким носом и выступающими скуловыми костями — всё это придавало ей нервноватый вид. Среди красиво разряженных дам её внешние недостатки особенно бросались в глаза.

Сама мадам Добинье отлично знала, что не красавица. Откровенно говорила: «Будь у меня прекрасное лицо, мои платья были бы ещё славнее».

Острословы, в большинстве своём эстеты, дивились вплоть до восклицаний: «Как может такая дивная одежда исходить из-под кончиков пальцев подобной персоны!»

Но стоит посмотреть ей в глаза и перекинуться словом, и понимаешь, насколько пусты всё же разговоры о внешности.

Мадам была приятной и мягкой натурой, весёлого нрава. Её добрый голос ласкал слух слушателя.

Рыжие волосы она поднимала высоко и закалывала перламутровой шпилькой; на ней было сатиново-муслиновое платье, облегающее шею, и она всегда ступала легко, с непринуждённо перекинутой через плечо портновской лентой, свисающей длинной кистью. Такой облик невозможно было представить на ком-либо ещё.

И сегодня на её плече тонкая измерительная лента свисала вниз, словно украшенная бахрома.

— Мадам Добинье, позвольте приветствовать вас.

— Сэр, каким ветром вас занесло в мои места? А кто эта прекрасная леди рядом с вами?

Я шагнула вперёд и поклонилась мадам Добинье.

— Здравствуйте, мадам. Я Сисыэ из дома Вишвальц.

— О, так это вы, о ком сейчас судачат.

— Позвольте осведомиться, о каком же именно слухе идёт речь?

— Пустая болтовня, сотканная из одних только выдумок. Не беспокойтесь, прекрасная юная леди. Мне просто стало любопытно.

«Будь бы так…» — пробормотала я про себя, улыбнувшись краешком губ. Затем пожала протянутую мадам Добинье руку.

Она повела меня прогуляться по своему бутику. Всюду были выставлены платья и шляпы: от новейших моделей до образцов нынешней модной линии, отчего глаза разбегались.

Всякий раз, как я задерживала взгляд на очередном платье, мадам, точно болтливый жаворонок, защебетывала без умолку. Вопреки внешности, она сохраняла девичью впечатлительность и любила выражаться образами.

Я спокойно слушала, время от времени поддакивая. С её живостью и остроумием слушать её вовсе не было скучно.

Так я разглядывала уже шестое платье, и внезапно меня кольнуло сомнение: почему же она, зная моё имя, не выгоняет меня, как прежде?

В прошлом мадам Добинье ни разу не брала меня под руку и не рассказывала о платьях. Стоило лишь переступить порог, и она холодно велела убираться, не дав вымолвить даже «пла…» из слова «платье».

А сейчас её голос звучал приветливо, мадам даже держала меня за руку. Мельком взглянув на её лицо, я не заметила ни малейшей разницы с тем, как она обращалась с другими дамами.

Мой вопрос тут же разрешился следующими её словами:

— Слыхала я, будто мадам де Лавальер весьма довольна поведением юной леди. И вижу недаром. Я человек, очень требовательный к осанке при стоянии и к благородной, изящной походке. Мне важно, чтобы платье, в которое вложено столько труда, сияло во всей красе. Когда вы впервые вошли сюда и остановились рядом с сэром Халбердом, я не могла не плениться вашей чарующей статью, юная леди. Стоять так — весьма нелёгкое искусство. А походка ваша… о, это же чистое очарование. Увы, люди часто заблуждаются. Им кажется, что стоять — дело не хитрое. Они не понимают, что в этом заложено основание достоинства. Но вы демонстрируете это в совершенстве. Пожалуй, из всех, кого я видела, у вас самая прекрасная походка и осанка.

Тут я поняла, отчего она пошла рядом со мной. Это был её собственный способ отличать одних от других. Лишь выдержав её мерку, можно было удостоиться сопровождения к тонам.

Вскоре она подвела меня к месту, где расселись знатные дамы. Казалось, почти все именитые светские особы собрались здесь.

Они рассматривали гравированные медные пластины с новыми моделями мадам Добинье и встретили моё появление с любопытством.

Им чудилось удивительным, что девушка, ещё не дебютировавшая в свете, — к их удивлению, они знали, что я молода, — явилась в бутик мадам Добинье подбирать платье.

Ведь вынести публичный отказ и связанную с ним стыдливую муку по силам не каждому.

— У вас есть рекомендательное письмо от мадам де Лавальер?

Я смущённо, едва слышно ответила на их вопрос:

— Нет. Но я не раз слышала, как леди Дибёнзель, готовясь к дебюту, упоминала платья мадам Добинье.

— О, леди Сисыэ из дома Вишвальц знакома с леди Дибёнзель?

— Разумеется. Несколько дней назад была у них в доме на ужине.

Мой ответ изменил выражение их глаз. Дамы явно удивились моему знакомству с леди Дибёнзель.

Я непринуждённо поминала имена девушек, встреченных на недавнем сборе, одновременно недвусмысленно давая понять, что я из круга леди Дибёнзель, и это не выдумка.

Хотя моя мать низкого происхождения, зато я близка с уважаемыми юными леди и вращаюсь в их обществе; стало быть, нет ничего предосудительного в том, что я прихожу в этот бутик.

То, что мадам де Лавальер занималась моим воспитанием, тоже было мне на руку. Здесь я была полноценной дворянской барышней: слабость у меня лишь врождённая, но манеры, внешний вид и достоинство — безупречны.

— Платья здесь дивной красоты. Любопытно, какое из них тронуло сердце юной леди?

Одна из дам пододвинула ко мне пластину с рисунками. Там было множество прекрасных моделей, способных будоражить воображение девушек моего возраста. Все последние новинки мадам Добинье.

К сожалению, большинство дизайнов мне не слишком шли. Мне подходили не рюши и ленты, а линии, сильнее подчёркивающие грудь и ниспадающие от неё, — такие платья любила мадам де Шатору.

Было бы ещё лучше, кабы уступ передней части юбки расходился горой, и ряды воланов колыхались каскадами, а на выглядывающей нижней юбке россыпью сияли камни. Для меня, с развитой по сравнению с ровесницами грудью, это было одним из выигрышных акцентов.

— Все они великолепны. Но случай столь обязателен, что мне следует подумать тщательнее.

— О, милочка, на чайных встречах с ровесницами не нужно столь рьяно держаться этикета. Это же дети, ещё не вышедшие в свет.

Одна из женщин, прикрыв веером губы, тихо усмехнулась. Она, видимо, решила, будто я пришла сюда из простого тщеславия, чтобы не уступать другим юным леди. Неудивительно: платья мадам Добинье — предмет всеобщей зависти.

— О, как бы мне хотелось, чтобы было так! Но мне надлежит туда, где формы и церемонии соблюдаются строго.

— Ах, и куда же, позвольте узнать?

Я лишь безмолвно улыбнулась, словно говоря, что отвечать затруднительно. Дамы обменялись загадочными взглядами и не стали настаивать.

Однако в их молчаливых переглядываниях, должно быть, роились бесчисленные догадки. Прекрасная пища для сплетен; когда я появлюсь при дворе, они расправят крылья и закрепятся в памяти всех.

Всеобщее внимание, и всё это к юной леди, не дебютировавшей в свете. Разве не лакомая добыча?

Большинство дам, заехавших в бутик за платьем, уходили лишь после долгой беседы за чаем в глубине магазина. Ибо где, как не здесь, обсуждать модные фасоны и, разумеется, щекотливые слухи?

Особенно часто в бутик мадам Добинье приходили теми небольшими группами, кому время от времени требовались тайные разговоры.

Она охотно отдавала им свой уголок: расставила там диванчики и столик и завесила толстыми портьерами, устроив нечто вроде дамской комнаты.

Это место было доступно лишь тем, кто выдержал экзамен мадам Добинье, приглашённых туда было немного.

Потому некоторые и называли её лавку ещё одним салоном.

Главное отличие от прочих магазинов состояло в том, что сопровождавшие горничные и рыцари ожидали в небольшой зоне по ту сторону двери, так что опасность утечки сведений от прислуги была мала.

Я уже немалое время выбирала платье по пластинам, когда вдруг послышался приглушённый смех и капризный голосок.

Для голоса знатной дамы он был слишком легкомысленным, и я невольно задумалась, кому он принадлежит.

Кто-то прошептал: это горничная одной из здесь присутствующих. Лицо у неё пылало, а веер в руке дрожал, по всему видно, что речь шла именно о ней.

Удивительно было уже то, что можно в подобном месте различить голос горничной; и ещё чудилось странным, что должно было случиться, чтоб у неё не хватило сил скрыть выражение лица. Но вот она вскочила и в спешке покинула залу.

Короткое прощание никак не соответствовало приличиям, но никто из присутствующих этим не возмутился. Они лишь привычно зашептались.

— Натерпелась бедняжка.

— Ещё бы. Я бы на её месте отправила эту девчушку в кафсу и хорошенько проучила. У неё слишком мягкое сердце.

— Возить с собой такую грубую служанку, какое унижение!

О чём именно речь, понять было невозможно, и я делала вид, что ничего не знаю, только глаза переводила.

Тут они скривили хитрые улыбки и обратились ко мне, явно желая одним мерзким приёмом разбить в душе девушки грядущие задорные мечты и светлое влечение к мужчинам.

— Мы как раз рассуждаем о том, что мужчину и молодую девушку нельзя оставлять наедине. Верность — лишь пепел перед лицом желания: где радость, даруемая женщиной, там рассудок, благоразумие и высокая сдержанность оказываются пустым звуком.

— Для истинного рыцаря это тем более так. Особое почтение женщины к мужчине по сути означает одно: она желает исключительной милости. О, и кстати, вы пришли с весьма блистательным господином.

Одна из дам со странной улыбкой кончиком веера чуть отвела портьеру. Щель была столь мала, что в неё можно было разве что глазом заглянуть, но, как ни странно, её увидели все.

К нашему удивлению, оттуда прямо угадывался угол с прислугой.

Я моргнула, молча переводя взгляд с горничных, что бросали искоса взгляды на сэра Халберда и краснели, на него самого, смотревшего прямо перед собой с непроницаемым выражением.

Дамы хихикали, будто смотрели комедию, и потешались над влюбленной служанкой.

Всякий раз, как горничная, желая подобраться к сэру Халберду ближе, делала маленький шажок в сторону, они сдерживали смех. Сцена была достойна сатирической картинки. Назвать её можно было бы разве что «Дурачки».

Они были образованны в этикете настолько, чтобы пройти испытание мадам Добинье, но в душе эти дам пряталась грубая злоба, заставлявшая их гоготать над нелепыми сценами с участием служанок.

Почти наверняка они каждый раз пользовались этой щёлочкой, чтобы оценивать входящих в лавку дам и бахвалиться перед другими, щедро раздавая жалость тем, кого не впустили.

Бьюсь об заклад, в прошлом они наблюдали через эту щель и за мной, как я кричала и бросалась, как сварливая баба. И сколько же их тогда надо мной посмеялось?

Я провела ладонью по пластине, стараясь скрыть дрожь на кончиках пальцев, и принялась молча рассматривать рисунки, как деревенская простушка, что не знает, чем себя развлечь. Дамы, заметив, что я не проявляю ни малейшего интереса к горничным и всецело сосредоточена на пластинах, поутихли.

Они снова опустили веера и задернули портьеру. В комнате остались лишь их негромкие перешёптывания.

Женщины — особенно знатные дамы — легко осваивают в обществе особое искусство.

Это умение вести тайный разговор так, чтобы объект беседы стоял рядом и слышал, а до прочих слова доходили ясно — удивительно, как их фразы оказываются слышны, хотя рот почти полностью прикрыт веером.

Многие женщины учились этому, чтобы выжить в свете; в прошлом и я пользовалась таким приёмом против Роэны.

Это было насилие без формы: есть подозрения, но нет улик; многие из-за него испытывают нестерпимое унижение и стыд. И сейчас они занимались именно этим.

Я сдержала готовый вырваться вздох, когда они, глядя мне прямо в глаза, кривили странные улыбки.

И этот нарочитый обмен взглядами был рассчитан на одно — вызвать во мне смятение и позор.

Им, конечно, хотелось, чтобы я, пунцовая, бросилась бежать из лавки, что пошло бы в их копилку забавных сплетен. В самом деле, разве тепличные девицы, выращенные как цветы, часто встречают подобные атаки?

Легкомысленные издёвки, при явном внешнем лоске, свидетельствовали о бедности ума. И вкус мадам Добинье стоило бы пересмотреть.

Итак, удовлетворить ли их ожидания или безжалостно разрушить? В любом случае для меня это не сулило пользы.

Я делала вид, что изучаю пластины, и размышляла, как поступить, — к счастью, мадам Добинье вошла и подошла ко мне. За ней тянулась цепочка горничных с гусиными перьями, бумагой и длинными лентами-метрами.

Завидев хозяйку, дамы разом сомкнули уста и лишь слегка шевелили веерами. Словно недавний шёпот был наваждением, они отвели глаза и принялись делать вид, будто заняты другим.

— Нашли ли вы то, что пришлось вам по душе?

— О, всё так прекрасно, что трудно выбрать. Даже неловко: у меня не хватает вкуса понять, что мне идёт. Не поможете ли мне, мадам, сделать мудрый выбор?

— Разумеется, леди Сисыэ. Сюда, прошу.

Это был уже второй раз, когда она взяла меня за руку. Следуя за ней, я на миг обернулась и взглянула на дам.

Они смотрели вслед с выражением разочарования, как гиены, у которых ускользнула добыча. Это было так смешно, что я едва удержалась от улыбки.

* * *

Мадам Добинье привела меня в небольшую комнату с большим зеркалом и низким подиумом.

В углу стояла пёстрая перегородка с восточными узорами, и мадам попросила меня раздеться за ней.

Я без возражений подчинилась. Помогать пришла молоденькая горничная с веснушками во всё лицо.

Лет двенадцать от силы? Несмотря на детский вид, она подавала без суеты и очень ловко, явно не простая служанка.

Она искусно сняла с меня платье, потянула за узел на шнурке панье, ослабив его, и бережно подвела меня к зеркалу.

— Вы ещё не достигли совершеннолетия, юная леди, но тело у вас уже удивительно зрелое. Тонкая талия, красиво оформленные бедра очаровательны. А длинные руки и ноги, изящная линия шеи! О, теперь я понимаю, зачем вы ко мне пришли. На таком теле смешные детские платья с лентами совершенно не к месту.

Мадам улыбнулась и начала снимать мерки лентой, легко скользя ею от кончиков пальцев к плечам, от запястий к рукам, от линии между шеей и грудью к талии и мягкой дуге бедер — ничто не стесняло её движений.

Одновременно мадам без труда облекала в слова возникавшие у неё весёлые вдохновения.

О цвете и ткани она будто уже решила, её больше занимал крой, который должен был подчеркнуть природные достоинства моей фигуры.

Особенную радость ей доставляла моя грудь — более высокая и полная, чем у ровесниц, с глубокой ложбинкой.

— Говорят, нынче в моде платья с большими декольте. В этом не малая заслуга мадам де Шатору. Она ужасно гордится своими двумя обильными дарами природы. Кажется, все её учтивость, приличия и способность к разумному стыду перекочевали к ним — что ж, бывает. В самой моде нет ничего дурного — старомодному свету иногда полезна весёлая встряска. Так что откроем эту прекрасную грудь… до сих пор. О, не смотрите на меня так. Это платье несомненно придётся по вкусу мадам де Шатору.

Прежде я была ревностной поклонницей подобных фасонов: глубокие вырезы, выпуклые бёдра, подчёркнутая чувственность, а ещё рюшечки и кружева, облеплявшие платье в нелепом изобилии.

Пышные юбки с множеством фалбал привольно трепетали при каждом моём шаге.

Грудь, стянутая шнуром и приподнятая — без того большая, она казалась ещё больше, — так круто вздымалась, что ткань едва не соскальзывала.

Многие дамы стали оголять вырез до опасной черты, и это быстро проникло даже к девочкам, ещё не дебютировавшим.

Такая была мода. Светские львицы так ходили, и чтобы не отстать, приходилось им подражать.

Да и многим аристократкам нравилось, что они могут, не таясь, выплеснуть зажатые рамками сделанной утончённости природные желания.

Говоря одно, поступали как мадам де Шатору. Правда, кое-кто из старомодных — среди них и мадам де Лавальер — держались высоких воротников, почти монастырских.

Но стоило ли мне уже теперь облачаться в подобное?

Я приложила руку к груди, будто готова была лишиться чувств, и едва слышно прошептала:

— А если тётушка не одобрит… И матушка будет очень переживать. О, мадам, не просите у меня смелости: это слово больше подошло бы другой.

К счастью, сама мадам Добинье определяла допустимую глубину гораздо умереннее — вырез, лишь чуть приподнимающий и подчёркивающий грудь. Но я будто и этого не могла вынести, склонила голову и медленно моргнула.

— Я понимаю ваши опасения, юная леди. Но уверяю вас: моё платье лишь сильнее подчеркнёт вашу красоту. И не тревожьтесь: ослеплённые вашей осанкой, походкой и благородными жестами, люди и не заметят, насколько открыт вырез. К тому же вы не из тех, кто поддаётся картинке на пластине: у вас достаточно художественного такта. Я обещаю: глаз, что разглядел в безвестном художнике талант и рекомендовал его мадам де Шатору, не будет разочарован.

Осознав, что и предложенные в зале пластины были частью её испытания, я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Возможно, даже низкие выходки дам тоже входили в систему оценки.

Сознание того, что она шьёт для сводного брата, императора, и самых именитых персон, делало её невероятно требовательной, и дарило странную привилегию выбирать клиентов.

К тому же говорили, что её отношения с нынешним императором весьма неплохи; не нашлось бы в империи смельчака, отважившегося презреть мадам Добинье как просто портниху.

— Благодарю вас за понимание моих тревог. Надеюсь, вы не сочтёте, будто я сомневаюсь в вашем мастерстве.

— Разумеется, нет.

— Но как вы узнали, что я собираюсь к мадам де Шатору и познакомила её с молодым художником?

— Язык у мадам де Шатору легче пуха, это всем известно. Вероятно, все уже осведомлены.

Я вспомнила лорда Битрайса. Не оттуда ли он тоже всё узнаёт? Это подтвердится у мадам де Шатору… Я округлила глаза.

— Значит, мадам де Шатору — неиссякаемый источник разговоров. Её собеседникам, должно быть, весело.

Мадам кивнула и прибавила:

— Потому вокруг неё и не бывает пусто. В любом смысле. А теперь переоденемся.

Она сказала, что задумала для меня столь нарядное платье, что крупное ожерелье к нему не годится.

Затем назвала ювелирную лавку, о которой я в прошлом и помыслить не могла бы. Там, по её словам, найдутся украшения, достойные моего платья.

Я поблагодарила мадам и поцеловала её в щеку. Она, казалось, нашла в высшей степени занимательным мой порыв — впрямь воспитанное у мадам де Лавальер, но ещё не до конца обузданное создание.

Её глаза, на миг широко распахнувшиеся от удивления, тут же смягчились. Она легко сжала мою руку.

— Вы обладаете необъяснимым очарованием, юная леди. Вы прелестны.

Я ещё раз поблагодарила за любезность и медлила с расставанием, точно не желая уходить.

Но, увидев, как сэр Халберд, смирно стоя, терпит на себе взгляды и заигрывания горничных, я поняла, что тянуть больше нельзя. Я медленно шагала рядом с мадам Добинье, будто нам было трудно расстаться.

— Платье я велю доставить в дом Вишвальц.

— Буду считать дни. До свидания, мадам Добинье. До новой встречи.

— О, непременно.

Едва мы вышли, как нас тотчас догнали Сериль и сэр Халберд. Сериль была как всегда спокойна, но сэр Халберд выглядел несколько иначе.

Он стойко держался, но, видно, это далось ему нелегко: на лице, которое я украдкой оглядела, мелко поблёскивали капли пота.

Я остановилась и посмотрела на него. Я лишь стояла напротив, но мысль о том, что в его голубых глазах отражаюсь я, вызвала у меня кривую улыбку.

В сущности, с учётом моей репутации было выгоднее ходить с ним. Сам факт, что меня сопровождает сэр Рюстэвин Халберд, рыцарь Чистого Звука, показывал, как высоко моё положение в доме и как сильно дорожит мной приёмный отец.

Но использовать такого рыцаря в подобных делах — даже если отбросить личные чувства, — было жестоко. Рыцарь Чистого Звука, принимающий на себя заигрывания горничных! Что за нелепость!

Потому я и желала, чтобы он, оскорблённый и раздражённый, ушёл сам. Между нами лишь параллельные прямые, и никакой точки пересечения никогда не было.

Впрочем, лучше бы он, как другие рыцари в доме Вишвальц, презирал и высмеивал меня. На такого я бы и не взглянула.

Я тянулась к драгоценности, осмелившись желать её, зная, что она недосягаема, потому что он слишком прекрасен.

Глупо тешила себя надеждой, что его доброта не отвернётся от меня. Почему же он безупречен во всем?

Я достала платок и протянула сэру Халберду. Если другие дамы увидят, что сопровождающий рыцарь — ещё и рыцарь Чистого Звука — не может совладать даже с потом, они разразятся насмешками.

Он уставился на меня, не понимая смысла моего жеста. Выражение лица у него было столь забавным, что я и не думала, что он так умеет.

Я не стала объяснять, просто указала пальцем ему на лоб. Он понял и, коротко ахнув, принял платок.

Вытирал пот с такой осторожностью, словно платок был из ткани, готовой разорваться от малейшего усилия.

— Благодарю вас за заботу.

— Не за что. Иная публика набросилась бы с насмешками. Благодарить тут не за что.

Я холодно парировала его благодарность. Хорошо, что карета была неподалёку: я торопливо забралась внутрь, и, чтобы не принимать его руку, закрыла глаза, будто утомилась.

Впереди послышалось движение, но я принялась думать о постороннем. Я не была готова выдержать выражение его лица.

Я ещё никогда так искренне не благодарила его за молчаливую серьёзность. Будь он болтлив, я бы, должно быть, от стыда потеряла сознание. Какое счастье, что он немногословен.

Ювелирная лавка находилась чуть поодаль от ателье мадам Добинье. Когда от тряски у меня ощутимо заныла поясница, карета остановилась; нервы были натянуты, и у меня даже заболела голова.

Но я сделала вид, что это пустяки, и, сохраняя безмятежное выражение, приняла руку сэра Халберда.

Как и обещала мадам Добинье, лавка кишела дамами в роскошных платьях. С прислугой и рыцарями впридачу внутри было не протолкнуться.

Я тяжело вздохнула. Меня угнетала мысль снова ощутить на себе те же взгляды, что в лавке мадам Добинье.

Прежняя я прошла бы туда, вздернув подбородок и насвистывая, будто я героиня праздника.

Но теперь я знала, как неприятен взгляд, полный любопытства, и как он порой ранит острее ножа.

Что хорошего в том, что все эти люди уставятся на меня и на сэра Халберда?

Как бы я ни желала обратного, тихий шёпот, возникший где-то на краю, покатился волной и охватил весь зал.

Взгляды следовали за нами тенью, неприкрыто и неприятно.

За веерами шептали «Халберд» и «Роэна». Какая-то девица, неизвестно кто, явилась сюда, сопровождаемая гордостью дома Вишвальц — рыцарем Чистого Звука. Их можно понять.

Оставалось добавить, что я низкородная девчонка с задворок, мать которой соблазнила приёмного отца и попала в дом графа, и картина была бы полной.

Хорошо бы ещё произнести «мадам де Лавальер», но им-то важны только щекочущие нервы слухи.

Смешно, но ради того, чтобы на меня можно было получше посмотреть, они даже расступались. Так мне было удобнее пройти.

Но я не была им благодарна: над веерами сверкали глаза, готовые растерзать любую погрешность в моей походке, манерах, каждом слове.

К несчастью для них, походка, отточенная мадам де Лавальер и прочими наставниками, была безупречна — это признавали даже мадам Добинье и многие другие.

Угол наклона головы, прямота спины, ритм шагов, касание пальцами края юбки — всё.

Никто из присутствующих не мог выполнить это лучше меня.

Потому вокруг и стихло, словно окатили холодной водой: зацепки не нашлось.

— Добро пожаловать. Из какого вы дома, юная леди?

— Я Сисыэ из дома Вишвальц.

Несмотря на сопровождение сэра Халберда, многие, вероятно, сомневались: ведь правдой слухи бывают редко.

Но теперь, после представления, их сомнения развеялись. Этого оказалось достаточно, чтобы разбудить тех, кого придавила моя безупречная осанка. В лавке поднялся гул.

И владелец, похоже, смутился. В это респектабельное заведение, куда заходят лишь самые именитые, вошла я с моим низким происхождением.

Потому он таращился, не в силах подобрать слова, лихорадочно обдумывая, как бы выпроводить меня. Без сэра Халберда наверняка бы нашёл предлог выставить меня вон, как делал раньше.

Я же, словно ничего не замечая, с воодушевлением заговорила скорым голоском:

— Мадам Добинье сказала, что к моему платью украшения можно подобрать только здесь. Я, выходит, ошиблась?

— Украшения к платью мадам Добинье?..

Хозяин выпучил глаза от изумления. Недавняя растерянность исчезла: он посмотрел на меня с живым интересом.

— Да. И эту лавку посоветовала сама мадам.

— Прошу простить моё невежество. Я был крайне неучтив.

Считая, что барышня из дома, к тому же сопровождаемая сэром Халбердом, не станет лгать, он стремительно принёс несколько пластин с рисунками. Все богатые, с обилием камней.

— Прекрасно, но, увы, к платью, какое мы обсуждали с мадам Добинье, самую малость не подходит. Хотелось бы что-то проще и изящнее, чтобы подчеркнуть линию шеи.

Прежде я бы потеряла голову и скупила всё. Я полагала, что дорогие камни лучше всего демонстрируют положение.

Теперь же для меня украшения были лишь дополнительным акцентом, подчеркивающим внешность. Я носила их так много и столько раз попадала впросак, что научилась сдержанности.

Поразительно, но вокруг явно удивились тому, что я не позволяю камням кружить мне голову, а спокойно и кратко излагаю, что хочу.

Они-то ждали безродную дурочку, потерявшуюся в роскоши. Кто вправе требовать благоразумия и умеренности от захудалой горожанки?

Я, не замечая взглядов, спокойно выбрала самое простое, но изящное ожерелье. И, показывая, что не стану жадничать, немедленно расплатилась.

Хозяин, переменив тон, принялся было предлагать и остальное, но я вежливо отказалась.

— Пришлите в дом Вишвальц к назначенному дню.

Умение быстро и без колебаний выбирать понравившееся тоже качество, достойное леди.

На меня вновь устремились взгляды, когда я покидала лавку. Хозяин вежливо проводил меня до дверей.

— Возвращаемся домой.

Я обратилась к Сериль, явственно утомленной, и к сэру Халберду, который выглядел теперь более спокойно. Нужно было купить перья для шляпы, туфли, перчатки, ленты, но сил вести его за собой уже не было.

Сериль разом просияла и поспешила за каретой. Она явно обрадовалась: в ювелирной лавке на неё глядели не меньше, чем на меня.

Верно, и сэру Халберду досталось. Но он будто не уставал и по-прежнему внимательно вглядывался в окружение. Потому было неожиданно, когда он заговорил:

— Леди Роэна обычно велела приносить покупки в дом. Что бы ни приобретала, всё заказывала домой.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня с непостижимым, растерянным выражением.

— На случай возможных неприятностей. Почему же вы!..

Чтобы подтвердить своё положение. Точно как в лавках устраивают показ, чтобы привлечь покупателей, я сама пришла, чтобы продемонстрировать ценность Сисыэ из дома Вишвальц.

Я рисковала, меня могли прогнать со двора и осрамить. Но если хотя бы один человек из собравшихся подумал: «А эта Сисыэ не так уж плоха. Вполне по-дворянски выглядит», — значит, я добилась своего.

Но я не стала излагать ему всё это. Нечего. И мне было неприятно, что он мог принять меня за корыстную особу.

— С какой стати вас это интересует? Вы опасаетесь, как бы я не навлекла позор на дом Вишвальц?

— Нет. Я…

Я поспешила пресечь его речь: знала, что он хотел сказать.

— Я же просила вас не называть себя моим рыцарем. Никто ведь так не думает.

Ему, разумеется, неприятно. Я снова перебила его и не приняла его слов.

Но что поделаешь? Даже став моим рыцарем, он не сможет целиком перейти на мою сторону. Лучше сохранять прохладную отчуждённость.

— Сожалею, что из-за меня вам пришлось испытать неприятности. Но помните: я просила вас уйти, и отказались именно вы.

Сэр Халберд чуть приподнял губы, чтобы возразить. Но, как всегда, первой заговорила я.

Сухо и непрямо я сказала: «Не вмешивайтесь в мои дела». Какой бы позор ни обрушился на меня — это моё дело, к нему вы не имеете никакого отношения.

Скоро подъехала карета, за которой послали Сериль. На этот раз я не оттолкнула его руку и, приняв помощь, поднялась в карету.

Карета быстро мчалась по дороге и вскоре остановилась у особняка дома Вишвальц. Всё это время сэр Халберд, не произнося ни слова, не отводил от меня пристального взгляда.

Стараясь не замечать его глаз, я торопливо вошла в дом. Не желая гадать, что именно скрывается в глубине синих зрачков и что значит этот взгляд, я изо всех сил пыталась думать лишь о купленных сегодня платьях и драгоценностях.

Но даже заснув, так и не избавилась от того жгучего взгляда сэра Халберда. В нём было нечто странное: тоскливость и печаль, и в то же время твёрдая решимость — слишком завораживающее, почти колдовское.

* * *

В следующие несколько дней моя комната гудела от торговцев, как улей. Я закупала перья и ленты на шляпы, кисточки для башмаков и прочие пустяки. Разумеется, всё это можно было бы купить в лавках, но почему-то идти туда не хотелось.

И вовсе не потому, что меня задели слова сэра Халберда. Просто в толкотне людной лавки вещи выбираешь наспех, а мне хотелось рассмотреть каждую как следует. Тем более, что главное — платье и украшения — уже было выбрано, и я могла позволить себе размеренность.

Верно, о моих нуждах в доме заранее дали знать, и торговцы приносили добрый товар; я же, семь раз отмерив, покупала лишь нужное. Так как всё это было для визита к мадам де Шатору, я не скупилась: стоило вещице показаться достойной, и цена меня не останавливала.

В такие минуты Мари шёпотом, словно ябедничая, сообщала, что Маго и несколько горничных недовольны непрестанными визитами торговцев.

Они, мол, судачат: велика ли важность — навстречу блуднице ехать, а шуму-то сколько!

Я лишь криво усмехнулась и велела распахнуть двери пошире, пусть видят, какие штуки несут мне в комнату.

Мари исполнила приказ превосходно и, когда горничные собирались вместе, принялась, не умолкая, перечислять мои покупки. Казалось, ей уже даже доставляло удовольствие ловить на себе колючий, злой взгляд Маго.

Торговцы, похоже, были тронуты моей щедростью. Видя, как я без промедления плачу звонким золотом за вещи, недешёвые, но вовсе не безвкусные, они изливали уж чересчур липкое сладострастие любезностей: ясно было, что хотят продать ещё хоть что-нибудь.

Но и на этот раз я взяла лишь необходимое, на остальное и не взглянула. Мари, глядевшая со мной, разразилась сожалельным вздохом и на том успокоилась.

Чем ближе становился час встречи с мадам де Шатору, тем хлопотливее были мои дни.

Я урезала еду, чтобы талия стала тоньше, и избегала солнца ради белизны кожи. Растирала тело дорогими маслами и по нескольку раз в день пила чай, от которого, говорили, голос звучит красивее.

К тому же, дабы поддержать разговор по вкусу мадам де Шатору, десятки раз в день мысленно проигрывала нашу встречу, вспоминая прошлое.

Мадам де Шатору — женщина лёгкого поведения; голова у неё, должно быть, не отягощена науками. Лучше всего у неё получалось угождать мужчинам.

Как красивая лисица, она инстинктом чуяла врага и могла вцепиться жёстко и злорадно, скажем, в делах под изголовьем, но во всём остальном была почти невежественна.

Более всего она ненавидела книжные занятия — читать, декламировать стихи. О картинах судила по простому признаку: «красиво — некрасиво», а мебель для дворца признавалась достойной мастера, если прежде всего была богато узорчата.

Зато в язвительных насмешках над неприятными ей людьми, в сальной остроумной болтовне, в умении выбирать крупные, блистательные камни и в разжигании светских сплетен ей не было равных.

Вокруг неё всегда толпились льстецы, словно куклы на нитях, они твердили в ответ лишь «да».

Ни один из них не понимал её шуток — слишком они были непристойны, — и никто не отвечал ей равным остроумием, чтобы рассмешить её до слёз.

Вот почему я желала, встретившись, стать для неё едва ли не единственным собеседником её круга. Нет надёжнее пути войти в доверие, чем говорить на одном языке.

Но куртизанку Перинюль, которую я просила у матушки, заняли сплошь заказчики, и прийти она не могла: слишком уж известна, за любые деньги не кинется. Матушка же, некогда из-за неё униженная при Лавальер, охотно ухватились за предлог. Что ж, жаль, но делать нечего.

Мадам Добинье прислала платье точно в срок — без малейшего изъяна, истинное совершенство.

Особенно удивляло, как безукоризненно сидит линия талии, точно она предугадала, насколько я похудела.

Выемка на груди, как и было оговорено, была невелика, ложбинка виднелась, но это выглядело не вульгарно, а лишь подчёркивало женскую красоту.

Цвета юбки сливались в гармонию и при каждом шаге колыхались благородно, а вышивка, искусно положенная по манжетам, напоминала модный ныне восточный узор. Платье было совсем не из тех сладких, ребяческих нарядов с лентами и оборками, в какие рядятся прочие барышни.

Я с удовлетворением смотрела в зеркало на себя, Сисыэ де Вишвальц, стоящую на грани между девушкой и женщиной, источающую странное, притягательное настроение.

Слишком юное лицо мешало сказать: «вполне зрелая дама»; а для «девочки» грудь, уже округлившаяся, казалась слишком вызывающей. Ровновесие, удерживаемое на этой лезвийной грани без склонения в одну из сторон, роднилось с предчувствием греха.

Да, вот так. Стоит лишь возложить ожерелье, присланное из ювелирной лавки, и неуловимое, особенное, в чём ничто не недостаёт, наконец сложится.

Я улыбнулась Мари и Сериль, которые смотрели на меня с немым изумлением. Нескладный скелет, по прозвищу Сисыэ де Вишвальц, наконец превратился здесь в человека.

Так я завершила приготовления к встрече с мадам де Шатору.

В день встречи матушка, едва дыша от волнения, пришла помочь мне собраться. Она даже не пыталась скрыть тревогу во взгляде.

Отправлять в логово той коварной красавицы единственную дочь, ещё не дебютировавшую в свете, — у неё кружилась голова при одной мысли.

Забавно, но из-за тревоги матушка и не заметила, что мой наряд слишком взрослый для девицы моего возраста, и что платье резко подчёркивает грудь и талию.

Зато её беспокоило, не выйдет ли взгляд слишком резким из-за ярко очерченных глаз; из-за этого мне приходилось несколько раз подправлять макияж.

Шло время, и, доведя всё до совершенства, я вышла — надлежало отправляться во дворец.

Мы с матушкой вместе подошли к карете. До самой подножки она внушала мне, чтобы на всякий вопрос я отвечала «да». Иначе словно бы с плеч могла слететь голова.

Я послушно кивнула: так и сделаю. Ответ мой, видно, не особенно её успокоил; но нельзя было заставлять ждать любимицу императора, и она, нехотя, усадила меня в карету.

Мы выехали ранним утром, провожающих было немного. Однако то, что старшая горничная Маго не вышла проводить, меня задело.

Матушка нахмурилась, заметив отсутствие Маго, и вскоре в её взгляде проступила обида. Я мягко погладила её по тыльной стороне ладони.

— Не волнуйтесь.

— Да. На кого же мне ещё надеяться, как не на тебя?

Глядя на то, как на лице матушки мгновенно вспыхивают и гаснут тревога, страх, смирение, я едва не рассмеялась, но виду не подала. Лишь, как бы успокаивая, поцеловала её в щеку и поспешно захлопнула дверцу.

Карета тронулась по понуканию кучера. Я высунулась в окно попрощаться с матушкой и вдруг, ощутив чей-то взгляд, оглянулась.

— Сэр Халберд?

Рыцарь в простой, более лёгкой, чем обычно, одежде — видимо, собирался на утреннюю тренировку — стоял в тени, у угла здания, и глядел вслед моей карете.

Зачем? По какому делу?

Все знали: по утрам он упражняется с оружием, так что внешний вид его не удивлял.

Но дорога, по которой он обычно ходил, была как раз противоположной стороне от того места, где он стоял. Случайнстью это не назовёшь.

— Неужели провожает? Вряд ли. С чего бы ему?

Ведь даже Маго, старшая горничная, не вышла.

Но, словно посмеявшись над моими мыслями, он стоял там, пока я не превратила его в крошечную точку. И когда мы миновали главные ворота, и когда я закрыла окно, он всё ещё смотрел вслед. Будто и вправду пришёл проводить. Никак не могу понять.

Стиснув смятённое сердце, я прибыла во дворец, который был прежним. Как всегда, ослепительно роскошный и прекрасный снаружи и поражающий своими громадными размерами.

Я шла по длинному коридору вслед за дворцовой служанкой, той, что служит при мадам де Шатору. Прохожие, завидев меня, останавливались и перешёптывались, но я делала вид, что ничего не замечаю.

Что им говорить, кроме как: «Неужто это та самая Сисыэ де Вишвальц?» У Шатору язык без костей, неудивительно, если вся дворцовая челядь уже осведомлена. Но кое-кого встретить здесь я никак не ожидала.

О, боже. Микаэль Айрес. Что за неожиданность!

— Леди Вишвальц?

Я знала, что Микаэль Айрес служит во дворце рыцарем, но не думала, что столкнёмся так просто.

Тем паче что я когда-то решительно отвергла его ухаживания! В такой толпе, где на нас устремлены все взгляды, мне крайне неловко было признаться, что мы знакомы.

Айрес, похоже, так не считал. Он подошёл ко мне с удивительной приветливостью: на его прекрасном лице сияла улыбка ярче солнца.

— Здравствуйте, сэр Айрес.

— Приветствую, леди Вишвальц. Со времён встречи в доме Дибёнзелей мы не виделись. Как вы поживали? Что привело вас во дворец? Кому удостоите визитом?

Он будто забыл, что беседа — это обмен репликами, и высыпал на меня целый град вопросов.

Слухи твердили, что с дамами сэр Айрес холоден и сух, но сейчас шагал ко мне без тени робости, а голос его лился мягко.

Если бы девушка, что вела меня, не стояла с раскрытым от изумления ртом, я бы решила, что слухи беспочвенны.

Айрес смотрел с ожиданием, глаза его сияли. Куда подевалась прежняя сдержанность — он походил на юнца, у которого вспыхнули щёки.

Вместо ответа я взглянула на служанку рядом и ответила неловкой улыбкой. Бедняжка была явно потрясена нехарактерным поведением сэра Айреса, но, вспомнив, видно, о своей службе, в тревоге поглядывала то на него, то на меня.

Верно уж, характер у её госпожи непрост; в дрожащих глазах служанки ясно читался страх.

— Простите, сэр Айрес, но, боюсь, на сегодня нам придётся довольствоваться встречей мимолётной.

Похоже, лишь теперь он заметил стоящую рядом дворцовую служанку. Убедившись, чья она, сэр Айрес перевёл на меня взгляд, и в нём мелькнуло понимание.

Верно, служанок из дома мадам де Шатору во дворце знают; он узнал её без труда.

— Стало быть, слухи были о вас, леди.

— Если вы о тех историях, что потешали уши свету, то да.

— Прошу, не корите меня: подобные сплетни всех забавляют.

— И вас тоже?

— Меня — нет. Но если бы я знал, что героиня — вы, присмотрелся бы внимательнее.

— Верно. В доме Дибёнзелей вы лишь тогда узнали, что я — Вишвальц.

— Увы, так и было.

Если он так ловко забыл всё, что было в доме Дибёнзелей, значит, он и впрямь смелый человек.

Услышав это имя, сэр Айрес не покраснел, не проявил ни раздражения, ни какого-либо иного чувства, способного поколебать собеседника. Лишь ровно, почти буднично держал себя.

— Что ж, позволите ли мне, если я сейчас ускорю шаг, не счесть это невежливостью?

— Разумеется. И, в случае надобности, я мог бы сопроводить вас.

Я едва удержалась от смешка при виде того, как он протянул мне руку — точно наперекор. Айрес умел ловить мгновения и действовал проворно.

Улыбка его была столь доверчива, словно он и не допускал, что я могу не принять протянутой руки. Он отлично понимал, что мне трудно не считаться с мнением толпы.

— Не станет ли для вас тягостью? Впрочем, меня уже и так сопровождают.

— Считайте это не тяготой, а настоятельной просьбой. Вы ведь не знаете моего нетерпения.

— Конечно. Это чувство не мне носить. Но осмелюсь сказать: вы хитры, сэр. Вы не оставили мне выбора. Отказаться не смогу. Но моя рука будет холодна, как лёд, и тверда, как полено.

— А если от этого у меня переполнится грудь, удостоите ли вы меня презрительным взглядом?

— Помилуйте, как смею.

Я приняла вид скромной недотроги и подала ему руку. Неприятно мне было это, но ради себя лучшим было говорить ровно, спокойно и коротко.

Все взгляды были к нам прикованы, и особенно — ко мне. Они были цепки и настойчивы, словно пронзали насквозь. Когда кончики моих пальцев коснулись его ладони, мне показалось, будто меня уколол чьй-то острый взгляд.

Микаэль Айрес — без сомнения, рыцарь, которым восхищаются, знаменитость света; завести с ним знакомство — не худшее решение.

Но избыточная его любезность, явная нежность, признаки влюблённости — всё это постепенно сводило на нет подобные рассуждения.

Сколько же нужно бесстыдства и дерзости, чтобы, будучи отвергнутым, продолжать так мягко улыбаться и обращаться так ласково?

В любовных делах мало кто уходит без царапины; но он, казалось, оставался невозмутим. Удивительно.

Всю дорогу по длинному коридору я старалась не заговаривать, моля про себя, чтобы он не поставил меня в неловкое положение.

Но вопреки слухам сэр Айрес оказался весьма словоохотлив и, точно ребёнок, не владевший чувствами, вёл себя доверчиво и простодушно. Внешний холодный лоск никак не вязался с его манерой.

— Честно говоря, я и не надеялся встретить вас так скоро.

— И я удивлена не меньше.

— Если не сочтёте бестактным, можно ли спросить, как вы поживали?

Сохраняя улыбку, я быстро ответила:

— Как же мне ответить, чтобы вы остались довольны? Вопрос ваш уж чересчур любопытен. Оставим моё смущение хотя бы в стороне.

— Всего несколько простых слов. Иногда из мелочей добывается самое ценное.

— Подсказки? Признаться, не понимаю.

— Например такие. — Глаза Микаэля блеснули, и он продолжил: — Каждый день, окончив дежурство, я иду на задний двор в тренировочный зал. И там до заката. Затем — душ, немного бумаг, и спать.

— Жизнь проста, но полна смысла и весьма тяжела.

— Да. Но обратим внимание не на тяжесть, а на повторяемость: я бываю там каждый день, в одно и то же время. Если нет особых поручений, именно там меня и можно найти.

— То есть вы хотите понять, провожу ли я дни однообразно и что люблю, по случайному повторению?

— Вы точны.

— О, сэр Айрес… — Я вздохнула и произнесла его имя. — На вашем месте я бы не задавала подобных вопросов. И тем паче не понимаю, зачем мне на них отвечать.

— Потому что я ослеплён стремлением.

Неожиданно он крепко сжал мою руку. Я, рот приоткрыв, смотрела на него.

Его длинные пальцы, скользнув меж моих, переплелись с моими, сжав крепко; ладони соприкоснулись целиком — тепло стало общим. От этой интимности я остановилась.

Для эскорта обычно достаточно лёгкого касания кончиков пальцев. Даже признанные влюблённые не позволяли себе подобной близости.

Но он будто решил разрушить все условности и вёл себя бесстыдно, как ни в чём не бывало. Словно так и положено.

Испугавшись, что сопровождающая нас служанка может заметить это, я попыталась отнять руку; но сэр Айрес не отпустил. Напротив, сжал ещё крепче — не пущу.

Спорить, значит, лишь навлечь лишнее внимание. Я тихо вздохнула и прошептала:

— Вы постоянно ставите меня в неловкое положение. Не спросив моего согласия. Вы всегда столь поспешны?

— Я считал себя человеком холодным и сдержанным. Но стоит встретить вас, и эта уверенность разлетается вдребезги, как стекло.

— А мне не хочется, чтобы меня резали осколки. Помогите мне сохранить честь.

Его глаза дрогнули. Я чуть шевельнула пальцами, и рука выскользнула. Сила в его ладони пропала мгновенно, как у старика.

Касание длилось лишь миг, но ладонь моя уже была вся во влажном жаре. Полагаю, и у него то же самое.

С деланной неторопливостью я вынула платок — белый атлас с мелкой цветочной вышивкой; на уголке были выведены мои инициалы.

Каждая благородная девушка должна уметь шить, вот и я могла сама вышить такой.

Айрес переводил взгляд с моей руки на лицо. Видно, удар был силён — острый ум его ещё не пришел в норму.

Я негромко поторопила:

— Неужто оставите мою руку опозоренной?

Словно нехотя, он взял платок. Но не стал вытирать ладонь — лишь смотрел на меня со сложным, почти непостижимым выражением.

— Сэр Айрес, нам лучше идти. Или ваш эскорт на этом завершится?

— Нет. Я провожу вас до конца.

Голос его звучал слегка приглушённо. Он снова протянул руку; пальцы в воздухе дрожали, и я поняла: прежней дерзости у него уже не хватит.

В то же время мне хотелось попросить платок обратно, но, видя его сжатые губы и мрачный вид, я не смогла.

Чем ближе мы подходили к покоям фаворитки, тем богаче становились статуи и рыцарские фигуры вдоль стен.

Мы ещё не дошли до двери, а в воздухе уже висел густой, пьянящий цветочный аромат, словно сама мадам де Шатору была символом этого благоухания.

Служанки, что сновали по коридору, носили платья с куда более открытым вырезом, чем та, что встречала меня; видимо, у этого крыла свой штат.

Это были совсем молоденькие девушки, едва перевалившие за двадцать. Их манера краситься и кричащие фасоны делали их похожими не на провинциальных баронесс, но на грубых девок.

Вспомнилась давняя сплетня: будто мадам де Шатору использует своих служанок, чтобы устраивать с императором оргии.

Говорили, она оклеветала всех прежних прилежно служивших девушек и выжила их, чтобы завести в покои своих куртизанок.

Мол, одной особой ей не насытиться, так хоть с ними развлечётся.

Вообще, среди дворцовых служанок много тех, кто из обедневших семей, мелкого провинциального дворянства или от внебрачных связей.

Пусть многим из них не довелось дебютировать в свете, но большинство умеет читать и писать, знают приличия, имеют некоторую выучку. Потому они нередко держатся, как будто и впрямь принадлежат к благородным домам; нос у них задран.

С их гордостью и самомнением свободолюбивая и распущенная Шатору не могла ужиться.

Вот она и воспользовалась милостью императора, чтобы заменить весь штат своего крыла людьми своего уровня. То, что видела я, было плодом этой перестройки.

Страница книги Осколки разбитых хрустальных туфелек в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

1 - 50

1 - 51

1 - 52

1 - 53

1 - 54

1 - 55

1 - 56

1 - 57

1 - 58

1 - 59

1 - 60

1 - 61

1 - 62

1 - 63

1 - 64

1 - 65

О книге