У-у-у-у-у! Пи-и-ик! Пик-пик!

Скр-х-х, скр-х-скр-х-х.

Вагон содрогался, пока поезд мчался по рельсам, оставляя за собой хвост черного дыма.

— Ай-яй. Так сильно трясет, наверное, потому что мы на мосту.

Пожилой джентльмен рассмеялся, поправил сбившуюся шляпу и заговорил, но сидевшая напротив Ордельфия не ответила. Она лишь отворотила голову, подобрав складки платья ближе к себе.

Его слова повисли в воздухе, но джентльмен, казалось, не обиделся. Он развернул газету. Убедившись, что он потерял к ней интерес, Ордельфия с каменным лицом с облегчением сглотнула. Ей бы пришлось туго, если бы он начал расспрашивать, куда это юная барышня направляется одна.

Хотя не совсем так. Я могу ответить. Та, что зовётся моей матерью, пытается под видом замужества продать меня незнакомцу, которого я в глаза не видела, чтобы расплатиться с долгами. Я не могла больше этого выносить и сбежала.

<Такое чудовище, как ты, думаешь, сможет уйти из дома и где-то жить счастливо?>

Голос матери, пронзительный и ядовитый, до сих пор звенел в ушах. Ордельфия так сильно сжала ручку своей сумки, что костяшки пальцев побелели.

Верно. Я не могу выйти замуж за нежеланного мужчину, слушая такие слова. Я поступила правильно.

Пусть сейчас при себе у неё были лишь деньги на доплату при выходе из поезда и на один скромный обед, а смена одежды отсутствовала вовсе, все это было неважно.

<Что? Ты унаследовала отель от той жуткой женщины? Ты? Ни за что! Тебе нельзя туда ехать! Ты же знаешь, куда ушел твой отец и не вернулся! Нет... Это... Нет. Нет! Твой отец просто ушёл из дома! Он бросил нас!>

Она унаследовала отель от бабушки, с которой почти не общалась при жизни. Тогда мать устроила такую сцену, что Ордельфия отложила поездку и почти забыла о наследстве. Но в тот день, когда речь о нежеланном браке зашла уже без учёта её воли, она больше не смогла терпеть и объявила о своем отъезде.

<Если я уеду, вы, матушка, можете сами выйти замуж. Жених-то как раз освободился, не так ли?>

<И куда это ты, ничтожество, собираешься?>

<В отель. Отель, доставшийся мне от бабушки.>

<Что? Что ты несешь? Отель? Неужели... Ты!>

<Да. Верно. Отель «Хилгрейс».>

<Нет! Твой отец ушёл туда и не вернулся!>

<Отец? Отец ушёл в тот отель?>

Её отец был единственным, кто обнимал её и любил безусловно, пока однажды не исчез. И теперь выяснилось, что он ушёл в то самое место. Все эти годы она пыталась его найти, но не имела ни единой зацепки, и вот лишь сейчас, от матери с развязавшимся от хмеля языком, она получила этот крошечный намек.

<Слушай меня! Никогда не езди туда! А если поедешь, не имей дела с... с теми чужими, что там обитают! И особенно остерегайся незнакомых мужчин!>

<Странно слышать это от матери, которую обманул тот самый жених, на котором она хотела женить меня.>

С этими словами она покинула родовое поместье.

Пока Ордельфия погрузилась в прошлое, джентльмен напротив снова обратился к ней.

— Чай подают. Не хотите ли сходить со мной в ресторан?

— Нет, благодарю. Я устала.

— Хм. Что ж, как скажете.

Джентльмен на мгновение задержал на ней взгляд, но, не вставая, снова развернул газету.

Лучше бы он ушёл... Нет. Сейчас уж лучше быть с незнакомцем, чем одной. Да. Одна...

Чтобы не погружаться в ненужные мысли, она снова представила себе место назначения.

Отель «Хилгрейс».

Единственная зацепка, которая могла привести её к следам отца, должна была быть там.

Чудовище.

Ужасное существо, чьи эмоции самовольно передаются другим при прикосновении.

Она родилась с этим проклятым даром, но не знала о нём, пока не ушёл отец.

Он, не доверяя никому другому, сам растил её, с рождения лишенную матери. И лишь после его исчезновения она всё поняла. И осознала, что он был единственным, кто не считал её монстром. Лишь потеряв его, она это по-настоящему поняла.

Поэтому она не могла отказаться даже от самой крошечной возможности, малейшего обрывка, связанного с отцом.

<Моё сокровище. Для тебя твой отец готов на всё.>

После того как отец исчез, оставив ей лишь воспоминания о голосе, слышанном в полудреме, и о ладони, гладившей её по голове, Ордельфия стала чудовищем для всех.

Для других и для самой себя.

Проклятый дар становился причиной того, что при малейшем прикосновении чужие пальцы впитывали её чувства, словно губка. Она научилась избегать любых контактов с болезненной тщательностью, и от этого её собственная душа постепенно онемела, утратив способность чувствовать что-либо, кроме вечного, гнетущего одиночества.

— Хм, хм-хм.

Внезапно раздался покашливающий звук. Ордельфия подняла голову. Золотистые вьющиеся волосы, яркие, словно молодая листва, зеленые глаза, фарфорово-белая кожа...

Всякий признал бы её красавицей, но из-за полного отсутствия эмоций на лице она казалась куклой в маске.

Джентльмен заговорил с ней приветливо, хотя она всем видом показывала, что не желает общаться. Видимо, он считал, что раз они едут в одном купе, то вежливо будет поддержать легкую беседу.

— Далеко ли путь держите?

— До отеля «Хилгрейс».

— А, того уединённого? Я знаю его. Однажды даже останавливался там.

— Вот как.

Не обращая внимания на сухие ответы Ордельфии, джентльмен принялся делиться впечатлениями об отеле.

— Хорошее место. Очень приятные виды вокруг. Персонал дружелюбный. Отличное место для отдыха. Хороший выбор.

Поскольку он говорил лишь хорошее, Ордельфия, вскоре ставшая хозяйкой отеля, немного успокоилась, хотя внешне это никак не проявилось.

Пи-и-и-и-ик!

Пока пожилой джентльмен рассказывал о своих невинных воспоминаниях об отеле «Хилгрейс», поезд начал замедлять ход, и раздался звук, будто чёрный дым с силой вырывался наружу. В этот момент джентльмен привёл себя в порядок.

— Ну что ж, моя остановка. С вами было приятно ехать. Хе-хе. Желаю вам благополучно добраться до отеля.

— Благодарю. Счастливого пути.

Несмотря на её холодность, джентльмен вежливо попрощался и вышел и Ордельфия вновь осталась одна.

Скр-х-х, скр-х-х.

Поезд снова тронулся, но в купе больше никто не вошёл. Ордельфия, сняв надоевшую шляпу, открыла свою сумку.

Правила отеля «Хилгрейс».

Она нашла их, когда разбирала документы, связанные с отелем.

Она достала из сумки тонкую, больше похожую на записную книжку брошюру и погрузилась в чтение. Спустя несколько минут на её лице отразилось недоумение, и она тихо прошептала...

— Почему их так много? И они какие-то... странные.

Хотя она и стала владелицей отеля по наследству, не зная ничего об управлении, она надеялась найти в конце нечто вроде руководства или полезных советов.

Но ничего подобного там не было. Ордельфия, нахмурившись, закрыла книжечку.

— Как раз то, что мне нужно, здесь отсутствует.

Пи-и-и-ик!

Как раз в этот момент прозвучал гудок, и поезд начал плавно сбавлять скорость.

— Время прошло достаточно неплохо.

Ордельфия убрала правила в сумку и тут же о них забыла.

***

— Хф, фу-ух. Фух-фух.

Воздух обжигал лёгкие, вырываясь прерывистыми, хриплыми вздохами. Ордельфия мысленно прокручивала последние часы: да, она покинула поезд, да, достигла порога отеля невредимой и казалось бы, всё шло как по маслу.

Отель «Хилгрейс» располагался на пологом холме и оказался меньше, чем она ожидала. Однако для старого здания он содержался в удивительной чистоте и не производил впечатления заброшенного, что позволило Ордельфии немного расслабиться.

Но едва она, миновав неожиданно ухоженный сад, собралась переступить порог вестибюля, как случилось нечто поистине странное. Нечто, лежащее за гранью не только её ожиданий, но и самых смелых фантазий.

Уэ-э-э-э-э! Уэ-э-э-э-э-э-э!

Её пальцы непроизвольно впились в виски, пытаясь заглушить оглушительный рёв, разрывающий сознание. Глаза, широко распахнутые от ужаса, впитывали пульсирующие вспышки кроваво-красного света, от которых сводило скулы. Каждый вдох давался с трудом, словно грудь сдавили стальным обручем, а в ушах стучала одна и та же неистовая мысль: Что происходит? Что, чёрт возьми, происходит?

Всего миг назад она стояла под безмятежным небом, чувствуя на коже ласковое тепло солнца. Всё было так ясно, так обманчиво просто.

А теперь этот кошмар. Адский гул, вдалбливающийся в каждую клетку, выворачивающий нутро. Свет, что выжигал зрачки, превращая мир в судорожную вспышку боли. И всепоглощающее, тошнотворное ощущение, что почва уходит из-под ног.

Уэ-э-э-э-э-э-э-э!

Пожарная сигнализация ревела так, будто сирена была у самого уха. Звук, раздирающий барабанные перепонки, настигал её, пронизывая всё существо, не оставляя возможности скрыться.

Ордельфия содрогнулась от этого пронзительного визга, пытаясь выровнять прерывистое дыхание и изо всех сил стараясь не закрывать глаза.

Что же происходит?

Сколько она ни перебирала в памяти последние минуты, она совершенно не понимала, как оказалась в эпицентре этого кошмара.

Давящая тишина обрушилась на нее, как волна, едва ладони вжались в ушные раковины. Не настоящая тишина, а густой, звенящий вакуум, рождённый оглушительным ревом, что все еще вибрировал в костях. Веки, застывшие в немом ужасе, предательски застыли, не в силах сомкнуться. Пытаясь скользнуть взглядом по сторонам, она почувствовала, как глазные яблоки будто царапаются изнутри о сухие, раскаленные песчинки, и каждая микроскопическая крупица причиняла пронзительную, выворачивающую боль.

Там что-то есть.

Что-то... нечто, выходящее за пределы человеческого понимания, приближалось к ней тяжёлыми, мерными шагами.

Оно просто шло своей дорогой, но с того момента, как она ощутила его присутствие, её рассудок начал медленно, но верно сдаваться.

Уэ-э-э-э-э-э-э-э-э!

Не ударь пожарная сирена снова по сознанию, её разум был бы полностью поглощен.

Уэ-э-э-э-э! Уэ-э-э-э-э-э-э!

Её сознание, утопающее в трясине, вздрогнуло и встрепенулось, словно от ледяного душа. Ордельфия, не успев осознать, что фокус её глаз расплывается, а рассудок начинает рассеиваться, с отвращением вздрогнула от этого проклятого рёва, разрывающего нервы в клочья.

— М-м-х...

Она изо всех сил напрягла веки, пытаясь не закрыть глаза, которые покраснели от невозможности моргнуть. Все эти странные действия, что она совершала после звука сирены, были предписаны правилами отеля.

Уэ-э-э-э-э-э.

Слушая оглушительный вой, будто бы не собирающийся прекращаться, Ордельфия на мгновение пожалела, что вообще приехала в этот отель.

«Нет.»

Но тут же стиснула зубы и покачала головой. Что бы ни случилось, раз уж она покинула поместье и встала на путь самостоятельности, отступать было некуда. Она не понимала, что происходит, но не могла просто уйти из отеля, не достигнув своей цели.

К счастью, хоть она и не запомнила все правила досконально, большая их часть отложилась в голове, позволяя ей как-то ориентироваться в этой странной ситуации.

Уэ-э-э! Уэ-э-э-э!

Этот чёрта сирена! Долго ли это будет продолжаться?!

Правило №3 отеля «Хилгрейс»: Если сработала пожарная сигнализация — заткните уши, но не закрывайте глаза. Прячьтесь, пока не станет тихо.

Уйди. Нужно просто продержаться, пока это не пройдёт мимо.

Но что именно должно «пройти»? Вопрос запоздало всплыл в её сознании.

Ху-у-у... Ху-у-у-у-у...

Говорят, что встреча с призраком никогда не бывает односторонней. Тот, кто узрел потустороннее, сам становится увиденным.

Всего на мгновение у неё возник законный, не праздный интерес к чему-то, что она не могла ни понять, ни осознать.

Внезапно пространство перед ней исказилось, и появилось нечто неописуемое. Четыре конечности неестественно изогнулись в мерцающем свете. Движения существа были прерывистыми и пугающими, невозможно было понять, ползло оно или шло. Голова уходила ввысь, растворяясь в сгущающейся тьме. Его очертания плыли, как тягучая смола, и разум отказывался верить в реальность этого зрелища.

Кровь застыла в жилах. Тепло стремительно покидало тело, сменяясь леденящим оцепенением. Она не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, словно оказалась в самом жутком приступе сонного паралича. Этот ужас проникал глубже костей, в самую душу, замораживая всё внутри ледяным страхом.

Ордельфия осознала лишь одну непреложную истину: это была катастрофа. Нечто, чему невозможно противостоять и что нельзя избежать. Единственным выходом оставалось затаиться и ждать, пока чудовище не минует её.

Она не смела даже задуматься, зачем нужно затыкать уши и почему нельзя закрывать глаза. Любая попытка анализа этого кошмара грозила окончательным распадом сознания.

Ордельфия вновь оказалась на грани. Попав в столь внезапную ситуацию, любой другой человек наверняка бы оцепенел от ужаса или начал биться в судорогах. Но ей приходилось изо всех сил сдерживать внезапно накативший приступ смеха, до боли сжимая дрожащие губы.

Одной это давалось с трудом.

С того дня, как она поняла, что при прикосновении её чувства становятся чужими, Ордельфия перестала позволять себе чувствовать. Она подавляла эмоции до тишины, стирала их, как следы на песке, снова и снова.

Когда оставалась одна, всё возвращалось. Собственные эмоции искажались, теряли очертания, становились чужими. Иногда ей казалось, что они живут отдельно, будто чужая тень шевелится в глубине её сердца.

В итоге её попытка подавить странный смех увенчалась лишь частичным успехом.

— Пф-х...

Услышав свой собственный смех, отчетливый из-за заткнутых ушей, Ордельфия позабыла о правилах и инстинктивно чуть не зажмурилась.

— Тётя, а чего ты смеёшься?

Осознав присутствие другого человека, она мгновенно подавила не только смех, но и все прочие эмоции. Её лицо стало совершенно бесстрастным.

Ордельфия с холодным безразличием уставилась на внезапно появившегося ребёнка. С виду он казался обычным человеком. Но после всего, что она только что увидела, она не могла быть уверена, что перед ней действительно ребёнок.

Однако Ордельфия не дрожала и не цепенела от ужаса.

Даже если её собеседник и не был человеком, по крайней мере, внешне он выглядел как человек, а значит, её эмоции не могли выйти из-под контроля.

Ребёнок, внезапно появившийся перед ней, округлил и без того большие глаза и склонил голову набок. Он видел, как одиноко стоявшая женщина внезапно рассмеялась, а затем мгновенно стёрла все эмоции со своего лица.

Мальчик собрался снова заговорить, но Ордельфия опередила его:

— Я смеялась не потому, что было смешно.

— Значит, было не смешно, но ты смеялась?

— Нет, не в этом дело.

Ответила она так холодно, что можно было спросить, не рассержена ли она на того, кто её видит. И тут же осознала:

Чудовище на четырех конечностях уже скрылось из виду. Она и сама наконец вошла в лобби отеля Хилгрейс, места своего назначения. Ее не покидало тревожное осознание: оно было выше самого отеля, но тем не менее спокойно прошло и исчезло внутри. Она отбросила эту мысль, запрятав ее в дальний угол сознания.

Оглушительный рёв пожарной сигнализации контрастировал с неестественным спокойствием ребёнка. Мир наполнялся необъяснимыми явлениями, но она привычно отгоняла вопросы. С детства её любопытство оставалось без ответов, и теперь она перестала искать объяснения.

Пока она молча осматривала лобби отеля, ребёнок подошёл ближе и склонил голову.

— Там что-то интересное? Я тоже хочу посмотреть. Я тоже.

Малыш, увидев её смех в ненормальной ситуации, и, видимо, что-то решив, ухватился за ее платье и начал капризничать, дергая за ткань.

В следующее мгновение Ордельфия с каменным лицом рефлекторно резко отшвырнула его руку.

Шлёп!

Малыш смотрел то на свою отброшенную руку, то на её ледяное лицо. Его глаза постепенно округлялись, наполняясь немым вопросом. Казалось, он не мог поверить, что его прикосновение вызвало такую реакцию.

И как подобает ребёнку, он тут же расплакался.

Ордельфия смотрела на него с неизменным бесстрастным выражением лица и произнесла:

— Извини.

— Ты меня не любишь?

— Дело не только в тебе. Я никого не люблю. Нет... То есть... Вздох... Я не тебя не люблю, а просто не люблю, когда меня трогают.

Несмотря на её отрывистый ответ, ребёнок, казалось, не совсем понял и, надувшись, с покрасневшими глазами и подрагивающими губами, готов был разрыдаться.

Обычный человек смутился бы и попытался утешить ребёнка. Но Ордельфия, привыкшая в присутствии других подавлять эмоции до предела на случай случайного прикосновения, не собиралась подходить к нему.

С каменным лицом, не двигаясь, она добавила:

— Главное — не трогай меня. Я тебя не не люблю. Мы же только встретились, какая уж тут любовь или нелюбовь.

— Тр-трогать? А когда я тебя трогал?

Увидев всё такое же непонимание на лице ребёнка, Ордельфия щёлкнула по своей юбке.

Только тогда малыш, широко раскрыв глаза, полные слёз, воскликнул: «А!» — и указал на свою грудь.

— Значит, ты меня не не любишь?

— Я же сказала. Я тебя даже не знаю, с чего бы мне тебя не любить?

Ответ был холодным и резким, но ребёнок, казалось, удовлетворился и сразу же радостно рассмеялся.

— Кстати, почему ты один? Где твои родители?

Задавая естественный вопрос при виде одинокого ребёнка, Ордельфия огляделась вокруг.

Начищенный до блеска пол и аккуратное лобби отеля были пугающе безмолвны.

Внимательно осмотрев всё вокруг, Ордельфия решила, что ребенок потерялся.

Если отвести его к стойке администрации, там разберутся.

— Пойдём со мной туда.

— Хм? М-м-м... Я не хочу туда.

— Одному ходить опасно.

Произнеся это, она поняла, что этот отель и вправду опасен.

С самого начала, с этих странных правил и предупреждений, всё казалось подозрительным...

— Я не один!

— Хватит упрямиться.

— Я не оди-и-и-ин!

— Сейчас родителей нет, и ты один, вот и всё.

Видя, что Ордельфия не сдаётся, ребёнка, казалось, обуял каприз: он надул щёки и протянул вверх обе руки.

— Тогда я пойду с тобой! Возьми меня на ручки! А? Возьми меня на ручки-и!

Кажется, он уже забыл, что она только что сказала о своей нелюбви к прикосновениям, и продолжал капризничать, прося взять его на руки.

Ордельфия не злилась и не раздражалась, она просто игнорировала его, понемногу увеличивая дистанцию.

Она уже научилась справляться с теми, кто не воспринимал всерьез ее слова о нелюбви к контактам с другими, доведенной до крайности, или считал их шуткой.

— Тётя-я-я! Пойдём отсюда. Пойдём же-е-е.

Со стороны поведение Ордельфии, безучастно смотрящей на ребёнка, размахивающего руками, могло показаться подозрительным и вызывающим неодобрение.

Но она, уклоняясь от маленьких рук, тем не менее не бросила его и не ушла.

Чувства, включая жалость, были почти что умерщвлены, глубоко похоронены внутри, но по натуре она не могла бросить тех, кто просил о помощи, такова была ее сущность.

К тому же, если поверить словам ребёнка и оставить его одного, а потом случится что-то серьёзное, последствия будут ужасны.

— Ты точно уверен, что твои родители рядом? Ты всё твердишь, что не один, но врать нельзя.

— Они только что были со мной!

Малыш, казалось, обиделся на несправедливость, громко крикнул, снова начал хныкать, но потом вдруг широко улыбнулся и начал отчаянно махать рукой куда-то позади Ордельфии.

— Дядя!

Повернув голову, она увидела незнакомого мужчину на опасно близком расстоянии, и её лицо стало ещё бесстрастнее.

Идеальный лоб. Четко очерченный прямой нос. Густые брови и глубоко посаженные глаза. Утонченные губы с лёгкой улыбкой. Высокий рост и мускулистые руки с проступающими венами под закатанными рукавами рубашки.

Она встретилась взглядом с мужчиной, чья внешность могла заставить потерять голову кого угодно. Даже погребённые в глубине её души эмоции дрогнули от этого зрелища.

— Дядя! Дя-я-ядя! Смотри, смотри тётя! Я же говорил, что не один!

Ребёнок подлетел к мужчине и вцепился в него. Тот с лёгкостью подхватил маленькое тельце одной рукой.

Ордельфия сама не заметила, как уставилась на выступающие вены на его руке. Внезапное волнение в груди заставило ее нахмуриться и опустить голову.

Впервые её бесстрастная маска, казавшаяся несокрушимой, дала микроскопическую трещину из-за чужой внешности. Но когда в поле зрения попал носок его идеально начищенной дорогой обуви, её лицо вновь стало прежним.

— Дядя, дядя!

Малыш, казалось, был невероятно рад мужчине. Уцепившись ему за шею, он не переставал кричать.

Мужчина не поправлял ребёнка, хотя тот раскачивался и мог упасть.

Некоторое время он смотрел на склонившую голову Ордельфию, но быстро потерял интерес и обратился к улыбающемуся малышу.

— Хорошо поиграл?

Вопреки полному безразличию к качающемуся ребёнку, его голос был бархатным и мягким. Но он был таким низким, словно доносился со дна глубокого колодца, и по спине Ордельфии пробежали мурашки.

— Нет, ещё нет! Я не попал в секретное место, о котором ты рассказывал! А эта тётя не отпускала меня, говоря, что я один!

— Хм-м?

Почувствовав поддержку, ребёнок с видом закоренелого ябеды тут же указал на Ордельфию. Лишь тогда взгляд мужчины медленно вернулся к ней.

— Вы приходитесь ему дядей?

Ордельфия, решившая лишь убедиться в безопасности ребёнка и уйти, задала вопрос, но мужчина не ответил. Вместо этого его удлинённые глаза заиграли странным блеском, медленно, очень медленно скользя по ней.

Взгляд был настолько пристальным, что казалось, будто её препарируют. По спине пробежал холодок, и на бесстрастном лице Ордельфии вновь появилась тонкая трещина. Она всегда чувствовала себя некомфортно в обществе других людей, будь то случайная встреча или умышленный контакт. А теперь ещё и столь необычная реакция собеседника.

Однако её бесстрастное выражение уже полностью восстановилось. Когда прошло достаточно времени, чтобы открыто указать на невежливость, Ордельфия, не выдержав молчания, заговорила:

— Что вы т…

Не дав ей закончить, раздался пронзительный высокий голос:

— Артур!

Ордельфия, стоявшая напротив мужчины, будто в противостоянии, непроизвольно повернулась на звук.

— Артур-младший!

Женщина, заметив ребёнка, поспешно приблизилась. Её волосы были в беспорядке, лицо блестело от пота, а голос срывался. С первого взгляда было ясно что это мама, искавшая пропавшего ребёнка.

— Мама!

Как будто подтверждая это, ребенок, неизвестно когда слезший с рук «дяди», поднял обе руки и побежал к женщине.

Мать опустилась на колени и крепко обняла мальчика.

— Хах. Хах-хах.

Найдя наконец потерянного сына, женщина тяжело дышала, но цвет лица постепенно возвращался к нормальному.

— Мам, я не могу дышать.

— Куда ты пропал! Я же говорила не отходить от меня!

— Но…

— Какие «но»! Дома получишь!

Услышав угрозу, Артур-младший надулся, но мать и не думала сдаваться.

— Я же говорила быть осторожным ещё перед отъездом, говорила или нет?

Продолжительная ругань вызвала слезы на глазах ребёнка. Мать откинула челку с его лба и тяжело вздохнула со смесью беспокойства, злости и облегчения.

— Я так волновалась. Пойдем к папе.

— М-м-м-м-м!

Почувствовав, что мать немного успокоилась, мальчик закапризничал, но вдруг обернулся и посмотрел на Ордельфию.

Взгляд матери последовал за взглядом ребёнка, и их глаза встретились.

— О… мисс. Ой. Ой.

Поздно заметив присутствие Ордельфии, миссис Крэнк растерянно округлила глаза, так похожие на глаза сына.

Ордельфия слегка кивнула, достаточно для соблюдения приличий, и заговорила:

— Здравствуйте. Вы мама ребёнка?

Это было скорее началом разговора, чем вопросом.

— Да, я мама Артура-младшего. Из семьи Крэнк. А вы... — женщина с заметным беспокойством оглядела Ордельфию, в её взгляде читалась смесь благодарности и настороженности.

Хотя из-за бегства от чудовища, появившегося вместе с пожарной тревогой, она выглядела немного растрепанной, в целом Ордельфия оставалась достаточно опрятной, чтобы не вызывать подозрений. Поэтому даже несмотря на то, что рядом с ней был потерянный ребёнок, женщина не проявила к ней особой настороженности.

— Артур Крэнк-младший. Мы с ним случайно встретились.

Она не стала рассказывать о странных событиях, которые пережила. Мало ли, поверят ли ей, да и не хотела делиться этим неприятным и ужасным, хоть и закончившимся, опытом.

Вместо этого она сосредоточилась на текущей ситуации — безопасности ребёнка.

— Я как раз собиралась отвести его к стойке администрации, раз он сказал, что приехал с родителями.

Ордельфия задержала дыхание на мгновение, и невысказанная мысль замерла на её губах. Нет, сейчас не время раскрывать свои карты. Стоило ли объявлять себя новой хозяйкой отеля, едва переступив порог? Это выглядело бы нескромно, даже неловко. Окажись мальчик в опасности, она бы не колебалась, взяв на себя ответственность. Но теперь, когда он был в безопасности на руках у матери, эта необходимость отпала.

— А, вы были с Артуртом. Большое спасибо.

Миссис Крэнк погладила пухлые щёки невредимого ребёнка и склонила голову в благодарность. Искренность в её жесте заставила Ордельфию покачать головой.

— Нет. Я ничего особенного не сделала. Скорее, дядя успокоил его…

Ордельфия не договорила, потому что выражение лица собеседницы изменилось.

После короткой паузы миссис Крэнк неловко улыбнулась и сказала:

— Дядя? А… вы приехали с компанией? Ребёнок любит людей и часто даёт незнакомцам ласковые прозвища. Если он вам нагрубил…

— Нет, это не моя компания. Ребёнок про своего дядю.

Под взглядом Ордельфии малыш заморгал, затем, словно теряя интерес, резко отвернулся и уткнулся лицом в платье матери.

Реакция мальчика вызвала у Ордельфии недоумение, но внешне это никак не проявилось. Привычно подавив мгновенно возникшие эмоции, она замолчала. Миссис Крэнк неловко произнесла:

— У сына нет дяди.

— Вы хотите сказать, что дяди... вообще нет?

— …Да.

Между ними повисла неловкая пауза, несравнимо более тяжёлая, чем предыдущая.

— Ма-а-ам, я хочу к папе.

Как только капризный голос разбил удушливую тишину, миссис Крэнк крепко схватила руку ребёнка и слегка кивнула.

— Спасибо вам. Мы пойдём.

В её взгляде на Ордельфию читались подозрение и тревога.

— А, да.

Ордельфия смотрела на спину миссис Крэнк, которая почти бежала, уводя ребёнка, даже не дожидаясь ответа, и облизнула пересохшие губы.

— Нет дяди.

Тогда кто тот мужчина? Похититель? Но с такой внешностью заниматься преступлениями сложно. Если он пытался похитить ребёнка, может, стоит связаться с охраной? Но она не хотела дурной славы для только что унаследованного отеля.

Мысли беспорядочно метались в голове.

— Фу-у-х.

Ордельфия глубоко вдохнула, медленно выдохнула и слегка покачала головой.

В любом случае сейчас она ничего не могла сделать.

Хоть отель и находился в пределах владений маркиза, он располагался на самой окраине, и стража вряд ли бы быстро добралась, даже если бы её вызвали.

К тому же, если бы тот мужчина не был преступником, а просто искренне беспокоился о ребёнке, как и она, то поднимать шум означало бы лишь усугублять ситуацию.

Поскольку его лицо, против её воли, отпечаталось в памяти благодаря своей выдающейся внешности, можно было бы просто составить фоторобот и тихо сообщить о нём администрации отеля.

Ордельфия решила не углубляться в размышления. На горьком опыте она усвоила, что погружение в мысли уносит сознание в эмоциональную пучину, которая в итоге всегда заканчивается самобичеванием и чувством вины.

Более того, пережив самый шокирующий инцидент с пожарной сигнализацией с момента своего прибытия в отель, она была склонна просто принять как данность существование несуществующего дяди.

Так Ордельфии удалось подавить и затолкать в самые потаенные уголки души весь страх, тревогу и ужас, последовавшие за столкновением с необъяснимым.

Ничто не могло помешать ей войти в этот отель. Пока здесь теплилась надежда найти зацепку, ведущую к отцу, она не покинет его, с какими бы «странностями» ни сталкивалась.

〈Кья-а-а!〉

〈Мама?〉

〈Что... что это? Что сейчас было?!〉

Это случилось тогда, когда мачеха, пришедшая в дом после смерти отца, впервые прижала её к себе. Девочка, потерявшая единственного близкого человека, не успела даже обрадоваться, как женщина вскрикнула и резко оттолкнула её.

Мать с силой оттолкнула маленькую девочку и закричала.

〈Ты... ты радовалась?〉

Так и было. Она и правда радовалась. Ведь мать, всегда холодная и равнодушная, впервые сама обняла её.

〈Да. Я рада... мама ведь обняла меня.〉

Столкнувшись с наивным взглядом маленькой Ордельфии, ничего не понимающей, мать дрожащей рукой схватила её за плечо, а затем снова, с криком, отшвырнула прочь.

<А сейча-ас, я испугалась! Испугалась! Что это?! Ты... Ко мне... Когда я к тебе прикасаюсь, всё, что ты чувствуешь, обрушивается на меня! Я не рада! Совсем не рада! Я тебя ненавижу! Если бы не ты! Глава семьи не исчез бы так! И что теперь... что это опять? Я... Мои чувства вытесняются!>

Ордельфия, почти кувырком отброшенная на пол, с удивленным выражением лица смотрела на мать, а затем… разрыдалась.

Но мать с тех пор больше никогда к ней не прикасалась.

Так Ордельфия впервые узнала о своей способности.

***

Дзинь!

Звон колокольчика на стойке администрации немедленно привлек внимание сотрудника поблизости.

— Добро пожаловать в отель «Хилгрейс».

Голос, приветствующий ее у стойки, был приятным и мягким. Сотрудник, встретивший её, излучал спокойную и теплую ауру.

Его мягкие каштановые волосы были аккуратно уложены, глаза того же цвета внимательно смотрели на собеседника, а легкая улыбка на губах была столь же приятной, как и его голос.

Первое впечатление от сотрудника ресепшена, этого "лица" отеля, оказалось на удивление приятным, и сковывающее черты напряжения наконец начало понемногу отпускать.

Пусть масштабы, уровень комфорта и расположение отеля не дотягивали до стандартов высокого класса, именно первое впечатление гостя приобретало здесь особое, решающее значение.

Служащий встретил ее взгляд спокойно и вежливо.

— У вас есть бронь?

— Нет. Эм, Себастьян?

Она посмотрела на табличку у него на груди.

— Да, мадам. Чем могу служить?

— Я могу видеть управляющего?

Несмотря на неожиданную просьбу, сотрудник стойки не потерял улыбку.

Следующий вопрос, однако, заставил саму Ордельфию замереть.

— Возможно, вы столкнулись с какими-либо неудобствами?

В одно мгновение благоприятное первое впечатление потускнело. Сотрудник, отвечающий на просьбу гостя вопросом?

Это не было вопиющей ошибкой, но и похвалы такой ответ не заслуживал. Будь на её месте по-настоящему разгневанный гость, столкнувшийся с неприятностью, он бы тут же взорвался.

Более чувствительный клиент мог бы снизить оценку отелю из-за такой мелочи.

Стоило одному элементу выбиться из строя, как другие тоже начали раздражать. Милое лицо с немного опущенными внешними уголками глаз, располагающее к себе, теперь казалось слишком юным и неумелым в обслуживании клиентов.

— Нет. Но у меня к нему дело. Не могли бы вы позвать его?

Твёрдый ответ заставил его ненадолго взглянуть на неё, после чего он склонил голову.

— Приношу извинения, если вы чем-то недовольны.

— Эм. Да. Всё в порядке. Всё нормально.

Получив вежливые извинения, Ордельфия с лёгким вздохом смирилась. Пожалуй, не нужно заставлять весь персонал проходить жёсткое переобучение.

Быстрые и чистые извинения, сделанные вежливо, способны утихомирить даже разъяренного льва.

Пока она в уме подводила итоги своим кратким наблюдениям, Себастьян исчез в служебной комнате за стойкой.

Вскоре появился седовласый мужчина средних лет.

— Я слышал, вы искали меня. Я Себастьян, управляющий отелем «Хилгрейс».

Ордельфия с бесстрастным лицом бросила на него подозрительный взгляд.

Перед ней стоял мужчина, будто состарившаяся копия того юного сотрудника ресепшена, которому вряд ли исполнилось больше двадцати пяти.

Они были бы настолько похожи, будто бы их штамповали из одной формы. К тому же, даже имена были одинаковыми...

Неужели он был тезкой своего отца, как Артур-младший?

— Вы, случайно, не родственник того сотрудника, Себастьяна... Нет, нет.

Она проглотила сорвавшиеся было слова. Как бы она ни была владелицей, она не могла спрашивать незнакомого сотрудника о его личных семейных делах.

Управляющий, уловив её беглый взгляд, скользнувший к двери служебной комнаты, и тонкий оттенок в ее голосе, лишь добродушно улыбнулся.

Поскольку он представился управляющим, Ордельфия вручила ему несколько документов и объявила:

— Я Ордельфия Грюго. Я стала владелицей этого отеля.

— А!

— Внучка покойной владелицы, Адель Грюго...

— Да.

— Прекрасно. Позвольте, я провожу вас. У госпожи Адель были личные комнаты, они в полном порядке.

— Нет. Давайте сначала в кабинет.

***

Пересев, Ордельфия и управляющий сидели друг напротив друга в уютном кабинете, наполненном запахом книг и чернил.

Толстая папка с документами, которую она поспешно достала, была полна бумаг, подтверждающих наследство и её личность, но управляющий даже не взглянул на них.

Ловко приготовив чай, он пристально посмотрел на Ордельфию и наконец разомкнул губы.

— Вы очень на неё похожи.

— Думаете?

Взгляд управляющего, полный сентиментальных чувств, смущал её. На самом деле, она встречалась с бабушкой всего несколько раз.

Тем более, что у неё, как у внучки, не было ни особых воспоминаний, ни ярких воспоминаний о ней.

— Не хотите ли сначала проверить документы?

— Да, конечно. Выпейте чаю. Боже мой, я и забыл о угощениях. Пожалуйста, подождите минутку.

— Нет, не нужно...

Она не успела остановить его. Себастьян вернулся быстрее, чем ушёл, неся угощения.

— Пожалуйста, попробуйте. Это пирог, которым гордится наша кухня. Он прекрасно сочетается с этим чаем, у которого есть легкая терпкость в послевкусии.

Управляющий, с естественной легкостью прислуживая Ордельфии, занял своё место лишь после того, как она опустошила одну чашку чаю.

— Благодарю вас.

— Что вы, это моя обязанность. Я ведь управляющий этого отеля. Забота о владелице — одна из моих обязанностей.

Услышав слова мягко улыбающегося управляющего, Ордельфия подтолкнула к нему документы.

— Пожалуйста, сначала убедитесь, что я являюсь законной наследницей.

Управляющий достал из кармана пенсне* и приложил их на переносицу. Несмотря на внушительный объём бумаг, он опытным взглядом пробежался по ним и аккуратно сложил.

*Пенсне — очки без заушных дужек, держащиеся на носу посредством зажимающей переносицу пружины.

— Всё проверил. Ордельфия Грюго. То есть, владелица. Добро пожаловать в отель «Хилгрейс».

Ордельфия обратилась к управляющему, который в этот момент снимал с переносицы пенсне.

— Я хотела бы встретиться с остальными сотрудниками как можно скорее, возможно, завтра. Поскольку мне сначала нужно понять общее положение дел в отеле, точнее всего будет услышать это от тех, кто здесь работает.

— Конечно, госпожа. Как пожелаете.

— Я слышала, что место управляющего пустовало с тех пор, как скончалась моя бабушка.

— Да. До сих пор мы управляли отелем в соответствии с правилами, установленными покойной владелицей, так же, что и при ней.

— А, эти правила...

— Правила... Вы сказали, что их составила моя бабушка?

— Да, именно так. Изначально их было около пяти, но со временем список пополнился.

Небольшая книга в потертой кожаной обложке, хоть и старинная, но без единого повреждения, выглядела по-своему надежно.

Управляющий, заметив её,  улыбнулся.

— Это первый экземпляр, созданный госпожой Адель.

В отличие от управляющего, погрузившегося в воспоминания, Ордельфия сразу перешла к сути.

— Эти правила... Многие из них совершенно непонятны.

Услышав это, управляющий на мгновение застыл с широко раскрытыми глазами, а затем медленно кивнул, будто сложные пазлы наконец сложились в его сознании.

— Они несколько отличаются от стандартных правил для отелей.

— Не несколько, а кардинально. Вы сказали, что управляли отелем на их основе? Но я нигде не нашла указаний о том, как именно следует вести дела.

Она постучала пальцами по обложке, прямо глядя на управляющего.

— Хм. Ваше недоумение вполне объяснимо. Однако...

Управляющий замолк, тщательно подбирая слова.

— Однако?

— Вы читали эти правила?

— Да.

— Помните последний пункт?

— Последний... Правило 19. Запрещено обсуждать эти правила с кем бы то ни было.

— Это значит...

— Прошу прощения. Вряд ли я смогу развеять ваши сомнения. Но не беспокойтесь. Проживая в отеле, вы со временем всё поймёте естественным путём.

— Погодите... Неужели...

Ордельфия провела языком по пересохшим губам.

— Под «естественным путём» вы подразумеваете пережить нечто подобное тому, что случилось с пожарной сигнализацией?

— О. Вы уже столкнулись с одним из явлений. Должно быть, вы правильно соблюли Правило №3.

Вопрос «А что случилось бы, если бы я его не соблюдала?» вертелся у нее на языке, но она так и не задала его. По смущенной улыбке управляющего она поняла, что бы она ни спросила, ответа ей не дадут.

В виске Ордельфии пульсировала тупая боль. Она бежала из дома где медленно задыхалась чтобы обрести свое место в мире и главное найти отца. Этот отель стал ее наследством. Но теперь выяснилось что ее тревоги должны быть направлены не на обычные проблемы вроде упадка в управлении или выручки а на невыразимо странные трудности что таились в этих стенах.

Может, стоит повернуть назад, пока не поздно?

— Не тревожьтесь чрезмерно, — словно прочитав её мысли, управляющий мягко улыбнулся. — Подобные ситуации случаются нечасто.

Ордельфия внимательно посмотрела на него.

— Хотя вы не можете говорить о правилах, вы можете упоминать сами «явления», да?

— Да.

— Хорошо. Тогда у меня есть несколько вопросов. Вы ответите?

— На всё, что будет в моей власти.

Ордельфия подняла палец.

— Когда сработала пожарная тревога… то, то «нечто» прошло прямо передо мной. Но все остальные вели себя так, будто ничего не происходило. Почему?

Верно. Будь на месте того обычного мальчика, Артура, кто-то, переживший то же, что и она, он вряд ли бы так хныкал и капризничал. Даже она, утратившая нормальное восприятие чувств, тогда едва не обезумела от страха.

— Рад, что могу ответить на этот вопрос. Как вы верно заметили, «аномальные события», происходящие в этом отеле, видны не всем.

Теперь было понятно, почему в отеле всё ещё были гости, несмотря на творящееся здесь безумие.

Ответ управляющего несколько развеял её опасения насчет доходов отеля, и она задала следующий вопрос:

— Неужели и с гостями случаются эти... «странные вещи»?

— Хе-хе. Такое происходит крайне редко.

— «Крайне редко»?

— В этом мире ни в чём нельзя быть уверенным на сто процентов. Но, по крайней мере, за всё время моей работы ни один гость не пострадал.

Спокойное выражение лица и размеренные манеры управляющего придавали его словам убедительность.

Немного успокоившись, что с гостями, судя по всему, всё в порядке, Ордельфия приняла этот ответ и задала следующий вопрос:

— А что, если при… таких происшествиях не следовать правилам? Что тогда?

Обычно подобные инструкции создаются, чтобы что-то контролировать или предотвращать опасность.

Но вместо ответа управляющий лишь тихо вздохнул и сомкнул губы. Она ловко переформулировала вопрос, сместив акцент с правил на явления, но это была всего лишь игра слов, на которую он не поддался.

— Понятно. Значит, и это я пойму, когда столкнусь с этим лично.

— Вам не обязательно проходить через это. Главное — строго следовать правилам.

— Да. Для начала мне нужно выучить наизусть всё, что здесь написано.

Ордельфия вновь собралась с мыслями. Ей хотелось спросить о многом. Почему в этом отеле происходят подобные вещи? Как вообще можно здесь долго работать? Сталкивались ли другие сотрудники с подобным и продолжали работать?

Но прежде всего существовал один крайне важный вопрос.

— Этот вопрос может показаться нескромным...

— Я отвечу на всё, что смогу.

— Как обстоят дела с фактическими доходами?

— Гм.

Спокойное лицо управляющего омрачилось.

— Мы кое-как держимся на плаву.

— Ясно.

— В самые тяжелые времена приходилось брать кредиты, чтобы покрыть убытки.

— Кредит... Понятно.

Вопросы, касающиеся гостей и доходов, были в целом решены. Перспективы не выглядели радужными... Но с чего-то нужно начинать. Остальное она сможет понять на собственном опыте.

— И последний вопрос.

— Слушаю вас.

— После кончины бабушки можно ли ознакомиться с полной финансовой отчетностью отеля и историей работы сотрудников?

— Я бы принёс документы сюда, но их слишком много. Они хранятся в подвале. Не хотите ли пройти туда?

— Конечно.

— Я всё подготовлю.

— Нет. На сегодня я устала. Хотя сейчас еще день, я встала затемно. Не могли бы вы подготовить для меня комнату?

— Комната, где останавливалась госпожа Адель, сохранена в...

— Я бы хотела, чтобы комната бабушки осталась нетронутой.

Управляющий, не проронив больше ни слова, тихо поднялся. Подойдя, он налил ей ещё чаю.

— Пока вы наслаждаетесь чаем, я всё подготовлю. Весь ваш багаж — это одна сумка?

— Да. Я сама её донесу, не беспокойтесь. А, и пожалуйста, не нужно приставлять ко мне горничную.

Хотя она и была наследницей древнего графского рода Грюго, после исчезновения отца и из-за холодности матери она никогда не знала настоящей заботы. Ей, избегавшей контактов с другими, было комфортнее без слуг, и она давно привыкла обходиться собственными силами.

— В таком случае, позвольте откланяться.

— Хорошо. А, и ещё... Не могли бы вы найти художника, способного создать фоторобот?

— Разумеется.

Управляющий кивнул, не задавая лишних вопросов на этот неожиданный запрос. Она добавила краткое пояснение:

— Мне показалось, что возле отеля кто-то подозрительный бродит. Я не уверена, но лучше подстраховаться.

Ордельфия замолчала, переводя взгляд на поблёскивающую поверхность чая в ее еще теплой чашке. В этот момент управляющий, уже взявшись за ручку двери, неожиданно обернулся.

— Госпожа.

— Да?

— Простите за бестактность, но можно мне задать вам один вопрос?

— Конечно.

Он ненадолго помолчал, словно обдумывая каждое слово.

— Возможно, вы недовольны тем, что унаследовали этот отель? Или же старик вроде меня не соответствует вашим ожиданиям?

— Что?

Ордельфия смутилась. Такой вопрос она никак не ожидала услышать.

Конечно, мгновенно нахлынувшее замешательство так же быстро улеглось, и она тут же ответила.

— Нет, что вы. Решение принять наследство было моим, и я не жалею. А вы, управляющий… нет, Себастьян. Мы только что познакомились, и я пока не могу судить о вас, но…

Ордельфия почувствовала, как на языке играет изысканный вкус чая, который так старательно заварил управляющий, и продолжила.

— Но первое впечатление было исключительно приятным. Достаточно, чтобы я могла надеяться, что наши деловые отношения продлятся долго.

Лишь услышав это, управляющий позволил облегчению отразиться на своём обычно невозмутимом лице.

— Но почему вы подумали...

Ордельфия, начавшая было спрашивать от удивления, вдруг резко замолкла, словно что-то поняв.

Видимо, из-за ее излишней бесстрастности он решил, что её чувства к отелю и к нему лично негативны.

Воздух вокруг неё мгновенно стал тяжёлым.

Управляющий с неловкой и немного виноватой улыбкой посмотрел на неё и произнёс.

— Похоже, это были напрасные тревоги старика. Простите, если смутил вас.

— Нет, что вы. Просто… да, наверное, я выгляжу слишком  угрюмо.

Ордельфия попыталась сознательно придать своим чертам ту изящную улыбку, которую она тренировала, но ничего не вышло.

Впрочем, как она могла сразу преуспеть в том, что не удавалось даже на тренировках?

С привычным чувством неполноценности она потрогала свои онемевшие щёки.

— Мне часто говорят, что у меня мало эмоций на лице. Но это не значит, что мне что-то неприятно или некомфортно, так что, пожалуйста, не поймите меня неправильно. Если мне что-то будет действительно не по душе, я скажу об этом прямо.

Она не стала распространяться о своём даре, о прошлом, что он отравил, о непроницаемой маске равнодушия, что стала её бронёй, и о выжженной привычке не чувствовать.

На самом деле, у неё не было ни малейшего желания раскрывать это кому бы то ни было.

〈Монстр! Прочь, чудовище!〉

Слишком рано, в самом детстве, она на своей шкуре поняла, что откровенность не сулит ничего хорошего.

Она лишь попросила об одном.

— Возможно, это прозвучит смешно, но я не вступаю в физический контакт с другими людьми. Включая легкие объятия, поцелуи в щёку и рукопожатия. Так что, управляющий, пожалуйста, учтите это.

Управляющий тут же кивнул.

— Да. Я приму это к сведению. Кстати, о прикосновениях...

Взгляд управляющего, блуждавший в воздухе, словно в поисках воспоминаний, в какой-то момент застыл.

— Покойная владелица, госпожа Адель, тоже невероятно сильно не любила, когда к ней прикасался кто бы то ни было. Если кто-то случайно или по неосторожности дотрагивался до неё, она приходила в ярость.

Когда управляющий закончил, внутри Ордельфии всё перевернулось.

— ... Бабушка?

— Да. Так что, за исключением ее супруга, графа Грюго, никто никогда к ней не прикасался.

Услышав это простое подтверждение, Ордельфия стиснула зубы.

Эмоции, похороненные в самых глубинах её души, бешено закружились и рвались наружу.

— Бабушка тоже...

С трудом выдохнув это, она протащила слова сквозь сжатое горло.

— Комната.

— Да?

— Я остановлюсь в комнате бабушки.

Она изменила своё решение с той же лёгкостью, с какой переворачивают ладонь. Управляющий не задал ни единого вопроса, лишь достал карманные часы, сверился со временем и бесшумно удалился.

Ордельфия, вытирая внезапно вспотевшие ладони, пробормотала:

— Значит, я не одна.

Проклятая способность. Теперь, помимо поисков отца, у неё появилась ещё одна причина остаться в этом отеле.

***

Глубокой ночью, под бледным серпом луны, размеренный стук каблуков разрезал звенящую тишину отеля.

Топ. Топ-топ. Топ.

Тень, вытянувшаяся от света газовой лампы, колыхалась, то сокращаясь, то растягиваясь вновь.

Человек, спустившийся с четвёртого, последнего этажа, на третий, а затем на второй, внезапно замер, увидев дверь номера «201».

Он поднял лампу выше, и свет упал на его лицо, на мгновение исказив утончённые черты резкими тенями.

Прямо перед массивной дверью с искусной резьбой застыла неподвижная фигура. Сделав широкий шаг к номеру «201», он нарушил тишину.

— Что вы здесь делаете, Киллиан?

Услышав своё имя, мужчина, прильнувший к двери так близко, что его дыхание запотевало на лакированной древесине, медленно повернул голову.

Ордельфия пришла бы в ужас, увидев это.

Потому что мужчину по имени Киллиан был не кем иным, как тем самым человеком, которого Артур-младший называл «дядей».

— Привет, Себастьян. А ты сегодня в облике старика.

Судя по всему, он был знаком с Себастьяном, поскольку его приветствие было не просто дружеским, а откровенно фамильярным. При этом, он не сдвинулся с места у двери.

Словно его ноги были скованы невидимыми кандалами.

Киллиан медленно моргнул и снова заговорил.

— Было бестактно назвать тебя стариком? Я проспал слишком долго и почти забыл человеческие манеры.

— Не то чтобы это было серьезным оскорблением, но приятного мало. Вне зависимости от того, молод я или стар, я всё тот же Себастьян.

— Верно. В любом обличье Себастьян остаётся Себастьяном.

Ордельфия ранее предположила, что молодой Себастьян с ресепшена и немолодой управляющий Себастьян приходятся друг другу родственниками. Но это было не так.

Они были одной сущностью в разных обличьях, но она, отсутствовавшая в этот момент, не могла этого знать.

Киллиан, не моргая, спросил.

— Как долго я спал?

— А когда вы проснулись?

— Сегодня.

Глаза Себастьяна сузились.

«Сегодня» — это день, когда Ордельфия прибыла в отель.

Внучка Адель. Девушка, болезненно избегающая любых прикосновений.

Картина в его мыслях складывалась, но он не стал озвучивать догадку. Так же, как он уже знал о способностях Ордельфии, но не говорил ей об этом.

Он ответил лишь на заданный ему вопрос.

— Не зная, когда вы уснули, мне трудно ответить.

— Вот как? Ладно. Тогда... Куда делась Адель?

На его вопрос, заданный так, будто он был хорошо знаком не только с Себастьяном, но и с Адель, последовал немедленный ответ.

— Госпожа Адель покинула нас.

— Покинула? Куда?

— ... Вы что, и слова всякие позабыли, столько проспав? Госпожа Адель умерла.

— А. «Умерла».

Он кивнул, будто лишь теперь понял. Себастьян снова спросил:

— Но, Киллиан, что вы делаете здесь в такое время?

— Если я войду внутрь, меня ведь отругают?

— Простите?

— В комнату. Вон туда.

В его пальцах, скользящих по тёмно-синему лаку двери, проступила липкая, неумолимая жажда.

Его внешность казалась человеческой, но в самой сути сквозило нечто иное.

Но едва он закончил говорить, как лицо Себастьяна тут же стало каменным.

— Нельзя. — резко произнес Себастьян.

— Да? Но знаешь, Себастьян.

Киллиан отступил на шаг, убрал руку от двери и  ослепительно улыбнулся, словно ангел. Но в глубине его прищуренных глаз полыхнул красный отблеск, словно огонь из преисподней.

— Комната 201. Здесь же жила Адель. Теперь, когда её нет... Кто же здесь? Скажи-ка. Та женщина, что приехала недавно?

— Не «та женщина», а госпожа Ордельфия. Внучка госпожи Адель.

— Внучка?

— Дочь её сына. Вряд ли вы спрашиваете именно об этом.

— Вну... чка? Ах, да. Кажется, перед тем как я уснул, Адель говорила, что у нее появился любимый мужчина.

— Она вышла за него замуж.

Киллиан оскалился в улыбке.

— Ха-ха-ха. Неужели это чувство, «любовь», и впрямь так могущественно? Заключив контракт со мной, Адель, что так ненавидела прикасаться к другим, обрела себе пару на всю жизнь.

Он тут же с сожалением цокнул языком и добавил.

— Если бы я уснул чуть позже, то, возможно, тоже смог бы вкусить это чувство — «любовь». Жаль, что я не могу контролировать это по своей воле. Но что поделать.

Киллиан провёл взглядом по контуру двери, словно видел сквозь нее спящую Ордельфию.

— Появился новый контрактор... Может быть, теперь я смогу почувствовать то, что люди зовут любовью.

Себастьян тихо цокнул языком.

Было очевидно, что встреча Ордельфии с Киллианом, которая ничего не подозревала, приведёт к малоприятным последствиям.

Но и сейчас он сохранил молчание. Киллиан назвал Ордельфию «контрактором». Тот, кто не является стороной договора, не вправе вмешиваться в их отношения.

Этот урок он усвоил давно, расплачиваясь за глупость незрелых лет, тем, что его тело старело и молодело, будто играя с ним.

Но всё же одно он мог себе позволить сказать.

— Никогда не входите без разрешения. И перестаньте стоять у двери.

— Контракт... то есть, Ордельфия спит и ничего не узнает.

— Если она узнает, то будет крайне недовольна. Так что не делайте подобного. Настоящий человек так бы не поступил.

От сурового тона Себастьяна Киллиан недовольно прищурился, но вскоре всё же согласился.

— Что ж, времени у меня достаточно.

Он неторопливо растворился во тьме коридора.

Себастьян стоял перед номером 201, пока спина Киллиана не скрылась из виду, и лишь тогда сделал шаг вперёд.

Ночная встреча, о которой Ордельфия ничего не знала, подошла к концу.

***

На следующее утро после приезда Ордельфия встретилась с персоналом отеля где всего около десятка человек.

〈Г-госпожа?〉

〈Здравствуйте. Я Ханс, работаю в этом отеле уже пять лет.〉

〈Боже правый, так это наша владелица. Я уж подумала, мне всё это снится, раз такая красавица пожаловала на кухню. Хо-хо-хо.〉

Были среди них и эксцентричные личности, но в основном самые обычные люди.

— Некоторые сотрудники сегодня отдыхают.

Услышав слова управляющего, Ордельфия кивнула. Она как раз задумалась, куда пропал тот самый Себастьян, так похожий на управляющего.

— Понимаю. Позже, когда вернутся, я представлюсь.

Всё время, пока она знакомилась с персоналом, она напряженно ждала, не случится ли чего-то странного, но, к счастью, всё обошлось без сверхъестественных происшествий.

Теперь она понимала, почему пожилой джентльмен из поезда назвал отель хорошим местом для отдыха, и почему его воспоминания не содержали ничего особенного или странного.

— Значит, такое случается нечасто.

К счастью, никто не услышал её невольно вырвавшегося шёпота, и Ордельфия тряхнула головой, отгоняя эти мысли.

Сейчас её ждали дела куда более важные.

После краткого знакомства с персоналом она отправилась в подвал, чтобы изучить архивные документы по управлению отелем.

Тук-тук.

— Прошу прощения, госпожа.

Ордельфия, уже несколько часов просидевшая в подвальном архиве, изучая историю отеля и отчёты, подняла голову на звук стука.

Её лицо по-прежнему оставалось бесстрастным, но покрасневшие глаза и густые тени под ними выдавали сильную усталость.

Вчера, едва прибыв в отель и получив комнату, она не сразу легла спать, а начала обыскивать её в поисках зацепок, связанных с бабушкой, а точнее — с её проклятым даром и исчезновением отца.

Так она провела почти всю ночь без сна, а с рассвета уже осматривала отель и знакомилась с персоналом.

И после всего этого, без единой передышки, до сих пор сидела в подвале, разбирая разрозненные исторические записи. Было неудивительно, что она так измотана.

Потерев глаза, которые от недосыпа не просто сохли, но и побаливали, она ответила:

— Войдите.

Ордельфия, только что отрегулировавшая пламя керосиновой лампы с оранжевым светом, склонила голову, увидев входящего.

— Управляющий?

— Принёс вам легкий перекус. На кухне сказали, что вы пропустили и обед.

— Аппетита не было.

Погруженная в работу, она и правда не чувствовала голода. Но при виде тарелки с изящными сэндвичами в этот миг в ней внезапно проснулся аппетит.

Управляющий налил ей чашку хорошо заваренного чая «Эрл Грей» с молоком, подвинул её к ней и спросил:

— Как продвигается работа?

— Пока просто просматриваю. Я ничего не смыслю в управлении отелем, так что остаётся лишь механически впитывать то, что уже сделали другие. Положение отеля, оказывается, ещё сложнее, чем я думала.

— Приношу свои извинения.

— Нет-нет. Управляющий, сумевший так долго поддерживать работу отеля без хозяина, заслуживает лишь похвалы. Надеюсь на дальнейшее сотрудничество.

— Безусловно. Но вместо похвал в мой адрес, не отведаете ли вы блюдо, которое наш повар приготовил с такой заботой, пока оно не остыло?

— ... Хорошо.

Ордельфия, смущенная и неловкая от непривычной заботы, набросилась на сэндвичи и принялась пить горячий чай с поспешностью, неподобающей аристократке.

Управляющий, мгновенно наполнивший её пустую чашку, подождал, пока она слегка утолит голод, и заговорил:

— Прошу прощения, что отвлекаю вас в такой занятости.

Ордельфия, вытирающая кончики пальцев салфеткой, на мгновение замерла и посмотрела на него.

— Сегодня сотрудник, который должен был работать на ресепшене, отсутствует.

— Он заболел?

Она подняла последнюю половинку сэндвича, но остановилась, заметив тёплый, почти мягкий взгляд управляющего.

— Это очень мило с вашей стороны. Нет, он отсутствует не по болезни. Он просто не вышел на работу, и выяснилось, что дорога от его дома к отелю оказалась перекрыта.

Не понимая, где же он усмотрел «милость» в её вопросе, Ордельфия судорожно запихнула сэндвич в рот.

Почти не прожевывая и с трудом проглатывая слишком большой кусок, она прикрыла рот рукой и спросила:

— Перекрыта? Как?

— С самого рассвета ведь идёт сильный дождь.

— А, точно. Ливень. Он всё ещё не прекратился?

— К сожалению, нет. Тот сотрудник живёт за рекой, а чтобы попасть сюда, нужно пересечь мост. Река вышла из берегов, и путь затопило.

— Понятно… значит, остальные смогли добраться.

— Именно так. К счастью, лишь один сотрудник живёт за рекой, остальные добрались на работу без проблем.

Слушая управляющего, Ордельфия доела принесенный им перекус до последней крошки. Тело приятно налилось теплом, мысли притихли под шум дождя.

Она даже не поинтересовалась, не Себастьян ли этот отсутствующий сотрудник.

Ордельфия лишь кивнула.

— У остальных сотрудников, наверное, есть свои обязанности на сегодня, так что ресепшен будет пустовать. Вы предлагаете мне временно его занять?

— Совершенно верно. Вы ведь сами говорили об этом ранее.

— Говорила, что хочу на собственном опыте изучить работу отеля и по возможности попробовать поработать на каждом посту.

Вложив закладку в отчёт двадцатилетней давности, Ордельфия размяла затекшие плечи.

— Хорошо. Я только переоденусь и сразу спущусь.

На опрятном лице управляющего расплылась довольная улыбка.

— Тогда я оставлю это на вас. В такие дождливые дни в отеле часто случаются разные неполадки, мне нужно лично всё проверить.

— А, конечно. Тогда не буду вас задерживать.

— Пустяки.

Ордельфия задала мимолетный вопрос управляющему, который достал и протирал свое пенсне.

— Кстати, управляющий. Вы когда-нибудь прибирали комнату моей бабушки? Не просто убирали, а разбирали вещи, которые там хранились?

— Нет. После кончины госпожи Адель я считал их завещанным имуществом и не трогал ни единой ниточки. Как вы и сказали, я лишь поддерживал в ней чистоту и порядок.

— Понятно.

Значит, в той комнате нет стоящих подсказок? Или же я просто ещё не нашла их?

Отец когда-то говорил, что в доме Грюго есть тайная комната, куда входил лишь хозяин. Что ж, возможно, такая комната есть и в отеле.

И обычно такие важные комнаты располагаются в самом личном пространстве владельца.

— Скажите, а кроме тех планов, что хранятся здесь, существуют другие карты отеля?

— Нет. Все оригиналы хранятся здесь и общий план, и технические схемы.

— Ясно. Благодарю вас.

Как она и предполагала, на планах, скорее всего, не было обозначено никакой потайной комнаты.

Хотя она питала слабую надежду, ведь там были указаны точные замеры, но вряд ли бы такое важное место было так легко обнаружить.

Похоже, её ждали многие бессонные ночи, проведённые за поисками.

К тому же, чтобы найти зацепки об отце, ей все равно не мешало бы обыскать весь отель.

Сдерживая короткий вздох, Ордельфия уже собиралась кивнуть управляющему, но задала ещё один вопрос.

— А что насчет найма художника для фоторобота?

— Из-за такого сильного дождя, боюсь, это несколько затянется.

— Понимаю. Что ж, надеюсь, день пройдёт спокойно.

***

Стоя за стойкой ресепшена, Ордельфия с совершенно бесстрастным лицом сдержанно вздохнула.

Сама работа не требовала сложных или особых навыков.

Когда прибывал гость с бронированием, нужно было сверить имя, номер и даты. Если же заходил случайный посетитель, следовало предложить свободную комнату, соответствующий его требованиям.

〈Вам не нужно выполнять особые просьбы гостей или заниматься мелкими делами, госпожа.〉

〈Хм, а если я хочу попробовать, вы меня остановите?〉

〈Тогда, возможно, сначала стоит освоить базовые обязанности на ресепшене, а потом уже пробовать.〉

Послушавшись совета управляющего, Ордельфия покорно согласилась.

Не нужно спешить. Всё-таки, покинув дом, где мать осыпала её проклятиями, она уже тогда решила что этот отель станет её домом.

А значит, у неё ещё было много времени впереди.

— Или всё-таки нет?..

Ордельфия окинула взглядом пустынное лобби, где за последние несколько часов не появилось ни души, и снова сдержанно вздохнула.

Дела идут так плохо, что, кажется, уже ничего не исправить. Отель, похоже, обречен.

Хотя на дворе ещё был день, за стойкой она стояла уже два часа. И за всё это время не появилось ни одного гостя. Как владелица, она не могла не чувствовать надвигающегося кризиса.

Шшшшшшшш.

— Дождь действительно слишком сильный.

Небо, не обращая ни малейшего внимания на её нетерпение, упрямо обрушивало ливень.

Пожалуй, сегодня можно забыть о доходах. Если бы это был разовый случай, ещё куда ни шло, но если так продолжится...

〈Как ты думаешь, ты сможешь выжить там одна?〉

Знакомый голос матери прозвенел в ушах, и брови Ордельфии слегка дрогнули.

Ей не нужна была роскошь. Она просто хотела спокойно жить.

Она сбежала, потому что оставаться в том доме, выйти замуж за незнакомца грозило задушить её насмерть.

— Хххп.

Поняв, что вновь увязла в мыслях и перестала дышать, она глубоко втянула воздух.

Оставшись наедине, ей приходилось подавлять липкие, неприятные чувства, которые неизменно подкрадывались к ней.

— Не буду думать об этом.

Произнеся это вслух, она прояснила затуманившееся зрение.

— Так нельзя. Надо что-то делать.

Пока она копошилась за стойкой в поисках занятий и готовилась вздохнуть в третий раз, в распахнутую входную дверь отеля вошла неясная тень.

Мгновенно оживив свой потухший взгляд, она поправила воротник и проверила свою одежду.

Её наряд был слишком прост для дочери графского рода Грюго, но как униформа сотрудницы ресепшена вполне опрятен и уместен.

— Хм. Кхм-кхм.

Пусть работа и была простой, но она делала это впервые, да ещё и должна была общаться с незнакомцами. Была ли причиной нервозность, но кончики её пальцев стали ледяными.

Лобби было просторным, а входная дверь открыта, и сырой воздух скользнул по её плечам.

— Может, стоит попросить добавить огня до прихода гостя?

Пробормотав это, глядя на пылающий в углу огромный камин, она тут же покачала головой.

Сейчас нужно сосредоточиться на гостье, что вот-вот войдёт.

Не та ли это самая гостья, которую она так ждала?

Хотя Ордельфия знала, что не может быть идеальной с первой же минуты, она отчаянно хотела провести беседу безупречно.

По крайней мере, не хуже того сотрудника ресепшена, Себастьяна.

Сколько прошло времени?

Топ-топ. Топ. Топ.

Под странный, немного искажённый стук каблуков первый гость остановился у стойки.

— Добро пожаловать в отель «Хилгрейс».

Произнеся заученную одной фразу, Ордельфия сознательно приподняла уголки губ.

— А, да.

Голос был низким, но явно принадлежал женщине.

— У вас есть бронь?

Ордельфия знала, что сегодня нет забронированных номеров, но спросила на всякий случай и ощутила как уголки губ дрогнули

Мышцы, которые она редко использовала, были перенапряжены до предела, почти до судорог.

— Нет.

К счастью, гостья, похоже, не заметила, и Ордельфия поспешно продолжила.

— В таком случае, есть ли у вас особые пожелания к номеру? Наш отель «Хилгрейс» расположен на холме, и из окон открывается прекрасный вид. Когда вы определитесь с номером, я могу рассказать вам о некоторых дополнительных услугах.

Только закончив свой заготовленный текст, она осознала, что хвалить вид из окна в такой ливень было не лучшей идеей.

Если говорящий сам смущен и чувствует неловкость, ничего хорошего не выйдет.

Спокойно выждав паузу, Ордельфия не стала ничего исправлять или добавлять и просто ждала ответа.

Гостья некоторое время смотрела на неё, затем покачала головой.

— Ничего особенного. Мне бы просто хотелось согреться. Я сильно промокла под дождём. Если можно, я бы хотела номер с камином и выпить перед ним глинтвейна. Большего мне ничего не надо.

Кап. Кап-кап. Плюх.

Как она и сказала.

Хотя тень у входа показывала, что человек складывает зонт, по необъяснимой причине с верхней одежды женщины капала вода.

Её одежда промокла основательно.

Неужели из-за сильного дождя она так вымокла? Ветра, вроде бы, не было. Может, зонт сломался?

Отложив лёгкое недоумение, Ордельфия открыла рот.

— Да, мэм. Сейчас свободные номера...

Её дружелюбный тон резко оборвался.

Она отлично знала, насколько плохо не заканчивать фразы, но не могла продолжать.

Красный зонт.

Её взгляд упал на бледную, почти белую руку женщины, сжимавшую его.

Глаза Ордельфии рефлекторно метнулись к лежавшей под стойкой потрепанной кожаной книге правил.

Правило №12: В дождливый день не принимайте гостью с красным зонтом.

〈Первый свод правил всё ещё при вас?〉

Перед началом работы управляющий, говоря об обязанностях, спросил, хорошо ли она их усвоила. Ордельфия уверенно кивнула.

〈Да. Он всё ещё со мной.〉

Это означало, что она твердо запомнила все 19 правил.

Она и не думала, что придётся применять их так скоро...

Гостья склонила голову набок, глядя на внезапно замолчавшую Ордельфию.

— Итак, насчёт свободного номера?

— А, простите. Не могли бы вы подождать минутку?

Пытаясь незаметно сглотнуть, Ордельфия притворилась, что сверяется с книгой учета, и открыла правила.

Правило №12: В дождливый день. Красный зонт. Гостья. Не принимайте.

Она на мгновение зажмурилась. Яростная борьба промелькнула в ней, но затем она приняла решение.

Эту гостью... нельзя впускать.

Ей было любопытно, какое наказание последует за нарушение правил, но она не горела желанием проверить это прямо сейчас. Интуиция подсказывала, что расплата за нарушение вряд ли будет приятной. Если правила существуют, их лучше по возможности соблюдать.

Особенно когда ты ничего не знаешь, как сейчас.

И вот, перед столь желанным гостем, Ордельфия вынуждена была произнести эти слова.

— Прошу прощения, мэм. Похоже, на данный момент все номера заняты. Мне очень жаль.

— Что вы сказали?

— Свободных номеров нет.

Услышав ответ, гостья с видом полного недоумения переспросила ещё дважды.

Но ответ не изменился.

— Но... В таком случае вы должны были сказать мне об этом, когда я вошла!

— Приношу свои извинения.

Гостья, не в силах дольше сердиться на бесстрастную Ордельфию, лишь беспомощно покачала головой и вышла в промозглую ночь, унося с собой своё промокшее до нитки тело.

— Хоть обсохните немного…

Она предложила это, но гостья раздраженно ответила:

〈Нет уж. Мне нужно найти другое место сейчас же.〉

Ордельфия громко, и с облегчением выдохнула.

Досада сжимала горло, подступая к глазам горячими слезами. Так и хотелось в отчаянии затопать ногами по скрипучему полу.

Как всегда, она успешно подавила эту вспышку эмоций, не позволив им не только отразиться на лице, но даже полностью оформиться внутри.

— И почему она должна была прийти именно с красным зонтом?

Вытирая лужу со стойки, Ордельфия отчаянно надеялась, что эта гостья не станет её последним клиентом сегодня.

И спустя три часа...

— Простите.

— Ах, как же! Да бросьте! Разве от ваших извинений появится свободная комната?

— Извиня...

Не дав ей договорить, гостя с силой стряхнула капли с зонта и широко зашагала прочь из отеля.

Вытерев с лица брызги дождя, Ордельфия смотрела на дверь мёртвым, взглядом.

Прошло уже пять часов с тех пор, как она встала за стойку.

Перебрасываясь парой слов с изредка проходившими сотрудниками, она два часа назад, когда дождь усилился, позволила им уйти пораньше.

За это время Ордельфия приняла восемь гостей, и все восемь были женщинами.

С красными зонтами.

Сначала она лишь сожалела об упущенной выгоде. Потом, со второй, подумала: «Совпадение?» С третьей: «Слишком частое для совпадения». С четвёртой: «Это что, шутка?» С пятой: «Неужели они все купили зонты в месте, где продают только красные?»

А начиная с шестой и до только что восьмой, у неё уже вертелось на языке:

«Свободные номера есть! Вы можете остановиться в любой комнате! Пожалуйста, выберите именно наш отель!»

Но, проявив нечеловеческое самообладание, она всё же отправляла каждую гостью с красным зонтом восвояси.

Ордельфия смотрела на полностью потемневшую улицу за окном и яростно кусала губу.

— Как это вообще возможно?

Если это и вправду шутка, то чрезвычайно плохая. Как вообще могло случиться, что каждый гость, что появлялся, оказывался тем, кого нельзя принимать?

Словно по сговору, среди них не было ни одной семьи, пары или родителей с детьми.

Нет, что я говорю — может, их и вправду нельзя было пускать?

Все гости, которых она радушно встречала, а затем с сожалением выпроваживала, были совершенно нормальными.

То есть они не были чудовищами вроде «того», что прошло мимо во время пожарной тревоги.

Всего лишь женщины с красными зонтами.

Да, все они были немного промокшими под дождём, но разве мог кто-то остаться сухим в такой ливень?

〈Нет свободных номеров? Хм. Понятно.〉

〈Нельзя остаться? Но на улице такой дождь... Никак нельзя?〉

〈Ладно. Тогда...〉

〈Что ж, ничего не поделаешь. Надеюсь, в следующий раз у вас будут свободные номера.〉

Более того, хотя они и сердились, никто не буянил и не вел себя неприлично, просто уходили.

От этого становилось ещё не по себе.

Зачем тогда вообще нужно это Правило 12? Только чтобы зря прогонять совершенно обычных, даже очень вежливых и адекватных гостей? Положение отеля и вправду было незавидным.

Она уже знала это из разговора с управляющим, но, изучив архивные записи, поняла всё окончательно. Отель, и без того балансирующий на грани, держался на последних силах.

Отель все еще работает лишь благодаря кредитам. Более того, если к концу месяца не найти денег на очередной платёж по процентам, отель ждет конфискация.

Ведь в залог были переданы не только сам отель, но и земля, на которой он стоял.

Ордельфия собралась вздохнуть уже в который раз за день, но сдержалась.

Шшшшш.

— До каких пор будет так лить?

Если бы не дождь, ей бы не пришлось сталкиваться с такой дилеммой.

Она точно помнила, что в правилах не было указаний не принимать определённых гостей в ясные, пасмурные, снежные или ветреные дни.

И без того подавленное настроение усугублялось чёрным небом, ещё более тёмным, чем днём, без намёка на луну.

Смотря на непрерывный поток воды, Ордельфия смирилась с тем, что сегодня не примет ни одного гостя, и поднялась.

— Лучше уж закрыться.

По крайней мере, если я запру дверь и займусь ремонтом чего-нибудь , этот день не пройдёт впустую.

Каждый день отель балансировал на грани банкротства, и удар в виде нулевой выручки был болезненным, но что поделаешь...

Потирая сосущий под ложечкой живот, она направилась к двери, но вдруг замерла.

У входа в отель опять мелькнула чья-то тень.

Сама не зная почему, Ордельфия сглотнула, поспешно вернулась за стойку и мысленно взмолилась.

Пожалуйста, пусть это будет мужчина. Нет, даже если женщина, лишь бы без красного зонта.

Тук-тук. Тук. Тук.

В полной темноте, нарушаемой лишь мерцающим светом газовых фонарей, в лобби вошла гостья.

— Боже, не знаю, что это за потоп такой.

Женщина, откидывающая промокшие, струящиеся водой волосы, звучала устало, но притворялась бодрой.

— Да… льет с самого утра. Добро пожаловать в отель «Хилгрейс».

Сделав вид, что отвечает, Ордельфия забегала глазами.

Стойка скрывала зонт гостьи, и она пыталась как можно естественнее вытянуть шею, чтобы разглядеть его.

— Верно. Нечасто бывают такие ливни. Кстати, есть у вас номер? Я не бронировала.

— А, я проверю.

— О, похоже, всё занято? Впрочем, в такой день лучше рано закрыться. Мне уже восемь раз отказыва...

Гостья что-то бормотала, но Ордельфия уже не слушала. Она разглядела цвет зонта, небрежно брошенного на пол в лобби.

Опять.

Снова красный.

Ордельфию разрывали сомнения. Отказывая каждому гостю, её разум терзался беспокойством.

Нужно отослать её.

В правилах сказано не принимать.

Если сказано не делать — значит, не делай.

Но... что, если отель и вправду обанкротится?

Перед её глазами промелькнули отчёты отеля, когда-то процветающего, а теперь похожего на тонущий корабль.

Вспомнились и банковские служащие, навестившие их после того, как мать стала жертвой брачной аферы и провалила крупные инвестиции.

Тот служащий казался холоднокровным типом, из которого и иглой крови не вышибешь.

Не скрывая намерения забрать всё, что можно конвертировать в деньги, он с блестящими глазами обошёл поместье, помечая всё ценное красными лентами.

Они уже уволила 70% прежнего персонала.

Специалистов по ремонту в отеле не осталось, и управляющий давно уже сам ходил повсюду и чинил всё, что нужно, если поломка была несерьезной.

Сейчас управляющий был так занят осмотром отеля, что не мог даже заглянуть в лобби, и у Ордельфии не осталось никого, с кем можно было бы посоветоваться.

— Вам всё ещё нужно искать свободный номер? Я многого не прошу. Просто хочу принять ванну.

— Простите. Подождите, пожалуйста, минутку.

Притворяясь, что сверяется с книгами, она уставилась на свод правил, словно желая испепелить его взглядом.

До сих пор я всех отшивала. Пусть эта гостья будет последней. Примем только её и закроемся.

Не может быть, чтобы именно эта гостья была «той самой» из правил.

Нет, но даже если так, нужно сначала взять с неё оплату.

Предчувствие, что её новый дом рухнет меньше чем через месяц, и кошмар быть выброшенной на улицу, так и не найдя ни отца, ни разгадки тайны своей способности, парализовало разум Ордельфии.

Ведь даже «то», что прошло мимо во время пожарной тревоги, не пугало её так, как перспектива банкротства в реальном мире.

К тому же, её подстёгивала смелость, рождённая незнанием последствий нарушения правил.

Крепко зажмурившись и вновь открыв глаза, она выдавила улыбку, к которой за это время привыкла настолько, что её мышцы уже не сводило.

— Свободен номер 305 на третьем этаже.

Совершено. Прислушиваясь к внутреннему голосу, кричавшему, что так нельзя, она продолжила.

— Как вы и просили, мы подготовим для вас ванну с тёплой водой и ароматной солью.

Сделав предварительные любезности, она осторожно добавила:

— Однако, оплата проживания предварительная. Вас это устроит?

— Предварительная?

— Да.

Она не стала вдаваться в подробные объяснения.

Всё равно это были бы лишь наспех придуманные отговорки, а сказать честно: «Отель на грани банкротства, и мне нужны деньги, хоть какие-нибудь!» она не могла.

Вместо этого, сохраняя улыбку и плотно сомкнув губы, она попыталась без слов дать понять, что обсуждению это не подлежит.

Похоже, попытка удалась, потому что гостья, пристально, слишком пристально смотревшая на Ордельфию, наконец кивнула.

— Да. Что ж. Ладно.

Она опустила свой промокший, с которого капала вода, красный зонт и наклонилась, словно собираясь достать кошелёк.

Сердце Ордельфии бешено колотилось.

Пусть её эмоциональная система была сломана, и в присутствии других она подавляла любые их проявления, но контролировать естественные реакции тела в таких, пусть и своеобразных, экстремальных ситуациях, как сейчас, она не могла.

Она нарушила правило в угоду выгоде.

Если ничего не случится...

Но вскоре Ордельфия осознала, что что-то происходит.

— Получилось. Мне можно остаться. Сказали, можно остановиться. Есть комната. Приготовят ванну с солью. Меня приняли. Меня впустили.

Гостья, которая, казалось, собиралась достать кошелёк, теперь сжимала красный зонт так, что казалось, он вот-вот сломается, и безостановочно бормотала.

Она говорила так тихо, что слова тонули в шуме дождя, но общий смысл был ясен.

Потому что:

— Меня приняли. Меня. Значит, я ей нравлюсь. Никто так со мной не поступал. Наверное, я ей нравлюсь. Да? Я нравлюсь. Нравлюсь...

Она с жутким упорством повторяла одни и те же слова.

Ордельфия невольно отступила назад. Но расстояние между стойкой и шкафом с ключами составляло всего пару шагов.

Стук.

Звук её каблука, ударившегося о стену, громом отозвался в барабанных перепонках.

В тот же миг.

Женщина, стоявшая с опущенной головой, резко подняла лицо.

— Я тебе нравлюсь, да?

Она явно говорила, но... где же её рот? Нет, он есть, но... он зашит.

Нитки? Нет, это проволока. Грязная, ржавая проволока. А местами она красная и вероятно, от засохшей крови.

Чья кровь?.. Её? Или…

Ужасные образы, рефлекторно возникающие в сознании, были тут же раздавлены когтистой рукой, тянущейся к ней.

— Иди сюда. Иди сюда, дорогая. Иди же. Я ведь тебе нравлюсь. Да? Поэтому ты и впустила меня. Я же, я же. Я же. Я же. Я же! Меня восемь раз отвергали!

Её недавний бодрый и весёлый голос оказался обманом, теперь же по всему лобби гулко разносился противный звук, будто гвоздь скребёт по железу.

Только сейчас, словно удар молнии, до Ордельфии дошло.

С первой по восьмую — все те женщины с красными зонтами, кому она отказывала, были одним и тем же существом.

Вот чёрт.

Значит, все они были «этим»? Но они же явно были разными людьми...

А были ли они разными? Встречая их, она, конечно, замечала разницу в возрасте, голосе, осанке и одежде, но, оглядываясь назад, не могла чётко всё вспомнить.

Ордельфия застыла, будто вкопанная, наблюдая, как чёрные, неестественно длинные ногти рассекают воздух в сантиметре от её лица. Леденящий душу ужас сковал каждую клетку ее тела, сдавил горло и вытеснил воздух из лёгких. Она не могла пошевелиться, не могла издать ни звука

Рука, угрожающе размахивавшаяся, чтобы схватить её, почему-то не могла дотянуться до Ордельфии.

Странным образом, женщина не могла перепрыгнуть через стойку.

— Дорогая, дорогая. Это я. Я, что тебе нравлюсь. Я же здесь. Иди сюда, а? Подойди ко мне. Давай станем одним целым. Мы можем вместе пойти в ванну с ароматной солью и растаять там. Нет. Давай так и сделаем. Давай же сделаем это-о-о-о-о-о-о!

Пронзительные вопли, вырывавшиеся из не сомкнутого рта, на мгновение обратили Ордельфию в соляной столп*.

*Тут отсылка к библейскому образу жены Лота, которая превратилась в соляной столп, оглянувшись на горящие Содом и Гоморру (Книга Бытия, 19:26).

Но инстинкт самосохранения оказался сильнее парализующего страха.

Рывком сорвавшись с места, она ринулась в служебную комнату за стойкой. Желудок сжимался от тошноты, ватные ноги едва держали, но она не останавливалась, заставляя мышцы работать с нечеловеческой скоростью.

Любой ценой, только бы не эта женщина, только бы не её прикосновение. Она не знала, что её ждёт, но каждое нутро кричало, что попасть в её лапы хуже смерти.

Выпрыгнув через черный ход в лабиринт отельных коридоров, она тут же услышала за спиной мерный, неумолимый топот. Это был не просто звук… а звук промокших босых ног.

Топ-топ-топ-топ.

Хлюп-хлюп-хлюп-хлюп.

Топ-топ-топ.

Хлюп-хлюп-хлюп.

В такт её бегу отдавались мерзкие, тяжёлые шаги.

Войдя в отель, та была в туфлях, так что же это за противный звук... Нет.

Возможно, с самого начала на ней и не было никаких туфель.

— Ххх, хххх.

Сначала она пыталась дышать только носом, ровно и бесшумно, но скоро воздуха перестало хватать, и рот против воли распахнулся, жадно хватая разреженную ледяную атмосферу коридоров.

Лёгкие, будто чужие, то сжимались в тугой болезненный комок, то разрывались на вдохе, и в боку впилась острая, но Ордельфия лишь сильнее вжала локти в бока и не сбавила ходу.

Ни на йоту.

Ирония судьбы: уроки верховой езды, которые когда-то брала на случай побега из родного дома, теперь спасали её в этом проклятом месте. Твердые, натренированные бёдра, привыкшие держаться в седле, мощно отталкивались от скользкого пола, и она летела вперед по бесконечным коридорам.

— Дорогая-я! Куда ты уходишь? А? Играешь со мной в догонялки? Не надо та-а-а-ак, иди сюда. В такие игры мы сможем поиграть и после того, как станем одним целым. Особенно в такой дождливый день ты мне нужна. Ведь идёт дождь. Дождь, дождь, дождь, дождь! Идёт же дождь! Иди сюда!

Слова женщины, который начинался как нежный шепот влюблённой, с каждой секундой становились всё яростнее, и под конец она буквально взорвалась от гнева.

Если поймают — умру. Нет, возможно, случится нечто похуже смерти.

— Кто-нибудь, ххх. Помогите. Здесь... ххх ххх.

Как и любой в такой ситуации, Ордельфия попыталась позвать на помощь, но её голос бесследно растворился в холодном, пустом коридоре отеля, будто она стояла под дождём на улице.

Кругозор сузился до предела, и Ордельфия, с трудом переводя дыхание, думала всё более затуманенным сознанием.

Никто не придёт. Я же сама позволила всем уйти пораньше.

Нет, даже если бы кто-то остался, разве он мог бы прийти? Ведь не все сталкиваются с такими явлениями.

Кстати.

〈Гости? Иногда приходит сразу много, а иногда — ни души.〉

〈В такой сильный дождь, как сегодня, придет всего один-два гостя. Что? Женщина с красным зонтом? Нет. Я не видел.〉

〈Продают ли в округе зонты только одного цвета? Ха-ха-ха. Госпожа, вы и шутите неплохо.〉

〈А, только что был гость и ушёл? Я, наверное, на секунду отвлекся и не заметил. Такой дождь… надо было отдохнуть у нас.〉

Ах, да. Тот сотрудник. Хотя он был рядом со мной, он сказал, что не видел женщину с красным зонтом.

Он оправдывался тем, что отвлекся, но на самом деле просто не видел её.

Наверное, только моим глазам она была видна. Проклятая женщина!

Топ-топ-топ-топ-топ-топ.

Хлюп-хлюп-хлюп-хлюп-хлюп-хлюп.

Задыхаясь так, что горло горело, Ордельфия завернула за угол.

И поняла.

Это не тот отель «Хилгрейс», который она знала.

Выйдя через дверь из служебной комнаты вглубь отеля, она вскоре должна была выйти к кухне.

Но сколько бы она ни бежала, ее не было видно.

Увидев в который раз лестницу на второй этаж, она дернула за ручку двери чулана под лестницей.

Пожалуйста, откройся.

Глухой щелчок.

Небо, изливающий нескончаемый дождь, и на этот раз не услышало её мольбы.

Глухой щелчок. Щелк-щелк.

Тратя время на безуспешные попытки открыть дверь, Ордельфия упустила шанс сбежать в другом направлении.

Она бешено оглядывалась, ища, где бы можно было спрятаться.

Тук-тук. Тук-тук-тук.

Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Пусть лучше выпрыгнет. Лишь бы эта женщина не услышала этот стук.

Перехватывая дыхание, Ордельфия подавила даже звук своего дыхания.

— Куда же ты дела-а-а-а-ась? Моей дорогой не видно. Ты же приняла меня. Я же тебе нравлюсь? Ты мне тоже. Ты нравишься мне, даже в такой дождливый день. Значит, и я тебе нравлюсь. Нет, ты любишь меня? Ты же любишь. Должна любить. Л ю б и !

Шлёп-шлёп. Шлёп-шлёп-шлёп. Шлёп.

Её бессвязный лепет, лишённый всякой человеческой логики, и этот скрипучий, будто по стеклу царапающий голос, наконец начали отдаляться, растворяясь в гнетущей тишине коридоров.

Ледяной пот застыл на её ладонях, и пальцы не согревались, сколько бы она их ни сжимала. Она замерла, вслушиваясь в каждый звук, каждый нерв был натянут как струна, безжалостно улавливая малейшие отзвуки тех мерзких шлепающих шагов в лабиринте коридоров.

Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп.

Шаги действительно удалялись. В этом не было никаких сомнений.

Прислонившись спиной к стене у лестницы, она вдруг дёрнулась, словно получив ожог, и отскочила прочь. Поверхность была не просто холодной — она была мокрой и липкой, будто стену только что окатили ледяной воды.

— Чёрт... — прошептала она, содрогаясь от внезапного холода.

Подавив ругательство, неподобающее для аристократки, Ордельфия схватилась обеими руками за голову.

Если сказано не делать — значит, не делай.

Не нужно было принимать ту гостью. Следовало выгнать её, несмотря на предоплату. Проклятый красный зонт. И почему только женщины пользуются зонтами такого цвета! Это сбивает с толку!

Нет, вероятно, это была умышленная ловушка. Ведь все восемь гостей были «той самой женщиной».

Ордельфия сжалась в комок.

Вжавшись в самый тёмный угол, где даже прищуренные глаза не различали ничего, кроме густой тьмы, она понимала, что это укрытие лишь иллюзия. Безопасности здесь не было.

Может, стоит попробовать снова бежать? Но я же с самого начала бегаю кругами.

Это тоже мне лишь кажется? А если нет? Тогда куда же мне бежать?

Голова шла кругом, и оттого, что не находилось выхода, становилось ещё страшнее.

— Меня же приняли. Я тебе нравлюсь, да? Я тоже. Я тоже. Нравлюсь, нравлюсь, нравлюсь, нравлюсь, нравлюсь.

Голос женщины, растягивающийся долгим, жутким звуком, будто заевшая пластинка, постепенно приближался.

И даже в такой ситуации... Сердце замирало от страха и отчаяния, а внутри снова поднимался истерический смех.

— Хх, хххх.

Ордельфия изо всех сил зажала себе рот ладонями.

Благодаря белым от напряжения пальцам ей удалось заглушить звук, готовый вырваться между губ.

Она снова разочаровалась в себе и разозлилась.

Она знала, что из-за сломанной эмоциональной системы в одиночестве у неё случаются ненормальные реакции, но ничего не могла с этим поделать.

Будь сейчас с ней кто-то, она смогла бы холодно и безэмоционально найти выход из ситуации, с которой столкнулась.

Моя жизнь не могла сложиться так гладко.

Привычное отчаяние и вошедшее в привычку самообвинение затягивали её в трясину.

Ордельфия зажмурилась, чувствуя, как дыхание перехватывает сильнее, чем во время бега.

Спасти её в такой момент могла не кто иная, как она сама.

Так что возьми себя в руки.

Нужно было подавить ненормальные эмоции, которые, ухватившись за её горло, пытались утянуть в бездну и задушить.

Задержав дыхание, Ордельфия начала считать белых кроликов.

Первый белый кролик. Второй белый кролик. Третий белый кролик.

— ... Восьмой кролик.

Похоже, она невольно произнесла это вслух.

— Н а ш л а.

В тот миг, когда она отсчитала восьмого кролика, прямо над её головой прозвучал мерзкий голос.

Ордельфия не подняла головы. Не могла.

Когда ледяной кончик чёрного ногтя, холодный как сама смерть, медленно провёл по её обнажённому затылку, вжавшемуся в колени, всё её тело пронзила судорожная дрожь, будто током.

— Дорогая. Я нашла тебя. Но ты не будешь больше водить. Теперь мы будем вместе, вместе, вместе, вечно вместе. Правда? Так поступают, когда любят.

В следующее мгновение растрепанные, но всё ещё мягкие и шелковистые золотистые волосы Ордельфии обвились вокруг костлявых, неестественно длинных пальцев женщины.

— Ук!

— Дорогая! Посмотри на меня!

С нестерпимой болью, будто из затылка выдирали клочья кожи вместе с волосами, Ордельфию рывком заставили поднять голову.

Перед самым лицом нависли глаза, или, вернее, два гладких белых шара, поблёскивающих в полумраке, словно отполированные осколки костей.

В них не было ни зрачков, ни жизни, ни даже направления взгляда, и всё же она ощущала, как эти пустые белки смотрят прямо на неё, видят её, проникают под кожу, вглубь, туда, где начинается страх.

— Пойдём. Пойдём. В нашу комнату. В комнату, что ты мне отдала.

Схватив Ордельфию за голову, женщина потащила её за собой.

— А, Ук. А, а-ха-ха. А-ха-ха-ха-ха-ха!

Несмотря на боль, будто кожу на голове рвали клочьями, Ордельфия не могла перестать смеяться.

Смех вырывался судорожно, хрипло, словно не она смеялась, а кто-то внутри, кто наконец прорвался наружу.

— Ты же меня любишь. Ты меня обожаешь. Любишь, даже когда идёт дождь. Я ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу дождь, но тебя люблю-ю-ю-ю-ю.

— А-ха-ха-ха, ха-ха-ха-ха-ха! Кья-ха-ха-ха-хак!

Безумный бред женщины и высокий, надтреснутый смех Ордельфии слились в отвратительную какофонию, от которой хотелось вырвать себе уши.

Судорожно смеясь, захлёбываясь собственным дыханием, Ордельфия отчаянно вырывалась, царапала, толкалась, но цепкие руки женщины не отпускали, и бежать было некуда.

Шлёп-шлёп-шлёп. Хлюп-хлюп-хлюп.

Липкая, темная лужа, оставшаяся после женщины, расползлась по полу и обильно залила Ордельфию, пропитывая подол платья, кожу и волосы.

От неё тянуло сыростью и чем-то сладковато-гнилым, и каждый шаг, которым её волокли вперёд, отзывался противным чавканьем.

— Мы пришли. Сюда. Номер 305.

Они не поднимались по лестнице, но вдруг женщина остановилась перед дверью с табличкой «305» и медленно повернула голову к Ордельфии.

Белые, беззрачковые глаза блеснули тусклым, неестественным светом, и от этого взгляда по спине Ордельфии побежали острые, ледяные мурашки.

— Ха, ха-ха.

Ордельфия, обессиленная и издающая лишь слабый смешок, больше не могла ни о чём думать.

Она до глубины костей поняла, что бывает с теми, кто нарушает правила, но теперь это не имело значения, ведь какое будущее может быть у того, кто уже перестал чувствовать страх.

Что теперь будет? Она умрёт? Да. Возможно, быстрая смерть будет лучше.

Грхххх-тщщщ

Казалось, дверь изначально была заперта, потому что женщина вцепилась в ручку и дёргала её с такой яростью, словно собиралась вырвать вместе с петлями.

— Наша комната. Наша комната. Мы вместе войдем в ванну. И никогда не выйдем.

Грохот нарастал, становясь всё ярче и злее, пока наконец не раздался сухой треск и за ним протяжный скрип распахнувшейся двери.

Скри-и-и-п.

Ржавые петли протянули жуткий, скрежещущий звук, и из-за двери вырвался затхлый, влажный воздух.

— Хи, хи-хи-хи-хи-хи-хи! Дорогая! Вот она! Вот наша комната! Наконец-то!

Женщина ступила внутрь, и кончики волос Ордельфии уже готовы были скрыться в комнате, как вдруг.

Шввык.

Одновременно с леденящим душу звуком, будто что-то острое отсекло мясо, шею Ордельфии резко дернуло, и ее отбросило прочь от женщины.

— Неееееееееет!

Бам!

Отвратительный вопль женщины, похожий на рвущийся изнутри крик, утонул в грохоте захлопнувшейся двери.

Ордельфия, чью талию обхватили чьи-то руки, не могла даже моргнуть.

Что только что произошло?

Слишком многое обрушилось на неё в одно мгновение.

— Было опасно.

Мужчина, державший её за талию и спокойно поддерживавший весь её вес одной рукой, улыбнулся.

— Если бы ты вошла в ту комнату, то не смогла бы выйти.

Прежде чем она успела осознать, он лёгким движением ноги отшвырнул в сторону отсечённую руку «той женщины», лежавшую под подолом её мокрого платья.

— Сможешь стоять? Если нет, я отнесу тебя на руках.

Он говорил так же легко, как если бы они обсуждали меню на обед.

Конечно, Ордельфия воспринимала всё иначе.

Когда мужчина слегка напряг руку, притягивая её ближе к себе, Ордельфия вздрогнула, словно её окатили холодной водой.

— Вы!

Она, словно пружина, вырвалась, оттолкнув его руку, пошатнулась и, чтобы не упасть, оперлась о дверь.

Едва тепло её ладони коснулось поверхности.

Бум!

Бум-бум-бум-бум! Бам! Бам-бам-бам!

Вся дверь с противоположной стороны, из комнаты, затряслась от яростных ударов.

Ордельфия, шарахнувшись и поспешно отдернув руку, широко раскрыла глаза. Мужчина коротко рассмеялся и опустил её.

— Если не уйдём сейчас, придется действовать иначе. Хочешь? Мне даже больше нравится второй вариант.

— О-отпустите. Нет. Не это. Сначала спасибо. Нет, и не это. То есть... кто вы вообще такой? Вы сказали, что вы дядя Артура-младшего Крэнка. Но миссис Крэнк говорила, что у мальчика нет дяди. И ещё... как вы справились с той женщиной?

Глаза Ордельфии, выпалившей всё это без разбора, метались в растерянности.

Хотя рядом с ней был мужчина, выглядевший вполне «человеком», её чувства на этот раз почему-то не притихли, как обычно.

Может, потому что она только что пережила нечто хуже смерти?

Почему сердце так яростно колотилось, а в животе поднималось странное, невесомое чувство?

От одной мысли, что эти эмоции могли передаться мужчине в тот миг, когда их тела соприкоснулись, перед глазами окончательно потемнело.

Мужчина, внимательно глядя на неё, стал загибать пальцы.

— Что тут такого? Я Киллиан. Тот малыш назвал меня дядей. Я такого не говорил. А что до женщины с красным зонтом...

Киллиан ткнул подбородком в сторону двери и усмехнулся.

— Она там. Но выйти не сможет. Дверь закрыта.

— Что вы... Она же взломала дверь, когда входила. Замок, должно быть, сломан, почему же она не может выйти...

Бам!

— Навсегда она там не останется. Выйти сложнее, чем войти, но всё же возможно. Что ж, придется ей сильно постараться.

— Что за...

С самого начала их диалог был бессмысленным.

Не было ни одного понятного ответа: почему та женщина внезапно её отпустила, почему ей трудно выйти, словно она в ловушке.

И что удивительнее всего — даже в такой обстановке она не испытывала ни тени подозрения к этому до нелепости подозрительному незнакомцу.

Он вырвал её из рук той женщины, но, если подумать хоть на мгновение, она должна была бы усомниться в нём

И как же иначе? Она одна оказалась втянута в это «сверхъестественное происшествие», и вдруг появляется этот мужчина.

Более того, Киллиан выглядел слишком беззаботным, словно всё это было сущей мелочью.

Но у неё не было времени это обдумывать.

Бам! Хруст-хруст!

— Дорогая! Дорогая! Дорогая!

Женщина, просунув лицо в узкую щель между дверью и косяком и вращая белками, звала Ордельфию.

Её тело безжалостно втискивалось в проём шириной всего с сустав пальца, а проволока, стягивавшая губы, мерзко скрипела.

Волосы Ордельфии встали дыбом, сердце готово было выпрыгнуть, и она в ужасе отпрыгнула на шаг назад.

Её пятка наткнулась на носок ботинка Киллиана.

— Вы ж-же сказали, она не выйдет?

Ордельфия, оторвав взгляд от двери, резко обернулась. Лицо Киллиана, смотрящего на неё сверху вниз, было в тени, и выражения лица не было видно.

Грх-тыщщщ! Тыщ-гхххрх!

Звуки безумных попыток женщины открыть дверь изнутри становились всё яростнее.

— Я же сказал. Не то чтобы она совсем не может выйти.

Ей почудилось, что в голосе Киллиана прозвучала усмешка.

— И ещё я сказал, что если мы не уйдём сейчас, мне придётся применить другие меры.

— Тогда пойдём!

Ордельфия, готовая тут же бежать, подобрала подол своего безнадёжно испорченного платья выше лодыжек.

Но она не побежала.

Нет, не смогла.

Потому что Киллиан преградил ей путь и склонил голову.

— А, уже поздно.

На заявление Киллиана, прозвучавшее словно шутка, Ордельфия взорвалась:

— Я же сказала, мы уходим сейчас!

— Это было «сейчас» тогда. А теперь дверь уже открыта.

— Так объясните же понятнее, чёрт по... Ах!

Не закончив, Ордельфия была резко дёрнута Киллианом.

— Моя дорогая! Куда ты! Ты должна быть рядом со мной!

В тот же миг черные когти рассекли воздух на том месте, где она только что стояла.

Ордельфия, ощутив чужое прикосновение, инстинктивно дёрнулась, пытаясь оттолкнуть Киллиана, но внезапно застыла.

— Если сейчас сорвешься, придётся остаться с той женщиной. Навсегда.

Правда это или нет, она не знала. Но если хотя бы крупица в этих словах была истиной, о своем проклятом «обмене чувств» можно было пока не думать.

Ордельфия, прижатая к его груди, стиснула зубы. Её целиком заполняли страх, ужас и растерянность. Эти чувства были совершенно естественны в такой ситуации, а значит, ничего страшного.

Пытаясь игнорировать внезапно возникшее в глубине необъяснимое чувство близости, Ордельфия мелко задрожала.

— Страшно?

— Ещё бы! Кому в такой ситуации не страшно?

— Да, — отозвался он сам. — Давно не испытывал такое чувство.

Прежде чем она успела что-то ответить, Киллиан кивнул и мягко похлопал её по спине.

— Х-хватит ерундой заниматься! Придумайте уже что-нибудь!

Ласковые, щекочущие нервы утешения были ей непривычны, и слова вырвались резче, чем она хотела.

Кррра-кх!

Внезапно позади них раздался отвратительный хлюпающий звук, будто чью-то плоть разрывали на части. Воздух сзади пришел в движение, нечто массивное и стремительное неумолимо надвигалось на них.

— Сделайте уже хоть что-нибудь!

Паника накрыла её единой волной, и Ордельфия сама крепко обхватила Киллиана за талию.

— Ха-хаха-ха. Я как раз этим и занимаюсь.

Он смеётся? В такой момент? Совсем рехнулся?

Широко, так легко рассмеявшись, Киллиан с легкостью коснулся губами её макушки и продолжил:

— Нужно только одно: чтобы ты стала моей.

— Что ещё за… м-мф.

— Ш-ш-ш.

От возмущения она на миг даже забыла про страх и попробовала отстраниться, но крупная ладонь прижала её затылок, и она носом уткнулась в его твердую грудь.

Запах, глубоко прорвавшийся в ноздри, был странно похож на тот, что витал во всём отеле. Может, именно поэтому мышцы в ней разжались, и силы медленно ушли из тела.

Притихшую, обмякшую Ордельфию он удерживал в объятиях и облизнув губы, точно смакуя вкус, Киллиан поднял взгляд.

После того как дверь буквально разнесло в щепки, в двух шагах перед ними стояла женщина, исковерканная почти так же, как и дверное полотно.

Белые глазные яблоки заполнились лопнувшими сосудами, тонкими красными прожилками, словно паутиной. Руки сгибались в совершенно невозможную сторону, а на дрожащих пальцах из десяти черных когтей уцелело лишь два.

Киллиан усмехнулся ей в лицо.

— Она не твоя. Она моя.

Спутанные клочья её волос взметнулись и во все стороны брызнула неконтролируемая ярость. Но Киллиан не обратил на это ни малейшего внимания.

— Так что убирайся.

Он сильнее прижал к себе Ордельфию, ощущая, как из самых глубин его существа поднимается волна голода, плотная, удушающая, жаждущая поглотить её без остатка.

Позвоночник женщины с хрустом изогнулся под невозможным углом, а её пальцы с обломанными ногтями заскребли по полу, оставляя кровавые полосы. Воздух наполнился тошнотворным хлюпаньем разрываемых сухожилий.

— Дорогая, Дорогая. Ты же сама говорила, что любишь меня. Поэтому и впустила в своё сердце. И всё равно... почему, зачем ты предаешь меня? Снова и снова, снова и снова. Снова и снова!

Её истошные вопли оглушали пространство, а изуродованные пальцы с неистовой яростью впивались в поверхность пола, будто хотели продрать его насквозь.

— Идёт дождь. Идёт дождь, а ты уходишь. Именно сегодня. Именно сейчас. Меня. Меня! Снова! Ты сама говорила, что любишь меня! Я тоже люблю, мы ведь обещали вечно, вечно быть вместе!

Скррр… скр-скр-скр.

Кровавые следы, оставленные её вывернутой рукой с почти полностью отсутствующими ногтями, сливались в зловещий тёмно-багровый узор.

Киллиан молча рассматривал его и впервые за всё время едва заметно нахмурился.

На полу проступали черты лица Ордельфии.

Оказалось, разложение зашло дальше, чем он предполагал. Она не выглядела столь глупой. Откуда же взялась эта одержимость?

В аномальные происшествия этого отеля вовлекаются лишь избранные — один, реже несколько человек.

В такие моменты структура отеля начинает расплываться, словно теряя чёткость, и трансформируется в нечто совершенно иное. Иными словами, отель для тех, кого поглотило аномальное событие, и отель для всех остальных постояльцев - становятся двумя разными, не связанными между собой пространствами. Они не видят друг друга, не могут заговорить и никак друг на друга не влияют.

Многие сотрудники отеля даже никогда не сталкивались с подобными аномалиями. Редкие гости и вовсе не подозревают о существовании таких феноменов. Даже среди тех, кто пережил подобный опыт, шестеро из десяти полностью теряют воспоминания о случившемся. Оставшиеся четверо не способны полностью восстановить картину произошедшего, поскольку часть их сознания навсегда остаётся запертой в том «другом отеле».

〈Что ж, и хорошо. Хоть слухов по отелю не ходит〉.

Она тогда устало усмехнулась.

〈Но ты-то всё помнишь〉.

〈Да. Потому и смогла составить правила. Благодаря этому люди перестали гибнуть в отеле〉.

〈Даже если умрут, всё равно никто не узнает〉.

〈Но я бы узнала! Я! Киллиан, заткнись. От твоих слов у меня сердце разрывается〉.

На миг погрузившись в воспоминания об Адель, Киллиан очнулся от них, услышав тихий голос у себя на груди.

— Ещё долго?

Внучка Адель. Кровь не обманешь, вероятно, и ей суждено помнить все. И снова и снова попадать в этот кошмар. Бесконечно.

Впрочем, если бы она как следует прочитала свод правил, та женщина вообще не смогла бы войти в отель.

Прищурившись, Киллиан вспомнил ещё один разговор из прошлого и едва заметно кивнул самому себе.

〈А если кто-то проигнорирует предупреждение? Должен же быть способ решить это?〉

〈Должен. Но разберусь позже. Слишком хлопотно.〉

Из-за собственной легкомысленности Адель едва не рассталась с жизнью, и была вынуждена заключить с ним договор и до конца своих дней мириться с его присутствием. Но так и не извлекла урок из случившегося.

Что ж, по крайней мере, благодаря этому Ордельфия теперь стала его «возлюбленной», чем Киллиан оставался весьма доволен.

Но если процесс поглощения зайдет слишком далеко, даже он окажется бессилен.

Пора заканчивать.

Особенно с этой женщиной.

В дождливые дни она становится совершенно невыносимой.

— Что она хотела с тобой сделать?

— Простите?

Ну и характер. Если уж задаешь вопросы, формулируй их так, чтобы было хоть что-то понятно.

Пока Ордельфия пыталась уловить, к чему он клонит, Киллиан переспросил:

— Я спрашиваю, что именно она собиралась делать с тобой. В комнате. Вместе. Что-то же предлагала?

— Да что мы могли… Что я вообще могла с ней делать?

— Могла.

Резкий тон ответа вызвал у Ордельфии леденящий душу страх. Неужели за этими словами скрывалась пугающая правда? Осознай она, какие мучения ожидали бы её в случае попадания в руки той женщины, мысль о смерти как о лёгком исходе даже не возникла бы в её сознании.

Не понимая, что именно он хочет услышать, Ордельфия, подчиняясь чистому инстинкту самосохранения, отчаянно стала перебирать в памяти её слова.

Киллиан не торопил, но рисунок, который женщина выцарапывала на полу, уже подходил к завершению.

Округлый лоб, плавные дуги бровей, пушистые ресницы, большие глаза, выразительный нос, пухлые губы — оставалось лишь прорисовать зрачки и очертить линию подбородка.

Будет плохо, если рисунок завершится.

Сузив глаза, он задумчиво глянул вниз. Он знал только одно: рисунок нельзя позволять довести до конца. Что происходит с теми, чьё лицо оказывается готово, он не видел. Те, кто дожидался, пока их изображение будет дописано, уже не могли рассказать, что было потом.

— Она твердила, что я ей нравлюсь. Что я её приняла. Что идёт дождь, и ещё… Люблю?.. Нет, в комнату звала. А потом…

Перебирая в голове бессвязный поток слов, который тогда лился из её зашитого рта, Ордельфия вдруг широко распахнула глаза.

В её зелёных, как молодая листва, глазах вспыхнул огонь. Киллиан, вздрогнув от неожиданного, почти болезненного импульса, прокатившегося по затылку, на миг забыл о нахлынувшей дрожи и вслушался.

— Ванна! — выдохнула она. — Она звала меня в ванну! С самого начала говорила, что хочет отогреться в тёплой воде, а я пообещала подготовить для нее ванну и соль!

От внезапного прозрения у неё будто прорвало грудь, дыхание стало легче, но Ордельфия даже не заметила собственного облегчения.

Ордельфия ощутила огромное облегчение, словно с души упал тяжкий груз. Она даже не осознавала, как давно не позволяла себе так полно отдаваться собственным чувствам.

— Вот оно что, — спокойно сказал Киллиан. — Хорошо. Тогда пойдём.

Скр-скр-скр.

Когти этой женщины судорожно заскребли по полу издавая мерзкий скрипучий звук.

Когда в нарисованном лице Ордельфии оставалось выцарапать всего один зрачок, Киллиан протянул ей руку.

Ордельфия уже почти вложила свою ладонь в его, но в последний момент резко отдёрнула пальцы и ухватилась только за манжет его пиджака.

Он не стал перехватывать её руку, а просто двинулся вперёд, позволяя ей следовать за собой, уцепившись за его одежду.

Всё равно через пару минут она снова окажется у него в объятиях. Незачем торопить события.

Женщина с красным зонтом действовала на нервы, но в одном её появление оказалось кстати: благодаря ей у него появилась возможность сблизиться с новой партнершей по контракту.

— К-куда мы идём?

— В нашу комнату.

— В… какую ещё комнату?

— В нашу, — беззаботно отозвался он. — Нас ждёт ванна. Большая, полная тёплой воды и с солью.

Не зная, с какого вопроса начать, Ордельфия так ничего и не сказала и, будто потеряв половину сознания, пошла следом за ним, как щенок за матерью.

Когда Киллиан внезапно остановился, она тоже застыла и подняла голову.

Не дав ей разглядеть номер на табличке, он распахнул дверь и первым вошел внутрь.

Воспоминание о том, как её чуть не втащили в комнату за волосы, заставило Ордельфию замереть на пороге.

Киллиан лишь спокойно смотрел на неё так, словно точно знал, что в итоге она сделает шаг к нему.

— Ха-а...

С тяжёлым вздохом она переступила порог.

Вопреки опасениям ничего не произошло.

Ордельфия, рефлекторно ухватившаяся за ручку, чтобы захлопнуть дверь, не успела осуществить задуманное. Киллиан, резко придержавший дверь, добавил с насмешливой интонацией:

— Не закрывай. Не сможем выйти.

Ордельфия вошла и лишилась дара речи.

— Но это же наш номер.

Комната была совершенно такой же, как и те, что она видела раньше: та же кровать, тумбочки, даже мелкие вещи совпадали до последней детали.

— Ну да.

Киллиан коротко кивнул и, не колеблясь, прошёл мимо неё прямо в ванную.

Ордельфия была уверена, что всё происходящее связано с отелем, но бесконечные круги по коридорам заставили её подумать, что это уже не тот Хилгрейс, который она знала.

Вынырнув из хаоса мыслей, она задала вопрос тому, кто мог знать ответ:

— Вы что-то об этом знаете? Это действительно отель? Тогда почему мы оказались на третьем этаже, хотя не поднимались по лестнице?

Не получив ответа, она с недоумением обернулась и, услышав звуки из ванной, направилась туда.

— Киллиан? Вы здесь… что это…

Слова застряли у неё в горле.

Она онемела, но на этот раз причина была иной, нежели при виде комнаты.

Помещение должно было быть пустым. Ведь в нём не было гостя, а значит, и ванну не должны были готовить. Однако она была наполнена. Тёплая вода, покрытая лёгким слоем пара, медленно колыхалась в ней, а исходящий цвет и аромат ясно указывали на то, что в воде растворили немало качественной ароматической соли.

Увидев это зрелище, Ордельфия, превозмогая нелепость ситуации, почувствовала, что у нее отвисает челюсть.

Не колеблясь ни секунды, Киллиан шагнул в ванну, не снимая одежды. Вода хлынула через край, растеклась по полу, оставив темные мокрые следы, которые дошли до самых ног Ордельфии.

Он поманил ее к себе, пока она безучастно наблюдала за ним.

— Ты не зайдёшь?

— Так… прямо так?

— Хм? А. Хочешь раздеться? Я не против.

— Никто не говорил, что я собираюсь раздеваться!

Голос Ордельфии внезапно сорвался на высокие ноты. Несмотря на то, что рядом находился другой человек, это не могло сдержать бурю эмоций, захлестнувших её. Она плотно сомкнула веки, делая глубокий вдох в тщетной попытке обрести внутреннее спокойствие.

Вода мягко шумела, переливаясь через край.

— У нас нет времени.

Слова Киллиана, говорящие, что у нее нет и мига на раздумья, заставили Ордельфию, все еще крепко зажмурившись, ухватиться за край ванны. Мысль о том, что нужно залезать в воду в одежде… Нет, мысль о том, что придется находиться в тесном пространстве, промокшей насквозь и прикасаясь к телу мужчины, которого она видела всего два раза и знала лишь по имени…

Если бы она стала думать об этом глубже, то наверняка захотела бы сбежать куда подальше, поэтому Ордельфия решила просто очистить разум.

Она шагнула в воду. Платье резко вздулось, а после опало, и ещё порция горячей воды перелилась наружу.

— Ох, ну и дела… — простонала она, стараясь игнорировать мокрую ткань, липнувшую к телу.

Некоторое время она извивалась, пытаясь устроиться поудобнее. Ей не хотелось прикасаться к Киллиану, поэтому она сжалась в комок и устроилась в углу, но, к несчастью, ванна была явно рассчитана на одного человека.

Киллиан, небрежно разваливались, наблюдал за ней, сидящей с поджатыми коленями и нахмуренными бровями, и уголки его глаз изогнулись.

— И ты собираешься вот так вот сидеть?

Взглядом она подтвердила, что да, именно так и планирует поступить. Однако следующая его фраза полностью лишила её возможности выбора.

— Ты совсем не похожа на «мою». А та женщина явно не знает слова «сдаваться». Ты уверена, что хочешь сидеть вот так?

— Я уже ни в чём не уверена.

Ордельфия решила, что ради спасения можно поступиться чем угодно.

— Иди сюда.

Схватив протянутую руку, она потеряла равновесие от рывка и рухнула прямо на его грудь. Уцепившись за его твердые плечи, она встретилась взглядом с Киллианом, чье лицо оказалось так близко, что их носы почти соприкоснулись.

— Вот так уже гораздо правдоподобнее.

Мокрые медовые пряди волос прилипли к его щеке. Ордельфия непроизвольно сглотнула и не могла оторвать от него взгляд, словно он загипнотизировал ее.

Киллиану нравились ее мягкие волосы, рассыпавшиеся по нему, и едва уловимый аромат османтуса, который, казалось, можно было пить без остатка. И, конечно, он не мог устоять перед интенсивной путаницей и смешанным страхом, исходившим от тепла ее тела, а также хрупким волнением и чувством близости, которые, казалось, готовы были рассыпаться.

В этот момент, когда в его глазах заклубилась непроглядная тьма, способная сокрушить любого, Ордельфия, словно уловив незримую угрозу, тихо прошептала:

— Простите. Вы просто… резко потянули. В любом случае… простите.

Ордельфия, почти упавшая на него, наконец опомнилась и отклонилась назад. Поскольку его руки держали ее за талию и руку, она не могла отодвинуться. Выражение ее лица старалось казаться невозмутимым, но на самом деле ее колени дрожали.

С тех пор как она стала «монстром», впервые за долгое время кто-то прикасался к ней так часто. Именно поэтому… Её собственное сердце будто сходило с ума.

Неясно, был ли этот стук человеческого сердца или звук чего-то падающего с высоты, но этот грохот продолжал бить в ее барабанные перепонки. Боясь, что Киллиан тоже может его услышать, отчего сердцебиение становилось только громче, она изо всех сил старалась сосредоточиться на других мыслях.

Но, как всегда, жизнь предала ее ожидания. Ей захотелось придушить себя за решение несколько секунд назад опереться на него спиной, потому что чувствовать его прямо с такого близкого расстояния было невыносимо.

Пусть ткань ее платья была не такой уж тонкой, но полностью промокшая, она скользила по коже, и это было плохо само по себе, но…

— М-м…

И не только ее собственная одежда, но и рубашка Киллиана под расстегнутым пиджаком промокла насквозь, и та часть, что прилипла к нему, ощущалась с мучительной четкостью из-за исходящего от него тепла. С каждым ее вдохом и выдохом его невероятно твердая грудь шевелилась у нее за спиной, и она не знала, что делать.

В отличие от нее Киллиан казалось ожидал этого его рука обхватила ее талию а подбородок уперся в макушку. Он не давил слишком сильно, боли не было, но Ордельфия не привыкшая к такой близости не могла усидеть на месте. Ее руки беспокойно двигались теребя подол платья, то стуча пальцами по краю ванны до тех пор, пока случайно не задела его ногу.

— Простите! — вздрогнув, она резко отдернула руку и отстранилась.

Спина Ордельфии, отстранившейся от него всего на пару сантиметров, открыла плавный изгиб от лопаток до тонкой талии. Киллиан машинально дорисовал в воображении силуэт её тела под мокрой одеждой, но тут же оборвал эту мысль, не позволяя ей оформиться, и вновь придвинул её, обхватив ладонью её ровный, плоский живот.

— Из-за чего извиняться? Из-за того, что задела ногу? Сейчас ты моя «возлюбленная».

— Нет, но все же…

— Хм. Будь это любая другая часть тела, возможно, это имело бы значение. Но нога... Это действительно не стоит внимания.

— Что-то другое? — Она спросила прежде, чем успела подумать. Вспышка понимания заставила её прикусить губу.

Киллиан медленно провёл языком за щекой, смакуя её смущение.

Стыд и обжигающее унижение, которые откликались в нём так же ярко, как в ней.

Такими чувствами он не насыщался уже давно, и  потому невольно задумался: действительно ли с Адель это ощущалось столь же остро, или же сейчас всё кажется слаще просто потому, что это первый настоящий пир после долгой голодной паузы?

Погрузившись в размышления, он невольно подарил Ордельфии передышку, избавив её от ещё большего смущения. Однако остановить прилив крови к лицу она была не в силах. Она отчётливо чувствовала, как жар разливается не только по щекам, но и по всему телу, заливая уши и затылок огненным румянцем.

Но годы, прожитые в постоянном подавлении и контроле над эмоциями, не прошли даром.

— Вода очень горячая, — невозмутимо соврала она, делая вид, что покраснела лишь от неё.

Вслед за этим от Киллиана, обнимавшего ее сзади, донеслись сдержанные вибрации, но она решила не думать, что это смех. Она была уверена, что так будет лучше для ее душевного здоровья.

И повисла удушающая тишина. Лишь изредка раздавалось плескание воды и стук капель, падающих на пол, а ее собственное дыхание, становящееся почему-то все более прерывистым, раздражало ей нервы.

«Нет, и где эта женщина? Почему не идет? Совсем недавно она так бесновалась, пытаясь поймать меня, а теперь что, уже остыла? Ее капризы меняются быстрее, чем закипает суп? Если это так, зачем было пытаться восемь, нет, девять раз, тащить меня сюда!»

Именно в тот момент, когда ожидание стало невыносимым, послышались тяжелые шаги.

— Она здесь, — прошептал низкий голос, из которого исчезла всякая насмешливость.

— Нашла. Нашла! Нашла свою возлюбленную! Мою! Воз! Люб! Ленную!

Из коридора за открытой дверью, сопровождаемый пронзительным визгом, будто железом скребут по металлу, показался женский силуэт.

Размахивая жутко вывернутыми руками, женщина перешагнула порог настежь распахнутой двери и ступила в ванную, где были Киллиан и Ордельфия.

— Дорогая!

Белые глазные яблоки покрылись бугристыми кровавыми прожилками из-за лопнувших сосудов. Алая жидкость растекалась по ним, стекала по коже на подбородок и капала вниз. Хотя Ордельфия и подумала, где та женщина и что она делает, видеть её снова ей не хотелось, и её плечи заметно напряглись.

Она отчаянно не хотела смотреть на эту женщину, но упустила момент, когда ещё могла зажмуриться, и, подчиняясь человеческому инстинкту, не смогла отвести глаз от того, чего боялась до ужаса.

— М-м-м…

Сдавленный стон, похожий на рыдание, вырвался сквозь плотно сжатые губы. Хотя она сидела прямо в горячей воде, из которой поднимался пар, вплотную прижимаясь к Киллиану, кровь в жилах будто стала ледяной.

Переполненные кровью белки, на которых кровавые прожилки вздулись и расползлись, завертелись в орбитах и резко остановились, уставившись прямо на Ордельфию.

—  До-ро-га-я. Нашла-а. Нашла. Я снова тебя нашла-а-а.

Раздался хриплый, клокочущий звук, наполнивший гудящее эхом пространство ванной, насыщенное паром.

Скр-скр-скр-скр.

Голос женщины был пронизан безумным ликованием, но её движения ему противоречили. Тёмные пальцы на вывернутой конечности судорожно скребли по кафельной плитке, раз за разом оставляя на поверхности царапины.

Сквозь пелену пара Ордельфия увидела, как кафель трескается, и ее лицо побелело еще сильнее.

Чувствуя, как её страх с каждой секундой становится глубже и тяжелее, Киллиан наконец заговорил:

— Нет.

Интонация оставалась той же, что и в обращении к Ордельфии, но настроение полностью изменилось. Хотя слова были адресованы не ей, по её спине пробежал холодок, а зубы непроизвольно застучали от нервной дрожи.

Киллиан, словно желая успокоить её, прижал подбородок к её сгорбленным округлым плечам и легко провел щекой по линии шеи. От этого движения, похожего на неуклюжую ласку щенка или котёнка, застывшая в камень спина Ордельфии чуть-чуть расслабилась.

Ш-ш-ш-ш.

Подняв руку, что до этого обнимала ее тонкую талию, он одной ладонью закрыл ей глаза и продолжил.

— Не твоя.

Слово, которым он обозначил женщину, прозвучало таким холодом, что словно дошло до самых костей, острым лезвием впившись в сердце.

— Это моя «возлюбленная».

Но следующие слова, обозначавшие Ордельфию, были до жути нежными, и до боли сладкими.

Киллиан не стал добавлять ничего больше. Он лишь взял прядь ее волос и коснулся ее губами один раз, а затем еще раз.

Не ограничившись этим, он провел рукой по ее окоченевшим плечам, поднял ее руку и провел круговое движение по внутренней стороне запястья.

Даже при таком многозначительном, откровенно сексуальном прикосновении Ордельфия не могла никак отреагировать, ведь рука Киллиана, закрывавшая ей глаза, внезапно исчезла.  Хотя дело было вовсе не только в том, что его рука пропала.

Пока Киллиан обращался с Ордельфией как с «возлюбленной» и украдкой вдыхал ее запах, рот женщины, сшитый проволокой, понемногу начал размыкаться.

Это было поистине самое отвратительное зрелище, какое ей доводилось видеть.

Губы, стянутые проволокой, не разрывались - они тянулись медленно и мерзко, как влажная, теплая плоть, пытающаяся сползти с металла, оставляя за собой размягченные, склизкие клочья. В разошедшейся щели, чавкающе расползающейся еще шире, проступали невозможные ряды слишком частых зубов, так плотно утрамбованных, что казалось, их впихивали туда насильно. И каждый лишний миллиметр раскрывающегося рта показывал всё больше голодного, чуждого человеческому облика ужаса.

В довершение всего в глубине зияющей пасти торчали рыхлые, слипшиеся комки плоти, будто вырванные из чего-то живого и случайно застрявшие между частыми зубами, а ещё глубже проступали вздувшиеся чёрные жилы, расползавшиеся по чему-то, что невозможно было опознать — нёбо ли это, язык ли, или совсем иная, чуждая человеку дрожащая масса.

Вид был настолько чудовищным, что сломанные, вывернутые руки или почерневшие, отсутствующие ногти казались уже сущими пустяками.

Несмотря на то, что сэндвич, предложенный управляющим, должен был уже давно перевариться, волна тошноты болезненно подкатила к горлу.

Вжииик, вжик, вжиииик.

Когда ее рот растянулся до невозможного, разойдясь до самых ушей, воздух словно сгустился и дернулся. Из глубины горла поднялся звук, от которого тело само отшатнулось, а мозг отказался понимать увиденное.

Многочисленные бугристые отростки, похожие на руки, росшие прямо в глубине глотки, дрогнули все разом, и из распахнутой пасти вырвался звук, от которого хотелось содрать себе барабанные перепонки.

— А-а-а, а-а-а-а-а. Неееет. Нееет, нель-зя-я-я. Нет. Нет. Неееет…

Ордельфия почти ничего не разобрала, потому что в какой-то момент Киллиан закрыл её уши обеими ладонями. Затем он и вовсе взял её за подбородок, развернул и прижал её лицо к своей груди.

Воздух за её затылком дрожал от нечеловеческого рева, словно кто-то рвал ткань реальности на куски, но Киллиан даже бровью не повёл.

— Дорогая, дорогая! Моя дорогая! Моя! Моя-а-а! А-а-а! Ненавижу! Ненавижу! Я же говорила, что ненавижу дождь! А ты говорила, что любишь меня! Ты меня приняла! Ты мне улыбалась! Кто эта су… кто этот тип?! Это я, я, я-я-я — твоя любовь! Нет? Нет? Не-е-ет? Неправда? Но ведь это правда! Это правда! Дорогая, дорогая!

У ног женщины начала собираться тёмная жидкость, и почти мгновенно её тело стало раздуваться. Голос женщины, будто поглощаемый водой или смываемый проливным дождём, постепенно стихал.

Тук.

В конце не осталось ничего, ни следа, ни капли воды, только выброшенный пустотой красный зонт.

Ванная застыла в мертвой тишине, и лишь прерывистое, неровное дыхание Ордельфии нарушало этот мрак.

— Хфф, хффф. Хффф.

Киллиан наблюдал за Ордельфией, которая, тяжело дыша, прижималась к его промокшей рубашке, и на его губах появилась усмешка.

Не медля ни секунды, он притянул её ещё ближе и с чувством глубокого удовлетворения выдохнул. Почувствовав, как его объятия становятся крепче, Ордельфия инстинктивно уткнулась лицом в его грудь, найдя в этом безопасное убежище, и замерла.

Кругом царила полная тишина.

Не было слышно ни вибрации, что прежде отдавалась в спине, ни приглушенных звуков, что изредка достигали её ушей.

За то мгновение, пока она моргала, в сознании Ордельфии разгорелась яростная внутренняя борьба.

Оборачиваться или нет?

Киллиан, словно прочитав ее мысли, тихо рассмеялся.

Ордельфия резко подняла голову от его смеха, передававшегося легкой дрожью. Сквозь пряди волос, прилипшие ко лбу, она увидела его лицо, расплывшееся в озорной улыбке.

Видя это, она предположила, что ситуация разрешилась, но, желая убедиться, нерешительно открыла рот.

— Что… это… было?

— Для начала — Киллиан. Я ведь представился, помнишь, дорогая?

Услышав слово «дорогая», ее глаза расширились, а затем она снова уткнулась лицом в его грудь, зарываясь в его объятия.

«Он называет меня так, чтобы прогнать ту женщину. Наверняка она все еще где-то рядом, поэтому он и говорит так».

Киллиан подавил подступающий смех и крепко прижал её к себе.

Сколько времени прошло?

Казалось, прошло достаточно, чтобы горячая вода, согревавшая их тела, успела стать просто тёплой.

Ордельфия, ощутив неладное, беспокойно задвигалась и приоткрыла рот.

— Она все еще здесь?

— Хм?

— Я спрашиваю, здесь ли она все еще.

Стараясь говорить как можно тише, она повторила вопрос, одновременно пытаясь, не поворачивая головы, косым взглядом осмотреться. Но, кроме Киллиана, вокруг не было никого.

С опозданием осознав, что сама бросилась в его объятия, она рефлекторно отпрянула назад.

— А?

На этот раз Киллиан не стал её удерживать, и её поле зрения внезапно расширилось. Она учащенно заморгала, привыкая к свету.

Снаружи царила зловещая, гнетущая тишина.

Кап, кап-кап.

Слышны были лишь изредка падающие капли воды и ее собственное учащенное дыхание.

Лишь несколько раз медленно моргнув, она наконец осознала ситуацию и заговорила, запинаясь.

— Жен-женщина, та женщина…

— Ушла.

Услышав его короткий ответ, она переспросила.

— Ушла? Правда?

— Ага. Все кончено.

Киллиан ощутил, как защитная оболочка отеля, поглощающая проникновение извне, наконец стабилизировалась, и одобрительно кивнул.

Ордельфия, конечно, не чувствовала этих изменений, сосредоточившись лишь на том, что женщины больше нет.

Но осознание того, что существо, которое так яростно и неотступно преследовало её, вдруг исчезло, пока она ничего не видела и не слышала, никак не укладывалось в голове.

Почувствовав ее беспокойство через все еще соприкасающиеся, хоть и не плотно, руки, Киллиан естественным движением откинул прядь мокрых волос с ее щеки за ухо и сказал:

— Не верится?

— Да. То есть, нет, не то чтобы…

Услышав ее ответ, сначала искренний, а затем поправленный из вежливости, он тихо рассмеялся и похлопал себя по пиджаку.

— Видишь, все высохло.

На мгновение она нахмурилась от этих бессвязных слов, но затем широко раскрыла глаза.

Он был прав: ее тело, промокшее насквозь, было теперь сухим, словно так и было изначально. Более того, вода, что заполняла ванну, бесследно исчезла, и ее отражение виднелось на сухой, блестящей поверхности.

Несмотря на то что её внешний вид был слегка растрёпан из-за попыток убежать от той женщины, всё, что было разорвано и изуродовано, пока её тащили за волосы, каким-то образом уже восстановилось. После такого количества «необычных событий», обрушившихся за короткое время, Ордельфия просто перестала задаваться вопросами как это вообще возможно. Это было не похоже на подавление мыслей из-за ужаса, как во время пожарной тревоги, она была просто слишком вымотана.

Она не заметила, что после ухода отца пережила впервые за много лет столь резкие эмоциональные скачки и теперь была ужасно истощена.

— Теперь всё кончено?

На вопрос, пропитанный усталостью, Киллиан, игравший с её прядями, кивнул.

— Угу.

— Тогда отпустите.

Она сбросила с талии его руку, которая обвивала её неизвестно с каких пор, ухватилась за край ванны и, пошатываясь, поднялась на ноги, пытаясь отдышаться.

Сегодня произошло слишком много всего.

Нет, не только сегодня. С тех пор, как она сбежала из дома и прибыла в отель, события сменяли друг друга как в калейдоскопе.

— Ха-а…

Выпустив долгий вздох, она выбралась из ванны и замерла у двери, словно наткнувшись на невидимую стену, и не в силах сделать шаг, хоть дверь и была распахнута настежь.

Её нет. Та женщина ушла. Исчезла. Мне больше ничего не угрожает.

Так что стоит просто уйти отсюда…

Ордельфия рационально понимала слова Киллиана, но остаточное, липкое, как осадок, беспокойство не позволяло ей смело ступить в тёмный коридор отеля.

***

— Что тут происходит?

— Управляющий!

Глаза Ордельфии, до этого полузакрытые и моргающие от усталости, расширились, и она приветствовала управляющего так, словно встретила родственника, которого не видела сто лет.

— Госпожа? Боже мой, что это такое? Вам нужно присесть.

Смущение, застывшее на его обычно невозмутимом лице, ясно говорило о его состоянии.

Управляющий, собравшийся было поддержать Ордельфию, чей вид вызывал у любого желание помочь, тут же убрал руку за спину. Он вспомнил её слова, наполненные непоколебимой решимостью, которую невозможно было оспорить, но звучавшие отчего-то так печально: «Я не прикасаюсь к другим».

Слова, в которых звучала твердость, но и тихая, печальная нотка боли. Вместо того чтобы подхватить её, управляющий быстро вышел вперёд.

— Прошу сюда.

***

— Вот как всё вышло.

Рассказав всё без прикрас, не преувеличивая и не оправдываясь, Ордельфия бессильно опустила плечи. Управляющий посмотрел на неё с искренним сочувствием, но стоило ему перевести взгляд на Киллиана, как в его глазах появилась совсем другая эмоция.

— Господин Киллиан?

Он задал молчаливый вопрос: «Как вы там оказались?» — но Киллиан лишь слегка пожал плечами. Управляющий уже на собственном опыте знал, что при таком поведении вряд ли дождёшься внятного ответа, и тут же потерял к нему интерес, предложив Ордельфии чай.

— Вам, должно быть, пришлось несладко. Я приготовил чай, чтобы вы могли успокоиться. Пожалуйста, выпейте.

— Благодарю вас.

Она и так уже набегалась до головокружения и перенервничала до онемения языка.

Пока Ордельфия маленькими глотками пила чай с насыщенным ореховым ароматом, управляющий обратился к Киллиану с намёком, что тому пора уходить.

— Теперь, когда я в курсе дела, господин Киллиан, вам, пожалуй, стоит удалиться.

Но на эти слова отреагировала не Киллиан, а Ордельфия.

— Вы знакомы?

— А, мы хорошо знакомы.

— Между нами лишь деловые отношения.

В отличие от Киллиана, который легко подтвердил, управляющий чётко провёл границу, словно говоря «не лезь». Киллиан в ответ лишь ухмыльнулся и не стал развивать тему.

Его поведение разительно отличалось от того, когда он называл её «возлюбленная» и обращался с соответствующей фамильярностью, что вызвало у Ордельфии легкое удивление, но ее мозг, давно вышедший из строя от перегрузок, отказывался работать дальше.

— Вам лучше вернуться в свой номер.

— Хм. А моих объяснений слушать не будем?

— Для общения с гостями у нас предусмотрен специальный регламент. Я вызову ответственного сотрудника.

— Гость? Я?

– Даже долгосрочные постояльцы остаются гостями.

Ордельфия, увидев, как невозмутимое лицо управляющего омрачилось, беспомощно моргнула. Ей страстно хотелось прилечь прямо сейчас, и, как и сказал управляющий, она бы не возражала, если бы Киллиан куда-нибудь удалился.

— Пожалуйста, уйдите. Это «служебное помещение».

Под взглядом управляющего, холодным как игла, Киллиан сделал шаг назад. Но не уступил полностью.

— Как обидно. Моей «возлюбленной» Ордельфии больше нет, но ведь это не отменяет того, что я был рядом с ней. Вряд ли ты могла забыть об этом.

Ордельфия вздрогнула: его взгляд был слишком ясным и прямым, словно он видел сквозь неё всё, что она старалась удержать внутри.

Управляющий сразу шагнул вперед и заслонил её собой.

– Благодарность будет выражена в надлежащее время. Сейчас уже поздно, и госпоже необходимо отдохнуть после всего пережитого.

На губах Киллиана мелькнула короткая тень улыбки, но Ордельфия не заметила её, скрытая за фигурой Себастьяна.

– Ладно. Но просто имейте в виду: обещание отблагодарить прозвучало.

– Я сказал…

Киллиан мягко перебил его, не повышая голоса:

– Это я говорил не вам. Сейчас это касается Ордельфии.

Она ощутив на себе его пристальный, тяжелый взгляд, приоткрыла губы, но нужные слова никак не находились.

По всем нормам морали и логики — да, Киллиан спас ей жизнь. Если бы та женщина дотащила её в комнату, последствия были бы ужасными.

Но…

Хотя управляющий уверял, что Киллиан является постоянным гостем отеля, для Ордельфии он все еще оставался загадочным незнакомцем.

Она, конечно, не знала наизусть все имперские списки дворянства, но среди тех, кого она выучила имени «Киллиан» не было. Единожды увидев, невозможно было бы забыть его столь безупречную внешность, но и также не могла поверить, что такой мужчина мог быть обычным горожанином. Даже если её, брошенную дочь графа Грюго, не посвящали в светское общество, облик такого человека должен был мелькать хотя бы в газетах, валяющихся на полу особняка.

Может, он и не дворянин. Но даже если допустить, что всё же мог бы им оказаться, разве в таком случае он стал бы «долгосрочным» постояльцем гостиницы?

К тому же, если обдумать всё, что она пережила с ним сегодня, это вызывало не просто неловкость, а настоящую душевную смуту.

Держаться за руки, не говоря уже об объятиях и том, как он прижимал её к себе…

〈Будь осторожна с незнакомыми мужчинами.〉

Почему именно сейчас ей вспомнились эти слова матери?

Её сознание гудело от обилия вопросов, поле зрения сузилось до предела, и в этот миг… Киллиан улыбнувшись чуть мягче, словно дал ей передышку.

– Не думай об этом слишком серьёзно. Мне неприятно, когда со мной ведут себя так.

Слова, будто он спас её между делом, превратили голос Ордельфии в упрямство:

— Нет. Я должным образом отблагодарю вас. Сегодня я была вам очень… очень обязана.

Она почти сразу пожалела о сказанном, но тут же взяла себя в руки. Несмотря на все сомнения и тяжесть пережитого, он действительно заслуживал благодарности за ту помощь, что оказал.

Если бы не он… она бы не сидела здесь живой

И кроме того, по какой-то причине он никак не прокомментировал, что «разделил» её эмоции, хотя испытал их на себе.

Это лишь делало его ещё подозрительнее, но её разум уже превращался в размягченное тесто.

Так или иначе, атмосфера немного разрядилась, и тело Ордельфии уже готово было погрузиться на мягкую кровать, как…

— Ах, да. Чуть не забыл. Не забудь, как ты сегодня избавилась от «той женщины». Хорошо бы где-нибудь записать, раз уж на то пошло.

При словах Киллиана в помутневшем взоре Ордельфии блеснул свет.

— Ах, точно! П…

— Тш-ш-ш.

Киллиан в одно мгновение оказался перед ней и прижал её губы указательным пальцем. Легчайшее движение, будто прикосновение пера. Но Ордельфия замерла, словно её позвоночник превратился в камень.

Он убрал руку, махнул на прощание и вышел из комнаты, не отводя от неё взгляда.

— Ну что ж. До следующего раза.

Когда Киллиан исчез, Ордельфия наконец выдохнула, словно всё это время держала воздух в груди. Управляющий, наблюдавший, как она трёт уставшие глаза, осторожно спросил:

— Принести вам воды?

– Нет. В таком виде… я сегодня больше не хочу даже видеть воду. Чай был хороший. Пожалуй, я просто вернусь и отдохну.

— Да, конечно.

— Ах, управляющий.

— Что прикажете?

— То… Эм… Нет, ничего.

Она хотела сказать, что дверь той комнаты, куда её затащила женщина, была сломана, а номер, в котором она оказалась с Киллианом, теперь наверняка в ужасном состоянии, они ведь входили в ванну прямо в одежде. Но стоило ей заставить себя подумать дальше, как стало ясно: была ли та комната вообще комнатой этого отеля?

Она чувствовала ведь ещё во время побега. Даже если место выглядело как гостиница, оно было чем-то иным. Каким образом всё работало, она не понимала. Но каждый раз, когда происходило что-то «странное», её словно перемещало в совершенно другое пространство.

То, что она смутно ощутила во время пожарной тревоги, стало чуть более явным после сегодняшних событий.

– Это место… правда странное.

– Простите? Что вы сказали? Если вам нужно лекарство, у нас есть аптечка. При необходимости могу дать что-то от боли.

— Боль…

Она невольно коснулась затылка, где женщина держала её за волосы. Там немного ныло, но не настолько, чтобы просить лекарства.

— Не нужно.

— Вы уверены?

— Да. Не настолько сильно болит. К тому же, я сыта по горло лекарствами.

Когда Киллиан исчез, она быстро вернула себе обычное, пустое, почти маскообразное лицо и сжала губы, не позволяя им выдать ещё какой-нибудь глупый комментарием о прошлом.

— Забудьте, что я сейчас сказала. Можете пойти вперед. Я сама дойду до своей комнаты.

— Хорошо. Я оставлю лампу здесь.

Проводив управляющего взглядом, Ордельфия поплелась в свою комнату на тяжёлых, будто налитых свинцом, ногах. Подавляя желание тут же рухнуть на кровать, она принялась рыться в прикроватной тумбочке.

— Правило двенадцать, правило двенадцать… А, вот оно.

Пальцы дрожали, но она крепко сжала ручку и вывела строку на страницах наставления. С облегчением вздохнув над тем, как сильно удлинилось двенадцатое правило, Ордельфия рухнула в сон, словно потеряла сознание.

Она и не подозревала, что её дописанные строки в ту же секунду появились и в наставлениях других сотрудников.

***

Щёлк.

— Ордельфия уже легла спать?

— Киллиан.

Едва управляющий вернулся в свою комнату и зажёг лампу, как раздался голос Киллиана.

— Вы позволили себе войти в мою комнату без спроса?

— Ага.

Лицо Киллиана, погружённое в тень от света лампы, выглядело отвратительно бесстрастным, не так, как когда он был с Ордельфией.

— Я же говорил вам, что это неприлично.

– То была её комната. А это твоя.

— Входить в мою комнату тоже неприлично.

— Ладно, ладно. Итак, как Ордельфия?

Управляющий, казалось, был изрядно раздражен тем, что Киллиан пропускал его слова мимо ушей, и тяжело вздохнул, морща свое аккуратное лицо.

— Она ушла в свою комнату, так что, вероятно, спит.

— Хм. Значит, ты не проверял.

— Сколько раз я вам говорил, что входить в чужую комнату без разрешения — вопиющее нарушение этикета. Разумеется, я не проверял. Это бы её потревожило.

— Вряд ли она спит.

— Что? Господин Киллиан!

Управляющий, славившийся среди сотрудников и постояльцев тем, что никогда не повышал голос даже в самых напряженных ситуациях, на этот раз сорвался на крик.

Но Киллиан лишь равнодушно пожал плечами и раздраженно махнул рукой.

— Я не заходил внутрь. Но даже стоя за дверью, я слышал, как она суетится, переставляет вещи и что-то ищет.

— И вы всё это подслушивали?

Столкнувшись с реакцией управляющего, полной отвращения, Киллиан вновь ответил равнодушно:

— Если это слышно, значит, я это слышал. В общем, на этот раз я уверен.

— В чём именно?

— Ордельфия такой же проводник, как и Адель.

— … Как я и предполагал.

Видя, что управляющий сохраняет спокойствие, Киллиан добавил:

— Ты уже знал?

— Нет. Я лишь предполагал. Пожарная сигнализация сработала в тот момент, когда она вошла в лобби отеля.

– А, значит, она уже видела «это»? Ну, оно будет попадаться всё чаще. Придётся привыкнуть.

Чаще? Привыкнуть?

Управляющий, молча смотревший на Киллиана, столь небрежно бросавшего слова, которые привели бы Ордельфию в ужас, спросил:

— Что вы намерены делать?

— М-м? Что именно?

Киллиан ткнул пальцем в абажур лампы, отчего свет заколебался, и уголок его рта криво поднялся.

— Насчет госпожи Ордельфии. Если её природа такая же, как у госпожи Адель, то подобные вещи будут происходить с ней и дальше.

— Вероятно.

Киллиан глубоко вдохнул, ловя слабый аромат османтуса, исходивший от его пиджака, где недавно лежала Ордельфия, и добавил:

— Я просто буду рядом.

Управляющий щелкнул языком, увидев, как в его глазах вспыхнул опасный огонь.

«Он и к госпоже Адель прилипал так, что ей это надоедало, и теперь, видимо, повторит то же самое с госпожой Ордельфией».

— Ах, как хорошо.

Неужели это доставляло такое удовольствие? Ведь он точно так же вкушал и поглощал эмоции госпожи Адель. Он смаковал воспоминание о том, как Ордельфия прижималась к нему в ванне.

— Так и хочется поглотить её целиком.

Управляющий, услышав это бормотание, словно брошенное в пространство, нахмурил свои аккуратные брови.

— Вы же не собираетесь всерьёз её съесть?

— Ах, я бы хотел…

— Мертвые люди не чувствуют эмоций.

Он оборвал Киллиана прежде, чем тот договорил. Киллиан мягко рассмеялся, откинувшись на спинку кресла.

— Я не имел в виду, что хочу съесть её по-настоящему . Я хочу съесть саму «Ордельфию».

— В любом случае, если госпожа Ордельфия исчезнет, её эмоции исчезнут вместе с ней.

— Знаю. Хм. Управляющий, ты что, притворяешься, что не понимаешь?

Зрачки Киллиана сузились, превратившись в тонкие вертикальные щели. Управляющий медленно протянул руку к выключателю.

Шшурш.

Сделав свет в два раза ярче, управляющий раздраженно махнул рукой, словно проветривая накопившуюся напряженность.

— Я понимаю. Но мне не хочется говорить это вслух.

— Ха-ха. Стесняешься?

— Мне это неприятно.

— М-м. Я хочу войти в Ордельфию. Хочу быть под ней или над ней, хочу, чтобы она плакала и смеялась, глядя на меня. Хочу, чтобы это происходило из-за «меня», а не кого- или чего-либо ещё.

Управляющий ответил так, словно не слышал этой непристойной прямоты:

— Рад, по крайней мере, слышать, что вы не собираетесь причинять ей вред.

— Я? Ордельфии? Как это возможно. Я же сегодня позаботился о том, чтобы та женщина не причинила ей ни малейшего вреда.

— Надеюсь, вы не стали прикасаться к госпоже против её воли.

Управляющий бросил на Киллиана взгляд, полный презрения, но тот остался невозмутим.

— Что ж, ей не нравилось это, но я не применял силу. Она понимала, что должна слушаться меня, если хочет выжить… Вернее, если не хочет испытать нечто худшее, чем смерть.

— Она умна.

— М-м. Ну, и немного безрассудна. Но это тоже по-своему мило.

Киллиан, почувствовав щемящее ощущение в глубине груди, потёр область сердца, словно там что-то покалывало.

— Я, кажется, ещё не совсем пришёл в себя.

— Тогда прошу, покиньте мою комнату.

– Выгоняешь меня так, словно ждал момента чтобы это сказать. Мы ведь старые знакомые.

— Вы только что сказали, что не в себе. Я проявляю заботу, учитывая наши давние отношения.

Киллиан коротко усмехнулся, словно соглашаясь с этой уловкой, и поднялся.

— А, попроси прибраться в моей комнате.

— Сотрудника, имеющего доступ в номер 1201, пока нет. В ближайшее время я зайду туда лично.

— Ладно. Это не срочно.

Хотя отель был всего трёхэтажным зданием, управляющий и Киллиан совершенно спокойно говорили о несуществующем этаже и номере 1201.

Без дальнейших слов Киллиан растворился в темноте, а управляющий тяжело вздохнул несколько раз подряд.

Стоять перед запертой дверью, когда его не впускали, или самовольно проникать в комнату и выслушивать упреки, все это Киллиан уже проделывал с Аделью. Он спасал ее из странных ситуаций и с таким же равнодушием подталкивал к опасности ради собственной забавы.

Но таких выражений лица… и такой жадности в голосе он никогда не показывал рядом с Адель.

— Неужели этот «Киллиан» влюбился с первого взгляда?

Сколько ни перебирал варианты, управляющий приходил к одному: манера Киллиана смотреть на Ордельфию и отвечать ей напоминала юнца, влюблённого по уши и еще не осознавшего этого.

— Влюбился? По уши? Киллиан? Разве такое возможно?

Даже произнеся это вслух, он не мог ни принять, ни понять произошедшее. В конце концов, Киллиан ведь не «человек».

Вечный постоялец отеля, живущий здесь с незапамятных времён. Никто не знал, когда, откуда и как он оказался в отеле. Включая саму госпожу Адель, которая его привела, и даже самого Киллиана.

Клиент, живущий в номере 1201 при том, что у отеля всего три этажа. Звучит нелепо, но в этих стенах искать здравый смысл бессмысленно.

Управляющий, глубоко задумавшись, с сожалением осознал, что это всё, что он знал о нем.

— Чуть не совершил очередную ошибку.

Он уже однажды пострадал, погнавшись за поспешным решением, принятым без должного понимания, и теперь, живя с этим грузом, чуть снова не сделал вывод, который мог причинить только вред.

Нельзя ожидать, что в этом мире, или по крайней мере в этом отеле, будут происходить вещи, которые он может полностью понять или принять.

Если что-то кажется определённым, значит, так тому и быть.

— Хм. Любовь и Киллиан.

Он действительно никогда не ожидал, что наступит такой день.

Кажется, Киллиан сам ещё не осознал этого, но со стороны всё было очевидно. Он говорил: «Я хочу её съесть». Но если форма этого желания такова…

— Значит, это не простое вожделение, а нечто, в основе чего лежит «чувство».

Себастьян горько усмехнулся, глядя на место, где пару мгновений назад сидел Киллиан.

Внезапно ему вспомнился разговор с Адель, который состоялся давным-давно.

<Как ты думаешь, что будет, если однажды он и вправду начнет сам ощущать те же «чувства», что и мы?>

<Разве такое возможно? Он не человек. Как он может испытывать человеческие чувства?>

<Но предположим?>

<Не знаю. Не могу себе представить.>

<А я, кажется, знаю.>

Сказав это, Адель нахмурилась и улыбнулась, а управляющий терпеливо ждал ответа. Спустя минуту, легко постукивая ногтем, она выдохнула:

<С кем бы он ни связал свои чувства, этому человеку придется несладко.>

Управляющий с сожалением вспомнил Ордельфию, которая, сама того не ведая, взвалила на себя множество «несладких» проблем.

— Надеюсь, вы сумеете с этим справиться.

Всё, что он мог сделать, — это от всей души пожелать ей удачи.

***

Ранним утром следующего дня, после того, как Ордельфия ввела правило №12...

Пункт 12: В дождливый день не принимайте гостью с красным зонтом. Если уже приняли – обязательно уточните, что именно она хочет, и выполните это в точности как она сказала. При этом «гостью» из исполнения нужно строго исключить.

— Ханс? Чего уставился? Если устал, бери отгул и иди домой.

Роберт, войдя в лобби отеля и глотнув свежего утреннего воздуха, помахал рукой коллеге.

— А? Нет. Да, точно. Мне бы домой.

Ханс, стоявший в ступоре, словно не в себе, наконец медленно пришёл в движение. Он двигался так вяло, что Роберт с преувеличенной жалостью покачал головой.

— Ну и народ. Похоже, вчерашняя ночная смена тебя вымотала. Вчера же ливень был, гостей почти не было. Что-то случилось?

Вопрос был задан совершенно невинно. Простая болтовня между коллегами, давно работающими вместе.

Но реакция была немного странной.

— Слу… Случилось? Что-то… было?

Взгляд Ханса помутнел, и он уставился в пустоту.

Не дождавшись ответа, Роберт, опасаясь опоздать, поспешил в служебное помещение. Но даже после того, как он переоделся и вышел, Ханс всё ещё выглядел потерянным. Роберт нахмурился, глядя на коллегу, словно лишившегося души.

— Да что с тобой? Ты что, спишь на ходу? Ханс. Ханс! Ты вообще не отвечаешь. Эх.

– Красный зонт. Женщина. Сказала, сыграем в шахматы. Мы и сыграли. С чёрных на белых. Слон и конь. Ладья и ферзь. Пешка и король. Все. Все-все…

Пока Роберт делал шаг вперёд, Ханс бессвязно бормотал что-то себе под нос, почти неразборчиво.

— Ханс? Что ты говоришь?

Роберт, поправив одежду, подошёл к нему.

— Хватит мямлить. Тебе плохо? Давай, сходи к врачу, прежде чем домой…

Видя, что тот выглядит не просто уставшим, а действительно нездоровым, Роберт, обеспокоенный, уже собрался положить руку ему на плечо, как вдруг…

— Всё! Я один! Всё сделал!

Ханс вдруг крикнул так громко, что это было похоже на вопль.

— Ой, напугал! Чего орёшь? Ну, раз ты один был на ресепшене, значит, один всё и делал! Кто ж не знает?

Раздраженно хлопнув его по спине, Роберт одновременно вернул Ханса к реальности.

— А? Нет. Я… знаю.

Он хлопал ресницами, словно сам не понимал, что только что сказал.

— Эх. Если так устал, иди домой быстрее. Переоденься сначала. С самого утра меня достал уже.

Бурча себе под нос, Роберт подтолкнул его к служебному помещению и спокойно приступил к утренним обязанностям. Ханс тупо смотрел на него, и его блуждающий взгляд наконец полностью прояснился.

Переодеваясь в служебном помещении, Ханс с недоумением покачал головой.

— А? Уже давно смена кончилась? Чего это я тут торчу? Может, что-то забыл?

Удивлённо, он потрогал грудь и вскоре обнаружил в кармане сломанную шахматную фигуру ферзя с поврежденной короной. Его глаза расширились.

— Откуда это у меня? Ох. Она сломана? Это же собственность отеля. Надо тайком починить.

Оглянувшись, он спрятал фигурку и торопливо ушёл. После ливня над Хилгрейсом поднималось спокойное утро.

***

Тук-тук.

— Вы заняты?

— Ах, госпожа! Нет-нет. Прошу, заходите.

Ордельфия кивнула, видя повара Перегрина, самопровозглашенной «Пепе», которая ярко улыбалась и манил её.

Её лицо по-прежнему оставалось каменным и бесстрастным, но сотрудники, казалось, были на редкость невозмутимыми и никто не обращал на это особого внимания.

Собственные чувства у Ордельфии давно «сломались», зато к чужим она была тончайше чувствительна, и неторопливая, тёплая атмосфера кухни помогала ей как никогда. Особенно сегодня, после ночной погони и смертельной опасности.

— Попробуйте это. На основе апельсиновых листьев, с добавлением корицы и моих секретных специй. Хорошо восстанавливает силы.

— Благодарю.

Взяв в руки поданный Пепе тёплый чай, она некоторое время смотрела на ароматный пар, а затем заговорила:

— Как насчёт той просьбы, которую я передавала через управляющего? Если я поторопила, и ещё не готово, я могу зайти позже.

— А-а-а. Вы просили отсортировать и собрать вещи, которые не использовались дольше определенного срока, для последующего решения об их списании! Я сразу же взялась за это, как только услышала, и уже всё  завершила!

Пепе, несмотря на зрелость всё ещё по-девичьи тихо хихикнула, и произнесла веселое «та-да!», указав в угол кухни. Ордельфия проследила за этим жестом, и ее взгляд сразу прояснился, а глаза распахнулись.

— Довольно много.

— Да. Пока отбирала, оказалось, что много вещей не использовались дольше, чем я думала. Особенно вот эти тарелки — они были в моде очень давно, мне казалось, что когда-нибудь стиль вернётся и пригодятся, но эта мода так и не вернулась. Хо-хо-хо. А этот чайный сервиз… после того, как пришли плохие вести, связанные с одним графским родом, стало немного неловко подавать его гостям, вот я и отложила…

Пепе тараторила без передышки; на её лице слой за слоем ложились и история отеля, и её собственные воспоминания.

Ордельфия, не перебивая её бессвязный рассказ, отхлёбывала чай и разглядывала тарелки, чайные сервизы и столовые приборы, у каждого из которых была своя история.

К тому времени, как она его уже допила, Пепе, слегка смущённо, постучала себя по губам и скомкала фартук.

— Я слишком разболталась. В общем, вот примерно столько вещей из кухни подлежат выносу.

— Вы хорошо поработали.

— Какая уж работа. Было приятно вновь перебрать старые добрые воспоминания.

— Рада слышать. Теперь можете заняться своими делами. Я не буду мешать и тихонько осмотрю всё это.

— Ай, какое уж там мешаете. После общения с этими угрюмыми типами появление такой цветущей владелицы просто радует глаз. Тогда я пойду готовить бранч с новыми силами!

Пепе бодро закатала рукава и повернулся к плите. Ордельфия, поставив чашку, тоже приступила к осмотру вещей, предназначенных для «списания».

Срок выплаты процентов по банковскому займу неумолимо приближался.

Поскольку не было способа резко нарастить поток гостей и резко поднять выручку, оставалось лишь затянуть пояс.

Проснувшись на рассвете с непривычно ясной головой, возможно потому что накануне она вымоталась до полного изнеможения и просто провалилась в сон, она через управляющего передала сотрудникам свою просьбу.

〈Вы хотите вынести и реализовать вещи, которые отель больше не использует?〉

〈Да. Как-никак отель работает десятилетиями: пусть чем-то мы уже не пользуемся, но там могут лежать ценные предметы.〉

〈Я передам.〉

После этого она заглянула в подвал, старательно обыскивая его в надежде найти источник дохода, но ничего путного не нашла.

К счастью, среди вещей из кухни, предназначенных для списания, оказались декоративные тарелки и чайные сервизы ограниченного выпуска, за которые можно было выручить приличную сумму.

Пока Ордельфия перебирала вещи, её опустошенное сердце едва заметно оттаяло.

После исчезновения отца и того момента, когда мачеха полностью прибрала власть к своим рукам, окружающие перестали видеть в ней истинную наследницу знатного рода и обращались соответственно.

Но благодаря среде, в которой она росла, у неё естественным образом развился эстетический вкус, позволяющий распознавать дорогие и качественные вещи, так что она сразу поняла, что лежащее перед ней имеет определенную ценность.

Особенно взгляд цеплялся за серебряный набор столовых приборов: от этой мысли тревога, осевшая слоями, словно туман, чуть рассеялась.

— Госпожа.

— Да?

— Присоединитесь к бранчу? Мы как раз закончили приготовление десертов и начинаем готовить обед для персонала. Или приготовить вам отдельно сэндвич?

Ордельфия, совершенно не привыкшая к совместным трапезам с другими людьми, да ещё в таком количестве, выбрала последнее.

— Тогда сделаю сэндвич для вас, а для сотрудников… так, посчитаем… раз, два…

Наблюдая, как Пепе считает на пальцах, Ордельфия вдруг спросила, будто вспомнив:

— Кстати, Себастьян и сегодня не вышел?

С тем сотрудником, что пропустил смену из-за размытого ливнем моста, она уже успела перекинуться парой слов. А вот Себастьяна, дежурившего на стойке при их первом знакомстве, она не видела и сегодня.

Хотя он и не работал на кухне, Пепе была старейшим сотрудником отеля, выполняя роль наставницы для всего персонала. Именно у неё можно было получить нужный ответ.

Однако она удивлённо опустила половник, быстро вытерла руки и переспросила:

— Что? Управляющий сегодня не пришёл? Но ведь он на рассвете передал вашу просьбу. Если только я не ошиблась…

Ордельфия поднятой рукой остановила поток слов и уточнила:

— Нет. Я про другого Себастьяна, не про управляющего.

Пепе на миг моргнула, потом глаза у неё смешливо сморщились, и она вновь взяла половник.

— Ах, про того Себастьяна!

Отрезав крупный кусок размягченного масла и бросив его в большую кастрюлю, Пепе продолжила:

— Он не штатник с ежедневными сменами. Приходит помогать время от времени.

— Стажёр?

— Трудно сказать. Я, повар, в таких тонкостях не разбираюсь. Но на управляющего он похож и лицом, и манерой работать: аккуратный, расторопный, просто загляденье. Вот бы мне такого сына! А мой — ох, только бед натворит. Муж твердит: «Он ещё мал», а мне кажется, такое потакание хуже для ребёнка… эх.

Выговорившись без паузы, Пепе, словно ничего и не было, переключилась на огонь и углубилась в готовку.

Выслушав понятное объяснение отсутствия Себастьяна, Ордельфия на мгновение завороженно наблюдала за искусными движениями повара.

Закончив приготовление общего обеда, Пепе немедленно собрала превосходный сэндвич для одного особого гостя.

Ордельфия безучастно наблюдала, как смешиваются свежие ингредиенты разнообразных цветов, и сама того не замечая, пробормотала:

— На ингредиентах экономить не будем.

Не успела она закрыть рот, как Пепе, словно по волшебству, оказался рядом с готовым сэндвичем.

— Сначала подкрепитесь. Недаром говорят, что работа идет только на сытый желудок.

— Нет, я могу поесть позже…

Но стоило взглянуть на идеально собранные сэндвичи, как Ордельфия запнулась на полуслове, ощущая, как во рту скопилась слюна.

Пепе, довольная, усадила её на стул для отдыха персонала.

— Приятного.

— Спасибо.

— Если будет мало, в любой момент скажите!

Ордельфия с удивлением заметила в себе волчий аппетит и откусила щедрый кусок.

Сначала раздался хруст ароматного хлеба, потом раскрылась травяная свежесть базилика, за ней тягучая сладость яблочного джема, и наконец солёный оттенок хамона соединил всё воедино, заставив вкус вихрем развернуться на языке.

Она вмиг расправилась с сэндвичем, вкус которого был знакомым и оттого ещё более вкусным, и лишь тогда немного пришла в себя. Может, он показался особенным ещё и потому, что его приготовили «только для неё».

— Ещё сделать?

— Н-нет, спасибо.

Встретившись взглядом с Пепе, которая смотрела на неё с умилением, она почувствовала внезапный прилив смущения, но, привыкнув к присутствию «другого», подавила это чувство и сохранила бесстрастное выражение лица.

Но, не желая продолжать жадно есть сэндвич, она, чтобы перевести дух, задала вопрос, который всё это время вертелся у неё в голове.

— Можно спросить?

— Конечно! Всё уже почти готово — осталось только подождать, пока томится. Хлеб тоже приготовлен, так что время для беседы есть. Не возражаете, если я присяду напротив?

Ордельфия, не мешкая, кивнула в ответ на жест Пепе, указывающий на стул напротив маленького столика, отполированного до блеска.

— Никогда бы не подумала, что сяду вот так напротив аристократки. В мои-то девичьи годы о таком и мечтать нельзя было. Война многое перевернула… хоть и прошло уже много десятилетий.

Ордельфия пропустила болтовню Пепе мимо ушей, тщательно подбирая слова, и начала:

— Верно. Э-э… скажите.

Пытаясь начать, она запнулась, не в силах точно назвать, что имела в виду, и в итоге спросила расплывчато:

— Вам… доводилось сталкиваться с чем-нибудь странным? Здесь, в отеле.

— Хмм. Странным?

Пепе, явно не ожидав такого, задумалась, наклонив голову.

— Если вы о странных гостях — то их было предостаточно!

Слова «как женщина с красным зонтом?» едва не сорвались с языка, но Ордельфия проглотила их.

— Какие… гости?

То ли ожидание, то ли тревога шевельнулась в глубине. Но, как водится, ожиданиям не суждено сбываться.

Пепе понесла совсем в другую сторону:

— Ох, даже не говорите. Странных гостей я видела столько, что и на двух руках не пересчитать. Да что там, сколько же благородных лиц с причудливыми вкусами! Недавно, например, одна баронесса раз за разом возвращала блюда. То у неё аллергия, то не то. С каждым возвращением что-то приходилось менять, и в конце концов пришлось мне встретиться с ней лично…

Пока тянулась вереница баек о «сложных клиентах», Ордельфия втайне вздохнула. Похоже, её смутные надежды не оправдались: пытаться выпытать у сотрудников подробности о «той женщине» в дождливый день затея пустая.

Если напрямую спросить о даме с красным зонтом и о том, что она собой представляет, окружающие вполне могут счесть её не совсем нормальной.

Такого исхода ей совсем не хотелось.

К тому же те, кто вчера беседовал с ней перед уходом со смены, сегодня вели себя как обычно, как будто никаких «странностей» и в помине не было.

В итоге, не получив никаких зацепок на этот счёт, Ордельфия задала другой вопрос.

— Как организовано питание для долгосрочных постояльцев?

Узнав, что Киллиан не является преступником, она отказалась от плана создания фоторобота, но его личность все еще оставалась загадкой, и она надеялась собрать хоть какую-то информацию.

Однако, каким бы подозрительным он ни был, он всё же оставался гостем, поэтому её вопрос прозвучал достаточно уклончиво, без упоминания конкретных имён.

— Долгосрочных постояльцев?

— Верно. Речь не о временных посетителях, а о гостях, постоянно проживающих в отеле.

Действительно, она так и не узнала, в каком номере он остановился.

Ордельфия припоминала, что, просматривая гостевые записи, не встречала упоминаний о подобных постояльцах. Лёгкая тревога шевельнулась в ней, но она решила, что, вероятно, просто упустила эту информацию.

«Нужно будет снова спуститься в подвал и тщательнее изучить документы, когда закончу с отбором вещей для продажи».

— Если клиент, который живёт долго, не просит чего-то особенного, мы ежедневно отправляем ему еду и перекусы из самых свежих и лучших продуктов, — ответ прозвучал образцово-правильно.

Она спрашивала, желая узнать о Киллиане, но ответ не содержал конкретики. Впрочем, даже если бы она указала на него прямо, вряд ли ответ был бы иным. Ведь если у него не было особых запросов, у Пепе не было возможности что-либо о нём знать. Но она все же надеялась, что шеф-повар, отвечающий за всё питание в отеле, хоть что-то да знает…

— Понимаю. Вы проделываете большую работу.

— Что вы! Видеть счастливых гостей, пробующих мои блюда, — вот моё удовольствие! — Пепе, выдавшая ответ, достойный высшего балла, звонко рассмеялась.

— Хотите ещё? — предложила она.

— Нет. В другой раз.

— Зовите в любое время! Ой, мне нужно помешать это. Картошка может пригореть.

С этим Пепе поспешила к плите, а Ордельфия взяла оставшийся сэндвич. Сочная яблочная хрустинка была всё так же божественна, но её сознание было слишком перегружено, чтобы ощутить то же волнение. Вопросы она задала, а ясных ответов так и не получила.

Она была разочарована, но не подала виду, и Пепе, легко помешивая большую кастрюлю, продолжала говорить всякую всячину.

— Вчера такой ливень был! Из-за этого фрукты слегка «водянистые» стали. И мука отсырела, неприятно конечно. Но тут вдруг — бац! — в голову пришла отличная идея для блюда! Если позволите, госпожа владелица, не попробуете ли и не поделитесь впечатлениями?

— Для меня будет честью.

— Хо-хо-хо! Если хозяйке по вкусу, значит, и у привередливых аристократов блюдо будет иметь успех! Я постараюсь!

Ордельфия не стала признавать, что не росла на изысканных блюдах и вряд ли станет толковым дегустатором. Чтобы не продолжать разговор впустую, она решила вернуться к делу и вытерев руки поднялась.

Пересекая безупречно чистую и сияющую кухню, краешком глаза она зацепилась за старомодную коробку, стоящую в одиночестве на слишком высоком шкафу.

— Это здесь для дела стоит? Место хранения далековато, как для того, что в ходу.

Пепе проследила взгляд и слегка поморщилась.

— Ах. Да. Одна особенная гостья пользуется только этим чайным сервизом.

— Особенная гостья?

— Да. Говорят, дама в зеленом платье. Но я толком не…

— Проверьте, пожалуйста, продукты!

Прежде чем Пепе успела договорить, снаружи кухни раздался громкий голос.

— О, боже, мне нужно выйти и посмотреть самой.

— Конечно, идите.

Оставшись одна, Ордельфия окинула взглядом кухню, ища стремянку: хотелось снять коробку и посмотреть сервиз. Если вещь действительно редкая, её можно продать и хоть немного подлатать бюджет отеля.

Кто-то, возможно, сморщился бы, назвав это мелочностью, но Ордельфия была готова на всё, лишь бы благополучно пережить день выплаты процентов банку. Ради этого она, зная наизусть свод правил, всё же решилась его нарушить.

Найдя маленькую стремянку у входа на кухню, Ордельфия тут же встала на неё и потянулась к коробке. Ростом она была не маленькой, но и не высокой, так что даже на ней не могла дотянуться до коробки.

— Ещё чуть-чуть…

Встав на цыпочки и взмахнув рукой, она едва коснулась кончиками ногтей угла коробки.

Дзынь!

Перегнувшись слишком сильно, она потеряла равновесие, и маленькая стремянка закачалась.

— Ах!

Сильно испугавшись, Ордельфия ухватилась обеими руками за шкаф, и, к счастью, стремянка чудом удержалась. Но в этой шаткой ситуации силы в её руках постепенно иссякали и становилось всё опаснее.

— Что ты там делаешь?

Низкий голос с примесью смеха прозвучал прямо рядом. Ордельфия с трудом повернула голову. Дрожащими руками удерживая всё тело, она отчаянно крикнула:

— Разве не видно?!

— Хм. Жонглируешь лестницей?

— Не шути! Просто придержи лестницу и… ай!

Не успев договорить, Ордельфия вскрикнула коротким, неподобающим аристократке воплем.

Киллиан, обхвативший её за талию и поднявший с лёгкостью бумажной куклы, испустил сдавленный смешок.

— Теперь я точно знаю, что ты не просто так балансировала на лестнице для забавы.

— Поставьте меня!

Хотя она сама попросила о помощи, эта внезапная близость явно выходила за рамки обычной поддержки на шаткой лестнице. Побелевшая Ордельфия резко отклонилась назад и все мышцы её тела напряглись. От её застывшей, словно окаменевшей, фигуры исходило почти осязаемое волнение отвержения.

Хотя это был далеко не первый раз, когда он держал её так, отказ был слишком яростным, но для Ордельфии это была нормальная реакция. В тот дождливый вечер, спасаясь от женщины с красным зонтом, ей пришлось держать его за руку, обниматься и даже зайти вместе в ванну. Но то было под кромешным ужасом, сейчас другая ситуация.

Если это не экстремальная ситуация, она абсолютно не желает такого тесного контакта с другими, особенно с мужчинами.

— Поставьте, говорю!

Услышав свой собственный крик, прозвучавший гораздо резче, чем она ожидала, Ордельфия крепко сжала губы. Киллиан, внимательно глядя снизу вверх, медленно опустил её на пол.

Стоило ногам коснуться плитки, как Ордельфия отпрянула, сжав пальцами подол платья.

Опять.

Снова тошнота и трепет в груди.

Если бы она просто ненавидела Киллиана, вернее, прикосновения к нему, и испытывала смертельное отвращение, это было бы понятно. Все её предыдущие контакты с другими всегда были ужасны и мучительны. Но почему тогда… почему, когда прикасается он, внутри поднимается нечто иное?

Подавляя в себе назойливо пробивающееся, ещё не названное чувство, Ордельфия глубоко вдохнула.

— Спасибо за помощь. Если бы я рухнула, как минимум сломала бы руку.

— Пустяки, — легко отозвался он.

Ордельфия поспешно добавила:

— И простите, что повысила голос. Не помню, говорила ли, но я плохо переношу чужие прикосновения. Впредь… то есть… нет, ничего.

Она поспешно проглотила слова с просьбой, чтобы в будущем, если ему снова придётся помогать, он по возможности не трогал и не прикасался к ней. Что это за бесстыдные слова? Ей помогают, а она условия ставит? Если бы он не был.. “странным”, а нормальным человеком, такие слова были бы непростительны.

Киллиан легко догадался о несказанных словах, но успокаивать обещаниями не стал. Он хотел её до последней крошки, и сказать «больше не прикоснусь» было бы ложью. И уж точно он не собирался делиться планами «сблизиться, даже если придётся выдумать повод». Сейчас она предельно насторожена, и любое чрезмерное давление может заставить её обратиться в бегство.

Ему хотелось снова вкусить хаос, слабый страх и едва заметное волнение, что нахлынули на него, когда он обхватил её тонкую талию Но он сдержался, и бросил приманку, способную отвлечь её мысли:

— Насчет вчерашнего.

Как он и предсказывал, изумрудные глаза Ордельфии прояснились, пока та пыталась осмыслить, почему прикосновение Киллиана не вызывает у неё отвращения.

Наблюдая, как её бесстрастная маска, нарушенная смятением, постепенно возвращается на место, Киллиан с лёгкой досадой провёл языком по губам и продолжил:

— Даже если спросишь других сотрудников, нужного ответа вряд ли получишь.

— Что? Неужели я единственная, кто столкнулся с этим?

— Нет, не единственная.

Он остался стоять, не двигаясь, наблюдая, как она невольно делает к нему шаг. Сколько времени он провёл в терпеливом ожидании, подобно хищнику, поджидающему, пока добыча сама приблизится к нему?

Ордельфия отчётливо понимала: рядом с Киллианом её эмоции выходили из-под контроля. Но разве не в этом природа людей? Знаешь что-то умом, но по-настоящему осознаешь лишь когда сталкиваешься с этим лицом к лицу. Глубоко запрятанное чувство, дремавшее в ней годами, теперь бесшумно вырвалось наружу, делая её безэмоциональный мир всё более человечным.

Окажись рядом кто-то, кто бросил бы хоть одно расплывчатое замечание вроде «ты сейчас не такая, как обычно», она бы тут же очнулась. Но рядом никого не оказалось, кроме Киллиана, хищника, чья ненасытная жадность уже опутала ее, пока она ничего не подозревала.

От нарастающей тревожности она сделала ещё один шаг. Расстояние, которое она создала, отпрянув от Киллиана, было теперь нарушено ею же. Между ними оставалось всего ничего, достаточно протянуть руку.

Киллиан, уловив тонкий аромат османтуса, исходивший от Ордельфии, приподнял уголок губ и произнес:

— Они теряют всё.

— Простите?

Она слушала изо всех сил, но ответ всё равно не укладывался с первого раза.

Безупречная сдержанность, сохраняющаяся при Пепе, растаяла, и между её бровей залегла глубокая складка. С этим мужчиной диалог всегда напоминал хождение по кругу.

Казалось, он обладал всеми ответами, бросая короткие фразы, за которыми она, ничего не понимая, не успевала. При этом он не уклонялся от вопросов и не отмалчивался, а требовать прямой речи становилось неловко. Уже одно то, что он терпеливо возился с ней, вероятно, было проявлением его благосклонности.

Да, кто-нибудь со стороны сразу бы спросил: «Ты не слишком себя принижаешь?» Но Ордельфия так давно привыкла к отвращению и презрению, к тому, что её сторонятся как «чудовище», что и странности в таком раскладе она не видела.

«Всё теряют». Кто? Судя по ходу разговора, вероятно, сотрудники, столкнувшиеся со «странными вещами». Тогда что именно они теряют? Киллиан же сказал: даже если спросить, ответа не получить.

— Значит… Теряют память.

— Угу. Быстро догадалась. Жаль.

Если бы помучил её ещё немного, мог бы и прижать к себе.

Ордельфия не заметила, как в его красных глазах на миг вспыхнуло голодное желание; она недовольно поджала губы и цокнула языком.

Вот так и выходит: добыть сведения о «странностях» почти невозможно. Пусть и есть свод правил, но в нём лишь перечислены запреты, без указаний, что делать, если их нарушишь, как вчера. Дорого заплатив за самонадеянность, порожденную невежеством, она не хотела больше нарушать правила, но разве в жизни всё идёт по плану? Она и сама прожила не так долго, но её жизнь никогда не текла так, как хотелось, так что в любом случае нужен был план.

Киллиан, пристально смотревший на колышущиеся золотистые пряди на щеке Ордельфии, погружённой в раздумья, провёл языком по нижней губе.

Ах, как же хочется съесть. Вкусить эти эмоции… нет, всю её целиком. Почувствовать какая она внутри…

Он пробудился не так давно, и теперь в нем бушевала жажда, незнакомая ему рядом с Адель. Она стремительно разливалась по телу, словно степной пожар. Его губы медленно приоткрылись, обнажая ровный ряд белых зубов и алое острие языка, но, в этот момент Ордельфия подняла голову, устремив на него прямой взгляд.

— Постойте. На кухню посторонним вход запрещён, верно?

Подтекст — «что вы тут делаете?» — прозвучал почти открыто; её зелёные глаза были свежи, как летняя листва. Змеиная, липкая жадность, вкравшаяся от его щиколоток и тянувшаяся вверх, исчезла, словно её и не было.

Красные глаза прищурились и тихо усмехнувшись, он ответил:

— Таковы привилегии постояльца на длительном сроке.

Он проигнорировал намёк уйти и устроился на месте, уставившись на Ордельфию подпирая рукой подбородок.

Его расслабленная манера, словно приглашавшая её подойти и сесть, заставила Ордельфию скривиться, но прогнать его она не могла.

Как он и сказал, он был единственным «долгосрочным постояльцем» отеля, то есть «постоянным источником дохода», с которым нельзя обращаться как попало.

Рядом с ним ей было не по себе, неловко, и он был мужчиной, которому она была должна, но, вспомнив о дне выплаты процентов банку, она машинально двинулась.

— Угощайтесь.

Подвинув ему масляное печенье с бергамотом, которое Пепе в спешке перед уходом дала ей на десерт и села напротив. Ордельфия подняла взгляд к коробке, до которой так и не дотянулась.

Поняв по настроению, что она изо всех сил старается отвести от него взгляд, Киллиан снова бросил приманку:

— Ты ведь внучка Адель?

— Вы знали мою бабушку?

Её взгляд мгновенно прилип к нему. Киллиан негромко хохотнул и легонько ткнул вилкой в печенье.

Он мог есть человеческую еду, но не находил в этом особого удовольствия: это была скорее прихоть, без которой он легко обходился, и никаких «восторгов», о которых так любила разглагольствовать Адель, он не испытывал.

Для Киллиана настоящим пиром было не это, а Ордельфия, чьи глаза сияли при виде него.

— Знал.

Киллиан, на этот раз также закончивший кратким ответом, словно приглашая её подойти самой, если хочет знать, продолжал молча смотреть на неё.

— В каких отношениях вы были?

— Давняя связь.

— Давняя? — она невольно вгляделась в него, прикидывая возраст: на вид они были почти ровесники.

— С детства знакомы?

— Можно и так сказать.

Ордельфия имела в виду его детство, но правильным ответом была Адель. Когда он впервые встретил ее бабушку, та была моложе нынешней Ордельфии.

— Где вы встретились?

Она спрашивала как в «угадайке», и в голосе звучали и нетерпение, и надежда. То, что он мог вкусить все эти чувства, стоило лишь прикоснуться к ней, испытывало его терпение.

Но он не торопился.

Если Ордельфия, как и Адель, «цепляет на себя странности», случаев сблизиться с ней будет достаточно. Лишь бы терпение не иссякло прежде, чем он сможет вкусить ее на своем языке.

Пусть она не заставит его ждать слишком долго. Иначе… впрочем.

— В этом отеле.

— В отеле? Неужели с тех самых пор…

Ордельфия, не договорив, проглотила вопрос, с какого же возраста он остановился здесь. Во рту пересохло и она сделала глоток остывшего чая и резко сменила тему:

— Вы утверждали, что сотрудники теряют память. Почему это не затронуло вас? И меня тоже…

— Этого я тоже не знаю.

Это не была ложь. Изначально Киллиан не знал ни причин «странных событий», ни условий, при которых в них попадают. Более того, он не знал даже как противостоять всем этим явлениям. Но раз Ордельфия об этом не спросила, он решил не уточнять.

Она на миг оторопела: ответ, далекий от её ожиданий, не вязался с тем, как уверенно он вёл себя до сих пор. Киллиан, заметив, как мелко дрогнули густые ресницы, сдержал внезапное желание коснуться их и сказал:

— Что ж, думаю, впредь нам просто не стоит принимать гостью с красным зонтом в дождливые дни.

— Это само собой разумеется.

Какой бы безвыходной ни была моя ситуация, никакие деньги не стоили того, чтобы снова пройти через этот ад. Да и та особа, пообещавшая мне аванс, в итоге не заплатила ни гроша.

Ордельфия невольно стиснула зубы, но затем, словно внезапно вспомнив, спросила:

— Откуда вы узнали, как от нее избавиться?

— С Адель была похожая ситуация.

— А? Бабушку тоже преследовала та женщина?

— Ага.

В полном неведении они метались в поисках выхода, пока случай не открыл им жестокую закономерность: с начала аномалии, когда пространство отеля искажалось, дверь в номер категорически запрещалось закрывать — даже оказавшись внутри.

Мысль на мгновение потянула его в прошлое, однако голос Ордельфии вернул Киллиана обратно в реальность. Её присутствие значило для него куда больше, чем весь десятилетний договор с Адель.

— Погодите, но раз бабушка знала, почему она не записала способ выбраться?

Не скрывая удивления, Ордельфия задала вопрос, но, услышав ответ Киллиана, так и не нашла, что сказать.

— А-а-а. Адель всегда была немного ленивой.

Ордельфия промолчала. Как ни вела себя бабушка при жизни, признавать её лень внучке казалось неуважительным.

— У других странных происшествий тоже есть какой-то способ их решения или хотя бы план выхода?

Киллиан задумчиво качнул головой.

— Можно сказать, что да. И в то же время можно сказать, что нет.

— И что здесь значит «да», а что тогда «нет»?

Киллиан слегка склонил голову, опирая щёку на ладонь, и усмехнулся:

— Подобные вопросы лучше приберечь до того момента, когда мы будем знать друг друга получше.

Но на этот раз Ордельфия не позволила увести разговор.

— У меня нет ни малейшего желания устанавливать близость с клиентами.

Решительно оборвав разговор, она действительно замолчала, не задавая больше ни единого вопроса. Она не собиралась нарушать правила, поэтому торопиться было незачем. К тому же, хотя он и был связан с её бабушкой, возраст Киллиана явно не подходил под тот, чтобы рассчитывать от него получить сведения о тех «способностях», которые она искала.

Сколько он уже живёт в этом отеле? Он точно не походил на представителя имперской знати, тогда к какому же роду принадлежал? Почему, столкнувшись со «странными происшествиями» ещё в детстве, он не покинул это место? И, возможно… видел ли он её отца?

Вопросов было много, но ни один из них не требовал немедленного ответа. Если она останется в отеле и продолжит поиски, необходимые сведения всплывут сами, даже без его участия.

Он опустил брови, убрал руку от подбородка и наклонился вперёд.

— Тогда, может, обсудим трудоустройство?

— Я не собираюсь сближаться с отдельным сотрудником больше, чем этого требует работа.

Услышав её ответ, который не просто поднимал стену, а будто воздвигал неприступную скалу, Киллиан тяжело, совершенно искренне вздохнул.

— Сложная же ты.

— Если держать дистанцию, сложностей не возникнет вовсе.

Её слова звучали жёстко и не оставляли ни малейшего пространства для маневра. Под их холодным весом Киллиан медленно, почти незаметно протянул руку.

— Но я всего лишь хочу стать тебе ближе.

Настолько легко и осторожно, что стоило бы ей чуть взмахнуть рукой и прикосновение исчезло бы, будто его никогда и не было.

Но этого едва уловимого касания хватило, чтобы на лбу Ордельфии пролегла глубокая складка.

Но прежде чем Ордельфия успела хоть как-то отреагировать, Киллиан уже будто невзначай отдернул мизинец и лишь чуть заметно усмехнулся. Из-за этой лёгкости, этой почти игривой небрежности она упустила момент, когда могла резко оттолкнуть его или огрызнуться, и теперь ей оставалось только бессильно стиснуть зубы.

Проблема была не в самом прикосновении. И даже не в том, что оно по всем правилам должно было вызвать у нее отвращение.

Гораздо неприятнее было другое — она никак не могла быть уверена, что ей это действительно не понравилось.

Она изо всех сил пыталась игнорировать щемящее чувство, поднимающееся из глубин ее сознания.

«Нет, этот мужчина слишком опасен… или, точнее, слишком странный. Он постоянно задевает чувства, которые я так старательно пыталась усыпить. И делает это так легко, будто не замечает, что творит».

Даже просто находясь рядом с ним, она ощущала собственные эмоции куда яснее, чем позволяла себе долгие годы. И хуже всего было то, что это пробуждение не вызывало омерзения или ярости. Напротив, оно не казалось ей чем-то невыносимым… и именно это пугало сильнее всего.

Ненадолго прислушавшись к себе, к странному ощущению, медленно поднимающемуся от кончиков пальцев, Ордельфия наконец нашла подходящее слово. Это был страх. Да, именно страх — не перед ним, а перед собой. Она боялась тех непонятных перемен, которые начинали в ней шевелиться. Казалось, она заранее знала, чем всё закончится, если позволит себе подойти к Киллиану ближе, даже не имея реального опыта.

Прежде всего…

Ордельфия скользнула взглядом к Киллиану. Он, будто забыв о её существовании, сейчас просто рассматривал сэндвич, лениво перекатывая его между пальцами. Казалось удивительным, что человек, который несколько раз касался её так легко, теперь молчит, будто ничего не произошло.

Конечно, прежде она встречала людей, которые после прикосновения к ней какое-то время оставались бесстрастными, тщательно пряча свои подлинные эмоции.

<Миледи, только вы и я понимаем друг друга… ведь вы тоже чувствуете себя хорошо, да? Видите, я вас обнимаю, и мне приятно. Значит, и вам тоже?>

<Ты? Ха-ха… Да какое из тебя чудовище. Ой, посмотри-ка, тебя это задело? О, и правда задело.>

Но стоило пройти немного времени — и все они уходили так же, как прочие.

Кто-то сбегал, не выдержав, кто-то отталкивал её с холодной отчужденностью, а кто-то и вовсе срывался на крик, охваченный чистым, животным страхом.

<Мон… монстр! Ты же настоящий монстр! Уходи! Уйди! Не подходи ко мне! Мне страшно! Прочь, прочь!..>

Все. Без исключения.

«Ах, возможно, этот мужчина, как и те прежде, всё ещё не верит в ее насильственный обмен чувствами. Возможно, он убежден, что те эмоции, что кипят внутри него из-за Ордельфии, всего лишь иллюзия, пустая выдумка.»

Ведь и она сама, до того как ее эмоциональная система исказилась, не замечала, насколько другие люди соответствовали внешне и внутренне, испытывая эмоции, подходящие ситуации.

В голове был полный хаос.

Проще всего было бы просто спросить: «Почему вы не называете меня чудовищем? Разве вы не ощущаете, как к вам переходят мои эмоции?»

Но задавать этот вопрос ей не хотелось.

По-настоящему не хотелось.

Если он и правда скрывает свои подозрения, пусть всё остаётся так, как есть.

Насколько сильно она была растеряна, настолько же нет, даже сильнее, она ждала того момента, когда он перестанет скрывать правду или отрицать очевидное.

И даже если однажды Киллиан, как и остальные прежде, увидит в ней чудовище, пока его взгляд не изменится… пока в нём не появится отвращение или страх… пусть всё остаётся так, как есть.

Понимая, насколько это мягкая и безрассудная мысль, Ордельфия прикрыла глаза и отвернулась.

Хоть на короткое мгновение, даже если он коснётся её снова, ей хотелось испытать то тёплое, затуманивающее сердце ощущение, что с ней обращаются как с обычным человеком.

Возможно, сама мысль о том, что дело именно в том, что это Киллиан, задела где-то в глубине её сознания и больно кольнула сердце, но Ордельфия не осознала этого.

Пытаясь вырваться из хаоса собственных чувств, она намеренно отвела внимание от Киллиана и сосредоточилась на чём-нибудь другом. Её взгляд естественно упал на коробку, которую она планировала проверить, и на вещи, способные хоть немного поддержать финансы отеля.

— Хм-м.

Поняв, что разговор иссяк, Киллиан без тени сожаления поднялся.

Честнее будет сказать иначе: если бы он задержался рядом хоть немного дольше, терпение наверняка бы сдало, и он бы сделал именно то, чего хотел, поэтому сейчас разумнее было отойти.

Тук.

Сэндвич, к которому он так и не прикоснулся, соскользнул с тарелки и упал, но ни Киллиан, ни Ордельфия не уделили этому ни секунды внимания.

Мгновения тянулись вязко. На кухне тихо кипел суп, в воздух поднимался горячий пар, но для Киллиана существовала только Ордельфия. А она смотрела куда угодно, только не на него.

Прошло несколько секунд, и его односторонний взгляд словно прилип к её щеке.

Натянутая тишина между ними лопнула, когда её расколол громкий окрик Пепе.

— Хозяйка! Простите, но посмотрите, пожалуйста, сюда. Из-за ливня поставки сорвались, и сумма намного выше той, о которой я говорила! Если вы разрешите, я продолжу по плану, но если нет, придётся искать другой выход!

— Да, конечно.

Ордельфия резко поднялась, но Киллиан опередил её.

— Я лишь посторонний, не имеющий отношения к делу, так что мне пора уходить.

Слова, которые могли бы прозвучать холодно, были сказаны спокойно, без намека на упрек. Ордельфия тихо кивнула.

Он вышел первым, не притормаживая и не оглядываясь.

— Ах да, чуть не забыл. Насчёт чайного сервиза.

Он указал на коробку, которую Ордельфия так и не смогла достать.

— Лучше не трогать. Он предназначен для особой гостьи.

— Подождите… Вы знаете, кто эта особая гостья?

— Дама в зеленом. Когда придёт время, ты встретишь её.

Стояла холодная ночь. На чистом небе висела круглая луна, заливая землю холодным сиянием.

Ордельфия, проведшая этот день как и предыдущие в подвале отеля за разбором архивов, наконец выпрямила онемевшую спину. Неэлегантный хруст и скрип прокатились по костям, и её одеревеневшее тело наконец заныло от боли.

— Ох.

Ордельфия с бесстрастным лицом выдохнула тихий стон и закрыла последнюю папку.

— Наконец-то всё посмотрела

С тех пор как она прибыла в отель, не было ни дня, чтобы она не изучала прошлые записи с поистине одержимым упорством.

〈Госпожа, вы в порядке? Может, у вас что-то болит?〉

〈Нет. Лучше скажите… Киллиан… нет, неважно. Я буду тут, так что не беспокойте, если дело не срочное〉.

Продав ненужные отелю вещи торговой гильдии по выгодной цене, Ордельфия снова укрылась в подвале. Хотя она уже дважды столкнулась со «странными происшествиями» из свода правил, текущие проблемы управления отелем, балансирующего на грани, были куда более неотложными. К тому же, не было ни малейшей возможности раздобыть информацию об этих аномалиях.

Единственным утешением было то, что все смятение от встреч с Киллианом отошло на задний план. Срок уплаты процентов наступал через день, значит, у нее оставались еще сутки. Послезавтра все решится.

Давление со стороны банка, казавшееся приближающимся, теперь было буквально на носу, и ее тревога росла с каждым часом.

Ордельфия отложила расследование «странных происшествий», поисков отца и способности к передаче эмоций, которая, судя по всему, была и у бабушки, и сосредоточилась исключительно на преодолении этого кризиса.

Ненужные вещи из отеля были проданы по довольно хорошей цене по контракту с гильдией, торгующей продуктами, и она перерыла все записи до дна в поисках хоть каких-то бесполезных земель или зданий, принадлежащих отелю.

Продажа вещей не принесла большого дохода, но зато помогла лучше понять управление отелем. Конечно, профессиональное обучение не помешало бы, но, учитывая ее добровольный уход из родового поместья, о таком можно было мечтать лишь после стабилизации ситуации.

— По крайней мере ближайший платеж банку я смогу закрыть

Она тяжело вздохнула и начала подсчитывать расходы на пальцах. Ее глаза были красными, видно было, что она почти не спала несколько дней подряд.

— Требуется привлечь больше гостей. Неплохо бы организовать какое-нибудь презентабельное мероприятие для привлечения внимания. Нет ли поблизости чего-то, что могло бы послужить подходящим поводом?

Неосознанно продолжая бормотать себе под нос и обдумывая способы спасти отель, Ордельфия постепенно замедлила шаг.

— Что это?

Она сделала несколько глубоких вдохов, а затем взгляд её устремился в сторону, за тусклый свет газового фонаря.

Прищурившись, Ордельфия потерла кончик носа. Вскоре она уткнулась носом в собственный рукав, сделала вдох и подняла голову.

— Точно, чем-то пахнет.

Потирая уставшие глаза, она продолжала морщить нос.

— Откуда этот запах гари?

Она принюхалась еще несколько раз, думая, не почудилось ли ей от усталости, как бывают видения или слуховые галлюцинации.

— Нет, точно пахнет.

Поняв, что это не обман чувств, а настоящий запах гари, Ордельфия бросилась вперёд. Неужели пожар? И уже за полночь, из персонала в отеле лишь двое: дежурный на ресепшене и ночной портье для экстренных случаев.

В другом случае лучше было бы позвать управляющего для совместной проверки, но с огнём всё иначе. Нужно как можно скорее оценить ситуацию и в зависимости от масштаба определить дальнейшие действия.

Почти бегом следуя за запахом гари, Ордельфия вскоре обнаружила слегка приоткрытую дверь. Это была гостиная, где постояльцы отеля или посетители кафе и ресторана могли ненадолго задержаться для непринужденной беседы.

Ордельфия, подняв голову и определив источник запаха, схватилась за дверную ручку, но замерла на месте.

Треск-треск.

Звук потрескивающих поленьев доносился явственно, однако она не спешила тушить пламя. Сквозь приоткрытую дверь виднелся горящий камин.

— Хаа…

Ордельфия тихо выдохнула, чувствуя странную смесь досады и облегчения. Оказалось, возгорания нет, просто каминная тяга работала плохо, наполняя воздух едким дымом.

Кто отвечает за это помещение? Хотя это и не повод для строгого наказания, но предупреждение стоит сделать.

Пусть и менее опасно, чем пожар, но если дым скопится и просочится по всему отелю, есть риск удушья, так что нужно решить проблему. Достаточно просто повернуть заслонку камина, регулирующую дым, так что нет необходимости кого-либо звать.

— Уухх…

Напряжение спало, и волна усталости заставила её зевнуть. Сдерживая следующий зевок, Ордельфия рассеянно, всей своей измотанной душой, приоткрыла дверь наполовину и наклонилась вперёд.

Она уже решила, что разберётся с этим и отправится в свою комнату, а с завтрашнего дня всерьёз займётся поисками информации о бабушке, но вдруг застыла на месте.

Правило №6: После полуночи гостиная не работает. Если после 12 ночи дверь в гостиную открыта, не входите и тихо закройте дверь.

В голове, словно молния, вспыхнуло содержание шестого правила.

Неосознанно сглотнув, Ордельфия ощутила, как половина накапливавшейся усталости растворилась, будто её сдул прохладный вечерний ветер. Она аккуратно, почти неслышно, потянула на себя приоткрытую дверь, стараясь закрыть её полностью.

Но сделать это не удалось.

Тень за порогом шевельнулась, и спокойный голос произнёс:

— О, похоже, прибыл новый гость.

Если бы только дверь не распахнулась изнутри так резко, заставив её потерять равновесие и сделать невольный шаг в гостиную. Не успев даже ахнуть или напрячься, она уже пошатнулась и оказалась внутри.

Позже Ордельфия будет сожалеть. Надо было сразу же подставить ногу, чтобы дверь не захлопнулась…

— О, какая молодая барышня.

— Из какой вы семьи?

— А может, она здесь работает?

— Хе-хе-хе, ночь только начинается, у нас много времени, чтобы узнать.

Шёпот разлетелся в клубах дыма, заставляя каждый волосок на её теле подняться от леденящего предчувствия.

«Не закрывай дверь. Если закроется, будет трудно выйти».

Внезапно вспомнились слова, небрежно брошенные Киллианом.

Скри-и-ип.

Раздался почти неслышный щелчок закрывающейся двери, и она инстинктивно обернулась, чтобы проверить.

Щёлк.

Но было уже поздно: когда она протянула руку, дверь оказалась наглухо заперта.

— Добро пожаловать. Надеюсь, вам у нас понравится.

Увидев того, кто протягивал к ней руку с неестественной улыбкой, Ордельфия всё поняла. Она снова попала в аномалию.

Протянутая рука не была человеческой. Вернее, изначально не была даже живой. Гипсовые манекены, отливающие мертвенной белизной под светом ламп, окружали её и «улыбались».

Треск-треск.

В гостиной в камине мягко трещал и мерцал тёплый огонь. Когда дверь закрылась, Ордельфия с совершенно неподвижным, почти каменным выражением лица первым делом поправила заслонку, чтобы выпустить дым.

Манекены, внешне одинаковые, но каждый со своей особенной манерой, без тени смущения заговорили с ней.

— О, так оно просто было сломано.

— Как умело она управляется пальцами. Значит, вы сотрудница?

— Эй, ну что вы её спрашиваете так резко? Девушка же смущается.

Их голоса, смех и непринужденная болтовня звучали почти по-домашнему тепло, но при этом что-то в этих звуках было неправильным. Рты, из которых должны были исходить эти голоса, не шевелились, да и самих ртов не было видно.

Куклы, облаченные в аккуратные платья и безупречные мужские костюмы, стояли в гостиной один к одному, одинаковые по росту, лицам и холодной неподвижности. Отличались они лишь одеждой и аксессуарами. Пустые оболочки, наряженные в нарядные украшения.

Ордельфия медленно обвела помещение взглядом. Воздух ощутимо сгустился, а сердце стучало тише, чем обычно. Она была единственным живым существом среди десятков неподвижных тел, которые слишком активно разговаривали.

Сухие губы дрогнули, но она ничего не сказала.

Гостиная была заполнена одинаковыми манекенами, и единственным лишним элементом этого ужаса оставалась только она. А эта странная, слишком оживленная какофония чужих голосов давила на грудь, вызывая сдерживаемый, липкий страх, медленно поднимающийся по позвоночнику.

Скр-и-ип.

Услышав резкий скрежещущий звук, будто железом провели по стеклу, Ордельфия вздрогнула; пальцы сами собой сжались, готовые зажать уши, лишь бы не слышать.

— Ох, последнее время плечо ноет, — пробормотал один из манекенов, равнодушно поднимая собственную отвалившуюся руку, будто это было чем-то самым обычным.

— Ха-ха-ха-ха! Бывает!

— Хе-хе, ага. Раз болит, значит, ты в последнее время слишком часто пользуешься плечом, да? Хе-хе-хе-хе-хе!

Остальные манекены, словно услышали невероятно смешную шутку, разразились неприятно громким, пустым хохотом.

Ордельфия, конечно же, не могла и не должна была смеяться.

Обычный человек, оказавшись среди этих нелепо движущихся манекенов, либо бы закричал, либо оцепенел от ужаса.

— А-ха-ха-ха-ха! А-ха-ха!

Но Ордельфия рассмеялась вместе с ними, оглушительно, надрывно, будто услышала невероятно смешную шутку. Смех сорвался сам собой, рваный, противоестественный, и никак не хотел прерываться. Она не могла остановиться, пока густая, жгучая тошнота не подступила к горлу.

Вокруг не было никого живого, ни единого человека, который мог бы стать для её искаженной эмоциональной системы опорой. Пустота вокруг превратила её реакцию в механический отклик: подражай, чтобы выжить. Переключатель внутри щелкнул, и смех рвался наружу, пока внутри всё сжималось от паники.

К её облегчению, манекены, оглушенные собственным хохотом, приняли её будто равную. Их довольный, трескучий смех, не сопровождаемый движением губ или лиц, заполнял комнату и раскачивал стены, а воздух вибрировал так сильно, что казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.

— А-ха-ха-ха-ха! А-ха-ха! А-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

И всё это время Ордельфия продолжала смеяться. С каждым вздохом её грудь сжимал страх, с каждым хриплым выдохом её ноги становились тяжелее, но она была вынуждена смеяться до последнего, чтобы не выдать дрожь, сковывающую всё тело.

— Какая же вы красивая, юная леди. И кожа хороша, и лицо хорошее, и смех прекрасный

— Вот-вот. Настоящая жемчужина на серебряном подносе

Её истеричный смех, казалось, убедил их, что она «своя».

Даже пытаясь собраться, мысли путались, словно испуганные птицы. Взгляд скользил по одинаковым силуэтам, не находя опоры. Зрение прояснилось, хотя размытость казалась бы благословением.

Манекены без ртов продолжали «говорить», манекены без глаз будто «смотрели» на неё. Удивительно, что сознание ещё держалось, не погружаясь в истерику.

Её мягко, но настойчительно подвели к дивану в центре. Ордельфия села, ощущая холодные мурашки по спине. Воздух вибрировал от невидимого давления.

Комната... разве она была такой огромной? В отеле действительно был просторный банкетный зал, но обычная гостиная никогда не казалась столь безграничной. При входе пространство выглядело обозримым, но теперь, несмотря на плотное кольцо манекенов, комната будто расширялась, нарушая все законы логики.

— Хо-хо-хо-хо. У этой девушки много качеств, которые гостиная может… оценить.

— Ну конечно. Дверь открылась, и она оказалась куда интереснее, чем мы предполагали.

Из этого обмена репликами Ордельфия осознала: дверную ручку, которую она пыталась повернуть, удерживала не одна из этих фигур. Тогда что же распахнуло дверь и втянуло её внутрь?

Эта загадка разрешилась спустя несколько минут.

— Излишне говорить. Гостиная всегда превосходит наши ожидания.

Гостиная. Само это пространство втянуло её внутрь.

Казалось бы, полный абсурд, но, оказавшись внутри аномалии, необъяснимой человеческим сознанием, она не могла отрицать эту пугающую истину.

Тик-так, тик-так.

Тиканье маятника напольных часов в гостиной звучало неестественно громко. Ордельфия точно знала, что уже давно наступила полночь, и как раз собиралась вернуться из подвала в свою комнату. Но почему-то стрелки всё ещё застыли на цифре 12, не двигаясь с места.

Сломались? Если бы только всё было так просто... Но внутренний голос настойчиво твердил, что часы исправны.

Неизвестно, что за представление разыгрывалось, но стрелки упрямо отказывались сдвинуться с полуночной отметки.

Ордельфия снова и снова прокручивала в памяти шестое правило, но там содержалось лишь предупреждение не входить в гостиную после полуночи.

Снова та же история. Правило лишь указывало на опасность, но не предлагало способа справиться с последствиями его нарушения.

〈Управляющий… Вы ведь говорили, что правила написала бабушка.〉

〈Да.〉

〈Может, есть… что-то ещё? Дополнения? Продолжение?〉

〈Нет. Только один оригинал, написанный ее рукой.〉

После разговора с Киллианом она на всякий случай расспросила управляющего, но так и не получила внятного ответа.

«Бабушка... Почему ты всё бросила на полпути? Ты же знала, что могут произойти такие опасные ситуации! Как можно было просто всё оставить из-за лени!»

Ордельфия чувствовала несправедливость. Тот случай в дождливый день — ладно, она сама вошла. Но сейчас её втянули против воли!

Что бы ни происходило, оставаться в этом пространстве дальше — верный путь к чему-то ужасному.

Как отсюда выбраться? Вернее, можно ли вообще сбежать...? Само осознание, что она даже не понимает, в какой ситуации оказалась, было унизительным.

Женщина с красным зонтом под дождём стремилась буквально слиться с ней, и тогда у Ордельфии хотя бы была возможность выиграть время, спасаясь бегством.

Сейчас же всё иначе.

Сама гостиная, словно живая, меняла форму по собственной прихоти, и она оказалась в ловушке среди манекенов, похожих на плоть и клетки огромного чудовища.

Что им нужно? Нет, что им нужно именно от неё? Что это за «подходящие условия», которым она должна соответствовать? Значит, сюда затягивают не первого встречного?

Одни лишь вопросы, цепляясь друг за друга, захватывали ее разум, но ни на один не было ясного ответа.

Но она не могла просто так сдаться. Если бы она была способна смириться, то изначально даже не подумала бы остаться в этом отеле.

Как она тогда выбралась от той женщины, так и сейчас должен быть какой-то способ.

Должен.

А если нет — нужно его придумать.

Изо всех сил подавляя бурлящий водоворот негативных эмоций, рвущихся наружу, Ордельфия сосредоточилась на самой «ситуации».

Во-первых, дверь, ведущая из гостиной, была не просто закрыта, а заперта. Проход тоже был плотно заставлен манекенами... Но та ли это дверь? Пространство искажено и изменено, возможно, есть другой выход.

Хрупкая, словно пламя свечи на ветру, надежда шевельнулась в её груди.

— Ох, вам нехорошо? Вы всё оглядываетесь

— Да-а-а. Шея немного затекла.

— О-хо-хо-хо. Понятно. А я-то думала, вы ищете выход, потому что хотите поскорее уйти!

Манекен, напрямую и громко высказавший ее намерения, наклонился к ней и добавил:

— Быть приглашенной в гостиную — большая честь, барышня. Вам следует это запомнить.

Горло сжалось так сильно, что она не смогла вымолвить ни слова. Манекен, похоже, решил, что молчание означает согласие: его суставы протяжно скрипнули, он выпрямился и едва заметно отступил.

Холодный пот стекал по её спине, будто кто-то пролил на неё ледяную воду. Мгновение назад у неё был план внимательно осмотреть гостиную и найти выход, возможно спрятанный, как в подсобке. Но теперь этот замысел рухнул. Манекен, следящий за каждым её движением и одновременно притворяющийся безучастным, лишил её малейшей возможности действовать.

Ордельфия чувствовала, как беспомощность сжимает грудь, а мысли путаются. Её нервы были натянуты, как струны, готовые лопнуть от одного неверного взгляда. И в этот момент она заметила, что манекены начинают медленно сходиться. Один, другой, третий — они двигались почти синхронно, окружая её плотным кольцом.

Круг становился всё теснее.

— Ха-ха-ха-ха-ха. Разве я не говорил?

— О, вы только посмотрите на этот прекрасный цвет!

— Нет, я о том, что та девушка сказала...

Болтовня вокруг влетала в одно ухо и вылетала из другого.

— А что вы думаете, барышня? Барышня? Эй?

Ордельфия, погружённая в размышления о побеге, вздрогнула и встрепенулась, заметив бледную как снег руку, тянувшуюся к ней.

— А, я?

— Ну конечно. Что скажете?

Она не расслышала вопроса и на мгновение замешкалась. Но под пристальным взглядом безглазых созданий медлить было нельзя. Все существа в гостиной, эти манекены, имитирующие людей, не отводили от неё «взгляда», ожидая ответа.

— Я тоже так думаю.

В итоге Ордельфия выбрала нейтральный ответ. Даже если бы она расслышала вопрос, вряд ли смогла бы ответить внятно. Всё, что она слышала с момента попадания в гостиную, было откровенно безумным.

После того как у одного манекена отвалилась рука, и он спокойно поднял её, жалуясь на боль, другие стали проделывать то же самое — отрывать и приставлять обратно конечности, словно подражая человеческим страданиям.

Были и те, кто «брал» что-то с пустой тарелки и, перечисляя ингредиенты несуществующего блюда, беспрестанно восхищались.

Они яростно спорили и скрипели друг на друга, словно война, закончившаяся десятилетия назад, была в самом разгаре.

Заданный Ордельфии вопрос продолжал ту же тему. Когда силы на исходе, что лучше признать поражение или сражаться до конца?

Что она могла знать о войне, которая уже закончилась и стала историей победителей. Стоило ли сейчас говорить что все это дела давно минувших дней и результат давно известен.

Она не хотела говорить слишком много и не была уверена, можно ли вообще обсуждать подобные темы.

— М? О чём вы думаете?

— Значит, вы согласны с нашей точкой зрения? Верно?

— Да. Вроде того.

Ордельфия заставила себя опустить голову так, будто просто задумалась, лишь бы не встречаться с их безликими взглядами. Язык автоматически скользнул по пересохшим губам, чтобы хоть немного унять дрожь.

Хотя её ответ звучал расплывчато и почти ничего не значил, манекены, похоже, приняли его. Они отступили, словно потеряли к ней интерес, и вновь погрузились в свою странную болтовню, шурша одеждой и переливаясь лёгким скрипом суставов.

Скрип. Хруст. Скрррр.

Звук сухого гипса, скрипящего при каждом движении манекенов, то и дело прорезал гул их приглушенной болтовни. Стоило одному из них повернуть голову или поднять руку, как воздух снова наполнялся этим едва терпимым хрустом. Сидящая в оцепенении Ордельфия, не сумев придумать хоть какой-то путь к отступлению, лишь с опозданием заметила, что манекены постепенно сомкнули вокруг неё плотное кольцо, перекрыв любое направление.

Эти существа, жалко имитирующие человеческие жесты и манеру общения, продолжали вести оживлённую беседу, будто всё происходящее было нормой. И оказавшись в самой середине этого нелепого, но пугающего круга, Ордельфия ощутила, как дыхание становится слишком частым, словно она минуту назад бежала изо всех сил.

Причина была не в каких-то личных переживаниях. Вся комната давила на неё тяжестью чуждой логики и искаженной реальности. Эта искусственная «жизнь», обступившая её чужими телами, была слишком тесной, слишком близкой, слишком громкой — и настолько неправильной, что от одного лишь её присутствия сердце начинало биться в беспорядочном, рваном ритме.

Манекены не причиняли ей прямого вреда. Они мягко перетаскивали Ордельфию с места на место, касались её рук и плеч, но эти прикосновения оставались в пределах вежливой, почти дружеской любезности. Их голоса звучали приветливо, в интонациях слышалась доброжелательность, и даже в том, как один из манекенов протянул ей пустой бокал, угадывалась какая-то странная забота. У него не было лица, но всё его положение словно передавало ласковую улыбку. Рука, не стесняясь, приглаживавшая подол её платья, тоже касалась осторожно, будто с теплотой.

Однако ни один из них не отпускал её ни на секунду из поля невидимого внимания. Казалось, они смотрят, хотя у них нет глаз, и улыбаются, хотя у них нет ртов. В каждом движении дрожало что-то тёплое, но в то же время настораживающее, словно за поверхностью доброжелательности скрывалось нечто иное.

Этот разлад между мягкостью жестов и ощущением скрытой угрозы покалывал её кожу тонкими иглами. Она уже не могла сидеть спокойно. Пульс заметно ускорился, плечи напряглись, воздух в груди стал тяжёлым. Ордельфия решилась приподняться, надеясь хоть на мгновение вырваться из этого тесного кольца…

Динь. Ди-динь.

Откуда-то послышалась знакомая мелодия. Лёгкие первые ноты фортепианной пьесы, которую Ордельфия так часто ставила на граммофоне, мягко разлились по комнате. Музыка, известная своим спокойным вступлением и стремительно нарастающей второй частью, давно стала обязательным танцевальным номером на светских приёмах.

Это звучало слишком уместно.

Свет в гостиной будто усилился, затенённые ранее лица повернулись к ней полностью. И взгляды, которые прежде только украдкой скользили по её фигуре, теперь стали прямыми, открытыми и пугающе внимательными.

— Хо-хо. Молодежь должна начинать.

— Само собой. Ну же, не робейте, скорее.

Манекены начали расходиться по двое, образуя пары, и вскоре очередь подошла и до Ордельфии.

— А теперь вы, барышня!

— Ну же! Прекрасная музыка требует, чтобы ты отдался ей всем существом!

Их холодные руки грубо схватили Ордельфию, поднявшуюся с места, и потащили в водоворот танца. К ней подтолкнули манекена с поблескивающий бутоньеркой в качестве кавалера.

Манекен с цветком в петлице протянул руку и безгубым ртом произнес:

— Не соблаговолите ли станцевать со мной, прекрасная барышня?

Ордельфия, до сих пор покорно выносившая, как гипсовые фигуры делали с ней всё, что вздумается, позволяя себе прикасаться и таскать её, словно она не имела права сопротивляться «не-людям», перевела взгляд на белую гипсовую ладонь, двигавшуюся к ней со скрипучим, неприятно шершащим звуком.

— Я откажусь.

Это был почти инстинктивный отказ. Нет, рефлекторная реакция, вызванная ужасным, искалеченным прошлым опытом.

<Хочешь научиться танцевать? Ты? Какая нелепость. Не найдётся человека, который согласится выйти с тобой на один круг. И всё же ты продолжаешь хотеть? Хах. Что ж… кто бы ни пытался сделать из тебя танцора, видно, этот кто-то готов обучать даже чудовище.>

Слова мачехи, когда-то жестоко расколовшие ее детское сердце, вдруг всплыли с пугающей ясностью, будто оказались пророческими. Острые осколки воспоминаний полоснули по сознанию, и Ордельфия судорожно сжала губы, борясь с подступающей дрожью. Однако даже погрузиться в прошлое она не могла себе позволить.

Не сейчас.

Не здесь.

Гостиная, ещё мгновение назад наполненная тихой, плавной мелодией и ленивым весельем манекенов, внезапно погрузилась в абсолютную тишину. Звуки оборвались так резко, что воздух словно стал густым и вязким.

Это был первый раз. Первый с того момента, когда она переступила порог этой нелепо нарядной, пугающей комнаты. Впервые Ордельфия совершила движение, которого манекены не ожидали. Впервые она сделала не то, чего требовал их странный, живущий собственной логикой ритуал.

Тишина давила, как огромный купол, опускаясь на плечи. Она чувствовала, что десятки безликих взглядов впиваются в неё, даже без глаз оценивая её каждый вдох. Голос прошлого, прозвучавший в голове, сливался с напряжением настоящего, и сердце билось так громко, что казалось, будто этот звук тоже сейчас услышат.

Она стояла в мертвой неподвижности, понимая: именно этот момент стал трещиной, через которую чудовище теперь наблюдало за ней особенно пристально.

В тот миг она поняла. Причина, по которой она до сих пор, попав в «странное происшествие» в гостиной после полуночи, оставалась невредимой, без единой царапины, заключалась лишь в том, что она не сопротивлялась и вела себя смирно.

Тик-так. Треск-треск.

В удушающей тишине, где ни один звук, кроме редкого тиканья часов и слабого потрескивания в камине, не нарушал воздух, Ордельфия дышала коротко и неровно, стиснув зубы. Мысль о том, что слышно лишь ее собственное дыхание, делала эту тишину еще более пугающей.

Но дело было не только в отсутствии звуков. Как и прежде, когда ей задавали вопрос, все манекены поворачивались к ней, но теперь их внимание стало почти невыносимым. Казалось, что каждый безглазый взгляд впивается в нее, будто иглами, и что умереть от такой тишины вполне возможно.

Она не могла даже подумать о том, чтобы вытереть холодный пот, медленно стекавший по шее. Ей удавалось лишь изредка втягивать неглубокие вдохи. Ее лицо, обычно спокойное, теперь сделалось настолько неподвижным, что почти растворялось среди безжизненных масок манекенов.

Воздух казался густым, будто пропитанным невидимым давлением. Нервы натянулись до болезненной тонкости, и в груди нарастало ощущение, что если она не проявит хотя бы каплю согласия, произойдет что-то страшное.

Неизвестно, сколько продолжалась эта мучительная пауза. Время будто застыло, растягиваясь до бесконечности. И лишь когда тишина стала невыносимой, Ордельфия наконец заставила себя открыть рот.

— Я... станцую. С вами, сэр.

Ди-ди-динь.

С окончанием последнего аккорда фортепиано давящая тишина и сотни взглядов, устремленных на нее, рассеялись мгновенно, будто их и не существовало.

— Какая восхитительная пара.

— Разумеется. К даме следует проявлять почтение.

— Хо-хо-хо. Стоит ли волноваться? Он наверняка поведёт себя как подобает. Пусть старшие уступят дорогу.

Манекены, следя за Ордельфией и её партнёром, раздались в стороны с одинаково натянутыми жестами, будто уступая им место для танца. Они смеялись одним и тем же пустым смехом, и эхом он отражался под потолком. Ордельфия, проходя между плотным рядом фигур, сама побледнела до гипсовой белизны, становясь неотличимой от них по цвету лица.

Скрип. Хруст.

— Для меня честь танцевать с вами, барышня.

Стоя напротив манекена с ровным, почти учтивым голосом, Ордельфия едва удержала дрожащие уголки губ и лишь слегка кивнула в ответ.

В центре гостиной, которую манекены расчистили как по невидимой команде, уже кружились несколько пар. Их движения сопровождались тихим скрипом гипса и странным шелестом ткани, а пустые лица, обращенные друг к другу, создавали жуткое подобие светского танца.

Динь, ди-ди-динь. Ту-у-ум!

Когда фортепианная мелодия, льющаяся будто из воздуха, начала подниматься к своему пику, манекен, назначенный её партнёром, плавно наклонился и протянул руку. Это был немой приглашающий жест, знак, что танец вот-вот начнётся.

Если она положит ладонь на его холодную гипсовую руку, ритуал продолжится и всё сложится так, как ожидают они. Ордельфия уже понимала: попытка сопротивления закончится для неё плохо. Отступать нельзя. Но и позволить себе прикоснуться к нему искренне, по-настоящему, казалось почти немыслимым.

А вдруг, пусть даже с крошечной вероятностью, манекен, старательно копирующий человеческое поведение, сможет почувствовать её эмоции.

— Барышня?

Ордельфия, уставив взгляд на чересчур пышную, почти тревожную бутоньерку, неожиданно отпрянула назад.

Но в тот же миг её перехватила сильная рука, сомкнувшаяся на талии и за спиной разлилось тепло, донёсся знакомый, едва уловимый аромат.

Она уже почти рванулась, собираясь выскользнуть из внезапных объятий на чистом инстинкте, но застыла на месте.

— Кил.. лиан?

На её хриплый, сорванный возглас прозвучал насмешливый ответ.

— Верно.

Манекен с бутоньеркой, оттолкнутый уверенным движением Киллиана, застыл в растерянности, будто пес, которого отогнали от добычи.

Ордельфия уже раскрыла рот, чтобы что-то сказать, но Киллиан успел раньше: он развернул её к себе, мягко, но настойчиво, и, глядя на манекена с ленивой, почти томной улыбкой, произнёс:

— У этой барышни уже есть партнёр. Верно?

— Да.

На её мгновенный ответ его взгляд плавно сместился на неё, затем вновь вернулся к существу.

— В таком случае не мог бы ты уступить нам место. Ведь мужчине, который навязывается даме, нет оправдания.

Его голос звучал ровно, без капли раздражения, однако взгляд, медленный и холодный, будто лёд проползал под кожей, заставил бы дрогнуть кого угодно.

Манекен с бутоньеркой замер, словно выключенный.

Киллиан плавно поднял руку Ордельфии, уложил её себе на плечо, другой рукой скользнул по её спине и притянул ближе за талию.

— Если хочешь остаться и смотреть — не буду мешать.

Услышав это, манекен с бутоньеркой замешкался, затем медленно отступил и вскоре ушёл прочь. Скрежещущий звук, сопровождавший его шаги, понемногу стихал, и вместе с ним слабело напряжение, сковывавшее спину Ордельфии.

Манекены вокруг на мгновение нарушили ритм, словно удивленные неожиданным вмешательством Киллиана, но очень быстро вернулись к обычному поведению, будто произошедшее не имело никакого значения. Манекен, который должен был быть её первым партнёром, почти механически подошёл к другой фигуре и протянул ей руку.

Ордельфия, чувствуя, как силы покидают её, едва слышно прошептала, будто обращаясь не к нему, а к пустому пространству между ними.

— И всего-то нужно было станцевать...

Этот сдавленный шёпот не прошёл мимо Киллиана. Он повёл её вперёд мягким, но уверенным движением, и в тишине, разбавленной лишь звуками фортепиано, произнёс:

— Сейчас время танцевать.

Его голос звучал низко и спокойно, в нём не было ни тени сомнения. Эта уверенность неожиданно придала Ордельфии чувство опоры, и от этого она едва заметно вздрогнула.

Неужели она снова ощущает спокойствие, находясь так близко к этому непостижимому мужчине — снова и снова, сколько бы она ни пыталась это отрицать.

Её плечи дернулись резким, неестественным движением, будто тело протестовало против собственных эмоций. Однако Киллиан легко подстроился под этот сбой, словно заранее знал, как она двинется. Танец не распался, не стал угловатым, а продолжил плавно течь, будто никакого резкого толчка и не было.

— Простите.

— Ничего. Тело еще не разогрелось, бывает.

Говоря это, он медленно скользнул взглядом вдоль линии её шеи. Ордельфия почти физически ощущала его внимательное, почти изучающее наблюдение, но не стала ни отворачиваться, ни просить его прекратить. Ведь все существа в гостиной продолжали следить за ней. Более того, витающее в воздухе тревожное ощущение подсказывало: стоит Киллиану отвести взгляд — и с ней может случиться нечто непоправимое.

Отдавшись скользящим шагам Киллиана, Ордельфия танцевала, но в голове у нее был полный хаос.

«Если бы я только знала, что снова окажусь в подобной ситуации. Даже с ограниченными источниками информации стоило изучить и это направление. Но времени действительно не было, срок уплаты процентов подбирался с каждым днём всё ближе. И всё же, как я умудрилась так быстро снова попасть в такую переделку? Управляющий говорил, что подобное случается редко. Неужели значение слова "редко" изменилось без моего ведома? Или критерии у всех разные? Нет, обвинять других бессмысленно. Раз я решила остаться в отеле, даже после пережитого, значит, должна была предусмотреть и подготовиться к тому, что это может повториться. Как всегда, виновата только я...»

Её изумрудные глаза, переполненные гневом, отчаянием, самоуничижением и тихой покорностью, потемнели и казались готовыми высохнуть и рассыпаться в пыль.

— Хх!

Мощное усилие, способное сломать ей спину, резко притянуло ее к нему. Прямо перед широко раскрытыми глазами вспыхнули красные зрачки Киллиана. Танец сам по себе предполагал близость, но теперь расстояние между ними стало почти несуществующим, словно между их телами не поместился бы даже лист бумаги.

Киллиан полностью заполнил её поле зрения и улыбнулся, обнажая зубы, как хищник, наконец нашедший свою добычу.

— Наконец-то ты смотришь на меня.

Легкая вибрация в его тихом голосе выдавала смех, но в глубине зрачков, напротив, колыхалось пламя, словно от гнева.

Честно говоря, Киллиан был не в духе с самого момента входа в гостиную. Разве он не провел довольно приятное время с ней на кухне после того, как спас ее в дождливый день? Поэтому он ожидал, что сможет часто видеться с Ордельфией и после. Но, вопреки ожиданиям, она не выходила из подвала, и он не видел ее несколько дней, отчего его настроение сильно ухудшилось.

Он мог бы просто прийти и посмотреть на нее, но ему было нужно не «увидеть». Он по-настоящему желал «поглотить» Ордельфию целиком. От макушки до кончиков пальцев, неторопливо, тщательно, впитывая каждую ее эмоцию без остатка. И среди всех этих состояний он стремился добраться до «любви» — той самой, которую так и не сумел вкусить с Адель.

Не было особой или великой причины. Просто незадолго до того, как он уснул, Адель всё повторяла, что хочет любить, и ему стало любопытно.

<Спросил, какой вкус у любви. А-ха-ха, что это ты читал?>

<То, что ты читала. «Почему графиня дала садовнику белый хлеб». Это.>

<Ах! Эй, я же говорила не брать мои книги без спроса!>

<Так какой вкус у любви?>

<Ох, ну право. Я сама не знаю. Чтобы знать, нужно сначала кого-то полюбить, встретить этого человека… Проще разве что звёзды с неба доставать.>

<Зачем вдруг звезды?>

<Это… образно сказано. Ну, судя по книгам, должно быть очень сладко и до тошноты горько.>

<Сладко и горько. Значит, на вкус должно быть неприятно.>

<Ох уж этот ребёнок. Могу поспорить, любовь будет куда восхитительнее любой эмоции, которую ты когда-либо испытывал.>

И после таких слов она сама без остатка влюбилась и умерла.

Говорят, что желать того, чего у тебя нет, — обычная черта живых существ. Киллиан, появившийся неизвестно откуда и спасший Адель в этом старом особняке еще до того, как он стал отелем, не был исключением. Получив возможность питаться эмоциями в качестве награды, он проживал существование, которое сложно было назвать человеческим. И лишь после встречи с Адель он начал по-настоящему осознавать себя и мир вокруг. Вместе с этим проснулась и жажда того, чего ему до сих пор недоставало.

Шаг за шагом, изучая человеческий язык, быт и пробуя самые разные чувства, он впитывал их, словно голодный странник, впервые оказавшийся на пире. Чем больше он насыщался, тем острее становилось желание испытать нечто новое. Так его стремления становились все сложнее, почти человеческими.

Перепробовав множество эмоций и начав считать их своими, он теперь смотрел на Ордельфию — единственную, кто могла дать ему то, чего он все еще не знал. Чтобы обрести желаемое, как он сам говорил ей, им нужно было стать по-настоящему близкими, соприкасаться часто, долго, почти не разлучаясь. Но как можно приблизиться, если не видишь даже ее лица?

Сегодня она наконец вышла из подвала, и он надеялся ненадолго встретиться с ней, прежде чем она снова скроется в своей комнате. Но внезапно отель поглотило, и ее просто затянуло в гостиную. Его раздражало, что кто-то опередил его, и вдобавок первая встреча состоялась так, будто ее у него украли: он едва мог рассмотреть ее черты.

Она еще не знала, что ее лицо тоже стало гипсовым.

Киллиан умело, так что она не заметила, направил поднявшиеся раздражение, досаду и гнев на пространство самой гостиной. Стены отозвались едва уловимой дрожью, словно отвечая на беззвучный приказ, и начали незаметно меняться. Тонкие цветочные узоры на украшениях расплылись и превратились в фигуры рыцарей и солдат с мечами, копьями и щитами.

Одновременно с этим расширившееся при начале танца пространство сжалось, а колонны и шкафы, которые могли бы служить укрытием, исчезли. Люстра, изливающая яркий свет, стала тускнеть, и гостиная погрузилась в более глубокий сумрак, чем прежде.

Все эти перемены происходили настолько плавно, что Ордельфия не заметила ничего.

Кружась, как балерина в музыкальной шкатулке, она спросила:

— Мы можем выбраться отсюда?

Киллиан, крепко державший ее руку и уверенно ведший ее в танце, после небольшой паузы ответил:

— Это же гостиная после полуночи?

Услышав ответ вопросом на вопрос, Ордельфия на мгновение посмотрела на него, а затем понизила голос.

— Да. Я знаю, что нельзя входить. Но, видимо, заслонка в камине сломалась, и шел дым, я подумала, не пожар ли, и пошла искать источник...

Она замолчала, перечисляя события, приведшие ее сюда. В тот день, когда лил сильный дождь, она уже нарушила правило один раз и выжила, оставшись невредимой благодаря помощи Киллиана. Она даже громко заявила, что отблагодарит его, и вот вместо благодарности снова вынуждена принять его помощь. Даже ей самой казалось, что это уже слишком бесстыдно.

— Я правда не знала, что так получится. Честно.

Он подождал, пока она сглотнет подступившую горечь и замолчит, прежде чем дать простой и ясный ответ:

— Знаю. Ты не вошла, гостиная втянула тебя.

Ее предположение оказалось верным: результат — попадание в «странное происшествие» — тот же, но инициатор совершенно иной. Конечно, проблема была в том, что это знание все еще ничего не решало...

Изо всех сил пытаясь привести в порядок запутавшиеся мысли и понять, что делать, Ордельфия, когда танец приближался к концу, перевела дух и спросила:

— Вы сказали, что сейчас время танцевать?

Киллиан, уверенно поймавший ее после пируэта, кивнул.

— Здесь есть установленный порядок? То есть, определенные действия, которые нужно совершить в этой гостиной, или их последовательность?

— Ну...

Услышав уклончивый ответ, Ордельфия, как любой обычный человек, с досадой сжала его руку. Это должно было подтолкнуть его к более внятному ответу, но Киллиан даже не заметил, что она приложила силу. Даже если бы она изо всех сил толкала или била его, это было бы для него как легкий шлепок пуховой подушкой. Однако, чувствуя ее отчаяние, будто она уперлась в глухую стену, он добавил:

— Я тоже никогда не был «приглашен» в гостиную, так что точно не знаю.

— Насчёт приглашения… Мне показалось, там есть какие-то условия. Они сказали, что я — барышня, которая может понравиться этой… гостиной.

Правая бровь Киллиана стремительно взлетела вверх. Он склонил голову с улыбкой, от которой становилось не по себе.

— Барышня, которая должна понравиться гостиной.

Ордельфия, услышавшая его слова, прозвучавшие почти как шепот и словно отражавшие внезапное падение его настроения, тоже серьезно встревожилась.

— Это плохо, да?

— Да. Очень плохо.

Услышав столь уверенное подтверждение, она непроизвольно сглотнула. Воспоминание о том, как женщина с красным зонтом волокла её за волосы под проливным дождём, вновь пробудило холодный пот на спине. Нет… возможно, тот вариант был бы даже предпочтительнее.

Она украдкой оглядела манекенов, плотно заполнивших пространство, и убедилась, что их взгляды по-прежнему прикованы к ней.

— Со... мной случится что-то ужасное?

— Хм?

— Вы же сказали, что это плохо.

— Ах. М-м. Если под ужасным ты имеешь в виду это, то да, но смысл моих слов был не совсем таким.

— Тогда что вы имели в виду?

Киллиан, смакуя ее тревогу, расползающуюся как пожар по сухому полю, резко наклонил голову и прикоснулся губами к ее уху.

— Я имел в виду, что меня бесконечно раздражает, что эта чертова гостиная решила тебя поглотить.

— ...Что?

Это были явно человеческие слова, но даже услышав их, она не могла понять. То есть, «очень плохо» — это потому что гостиная решила меня… поглотить?

— Что?

Подумав снова, она все равно не понимала, и Ордельфия могла только глупо переспросить. Но Киллиан не стал повторять ответа и заговорил о другом.

— Я тоже не сталкивался с происходящим здесь, так что не знаю точно. Но одно могу сказать наверняка.

Поскольку тема, которую он затронул, имела слишком большое значение, Ордельфия мгновенно отбросила свои сомнения и сосредоточилась. В ее изумрудных глазах появились вопросы и ожидание, и, заметив это, он мягко, почти удовлетворенно улыбнулся. Однако слова, сорвавшиеся с его губ, оказались холодными, словно лед, и обожгли сильнее любого холода.

— Чем дольше ты задерживаешься в этом месте, чем больше времени здесь проходит, тем выше становится угроза.

На мгновение она лишь моргнула, пытаясь сопоставить его спокойное выражение с тем, что он сказал. Конечно, она не видела собственного лица, превратившегося в маску, но ясно ощущала резкий контраст. Подхваченная за талию и легко приподнятая над полом, она задала вопрос:

— Время — это действительно ключевой фактор? Что именно происходит со временем, что все становится опаснее? Вы ведь говорили, что сами не уверены.

Если честно, когда она отказалась танцевать, движения манекенов выглядели угрожающе, но ни один из них не пытался причинить ей прямой вред или что-то навязать. Гостиная продолжала меняться по своей странной прихоти, но из темноты не летели стрелы, не появлялись массивные ловушки с лезвиями, способными рассечь ее пополам. Во время разговора помещение становилось похожим на банкетный зал, а стоило заиграть танцу — пространство будто само подстраивалось под ритм. Она еще не заметила, что гостиная изменилась под давлением Киллиана, но даже если бы увидела, едва ли что-то бы осознала.

Для нее все выглядело как слегка другой узор, немного суженное пространство, чуть более тусклый свет.

Она напрягла память, пытаясь понять, не упустила ли она чего-то, и вскоре попросила ответ.

— Если вы что-то знаете, пожалуйста, скажите.

— А… значит, ты ещё не заметила, что происходит с тобой?

— Со мной?

Она просила рассказать об опасности пребывания здесь со временем, а он смотрит на нее и говорит какие-то странности. Будь на его месте кто-то другой, даже учитывая, что она в положении принимающей помощь, она, наверное, уже начала бы раздражаться. Но, слушая, как Киллиан, словно в игре в загадки, бросает ей отрывочные намеки, о которых и сам толком не знает, Ордельфия чувствовала не раздражение, а страх. Потому что его слова означали, что что-то уже случилось не с окружением, а с ней самой.

— Хм-м.

Киллиан, пробуя её страх, густой и вязкий, словно тучи перед летним ливнем, вдруг ощутил удивление. Это чувство оказалось не таким «вкусным», как он ожидал. Странно. Адель, дрожащая от ужаса, всегда была для него подобна деликатесу. Возможно, за время его долгого сна его предпочтения изменились, или же сама природа эмоций стала для него иной.

Прокатывая этот страх на языке, словно оценивая новую пряность, он едва слышно скрипнул зубами и перевёл взгляд на Ордельфию. Её растущее, сгущающееся до тягучего мрака отчаяние было перед ним ясно, как на ладони.

— Что... что я должна была заметить?

Ордельфия задала вопрос дрожащим, почти надломленным голосом. Киллиан медленно провел взглядом по ее фигуре сверху вниз, словно пытаясь уловить нечто едва уловимое, и только после этого ответил.

— Лицо.

Лицо? Она попыталась машинально поднять руку и коснуться щеки, но пальцы лишь дрогнули в его удерживающей хватке.

Киллиан, наблюдая за манекенами, чей танец постепенно замедлялся, спокойно продолжил говорить.

— Твое лицо сейчас полностью из гипса.

Ди-ли-линь!

В тот миг, когда он закрыл рот, фортепианная мелодия тоже завершилась. Манекены, кружившиеся в танце, обменялись друг с другом поклонами, слегка различающимися по этикету, и стали расходиться, но Ордельфия застыла на месте, словно статуя.

— Танец окончен. Если ты не сдвинешься с места, в гипс превратится не только твое лицо, но и другие части.

Киллиан прошептал ей это, слегка касаясь губами ее руки. Как и в тот раз, когда сработала пожарная сигнализация, как и в дождливый день, у нее не было возможности позволить себе оцепенение. Даже услышав слова, которые ударили в солнечное сплетение сильнее любого удара, слова о том, что часть ее тела, еще и лицо, превратилась в гипс, Ордельфия покорно двинулась вперед, стараясь идти быстрее.

Стоило ей пересечь границу танцевальной площадки в центре гостиной, как пространство за спиной сжалось, будто чьи-то невидимые челюсти сомкнулись с глухим щелчком. Ордельфия почувствовала ледяной укол вдоль позвоночника, обернулась и увидела, как гостиная перетекает в новую форму. Она знала, что комната способна меняться, но впервые наблюдала сам процесс так близко. И это зрелище оказалось настолько гротескным, что кожа у нее покрылась мурашками, а дыхание сбилось.

— Хх... ха... ххх...

Она, внешне сохраняя изящную походку, направилась не к месту, где сидела до танца, а в более укромный угол, где на нее бы меньше смотрели манекены, и выдохнула сдавленное дыхание.

«Гипс? Лицо. Мое лицо что? Я... я же дышу? Мое собственное прерывистое дыхание звучит так отчетливо! Что вы говорите? Я же говорила. Беседовала с Киллианом без всяких проблем. Более того, я могла наблюдать за окружением, чувствовать его характерный аромат сандалового дерева, когда он приближался.»

Глаза, нос, рот, уши — все работало исправно, и теперь вы говорите, что все это стало гипсом? Что за чушь...

Ордельфия попыталась повторно поднять голову, хотя мышцы онемевшего затылка сопротивлялись.

Манекены смотрели. Безглазые лица, лишенные черт, все равно «наблюдали» за ней. Она чувствовала эти взгляды так же отчетливо, словно была окружена настоящими живыми глазами, которые видят, слушают, оценивают и будто бы пробуют ее эмоции на вкус. Эти неподвижные головы из гипса с нечеткими линиями лица все время вели себя так, будто обладают собственным зрением.

Пальцы Ордельфии, судорожно сминающие подол платья, уже занемели, но она заставила себя всмотреться в манекенов внимательнее. И замерла.

В центре гостиной громоздилась высокая, неестественно ровная пирамида бокалов для шампанского, словно выстроенная из прозрачного льда. Среди множества хрустальных стенок один бокал оказался как раз на уровне ее взгляда. Свет, падая на огранку, создал отражение.

В стеклянной поверхности отражался её образ, но это была уже не та Ордельфия, что переступила порог гостиной. Смотрящее на нее лицо оказалось гипсовой маской — безжизненной, застывшей, с теми же смазанными чертами, что и у окружающих манекенов.

Ордельфия подумала, что широко раскрыла глаза от ужаса. Однако отражение не изменилось ни на миллиметр.

— М. Ммм. М?

Бессмысленный стон просочился сквозь побелевший гипс. Она судорожно терла лицо обеими руками, но чувствовала лишь холодный, твердый и гладкий камень, без капли тепла.

С каких пор? Нет, почему? Вдруг? Ее разум, будто с сорванной резьбой, бешено вращался, перегревался и кричал.

«Так было с самого момента, как она вошла в гостиную? Или это случилось со временем? Да, он же сказал, что с течением времени становится опаснее. Значит, это и есть та «опасность»? Если так, то почему? Просто без причины? Как и тогда, когда меня затянуло в гостиную, я ничего не делала. Абсолютно ничего...

— Я ничего не делала. Кто-то другой… что-то сделал…

Ордельфия, бессвязно бормоча и пытаясь удержаться на поверхности собственного хаотичного сознания, уставилась на одного из манекенов, чье лицо теперь стало неотличимым от ее собственного. Манекены. Это они сделали со мной что-то.

Не понимая, как действовать, она из последних сил собрала расползающиеся мысли и начала перебирать воспоминания. Вскрывая туманную нить прошлого, она наконец уловила суть. Эти куклы не причиняли ей боли и не были грубы, но они постоянно прикасались к ней.

Поскольку обычно она всегда настороженно относилась к прикосновениям и болезненно реагировала на любое нарушение дистанции, мыслительный процесс Ордельфии двигался лишь в одном направлении и не мог свернуть в другое.

Даже столкнувшись подряд с несколькими странностями, которые не поддавались объяснению логикой, знаниями или человеческим восприятием, она всё ещё верила, что у любого явления обязательно есть причина и источник.

Именно поэтому её мысли сложились так.

Даже в том, что манекены слегка касались её плеч или рук, сопровождая её или привлекая внимание, и в том, что они принуждали ее танцевать, должен был быть какой-то скрытый смысл. И теперь, когда её лицо стало гипсовым, намерения манекенов стали прозрачными. Они пытались превратить Ордельфию в такого же манекена, сделать частью себя.

Она сжала дрожащие руки так сильно, что, казалось, кровь перестала циркулировать, безостановочно терла ладони и снова и снова проверяла, осталось ли под кожей живое человеческое тепло и ощутимый пульс.

«Надо было избегать. Надо было держаться подальше. Какая же я глупая.»

Она не должна была позволять себе расслабляться, оправдываясь мыслями вроде «они ведь не люди». Следовало, как всегда, избегать любого контакта. Они не были людьми. Она оказалась в «странном происшествии» слишком резко, слишком внезапно. Она решила, что есть дела важнее, чем тревожиться из-за случайных прикосновений.

Все эти мысли были лишь попытками оправдаться. В итоге она столкнулась с кошмаром, который даже не могла представить, только потому что не смогла как следует предотвратить единственное, хоть и мелкое, но опасное прикосновение.

Почему она, обычный человек, не способна измениться и развиваться? Почему всегда, снова и снова, теряет бдительность и допускает ошибки?

Обвиняя себя, Ордельфия продолжала тереть руки до тех пор, пока тыльная сторона не покраснела, будто вот-вот выступит кровь.

Что делать теперь? Как не превратиться в одного из них? Нет… как вернуть себе собственное лицо?

Мысли метались, и чем сильнее охватывала паника, тем плотнее темнело перед глазами. Воздух застрял в горле, легкие болезненно сжались, и ей показалось, что она может задохнуться в любой момент.

— ...Фия. Ордельфия. Дыши!

Сильная рука провела по ее спине, взяла ее за подбородок и разжала челюсти, заставив выдохнуть забытый воздух.

— Хаах-х!

Её лёгкие судорожно втянули воздух, словно вырвавшись из тисков. Мир, на миг померкший, вернулся в фокус, и она, всё ещё тяжело дыша, подняла голову.

Она, тяжело выдыхая, шатко подняла голову и встретилась взглядом с Киллианом. Неразмытое, невероятно утонченное и отчаянно гармоничное мужское лицо было совсем близко.

Ордельфия, потерянно вглядываясь в его ярко-алые глаза, будто случайно нашла в них точку опоры. На секунду она даже забыла, что хотела сказать, а потом губы сами приоткрылись, позволяя словам вырваться наружу.

— Вы... вы же не манекен, да?

Произнеся это сбивчиво, она мысленно перекатила фразу внутри сознания, и в голове будто что-то хрустнуло. Вдруг вспыхнула простая мысль: «если превращение в гипс вызвали прикосновения манекенов, может ли прикосновение живого человека вернуть прежний облик?»

Она подняла взгляд на Киллиана. Человек. Во всяком случае, по внешности — вполне обычный, а значит, ей было проще ухватиться за эту догадку.

Киллиан человек, значит, его прикосновение, возможно, способно отменить действие манекенов. Так и должно быть. Иного варианта она просто не могла допустить.

Уцепившись за это предположение, Ордельфия действовала почти автоматически. Её подгоняло предупреждение о времени, давящее на горло, и позднее осознание произошедшего. У неё не оставалось ни спокойствия, ни сил подбирать точные выражения, поэтому слова срывались с губ так, как приходили в голову.

— По... потрогайте меня, пожалуйста.

Сжав руку Киллиана, который так и стоял рядом, она едва слышно, срываясь на дрожь, выдавила из себя слова::

— Вы не такой, как они. Если вы прикоснетесь ко мне, просто коснитесь, всё должно восстановиться… лицо вернётся в норму. Пожалуйста…

Она дышала тяжело, будто только что сорвалась со старта и мчалась изо всех сил, и упрямо повторяла одни и те же слова, словно верила, что настойчивость способна превратить желание в реальность. Она будто старалась внушить миру и себе, что сказанное уже является непреложной истиной.

Та, что прежде панически избегала любого прикосновения, теперь бессильно цеплялась за другого, прося коснуться её. Если бы прошлой Ордельфии рассказали об этом, та бы, едва сдержав отвращение, обрушила на неё резкую тираду.

Мысли путались, бурлили, словно готовы были вылиться наружу лавой. Под ложечкой неприятно проворачивало, в груди стоял неутихающий шторм, и сердце, сбившееся с ритма, казалось, могло остановиться в любую секунду — и это не вызвало бы удивления.

Где-то глубоко внутри слабый голос разума судорожно пытался удержать её на поверхности: это крайность, вынужденная мера, не желание, не стремление к близости. Это лишь способ избежать превращения, только необходимость. Она повторяла эти слова почти механически, будто пытаясь утопить в них что-то опасное, растущее под сердцем.

Киллиан осторожно коснулся её обескровленной, словно выточенной из мела щеки, легко накрыв ее ладонью. Но ни дрожи, ни тепла, ни того лёгкого искрения, которое она испытывала, он не чувствовал. Эта гладкая неподвижность, точь-в-точь как у манекенов, мгновенно испортила ему настроение.

И всё же раздражение, поднимавшееся в нём, смыл её хрупкий, почти беззвучный голос.

— Киллиан… прошу, Киллиан.

«Неужели мое имя звучит так приятно? Когда его произносила Адель, это лишь раздражало».

Его брови, еще недавно нахмуренные, теперь мягко расправились.

— Да, Ордельфия.

— Киллиан… — повторила она, вся бледная и столь отчаянная.

— Угу. Мне нравится, — тихо сказал он, почти мурлыкнув.

Он поглаживал ее лишенную тепла щеку и тихо усмехнулся. «Это хорошо. Действительно, неплохо. Хочу, чтобы она звала еще. Хочу, чтобы она цеплялась и умоляла больше...»

— Если тебе… нравится, — слова сорвались в крик, — тогда прикоснись! Пожалуйста! Коснись меня ещё! Верни моё лицо!

Ордельфия, не упустившая его тихий голос с мягкой вибрацией, всем лицом прижалась к его ладони — будто пыталась раствориться в этом единственном тепле, способном вернуть ей человеческий облик.

Улыбка, что до этого играла на его губах, постепенно угасла. Хотя её лицо уже стало гипсовым и не могло плакать, Киллиану казалось, что кожа под его рукой становится влажной, словно от слёз.

Это было плохо. По-настоящему плохо. Он хотел видеть настоящие слёзы Ордельфии. Адель когда-то рассказывала, что люди плачут по множеству причин — от грусти, страха, разочарования, отчаяния или смирения до невыносимой радости и восторга. Большинство этих эмоций он уже пробовал на вкус, но Адель никогда не плакала от счастья или волнения. Вероятно, в то время она просто не могла испытать что-то настолько яркое.

Но Ордельфия… Возможно, она подарит ему это. Слёзы, вырвавшиеся от переполняющих чувств, которые невозможно удержать. На самом деле он хотел не только их — ему хотелось любой влаги, любого проявления её эмоций, всё, что выходит из неё и принадлежит только ей.

Он осознавал: желание становится почти ненасытным. И всё же оно оставалось прежним — жадным, тянущим, голодным по Ордельфии целиком.

— Не плачь.

Из его горла вырвался низкий, глубокий звук, похожий на приглушенное рычание зверя. Он, насколько это было возможно, ослабил хватку, способную раздавить ее лицо, и повторил:

— Не плачь.

Его низкий голос, словно доносящийся со дна глубокого колодца, заставил Ордельфию замереть. Она резко подняла голову, которую до этого почти вжимала в его ладонь, будто её прежняя настойчивость была лишь притворством.

Несмотря на все ожидания, её гипсовое лицо так и не вернулось к прежнему облику. Черты оставались бесформенной массой, но через их соединенные руки Киллиан явственно ощущал её смятение.

Медленно отпуская её ладонь, он склонил голову.

— Не стоит тратить слёзы на подобные мелочи. Прибереги их для меня.

Его истинное отношение к ней проявилось так открыто, что невозможно было не заметить, но Ордельфия не смогла как следует это осмыслить. Все потому, что сердце у нее болезненно сжалось. Не из-за странной фразы о слезах, ведь она и не плакала, а из-за того, что большая, чуть прохладная ладонь исчезла с ее лица.

Услышав голос Киллиана, кольнувший ее где-то рядом с сердцем, она резко подняла голову, будто подчиняясь инстинкту, но после того, как он убрал от нее руку, весь ее мир словно померк. Она бестолково пошарила в воздухе, пытаясь на ощупь вернуть утраченный контакт, и с дрожью в голосе выдавила жалобную просьбу.

— Почему... почему вы так? Вы же сказали, что вам... нравится.

Ей казалось, что даже язык одеревенел, став гипсовым, и слова не шли, отчего смятение и нетерпение лишь росли.

Киллиан потер внутреннюю сторону ладони большим пальцем и пощелкал языком по нёбу.

— Киллиан? Кил-ли...

Ордельфия, раздраженно склонив голову, чтобы снова потереться лицом о его руку, вдруг замерла.

— Если уж на то пошло, я бы хотел, чтобы ты плакала из-за меня.

— ...Что?

С момента, когда он впервые упомянул слезы, Ордельфия, хоть и понимала, что это невозможно, все же медленно провела рукой по глазам и щекам. Предсказуемо она ощутила только сухую, шероховатую поверхность гипса. Ни влаги, ни намека на настоящую кожу, лишь пугающая сухость.

Пальцы скользнули ниже, к челюсти, и она почти машинально погладила ее, словно проверяя, не появилось ли чудесным образом хоть капли тепла. Но под пальцами была только недвижимая, хрупкая поверхность, будто покрытая пылью. И все же контраст с мягкостью и теплом шеи под гипсовой маской лишил ее дыхания на секунду.

Она беззвучно выдохнула и попыталась подобрать слова, но вместо этого лишь шевельнула губами. Казалось, собственный голос застрял где-то в груди, не желая выходить наружу.

Киллиан молчал недолго. Его рука, отстраненная всего мгновение назад, снова потянулась к ней. Кончиками пальцев он едва коснулся ее бледной гипсовой щеки, так осторожно и легко, будто прикосновение могло оставить на ней след. После короткой паузы он продолжил говорить, и в его голосе звучало тихое, лениво тянущееся раздражение.

— Меня раздражает, что ты готова плакать по какой-то иной причине.

Он кивнул едва заметно, словно подтверждая собственные мысли, а затем усмехнулся уголком губ. В этой усмешке не было ни тепла, ни приветливости. Лишь притяжение и собственническое желание.

— Поэтому если ты когда-нибудь будешь плакать, пусть это произойдет из-за меня. Передо мной. Только рядом со мной.

Слова прозвучали тихо, но в них было столько уверенности, что у Ордельфии невольно перехватило дыхание. Она будто действительно почувствовала, как крупная, теплая рука исчезла с ее лица, и сердце упало от этой внезапной пустоты. Она растерянно поводила руками в воздухе, не находя опоры, словно пытаясь вернуть то тепло хотя бы прикосновением к воздуху.

Она хотела что-то сказать, но лишь дрожащий звук сорвался с ее губ. И в этот момент она ясно почувствовала, как внутри нее снова поднимается странная, пугающая эмоция, с которой она не знала, что делать.

Будто подавленная его властным голосом, требующим признания его права, или потому что ее перевернутое с ног на голову сознание стало таким же пустым и белым, как гипс, Ордельфия, которая в обычной ситуации тут же оборвала бы его фразой о том, что он говорит чепуху, сейчас не могла думать ни о чем. Ее взгляд застыл, и она лишь послушно кивнула.

В ее голове крутилась одно единственное желание:

Хочу, чтобы он снова прикоснулся ко мне,

Хочу почувствовать его прикосновение,

Если Киллиан сможет вернуть мое настоящее лицо.

— Время.

Увидев её тихий, покорный кивок, Киллиан, похоже, немного приободрился. И тогда, словно вытаскивая из воздуха ключ, способный разрушить её заблуждение, он заговорил.

Накрыв ладонью ту область, где должны были быть её глаза — глаза, которые, наполовину обезумев, цеплялись за рукав его рубашки, будто собираясь разорвать ткань, — он продолжил.

— Если оставаться в гостиной слишком долго, незаметные самому части тела начинают постепенно становиться гипсовыми. Здесь ведь нет зеркал, правда? Но даже если бы были, ты бы не увидела себя или увидела бы лишь искривленную, чужую версию. Они всегда начинают менять лицо первым. Ужасный вкус.

Он отвел взгляд и равнодушно посмотрел на собственное отражение в сверкающем хрустальном бокале.

— Сначала лицо, затем тело под одеждой, руки, ноги и наконец все открытые участки — всё постепенно превращается в гипс.

— Превращается...?

— Станешь таким же манекеном, как они. Рабом этой гостиной... Можешь считать себя его служанкой.

На самом деле, само пространство «гостиной» было подобно живому существу, а манекены — плоти этого пространства, но Киллиан не стал уточнять. Незачем усиливать и без того растущий страх Ордельфии перед помещением. Это лишь вызвало бы неприятные ощущения.

Его ледяной, отточенный взгляд скользнул по манекенам, которые теперь открыто смотрели на них.

— З-значит, это не из-за того, что они меня трогали?

Ордельфия быстро отступила от своего предыдущего категоричного вывода, что было для нее нехарактерно. Она сама, и даже Киллиан, не осознавали этого до конца, но это был яркий показатель того, насколько она доверяла ему, попав в «странное происшествие».

— Ага. А, кстати, ты что-то отвергала?

— Что?

— Я спрашиваю, был ли момент, когда ты не подражала их действиям.

При этих словах перед глазами Ордельфии промелькнуло несколько сцен. Она, смеявшись так же громко, как они, в моменты, когда обычный человек ни за что бы не засмеялся. Она, отвечавшая уклончиво, но не противоречаще, когда ее торопили с ответом в разговоре. И...

— Танец.

Да. С того момента, как она ступила в это пространство, Ордельфия неосознанно действовала почти так же, как манекены. Лишь один раз она пошла против них — когда начался танец.

Она стала ощупывать свое тело, скрытое под одеждой. Он сказал, что после лица меняются скрытые участки. Я не вижу... Может, лучше просто снять одежду?

Словно прочитав ее мысли, она царапала ногтями, побелевшими от напряжения, крепко застегнутую пуговицу, Киллиан сказал:

— Пока что только лицо.

— Что? Но как...

В ее растерянном взгляде читался вопрос о том, откуда он все это знает. Уловив это немое колебание, Киллиан легко усмехнулся.

Улыбка вышла озорной, почти мальчишеской, но выражение лица при этом сохраняло странную, почти священную безмятежность, будто он одновременно и дразнил ее, и знал нечто недоступное никому другому.

— Все скрытые под одеждой части были теплыми и мягкими.

Ордельфия не успела осознать, но Киллиан, танцуя, естественным образом проверил не только ее верхнюю часть тела, но и ноги, скрытые подолом платья.

Ордельфия не спросила, правда ли это, и не стала выяснять, как он это узнал. Такие вещи не имели значения. Самое главное сейчас было другим.

— Что мне делать?

— Нужно выбраться отсюда, пока гостиная полностью не поглотила тебя. Другими словами…

— Пока не стала манекеном.

У нее было чувство, будто она, бесцельно блуждая в пещере без ориентиров, наконец увидела слабый лучик света. На самом деле, ничего еще не было решено. Необходимость выбраться из гостиной была тем, что она интуитивно понимала с самого начала. Но теперь, когда появилась четкая цель, ее разум стал гораздо яснее.

— Как определить время? Часы застыли на двенадцати. Других часов нет. Может, у вас есть?

— Нет.

От его беззаботного, четкого ответа у нее чуть не лопнуло терпение.

— И что же нам делать? В окне лишь тьма, невозможно даже понять, сколько времени прошло!

— Эй, успокойся, Ордельфия.

— Какое успокоение! Каждая минута на счету!

То, что она перешла на «ты», отбросив вежливость, видимо, ему очень понравилось, и уголки его глаз изогнулись.

— Не в счёте времени дело.

— Как так? Вы же сами предупреждали, что промедление смерти подобно — с каждым мгновением плоть обращается в гипс. Вы точно говорили, что время здесь решает всё!

Вместо ответа Киллиан взял её за плечи, притянул к себе и поймал бокал, внезапно появившийся в воздухе как раз там, где мгновением ранее находилась голова Ордельфии.

— Виски?

— Ох, нет. Я хотел предложить это барышне. Это вино гораздо мягче и слаще.

Разговор о пустом бокале, в котором не было ни капли напитка, казался абсурдным, но Ордельфия не решалась прервать его. Воздух между Киллианом и манекеном, протягивающим бокал, был настолько напряжён, что, казалось, вот-вот разорвётся с шипением.

— Качественное вино, говоришь? Жаль. Барышня только что сказала, что с трудом держится на ногах после шампанского.

— О, видимо, она плохо переносит алкоголь?

— Именно.

Она понятия не имела, идет ли речь о ней, но вмешаться не могла и лишь крепко прикусила губу. На самом деле она почти не употребляла алкоголь и даже не знала, насколько стойко переносит его, однако, даже будь она способна осушить целую бутылку рома, сейчас ей оставалось только подыграть ситуации. Ослабив напряжённые плечи в его руках, она нарочно пошатнулась, изображая, будто не в силах удержаться на ногах от мнимого опьянения.

— М-м-м…

— Видишь? Всего глоток шампанского — и уже в таком состоянии. Ей явно не стоит пробовать это вино.

— Как жаль. Но ничего, время ещё есть. Я всегда могу угостить её этим вином в другой раз.

От ровного голоса манекена, от которого по коже пробегал холод, словно она проглотила лёд, пальцы Ордельфии, сжимающие пиджак Киллиана, застыли в судороге. Почувствовав, как руки немеют, она с ужасом подумала: «Неужели я становлюсь гипсовой только из-за того, что не пью вино, которое он предлагает?». Ведь он говорил, что окаменение начинается, когда им перечишь или отказываешься… Тогда почему Киллиан…

— Всё в порядке. Ты же уже выпила.

— Э-это… не опасно?

— Да. Ты пила во время приёма. Они не станут придираться из-за такой мелочи.

— Почему мне кажется, что вы не договорили «наверное»? Точно всё хорошо?

— Ага.

Хотя ответ прозвучал слегка небрежный, одного этого было достаточно, чтобы Ордельфия успокоилась. Сердце, словно сместившееся куда-то в живот, бешено колотилось под ложечкой.

Она почти не была с ним знакома. Их встречи можно было пересчитать по пальцам. Но сейчас она цеплялась за него, словно утопающий за соломинку, безоговорочно доверяя каждому его слову.

С момента его появления в гостиной и до этого мгновения она ни разу не попыталась вырваться из его объятий.

Манекен еще ненадолго задержался рядом с Киллианом, будто в последний раз разглядывая Ордельфию, прежде чем удалиться.

Его шаги издавали неприятный скрип, похожий на звук ножа по стеклу, но при этом движения сохраняли неестественную, почти королевскую грацию давно забытой эпохи.

Когда фигура окончательно скрылась в глубине зала, Ордельфия, все еще прижимаясь к руке Киллиана, наконец позволила себе глубоко вздохнуть.

— Киллиан.

Ордельфия изо всех сил старалась не дрожать, но голос ее предательски трепетал.

— Мое лицо... мы сможем его вернуть?

«Пусть он просто подтвердит это. Пусть скажет, что выход существует. Что я не останусь в гипсовом облике навсегда…»

— Нужно просто выбраться из гостиной.

Киллиан не стал разрушать её надежду.

— Просто выбраться... Просто выбраться... Мы должны выбраться.

— Ага. Я тоже не хочу задерживаться. Чувствую себя, будто в чреве этого типа.

— Что? В чреве?

— А. Не обращай внимания на мелочи. Лучше давай сначала уйдем с глаз этих манекенов.

Притянув ее еще ближе, он повысил голос.

— Так сильно хочешь прилечь? Настолько опьянела?

— М-м-м...

Ордельфия тоже вложила все силы в эту игру, и со стороны это выглядело вполне убедительно.

Но манекены, а точнее, сама гостиная, не собирались так легко их отпускать.

— Плохо себя чувствуете? Боже мой. Тогда доверьтесь тому джентльмену. Говорят, он известный врач.

После этих слов один из манекенов, скрытый за спинами других, помахал рукой.

— Хе-хе-хе. Мои скромные способности к вашим услугам. Новых гостей приглашают так редко, мы должны оказать им должное почтение.

Не дав Ордельфии возможности отказаться, манекен-доктор быстро приблизился, издавая ещё более неприятные звуки. Если бы Киллиан не притянул её к себе, не позволяя уйти, манекен, вероятно, силой уволок бы её.

Несколько других манекенов оживленно приблизились, когда Ордельфия оказалась скрыта за его спиной.

— Не отказывайтесь. Между нами такие церемонии совершенно излишни.

Ордельфия, вцепившись в Киллиана обеими руками, словно боялась, что её вот-вот сорвут прочь, едва удержала всплеснувший в груди крик, когда услышала слово «нами». Сколько прошло времени? Стала ли она ещё больше похожа на тех существ? Превратится ли окончательно, если откажется прямо сейчас?

Можно было прикинуться пьяной, как в случае с вином, и попытаться ускользнуть, но медицинский осмотр нельзя выдать за простую слабость. И мысль о том, что манекен-врач будет к ней прикасаться, причиняла отвращение. Даже понимая, что их прикосновения не превращают её в гипс мгновенно, она не желала физического контакта ни на долю секунды.

Пока в голове лихорадочно крутились варианты, манекен-доктор бесшумно приблизил к ней руку.

— Простите.

Прошептав это умирающим голосом, Ордельфия высвободилась из объятий Киллиана. Увидев пустое место, где она только что была, он на мгновение почувствовал пустоту и собрался что-то сказать, но вдруг его воротник дернули вниз.

— Мне очень жаль.

Снова пробормотав извинение, Ордельфия приблизила свои губы опасно близко к его губам.

— Прости, прости.

Не переставая тихо шептать извинения, она не сделала ни шага назад. Наоборот, прижалась к нему еще теснее, так сильно потянула за ворот его одежды, что на руке вздулись напряженные вены.

Ее резкое движение будто прорезало пространство, и вокруг мгновенно наступила глухая тишина.

Красные глаза Киллиана дернулись и сузились в узкие вертикальные щели, словно он едва сдерживал нечто первобытное, когда ее холодные, ставшие гипсовыми губы почти коснулись его собственных.

Она чувствовала, как их взгляды, и прежде ощутимые, теперь навалились с удвоенной силой, будто пытались разорвать ее на части. Внутри всё сжималось в мольбе, чтобы Киллиан понял её попытку и продолжил так, как она задумала.

Разумеется, её поступок не был импульсивным. С того момента, как она оказалась в ловушке этой гостиной, манекены наблюдали за каждым её движением, контролировали, но странным образом не переходили границ. Даже сомнительные прикосновения оставались лишь навязчивым сопровождением, без прямого вреда.

Она сделала вывод: если создать видимость близости с Киллианом, манекены, вероятно, отвлекутся на эту «интимность» и перестанут настойчиво вмешиваться. Кроме того, следуя его же намеку, она могла дать понять, что её просьба уйти и «прилечь» связана не с осмотром врача, а с желанием побыть с мужчиной наедине.

Разумеется, подобное невозможно посреди гостиной, на глазах у всех. Но если бы им удалось уйти туда, где манекены не смогут видеть... разве вероятность побега не стала бы выше?

А если вдруг её худшее опасение оправдается, и манекены, движимые жаждой наблюдать, сунутся даже в их интимную близость...

В этот момент холодный пот на ее спине высох, оставив после себя ледяную дрожь, проникающую глубоко, до самых костей.

— Ордельфия. Что ты делаешь?

Губы Киллиана, находящиеся в опасной близости, едва заметно дрогнули. Даже если он собирался прошептать, Ордельфия, доведенная до предела ожидания, боялась, что манекены уловят звук. Их внимание пронзало, как иглы, и невозможно было передать что-либо жестами, поэтому она лишь сильнее сжала руку, которой удерживала его за воротник.

Внутренний голос прокричал то, чего она не могла произнести вслух: «Пожалуйста, пойми. Пойми без слов, пойми всё правильно!»

Этот безмолвный крик кружился внутри, не находя выхода, постепенно теряя силу.

Трудно было сказать, уловил ли Киллиан её отчаянный зов или нарочно сделал вид, что не заметил, но он спокойно разомкнул губы, будто намеревался продолжить.

— М-м-м. И что же ты хочешь сделать?

Каждый раз, когда он издавал звуки «м-м-м» или «хм-м», нервы Ордельфии натягивались как струны.

Неизвестно, сколько времени прошло с момента ее отчаянного, почти безумного поступка. Каждая секунда казалась вечностью, и Ордельфия, не в силах больше выносить это напряжение, уже собиралась отстраниться, забыв о своем плане...

— А! Так вот чего ты хотела!

Эти долгожданные слова коснулись её щеки. «Наконец-то до него дошло!» — у Ордельфии чуть не навернулись слёзы. Да! Сейчас они создадут подходящую атмосферу и поскорее уйдут, чтобы попытаться сбежать или найти выход...

Но прежде чем восторг успел улечься, низкий томный голос прорезал её мысли.

— Извини, что не сразу догадался.

— Что? — невольно переспросила Ордельфия.

Он, игравший прядью ее золотистых волос на белой гипсовой щеке, снова заговорил.

— Я должен был сделать это первым.

— То есть что...

Прервав ее, инстинктивно почувствовавшую неладное, он, вместо того чтобы продолжать водить пальцами по ее волосам, ткнул в область ее нечетко очерченных губ.

— Ты хотела этого, да?

В отличие от её нерешительного движения, когда их лица почти соприкоснулись, но губы так и не встретились, Киллиан уверенно закрыл оставшееся расстояние, коснувшись её холодных «губ» своими.

Хотя они и не могли делиться дыханием, ей показалось, будто внутрь ворвался горячий выдох, и по телу Ордельфии прокатился обжигающий жар.

Говорят, когда шок бывает слишком сильным, людей иногда пробивает на смех.

— Хх... х-хых...

Ордельфия непроизвольно издала нервный смешок и застыла, а Киллиан, чувствуя исходящую от нее дрожь, тоже приподнял уголки губ.

Обхватив ее тонкую талию, он прильнул к ее губам с таким видом, будто собирался поглотить их.

Её губы, превратившиеся в гипс, уже не были мягкими и тёплыми, а были лишь холодными... но от его горячего дыхания это почти напоминало настоящий поцелуй...

Сознание Ордельфии мгновенно погрузилось в хаос.

«Это… всё идёт как надо? Да, правильно. Я сама на него набросилась с таким расчетом. Со стороны ведь выглядит, будто между мужчиной и женщиной вспыхнула искра, чем бы ни занимались эти манекены, уставившиеся на нас. Но нельзя путать причины. Конечно, Киллиан всего лишь безупречно подыграл моему плану. Никакого скрытого смысла в этом нет. Совершенно точно нет. Хоть он и чуть промедлил с реакцией, мне стоит быть благодарной за то, что он без слов понял, чего я добиваюсь…»

В этом не должно было быть ничего, кроме притворства..

Иначе в его настойчивости не чувствовалась бы та угроза, от которой перехватывало дыхание — будто в любой миг его губы могли поглотить её целиком.

«Верно... ведь так?»

Ордельфия не сумела точно распознать желание, звучавшее в тихом голосе Киллиана прямо перед поцелуем. У нее не было такого опыта, да и в книгах или газетах, с которыми она сталкивалась, не описывали столь откровенного, томного желания. Тем более для нее, сознательно и отчаянно избегавшей контактов с другими, это было совершенно незнакомо.

И все же, прожив долгую жизнь, будучи чрезвычайно чувствительной к эмоциональным изменениям других, она смутно что-то уловила.

Показалось ли ей, или она действительно ощутила исходящее от его губ дыхание, от которого заныло в глубине живота?

Пока ее разум и сердце заметались цунами эмоций, готовые выйти из-под контроля в считанные секунды, Киллиан, ощущавший весь этот клубок смятения, волнения, слабой похоти и смущения, обрушившийся на нее, тихо произнёс:

— Ордельфия.

— Д-да? Да-да?

Даже в этой сумасшедшей ситуации, когда они разговаривали, соприкасаясь губами, его голос звучал так серьезно, что она немного пришла в себя.

Пока бушующие в ней эмоциональные волны ненадолго утихли, Киллиан бросил бомбу покрупнее.

— Твои губы снова стали мягкими... Тш-ш. Не отдаляйся. Останемся так ещё ненадолго.

Его прикосновение, словно удар молнии, пронзило её сознание, не оставив даже мгновения на испуг. Его рука мягко, но твёрдо легла на её затылок, зафиксировав в неподвижности.

Трепетное прикосновение её губ к его, сладкое, тающее дыхание, переплетающееся между ними, всё это заставило яркий красный цвет его глаз мгновенно потемнеть.

— Фух…

— Ххык…

Его рука, обхватившая талию Ордельфии, так остро реагирующей даже на его короткий выдох, напряглась, наполняясь жаром.

Ему хотелось прямо здесь, на этом месте, выйти за рамки простого соприкосновения губ — завладеть ее нежным языком, поглотить всю её сущность. Но он сдержался, лишь слегка коснувшись её приоткрытых губ кончиком языка, едва касаясь её милых передних зубов.

Он не мог позволить себе увлечься: если начнёт, то сам не знает, до какой степени зайдёт. К тому же, он не хотел ни с кем делиться видом лица Ордельфии, потерявшейся от удовольствия.

— М-м-м.

Достаточно больно прикусив ее нижнюю губу, Киллиан отстранился, спрятал ее лицо у себя на груди и сказал:

— Нам с барышней нужна комната, где мы сможем побыть «наедине». Уединенное, тихое место, куда не долетают взгляды этих существ.

Как только слова Киллиана сорвались с его губ, манекены застыли, оборвав все движения. В тот миг, когда эти будто бы обычные люди превратились в неподвижные фигуры, гостиная напоминала огромное выставочное пространство. Даже человек, далёкий от истории, с первого взгляда понял бы: здесь собраны наряды от эпохи, когда Империя властвовала над континентом, до времён Великой войны, завершившейся всего несколько десятилетий назад.

После гнетущей тишины, длившейся какое-то время, когда зрачки Киллиана вытянулись в тонкие вертикальные щели и от него повеяло хищной яростью, сама гостиная, словно откликнувшись на его слова, вытянулась и соткала колышущийся коридор, уходящий в неизвестность.

— Пошли.

Наполовину опираясь на Киллиана, Ордельфия направилась к тусклому мерцающему свету, оставляя неподвижных манекенов позади.

***

Тук.

В тот же миг, когда дверь закрылась, Ордельфия не сдержала сдавленный крик.

Но даже этот звук, заглушенный плотно прижатыми к губам ладонями, почти не был слышен. Некоторое время она молча металась на месте, а затем, все еще прикрывая лицо руками, спросила:

— Их здесь нет, да?

Хотя она уже все проверила, когда открывала дверь и входила, она не могла успокоиться без подтверждения.

— Манекенов? Нет.

К счастью, ответ Киллиана совпал с тем, что она сама успела заметить. «Если бы он сказал: "Нет. Вон там спряталась. И там тоже"…» — от одной этой мысли ее передернуло, и, обессилев, она опустилась на единственный в комнате диван.

Киллиан уже собирался занять место напротив, но, заметив, что диван только один, без особых раздумий устроился на кровати.

Несколько минут их обоих окутывала тишина. Ордельфия лежала недвижимо, закрыв глаза ладонями, а Киллиан так и не произнес ни слова.

Резко подняв голову, Ордельфия первой нарушила тишину.

— Повторите, что вы сказали ранее.

— Хм?

— Вы же сказали. Что мои губы вернулись в прежнее состояние.

Ее голос, сквозь все еще заметный страх, блестел неподдельной надеждой и радостью.

— Они снова стали прежними... Такими мягкими и нежными.

Киллиан, словно заново вспоминая момент их общего дыхания, провёл пальцами по губам и довольно прозрачным намёком об этом напомнил, однако всё внимание Ордельфии было занято другим.

Сам факт того, что их губы соприкоснулись, был достаточно шокирующим: в обычной ситуации этого события хватило бы, чтобы она несколько дней жила в смятении и не могла вести себя как обычно. Но разве сейчас с ней не произошло нечто куда более важное, куда более значительное?

Она уже касалась пальцами рта и знала, что кожа вокруг губ снова мягкая, как прежде, однако лишь услышав его подтверждение, смогла наконец выдохнуть с долгожданным облегчением.

Проведя рукой от слегка припухлых, ярко-красных губ по линии подбородка к своим щекам, Ордельфия застыла.

— Поче... почему здесь все еще так?

Пальцы, скользившие от круглого кончика носа вдоль переносицы, наткнулись на твердый, холодный гипс. Ее губы, растянувшиеся в милой улыбке от облегчения и радости, снова сомкнулись.

Ордельфия, нащупывая пальцами всё ещё гипсовую, как у манекена, переносицу и область вокруг глаз, дрожала так сильно, что зубы стучали от напряжения.

Наблюдая за ней, Киллиан слегка склонил голову. «Похоже, самое яркое, что я сейчас чувствую, — это страх? Или разочарование?» На миг задумавшись, он чуть сощурил глаза «Ни то, ни другое мне не нравится.»

— А-ах! Ах!

Как только эти слова сорвались с его губ, Ордельфия резко, почти с воплем выдохнула. Шлепнула себя по щеке, наполовину мягкой, наполовину всё ещё твёрдой, и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.

— Хотя бы половина вернулась, так что все в порядке. Все в порядке. Все будет хорошо. Нужно просто выбраться. Тогда все вернется на круги своя.

Повторяя это как заклинание снова и снова, Ордельфия встретилась взглядом с удивленно широко раскрывшим глаза Киллианом. Вернее, ей так показалось, ведь ее глаза все еще были нечеткими гипсовыми впадинами.

Напрягая ноги, готовые подкоситься в любой момент, она поднялась и спросила:

— Что нам делать теперь?

— Хм?

Когда он переспросил, наклонив голову, Ордельфия, потирая нижнюю, вернувшуюся наполовину к норме часть лица, добавила:

— Должен же быть способ выбраться, как с той женщиной.

Схватив его за руку, она потрясла ее, вкладывая в жест смысл: «Если знаешь, говори сейчас же».

— М-м. Должен, наверное? Но я не знаю.

— Что?

«Это было как получить удар ножом от человека, на которого ставишь последнюю надежду». Услышав его неторопливый ответ, Ордельфия собралась было взорваться, но запрокинула голову и глубоко вдохнула.

«Благодаря ему я сбежала от манекенов. И, хотя я не знаю, как и что он сделал, по крайней мере, половина моего лица вернулась. Он мой благодетель, и я не должна забывать эту милость».

С трудом подавив клубящиеся внутри чувства досады, нетерпения, беспокойства и уже истощившегося терпения, Ордельфия успокоила дыхание, считая узоры на потолке.

Киллиан, чувствуя через сцепленные руки её кипящие, меняющиеся каждое мгновение эмоции, тихо усмехнулся. «Все эти накатывающие на неё чувства — моя заслуга». Одна эта мысль доставляла ему почти неприличное удовольствие, куда больше, чем он ожидал.

«Если бы так было и дальше. Чтобы всё внутри неё бурлило и кружилось из-за меня, а потом она сама бросилась бы мне в объятия — вот это было бы идеально».

Но это приятное чувство было недолгим. Потому что она безжалостно отпустила его руку и резко отвернулась. Более того, вместо того чтобы снова сесть на диван, она начала бродить по комнате. Она не просто ходила взад-вперед от беспокойства, а что-то искала.

Тук-тук. Скрип. Вжик-вжик. Треск.

Она постукивала ногой по застеленному ковром полу, царапала обои, с силой тянула маленькие полки, постукивала пальцами по каркасу кровати. Киллиан, сидевший на кровати и наблюдавший за ее действиями, словно зритель в театре, спросил:

— Что ты делаешь?

Ордельфия, уже обыскав все уголки комнаты, опустилась на пол и, приподнимая край ковра, ответила:

— Нужно поискать выход.

— В этой комнате?

— Сейчас это единственное место, которое мы можем осмотреть. Значит, начинать нужно отсюда.

Он не стал мешать ей, продолжавшей осмотр даже во время разговора. Но и не поделился с ней верным, почти точным предчувствием, что таким образом выход найти не удастся.

— М-м, здесь вроде как странно. Или здесь? Нет, должно быть здесь.

Взявшись за поиски выхода, она проверила все возможные места, но в итоге ничего не нашла.

— Закончила?

Киллиан, который до этого наблюдал за ней, безуспешно пытавшейся сдвинуть диван с места, словно прилипшую яичницу, поднялся и отряхнул одежду.

— Всё. Ничего. Нет… вообще ничего…

Он посмотрел на нее, безвольно обмякшую, словно смирившуюся, уперся руками в подлокотники дивана и наклонился к ней.

— Но кое-что ты еще не попробовала.

— Что? Вы же видели! Я действительно проверила все! Каждую мелочь! Если бы здесь был секретный механизм, он бы уже сработал, я все проверила!

Вдруг она замолчала, жалуясь обиженным голосом.

Ордельфия встретилась взглядом с Киллианом, который даже не пытался скрыть, как ему забавно наблюдать за ней, — и нервно сглотнула.

Он уверял, что ничего не знает, но если в этой ситуации вообще у кого-то мог быть ключ, хоть какой-то намек на выход, то это был именно Киллиан. В этом ее уверял инстинкт.

Взгляд Киллиана скользнул по её лицу, задержавшись на прозрачных, светло-зелёных глазах, напоминающих первую весеннюю листву, в которых играли солнечные блики. В груди у него защекотало, и он, наконец, заговорил:

— Если есть что‑то, чего ты хочешь, просто пожелай этого.

Едва он договорил, как услышал мгновенный ответ.

— Я хочу сбежать из этой гостиной! Прямо сейчас!

Несмотря на неожиданность его слов, Ордельфия даже не стала переспрашивать — она просто выкрикнула свое желание.

— Просто хочу выбраться отсюда...

Она всё ещё надавливала пальцами на твёрдые глазницы и бормотала что‑то себе под нос. Если ей удастся выбраться отсюда, вторая половина её лица тоже должна вернуться. Так что желала она только одного.

— Тогда, Ордельфия…

Киллиан взял ее за подбородок и приподнял, шепча, словно искушая.

— …Ты должна сильно захотеть. То, чего ты хочешь. Так сильно, чтобы ничто не могло отказать.

Ордельфия, завороженно глядя в его красные глаза, все приближающиеся по мере того, как он говорил, повторила его слова.

— Сильно захотеть.

— Да. Ну же, скажи. Чего ты хочешь?

Это мог быть призыв к спасению, доносящийся с края обрыва… или шепот демона, манящего в пропасть желаний. Но сейчас ей было неважно. Ордельфия пожелала. Всем сердцем. Всем существом. С такой силой, что само пространство вокруг неё содрогнулось.

— Я хочу найти выход отсюда.

Губы Киллиана, сложившиеся в тревожную улыбку, отличную от человеческой, отдалились, и в следующее мгновение...

Щелк, щелк-щелк. Скри-и-п!

Стена комнаты, разрезанная, будто кубик Рубика, раздвинулась, обнажив дверной проём. Она моргнула, не веря глазам, глядя на ту самую дверь с ясной надписью «Выход». Протерев веки и взглянув снова, она убедилась: табличка была на месте.

— Это… правда…

Желанный выход возник — внезапно и будто назло её отчаянию. Все эти часы, ползая по полу и обдирая пальцы о шершавые стены, оказались напрасной тратой сил. Проход был здесь всегда, прямо напротив входа. Киллиан приблизился, постучал костяшками по дереву.

— Вот он.

— Это... выход? Правда?

— Убедись сама.

Он указал на табличку взглядом. В следующий миг Ордельфия уже рванулась вперёд, её пальцы сомкнулись на холодной ручке.

***

Лучше бы их снова гнали манекены.

— Снова?!

Ордельфия орала так, будто ей рвали голосовые связки, и яростно колотила кулаками в стену перед собой. Кожа на руках уже вспухла и наливалась красным, но она почти не ощущала боли.

— Да вы издеваетесь!

Ее ярость была абсолютно закономерной. Это ведь уже пятый раз.

Пятый раз, когда она распахнула дверь с табличкой «Выход» и вместо прохода упиралась в глухую стену.

Когда в комнате впервые появился выход, она, ликуя, не медля распахнула дверь и онемела. «Стена?» Сколько ни смотрела, реальность не менялась. Она терла бетон, стучала по нему, даже пинала, но твердая стена даже не поцарапалась.

Киллиан взял ее за руку, которая безучастно повисла, пока она смотрела на стену, и мягко отвел ее назад.

«Попробуй еще раз».

Она послушалась. Собрала всю свою волю и снова сильно пожелала выхода. И он появился. Более того, он стал множиться, выстраиваясь в бесконечную череду дверей, теряющихся в глубине длинного коридора.

Два, три, четыре и пять.

За каждой дверью стена меняла облик, но суть оставалась прежней — путь был закрыт. Перед Ордельфией тянулась череда нераспахнутых дверей, но она лишь сильнее зажмурилась, не решаясь проверить следующую. Ещё одна ложная надежда могла стать последней каплей.

Она бессознательно впивалась зубами в внутреннюю сторону щеки. Киллиан почувствовал в воздухе железный привкус и сделал шаг к ней, протянул руку, но затем медленно опустил.

Она приложила все усилия. Её желание было искренним и сильным, и выход материализовался в ответ. Но комната, исполняя желание с буквальной точностью, дала лишь форму, а не суть. Ордельфия просила выхода, но не потребовала, чтобы он вёл наружу.

Киллиан видел, как ее лицо озарялось надеждой и тут же меркло, сменяясь пустотой. Он сжал челюсти. Его взгляд упал на бесконечную череду дверей, выстроившихся вдоль всего коридора — немую, издевательскую иллюзию. Губы его растянулись в беззвучном, горьком смехе.

— Хватит уже шутить. Давай выбираться.

Его тихий, почти неслышный голос прорезал тишину и разлился по пространству, подобно тяжёлой волне. Всё произошло за время, необходимое для одного мига.

Бум. Бум-бум-бум. Бум-бум-бум.

Все пространство начало пульсировать, словно живое. Киллиан не «желал», как Ордельфия. Он просто заявил: «Так и будет». Это было подобно нарушению установленного правила.

Пол, стены и потолок, дрожавшие, как при землетрясении, вскоре окрасились в багрово-красный цвет, похожий на внутренности человека, и на них то появлялись, то исчезали кровеносные сосуды. Увидев это воочию, Ордельфия тревожно выдохнула и протянула руку к Киллиану, как вдруг...

Грохот!

Глухой, тяжёлый звук, словно захлопнулась гигантская дверь, отозвался эхом — и перед ними остался лишь один-единственный выход. В тот же миг комната перестала извиваться и пульсировать, мгновенно вернув свой прежний, ничем не примечательный гостиничный облик.

Скрип. Скре-е-ежет. Вжи-и-ик!

Вслед за этим донесся скрежет — тот самый, леденящий звук движения манекенов, которого не было слышно с тех пор, как он потребовал комнату на двоих. Он врезался в тишину, ударяя по барабанным перепонкам.

Бум, бум-бум-бум, бум-бум-бум.

Затем пульсирующий звук, затихший на секунду, обрушился с новой, оглушительной силой. Ей показалось, что барабанные перепонки сейчас лопнут. Она вжала голову в плечи, зажала уши ладонями, дважды моргнула и заставила себя открыть глаза.

— Кил... лиан?

Она была одна.

***

Тук. Та-тук. Тук-тук. Тук-тук.

В коридоре не умолкал отчетливый стук каблуков по холодной плитке с ярким узором. Ордельфия шла, почти не думая о направлении — ее ноги просто несли ее вперед, повинуясь смутному импульсу. Она знала старое правило: заблудившись, лучше оставаться на месте. Но сейчас она не чувствовала себя потерянной. Скорее, она была подобна существу в лабиринте, бесконечно движущемуся по предначертанному, замкнутому пути.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук.

Тук. Тук. Тук.

За каждым её шагом, в жуткой, неумолимой синхронности, раздавался сухой цокот трости о каменную плитку. Он не просто повторял ритм — он подчинял его себе, делая чётче и тверже, с каждым ударом сокращая расстояние.

И за этим звуком, будто тень за телом, накатило давно знакомое, леденящее чувство страха. Оно просочилось под кожу, заставило кровь замедлиться, а сердце — яростно биться в грудной клетке, словно пытаясь вырваться из ловушки.

— Точно как с той женщиной…

В тот дождливый день, когда за ней гналась женщина с красным зонтом, страх был таким же холодным и липким. Ордельфия сжала зубы и заставила себя бежать быстрее. Она понимала, что от погони не уйти, но позволить себя поймать было просто немыслимо.

Прислушиваясь к собственному неровному, сбивчивому дыханию, она собирала остатки воли. Половина её лица уже вернулась к прежнему виду, и эта мелочь давала слабую, но упрямую надежду. Сейчас она была одна, однако где-то рядом находился Киллиан. Он существовал. Уже одно осознание того, что есть ещё один человек, с которым она делит эту ловушку, делало её намного собраннее, чем тогда, когда она в одиночку противостояла манекенам в гостиной.

Оказывается, само по себе чьё-то присутствие может стать утешением. Прожив больше десяти лет в полном одиночестве до приезда в этот отель, Ордельфия почти успела забыть, что когда-то считала одиночество наилучшим для себя вариантом.

— Хх... ха... хх-хах.

Она и не поняла, в какой момент перешла на бег. Позади раздалось учащённое цоканье трости. Легкие горели, будто их рвало изнутри, приближаясь к пределу, и она отчаянно шарила взглядом по коридору. Нужно было хоть какое-то укрытие, хотя бы пара минут, чтобы перевести дух. Если бы удалось немного прийти в себя, то, даже если манекены снова ее найдут, она смогла бы оттолкнуть их и снова броситься наутек. В отличие от той женщины, манекены не меняли форму, так что удар по суставам мог дать шанс пробить брешь.

Но планам было не суждено сбыться, реальность снова пошла наперекор.

Пи-и-и-и.

Ордельфия, задыхавшаяся так сильно, что в ушах стоял сплошной звон, всего на миг сбавила скорость.

— Барышня.

Услышав голос прямо за спиной, она даже не смогла вскрикнуть: ноги подломились, и она рухнула лицом вперед. Лишь чудом успев выставить ладони, она уберегла лицо от удара о гладкий плиточный пол. Учитывая, что всё выше половины носа уже превратилось в гипс, если бы оно действительно раскололось...

От одного только представления, как её лицо разбивается, она почти не чувствовала боли в коленях, которая в обычной ситуации кольнула бы, словно иглой.

Оставшись в этой позе, она, опираясь на дрожащие руки и колени, попыталась ползти вперёд, лишь бы хоть немного отдалиться.

Но...

Щёлк.

Она вынужденно застыла: её лодыжку сжала твёрдая, шероховатая гипсовая ладонь манекена.

Ордельфия судорожно зажмурилась, затем открыла глаза и медленно обернулась. Её ногу удерживал манекен в наряде, модном незадолго до войны, тот самый, что с самого её появления в гостиной чаще других заговаривал с ней и подталкивал к разным действиям.

Губы пересохли, горло саднило, будто разорванное, но ей по-прежнему хотелось только бежать, только вырваться. Манекен, по-хозяйски держа её за лодыжку и даже не помышляя отпустить, протянула к ней вторую руку.

— Барышня. Вы уже пришли в себя?

Голос манекена звучал невероятно мягко и заботливо. Ее жест, протянутая рука, казался исполненным искренней доброты. Эта доброта, с которой она её преследовал, была частью той же лжи, но выглядела настолько подлинной, что почти хотелось в неё поверить..

— Хх... ххх.

Но Ордельфия не могла ответить. Вся её воля уходила в лодыжку, сжатую в железной хватке манекена. Боль от этой хватки перекрывала всё — и удар коленей о плитку, и холод страха. Ее пальцы впивались в плоть, давили на кость, с методичной жестокостью намереваясь не просто удержать, а сломать, чтобы она больше никогда не смогла встать.

— Больно... Мне больно.

Ордельфия с трудом разжала потрескавшиеся губы и произнесла слова, глядя не на манекен, а на свою искалеченную лодыжку в его хватке. Голос ее был тихим, но в нём звучало нечто, заставившее механическую руку дрогнуть и застыть на миг.

— Ах... простите. Нечаянно. Вы же ещё не «одна из нас».

Она, словно на мгновение забыв, совершенно спокойно ослабила хватку и добавила:

— Человеческая плоть так хрупка. Но ничего… лицо уже хорошо изменилось, так что все в порядке. Скоро вы станете такой же, как мы.

Услышав это, Ордельфия не смогла закрыть рот. Эти манекены всё отлично знали! Знали, что она не гипсовая кукла, как они, и что со временем её ждёт та же участь. Но пугало другое: манекен, до сих пор старательно подражавший человеку и действовавший в подобии здравого смысла, теперь сбросил маску. Она говорил открытую, бессвязную чушь.

Совершенно спокойно она провела пластиковой рукой по её посиневшей щеке, и на ее лице застыла беззвучная усмешка.

— Нужно лишь немного потерпеть. Как и я, как и все.

В тот же миг сознание её поплыло. В голову, вопреки воле, ворвался поток чужих, искаженных воспоминаний, словно кто-то насильно вливал в неё мутную, ледяную воду.

<Война? Не может быть! Нет, даже если так, почему вы!>

Женщина в точно таком же платье, что и у манекена, державшего ее за лодыжку, кричала на кого-то. Ее лицо было размыто, словно закрашенное черной краской, а собеседника вообще не было видно.

Не понимая, что происходит, Ордельфия была вынуждена наблюдать за текущей памятью.

<Нет. Я не могу этого понять>.

Женщина, сжав губы, отвернулась от собеседника, пытавшегося ее успокоить. После того как тот что-то долго бормотал, она внезапно закричала:

<Не уходите. Какая там честь!>

Женщина яростно трясла головой, размахивала руками, пытаясь остановить его.

<Не говори, что это ради меня! Не надо! Я не хочу, чтобы ты уходил на войну!>

Столкнувшись с непоколебимой решимостью непреклонного собеседника, женщина сначала разозлилась, затем разрыдалась, но все было бесполезно.

<А-а-а. В итоге вы уходите. Ждать? Моя семья не позволит мне просто тихо тосковать по вам!>

Долго рыдая, женщина пошатнулась и вдруг обнаружила дверь. Она стояла на опушке лесистой рощи. Внезапно появившаяся дверь была невероятно странной, но женщина, не чувствуя никакого диссонанса, подошла к ней. Прислонившись лбом к двери, она пробормотала:

<Я не хочу выходить замуж за другого мужчину. Если бы я могла спрятаться там, где моя семья не найдет меня…>

Её пальцы неуверенно скользнули по холодной дверной ручке и потянули её на себя. Дверь беззвучно открылась, и перед глазами возник знакомый интерьер старой гостиной.

Казалось, в комнате никого не было. Но воздух был наполнен едва уловимым, тихим смехом и глухим шёпотом, словно доносящимся отовсюду и ниоткуда одновременно.

Медленно оглядывая пространство, она постепенно осознала, что видит. Они заполняли комнату целиком, от стены до стены, от пола до потолка. Манекены стояли неподвижно, тесным и безмолвным строем, и все их гладкие, безликие головы были обращены в её сторону.

<О! Мы и не знали, что пришел гость! Внимание! Пришел новый гость!>

<О-о. Как грубо с нашей стороны. Прошу, входите. Добро пожаловать»>

<Хм? Выглядите очень уставшей. Присядьте пока здесь. Освободите там место>.

<Б-благодарю вас>.

Ведомая рукой пожилого джентльмена, она устроилась на мягком диване в центре гостиной, и вскоре ей подали чай, от которого поднимался теплый пар.

<Да. Что же за дело заставило так плакать такую милую, цветущую барышню?>

<Не спрашивай об этом. Женские слезы…>

<Ах, нет. Позвольте мне рассказать. Я хочу рассказать>.

Женщина поведала собравшимся, что её возлюбленный ушёл на войну, а семья, не дожидаясь его возврата, уже готовится выдать её за другого. Выслушав эту историю, все прониклись к ней жалостью. Кто то подавал платок, чтобы утереть слезы, кто то говорил слова утешения — в тот момент все были единодушны в своем сочувствии к её горю.

<Ох, как тяжело. Ну, ну, не плачьте>.

<Да. Не думайте сейчас ни о чем, просто отдохни>.

Все присутствующие в гостиной, не сговариваясь, окружили женщину тёплыми словами и участием. Та, поддавшись всеобщему сочувствию и собственной усталости, наконец позволила себе расслабиться, опустившись на диван.

Ордельфия, наблюдая за этим со стороны, негромко выдохнула, словно отвечая на собственные мысли:

«Но это же все манекены. С какого момента они стали людьми...»

Не успев договорить, она увидела, как движения утешавших женщину манекенов резко остановились, и их шейные суставы одновременно повернулись на 180 градусов. Манекены, шеи которых были вывернуты под углом, невозможным для человека, смотрели прямо на Ордельфию. Едва она почувствовала, как их взгляды вонзаются в нее, все поле зрения заполнилось белым гипсом.

«На что ты смотришь?»

В тот миг, когда пластиковая рука манекена накрыла ей лицо, вытолкнув из навязчивых воспоминаний обратно в реальность, Ордельфия тут же резко опустила голову.

— Ух... у-ух... у-у-ух.

Её выворачивало снова и снова, но из пустого желудка выходили лишь скудные, прозрачные капли. От тошноты сводило все тело. Голова кружилась невыносимо, мир заваливался набок даже с закрытыми глазами, и она едва удерживалась на ногах.

А манекен, по-прежнему державший её за лодыжку и внимательно наблюдавший за её слабостью, наклонился чуть ближе и тихо произнес:

— Вы видели, да?

— Чт-что?

— Времена, когда мы были не «нами»… Да. Да. Такое бывало. Всё верно. Мы. Я-я-я-я…

Ее прежде мягкий голос исказился, превратился в бессвязное бормотание, словно заевшая граммофонная пластинка.

Щёлк-щёлк-щёлк. Скрип. Хруст-хруст.

Ордельфия уловила тот короткий миг, когда лицо и шея манекена, оказавшегося совсем близко, бешено затряслись, двигаясь вверх-вниз.

Хрясь!

Она никогда прежде не била никого, даже вещь, но удар, в который она вложила всю отчаянную решимость биться насмерть, оказался достаточным, чтобы свалить манекена. Даже эффективнее, чем она ожидала: голова фигуры, получившей в челюсть, оторвалась и, грохоча, покатилась по плиточному полу.

— Ай-ай-ай! Нельзя так! Это грубо! Ай!

Голова манекена, катясь вдаль, продолжала нести чушь, а пока хватка, державшая ее лодыжку, ослабла, Ордельфия, игнорируя пульсирующую боль, резко вскочила.

— А-ха-ха-ха-ха! Барышня! Барышня тоже в конце концов станет «одной из нас»! Потому что мы везде!

Проклятые слова звучали, пока она бежала по гудящему коридору, затем по следующему. Но, как и раньше, она не могла бежать долго. Потому что, как и говорил обезглавленный манекен, точно такие же существа то и дело преграждали ей путь или преследовали ее.

— Барышня!

— О-о, вот ты где.

— Идите сюда.

— Ха-ха-ха. Не туда. Сюда.

Из стен густого темно-красного цвета, ставших похожими на чьи-то внутренности, одна за другой начали выползать фигуры манекенов. Они вытягивали корпуса и руки, тянулись к Ордельфии, а их белые ладони колыхались, словно щупальца.

Сознание Ордельфии трещало по швам, вот-вот готовое разлететься. Любой нормальный человек с обычной эмоциональной системой давно бы лишился рассудка. Но ее искривленные, не похожие на человеческие чувства, глубоко закопанные внутри, наконец сорвались с цепи и вырвались наружу.

— А, ха-ха. А-ха-ха-ха!

Ордельфия заливалась смехом даже тогда, когда манекены хватали её за волосы и рвали платье. Смех был звонким, детским, как у ребёнка, который не знает, куда деть переполняющую его радость. В ситуации, где следовало бы ощущать один лишь ужас и отчаяние, в ней поднимались полностью обратные эмоции. Так было в тот день, когда она впервые столкнулась с «этим», в тот ливень и после того, как оказалась запертой в гостиной. Парадоксально, но именно сломанные эмоции теперь удерживали ее от безумия.

— Хх... ха... хх-хах... хххх!

Она не обращала внимания ни на сужающееся поле зрения, ни на отчаянный крик лёгких, требовавших остановки, ни на жжение в горле. Вместо того чтобы замедлиться, она ловила почти невесомое ощущение полёта и неслась вперед, грубо отталкивая манекенов и сбивая их с дороги.

Позади выстраивалась бесконечная цепочка безликих фигур, гонимая одним-единственным порывом — не сломаться, не остановиться, любой ценой вырваться наружу. И, в отличие от Крысолова, уводящего за собой детей, Ордельфия, мчавшаяся впереди этой процессии манекенов, вдруг отчётливо поняла: они говорят с ней. Многоголосый, настойчивый шепот неумолимо доносился у неё за спиной.

— Помни нас.

— Узнай, что мы были.

— Мы здесь. Мы были там.

— Мы... нет. Я. Я-я-я...

Особой причины не было. Ордельфия просто внезапно остановилась. Легкие будто вырывались наружу, горло жгло так, что казалось, вот-вот пойдет кровь, руки и ноги дрожали, мышцы отказывались подчиняться. И всё же именно это не стало настоящим поводом для ее остановки.

— Ху-у-у, ху-у-у.

Задыхаясь, Ордельфия смотрела на медленно приближающихся манекенов.

— Запомните нас.

Да. Она перестала бежать из-за этих слов, сказанных одним, неясным монстром.

— У-у-у. У-у-у-у.

— Запомните нас.

Манекены, сбившиеся в плотную толпу, начали смыкать кольцо. Они двигались синхронно, их голоса сливались в один монотонный гул, повторяющий одни и те же слова. Разноцветная ткань их одежды мялась, плечи сталкивались, промежутки между телами исчезали.

Ордельфия оказалась в самой гуще, полностью запертой, но сопротивляться уже не могла. Её сознание захлёстывало волной — бесчисленными, нахлынувшими воспоминаниями, чужими и навязчивыми. В мелькающих перед глазами образах она видела кого то из сотен, а может, и тысяч прошлых жизней, насильно врывающихся в её разум.

〈Где я? Какие странные вещи...〉— кто-то вошёл из любопытства.

〈Хочу отдохнуть. Хоть ненадолго...〉— кто-то от усталости.

〈Уйти бы. Куда угодно, только не сюда.〉— кто-то ради бегства.

〈Где я? Что? Что происходит?〉— кто-то по ошибке.

Прошлое манекенов, время, когда они были людьми, когда каждый из них был не «одним из нас», а отдельным «я», обрушилось на Ордельфию, как цунами. Чужие жизни, воспоминания, страхи и надежды — всё это хлынуло в неё единым, сокрушительным потоком, грозя смыть её собственное «я».

— Х-хх!

В какой то момент её глаза широко раскрылись, и она замерла, словно изваяние. Едва сознание начало возвращаться, как и застывшие вокруг манекены пришли в движение. Их голоса, сначала отдельные, а потом сливаясь в единый хор, начали выкрикивать.

— Мы…

— Мы здесь, мы были там.

— Мы не можем отпустить вас.

— Мы хотим вас.

— Мы, мы, мы, мы, мы.

Неисчислимые голоса эхом разносились, а затем слились в один гул, от которого у Ордельфии чуть не помутился рассудок. Приподнятое настроение давно было смыто, пока она погружалась в прошлое манекенов.

— М-м-мы!

Оглушительный грохот, подобный грому, ударившему прямо над ухом, обрушился на неё. Сквозь строй бесчисленных манекенов приблизилась та самая фигура в довоенном платье, у которой она когда то оторвала голову и от которой бежала. Она несла свою собственную голову в руках, аккуратно, словно драгоценность.

И из безгубого рта на его ладонях полился невероятно мягкий, ласковый голос.

— Барышня станет одной из нас.

— Мы! Мы! Мы! Мы!

Ордельфия попыталась крикнуть «Нет!», но её челюсти не слушались, губы будто слиплись. Она подняла дрожащую руку, коснулась щеки — и под пальцами кожа была холодной и неестественно гладкой, словно затвердевший гипс.

— Нет. Не будет.

Киллиан, появившийся позади Ордельфии, словно из тени, обнял ее за еще мягкий живот и произнес низким голосом. С ним произошло немало событий, пока он добирался до нее, оказавшись совсем в другом месте, но для него это не имело значения. Он нашел ее — и этого было достаточно.

— Прочь.

Киллиан не колебался и не сомневался.

Хрясь! Др-р-р! Хруст! Бум, ба-бах!

Его свободные конечности пришли в движение — плавные, но неумолимые, как взмах хлыста, точные, как удар топора, рассекающие воздух, словно гигантские лезвия. Манекены вокруг начали рушиться, разламываясь на части с сухим треском.

Непроницаемое кольцо вокруг Ордельфии дрогнуло и распалось.

Он оттолкнулся от пола, его тело взметнулось вверх стремительным рывком, и в тот же миг сознание Ордельфии прояснилось. Словно тяжёлый туман внезапно рассеялся, и мир снова обрёл чёткость.

— Я... я побегу!

Киллиан не стал настаивать, чтобы нести ее.

— Можешь бежать не падая?

— Да!

Как только ее ноги коснулись земли, она сразу же рванула с места.

— Барышня станет одной из нас!

— С нами! С нами!

Бам! Хруст!

Прорубать путь сквозь манекенов, бросающихся со всех сторон, было задачей Киллиана. Он буквально крошил их, прокладывая тропу, и отшвыривал прочь каждого, кто пытался дотянуться до Ордельфии.

Манекены продолжали шевелиться даже с переломанными конечностями. Искаженные тела извивались, вновь и вновь бросаясь на неё.

А-ах!

В какой-то момент подол её платья крепко ухватила гипсовая рука фигуры, ползущей по полу, и Ордельфия споткнулась. Одна из голов этих созданий, подбирающаяся к ней, царапая подбородком плитку, воспользовалась шансом и распахнула пасть прямо перед ней.

Хруст!

Киллиан раздавил эту голову подошвой и протянул Ордельфии руку. Он не произнёс ни слова, но она без раздумий вцепилась в него и резко поднялась. Не обменявшись ни фразой, они снова сорвались с места.

Скри-и-ип. Хруст.

Гостиная, слившаяся с манекенами, не собиралась их отпускать. Туловища с обломанными до локтя руками и ногами, переломанными у самого таза, не ползли к Ордельфии — вместо этого они тянулись друг к другу и в хаотичном месиве срастались в одно чудовище.

— Хх... ххх.

Ордельфия, обернувшись на бегу, резко побледнела. Из её посиневших губ вырывались короткие, прерывистые всхлипы воздуха, но ноги не замедляли бега. Остановиться было невозможно.

Гро-о-ом! Бум! Бум-бум-бум-бум!

Она знала, что если хоть на миг замедлится, чудовище, потерявшее большую часть своей формы и превратившееся в нечто, похожее на гигантскую многоножку, сметет ее.

Она бежала и бежала, без конца, уходя всё дальше. Мелькали бесконечные коридоры, знакомые повороты — она снова и снова возвращалась на уже пройденные места, но прежнего чувства безысходности не было. Возможно, причина была в Киллиане, который бежал с ней в ногу, его рука крепко обхватывала её талию, каждый раз подхватывая, когда она спотыкалась.

Но у Ордельфии не было роскоши времени, чтобы глубоко это обдумать или чётко осознать.

Гро-о-о-о-от! Хруст! Бам! Бу-бум!

Неизвестно, сколько прошло времени с тех пор, как слепленная наспех из манекенов многоножка, ломая стены, преследовала их. Нога Ордельфии, уже перешедшей предел физических возможностей и бежавшей лишь на силе воли, вдруг подкосилась.

— Ах!

Благодаря тому, что Киллиан подхватил ее, она не упала, но судорожно дергающаяся нога говорила о ее состоянии. Их взгляды встретились. В тот миг, когда пылающее красное пламя окрасилось в изумрудный цвет...

Зрение Ордельфии перевернулось.

— Ох!

Её резко перекинули через плечо. Живот больно ударился о твёрдое, словно сталь, плечо, вырвав из горла короткий вскрик. Не теряя ни секунды, она забарабанила ладонями по его спине.

— Быстрее, ну же, быстрее!

Манекен-многоножка, чьё тело состояло из хаотично торчащих белых рук, ног, голов и прочих частей, была уже всего в нескольких шагах позади, ее мерный, скрежещущий звук настигал их.

— Мы-ы-ы-ы-ы-ы. М-м-ы-ы-ы-ы. Мы с то-о-о-о-о-о-обо-о-о-о-й…

Над ними раздался резкий звук, тяжёлый, словно волна, и тут же Киллиан пружинисто рванул вперёд. В тот миг, когда его ноги оторвались от пола…

Воздух сжался и разорвался оглушительным хлопком. Их фигуры словно растворились, исчезнув с места.

Всё произошло за мгновение.

Хруст! Хр-хр-хруст! Скрип. Ба-бах! Хрясь!

Манекен-многоножка, оставшийся позади, будто попал под невидимый пресс. Его тело разлетелось на части, которые беспомощно раскатились по полу.

У Ордельфии не было времени осознать происходящее. Чудовище исчезло, а Киллиан уже стоял перед дверью с надписью «Выход». Такое ощущение, будто их просто перенесли сюда — настолько невероятной была скорость.

— Ордельфия.

Он поставил её на ноги и повернул к двери.

— Выходи. Ты можешь. Сейчас же.

Его голос прозвучал твердо и повелительно, как приказ, врезавшийся прямо в сознание. Она машинально ухватилась за ручку и дернула.

За дверью не было ничего. Ни света, ни тьмы — лишь абсолютная, бездонная пустота.

— Э-э…

Она моргнула, и в тот же миг, почувствовав легкий толчок в спину, наклонилась вперёд и шагнула.

Бам!

Дверь захлопнулась за её спиной с глухим, окончательным звуком.

Плюх.

Ордельфия не услышала этого, но Киллиан, почувствовав, как сдерживающая их сила отступила, уловил слабый звук из-за закрытой двери.

Гостиная наконец отпустила свою добычу.

Газовые лампы в коридоре моргнули несколько раз и загорелись ровным светом, заливая пространство тусклым жёлтым сиянием.

Ордельфия стояла за дверью гостиной, совершенно неподвижно. Её ресницы трепетали с частотой, превосходящей взмахи крыльев колибри. Выход получился таким внезапным, что мозг отказывался это принять

— Что… это вообще было? Нет, правда… что?

Бормоча невпопад, она тем не менее благоразумно отходила всё дальше от двери, не сводя с нее глаз. И только когда ненавистная дверь исчезла из поля зрения, Ордельфия остановилась, как вкопанная.

— И что это сейчас было?

Ордельфия, резко обернувшись к Киллиану, тихо последовавшему за ней и стоявшему рядом, спросила.

— Что — «что»?

— Ты что-то сделал. Так ведь?

Иначе этот побег, у которого не было видимого финала, не оборвался бы так внезапно и с ощущением незавершенности. Но Киллиан ничего не ответил.

— Киллиан, что ты сделал...

Нога Ордельфии, уже начавшая движение к нему, застыла в воздухе. Его лицо, наполовину скрытое в тени от газовой лампы, было плохо различимо, но она отчетливо ощутила, как воздух вокруг него стал гуще и тяжелее.

Киллиан, не отрывая взгляда от Ордельфии, медленно приоткрыл рот.

— Я же говорил. Если хочешь задавать такие вопросы — давай сначала станем ближе.

— Сейчас вообще не время для таких фраз! Если нас опять затянет в эту гостиную, нужно хотя бы знать, как выбираться!

Волна раздражения толкнула её вперёд, но вместо шага Ордельфия лишь издала короткий, сдавленный звук. Киллиан стоял так близко, что их носы едва не соприкасались. Если бы он наклонился чуть больше, их ресницы соприкоснулись бы, и их дыхание смешалось.

Да, они целовались раньше. Но то был другой мир, искажённый и нереальный. А сейчас, сразу после побега, он снова создаёт эту невыносимую близость. Ордельфия застыла, не в силах вдохнуть. Она лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто пойманный в силки зверёк.

Киллиан мягко коснулся кончиком носа ее переносицы и тихо произнес:

— На сегодня достаточно. Кстати, все твое лицо вернулось к прежнему виду.

С этими словами он так же внезапно отошел, словно не оставляя никаких сожалений, как и раньше, и Ордельфия, безучастно глядя на его широкую спину, выдохнула.

— Что ж, запишу в правила...

Её тихий шёпот, больше похожий на выдох, видимо, всё же достиг его ушей — потому что, уже отойдя на приличное расстояние, Киллиан отозвался коротким, сдержанным смешком:

— Добавь в правила: «Если вас пригласила гостиная — вам не повезло».

***

— Что вы здесь делаете?

Управляющий, завершив ночной обход, возвращался в свои покои на рассвете. Он не смог сдержать тяжёлый, усталый вздох, который прорезал утреннюю тишину. В тот же миг в углу гостиной, на диване, очерченная ярким лунным светом, замерла фигура. Она медленно подняла голову.

— Киллиан.

— Поздно.

— Я в курсе. Спрашиваю: что вы здесь делаете?

Тот даже не сделал попытки оправдаться, что то объяснить или поддержать беседу. Вместо этого он лишь глубже погрузился в спинку дивана, устроившись ещё удобнее в своем безмолвии.

— Насчет гостиной…

— Что? Неужели вы на этот раз пошли туда после полуночи?

— Ага. Вроде того.

Поскольку в «странных происшествиях» пространство поглощается и перемещается в совершенно иные измерения, даже Киллиан узнал о приглашении Ордельфии в гостиную с опозданием. Однако, сфокусировавшись на ней, он сумел отыскать ее гораздо быстрее, чем в тот раз с женщиной в дождливый день.

— Где госпожа?

Управляющий, собравшийся тут же отправиться на поиски, поправляя одежду, увидел, как Киллиан качает головой.

— Она благополучно добралась до спальни. Сейчас, наверное, либо спит, либо переворачивает комнату в поисках чего-то.

— Сколько раз я просил вас не заниматься преследованием?

— Преследование? Я не занимаюсь такой вульгарной ерундой.

— Тогда откуда вы знаете каждый шаг хозяйки?

Еще не закончив говорить, он получил ответ от Киллиана:

— Просто вижу и слышу. Ты же знаешь. Я не такой, как вы, «люди».

Управляющий хотел бы сказать многое, но вслух этого не произнёс. Вместо этого задал главный вопрос:

— В любом случае, хозяйка невредима?

— Ага. Наверное, немного напугана, но, хотя она и пережила такое, она, кажется, слишком поглощена другими делами, так что, наверное, все в порядке.

На недовольные слова Киллиана на спокойном лице управляющего тоже отразилась озабоченность. Потому что он воочию видел, как Ордельфия становится все более изможденной по мере приближения срока выплаты процентов по банковскому кредиту.

Мысленно перебирая список ненужных отелю вещей в поисках чего-либо, что могло быть не продано, он вдруг сказал:

— Но зачем, собственно, вы пришли?

— Раздражен я.

— Выпейте, где хотите, что хотите. Расположение винного погреба вам известно.

Показывая всем видом, что ему все равно, в каком бы настроении ни был Киллиан, управляющий попытался выпроводить его.

— Ордельфия получила приглашение в гостиную, но благополучно вышла.

— Вы же сами это сказали. Я прекрасно понял и с первого раза. Если хотите какого-то вознаграждения за это, подождите немного. Сейчас в отеле много дел…

— Но знаешь, она спрашивала. Как именно мы выбрались.

— Хм? Действительно. У мадам Адель не было приглашения в гостиную, верно? Она узнала о ее существовании только из-за сотрудников, попавших туда.

— Да. Так что я сам толком не знаю. Но… тем не менее, мы вышли.

На самом деле, он разорвал правило гостиной. Но это было не потому, что он знал какой-то способ или решение. Просто ему было противно, и он выместил злость.

— Это действительно удача.

— И всё-таки это бесит.

Киллиан нахмурился и бросил, почти рыча:

— Не хотелось говорить Ордельфии, что нам просто повезло.

Управляющий, уже было собравшийся спросить, в чём же дело, вдруг замолчал. Он зажмурился и мысленно вздохнул. «Да он просто влюбленный юнец!» Самое обычное мужское поведение — желание выглядеть героем в глазах той, что ему приглянулась, расхаживая с распушённым хвостом, словно павлин. И самое смешное, что Киллиан, поступив так, даже до конца не осознавал причин своих действий, а лишь пережевывал внутри смутное раздражение.

Управляющий, с усилием надавливая на пульсирующие виски, наконец произнес:

— Почему бы просто не быть честным и не рассказать все?

— Не хочу.

— Признание собственных недостатков — первый шаг к взрослению.

Хотя это был очень стандартный совет, Киллиан лишь пожал плечами.

— Адель, значит, взрослой не была? Она если что-то не знала или ошибалась, упрямо гнула своё до конца.

На этот раз губы управляющего тоже плотно сомкнулись. Он не мог позволить себе высказать упрёк в адрес Адель, своей благодетельницы, спасшей его и давшей ему дожить до сегодняшнего дня.

Прищурившись, Киллиан устремил взгляд сквозь управляющего и дальний коридор отеля на дверь комнаты Ордельфии и тихо пробормотал:

— Как тут сказать, что всё дело не во мне, а в случайном сдвиге правил? Когда она смотрит на меня такими слепо доверчивыми глазами.

Он вскочил с дивана и хлопнул управляющего по плечу.

— Ты снова стал молодым. Снова в том возрасте?

— Да. Так что, пожалуйста, уходите. Мне тоже нужно немного отдохнуть.

Киллиан, не говоря больше ни слова, молча удалился.

Было нечто, о чем не знали ни управляющий, наблюдавший за ним, ни сам Киллиан, ни Ордельфия. Их побег был осуществлен не только лишь «удачей».

Когда Ордельфия соприкоснулась с прошлым манекенов — этих клеток или побочных продуктов гостиной, они внезапно закричали не «мы», а «я». Это вызвало жесточайшие спазмы в самой гостиной, чей внутренний порядок был уже нарушен после того, как Киллиан разорвал ее правило. Вместо того чтобы переварить инородные элементы, она была вынуждена их извергнуть.

Сама гостиная не могла до конца понять, почему отпустила их, и этот вопрос так и остался навсегда скрытым в ее глубинах.

***

Примерно в то время, когда Киллиан покидал комнату управляющего, Ордельфия, совершенно измотанная, вернулась в свою комнату, рухнула на кровать, а затем вновь с трудом поднялась.

— Ха-а.

Выдохнув долгий глубокий вздох, она, словно с грузом на ногах, подошла к столу. Среди хаотично разбросанных бумаг и записок она подняла валявшийся кожаный переплет свода правил. Проведя пальцем от первого правила до конца, она остановилась.

Правило №6: После 12 часов ночи гостиная не работает. Если после 12 ночи гостиная открыта, не входите и тихо закройте дверь.

— «Тихо… закрыть», значит… — пробормотала она себе под нос, и в голосе прозвучала усталая горечь. — Я ведь и правда пыталась.

Она раздраженно вздохнула, подбирая валяющуюся ручку.

— Откуда мне было знать, что дверь потянут изнутри…

Не садясь, она осталась стоять. Затем решительно ткнула кончиком ручки в лежащий перед ней свод правил, но движение тут же замедлилось, повиснув в нерешительности.

На этот раз, в отличие от пятого правила, готового ответа у неё не было. Но чувство обязанности заставляло её записать хоть что-то, поэтому она не могла просто закрыть свод и некоторое время сидела, тяжело размышляя. Как ни билась, она не могла понять, почему тот выход вёл не в привычную стену, а в совершенно незнакомое пространство.

«Запиши: "Если вас пригласила гостиная — вам не повезло"».

Поскольку единственным, что приходило на ум, были последние слова Киллиана, в ее сердце снова зашевелились ростки сомнений.

«Всё-таки это он что-то сделал». Но в итоге он ничего ей не объяснил.

— Ц-ц.

Ордельфия, громко цокнула языком, а кончик пера плавно скользнул по бумаге.

Правило №6: После 12 часов ночи гостиная не работает. Если после 12 ночи гостиная открыта, не входите и тихо закройте дверь. Если вы все же ступили туда, что ж... сожалеем. Простите.

Едва чернила высохли, она захлопнула свод правил и от досады закусила губу. Не слишком ли это безответственно? Вспомнив сотрудников или гостей, которые, как и она, могут неожиданно оказаться затянутыми в ту гостиную, она почувствовала угрызения совести. Но...

— Не могу же я снова войти туда, чтобы найти способ сбежать.

Вспомнив свое лицо, превратившееся в гипс, она содрогнулась и потерла руки. После того как Киллиан ушел, она в безумии трогала свое лицо, раз за разом убеждаясь, что оно вернулось к «человеческому» состоянию. Это был опыт, который она ни за что не хотела бы повторить, даже случайно.

— Ах, больше не могу.

Она рухнула на кровать и уткнулась лицом в подушку. Издавая беззвучные стоны, Ордельфия так и не осознала до конца один факт: она испытывала «нормальный» эмоциональный поток, даже находясь «одна».

***

В самой глубине долгой ночи. Номер 1201 отеля «Хилгрейс».

Киллиан лежал на кровати, прикрыв глаза рукой. Некоторое время спустя он вдруг заговорил:

— В чем я неправ?

Неизвестно, к кому были обращены эти слова с недовольством, но он убрал руку и сел. Поджав одну ногу и уперев подбородок в колено, он нахмурил брови и снова заговорил.

— То есть почему это моя вина? Первым начал этот самый тип из гостиной.

Хотя его взгляд был устремлён в пустоту, глаза его видели нечто совершенно иное, лежащее за гранью реальности. Но тогда, как и сейчас, он не мог разглядеть её суть. Лишь осознавал сам факт её существования.

Среди множества «особенных» сущностей, населявших этот холм ещё до того, как Адель построила здесь отель, эта была самой непостижимой. Киллиан тоже не знал, что она собой представляла, но и не стремился выяснить. Она была одновременно чудовищно огромной и бесконечно малой, невероятно сложной и примитивно простой. Казалось, она существовала вечно и родилась лишь вчера. Похожая на жизнь, но не живая. Напоминающая смерть, но не мертвая. Она просто была. То, что нельзя определить ни как что-либо. Стоило бы дать ей имя — и она перестала бы быть собой.

К тому же, все «особенные» сущности обычно не проявляли интереса друг к другу. Поэтому тот факт, что эта сущность сама пришла к нему с разговором, был крайне необычным и «странным» даже среди странных.

Некоторое время оно молчало, словно что-то взвешивая, а затем снова заговорило, и содержание разговора не понравилось Киллиану.

— Принцип невмешательства в дела друг друга? Не смейся. Если ты ссылаешься на такие правила, то то, что я сделал, было полностью правомерным.

На божественно прекрасном лице застыла леденящая до костей усмешка.

— Эта девушка — мой контрактор. Она была поглощена мной. А тут какая-то баба с красным зонтом и какая-то гостиная посмели её трогать?

На его слова воцарилась тишина. Но поскольку сущность не ушла, Киллиан ждал ответа.

— Ха! Накажут меня, значит? Да пожалуйста. Давай, ма-ма-ша.

Едва он с презрительной усмешкой выговорил слово «мамаша», как ощутил, будто сама ткань его существа начала сминаться и искажаться. Он согнулся пополам, стиснув зубы до хруста, но не издал ни звука, выдерживая давление, грозившее раздавить его изнутри. Вытерев теплую, липкую кровь, сочившуюся из ушей, носа и уголков глаз, Киллиан медленно разжал губы. Язык, влажный и ловкий, скользнул в его окровавленном, алом рту.

— Если за такую выходку наказывают меня, то двое остальных получат куда жестче. Иначе по вашим же правилам будет нечестно, правда?

Ответа не последовало, но он не сомневался, что будет так, как он сказал.

Вскоре сущность, нависающая над ним, медленно пришла в движение.

— Ха-а.

Лишь после того, как молча удаляющееся нечто полностью исчезло, Киллиан, потирая шею, тяжело вздохнул.

— Сраные правила.

Он выругался всеми словами, которым когда-то научила его Адель, и провёл ладонью по влажному от пота лбу. Раздраженно откинув назад волосы, прилипшие к пальцам, он пристально посмотрел на свою руку. Казалось, ничего не изменилось, но он чувствовал — что-то сдвинулось. Он не мог сказать что именно, но знал точно: ничего хорошего для него в этом не было.

— И все же, хорошо, что все закончилось лишь этим.

Если бы у него не было убедительного оправдания, наказание было бы серьезнее.

— Неважно. Просто очередная штрафная санкция.

Он прикоснулся большим пальцем к губам, еще хранившим мимолетное прикосновение к её губам, и уголки его рта дрогнули. Миг был мгновенным, но оставил настолько глубокий след, что его уже нельзя было стереть.

— Моя Ордельфия.

Его низкий голос тихо заполнил комнату, и луна, плывущая мимо отеля, будто склонилась ниже, чтобы услышать эти слова.

***

Прошло довольно много времени с момента, как Ордельфия выбралась из гостиной.

Бряк!

— Да чтоб тебя! Ещё и это сломалось!

Бевер, штатный сотрудник отеля «Хилгрейс», раздраженно почесал голову, глядя на опрокинутое ведро, из которого растекалась грязная лужа.

— Если бы я не проиграл ту ставку, мне бы не пришлось работать так допоздна. Проклятый Ханс. С чего это он вдруг так хорошо играет в шахматы? Тренировался тайком от меня?

Бормоча без конца, он старательно вытирал грязную воду, заливающую пол, и вдруг замер.

«О нет, затекла в комнату? Тогда придётся ещё и ковёр чистить». С деревянным полом коридора всё просто — вытер и забыл. Но с комнатой, где лежит ковёр, всё гораздо сложнее.

Надеясь, что дополнительной работы не появится, он уже потянулся к двери с недовольной гримасой, но внезапно замер и обернулся.

— Хм? Что это был за звук?

Он наклонил голову, чтобы точнее определить источник странного звука, и понял, что тот доносится из-за закрытой двери. Бевер моргнул. Сейчас была глубокая ночь, и это место не предназначалось для гостей. Но звук шёл именно оттуда. Его удивление длилось недолго, потому что его тут же охватила тревога при мысли, что грязная вода могла просочиться в комнату с ковром и гостем. А он уже почти открыл дверь без предупреждения, что наверняка разозлило бы любого внутри.

Медлить было нельзя. Бевер распахнул дверь шире, согнулся чуть ли не пополам и выпалил максимально почтительным тоном:

— Прошу простить за беспокойство, дамы и господа! Из-за небольшой ошибки мне нужно проверить ковёр. Надеюсь на ваше снисхождение.

Он крепко зажмурился, надеясь, что гости перед ним окажутся великодушными и снисходительными аристократами.

Неизвестно, сколько времени он простоял в неловком полупоклоне. Спина начала ныть, а на лбу Бевера выступили капли холодного пота. Именно в этот момент он осознал, что в гостиной воцарилась слишком глубокая, почти неестественная тишина.

Бевер осторожно приоткрыл один глаз, затем второй и, не меняя неловкой позы, скосился по сторонам, пытаясь уловить хоть какое-то движение в застывшей тишине.

Что-то здесь не так…

Даже самый презренный гость, не считающий простого слугу за человека, и уж тем более такой, давно должен был обрушить на него шквал ругани. Но в комнате царила слишком глубокая, слишком полная тишина, словно она была совершенно пустой.

Бевер колебался еще несколько секунд, перебрав в уме десятки возможных вариантов.

Поднять голову и проверить? Нет. Вдруг это действительно тот скверный тип, который нарочно держит его в таком положении?

Пока не прозвучит ни слова, выпрямляться нельзя. Поскольку с самого начала виноват был только он, то даже если произойдет что-то ужасное, помощи ждать неоткуда.

Но как долго это может продолжаться?

Кап.

В тот миг, когда холодный пот со лба упал на ковер, оставив темное пятно, Бевер, не выдержав удушающей тишины, резко поднял голову и закричал:

— Мне ужасно жаль! Приношу извинения за причиненные неудобства... А?

Он, неуклюже сложив руки ниже пупка, вытянул шею и суетливо огляделся.

— Здесь же никого нет.

Совершенно растерянно пробормотал он, потом с силой потёр макушку и нахмурился.

— Но я же точно слышал… кого-то…

Он совершенно отчетливо слышал, как несколько человек весело смеются и о чем-то болтают. Но в пустой комнате, где сейчас никого нет, таким звукам просто неоткуда взяться. Беверу это показалось странным, но он скоро отмахнулся, еще раз хлопнув по штанам, стряхивая с них пыль.

— Вот до чего работа по ночам доводит… уже и голоса мерещатся. Зря только горбился. Эх, говорят же: мужику спина дороже жизни.

Поворчав еще немного, он, как и собирался, наклонился проверить ковер у самой двери. К счастью, вода из ведра, похоже, внутрь не затекла и ковер оставался чистым.

Как и подобает человеку с немалым стажем работы в отеле, Бевер, ворча, что ненавидит свою работу, все же привычно осмотрел помещение целиком, выискивая, нет ли еще каких-то проблем, и тяжело вздохнул:

— А, так это не номер, а гостиная.

Проходя мимо давно остывшего камина и проверяя потрепанную, но дорогую обивку дивана, Бевер вдруг нахмурился.

— Стоп. Что-то тут не так… Разве гостиная бывает открыта и после полуночи? Управляющий же всегда все запирает.

Он сжал в руках швабру, несколько раз моргнул… и вдруг весь напрягся, будто его ударило током.

Тук.

Швабра выскользнула из ослабевших пальцев и глухо шлепнулась на ковер, но Бевер этого почти не заметил. С широко раскрытыми глазами он был прикован к табличке на распахнутой двери.

Гостинная.

В его сознании, словно удар молнии, вспыхнуло правило.

Правило №6: После 12 часов ночи гостиная не работает. Если после 12 ночи гостиная открыта, не входите и тихо закройте дверь. Если вы все же ступили туда, что ж... сожалеем. Простите.

— К-который сейчас час?

В последний раз, когда он смотрел на напольные часы в конце коридора, стрелки почти добрались до двенадцати. Он лихорадочно полез во внутренний карман пиджака и, как назло, не нашел там свои дорогие и любимые карманные часы.

— М-м-м… М-м-м-м…

Все его тело содрогалось, а из горла вырывался сдавленный стон. Пот ручьями стекал с его висков. Шаткой походкой он начал отступать, едва не упав на пороге, но все же вывалился из гостиной в коридор. Там, чудом удержав в руках швабру, он яростно швырнул ее прочь.

Тук!

Звук упавшей рукоятки остался позади, пока он несся прочь со всех ног. А из глубины приемной вновь донеслись сдержанные смешки.

— Жаль. Побудь он еще минутку и получил бы «приглашение».

— Божечки, да кто ж его знает. «Приглашение» просто так не каждому достается.

— Ну что ж, после того как это стало отелем, условия для персонала и правда стали… замечательными.

Дверь гостиной тихо закрылась, а ночь в отеле, где уже перевалило за полночь, продолжала свой ход.

***

Утро выдалось на редкость свежим и прохладным.

— Фу-у-х…

Ордельфия пыталась дышать глубже, стараясь унять внутреннюю дрожь. Все в порядке. Ночь прошла спокойно, а проснулась она с ясной головой.

Она поймала свой взгляд в зеркале, поднесла пальцы к уголкам губ и приподняла их вверх.

Получилась неуверенная, напряженная улыбка, за которой явно скрывалось беспокойство.

— Ха-а-а…

Ордельфия набрала полную грудь воздуха, выдохнула и принялась растирать похолодевшие от волнения кончики пальцев.

Тук-тук.

— Прошу прощения, госпожа владелица. Скоро время назначенной встречи.

Услышав голос за дверью, Ордельфия снова глубоко вздохнула и зашагала вперед с решимостью, будто отправлялась на поле боя.

— Управляющий, говорите, с сегодняшнего дня в отпуске?

— Так точно.

Неожиданная просьба управляющего об отпуске не вызвала в ней ни раздражения, ни недовольства. Она отлично понимала, сколько сил он ежедневно вкладывал в работу отеля.

«Наверное, личные обстоятельства», — молча предположила она, даже не уточнив дату его возвращения.

К тому же, сегодняшний день требовал от нее полной сосредоточенности. Предстоящее дело было слишком важным.

— Гость уже прибыл?

— Он прибыл пять минут назад. Его уже проводили в гостиную. Если позволите, я провожу вас.

Наконец-то настал день выплаты процентов банку.

***

Ровно половина двенадцатого утра.

Щелк.

Ордельфия вошла в гостиную, предназначенную не для обычных постояльцев, а для деловых партнеров отеля. Завидев ее, мужчина на диване поднялся.

Она взглядом подала знак приветствия, подошла ближе и представилась:

— Здравствуйте. Ордельфия Грюго, владелица отеля «Хилгрейс».

Она не стала скрывать свою фамилию.

Пусть дела семьи сейчас пошатнулись — это известно лишь узкому кругу: родственникам и, в крайнем случае, кредиторам. Древнее аристократическое имя, ведущее историю еще со времен, предшествующих самой Империи, должно стать ее незримой опорой в разговоре с посторонним человеком.

Пусть она и сбежавшая из дома дочь, но в родовых списках она значится прямой наследницей. Стыдиться здесь нечего.

Напротив, даже если малейший слух о ее местонахождении просочится наружу, есть вероятность, что весть дойдет и до ее пропавшего отца. Лишь бы только ее мачеха об этом не узнала… это было бы крайне неприятно.

— Этого не случится, — прошептала она так тихо, что никто не услышал, но на старой душевной ране появилась свежая царапина.

Та, что осыпала ее проклятиями на прощанье и первой назвала «чудовищем», вряд ли станет ее искать.

Пока в голове роились старые мысли, собеседник тоже заговорил:

— Рад знакомству. Впервые имею честь. Хамас Джоэль, банк «Джоэль».

— Здравствуйте. Присаживайтесь.

Они сели друг напротив друга за старинным столиком и на мгновение, без лишних слов, пристально изучили друг друга.

— После госпожи Адель Грюго, предыдущей владелицы, кресло управляющего все пустовало, и вот наконец появился новый хозяин.

Ордельфия ничего не добавила, ответив кратко:

— Да. Я унаследовала его.

— Ха-ха. Как только мне сообщили об этом, я так обрадовался, что решил приехать лично, вместо обычного уполномоченного сотрудника, что навещал вас каждый месяц.

Если он действительно являлся тем самым «Хамасом Джоэлем» из банка Джоэль, то его положение можно было легко представить.

Но Ордельфия даже бровью не повела, лишь слегка кивнула.

— Если бы я знал, что новая владелица столь прекрасна, приехал бы раньше.

Не получив реакции на свою болтовню, он, видимо, смутился, хмыкнул и протянул подготовленные бумаги.

— Кхм-кхм. Запрошенные вами оригиналы кредитного договора и документы на залог. Как видите, здесь указаны отель «Хилгрейс» и земельный участок.

Молча приняв документы, Ордельфия быстро и внимательно их просмотрела. Сумма долга, даже при повторной проверке, вызывала лишь горькую усмешку. При таких цифрах получалось, что банк владеет отелем почти в большей степени, чем она сама, его хозяйка. Сглотнув подступившую к горлу горечь, она достала чековую книжку.

— О, мне говорили, что вы все время платили наличными, поэтому я и прихватил большую сумку… а тут чек, ха-ха. Значит, путь обратно будет легким.

Пока она выводила сумму и ставила подпись, в ее глазах мелькнула холодная искра. Ощущение, будто с нее сдирают кожу заживо, лишь усиливалось от бестактной болтовни этого типа.

Она была не настолько наивна, чтобы не понимать: этот мужчина явно заинтересовался ею и пытался завязать разговор. Но даже будь он в тысячу раз прекраснее Киллиана, сердце Ордельфии не дрогнуло бы ни на мгновение. Когда собеседник высасывает из тебя кровь — пусть даже по всем правилам и законам — ни о какой любви, даже самой вечной, не может быть и речи.

— Удостоверьтесь в сумме, пожалуйста.

— Ха-ха, да стоит ли? Неужели вы, юная леди… то есть, госпожа владелица, собирались меня обмануть?

Держа чек в руках, он весело усмехнулся и уже хотел убрать его во внутренний карман, но Ордельфия отрезала резко, как лезвием:

— Проверьте сейчас же. И дайте мне расписку.

Он смущенно снова развернул чек, быстро сверил цифры и поспешно, слегка суетясь, протянул ей квитанцию.

— Да… Проценты получены.

— Благодарю за визит. Счастливого пути.

Провожая его мысленным и еще относительно мягким пожеланием «споткнуться и разбить нос», Ордельфия вдруг инстинктивно отпрянула от руки, резко возникшей перед ее лицом.

— Надеюсь, в следующий раз тоже увидимся. Ха-ха, еще никогда поездка в такую глухую провинцию не приносила мне столько радости.

Несмотря на ее ледяную отстраненность, Хамас продолжал разыгрывать роль галантного кавалера и настойчиво протягивал руку. Причем ожидал не простого рукопожатия, а церемонного поцелуя руки — либо от нее к себе, либо наоборот. Подобные манеры давно вышли из обихода, и в сложившихся обстоятельствах они могли означать лишь одно: откровенное пренебрежение.

Ордельфия ответила на это полным игнорированием.

— В следующий раз с вами встретится управляющий.

Не пожав руки и даже не взглянув на нее, она первой поднялась, оставив его стоять с вытянутой ладонью, и, поднимая легкий ледяной сквозняк, направилась к двери.

— Подождите, позвольте…!

Сзади донесся сбивчивый возглас и шорох поспешно поднявшегося человека, но она даже не замедлила шаг.

Сдерживаемая, холодно пылающая злость постепенно угасала, и быстрый, злой шаг Ордельфии понемногу замедлился.

После того как она наконец разобралась с процентами по кредиту — тем первым крупным препятствием, с которым столкнулась, осознав реальное финансовое положение отеля, — ее накрыло чувство полного опустошения.

— Фух. И это нужно делать каждый месяц?

Разумеется, как она и сообщила Хамасу, с наступлением следующего месяца обязанность вести переговоры с банкирами перейдет к другим людям.

Однако груз ответственности за подготовку необходимых средств по-прежнему оставался на ней, поэтому общее бремя ее забот нисколько не становилось легче.

— Хорошо хоть, в этот раз был небольшой запас времени. Интересно, как долго управляющий справлялся с этим в одиночку.

Она поймала себя на мысли, что если бы управляющий был сейчас здесь, даже просто его молчаливое присутствие стало бы опорой. Сразу же после этой мысли она покачала головой.

Нельзя искать опоры в других. Нужно уметь справляться самой.

— Я ведь хозяйка отеля. Это моя обязанность.

До сих пор управляющий занимался этим только потому, что у отеля не было владельца. Нельзя и дальше все сваливать на него. Она крепко сжала в руке квитанцию об уплате процентов и поднялась.

Теперь наступала очередь следующего дела.

***

Время близилось к концу обеденного перерыва.

— В чем дело?

— Говорят, собрание будет.

— Собрание? С нами?

Младшая из служащих отеля ткнула пальцем в себя и растерянно переспросила. Собравшиеся в зале сотрудники в один голос выразили сходное недоумение.

Взгляды, которыми они обменивались, были полны вопросов, но ответа не знал никто.

— Хозяйка просила прийти. Подождем. Наверное, что-то случилось.

— Может, нас увольнять будут?

— Брось. Если людей еще убавится, тут вообще работать будет некому.

На текущий момент в отеле и так работает минимально возможное число сотрудников. Если мы кого-то уволим...

Неважно, о ком идет речь, результат будет очевиден — работа отеля полностью встанет.

— Всем это понятно. Но теперь отелем владеет другой человек. Новый хозяин может захотеть все переиначить, как выжимают молодое вино в новую бочку, и выбросить на свалку все, что кажется пережитком прошлого.

Тот, у кого, как ни странно, имелся университетский диплом, но работал он все равно здесь, в глухом провинциальном отеле, хмыкнул и пробурчал это вслух.

Настроение у всех упало ниже плинтуса.

— Н-но хозяйка не выглядит такой уж бессердечной.

— Верно, верно. Помните, как она мило выглядела, когда заходила на кухню? Может, даже новых людей наберет. Хватит пустых разговоров, давайте просто подождем.

Пепе, старший повар и одна из самых опытных сотрудниц, взмахнула рукой, и напряжение немного спало.

В самом большом банкетном зале отеля, сидя кучкой, около десятка сотрудников перебирали пальцами, ждали и слушали, как тикают минуты.

Примерно через несколько минут…

— Я вижу, все собрались.

Появилась Ордельфия, та, из-за кого они и ждали, разрываясь между тревогой и надеждой.

— Нам нужно придумать мероприятие, которое притянет гостей в отель.

Она не стала прямо говорить о тяжелом финансовом положении. Те, кто работал здесь дольше нее, и так все ощущали на себе. Но никто не спешил высказаться вслух. И неудивительно: все они были ветеранами, трудившимися в «Хилгрейсе» как минимум по десять лет, но никогда не занимали должностей, где от них требовалось бы брать на себя такую ответственность.

Мероприятие для отеля? И она это спрашивает у нас?! — одинаковая мысль мелькнула у многих.

Словно прочитав общий немой вопрос на их лицах, Ордельфия продолжила:

— Вы давно работаете здесь давно. Хорошо знаете и сам отель, и местность вокруг, и нашу публику. Не стесняйтесь, говорите, что приходит в голову.

Ее лицо оставалось невозмутимой маской, голос звучал ровно и бесстрастно, но внутри Ордельфия уже горела от нетерпения. В воздухе повисло напряженное молчание, сотрудники переглядывались, словно взвешивая что-то в уме.

— Я!

Первой нарушила хрупкую тишину Пепе, подняв руку.

Получив от Ордельфии разрешающий кивок, она расплылась в сияющей улыбке.

— А как насчет клубничного фестиваля?

— Поподробнее, пожалуйста.

— Не обязательно именно клубника — подойдет любой сезонный фрукт. Или овощ. Я про то, чтобы целый банкетный зал отдать под блюда из сезонных продуктов. Оформляем зал, накрываем столы и заманиваем гостей!

Словно заранее продумав все до мелочей, Пепе легко, почти на одном дыхании перечисляла, какие закуски и горячее можно подать, как украсить зал, что сделать акцентом.

— Можно и так, и этак…

— Неплохо, — кивнула Ордельфия.

Секунду спустя, видя, что та настороженно всматривается в ее лицо, Ордельфия поспешила добавить:

— Правда, хорошая идея. Я просто не думала о таком направлении, вот и удивилась.

Как только один человек проложил путь и Ордельфия отреагировала позитивно, остальные сотрудники, выжидавшие до сих пор, тоже начали понемногу поднимать руки.

— Развивая мысль шеф-повара… Что, если выбрать определенную тематику и оформить под нее один из люксов? Если понравится гостям, можно будет оформить в том же стиле несколько номеров и брать повышенную плату.

— У меня мнение схожее. Конечно, полностью переделывать сад каждый раз не получится, но можно расставить простые объекты или украшения в соответствии с выбранной темой.

Идеи, одна другой лучше, сыпались со всех сторон.

Ордельфия молча кивала, сохраняя невозмутимое выражение лица, а сотрудники, воодушевленные ее молчаливым согласием, начали наполнять плотью те планы, которые до сих пор были лишь общими контурами.

— А это здорово! Взять одну тему и оформить под нее все: от кухни до номеров и сада. Будет цельность.

— Вот с выбором темы проблема… Какие сейчас сезонные продукты…

— Не обязательно ограничиваться едой. Исторические личности, крупные события — если опереться на них, программа получится гораздо богаче.

В этом потоке идей у нее почти закружилась голова — настолько внимательно она старалась слушать всех сразу. И тут в уши отчетливо врезалась одна реплика:

— Все это замечательно, но подготовка займет кучу времени. Быстро такое не провернешь.

И это было верно. Какую бы тему ни выбрали, чтобы переоформить сад, номер или кухню, нужно было много времени.

— Тогда вы, дед, предложите что-нибудь получше, — проворчали несколько сотрудников, недовольных, что на растущий энтузиазм вылили ушат холодной воды.

Раз уж старик охладил общую радость, от него ждали чего-то в обмен.

— Да я так… Вспомнил всякие выставки, чтения… До отеля я служил в одном доме, там хозяева иногда такое устраивали. Народу собиралась просто тьма.

— Дед, да для выставки или чтений нужны же картины, скульптуры, или на худой конец редкие книги. Их тоже готовить надо, времени много уйдет!

— Ну… это да.

Старик со сморщенным лицом опустил плечи, его пыл угас. Но в сознании Ордельфии, словно яркая вспышка, возникла новая, неожиданная мысль.

— А что, если не выставку и не чтения… а представление?

Впервые с начала совещания она высказала собственную идею. Взгляды всех присутствующих сотрудников устремились на нее.

Ее лицо оставалось по-прежнему невозмутимым, но никто не мог не заметить, как ярко вспыхнули ее зеленые глаза.

Хлоп. Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп-хлоп.

Обменявшись быстрыми взглядами, опытные служащие дружно захлопали.

Ордельфия смутилась от аплодисментов, эхом разнесшихся по банкетному залу, но внешне этого никак не показала.

Она сама этого не замечала, но хотя вокруг нее и было так много чужих людей, ее не поглощала та привычная, глухая и мертвая пустота внутри.

Конечно, Ордельфия оставалась человеком и среди других испытывала вполне обычные, уместные ситуации эмоции. Просто она слишком привыкла подавлять их, и у нее не оставалось внутреннего пространства, чтобы по-настоящему что-то ощущать.

Но время, проведенное с Киллианом, позволило этим самым обычным, подавленным чувствам понемногу — хоть на крошечный, размером с ноготь, шаг — потянуться наружу и заявить о себе.

Когда аплодисменты стихли, первой выкрикнула Пепе:

— Представление это прекрасно! На театр или цирк артистов искать долго, так может, певцов пригласить?

— Верно! Можно пригласить примадонну или первого тенора из оперы!

— Кто у нас сейчас самая популярная примадонна?

Пока Ордельфия внутри приходила в себя от неожиданной поддержки, сотрудники уже вовсю развивали ее идею дальше.

Названия, имена, варианты сыпались одно за другим, и снова поднялась Пепе:

— Госпожа. Мы тут говорили-говорили, но в таких вопросах лучше всего разбирается управляющий. Думаю, стоит спросить его совета.

— Ах.

Из груди Ордельфии вырвался короткий вздох. Она вновь остро ощутила, как велика пустота, оставленная отсутствием управляющего.

Жаль, но пока ей приходилось довольствоваться лишь тем, что хоть какой то план появился.

Ордельфия растянула губы в своей привычной, гостеприимной улыбке, той самой, что она использовала в общении с гостями.

— Спасибо вам. Благодаря вашей преданности отель «Хилгрейс» работает до сих пор. Так будет и впредь.

Улыбка вышла настолько натянутой и фальшивой, что кому-то она могла показаться скорее тревожной, чем приятной.

Но в словах, слетевших с ее губ, звучала такая густая, неподдельная искренность, что никто не стал придираться к выражению ее лица.

Более того, последовавшее заявление заставило усомниться в этой искренности еще меньше.

— Я благодарна за ваш труд. Завтра я выделю время, чтобы выслушать все сложности, с которыми вы сталкиваетесь в работе. Пожалуйста, будьте так же активны в высказываниях, как сегодня. Я со своей стороны приложу все усилия, чтобы улучшить ситуацию.

***

Алый закат медленно сгущает тьму, расплываясь по небу подобно чернильным разводам.

Ордельфия в сопровождении молодого служащего стойки регистрации Себастьяна, недавно вышедшего на работу, осматривала пустые номера на третьем этаже.

Щелк.

— Планировка номеров в целом одинаковая. Разница только в размерах.

— А по классу мебели различий нет?

— Да. Используется одинаковая. Ах, разве что в люксах она более высокого качества.

Проведя рукой по прикроватной тумбе, ухоженной и не выдававшей возраста, Ордельфия спросила:

— Мебель в отеле никогда не меняли с момента открытия?

— Нет. Никогда. Все подбирала еще Адель… то есть прежняя хозяйка.

Глядя на мебель, которая не столько обветшала, сколько обрела с годами благородный, старинный шарм, Ордельфия облегченно выдохнула.

— К счастью, бабушка выбирала мебель с большим вкусом.

Себастьян согласно и энергично кивнул.

— Да. У нее был безупречный глаз.

— Д-да…

Соглашаясь с его словами, Ордельфия намеренно замедлила речь и пристально посмотрела на Себастьяна. Оттенок его реплики показался ей несколько необычным. Слишком уж это звучало как слова человека, лично знавшего ее бабушку.

Она снова внимательно оглядела Себастьяна, но, с какой стороны ни посмотри, он не казался достаточно взрослым, чтобы быть с ней знакомым.

— Кстати, Себастьян…

— Да, госпожа хозяйка?

— Вы видели мою бабушку?

— Да. Конечно.

Он ответил так же просто и уверенно, как если бы его спросили, всходит ли солнце на востоке. Но следующий вопрос Ордельфии заставил его ненадолго замереть.

— Говорите, видели? Когда? Бабушка скончалась через несколько лет после моего рождения. Вы, Себастьян, на свой возраст не выглядите, но чтобы так… Как вы с ней познакомились? Судя по всему, вы были близки? Поддерживали связь до самой ее кончины? Кстати, я ведь заметила, что вы очень похожи на управляющего. Наверное, вы и бабушку видели, следуя за ним?

Ордельфия обрушила на него шквал вопросов, невольно подавшись всем телом вперед.

Перерыв комнату бабушки вдоль и поперек, она так и не обнаружила ни малейшего следа, связанного с ее «способностью делиться эмоциями».

Слишком уж расстраиваться она не стала — ведь оставалось еще множество непроверенных мест, — но чем больше улик о бабушке, которая, скорее всего, обладала тем же даром, тем лучше.

Поймав ее горящий, требовательный взгляд, Себастьян смущенно поднял обе руки к груди и замахал ими в воздухе.

— Ах… простите. Это я не договорил, вышло недоразумение. Конечно, я ее видел, но… особенно близко мы не общались.

Это не было ложью. Себастьян действительно видел Адель, и даже очень часто. А Адель отлично его знала, хотя он ее — не особо.

В конечном счете все, что он сказал, было правдой. Просто с большими пропусками.

Все, что ему было известно об Адель, сводилось к тому, что она терпеть не могла прикосновений, у нее были непростые отношения с Киллианом, и она достаточно часто попадала в «странные ситуации», чтобы на их основе составить целый свод правил.

Они обменивались светскими беседами, но любые глубокие разговоры всегда возвращались к нему самому, к Себастьяну.

К тому же, ответ на вопрос о том, когда и как они впервые встретились, потребовал бы нарушения одного из правил, связанных с теми самыми «странными ситуациями», в которые он сам был вовлечен.

— А-а…

Вздох получился таким, будто ребенок открыл коробку с подарком и обнаружил внутри пустоту вместо долгожданной игрушки. Она быстро спрятала разочарование поглубже, заперев вместе с остальными чувствами, и резко сменила тему:

— Пойдемте в следующий номер.

Весь вечер она ходила по третьему этажу, а Себастьян сопровождал ее, показывал люксы, обычные комнаты — одну за другой, до самой последней.

— Мебель можно оставить. Достаточно заменить ковры, постельное белье и шторы.

— Вы хорошо потрудились.

— Да что вы, это тебе тяжело пришлось. После перерыва выйти и вместо нормальной смены таскаться со мной по этажам — сомнительное удовольствие.

— Вовсе нет.

В его отрицании крылся смысл, что ни «едва вернувшись», ни «утомительное дело» не соответствовали действительности.

Но Ордельфия, не знавшая, что Себастьян и управляющий — одно лицо, решила, что он просто скромничает из вежливости, и добавила:

— В этом месяце я приготовлю вам небольшую премию. В другой день попрошу вас вместе со мной пройтись по первому, второму этажу и подвалу.

Себастьян, собиравшийся сказать, что в этом нет нужды, сдержался и лишь сделал четкий, почтительный поклон.

— Разрешите откланяться?

Пора было заняться теми ремонтными работами, которые он мог проводить только в своей молодой оболочке.

— Конечно. Спасибо за помощь. Аккуратно добирайтесь домой.

Даже после того как они расстались с Себастьяном, Ордельфия осталась на третьем этаже. Она так увлеклась, продумывая, как можно оформить номера в различных тематических стилях, особенно люксы, что совсем не заметила, как летит время. Очнувшись, она с удивлением обнаружила, что вечер уже давно перешел в глубокую ночь.

— Пожалуй, на сегодня хватит. Третий этаж, во всяком случае, готов. Как же по-разному выглядит все при беглом осмотре и при детальной проверке.

Она закрыла свой аккуратный блокнот и слегка потерла переносицу, ощущая, как налились тяжестью веки.

На сегодня было достаточно.

Если затянуть дальше, от накопившейся усталости она просто не сможет как следует обследовать собственную комнату.

Ни один уголок нельзя было упустить.

Если в отеле и были потайные помещения или скрытые пространства, то вход в них или ключ к разгадке с наибольшей вероятностью находился именно в комнате прежней хозяйки — ее бабушки.

— Ха-ам…

Неосознанно начав зевать и поймав себя на полпути, Ордельфия горько усмехнулась. К счастью или к сожалению, ее старый друг — бессонница — после переезда в отель поутих, но причина этого не радовала ее особо. Все дело было в том, что после каждого столкновения со «странной ситуацией» она настолько выматывалась, что попросту вырубалась.

Но так или иначе, ощущение утренней бодрости стало неожиданно мощным двигателем, позволявшим провести день в хорошем расположении духа.

— Здесь хотя бы никто не называет меня «чудовищем»…

Сорвавшиеся с губ слова заставили ее шлепнуть себя по губам. Вот именно, когда остаешься один, в голову лезут ненужные мысли.

— Нужно поискать, каких певцов можно пригласить на представление.

Снова сосредоточившись на делах, которые требовали немедленного внимания, она начала спускаться по лестнице. Погруженная в мысли, она смотрела словно сквозь пространство, и лишь краем глаза уловила какое-то пятно внизу слева. Прошла мимо по инерции, но почти сразу остановилась.

Это был не просто развод на ступени, а аккуратный круг, внутри которого снова и снова отпечатывались такие же окружности. Черные кольца, ровно вложенные друг в друга.

Правило №11: Если на лестнице вы заметили аккуратное черное пятно из нескольких ровно вложенных друг в друга колец, немедленно посыпьте его солью, которая хранится в шкафу кладовой для уборки на третьем этаже. Не обращайте внимания на любые оставшиеся следы.

Ордельфия не стала долго размышлять и тут же направилась к лестнице. Она поднялась на третий этаж и поспешно принялась искать кладовку для уборки. Строго говоря, временного лимита не существовало. В правиле говорилось лишь «если увидели — примите меры», без какого-либо указания на сроки.

Но она уже дважды сталкивалась со «странными ситуациями». И, в отличие от остальных служащих, помнила каждый случай во всех подробностях. Попадать в очередную передрягу, упомянутую в своде правил, ей совсем не хотелось.

Осмотрев кладовку, она, однако, не нашла там мешка с солью.

— Не здесь что ли?

Еще раз проверив расположение кладовки, Ордельфия принялась вынимать оттуда аккуратно расставленный уборочный инвентарь по одному предмету.

Было хлопотно и утомительно, но ее движения не замедлялись.

— А, вот он. Видно, очень давно не пользовались.

Обнаружив мешок в самом дальнем углу кладовки и раскрыв его, Ордельфия облегченно выдохнула.

Если бы его не оказалось, она бы просто не знала, что делать.

Даже обезьяна, дважды обжегшись на нарушении правил, поняла бы всю серьезность положения.

Охваченная навязчивым стремлением любым способом следовать указаниям, Ордельфия потянулась к мешку.

— Ох, какой тяжелый. Одной не поднять.

Но и позвать кого-то помощи сейчас было сложно.

Из-за позднего часа большинство служащих уже разошлись, а те немногие, кто работал ночью, наверняка были заняты своими обязанностями.

К тому же, пока она будет кого-то искать, может произойти что угодно…

От нежеланных мысленных картин, что сами собой возникали перед глазами, Ордельфия поспешно отмахнулась, тряхнув головой.

Вообще-то, даже если бы она и попыталась позвать кого-то на помощь, в тот момент, когда заметила «пятно», она уже стояла в пространстве, которое успела разъесть очередная «странность», а значит, никого все равно не нашла бы.

Ордельфия лишь смутно догадывалась, что, попадая в «странное происшествие», человек полностью втягивается в какое-то иное пространство. О четких, почти буквальных «правилах» этого процесса она не имела понятия.

Так или иначе, она довольно долго пыталась поднять мешок целиком, но, лишь больно оттянув себе запястья, в конце концов начала искать глазами что-нибудь подходящее.

Взять все с собой, конечно, было нереально — нужен был хоть какой-то сосуд, чтобы отсыпать часть.

К ее удаче, поблизости нашлось ведро, обычно используемое для переноски воды, и Ордельфия набила его солью до самого верха.

Даже когда крупные кристаллы уже грозили рассыпаться через край, она на какое-то время замешкалась в раздумьях.

— А вдруг не хватит?

Она заерзала, высматривая еще какую-нибудь тару, но плечи ее бессильно опустились.

— Погоди-ка. Никто же не говорил, что на это дело есть временной лимит?

Перебирая в памяти правила, она пробормотала с досадой. Все ее поспешное поведение было вызвано лишь ее собственной нервозностью.

Соль, что, должна быть, годами лежала нетронутой в самом дальнем углу кладовки, была совершенно сухой и не изменила цвета. Она сжала в горсти пригоршню, затем высыпала обратно.

Ладно, возьму пока что побольше. Если не хватит — придется сходить еще раз.

Оставив вокруг беспорядок, она подхватила тяжелое ведро, почти обняв его, и направилась к лестнице.

— Фух. Пока что все в порядке.

Прежде чем что-то делать, она внимательнейшим образом осмотрела пятно и, убедившись, что черное кольцо не увеличилось и не изменилось, выдохнула с облегчением.

— Быстренько разберусь — и можно будет отдохнуть. Завтра дел и так выше крыши.

Но «странные вещи» никогда не предупреждают, как и когда у них хватит прихоти случиться, и накатившая тревога заставила ее нарочно бормотать вслух, будто подбодряя саму себя.

Она уже собралась, как было написано в правилах, посыпать пятно солью.

— Ордельфия. О, Ордельфия.

Едва мышцы на руках напряглись, готовые опрокинуть ведро, Ордельфия резко застыла.

Ей только что послышалось, будто кто-то зовет ее по имени.

Она повертела головой, осматриваясь вокруг, но ни малейшего признака живого присутствия не обнаружила.

Показалось, решила она и уже хотела вернуться к делу, как вдруг:

— О, великая Ордельфия! О, Ордельфия, молим тебя, снизойди до нас с милостью!

В этот раз ее имя прозвучало отчетливо. И не только имя, последующие слова тоже совсем не походили на обычную речь.

Все это звучало не как простое обращение, а как гимн, будто кто то возносит хвалу божеству.

Неужели она, лишенная сна, видит странный сон от переутомления? Или это всего лишь слуховые галлюцинации?

Божество.

〈Не хочу быть монстром. Я ведь просто…〉

Когда то, в бесчисленные ночи, когда она, измученная и напуганная, не могла сомкнуть глаз, она тоже обращалась к богу с мольбами о помощи.

Какой еще бог?

Разве не говорил один известный философ, что бог умер?

Впрочем, возможно, его и не существовало никогда.

Крутя в голове эту кощунственную мысль, за которую в храме сразу объявили бы ересью, Ордельфия слегка усмехнулась и уже приготовилась идти дальше.

— Ордельфия! О-о-о, Великая! Мы существуем для тебя. Удостой нас взглядом.

В конце концов она ущипнула себя за тыльную сторону руки так сильно, что нахмурилась от боли.

Боль была ощутимой, явной — значит, это точно не сон.

К тому же, голос звучал гораздо отчетливей, чем раньше, и списать все на галлюцинации было трудно.

— Ордельфия! Ордельфия! Ордельфия!

…Кто-то исступленно выкрикивал ее имя.

— Что за черт?

Просто проигнорировать это было нельзя — ее имя называли слишком уж отчетливо. Ордельфия, наконец, решила найти источник этого странного и настойчивого славословия.

Некоторое время она тщательно осматривала пространство вокруг, а затем, с выражением полного недоумения на лице, замерла, уставившись в одну точку.

— Неужели… правда здесь?

Источник голосов, по-прежнему возносивших ее имя как предмет поклонения, находился прямо в том самом пятне на ступеньке.

Это было то самое пятно, от которого стоило ждать «странной ситуации», и она уже собиралась подавить любопытство и посыпать его солью, что бы там ни происходило.

— Ордельфия! Мы приносим тебе жертву! Если она угодна тебе, ответь нам! О-о-о-о!

Пальцы, сжавшие ручку ведра, задрожали так, что металл заскрипел.

Слово «жертва» стало лишь прелюдией: спустя мгновение над пятном медленно поднялось нечто — и этим «нечто» была вещь ее отца.

〈А? Что это? Ха-ха. Это от моего отца, твоего дедушки. Видишь? Вот тут, на корпусе пера, имя, вырезанное гравировкой. А, читать пока еще сложно? Ничего, папа прочитает тебе. Смотри: это имя твоего дедушки.〉

Она не могла в этом ошибиться. Голос отца, его привычные движения, манера держать вещи давно потускнели в памяти, многое стерлось. Но некоторые детали, наоборот, впились так глубоко, словно их выжгли каленым железом. Эта самая перьевая ручка входила в число таких деталей.

Когда-то он, ласково коснувшись ее по голове, сказал:

〈Когда ты вырастешь и начнешь уверенно писать пером, я отдам ее тебе. Хочешь обещание? Конечно, Ордельфия. Это будет твое.〉

Подобные слова невозможно забыть.

Но с того дня Ордельфия больше не видела ни отца, ни ручки. Он исчез задолго до того, как она достигла возраста, в котором могла бы по-настоящему писать этим пером.

Взгляд, блуждавший по воспоминаниям, постепенно расфокусировался. Вернуться в реальность ее заставил нарастающий многоголосый хор.

— О, Ордельфия! Малые, ничтожные создания преподносят тебе эту жертву. Посмотри на нас!

Будто ей действительно пришлось откликнуться на их зов, Ордельфия наклонилась ниже и вгляделась в темноватое пятно.

Оказалось, что это вовсе не грязь на полу, а нечто живое.

Под слегка колеблющейся перьевой ручкой по кругу двигались бесчисленные существа, образуя идеально ровные кольца.

Крошечные создания, чуть крупнее муравья, которые только что громогласно взывали к ней по имени, теперь были хорошо видны. Ордельфия ощутила абсурдность происходящего почти физически.

Они кружились, приплясывали, падали ниц, с силой били крошечными головами о пол и снова вскакивали. Все это делалось с таким неистовым рвением, будто они проводили святой обряд перед настоящей богиней.

Их неистовая суета выглядела гораздо живее и ярче любых храмовых церемоний, которые Ордельфия видела в жизни.

Несколько секунд она зачарованно наблюдала за этим миниатюрным столпотворением, затем медленно сжала ладонь в кулак.

К пальцам прилип холодный, гладкий металл.

Не давая себе времени передумать, она резко наклонилась и схватила ручку, словно боялась, что ее вырвут обратно.

Внизу поднялся восторженный вой.

— Невероятно! Богиня! Наша Ордельфия приняла нашу жертву. Славьте ее. Славьте ее имя. Ликуйте. Радуйтесь. Призывайте нашу богиню, нашу Ордельфию!

Маленькие существа пришли в исступление, визжали, прыгали, с надрывом выкрикивали ее имя. Ордельфия их почти не слышала.

Прижимая сжатый кулак к лицу, она глубоко вдохнула.

Разумеется, запах не мог быть настоящим, и все же ей на миг показалось, что в ноздри ворвался тот самый теплый, до боли родной запах отца.

Она зажмурилась и попыталась по обрывкам воспоминаний восстановить лицо, которого давно лишилась. Когда веки снова поднялись, мир вернулся на место.

То, что происходило вокруг, никак нельзя было назвать нормой.

Любой, кто увидел бы эту картину, не задумываясь, отнес бы ее к очередным «странным происшествиям».

Логика подсказывала очевидное. Нужно посыпать все это солью. Как и в двух прошлых случаях, если позволить подобной аномалии развиваться, ничего хорошего не выйдет.

Но рука Ордельфии упорно не тянулась к ведру.

Перед ней был первый за все это время ощутимый след, хоть как-то связанный с отцом.

Она столько раз повторяла себе, что сначала нужно привести отель в порядок, превратить его в место, где действительно можно жить, и только потом спокойно заняться поисками отцовских следов.

И что теперь?

Раз уж есть еще время, значит, позволительно выбросить, стереть единственную зацепку, которая наконец появилась?

Зачем она вообще приехала в этот отель и терпела все эти чудовищные вещи, если не потому, что услышала: отец исчез именно здесь.

Значит, нет. Она не может.

Не то чтобы не хочет. Именно не может.

Она еще долго смотрела вниз, на крошечных, ослепленных собственным поклонением «прихожан», а затем медленно выпрямилась.

В конце концов Ордельфия так и не вылила соль на пятно.

Немного пошатываясь, она вернулась в свою комнату.

В ту спутанную, тяжелую ночь единственным четким ощущением был холод отцовской ручки в пальцах.

Так прошел первый день после того, как Ордельфия обнаружила странный след.

***

Следующим утром.

Почти не сомкнувшая глаз за ночь Ордельфия встретила рассвет, сидя на кровати и не отрывая взгляда от постепенно светлеющего неба за окном. Она перебирала в пальцах, поглаживала и вновь переворачивала перьевую ручку, которую с момента находки так и не выпустила из рук, и думала без конца.

Что это были за существа? Эти крошечные… кто? Откуда они узнали ее имя? Почему они восхваляли ее, словно божество?

Хотя нет. На самом деле все это было не самым главным.

— Перьевая ручка отца… Как она вообще могла оказаться у этих крошечных тварей?

Куда логичнее было бы, если бы однажды появился какой-нибудь незнакомец, протянул ей отцовскую вещь и за это потребовал денег. Такое еще можно было бы понять.

За все эти часы, пока она чуть не вырвала себе половину волос и до лохмотьев изгрызла изнутри щеки, Ордэлфия все-таки добралась до мысли, о которой ни за что не хотела думать.

Отец тоже попал в одну из «странных ситуаций» в этом отеле.

И он, в отличие от нее, не сумел выбраться оттуда целым и невредимым.

— Нет. Нет, нет. Только не это.

Ордельфия яростно трясла головой, пытаясь стереть наихудшее предположение.

— Я найду его. По следам, по зацепкам. В конце концов, я же нашла эту ручку. Я обязательно отыщу отца.

Она проговорила это вслух, будто заклинание, и постаралась взять себя в руки.

— Фу-ух…

Сделав нарочито глубокий вдох и выдох, она бережно убрала перьевую ручку за пазуху и поднялась.

Если эти малые существа, будь они «странной ситуацией» или чем-то еще, могут помочь в поисках отца, то с солью придется повременить.

А вдруг другой служащий, пока ее не было, уже обнаружил пятно и посыпал его?

Эта мысль заставила Ордельфию поспешно выйти из комнаты.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

— Здравствуйте, госпожа хозяйка! Доброе утро!

— О, госпожа! Рано начали сегодня. Попробуйте вот это!

— Госпожа хозяйка, здравствуйте. Мы ведь собираемся позже в банкетном зале, верно?

Ордельфия обменивалась с встретившимся служащими обычными приветствиями, кивая с бесстрастным лицом или бросая короткие реплики. Наконец добравшись до той самой лестницы, она поспешно осмотрела пятно. К счастью или к сожалению, ведро с солью, которое она вчера бросила тут, стояло на прежнем месте.

Пятно тоже оставалось нетронутым, и Ордельфия, сделав глубокий вдох, прислушалась. Но нигде не было слышно ни славословий в честь «Ордельфии», ни молитвенных воззваний к божеству. Более того, сколько она ни вглядывалась в пятно, оно было просто черным следом, а не скоплением малых существ, как вчера.

Куда же они подевались?

Ордельфия, сама того не замечая, отчаянно искала своих явно «странных» маленьких фанатиков.

— …мадам? Госпожа хозяйка?

Она и понятия не имела, сколько простояла, тупо уставившись на ступеньку, пока кто-то не позвал ее уже почти криком.

— А… да?

— С вами все в порядке? Я вас звал, а вы совсем не отзывались.

— Простите. Задумалась. Что случилось?

Сотрудник с заметной тревогой посмотрел на нее: все-таки хозяйка гостиницы уже довольно долго без единого мигания таращилась на совершенно чистую, отполированную ступеньку.

Но, решив, что у нее просто слишком много забот, он не стал расспрашивать и перешел к делу:

— Все уже собрались в банкетном зале.

— Хорошо. Пойдемте.

Вскоре они вошли в тот самый зал, где вчера проходило собрание.

Сегодня сотрудники не выглядели такими уж зажатыми и переглядывались не с такой тревогой, как накануне, и она без промедления начала.

— Как я говорила вчера, пожалуйста, не стесняйтесь говорить о самых сложных моментах в работе или о том, что нужно улучшить.

Благодаря вчерашнему обсуждению сегодня не возникло неловкого молчания, и сразу несколько сотрудников подняли руки. Кивнув тому, кто выказал инициативу первым, Ордельфия дала ему слово. Он откашлялся и поднялся со своего места.

— Я в основном занимаюсь обслуживанием номеров… И вот что вспоминается из того, что иногда говорят постояльцы.

Произнеся это, Ханс ненадолго замолчал, сглатывая, а затем продолжил:

— Им не хватает развлечений. Пейзаж, конечно, прекрасный, но сколько ни смотри, рано или поздно надоедает. Было бы неплохо, если бы в гостинице было пространство с играми, чем-то вроде небольшой игровой комнаты…

Выпалив это, он, словно запыхавшись, на секунду перевел дух и добавил:

— Например, шахматы, или популярные сейчас нарды, или даже бильярд, дартс. И еще…

Помедлив, он, словно решившись, выкрикнул:

— …и было бы здорово, если бы игровой комнатой могли пользоваться и служащие!

Едва он закончил, как его приятель Роберт рассмеялся и сказал:

— Так вот, оказывается, к чему ты вел! Мадам, весь этот красивый вступительный спич был лишь отговоркой. На самом деле он просто хочет, чтобы в отеле поставили то, во что ему самому хочется играть!

— Н-нет! Ведь клиенты точно так же говорили, честное слово!

Ордельфия немного понаблюдала за их перепалкой, затем тихо кивнула.

Можно подготовить игры для досуга гостей и предусмотреть возможность для персонала тоже ими пользоваться.

— Ладно, ладно, хватит. Я тоже хочу кое-что сказать.

Бевер поднял руку, разнимая их.

— Госпожа хозяйка, не знаю, не сочтете ли вы меня наглецом и не разгневаетесь…

— Нет, говорите.

— Тогда скажу со спокойной душой. Людей слишком мало.

Несколько человек встревоженно попытались его остановить, но Бевер отмахнулся от их рук.

— На самом деле смены идут слишком часто, ночных дежурств много. Нагрузка большая, все постоянно уставшие. А когда все время измотан, шанс допустить ошибку перед клиентом только растет.

— Бевер! Ха-ха-ха. Госпожа хозяйка, не слушайте. Нас пока что вполне хватает, не принимайте близко к сердцу…

Прежде чем остановивший его служащий договорил, Ордельфия отрицательно мотнула головой.

— Нет. Он прав. Персонала действительно катастрофически мало для такого отеля. Я и сама это знаю. Но, пожалуйста, потерпите еще немного. Сейчас мы едва сводим концы с концами.

Она не стала ни приукрашивать, ни скрывать финансовое положение отеля.

Они и без того знали об этом лучше нее.

И то, что Бевер взял на себя смелость сказать такое, должно было быть пожеланием на будущее, когда ситуация улучшится.

Ордельфия охотно произнесла слова, которых они ждали.

— Но я обещаю. Обязательно наберу дополнительный персонал. Так что, пожалуйста, продержитесь еще немного.

Служащие ответили одобрительными возгласами и свистом, и утреннее собрание завершилось на теплой ноте, оставив Ордельфии несколько задач.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Настало время, когда большинство людей, повинуясь урчащим желудкам, расходятся по столовым на обед.

Ордельфия отказалась от сэндвича, который заботливо предлагала повар Пепе, и вместо этого направилась туда, где вчера обнаружила отцовскую перьевую ручку.

Она долго стояла в коридоре, прислушиваясь к тишине и терпеливо выжидая, однако ни одного шепота малых существ, которые накануне так громко выкрикивали ее имя, не раздалось.

Само пятно оставалось на прежнем месте, но, как ни вглядывалась, внутри черного налета не шевелилось ни единого крошечного силуэта.

Мысль о том, что едва найденная ниточка уже оборвалась, болезненно сжала грудь.

Нужно было не уходить вчера к себе, а оставаться здесь до самого конца.

Кем бы ни были эти мелкие создания, следовало хотя бы попытаться с ними заговорить, вырвать у них хоть одно слово.

Вместо этого она простояла, словно ее выключили, позволила времени истечь и собственными руками отпустила шанс, который мог больше не повториться.

В тот момент, когда она уже была готова загнать себя в глубокую яму бесконечных упреков и окончательно поверить, что осталась одна, внутри что-то едва заметно дрогнуло…

— Вот ты где.

Ордельфия, сидевшая на лестничной площадке и бессмысленно уставившись в пятно, вздрогнула всем плечом от звука голоса, раздавшегося прямо рядом.

— Киллиан.

Его имя, сорвавшееся с ее почти беззвучных губ, не показалось чужим, и она невольно провела кончиком языка по губам.

— Привет. Давно не виделись, а?

— Если значение слова «давно» еще не поменялось, то нет.

Она даже не посмотрела на него, ответ прозвучал ровно, без интонаций. Киллиан сел, оставив между ними расстояние в ладонь, и провел рукой по груди.

— Ордельфия так холодна, что у меня сердце болит.

— От небольшой боли не умирают.

Это правда. Даже если сердце рвется на части от боли, от одной лишь душевной муки не умирают. Она проходила через это снова и снова, бесчисленное количество раз, но в итоге так и не умерла.

Киллиан уловил в ее ледяном спокойствии нечто мрачное и словно пустое, что лежало глубже, чем он ожидал.

Его игривая ухмылка, до того застывшая на губах, бесследно исчезла.

Он взял ее за подбородок. Не больно, но достаточно твердо, чтобы вернуть ее внимание, унесенные куда-то в сторону.

Мир вокруг прояснился, будто ее вытащили из-под воды, а место, где он касался ее кожи, стало невыносимо чувствительным.

— Посмотри на меня.

И все же Ордельфия упрямо отказывалась встречаться с ним взглядом.

— Ордельфия.

Его голос, произнесший ее имя, прозвучал настолько глубоко и низко, что это неизбежно задело не просто нервы — а самое сердце.

Ощущение было настолько острым, что Ордельфия еще сильнее захотела отвести взгляд. Если сейчас посмотреть ему в глаза, то неминуемо увидишь его губы. Честно говоря, до самого момента этой встречи она почти забыла о том поцелуе.

Тогда обстановка была слишком напряженной, а после того как она выбралась из приемной, ей просто не хотелось вспоминать, и она усердно закапывала эту память вглубь.

К тому же сейчас ее голова была переполнена мыслями о повышении доходов отеля, привлечении гостей, процентах на следующий месяц и, самое главное, поисками отца — еще чуть-чуть, и она, казалось, затрещит по швам.

Да. Казалось бы, для чего-то другого в ней не должно было остаться ни малейшего свободного уголка…

С появлением Киллиана возникло смутное чувство, будто он без спроса переступил порог ее внутреннего мира и задержался там.

Нет.

Ордельфия сразу же остановила себя и отбросила эту мысль.

Какое еще «задержался»? Это был всего лишь один поцелуй. Не больше.

Такое вполне могло случиться по случайному стечению обстоятельств, без всякого скрытого смысла. Да и сам поцелуй был продиктован необходимостью, а не чувствами.

Поэтому говорить о чем то большем было бы странно. И уж тем более думать, что он сумел задеть ее сердце. Для этого не было никаких причин.

Просто раньше она никогда так не поступала и не собиралась делать этого в будущем, вот почему все произошло внезапно и не к месту.

Отсюда и растерянность, и полное непонимание того, как себя вести дальше. В этом не было ничего необычного, такая реакция вполне естественна.

И уж точно дело было не в том, что этот мужчина, Киллиан, чем то отличался от других или был особенным. С кем угодно на его месте все ощущалось бы так же.

— Сейчас я смотрю на тебя, а ты думаешь о ком-то другом?

Мысли Ордельфии, которые она так настойчиво использовала, чтобы раз за разом отрицать какую бы то ни было особенность Киллиана, рассыпались почти мгновенно от одной его фразы. Словно долго сдерживаемое напряжение дало сбой именно в этот момент.

О ком еще она могла думать? Ответ был слишком очевиден, чтобы от него уклоняться. Других вариантов просто не существовало. Она думала о нем.

В нынешнем состоянии у нее не оставалось ни пространства, ни сил, чтобы отвлечься на кого-то еще.

Она не собиралась этого допускать, но в глубине сознания, будто след от огня, уже закрепилось его имя. Оно всплывало без приглашения, упрямо возвращалось снова и снова, и от этого становилось тяжело дышать.

Потому она и пыталась задавить эти ощущения, убедить себя, что все это мелочь, не заслуживающая внимания, что достаточно просто отвернуться и идти дальше.

Но Киллиан, словно почувствовав слабое место, шагнул именно туда, где трещина уже существовала, и оказался внутри раньше, чем она успела снова выстроить защиту.

— Ордельфия. Посмотри на меня. Кто я?

— Кил… лиан.

Лишь когда из ее приоткрытых губ почти непроизвольно сорвалось его имя, в его пугающе неподвижном лице наконец появилась жизнь.

Будто мгновением раньше не существовало той холодной, нечеловеческой пустоты и он снова стал собой.

Уголок губ привычно приподнялся в легкой усмешке, большой палец скользнул по ее подбородку, и он спокойно отвел руку, словно ничего особенного не произошло.

— Ты так отдернулась, будто я сделал что-то ужасное. От этого не умирают. Я знаю. Просто… неприятно было.

Киллиан легко подхватил прерванный разговор, будто той густой, липкой атмосферы, что висела между ними мгновение назад, и не существовало.

Ордельфия тоже, нервно потирая подбородок, который он только что держал, открыла рот.

— Не трогайте меня. Я же говорила. Не люблю, когда прикасаются.

Выпалив эти резкие слова лишь потому, что не понимала, как справиться с тем бурлящим, подступающим к горлу чувством, щекочущим изнутри и сбивающим с толку, она тут же опомнилась.

Пусть это и было бегством из гостиной, но именно она тогда, без предупреждения и без всякого разрешения, сама прижалась к его губам.

А он не рассердился и не отстранился. Он просто позволил ей это сделать.

Все оправдания о критической ситуации и необходимости существовали лишь в ее собственной голове. С его стороны все могло выглядеть совсем иначе.

Когда делаю я, это будто бы можно назвать порывом или романтикой, а если другой, то это уже почти вина.

Ордельфия провела языком по губам и, не поднимая взгляда, пробормотала:

— С… спасибо.

— М?

— За помощь в гостиной.

— А-а.

Он отнесся к этому с той же беспечной легкостью, что и тогда, в дождливый день, когда без колебаний отвернулся от той женщины, словно ничего значительного не произошло. Просто пожал плечами, давая понять, что все это пустяки.

От этого Ордельфии стало только хуже.

В груди разлилось тягостное ощущение собственной никчемности, словно она была безнадежной ученицей, которой сколько ни объясняй, все бесполезно. И это уже не казалось просто ощущением. Скорее, констатацией факта. Она получила помощь, получила снисхождение, а в ответ сумела выдать лишь резкость и неловкость.

И как раз в тот момент, когда самобичевание начало окончательно затягивать ее, Киллиан неожиданно заговорил.

— Все время вспоминается.

— Что?

Он ничего не сказал. Вместо ответа медленно провел пальцами по губам, будто проверяя собственные ощущения.

Она изо всех сил старалась отвести взгляд. Правда старалась. Но он все равно сорвался, словно сам собой.

И только потом она поняла, что сглотнула.

Под его пальцами губы поддавались мягко, почти податливо. Между ними проскользнуло дыхание, сперва теплое, едва ощутимое, а затем внезапно обжигающе горячее.

Верхние зубы на мгновение задели кожу, и это короткое, почти случайное движение оказалось почему-то слишком наглядным и слишком живым.

— Что ты делаешь?

Киллиан слегка усмехнулся и склонил голову.

Только тогда Ордельфия поняла, что бессознательно закрывает его губы собственной ладонью.

— Простите!

Она резко отдернула руку, словно только что коснулась чего-то запретного. Киллиан же не отвел взгляда ни на мгновение и, наоборот, медленно протянул к ней свою.

Кончики его пальцев замерли в ничтожном расстоянии от ее слегка приоткрытых губ, не касаясь, лишь обозначая близость. Затем он неспешно провел ими в воздухе, очерчивая плавный круг, будто проверяя, позволит ли она сократить это последнее, хрупкое расстояние.

— Значит, все-таки помнишь.

Сказать «нет» язык не повернулся. Да она уже и так всем своим поведением все сказала.

Пока Ордельфия лихорадочно металась взглядом, отчаянно стараясь не встретиться с его глазами, Киллиан наблюдал за ней и взвешивал одно единственное желание.

Притянуть.

Захватить.

Не оставить ей пространства для отступления.

Мысль была грубой и инстинктивной, почти звериной. Внутри все отзывалось на нее глухим голодом, от которого сводило нутро, будто пробудился древний, плохо контролируемый аппетит.

В алых зрачках проступал сложный, тревожный узор, настолько чуждый и искаженный, что как ни пытайся увидеть в нем человека, это было невозможно. Даже если губы все еще складывались в подобие человеческого выражения, взгляд уже принадлежал чему-то иному.

— Это… это было недоразумение! Считайте, что случайность!

Ордельфия, крепко зажмурившись, выкрикнула это.

— …Что?

— Губы. То есть, тот случай тогда. Это было просто… просто частью плана, чтобы выбраться. Нет, я виновата, что так внезапно сама все решила, и я очень рада, что вы тогда подыграли, но…

Ордельфия, запинаясь и сбиваясь, тянула слова одно за другим, пока дыхание не стало рваным, а в голове не осталось ни одной связной мысли. Все, что она так долго удерживала внутри, распалось, оголилось, и дальше тянуть уже не было сил.

И тогда она все равно выдала это. Не контролируя интонацию, не пряча смысл за обходными фразами, без осторожности и без привычных оговорок, прямо и слишком честно.

— Давайте просто считать, что ничего не было!

Когда она замолчала, мир будто схлопнулся. Тишина легла плотным слоем, глухая и тяжелая, словно каменная плита.

Это беззвучие тянулось мучительно долго. Невозможно было понять, сколько прошло времени — одно короткое мгновение или целая вечность, в которой успели остыть слова и осесть сказанное.

— …Что?

Киллиан переспросил почти на выдохе. Не потому, что не услышал или не понял. В этом коротком вопросе проскользнуло желание, почти мольба, чтобы все оказалось иначе.

Щеки Ордельфии, еще мгновение назад горевшие жаром, стремительно побледнели.

Потому что теперь именно она оказывалась в роли бессовестного подлеца. Того самого, из романов, кто сначала соблазняет сладкими словами, берет свое, а потом небрежно бросает, что ничего, мол, не было.

Роль, которую она всегда осуждала, теперь принадлежала ей.

Конечно, обстоятельства совсем другие.

…Или нет?

Разве суть меняется от деталей, если итог один и тот же. Она воспользовалась им и сделала вид, будто ничего не помнит.

Ордельфия сидела, чувствуя, как внутри все сжимается, и отчаянно желала исчезнуть. Провалиться сквозь пол, раствориться, не оставив следа.

И как раз в тот миг, когда она уже собиралась закрыть лицо ладонями, чтобы спрятаться хотя бы от самой себя, произошло кое-что еще.

— Понятно.

Сверху, совершенно неожиданно, прозвучало тихое, покорное согласие.

Ее склоненная голова дернулась сама собой. Ордельфия резко подняла взгляд, широко распахнув глаза и губы, и встретилась с Киллианом именно в тот момент, когда еще секунду назад отчаянно избегала его.

Но всего на миг.

На этот раз глаза отвел он.

Улыбка, до этого прятавшаяся в уголках его полуприкрытых глаз, медленно исчезла, будто стертая рукой.

— Считать, что ничего не было…

В удлиненных, опущенных внешних уголках глаз, будто в них собирались слезы, проглянула тоска.

— А я все вспоминал… и сердце распирало, и я не знал, что с собой делать… А выходит, все это было ничем…

Хоть он и бормотал себе под нос, почему-то каждое слово отчетливо и ясно вонзалось в уши Ордельфии.

— Да. Я просто подвернулся в нужный момент. Верно. Нужно использовать все, что можно. Так и есть.

Нет… Она не думала о нем настолько низко.

— А я тогда сразу не понял, дурак, все спрашивал да спрашивал. Хоть это и было внезапно, надо было с первого раза понять и правильно отреагировать…

Нет, конечно, она надеялась, что он поймет. Но это вовсе не повод так беспощадно терзать себя.

Киллиан, однако, будто и не слышал ее внутренних оправданий. Он продолжал корить себя, поник все сильнее, и создавалось впечатление, что еще немного — и он окончательно увянет.

Его вид был таким, словно он получил тяжелую душевную рану и теперь готов был провалиться сквозь землю, лишь бы исчезнуть в данный момент. Ордельфия, в пылу сказавшая слишком жестокие слова, заметалась.

Если бы он вспылил, если бы рассердился, повысил голос или упрекнул ее, она бы тут же извинилась, упала бы ниц, поблагодарила бы искренне, без оглядки. Так было бы проще.

Но Киллиан не злился. Он просто тихо грустил, словно теряя силы с каждым вдохом, и медленно угасал прямо у нее на глазах. И от этого становилось куда больнее.

— Это я… один все напридумывал. Да, это было просто необходимо, и то, что Ордельфия сама ко мне потянулась, это тоже просто…

Грустный, непривычный для него голос снова и снова бил по слуху, и губы Ордельфии наконец не выдержали.

— Давайте сделаем вид, что и попытки сделать вид, будто ничего не было, тоже не было!

— А… ну да?

Стоило ей это сказать, как Киллиан в одно мгновение стряхнул с себя уныние и широко улыбнулся.

— Говоришь «считай, что ничего не было», но разве такое возможно?

Ордельфия, глядя на его теперь совершенно обычный вид, будто показывающим, что все прежнее уныние было фальшивкой, только разинула рот.

— Э-это был обман?

Настолько удивившись от его наглости, что даже забыла про вежливость, Ордельфия только и могла что спросить. Киллиан в ответ снова опустил кончики бровей и покачал головой.

— А если так, ты снова скажешь «забудем»?

Смириться с этим она не могла. Если была бы возможность, ей не пришлось бы так метаться и терять рассудок из-за всего, что с ним происходило.

Ее переполняли обида и досада, раздражало чувство, будто ее обманули, обвели вокруг пальца. Но, несмотря на все это, она так и не нашла слов, которые могла бы сказать ему в ответ.

— Хочешь, чтобы я дальше ходил такой кислый?

— Ты что несе… то есть Вы что… нет. Ладно.

— Слушай, я давно думаю… может, ты перестанешь со мной на «вы»?

— Я не могу так с клиентом.

— А клиент говорит, что можно.

— Нельзя!

Киллиан хихикал и дразнил ее, а Ордельфия не выносила этой странной, щекочущей нервы атмосферы.

Закутавшись в бесстрастное выражение лица, как в щит, она сменила тему.

— Хватит пустой болтовни. Скажите лучше, что бы вы хотели улучшить в отеле? Вы наш долгосрочный постоялец, если есть неудобства — сообщите.

— М-м? С чего вдруг?

— Да. Мы собираемся полностью обновлять отель. Если у вас есть мнение, я постараюсь его учесть.

— Учтешь? Правда?

— Если они будут раз-ум-ны-ми, то да.

Даже на этот твердый ответ, пропитанный решимостью не попадаться на его удочку снова, Киллиан лишь легко усмехнулся.

— Если речь об отеле, то мои пожелания к управляющей тоже подходят?

Он, подперев щеку рукой и грациозно положив ногу на ногу, спросил это с притворной невинностью, но на Ордельфию это не произвело ни малейшего впечатления.

— Личное нельзя.

— Тогда пожелания к тебе как к управляющей.

— Я же сказала, что нельзя.

— Но управляющая — это же публичная должность?

Он водил рукой в воздухе, то почти касаясь, то вновь отдаляясь от ее золотистых, переливающихся на свету волос.

Ордельфия, на всякий случай собрав волосы в пучок и перебросив их на другую сторону, бросила на него косой взгляд.

— Это игра слов.

— Но ведь правда? Мои пожелания к тебе, управляющей отеля, и есть пожелания к отелю.

— Я приму это как «пожеланий нет». Вставайте уже.

Киллиан молча смотрел ей вслед, как она резко встала и отошла, оставляя за собой холодный шлейф, и наконец открыл рот.

— То, чего я хочу…

Алый язык на миг скользнул по ровным зубам.

— Я хочу поглотить тебя целиком. До исступления, до боли в теле, до той грани, где рассудок перестает держаться. Ордельфия.

Тот легкий, почти невесомый настрой, что был у него секунду назад, спал, как маска, и обнажил сырую, бесконечно мрачную суть, что жадно преследовала ее тень.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Ночь была такой, что бледные облака размывали лунный свет, окутывая его мутным ореолом. В безлюдном углу у лестницы беззвучно проступило темное пятно.

Ордельфия ходила кругами, не в силах остановиться. Покрасневшими, почти болезненно воспаленными глазами она не отрываясь смотрела на черную метку, похожую на расходящиеся кольца.

К счастью, весь день она крутилась поблизости, следя, не попытается ли кто засыпать пятно солью. Похоже, однако, что никто из проходящих его попросту не замечал. Люди шли мимо с безразличием, спокойно переступая через него.

После неожиданной встречи с Киллианом, когда ей пришлось ненадолго отлучиться, мысль о том, что следовало продолжать сторожить это место, пришла слишком поздно и заставила похолодеть от страха.

Весь день она была настороже, ожидая появления тех маленьких существ, надеясь добыть хоть какую то зацепку, связанную с отцом. Но пятно оставалось всего лишь пятном и ничем больше.

— Почему… почему они не приходят?

Теперь ее желание, чтобы эти маленькие существа, чья «странность» уже не вызывала сомнений, наконец появились, само собой вырывалось наружу.

— Может, не это пятно?

Прикусив губу, на всякий случай она прошла по лестнице сверху донизу, не моргнув глазом, выискивая все до мелочей.

Ошибки не было. Это круглое пятно на лестнице было единственным.

— Вчера во сколько я их слышала? Сейчас еще не то время, наверное.

Не в силах усидеть на месте от нетерпения, она слонялась туда-сюда, считая лишь бесполезно утекающие минуты.

Вообще-то, точного времени, когда она обнаружила метку вчера, она не знала.

Просто тело устало, и она собралась потихоньку возвращаться в комнату, специально она не отслеживала время.

Так что нетерпение Ордельфии, как промокшая вата, становилось все тяжелее и давило на нее.

— Еще рано, да? Неужели время уже прошло? Если не время, то что другое? Погода? Она не точно такая, как вчера, но дождя или снега ведь нет. Луна на месте. Может, кто-то рядом?

Ее голова, пока она бормотала это бессвязно, резко поворачивалась туда-сюда.

Мертвая тишина вокруг, ни шороха, ни даже стрекотания сверчков.

— Что не так?

В конце концов она стала проверять себя. Чем она отличается от вчерашней, может, причина в ней самой, что пятно не реагирует?

В отличие от того времени, когда она только молилась, чтобы «странности» не случались, теперь Ордельфия отчаянно желала, чтобы эти маленькие существа втянули ее в свои дела.

Пока она, как призрак, кружила вокруг пятна, не зная, что делать, и лишь кусала губы, до ее ушей донеслась слабая, но отчетливая песенка.

— А-а-а, наша Ордельфия. Мы родились ради вас. Вы — солнце! Ветер! Теплый дождь!

Ордельфия мгновенно подняла лампу и направила свет на пятно.

Она не ослышалась.

— Когда же вы ответите на зов? Посмотрите на нас! Куда смотрите? Сюда смотрите! О! Р! Д! Е! Л! Ь! Ф! И! Я!

Маленькие существа звали ее имя, пели и плясали. И делали это куда яростнее, чем вчера, будто разгорячились, будто им не хватало воздуха.

— Даже если вы просто дышите — уже достаточно! Останьтесь здесь навсегда! Не уходите! О! Р! Д! Е! Л! Ь! Ф! И! Я!

— Улыбается! Прекрасна! Повернулась! Я умираю!

Песня, которую сначала было неловко слушать, в отличие от вчерашней едва слышной, к концу стала такой четкой и громкой, что ее мог бы расслышать кто угодно.

Ордельфия, которая вначале обрадовалась появлению столь долгожданных существ, вдруг осознала, что неловкая песенка смолкла.

Она поспешно шлепнулась на пол и уставилась широко раскрытыми глазами на черное пятно, которое теперь кишмя кишело маленькими существами, превратившись в целую колонию.

Ей показалось, что она встретилась взглядом с несколькими из тех, что были меньше муравья.

И по неизвестной причине сегодня она могла разглядеть лицо каждого из них, тогда как вчера ничего подобного не было.

Маленькие создания, выкрикивавшие ее имя и распевавшие бессмысленные слова в хороводе, внезапно застыли, словно превратившись в лед, и тупо уставились на нее.

Один из них, с пустым выражением, выдавил:

— Мне кажется… она на меня смотрит…

Не дав договорить, другое перебило:

— Нет! На меня! Она смотрит на меня!

— Ты рехнулся? На кого? На меня!

— Глаза сгнили? На меня же смотрит!

— Что? Что ты сказал? Как ты смеешь такое говорить, когда сама богиня удостоила нас своим взором?

— А ты назвал меня сумасшедшим!

И в следующую секунду двое уже сцепились.

Из-за их крошечных размеров вообще нельзя было разобрать, что они делают, но Ордельфия отчетливо видела, как они катаются по полу, вцепившись друг в друга.

И в другом месте, не обращая внимания на эту парочку, тоже начался переполох.

— Эй! Опусти голову! Не видно божественного лика! Твоя башка слишком большая, из-за нее не видно госпожи Ордельфии!

— Куда ты лезешь со своей гнилой головой? Уберись!

— Вниз! Голову вниз!

Ордельфия в растерянности наблюдала, как несколько существ, сплетясь, взбираются друг на друга, пытаясь придавить головы, и вдруг ее взгляд встретился с тем, что был в самом центре круга.

— О-о-о… О! Ордельфия!

Оно, особенно пышно разодетое по сравнению с остальными, подняло вверх обе руки, и Ордельфия сама не заметила, как растянула губы в стандартной гостеприимной улыбке.

Эффект от этой мимолетной улыбки был разрушительным.

— Она улыбнулась. Богиня, госпожа Ордельфия улыбнулась!

— Ааааа! Ааа! Богиня улыбнулась нам! Ааах!

— Она смотрит на таких ничтожных, как мы, и улыбается! Какая милость, какая щедрость! Ордельфия! Ордельфия!

Ордельфия стояла в безмолвии, глядя на маленьких существ, которые беспрестанно выкликали ее имя. Внутри нее царила полная растерянность.

Она знала, что они возносят ее на пьедестал. Причины этого ее не волновали, и становиться объектом их поклонения она не хотела.

Ради нити, ведущей к отцу, она была готова на многое, но столкнуться с такой откровенной, почти постыдной лестью… Несмотря на все ее нетерпение найти их, сейчас в душе поднималось лишь глубокое смущение.

— О! Р! Д! Е! Л! Ь! Ф! И! Я! Моя богиня! Мой мир! Моя вселенная! Мое измерение! О-о-о-о!

Звук, ставший еще громче, чем раньше, грозил сейчас заполонить не только лестницу, но и весь коридор.

Даже если все уже разошлись и вокруг ни души, если так пойдет дальше, эту смущающую песню услышат даже те, кто задержался на работе.

— Прекратите.

Слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела задуматься, услышат ли ее вообще.

И в тот же миг мир словно остановился.

В наступившей тишине, где различалось лишь собственное дыхание, Ордельфия растерялась. Она велела им прекратить, но не ожидала такого мгновенного и безоговорочного повиновения. Короткое удивленное «а?», уже готовое сорваться с приоткрытых губ, рассыпалось, так и не прозвучав.

Потому что открывшееся перед ней зрелище перехватило дыхание.

Маленькие существа смотрели на нее. Нет, они взирали. Их взгляды были устремлены вверх, к Ордельфии, с благоговением, словно перед ними явился сам голос небес. Они напоминали верующих, внезапно услышавших откровение.

Они были слишком малы, чтобы можно было различить черты лиц. И все же с самого начала она видела их ясно, почти осязаемо. Каждый восторженный, исступленный, наполненный фанатичной преданностью лик стоял перед внутренним взором так отчетливо, будто она могла протянуть руку и коснуться его.

Осознание этого заставило холод пробежать по спине и Ордельфия резко отшатнулась.

И в тот же миг маленькие существа, словно освобожденные от невидимых уз, зашевелились и вновь пришли в движение.

— А-а-а, богиня ушла. Куда же вы ушли… Ордельфия… Ордельфия…

Они рыдали навзрыд, всем телом, будто у них на миг отняли целый мир.

Рыдания были столь душераздирающими, столь жалобными, что Ордельфия, всегда беззащитная перед детьми и животными, не могла не поддаться.

Она снова склонилась над черным пятном и посмотрела на них вниз. Тень Ордельфии накрыла маленькие существа, и те, что только что рыдали, сотрясая черное пятно, один за другим подняли головы.

В их взглядах больше не отражалось ничего, кроме неба, наполненного свежей зеленью.

Потому что их небом, их миром и всей вселенной была сама Ордельфия.

Стоило ей задержать на них взгляд хотя бы на мгновение, и половина их сокровенных желаний уже исполнялась.

— Госпожа Ордельфия!

Богиня.

Их богиня.

Их собственная богиня.

Маленькие существа, как и прежде, во весь голос взывали к Ордельфии, но уже не распевали тех смущающих песен.

Это позволяло Ордельфии рассматривать их внимательно и подробно, не отвлекаясь на страх за происходящее вокруг.

Она точно понимала, что эти существа относятся к числу «странностей».

И так же ясно осознавала, что они представляют серьезную опасность и оставлять все как есть нельзя.

Она это знала. Знала слишком хорошо.

— Мы должны принести еще больше веры!

— Как нам это сделать?

— Что за глупый вопрос! Восхваляйте и превозносите! Пойте гимны и трепещите! Ордельфия! Ордельфия!

— Нет, этого мало. Нужно принести жертву!

Слово «жертва» вонзилось ей в уши, и все прежние предостережения, вся осторожность в одно мгновение отлетели на задний план.

Зная, что этого делать нельзя, но оставляя этих существ в покое, она наконец снова вспомнила свою отчаянную причину.

— Конечно, жертва! Верно. Разве богиня не была в полном восторге от прошлой жертвы и не снизошла взглянуть на нас лично!

— Погоди. Разве не лучше явить всю нашу страсть и рвение, чем материальные дары? Разве это не истинное проявление веры?

— Заткнись, ты. Боюсь, твоя болтовня осквернит божественный слух!

— Нет, я лишь искренне восхваляю госпожу Ордельфию… м-ммпх! Ммммпх!

К счастью для Ордельфии, маленькое существо, возражавшее против жертвы, куда-то исчезло, и остальные снова, как единое целое, закопошились, образуя круг.

Черное пятно долго содрогалось, будто пытаясь что-то изрыгнуть.

Ордельфия в тревожном ожидании ждала «жертвы», которую они принесут.

— У-у-а-а, у-а!

— Ккхе-хе. Кхе. Кх-х-х.

— Ну же… ну же… тянем… еще чуть-чуть…

Прошло неизвестно сколько времени. Ордельфия сидела на корточках, не замечая, как затекла нога, и с предельной сосредоточенностью ждала зацепку об отце, которую они должны были извлечь.

Но закон, гласящий, что чрезмерные ожидания ведут к разочарованию, вынес и на этот раз свой вердикт.

— Хыыых! Хых! А, не получается! Еще не время вытаскивать жертву, достойную богини!

— Кххх. Хык. Как ни обидно, этот болван прав. Еще недостаточно.

— Точно. Еще маловато.

Ордельфия так и хотела спросить у маленьких существ, болтавших о чем-то, что ведомо только им: чего именно не хватает? Чего недостает? Если она может что-то сделать, то готова сию же секунду это дать.

Ее мысль не успела закончиться, как самое пышно разодетое существо в центре произнесло:

— Верно. Нам нужно еще больше внимания богини. Если госпожа Ордельфия смилуется над нами еще больше и распространит свою щедрость, тогда мы сможем принести жертву, что удовлетворит ее.

Слова этого крошечного существа обрушились на Ордельфию, словно удар грома, прямо по слуху. Раз жертвы, как накануне, не было принесено, она не получила ни одной вещи, связанной с отцом.

И все же итог ее долгого и напряженного ожидания нельзя было назвать пустым. Они ясно дали понять, что принесут достойную жертву. Чем больше внимания она им уделит, тем лучше будет подготовлено подношение.

Хотя они называли это жертвой, Ордельфия инстинктивно чувствовала, что речь идет о зацепке, ведущей к отцу.

Она больше не обращалась к ним напрямую, как прежде, но и взгляда не отводила.

Смотрела, прислушивалась, позволяла себе уделять им внимание.

Черное пятно, которое в обычных условиях давно бы исчезло, оставив разве что слабый след от соли или вовсе ничего, под ее покровительством сохраняло четкие очертания.

Тик так. Тик так.

Бом. Бом. Бом. Бом.

У лестницы, чуть выше роста Ордельфии, часы пробили двенадцать, но она даже не шелохнулась.

Вторая ночь с момента обнаружения пятна подошла к концу.

***

Утро третьего дня.

В тот момент, когда сотрудники отеля «Хилгрейс», начавшие день с бодростью и полные решимости, наконец завершили все неотложные дела и получили небольшую передышку.

— Кстати.

— А?

— Ты сегодня владелицу видел?

Сотрудница, обрывавшая торчащие нитки на гостиничной форме, лениво ответила:

— Нет. А что?

— Да просто… обычно она каждое утро рано приходит. А сегодня не видно.

— Наверное, задерживается. Говорят, вчера она вообще ни свет ни заря появилась.

— Да?

— Ага. Роберт, который позавчера до ночи работал, говорил, что столкнулся с ней на третьем этаже еще на рассвете и чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Хм. Ну да. Наверное, устала тогда.

Другой сотрудник, слушавший разговор, тут же одернул:

— Ты за собой лучше следи. У тебя тут опять не ровно!

— Ой, да поняла я. Поняла. Нашелся тоже…

Ворча, сотрудники вернулись к работе, не зная, что за их спиной за всем этим наблюдал Себастьян.

Себастьян, управляющий, немного помолчал, о чем-то думая, а затем покинул свое место. Он двинулся туда, куда не попадал взгляд сотрудников, и достиг дальнего конца первого этажа отеля.

— Фуух.

Он испустил глубокий вздох, как человек перед делом, которое делать не хочется, и на мгновение замешкался.

— Крайне не хотелось бы туда идти.

Но, сказав это, управляющий больше не медлил и начал постукивать по различным частям стены в определенном ритме.

Скр-скр-скр-скрынь.

Стена задрожала, и вскоре на ее месте появилась черная дверь, откуда пахнуло сыростью и холодом.

— Каждый раз одно и то же. Омерзительный вход.

Он был прав, называя это «дверью» или «входом», но форма у него была далеко не обычная.

— На этот раз поза «ура»? И что это с ногами опять?

Управляющий тяжело вздохнул, глядя на вход в форме человека с раскинутыми в стороны руками и широко расставленными ногами.

Этот вход менял форму каждый раз, будто кто-то издевался, и даже Адель, проходя здесь, всегда ворчала.

〈Что это за поза? Разве у человека талия может так изгибаться? Он что, столом притворяется? Это вообще животом вверх или вниз? Я так не могу.〉

Если подумать, бывали позы, которые вообще невозможно принять.

По сравнению с ними сегодняшняя была еще относительно проходимой.

Скр-скрынь.

Как только управляющий шагнул внутрь и поправил одежду, за спиной раздался глухой звук закрывающейся стены, и все пространство поглотила кромешная тьма.

Хотя на расстоянии вытянутой руки по-прежнему ничего нельзя было разглядеть, он не растерялся и не испытал удивления, а сразу зажег заранее подготовленный фонарь.

Шорк. Шорк.

Продвигаясь вперед в круге тусклого света, он ни на мгновение не позволял себе отвлечься и смотрел исключительно прямо перед собой.

Вокруг возникали бесчисленные тени, вспышки света, а порой и нечто, похожее на звуки или отголоски, которые пытались завладеть его вниманием. Однако, не получив отклика, они быстро утрачивали интерес и растворялись.

Разумеется, находились и такие, кто охотился за ним вне зависимости от этого.

И способ справляться с ними был особый.

〈А? А если все же попадешься? Ха ха ха. Себастьян, ты задаешь слишком очевидный вопрос. Если не повезет, значит не повезет, вот и все.〉

Адель ответила так, ослепительно улыбаясь. К счастью, с того дня и до настоящего момента управляющий ни разу им не попался.

И это путешествие завершилось столь же благополучно. Вскоре он остановился перед дверью номера 1201, ничем не отличавшейся от остальных дверей в коридоре отеля.

Тук. Тук-тук.

— Киллиан. Это Себастьян.

Дверь распахнулась прежде, чем он успел договорить. Управляющий слегка нахмурился и вошел внутрь.

В отличие от кромешной тьмы снаружи, где существовал лишь узкий круг света от фонаря, за порогом царил яркий, почти дневной свет.

Путь от входа до номера 1201 подчинялся хаотичному и непредсказуемому течению времени, но сама комната жила по законам обычной реальности.

— В чем дело.

Из глубины комнаты, со стороны кровати, раздался усталый голос, и в воздухе ощутилось движение. Управляющий не стал подходить ближе и, оставаясь на месте, произнес:

— Вам нужно выйти.

— Угу. Выйду.

— Сейчас же.

— Нет, не сейчас. Позже.

— Киллиан. Разве я когда-либо говорил вам что-то просто так?

— Был… нет, не было? Но какое это имеет значение? То, что так было всегда, не значит, что так будет и дальше.

— Госпожа Ордельфия исчезла.

Киллиан, до этого слушавший с видом «все надоело», вскочил, едва услышав ее имя. Себастьян, будто ожидая этого, продолжил:

— Похоже, ее затянуло.

— Ты уверен?

— Я заходил к ней в комнату. Ее нет. Сотрудники тоже говорят, что никто ее не видел.

— В подвале ее нет?

— Там я тоже проверил. Вы ведь встречались с ней вчера? Ничего странного не заметили?

Киллиан, перекидываясь с управляющим репликами, сбросил халат, накинул рубашку, встряхнул головой, приводя в порядок волосы, и ответил:

— Нет. Я вообще не чувствую такие штуки заранее. Если бы хоть что-то можно было понять до того, как втянет, Адель не липла бы ко мне так, что не оторвать.

В конце концов даже Киллиан не мог быть уверен ни в чем, что касалось «странностей», но ни он, ни управляющий об этом не жалели. Они слишком хорошо понимали, что поиски причины или источника этих явлений изначально лишены смысла.

Киллиан, который до этого вел себя так, словно был совсем другим человеком, рассеянно слушая управляющего, теперь уже стоял у двери. Поравнявшись с ним, он взялся за ручку и, не оборачиваясь, спросил:

— Во что, думаешь, ее затянуло?

— Разве не вы должны знать это лучше меня?

— М-м. Все-таки, кажется, лестница. Но я не могу быть уверен, пока не увижу.

— Уж не пятно ли вы имеете в виду?

— Не «уж не», а это оно и есть, других пятен нет.

Правило №11: Если на лестнице вы заметили аккуратное черное пятно из нескольких ровно вложенных друг в друга колец, немедленно посыпьте его солью, которая хранится в шкафу кладовой для уборки на третьем этаже. Не обращайте внимания на любые оставшиеся следы.

— Хм. Тогда хоть немного легче. Это пятно ведь раньше проблем не доставляло.

Управляющий заметно выдохнул, будто напряжение наконец отпустило плечи.

Но Киллиан покачал головой.

— Ты после всего, что видел, всерьез такое говоришь? В этом отеле нет ничего, что было бы для вас безопасным.

Молодое лицо управляющего вновь стало серьезным.

— Прошу прощения. Это была оплошность. Пожалуйста, поспешите.

— Да. Пора идти.

Выходя через дверь, которую держал управляющий, Киллиан издал звук, не то вздох, не то усмешку.

— С ней вечно хлопот полно.

Он не добавил вслух того, что вертелось следом.

Что именно поэтому она ему и нравилась.

***

Это было около полудня. Или, возможно, еще утро. А может, уже вечер.

Ордельфия не следила за временем. Точнее, она вовсе перестала ощущать его ход.

С той ночи, когда она начала различать маленьких существ по отдельности, и до самого этого момента она находилась рядом с ними. Она почти не отходила от черного пятна, которое медленно, но заметно разрасталось.

— Хмм, значит, им не хватает воды.

Те существа, что сначала были меньше муравья, со временем сравнялись с ним по размеру, а потом стали еще крупнее.

Но Ордельфия этого не замечала, потому что перемены, происходящие медленно и на глазах, почти невозможно уловить.

— Богиня! Ниспошли нам воду! Дождь! Смилуйся над нами и спаси!

Особенно нарядно разукрашенное крошечное существо в самом центре пятна словно обращалось прямо к ней.

Ордельфии захотелось дать им воды.

Может быть, заплакать? Плюнуть? Но слюна казалась чем то слишком грязным и неподходящим.

Стремясь любой ценой исполнить их желание, Ордельфия на мгновение задумалась, а затем огляделась по сторонам.

— А, вот это сгодится.

У начала лестницы она увидела вазу подходящего размера.

Она без колебаний выдернула из нее цветы, разом испортив всю эту аккуратную композицию, и почти бегом поднялась обратно к пятну.

— Можно ли просто вылить ее?

Хотелось полить, как дождем, но лейки поблизости не было, поэтому она просто наклонила вазу.

Кап. Кап-кап. Шлеп.

Вода, падавшая поначалу капля за каплей, в какой-то момент хлынула потоком.

На короткий миг ее сжала тревога. Вдруг случилось что то плохое, вдруг вода смыла крошечных существ, как муравьев после ливня? Но опасения оказались напрасными, и все обошлось.

— Вода! Вода! Ооо! Вода! С неба падает вода!

— Богиня ниспослала воду! Да здравствует госпожа Ордельфия!

— Кричите все! На раз — Ордельфия! На два — любовь! На раз!

— Ордельфия!

— На два!

— Любовь!

— На раз!

Слушая эти однообразные выкрики, похожие то ли на лозунги, то ли на исповедание веры, Ордельфия неожиданно перестала чувствовать прежнее смущение, когда тело сковывало, а руки и ноги сводило от напряжения. Напротив, на мгновение ей даже пришла мысль, что можно было бы полить их щедрее.

Она почти не обратила внимания и на странное явление, когда вылитая вода полностью впиталась в черное пятно, не оставив ни капли вокруг.

Гораздо больше ее тревожило другое.

Воды в вазе осталось лишь наполовину, и ее могло не хватить.

Оглядываясь по сторонам, Ордельфия даже не осознавала, в какой момент так увлеклась исполнением желаний этих крошечных существ. Поначалу она собиралась лишь выслушать их молитвы и получить жертву. По крайней мере, именно так она это для себя объясняла.

Но, продолжая смотреть на них снова и снова, различая каждого по отдельности, она постепенно забыла о самой жертве. Ей стало их просто жалко, и возникло нестерпимое желание дать им что угодно, сколько угодно, без всякой меры. Будто она и впрямь начала ощущать себя богиней.

Ордельфия принесла еще одну вазу с водой, чуть меньшую, чем предыдущая, но все же наполненную. По дороге ей попадались цветы самых разных оттенков, вырванные наспех и уже утратившие жизненную силу.

Бульк.

Пусть это была всего лишь вода из стоявшей неподалеку вазы, маленькие существа встретили второй низвергшийся на них дождь с восторженным ликованием, снова и снова выкрикивая имя Ордельфии.

— Ордельфия! Ордельфия! Оооо! Наша богиня!

Пятно заколебалось и зажило собственной пульсацией.

Любой сторонний наблюдатель, увидевший это безо всякого объяснения, наверняка испытал бы ужас, но Ордельфия, глядя на происходящее сверху, лишь тихо пробормотала:

— Бедные создания.

Ей вдруг захотелось обнять их, так, как они сами того требовали.

Прошло еще какое-то время.

В какой-то момент маленькие существа доросли до размеров кошки, но Ордельфия этого не заметила. Сейчас ее внимание было занято куда более серьезными вещами, чем подобные изменения.

— Убейте их!

— Во славу!

— Защитим нашу богиню!

— Остановите этих еретиков!

Маленькие существа раскололись на два лагеря и начали сражаться друг с другом.

Их формы нельзя было назвать человеческими. Иногда среди них попадались очертания, напоминавшие людей, но чаще они походили на улиток, муравьев или вовсе не имели четких границ, оставаясь чем-то расплывчатым и аморфным. Определить для них одну общую форму было невозможно.

И все же их война поразительно напоминала человеческую.

Картина, разворачивавшаяся у нее на глазах, была Ордельфии странно знакома. Она узнавала ее по книгам.

Война.

Неведомо откуда взявшееся пламя охватило маленькие существа и полыхнуло в одно мгновение.

Они схватились за оружие, появившееся неизвестно откуда, рубили друг друга, проливали кровь, в воздухе летали непонятные части тел, то ли руки, то ли головы.

Столкновение двух разделившихся сил мгновенно обострилось.

Пока Ордельфия моргала несколько раз, локальные стычки превратились в обширное поле боя, охватившее все пятно.

Сказать им… остановиться? Она спокойно наблюдала за происходящим, и мысль вдруг пришла.

Но я… почему я должна?

— Ради нашей богини!

— Ради Ордельфии!

Обе группы, ведущие войну, не жалея проливали свою кровь ради нее.

Слушая, как они выкрикивают ее имя, Ордельфия все глубже погружалась в мир маленьких существ. С их точки зрения, прошла уйма времени: несчетное множество из них погибло, а черное пятно стало еще темнее от пролитой крови.

Жертвы войны ничем не отличались от человеческих: бесчисленные маленькие существа гибли, а жизнь оставшихся приходила в упадок.

Для Ордельфии это было не так уж долго, но, видимо, для них — нет, и некоторые из них принялись горячо молиться.

— Умоляю, останови эту ужасную, бесконечную войну! Госпожа Ордельфия! Взываю к тебе! Пожалуйста! Пожалуйста, положи конец этой войне, что забрала моего отца, мужа и сына!

Когда число маленьких существ, возносивших ей молитвы, выросло с пары голосов до несчетного множества, Ордельфия наконец поняла, что больше не может оставаться сторонним наблюдателем.

Войну нужно было остановить.

Но… как?

Она не знала, как заключают мир или добиваются перемирия. В особняке, где она выросла в одиночестве, Ордельфия прочла бесчисленное количество древних фолиантов и постигала мир по книгам. Она знала историю войн, их причины и итоги, но никогда не участвовала в них сама.

Когда обычно заканчиваются войны?

Когда одна из сторон полностью сдается.

Однако здесь этого не происходило. Две группы маленьких существ оставались равны по силе. Стоило одной ослабеть, как тут же слабела и другая. Если одна крепла, то и вторая усиливалась следом.

Она не могла встать ни на чью сторону.

Обе группы сражались ради нее.

Уничтожить одну значило бы предать другую, и от этой мысли становилось не по себе. Это было неправильно и несправедливо.

Ей хотелось принять их всех, а значит, решение должно быть иным.

Полить их водой, как прежде? Но это уже не было детской перебранкой. Перед ней разворачивалась настоящая война, и простое обливание вряд ли смогло бы ее остановить.

Ордельфия, погруженная в тяжелые размышления, смотрела вниз на поле боя, где маленькие существа все еще яростно сходились друг с другом.

Их переполняли злоба и ненависть. Они не желали уступать, цеплялись за собственные убеждения и продолжали сражаться, не помышляя об отступлении.

— Ордельфия!

— Ордельфия!

Наблюдая за тем, как они вновь и вновь выкрикивают одно и то же имя, Ордельфия медленно моргнула.

И вдруг в памяти всплыл недавний эпизод. Тогда она всего лишь произнесла слово «прекратите», и все оборвалось в тот же миг.

А если приказать снова? Если эта война ведется ради богини, разве они не обязаны услышать ее голос?

Ордельфия не стала ни колебаться, ни откладывать решение. Она сразу же раскрыла губы и заговорила.

— Остановитесь.

Почему-то показалось, будто она давно не говорила, но по сравнению с последующими событиями это было совершенно незначительной мелочью.

Потому что, вопреки ее ожиданиям, война не прекратилась.

Более того, пламя разгорелось еще яростнее.

— Богиня приказала остановиться! Вам остановиться!

— Нет, это вам приказали остановиться! Еретики! Не смейте извращать ее слова!

Обе группы трактовали ее слова в свою пользу и продолжали войну с еще большим ожесточением. Глядя на колышущееся, будто в огне, черное пятно, Ордельфия склонила голову набок.

Она четко приказала остановиться, но ни одна из сторон не подчинилась.

Значит, нужно наказание.

Следуя совершенно естественному ходу мысли, она решила наказать маленьких существ.

Настоящая Ордельфия никогда бы не приняла такого решения. Нет, она вообще бы не стала думать о том, чтобы кого-то наказывать.

Особенно учитывая ее мягкость к тем, кто слабее — она бы ни за что не стала ругать этих крошечных созданий за одно непослушание.

Но нынешняя Ордельфия без тени сомнения определила «наказание».

— Убейте! Убейте этих еретиков!

— Растопчите! Они — зло!

Она уставилась на двух предводителей фанатиков, сплоченных упрямством и оглушительно кричащих, и протянула руку.

Хруст.

Два маленьких существа, придавленные кончиками ее пальцев, бились и кричали.

— Богиня! Госпожа Ордельфия! Ааа, прости! Прости!

— Аааах! Аах! Госпожа Ордельфия! Прояви милосердие! Кххх!

В ее зеленых глазах поднялась жалость и сожаление, но в ее руках не было милосердия.

Хруст-хруст.

Они должны были подчиниться еще при первом ее слове.

Как можно поклоняться богине и в то же время осмеливаться идти против ее воли?

— Так нельзя.

Ее затуманенные зеленые глаза спокойно смотрели вниз, когда она убрала руку.

Существа, раздавленные под ее пальцами, мгновенно втянулись в черное пятно и исчезли, не оставив ни следа. Словно их никогда и не было.

И маленькие существа возликовали.

— Ура-а-а! Ордельфия! Ордельфия!

— Богиня, благодарим! Спасибо, что остановили войну!

— Теперь мы сможем снова увидеть своих близких!

Толпа маленьких существ, сыплящая благодарственными хвалами, будто заученные реплики из спектакля, начала сливаться в одно целое.

Они объединялись так естественно, что казалось, будто изначальное разделение на два лагеря было всего лишь частью постановочного состязания.

Разумеется, Ордельфия не отдавала себе в этом отчета.

Она не осознавала, что именно произошло и к чему это привело, потому что все уже вышло за пределы того, что человек способен уловить и осмыслить.

В мире маленьких существ, где только что стихли крики и столкновения, наступил покой. К тому моменту они уже выросли почти до половины ее роста и перестали быть крошечными. Эти новые, изменившиеся создания начали выстраивать культуру, по красоте превосходящую все, что когда-либо знала человеческая история.

— Богиня.

Их богиня не уходила. Она оставалась рядом, наблюдала, присутствовала, разделяла с ними само течение времени.

Долго ли это продолжалось, невозможно было сказать.

Возможно, это длилось всегда.

А возможно, для них это и было вечностью.

***

Солнце не клонилось к закату. А может, оно и вовсе не поднималось над горизонтом.

Время здесь утратило привычные очертания.

Ордельфия открыла глаза.

Ее зеленые глаза были затуманены, будто взгляд скользил по вязкой глубине болота, но при этом она видела ясно. Слишком ясно. Мир маленьких существ лежал перед ней целиком, раскрытый, как на ладони. Ни одно движение, ни один шорох не могли ускользнуть от ее восприятия.

У ее ног, перед роскошным троном, бывшие крошечные создания распростерлись ниц.

Трон был укрыт тяжелыми гобеленами, расшитыми тончайшими узорами, украшен драгоценными камнями, живыми цветами и столь искусной вышивкой, что она казалась невозможной.

Все вокруг дышало благоговением и предельной тщательностью, словно каждую нить, каждый лепесток создавали с мыслью о ней.

Маленькие существа больше не были маленькими.

Казалось, будто они выросли. Но истина была иной. Это Ордельфия постепенно становилась одного с ними размера. Их пропорции выровнялись, и потому в ее глазах они перестали выглядеть крошечными и жалкими. Теперь они были рядом, на одном уровне, и все же неизмеримо ниже.

Ордельфия не осознавала этого изменения. Для нее оно не имело значения, не вызывало вопросов. А те, кто прежде был малы, никогда не говорили об этом вслух.

Они знали.

Знали, как смотреть.

Знали, как молчать.

Знали, как склоняться, чтобы не нарушить хрупкое равновесие.

Они инстинктивно понимали, каким должно быть их поведение, чтобы Ордельфия оставалась богиней.

— Богиня, мы приносим это от всего сердца.

Одно из существ, разодетое богаче остальных, выступило вперед и с глубочайшим почтением преподнесло «жертву».

Ордельфия скользнула по ним равнодушным взглядом и едва заметно пошевелила пальцами.

Те, кто служил ей опорой, немедленно шагнули вперед и приняли подношение.

Перед ней оказалась бутылка, на вид очень старая, словно пережившая не одно поколение и хранившая в себе следы давнего времени.

— Умоляем, признайте нашу верность. Наша богиня. Госпожа Ордельфия.

Ордельфия молча смотрела на бутылку, не выказывая ни удивления, ни интереса.

Она сразу узнала ее. Это было то самое вино, которое любил ее отец, и память об этом была точной, безошибочной.

Но в отличие от того случая с перьевой ручкой, сейчас внутри ничего не дрогнуло. Не было ни всплеска чувств, ни сжатого от ожидания дыхания.

Она лишь снова едва заметно шевельнула пальцами, и бутылку отодвинули за трон.

За сияющим троном уже лежала целая груда вещей, принадлежавших ее отцу. Ордельфия коротко кивнула тем, кто стоял рядом, поддерживая ее, и они немедленно отдали приказ всем удалиться.

Когда последний из ее слуг низко склонился и исчез, она осталась одна.

Сидя на троне безмерной славы, Ордельфия не смыкала глаз.

Она просто оставалась на месте, неподвижная, почти безжизненная, словно выставленная фигура, и слушала, как в ее уши непрерывным потоком льются молитвы, обращенные к ней.

И пока мир за пределами этого крошечного мирка погружался в ночь третьего дня, Ордельфия постепенно становилась той самой богиней, которой они так отчаянно жаждали.

Третий день.

Время, которое невозможно было измерить ни часами, ни дыханием.

Ордельфия была спокойна. Не просто внешне, а глубже, на том уровне, где исчезает само понятие тревоги. Будто она погрузилась в густую, неподвижную воду, в которой не бывает ни волн, ни течений.

Она слышала молитвы. Слышала ветер. И с той же ровной, безразличной готовностью могла либо протянуть спасение, либо столкнуть молящихся в бездну. Между этими действиями не было разницы, лишь выбор направления.

Черное пятно не росло и не сжималось. Оно просто существовало. Оставалось на месте и медленно вращалось, не ускоряясь и не замедляясь.

Как змея, сомкнувшая клыки на собственном хвосте.

Одно и то же. Снова и снова. Без конца. Без начала. Продолжая. Продолжая. Продолжая.

И все происходило скрытно. С предельной осторожностью. Так, чтобы никто не заметил ни движения, ни самого факта происходящего.

Если бы кто-то спросил, от кого именно она это скрывает…

Бум.

Удар был таким, будто что-то тяжелое и огромное врезалось в саму реальность. Лестницу сотрясла мощная вибрация, и дрожь разошлась по всему отелю, отдаваясь в стенах, перекрытиях и пустых коридорах, словно здание на миг затаило дыхание.

— А-а! Что это было?!

Дежурный служащий, задержавшийся на работе, пошатнулся от внезапной вибрации, но не выпустил из рук гостевой журнал, лишь прижал его к груди.

— Все в порядке?

— А? Себастьян. Да ты как? Что происходит?

На вопрос служащего, вытирающего со лба холодный пот, Себастьян лишь аккуратно улыбнулся и покачал головой.

— И правда, интересно. М-да. Давайте-ка лучше присядем.

— М-м? Нет, нам же надо пойти посмотреть, в чем дело…

— Наверное, ничего серьезного.

Служащий, не выразив раздражения или настойчивости, лишь робко опустился на сиденье.

Спокойствие Себастьяна казалось чрезмерным.

Его безмятежное выражение и привычные, неторопливые жесты, когда он принял журнал и начал его систематизировать, наводили на мысль, что ситуация и вправду не вызывала тревоги.

— Кстати, как поживает та барышня из цветочной лавки в городе?

— А, ха-ха. Это, знаешь ли… Я еще не решился признаться, но…

К тому же легкий и непринужденный тон, с которым Себастьян завел разговор, полностью отвлек внимание служащего. Задержав таким образом единственного оставшегося в отеле сотрудника, Себастьян мысленно вернулся к недавнему разговору и с досадой цыкнул про себя.

«Простите? Предупредить, что отель может трясти?»

Киллиан, внимательно осматривавший лестницу, ведущую к третьему этажу, спокойно кивнул.

«Да. Ну, знаешь, персонал и сам разберется, а гостей не стоит пугать без необходимости».

«В целом это разумно, но меня скорее удивляет, что вы вообще об этом задумываетесь».

Даже на это прямолинейное замечание управляющего Киллиан, казалось, не обиделся. Напротив, он чуть выпрямился, будто испытывая легкую гордость.

«Ордельфия чувствительна к таким вещам. Значит, и мне стоит участвовать».

«…При мадам Адель, когда она еще была владелицей, вы, наоборот, отпугивали гостей».

«Потому что было забавно смотреть, как Адель злится».

Вопрос о том, означает ли это, что смотреть, как плачет Ордельфия, ему уже не кажется забавным, почти сорвался с языка. Однако Себастьян проглотил его.

Зачем спрашивать, если ответ и так очевиден.

Если не считать редких людей со специфическими наклонностями, кому вообще нравится видеть слезы того, кто дорог сердцу?

Управляющий усилием воли оборвал этот ход мыслей. Уже сам факт того, что Киллиан способен на любовь, был темой, о которой он совершенно не хотел размышлять. А если объектом этих чувств была внучка его благодетельницы, девушка, которую и он сам воспринимал почти как родную…

«Хорошо, понял. Я предупрежу гостей и заранее извинюсь. Это все?»

«Угу. Ордельфию я найду сам».

— Фух… постараться бы.

Невольно вырвавшееся вслух сокровенное пожелание заставило собеседника Себастьяна недоуменно покоситься.

— М-м? Я же говорю, стараюсь наладить дела с той барышней?

— А, точно. Я просто не так выразился.

И он снова погрузился в выслушивание пространных любовных историй служащего, мысленно желая удачи тому, кто потряс весь отель.

А сам виновник переполоха, устроивший нечто вроде локального землетрясения, даже не пытался скрыть недовольства.

— Хм-м. Не видно.

Бум!

Отель снова сильно содрогнулся.

Гости, предупрежденные Себастьяном о возможных громких звуках из-за протечки в подвале, поспешно успокаивали перепуганные сердца.

А служащий, увлеченный горячим обсуждением своей любовной жизни, накрепко сомкнул губы и снова ерзал на стуле.

Разумеется, Киллиан, так и не достигший цели, уже собрался снова топнуть, но остановился.

— Так дело не пойдет.

Будто что-то почувствовав, он легко постучал носком ботинка по ступени и отказался от грубой силы. Он понял, что то, за чем он охотился, больше не подчиняется подобным воздействиям.

— Сбежала и спряталась, значит.

Правило №11: Если на лестнице вы заметили аккуратное черное пятно из нескольких ровно вложенных друг в друга колец, немедленно посыпьте его солью, которая хранится в шкафу кладовой для уборки на третьем этаже. Не обращайте внимания на любые оставшиеся следы.

Он облазил лестницу десятки, если не сотни раз, но пятно так и не появилось.

Он знал, во что она впуталась, и все равно не мог ни встретиться с ней, ни даже просто увидеть.

Киллиан скалился с угрозой и яростью, будто бы жаждал вонзиться во что угодно, что окажется перед ним.

— Мелкие твари, как же они достали.

За ним давно закрепилась репутация того, кто появляется ровно в тот момент, когда Ордельфия оказывается в безвыходном положении.

Но дело было не в том, что он якобы выжидал, загоняя ее в угол, чтобы затем эффектно предстать спасителем. И не в том, что он тайком подстраивал опасности, дергая за нити из тени.

Ему просто не приходилось ничего подстраивать.

Ордельфия и без посторонней помощи умела втягиваться в подобные истории. К тому же Киллиан, как ни крути, не обладал властью управлять или направлять сами «странные происшествия». Они возникали независимо от его воли, словно насмехаясь над любыми попытками контроля.

Более того, ему откровенно не нравилось, когда Ордельфия в них вмешивалась.

Никому не нравится, когда кто-то без спроса тянет руки к тому, что он считает своим.

Поэтому причина, по которой Киллиан неизменно оказывался рядом в тот миг, когда у Ордельфии перехватывало дыхание, была куда проще и куда неприятнее для всех остальных.

Он приходил не затем, чтобы спасать.

Его целью было вернуть ее силой.

— Опять придется вламываться.

Просто к тому моменту, когда Киллиану удавалось проникнуть в иное измерение, иную реальность, куда Ордельфию затягивало, она уже оказывалась на волосок от гибели.

— А сейчас я даже входа найти не могу.

Медленно поворачивая голову, Киллиан вдруг замер.

— Хотя… если так.

Он коснулся кончиком языка внутренней стороны верхних зубов. Если просто сделать это, можно увидеть и услышать куда больше, чем сейчас. Даже не больше, а почти все. Нужно лишь слегка приоткрыть то, что до этого оставалось закрытым.

Сквозь стены становилось видно не одну комнату, а сразу весь этаж. Одновременно доносились все звуки, а вместе с ними накатывали запахи, смешиваясь и наслаиваясь друг на друга. Это происходило не потому, что он что то делал специально, а потому, что просто воспринимал мир таким, какой он есть.

< Видишь сквозь стены? Не только одну комнату, а все сразу? И звуки улавливаешь? Даже запахи? Это же невозможно. Как ты все это воспринимаешь одновременно? Не делаешь, а просто… ощущаешь? Боже. Тебе бы с этими чувствами разобраться, прежде чем пытаться что-то еще. Что? Нет, отключать все нельзя. Попробуй настроить чуть тоньше, чем у обычных людей. >

Впервые с тех давних времен, когда Адель велела ему держать чувства в узде и не позволять им выходить за пределы меры, он снова позволил им раскрыться. Зрение, слух и обоняние, все кроме вкуса и осязания, разом начали впитывать окружающий мир, словно жадная губка.

То, что для обычного человека мгновенно превратилось бы в невыносимую мешанину ощущений, обрушилось на него цельной волной. Эта волна накатывала без предупреждения, грозила смыть, раздавить и лишить опоры, как прилив, от которого невозможно укрыться.

— Фу-у-х.

Весь его облик исказился от напряжения: вены на лбу резко обозначились, на шее вздулись сосуды, челюсть сведена дрожью, пальцы скрючены спазмом, глаза налиты кровью, а дыхание стало рваным и прерывистым.

И все же Киллиан не потерял сознание и не сошел с ума.

Просто он слишком долго держал это запертым внутри и почти успел забыть, но с самого момента, когда осознал себя, он всегда жил в этом океане ощущений. Сейчас же они обрушились на него разом.

Однако в этом бушующем потоке информации, готовом смести и разорвать его, появилось странное чувство несоответствия. Что-то было не так. Это не поддавалось точному измерению, словно в его изначальных возможностях возникла трещина, незримая нехватка, едва ощутимый изъян.

Он не успел как следует осмыслить это ощущение.

В следующий миг, короче самого мгновения, все его внимание оказалось приковано к смутно уловленному имени.

— Ор… дель… фия.

Тихий-тихий шепот, будто скребущий по ушам.

Но он был уверен.

— Ордельфия.

Кто-то. Нет, что-то произнесло ее имя.

Алые глаза Киллиана метнули искру, словно падающая звезда, и в тот же миг он стоял перед черным пятном.

— Нашел.

Он провел рукой по тонкой алой полоске, выступившей из уголка глаза, и губы тронула холодная усмешка.

— Вот ты где. Хорошо же спряталась.

Пятно, словно почувствовав появление Киллиана, замедлило свое движение, начало сжиматься, уплотняться, тянуться внутрь себя и темнеть.

Как и в тот первый раз, когда его заметила Ордельфия, оно оказалось не единым целым, а скоплением множества мелких существ, беспорядочно копошащихся и слитых в одну массу.

Киллиан наклонился, глядя на них сверху вниз.

И тогда пятно, будто в попытке спастись бегством, задрожало, вскипело и забилось в судорогах.

— А-а-а! Беда! Пришел злой дух! Чудище!

— Нет! Нет! Если он нас увидит… если заметит…

— Прячьтесь! Прячьтесь! Пусть он не видит!

Четко различив отчаянные вопли и враждебные жесты этих мелких тварей, Киллиан скривил рот еще сильнее.

— И что же это вы так старательно прячете?

Голос, задающий вопрос, на который ответ был известен заранее, обрушился на мелких существ, словно стихийное бедствие.

Чем ближе Киллиан подходил, тем больше становилась его тень, медленно накрывая темное пятно. Мелкие твари тряслись от ужаса, выли от отчаяния и изо всех сил сопротивлялись, стараясь не рассыпаться.

Они должны были защитить своего бога. Нельзя было позволить отнять у них Ордельфию. Нельзя было упустить того, кто снизошел к ним и разорвал бесконечный круг повторений.

Черное пятно, состоявшее из этих существ, имело смысл лишь в служении своему «богу» и в бесконечном воспроизведении одних и тех же времен вокруг него. Но их бог, Ордельфия, еще не была завершенной, и потому их страх утраты был особенно острым.

Еще совсем немного, самую малость. Если бы бог обратил внимание только на них.

Пятно исказилось и приняло угрожающую форму, выставив шипы, острые, словно хорошо заточенные клинки. Даже вблизи оно по-прежнему выглядело просто темным пятном.

Но если бы Ордельфии потребовалось время, чтобы различить каждую отдельную сущность, Киллиану подобные сложности были ни к чему.

— Исчезни! Проклятый злой…

Существо, оказавшееся на самом острие, в авангарде атаки, с фанатичной решимостью занесло над ним оружие и тут же лопнуло с влажным, хлюпающим звуком. Тела не осталось вовсе. Как и всегда, разорванные останки мгновенно поглотила общая масса черного пятна.

Следом за этим мучеником мелкие существа начали бросаться вперед одно за другим, без пауз и колебаний.

Хлюп. Чвак. Пщщ.

Киллиан без всяких церемоний разбирался со всем, что собиралось перед ним, быстро и точно, ограничиваясь одними движениями пальцев. При этом его губы растянулись в улыбке, наполненной отвратительным, откровенным удовольствием.

— Мое прячете. Хотите поспорить, как долго сможете скрывать? Долго не протянете, я думаю. А победитель, конечно, я.

Едва слова слетели с его губ, Киллиан, до этого лишь тыкавший пальцами, раскрыл ладонь и начал крушить черное пятно сверху вниз.

— Кья-а-ах!

— А-ах! Кхе-а-а!

Пронзительные, рвущие слух вопли прокатились по лестнице и разошлись по всему отелю, однако Киллиан даже не замедлился. Он уже проник в зону, изъеденную эрозией, а значит, о жалобах постояльцев можно было не думать.

Сейчас он был воплощением безжалостного убийцы и беспощадного завоевателя.

Мелкие существа сопротивлялись из последних сил, цепляясь за само существование, но понимание собственного бессилия пришло к ним неизбежно. Пусть и не сразу.

По их меркам, до этого осознания прошли целые эпохи.

— Боже!

И в какой то миг кто то из них вознес молитву, полную искренней веры, и с отчаянной надеждой возжелал…

･✻･ﾟ･✻･ﾟ･✻･

Ордельфия распахнула глаза, которые до этого были лишь слегка приоткрыты.

В тот же миг в ее слух хлынули мольбы, переполненные скорбью и отчаянием.

«Боже! Ордельфия! Умоляем, обрати на нас взор! Останови безумие злого духа!».

«Ааа! Нет! Нет! Останови это злобное отродье!».

Эхо пронзительных, разрывающих сердце стенаний прокатилось по пространству, будто само оно отзывалось на их боль.

Некоторое время Ордельфия просто смотрела, слушала и ощущала их горе, позволяя ему наполнить себя до края. Затем она поднялась.

Даже ее облик изменился.

Строгое и скромное платье из дорогой ткани, то самое, что внушало уважение и не позволяло игнорировать ее присутствие, исчезло без следа.

Теперь Ордельфия была облачена в слои тонкой материи, открывавшей плечи. Босыми ногами она ступила на ступени, ведущие вниз от трона.

Ее глаза цвета молодой листвы все еще были затуманены, но в них не было колебаний, когда она приняла оружие, почтительно поднесенное ей на коленях помощником.

— Я вернусь.

На слова Ордельфии, в которых звучало обещание возвращения, помощник ответил мгновенно. Он рухнул ниц и с силой ударился лбом о пол, выражая почтение и страх.

Ордельфия легко взмыла в воздух и вскоре увидела того, кто вверг ее подопечных в безысходную скорбь.

Оно было огромным. Чудовищно огромным, настолько, что от одного взгляда вверх начинало ломить шею.

Не колеблясь ни мгновения, Ордельфия яростно ринулась вперед, навстречу злому духу, возвышавшемуся так высоко, что его вершина, охваченная черно-красным пламенем, едва различалась.

Это был враг, которого следовало уничтожить.

Злой дух обязан был исчезнуть, как того желали они.

Ради тех, кто следовал за ней, Ордельфия без раздумий выбрала путь противостояния великой угрозе.

И в тот миг, когда она бросилась вперед, к существу столь громадному, что его пылающую верхушку почти невозможно было разглядеть,

— Ордельфия!

Громкий крик раскатился в пространстве, обращенный к ней.

— Ордельфия!

Но слов злого духа она не понимала. Она лишь крепче стиснула зубы и перехватила оружие, готовясь ударить.

А Киллиан в ответ расплылся в самой яркой и живой улыбке.

Как бы мала она ни казалась на фоне его истинного облика, он не мог не узнать Ордельфию. Та, что неслась к нему, оставив внизу мелких существ, была ею без всяких сомнений.

— Вот же ты где! Я же все искал. Я пришел!

Он был уверен, что и в этот раз все повторится. Как и прежде, она заметит его и, как бабочка, легко устремится навстречу, позволяя поймать себя в объятия. Так уже случалось в те три предыдущих странных происшествия, и Киллиан не сомневался, что сейчас будет точно так же.

Но радостного воссоединения не произошло.

— Умри!

Ордельфия, прилетевшая стремительно, словно бабочка, в следующее мгновение сжала оружие и бросилась на него с яростью осы.

— Проклятое отродье! Как ты смеешь поднимать голову в этом месте!

Киллиан растерянно выдохнул ее имя.

— Ордельфия?

Ответом стал резкий окрик.

— Что ты говоришь!?

Ордельфия вскинула оружие, дарованное адептами, и закричала, не скрывая своей решимости.

— Я сокрушу и размозжу тебя и одержу победу.

В ее голосе не было ни тени сомнения, только чистая, неподдельная убежденность.

Потому что в глазах Ордельфии, уже ведомой желаниями мелких существ, Киллиан был не тем, кем являлся на самом деле. Для нее он стал лишь тем самым злым духом, о котором они без конца шептали и кричали.

— Вот черт… заражение почти завершилось.

Поняв ее состояние, Киллиан озадаченно склонил голову.

Затем он резко нахмурил брови и пробормотал с раздражением:

— Ты уже принадлежишь мне, а всякая мелочь так и липнет. Опять, значит, придется слушать про правила и тому подобную ерунду.

Если вытащить ее отсюда, опять будут нотации и штрафы, но даже это раздражало меньше, чем то, что какие-то твари раз за разом трогают то, что было его.

— Может, просто все перевернуть, к черту эти правила?

С момента осознания себя, за все время с Адель, сна и пробуждения, он никогда не испытывал подобного чувства.

— Проклятый злой дух! Я непременно покончу с тобой!

То, с какой враждебностью Ордельфия обрушилась на него, вызывало чувство настолько противное, что его буквально подташнивало. Это было что то липкое и неприятное, от которого хотелось скривиться.

Будь здесь Адель, услышь она это и увидь собственными глазами, наверняка схватилась бы за живот от смеха и, задыхаясь, сказала бы, что это называется ревностью и жаждой обладания.

Но Адели рядом не было. Был только Киллиан, который не знал, как назвать то, что чувствует, и Ордельфия, не способная читать его мысли. А даже если бы могла, она бы лишь окончательно в них запуталась.

Какое то время Киллиан просто принимал удары ее оружия, не отвечая. Вначале его настроение было отвратительным, тяжелым и злым, но стоило ему увидеть Ордельфию после нескольких дней разлуки, как это чувство странным образом смягчилось.

Она казалась ему милой. До смешного милой.

И то самое настроение, испорченное из-за нее, начинало стремительно улучшаться тоже благодаря ей.

— Умри! Умри!

— Ха-ха. Как старательно.

Некоторое время он лишь кружил, улыбаясь, и наблюдал, как она храбро бросается, пытаясь убить его, а затем протянул руку.

— Хи-ик! Б-боже! Наша Ордельфия!

— Нет! Нельзя! Злой дух! Отпусти нашего бога!

Пронзительные крики крошечных существ на мгновение взволновали черное пятно, заставив его яростно содрогнуться.

Но та область тьмы, из которой Киллиан извлек Ордельфию и вознес ее на своей ладони, теперь хранила безмолвие, больше не отзываясь на их голоса.

— Ик! Отпусти! Отпусти! Я сказала, отпусти меня!

Она отчаянно вырывалась из цепких когтей злого духа, яростно атакуя сжимавшие ее указательный и большой пальцы.

Но даже в своей обычной форме она не смогла бы вырваться из хватки Киллиана, что уж говорить о ее нынешнем облике, почти слившемся с мелкими тварями.

Правда, полного слияния с черным пятном еще не произошло, поэтому она оставалась заметно крупнее остальных крошечных существ.

Хотя все равно не превышала размера его большого пальца.

Не сводя взгляда с извивающейся Ордельфии, он произнес:

— Похожа на Дюймовочку.

Среди сказок, которые Адель заставляла его читать, уверяя, что так он научится разбираться в чувствах, была история о крошечной принцессе размером с палец.

Кто же там был ее спутником? Эта мысль всплыла сама собой, стоило ему взглянуть на Ордельфию, и настроение Киллиана мгновенно испортилось.

Спутник… Пара… Разумеется, это должен быть он.

Если Дюймовочка это Ордельфия, то рядом с ней не может быть никого другого. Любой, кто осмелился бы претендовать на это место, был бы для него помехой, которую он без колебаний устранил бы.

Пока Киллиан тонул в липкой, необоснованной ненависти к несуществующему принцу Ордельфии, произошло другое.

— П-проклятый злой дух

Ордельфии удалось вырваться из его хватки и подняться на ноги.

Аккуратная прическа растрепалась, священные одежды были смяты и сбились, но оружие она так и не выпустила из руки.

— Что ты со мной сделал… хиик…

Но беда заключалась в том, что, даже поднявшись, она не могла удержаться на ногах.

Ее тело, недавно отделившееся от черного пятна и от роя мелких существ, медленно и почти незаметно начинало возвращаться к своему изначальному размеру. Изменения происходили слишком плавно и естественно, поэтому Ордельфия даже не осознавала их.

Она пошатнулась и вновь попыталась перехватить оружие, намереваясь покончить с Киллианом, который по-прежнему представлялся ей лишь злым духом. По крайней мере, она была уверена, что собирается это сделать.

Тык.

— Ик!

Тык, тык.

— И-и-и, прекрати!

Если бы Киллиан не легонько подталкивал ее за голову, заставляя терять равновесие, она уже набросилась бы на него со всей яростью, крепко сжимая оружие.

Тык, тык.

— Да прекрати же!

Ордельфия вспылила.

Исчезла та, что прежде восседала на троне из золота и мёда, бесчувственная, будто погруженная в бездонную пучину.

Исчезла и равнодушная Ордельфия, чье каменное лицо скрывало любые эмоции.

Киллиан перестал касаться ее головы и переместил ладони к бокам.

— А-а-ха-ха! А-ха-ха-ха-ха! Не-е, не надо-о-ха-ха-ха-ха!

Когда Киллиан принялся щекотать ее пальцами по бокам, девушка не сдержалась и расхохоталась громко, искренне, без всякой тени притворства.

Заветное желание Ордельфии хотя бы раз рассмеяться легко и беззаботно исполнилось неожиданно просто. Разумеется, нынешняя Ордельфия, ставшая богом мелких существ и более чем на восемь десятых поддавшаяся разъедающему влиянию черного пятна, этого не осознавала.

Киллиан наслаждался ее чистым смехом, который заполнял все его распахнутые чувства, и при этом медленно, почти нарочно неспешно начал отступать от черного пятна.

Один шаг. Затем еще один.

В отличие от легкой шалости, вызывавшей у Ордельфии смех, его движения были тяжелыми и сосредоточенными, словно он шел по самому краю пропасти, где любой неверный шаг грозил падением в бездну.

А за их спинами черное пятно, из последних сил, продолжало взывать к Ордельфии.

— Боже! Ордельфия!

— А-а, а-а-а! Наш бог! Бог покидает нас!

— Ордельфия, Ордельфия!

Отчаянные крики существ, звавших ее, не дошли до Ордельфии, задыхавшейся от смеха.

･✻･ﾟ･✻･ﾟ･✻･

— Х-х, ха-а. Ха-а-а.

Говорят, что смех, вырванный силой, быстро перестает быть радостью и превращается в пытку, и Ордельфия ощутила это на себе, когда от непрерывного хохота у нее заныло в боках, а живот свело неприятным, тянущим спазмом. Будто уловив это состояние, Киллиан наконец ослабил пальцы и прекратил щекотку.

Не упустив мгновения, Ордельфия оттолкнула его руку от своего живота и машинально потянулась туда, где, как ей казалось, должно было находиться оружие, однако в следующий же миг ее движение оборвалось, и она застыла, словно кукла, у которой внезапно перерезали управляющие нити.

Что она вообще собиралась сделать?

Она ясно помнила намерение схватить оружие, но, глядя на собственные ладони, вдруг обнаружила, что в них пусто, а вместе с этим пришло странное, липкое недоумение от самой мысли, что оружие вообще должно было там быть. Более того, стало неясно, зачем оно ей нужно и по какой причине это казалось таким очевидным еще мгновение назад.

— Э?..

Мысли спутывались, словно кто-то намеренно перемешивал их, не давая выстроиться в порядок, и это ощущение только усиливалось, превращаясь в тревожное головокружение.

Нет, дело было даже не в мыслях.

Вопрос, который медленно всплывал из глубины сознания, был куда страшнее.

Кто я?

Она ведь была с теми, кто смотрел на нее снизу вверх, с теми, кто верил в нее без остатка, называл ее своим богом и связывал с ее именем надежду на разрыв бесконечного круга.

— Э?..

Внутри головы что-то упорно вращалось, словно огромный механизм за мутным стеклом, но сколько бы она ни пыталась сосредоточиться, разобрать его устройство было невозможно.

Тык.

Клятва не отступать и не останавливаться, пока злой дух не будет уничтожен, рассыпалась так же легко, как и возникла, потому что вместо удара или рывка Ордельфия неожиданно для себя самой просто опустилась и уселась на ладонь Киллиана.

Медленно моргая, она чувствовала, как сознание переполняют обрывки воспоминаний, накатывающие волнами, в которых смешивались последние дни, десятки лет и нечто куда более древнее, растянутое на немыслимые промежутки времени.

— Я была… богом?

Эта мысль прозвучала в голове не как утверждение, а как осторожный, испуганный вопрос, на который не находилось немедленного ответа.

Разрозненные образы всплывали один за другим, лишенные четкой формы и логики, словно воспоминания после слишком долгого и тревожного сна, из которого трудно понять, что было реальностью, а что лишь отражением чужой воли.

Постепенно, медленно, но неотвратимо она возвращалась к состоянию, в котором была уже не «богом», а снова «человеком». Киллиан опустил Ордельфию на пол, и теперь она была всего лишь чуть больше кошки, продолжая незаметно, шаг за шагом обретать прежний размер.

Холод каменных плит под босыми ступнями заставил ее вздрогнуть и инстинктивно поежиться. Она обхватила себя руками, покрывшимися мурашками, словно пытаясь удержать тепло, и уставилась перед собой рассеянным взглядом. Однако с каждой секундой этот взгляд становился все яснее, будто пелена постепенно сходила, возвращая ей ощущение реальности и собственного тела.

— Понимаешь, где мы?

— Здесь, здесь это…

— Твое имя?

— Ордельфия.

— Мое имя?

— Ки… кил… лиан.

Ответив, она уставилась на него и продолжала повторять его имя про себя.

Киллиан. Киллиан. Киллиан.

— А. Киллиан.

— Угу. Спрошу еще? Где мы?

— В отеле.

— В каком?

— Хил… Хилгрейс.

— Хорошо. Имя управляющего?

— Управляющий. Себа… стьян.

Сколько прошло времени, пока они обменивались такими чрезмерно мелкими вопросами и ответами?

— Теперь точно понимаешь?

С низким голосом, полным улыбки, ее глаза цвета молодой листвы, до того мутные, вновь обрели летнюю ясность. Крепко зажмурившись и открыв глаза, Ордельфия изо всех сил пыталась очистить разум, все еще крутящийся вихрем.

Слишком много всего произошло. Но всего этого в каком-то смысле и не было. Нет, точнее будет сказать, что это было бесконечное повторение одного и того же, а значит, ни в одном из событий не было смысла.

Киллиан ласково прошептал ей, сжимающей свою пульсирующую голову и постанывающей:

— С возвращением, Ордельфия.

･✻･ﾟ･✻･ﾟ･✻･

День четвертый тянулся странно и неуловимо, в то время, когда еще невозможно понять, наступило ли утро, день или уже вечер.

Киллиан негромко сказал «с возвращением», однако до настоящего возвращения было еще далеко, потому что влияние черного пятна все еще держало их, не позволяя полностью выбраться из-под эрозии и вернуться в отель.

Ордельфия некоторое время сидела неподвижно, закрыв лицо руками, и в этой позе было столько растерянности и ощущения полного краха, что даже мысль поднять голову казалась ей непосильной.

Сквозь щели между пальцами она все же заметила свой наряд и, увидев его, снова стиснула зубы, словно пытаясь удержать накатившее отчаяние.

Она резко отвернулась, будто спасаясь бегством, когда взгляд упал на босые ноги, видневшиеся под болтающимися лоскутами ткани высшего качества, и, сама не осознавая этого, глухо пробормотала:

— …Это просто кошмар.

— Если оружие исчезло, могло бы и это все исчезнуть.

— М-м? Тогда бы ты была голой.

— Да… замолчите.

Ей не хотелось грубить, но в разгар смущения его ответ, словно насмешка над ее тихим, едва слышным самой себе бормотанием, вынудил ее к этому.

Как он умудрился расслышать и ввернуть эту совершенно ненужную, но точную деталь?! Она думала, что уже не может чувствовать больше стыда, но от его брошенной мимоходом реплики обнаженные плечи Ордельфии вновь залились краской.

Корчась от стыда из-за последствий собственных действий, она наконец сумела немного успокоить бушующие эмоции. Убрав руки и подняв голову, она сделала бесстрастное лицо и постаралась, чтобы голос, льющийся между губ, звучал максимально сухо.

Но лицо, смешавшее в себе смущение, стыд и прочие чувства, как у любого обычного человека, выглядело странно, и выходящий звук мелко дрожал.

— Нужно принести соль.

— М-м?

— Соль. На третьем этаже, в кладовке для уборки, была большая упаковка. Ее нужно принести и рассыпать, нет, перед этим нужно взять…

— А, это сейчас бесполезно.

Ордельфия, выкладывавшая план по спасению из этой ситуации, резко замолкла. Киллиан, наблюдавший, как она снова опускает голову и хватается за волосы, сделал шаг вперед.

— Я знаю, как отсюда выбраться.

Красные глаза, сверкавшие, как зерна граната, ожидали похвалы, радости, предвкушения или волнения.

— К-конечно. Да. Разумеется.

Но и на этот раз ожидаемой реакции не последовало.

Ордельфия была слишком занята, барахтаясь в водовороте самоуничижения и стыда, чтобы уделять ему много внимания. Брови Киллиана быстро опустились, а затем также резко взметнулись вверх.

Он криво улыбнулся и скрестил руки на груди.

— Похоже, не очень-то интересно.

Только сейчас заметив, что его настроение, судя по нахмуренным бровям, испортилось, Ордельфия поспешно замахала руками.

— Нет-нет! Интересно! Очень интересно! Пожалуйста, скажите!

— Правда?

— Да!

— Но я ведь нашел тебя, радостно позвал, а ты набросилась на меня, чтобы убить. Значит, ты так хотела остаться здесь подольше…

— А-а-ах!

Все попытки успокоиться разом улетучились от перечисления Киллианом всех ее нелепых и глупых поступков.

Раскрасневшись до предела, она замахала руками, пытаясь закрыть ему рот, и от стыда, дошедшего до крайней точки, на глазах выступили слезы.

— Я во всем виновата! Только не надо об этом!

— Нет, но я просто хотел сказать, что мне было обидно…

— Киллиан! Как я рада, что вы пришли! Без вас со мной случились бы, нет, уже случились бы ужасные вещи! Я так рада! Я так счастлива!

Не дав ему договорить, Ордельфия выпалила это скороговоркой, переводя дух.

— Так что я действительно благодарна вам…

— Счастлива?

Ордельфия, вздрогнувшая от его лица, внезапно оказавшегося прямо перед ней, рефлекторно переспросила:

— Что?

— Ты сказала «счастлива». Из-за меня.

Его глаза, наполненные ею, сияли самой яркой, до мурашек светлой улыбкой.

— Ты же ясно сказала: «Я так счастлива!»

— Я… я не то имела в виду…

Подобные моменты, когда он внезапно приближал свое лицо, происходили уже не раз. Разве не пора было перестать смущаться? Казалось, она уже привыкла к этим чертам, способным лишить рассудка.

Но тогда почему...

Тук. Тук-тук-тук. Тук.

Сердце колотилось, словно в припадке.

Киллиан, мельком глянувший на синие вены, вздувшиеся на ее белой кисти, невольно сжимавшей грудь, прошептал очень тихим голосом:

— Нет? Я не… нравлюсь тебе? А ты мне нравишься…

Нет, дело было не в этом. Просто хорошо, что он оказался рядом именно в тот момент и сумел ее спасти, вот и все. Нужно было лишь спокойно и вежливо это объяснить, без лишних смыслов и недоразумений.

Но почему тогда губы не слушаются.

Пока Ордельфия теребила их, с усилием разлепляя, словно они и правда слиплись, время тянулось мучительно долго. Слова никак не складывались, мысли путались, а дыхание сбивалось.

— Я… не уверена.

Эти слова вырвались почти шепотом, и сразу после них рот снова упрямо сомкнулся, будто дальше говорить было запрещено. Ордельфия и сама не понимала, что именно должна сказать дальше и зачем все так осложнилось.

Это признание. Сейчас. От него. Мне. Почему вообще? Нет, подожди, это ведь и правда признание, да? Но я имела в виду совсем другое. Или он тоже? А если я сейчас начну отказываться или оправдываться, это будет выглядеть странно и неловко, будто я сама придала всему лишний смысл?

Чмок.

Все мысли, метавшиеся в голове, закрученные тугим вихрем и шумевшие сильнее тайфуна, в одно мгновение побелели и исчезли, оставив после себя пустоту и тишину.

— М-м, думал, будет сладко. А ближе к соленому.

Киллиан губами коснулся слезинки у ее глаза, а затем провел языком по собственной нижней губе.

Ордельфия застыла, а он уже отстранился, будто ничего не произошло, и рассмеялся.

— Носового платка не было. Итак, продолжая прошлый разговор: чтобы выбраться отсюда, надо вырваться из их лап.

Что это было только что, разве можно говорить «не было платка» и делать такое? Что это за «я не уверена»…

Вопросов, которые хотелось задать, было гора, но перед Ордельфией стояла более насущная проблема. Как и с тех пор, как ее начали называть «чудовищем», она привычно отодвинула сомнения и любопытство на задний план и спросила:

— Что нужно сделать, чтобы вырваться?

— Они должны тебя отпустить.

Ответ по-прежнему был загадочным, но Ордельфия точно уловила в нем то, что должна сделать сама.

— Значит, в конечном счете мне нужно снова встретиться с ними.

Она стиснула зубы, стараясь подавить инстинктивное отвращение и неприязнь.

— Если не хочешь, я могу пойти один.

Конечно, они постараются не отдавать созданного ими «бога», но какое это имеет значение?

Киллиан и не думал отдавать им Ордельфию.

Хоть и невозможно было представить, какие штрафы последуют за расправу над ними, он лишь ухмыльнулся.

— Можно и так… Нет, нет.

Она все еще не могла в точности восстановить в памяти момент, когда мелкие существа втянули ее в свою среду.

Если бы тогда существовала хоть какая-то понятная причина или заметный повод, этого, возможно, удалось бы избежать. Но все произошло слишком тихо и незаметно, словно она просто просочилась внутрь, не осознав, что делает, а потому остановить это было невозможно.

Даже теперь, понимая всю картину и зная факты, она ловила себя на том, что вновь и вновь испытывает к ним жалость. Это чувство поднималось само собой, против воли, и оттого Ордельфия ясно осознавала, что встреча с черным пятном сейчас опаснее, чем когда бы то ни было прежде. Ее пугала мысль о том, что в какой-то момент она сама может захотеть снова стать их богом.

И все же идти предстояло именно ей. Другого выхода не было, потому что прежде чем выбраться отсюда окончательно, оставалось одно дело, которое она обязана была сделать сама.

— Там есть кое-что, что мне совершенно необходимо.

Причина, по которой она с самого начала не стала сыпать соль, как того требовали правила, по-прежнему была связана с тем самым черным пятном.

С отцом.

Именно поэтому она рискнула и сознательно нарушила запрет, потому что не могла от него отказаться. Следы отца, исчезнувшего после своего последнего пребывания в этом отеле, были тем, что мелкие существа упрямо приносили ей в жертву снова и снова.

Многое перемешалось и сохранилось в памяти как смутный, нелепый сон, но в этом она была уверена. Вспомнив вещи отца, беспорядочно сложенные за троном, Ордельфия внезапно начала судорожно ощупывать свою одежду, словно боялась, что что-то утратила.

Когда под пальцами обнаружилось знакомое ощущение перьевой ручки, она наконец выдохнула воздух, который все это время сдерживала, и резко подняла голову.

Потому что в этот момент Киллиан задал вопрос, который был настолько неожиданным, что выбил ее из равновесия.

— Хочешь стать богом?

— Что? Нет!

Глядя на решительно отрицающую Ордельфию, он коротко рассмеялся.

— Видя, как ты размахиваешь оружием, называя меня злым духом, я подумал, тебе понравилось.

— Э-это… тогда вы и правда выглядели как злой дух! В общем! Я совершенно не хочу становиться богом!

Ордельфия, торопливо выкладывающая оправдания, поняла, что чем дольше говорит, тем больше выпячивает свое темное прошлое, и снова отрицательно покачала головой, замолчав. Было очевидно, что если продолжить дразнить, она от стыда рассердится.

Хоть и было невыносимо мило, но сейчас на это не хватало времени.

— Хочешь ты или нет, но ты уже наполовину стала их богом. Если вернешься сейчас, высока вероятность, что станешь им снова.

— Но мне обязательно нужно снова их увидеть.

Киллиан улыбнулся, успокаивая Ордельфию, которая в отчаянии шагнула к нему.

— Угу. Тогда давай подменим объект поклонения с тебя на что-то другое.

— Значит, так можно! Объект поклонения… Извините, не могли бы вы объяснить подробнее?

Киллиан охотно дал дополнительные пояснения.

— Ты же была богом. Но не хочешь им быть, так? Тогда давай подбросим им что-то, что можно поставить вместо тебя.

— Э-э… Это что-то вроде идолопоклонства?

— М-м? Ну, можно и так сказать.

— То есть, если я отдам им какую-нибудь из своих вещей, они будут почитать ее как святыню, а я смогу выбраться?

Пока они будут привязываться к предмету, можно будет быстро собрать вещи отца и уйти.

Услышав неожиданно простое решение, Ордельфия засияла, но тут же побледнела от следующих слов Киллиана.

— Нет. Не любая вещь подойдет. Нужно передать то, что ты ценила больше всего, пока была с ними. Только тогда это сработает.

Едва он договорил, как она схватила перьевую ручку у себя на груди так крепко, будто хотела, чтобы в нее не поступала кровь.

— Похоже, есть предположения. Тогда пойдем быстрее? Если промедлим, неизвестно, что они еще выкинут.

Ордельфия, молча следовавшая за Киллианом, шагнувшим вперед, осторожно открыла рот.

— Киллиан.

— М-м?

Когда Киллиан обернулся к ней, собираясь идти дальше, Ордельфия крепко сжала руки, зажмурилась и открыла глаза.

Сколько же раз она будет обязана этому человеку?

Не говоря уже о спасении жизни, он до сих пор прикасался к ней так естественно, не изливая никаких оскорблений или упреков. Как ему это удается? Неужели он и правда исключение, на которого ее «способность» не действует? С каждым разом любопытство только росло.

Но смелости выяснить это первой у нее не было, поэтому сейчас оставалось лишь снова положиться на него.

— Позволю себе быть бесстыдной и попрошу об одном.

— О чем?

Когда Киллиан с интересом наклонился вперед, Ордельфия сразу же добавила:

— Если я вдруг… снова проникнусь к ним симпатией, ударьте меня, чтобы я очнулась. Мое сердце до сих пор колеблется. И еще… я вряд ли смогу до конца подготовиться мысленно к тому, чтобы отдать ту драгоценную вещь.

Высказав все одним махом, она замолчала, но ответа не дождалась.

Киллиан казался явно ошеломленным, словно услышал нечто совершенно неожиданное. Он ненадолго задумался, а затем переспросил, будто вновь про себя повторяя ее слова:

— Ударить? Я? Тебя?

Глядя на его палец, показавший на его собственную твердую грудь, а затем вернувшийся к ней, Ордельфия тут же утвердительно кивнула.

— Да. Если вы сможете сделать даже это…

— А можно дать стимул посильнее, чем удар?

— …Что?

Ордельфия, ожидавшая лишь двух вариантов — «сделаю» или «нет», — лишь моргнула, не сумев осознать внезапно появившийся третий.

Киллиан с искренним недоумением тихо выдохнул.

— Как ни крути… я не смогу тебя ударить. Я правда не смогу.

Одного сильного удара хватило бы, чтобы от нее не осталось и следа.

И вообще, грубость по отношению к ней рождала совсем не то желание, что возникает в момент удара, а нечто иное, гораздо более тревожное.

Он проглотил слова, которые так и не решился произнести вслух, и медленно покачал головой.

Выслушав его искреннее, неловкое объяснение, Ордельфия на мгновение застыла, пристально глядя на него, словно пытаясь осмыслить услышанное, а затем поспешно отвела взгляд, будто это было слишком смущающе, чтобы выдержать дольше.

— Да-да. Ладно. В общем, просто не дайте мне снова поддаться их чарам.

Киллиан с огромным удовольствием наблюдал, как ее обнаженная шея заливается краской, а затем, скрывая самые черные мысли, ослепительно улыбнулся.

— Угу. Я на все готов. На все.

･✻･ﾟ･✻･ﾟ･✻･

Всю дорогу к черному пятну она десятки, нет, тысячи раз клялась себе, что больше никогда не поддастся их чарам.

Но жизнь, как правило, идет наперекор нашим намерениям.

— О-о-о, наш бог вернулся! Ради нас! Наша великодушная и отважная Ордельфия, смилостивилась над нами!

— Она увидела меня! Ордельфия! Ордельфия!

— Убери свою голову! Из-за тебя меня не видно! Она же должна увидеть меня!

Едва встретившись с черным пятном лицом к лицу, Ордельфия не могла оторвать от них глаз. Будто забыв о драгоценной перьевой ручке, которую так крепко держала, она протянула к мелким существам обе руки, готовая вот-вот заключить их в нежные объятия.

Киллиан пробормотал у нее за спиной, пока она за мгновение снова превращалась в их «бога»:

— М-да… так дело не пойдет. Ты же сказала, что у нас есть дело. А так ты снова поплывешь.

Однако, наблюдая за ней, он лениво улыбнулся, что совершенно не соответствовало его словам.

И, как и обещал, решил воздействовать на нее не силой, а иным способом.

Хоть он этого и ждал, но чтобы все совпало так идеально…

— Все-таки мне совсем не нравится, что ты вот так забиваешь себя кем-то еще, кроме меня. Какими-то жалкими тварями.

В следующий миг Ордельфия, уже почти втянутая в черное пятно, вдруг ощутила, как ее руку перехватывают, и в одно мгновение оказалась совсем близко к нему, лицом к лицу.

Его присутствие заполнило все пространство, стоило лишь приблизиться, и ее полуоткрытые губы, и затуманенный взгляд цвета молодой листвы словно утонули в Киллиане.

— М-мф!

Из сомкнутых губ сорвался короткий стон, но на этом все и закончилось, потому что он накрыл ее рот, не оставив ни возможности вдохнуть, ни времени на мысль. Язык, появление которого она не могла даже вообразить, свободно скользнул внутрь, лишая опоры и сбивая дыхание.

Киллиан рассмеялся, не отрываясь от ее губ, глядя на широко распахнутые глаза Ордельфии, в которых смешались растерянность и нехватка воздуха. Он поднял руку и почти заботливо прикрыл ей веки, закрывая и свои вслед за этим.

Лишенная зрения, она особенно остро почувствовала все остальное. Его ладонь уверенно держала ее за талию, и дрожь пробегала по спине, ставшей неожиданно неподвижной. В глубине дыхания разлился тонкий, узнаваемый аромат османтуса.

Ему хотелось съесть ее.

Инстинкт рвался вперед, подталкивая сжать в объятиях эту хрупкую девушку, которой не хватило бы и на один укус, прижать ближе и прорваться внутрь, не оставляя расстояния между ними.

— Хык!

Но Ордельфия, словно уловив опасность на уровне инстинкта, слабо уперлась ладонями ему в плечи и жадно втянула воздух. Киллиан, подавив бурю желания этим едва слышным, почти гаснущим звуком ее дыхания, ответил лишь большей нежностью, смакуя тепло ее рта.

Его язык, легко касаясь ровных зубов, будто перебирая клавиши, настиг ее маленький язык, пытавшийся ускользнуть глубже. Он без причины скользил по деснам, мягко касался внутренней стороны щек, исследуя каждый изгиб, пока наконец не обвил ее язык, не оставляя пути к отступлению.

— М-м… а-а-м…

Кончики ее пальцев, вцепившихся в его плечи в попытке оттолкнуть, мелко дрожали, выдавая растерянность и напряжение. Переплетенные языки медленно скользили друг о друга, слюна, которую невозможно было проглотить, накапливалась во рту, усиливая ощущение близости.

Это был всего лишь поцелуй, но влажные, чавкающие звуки странно царапали слух, отдаваясь где-то глубоко и заставляя сердце биться быстрее.

— М-м-м.

Голова Ордельфии наполнилась туманом, и мыслей в ней больше не оставалось. Было просто хорошо, необъяснимо и пугающе приятно, настолько, что она не успевала задуматься о причинах.

Прежде чем она осознала это, ее руки сами сомкнулись у него на шее, а в полуприкрытых глазах вспыхнуло желание, созвучное его собственному.

Он начал первым, но теплый жар быстро перекинулся и на нее, и воздух вокруг будто накалился, поднимаясь в дрожащей, зыбкой дымке. Впитывая ее слюну, сладкую и безрассудную до невозможности, Киллиан наслаждался глухим стуком, который ощущался не слухом, а всем телом.

Эмоции Ордельфии, хлынувшие в него с яростью в момент соприкосновения, щекотали и обжигали, заставляя кровь кипеть и лишая самообладания.

Словно заменяя то, во что ему на самом деле хотелось вонзиться, он дотошно исследовал узкую влажную полость ее рта, настойчиво касаясь ее языком. В оглушенной голове Ордельфии гулко отдавался пульс, и где-то на краю сознания мелькнула мысль, что так нельзя. Ей не хотелось, чтобы он понял, насколько ей хорошо.

— Хык…

Будто уловив эту мысль, Киллиан притянул ее за талию еще ближе и стал действовать грубее, чем прежде. Ордельфия, уже не способная связно мыслить, повисла на нем, словно он был ее единственным источником воздуха. Время потеряло очертания, а чавкающие звуки, глухой стук и смешанные ароматы османтуса и темного леса расплывались вокруг.

— Х-х… фу-у-х…

Киллиан отпустил ее, когда она уже была на грани, и медленно облизнул распухшие губы. Глаза Ордельфии, пережившей в самый неожиданный миг настолько глубокий поцелуй, что язык ныл от напряжения, оставались расфокусированными.

Чмок.

Успев еще раз легко коснуться ее губ, уже заметно припухших за это короткое время, Киллиан прищурился и улыбнулся.

— Ну как, прояснилось в голове?

От низкого шепота и легкого прикосновения к влажным губам ее глаза, до того мутные, прояснились до блеска.

— Э-это… э-это…

— М-м? Говоришь спасибо?

— Да что это такое!

— Я же сказал. Не смогу ударить тебя.

— Но вы не говорили, что будете делать это!

Киллиан нахмурился в ответ на крики Ордельфии, красной, как спелое яблоко.

— Я не очень умный. Другого способа просто не придумал.

Увидев его поникший вид, она на мгновение растерялась, но опыт обмана у нее уже был. Вспомнив прошлое и сделав выводы, Ордельфия не потеряла самообладания, как тогда.

К тому же поцелуй совсем не то же самое, что мимолетное прикосновение, и если бы это было действительно неприятно, разве она могла бы реагировать так остро и противоречиво.

Осознав это, она словно испугалась собственных ощущений и закричала еще громче и резче, будто стараясь заглушить и опровергнуть то, что чувствовала на самом деле.

— Лучше бы вы меня ударили…!

— Нет. Этого не будет. Никогда.

Не дав ей договорить, Киллиан резко оборвал.

— Я не могу так с тобой поступить. Нет, не только я. Никто.

Красные глаза, наполовину прикрытые опущенными веками, потемнели, став почти черными.

— Даже ты сама не сможешь причинить себе боль.

От этого низкого шепота, будто скребущего по самому дну души, у Ордельфии перехватило горло, и она не смогла ничего ответить.

Она не смела отвести от Киллиана взгляд.

Потому что была уверена: стоит лишь на миг отвернуться, и он тут же проглотит ее с одного укуса.

Пока в изумрудной глубине ее глаз красные точки, одна за другой, отпечатывали свое присутствие, готовые разгореться, подобно лесному пожару.

— Злой дух! Это отродье снова пытается похитить нашего бога! Воины! Покончите с ним!

Черное пятно заколыхалось, изменило форму и приняло вид еще более зловещий, чем прежде.

— А, надоедливая мелочь еще осталась.

Не скрывая раздражения, Киллиан наступил ногой на черное пятно, бросившееся на него.

Хруст, чвак. Пщ-щ.

Раздались звуки чего-то ломающегося и лопающегося, но пятно лишь на мгновение дрогнуло, не изменившись.

Ордельфия, с отвращением наблюдавшая за этим и инстинктивно прикрывшая рот, действительно протрезвела от колющей боли в губах, которую почувствовала под ладонью.

Хотя Киллиан и прибег к неожиданному способу, но, по крайней мере, теперь мелкие существа не вызывали ни жалости, ни желания быть рядом с ними.

— Ордельфия! О-о, наша Ордельфия!

Мелкие существа, как и прежде, страстно искали ее взгляд и молились. Но Ордельфия, до боли прикусив губу, проигнорировала их крики.

— Киллиан. Все, хватит. Я сделаю это.

И затем, с выражением, ставшим заметно увереннее, она остановила Киллиана, методично растаптывавшего черное пятно.

Он послушно отступил, а Ордельфия, изо всех сил стараясь сохранить величественный вид, открыла рот.

— Пусть я и покидаю вас, но чтите эту вещь как меня.

Ее пальцы мелко дрожали, когда она все же разжала ладонь и уронила в черное пятно отцовскую перьевую ручку, ту самую, с которой так не хотела расставаться.

Тихий звук удара отозвался в тишине.

То, что этот миг тянулся мучительно долго, вероятно, объяснялось сожалением и нежеланием вновь терять частицу, связанную с отцом. Однако она знала, что, пожертвовав одной вещью, сможет вернуть сразу несколько других, а значит, это сожаление не задержится надолго.

Мелкие существа, несмотря на то что перед ними была их собственная жертва, встретили ее с восторженным ликованием, словно видели впервые.

— О, священная реликвия, ниспосланная богом!

— Ордельфия! Увидеть этот славный миг… теперь можно и умереть!

Пока ручка медленно тонула в черном пятне, Ордельфия в растущей тревоге озиралась по сторонам, пытаясь отыскать трон, который, по ее ощущению, должен был находиться где-то среди них. Однако яркий и заметный трон, который она ожидала увидеть, нигде не появлялся.

Охваченная беспокойством, она уже собиралась снова наклониться к черному пятну, когда внезапно произошло нечто, заставившее ее замереть.

— Еще раз?

— Нет, нет! Я не потеряла рассудок! Я ищу… там, за троном, было сложено кое-что!

— М-м? А, вот это?

Она рефлекторно последовала за его пальцем, но глаза Ордельфии не видели ни трона, ни вещей отца.

— Где? А? Мне… мне не видно!

Неизвестно, сколько еще эти мелкие твари будут поглощены ритуалами и празднествами вокруг ручки-божества. Нужно выбраться, пока они снова не обратили на нее внимание, но почему она ничего не может найти?

Киллиан наклонил голову набок, глядя на нее умоляющими глазами.

— Что там такого? Это правда нужно было забрать? Кстати, и та ручка… Говоришь, это самое ценное для тебя.

«И в такую спешку тебе именно это интересно?» — слова вертелись на языке, но, чтобы заполучить вещи отца, она сдержалась и ответила:

— Это вещи самого дорогого мне человека. И ручка… тоже. Я обязательно должна их забрать.

Отчаяние Ордельфии, ощутимое даже без прикосновения, неприятно резануло Киллиана.

Самый дорогой человек.

Вещи, сложенные за троном, который он видел, даже при самом нейтральном взгляде явно принадлежали мужчине. Настроение, еще мгновение назад такое светлое после ее дыхания, мгновенно рухнуло в бездну.

Он протянул руку к предметам, скрытым в черном пятне, и глухо спросил:

— У тебя был любимый?

От его голоса, вязкого и мрачного, словно трясина, по спине пробежали мурашки. Ордельфия рефлекторно выкрикнула, не дав мысли оформиться:

— Отец! Это отец!

— …Что?

Палец Киллиана замер в каком-то сантиметре от вещей.

— Все эти вещи принадлежали моему отцу. Он пропал, когда я была совсем маленькой.

Киллиан повернулся к Ордельфии, которая торопливо добавляла объяснения, словно боялась, что он не поверит, и медленно моргнул, будто заново осмысливая услышанное.

— Отец?

— Да. Да-да.

— Значит, семья?

— А? Отец же, конечно семья.

В уголке сознания Киллиана всплыл давний разговор с Адель.

<Слушай сюда, Киллиан. Любовь бывает разной. Я люблю тебя, но это дружба. Такая любовь, от которой аж тошнит, если представить, что мы целуемся или держится за руки.>

<Я с тобой? Блевать охота.>

<Не блюй от одного воображения! А еще есть любовь к семье. Это очень теплая, мм… как укутаться в одеяло, высушенное на солнце, такая согревающая любовь. А ну-ка послушай, негодник!>

Семья. Да, говорила же, что и в семье бывает любовь. Но это не та любовь, что «целоваться и держаться за руки».

Неизвестно почему, но, осознав это, его нутро, готовое вот-вот взорваться, успокоилось.

— Не могли бы вы побыстрее достать это?

К тому же, когда она успела подойти так близко и, сложив ладошки, смотрела на него снизу вверх своими глазами цвета молодой листвы, Киллиан не мог отказать.

— Конечно. Я так и собирался.

Он скрыл свое намерение раздавить вещи мгновением раньше и с невозмутимым лицом вытащил несколько предметов.

— Держи.

— Спасибо…

Ордельфия не успела договорить.

В тот миг, когда она взяла отцовские запонки, зрение исказилось, и ее словно куда-то потащило.

— …А? Ордельфия!

Увидев зовущего ее растерянного Киллиана, она с легким вздохом едва выдавила очень тихий голос:

— Отец…

Всего на миг, но Ордельфия точно видела. Отца, смотрящего на нее широко раскрытыми глазами.

･✻･ﾟ･✻･ﾟ･✻･

— Все в порядке?

— А, да. В порядке. Это все?

— Угу. За троном было только это.

Получив его подтверждение, Ордельфия бережно прижала к груди мелкие вещицы и сказала:

— Тогда побыстрее выбираемся отсюда.

Судя по тому, что движения черного пятна становились все более вялыми, ритуал поклонения ниспосланному ею «идолу» подходил к концу.

— Идем к кладовке на третьем этаже.

Поднимаясь по лестнице за солью, Ордельфия то и дело оглядывалась, проверяя, на месте ли остается черное пятно. Вернувшись с полным ведром, она без колебаний высыпала соль прямо на него.

Эффект оказался неожиданно спокойным. Пятно не взвыло и не стало судорожно менять форму от соприкосновения с солью. Оно просто растворилось с тихим шипением, оставив после себя едва заметный след.

Ордельфия долго смотрела на это место, не отводя взгляда. Не потому, что была привязана к тем маленьким существам или испытывала к ним особые чувства. Скорее она пыталась убедиться, что все действительно закончилось, и позволить себе принять эту тишину, пришедшую после столь долгого и навязчивого присутствия.

— Сожалеешь о них? Говорила, не хочешь быть богом, но… мм. Говорят, раз испробованная власть сильно действует.

На игривые, но где-то холодные слова Киллиана Ордельфия слабо и горько усмехнулась.

— Нет. Не от власти я была пьяна.

— М-м?

— Когда была богом… мне не доставляло радости то, что они жили или умирали по моему слову. Просто…

Она ненадолго умолкла, несколько раз так и не решившись заговорить, лишь открывая и закрывая рот, пока взгляд был прикован к носкам собственных туфель.

Ей просто было невозможно отказаться от этого чувства, от того, чтобы быть так слепо и безоговорочно любимой кем-то. Нет, даже не кем-то, а чем-то.

Как же это было жалко. Жаждать любви или привязанности даже от подобных «странных происшествий», которые и к людям-то нельзя отнести.

Не сумев выразить вслух даже эти ничтожные, постыдные мысли, Ордельфия стерла эмоции с лица и подняла голову.

— Пустяки. Пора возвращаться.

В самый последний момент перед глазами мелькнул образ отца. Наверное, это была всего лишь галлюцинация, порожденная тем, что именно он когда-то любил ее по-настоящему.

Больше не оглядываясь на место, где была рассыпана соль, она двинулась вперед и нарочно легко, почти беспечно, спросила:

— Кстати, как вы находите меня?

— М-м?

— Вы же появляетесь в самый необходимый момент.

Когда она указала на себя, Киллиан коротко рассмеялся.

— Ха-ха. Сейчас тебе стало интересно?

— Ну, вы же просили не расспрашивать, пока не станем ближе.

— А, значит, мы уже немного ближе?

Она не стала говорить: «После такого глубокого поцелуя можно и поинтересоваться!» Если выболтает такое, даже представить страшно, что он ответит.

На самом деле вопросов, которые хотелось задать, была гора, но Ордельфия молча ждала его ответа.

— Все просто.

Киллиан ответил, глядя на нее, полностью уместившуюся в его глазах.

— Я всегда о тебе думаю.

Ответ прозвучал, но ответом не был.

— Объясните… подробнее, пожалуйста.

— Подробнее?

— Как мысли обо мне… в общем, какая связь?

— «Ах, хочу увидеть Ордельфию». Когда думаю так — начинаю видеть и слышать. В этот раз ты хорошо спряталась, пришлось постараться.

Так ответив, Киллиан невольно вспомнил то едва уловимое несоответствие, которое ощутил в тот момент, когда полностью распахнул свои чувства, а затем снова поспешно закрыл их.

Впрочем, это вовсе не означало, что он стал всерьез размышлять над этим или пытаться что-то анализировать.

Ордельфия смотрела на него с выражением, которое трудно было описать словами. Он что-то сказал, но даже в этом ответе по-прежнему сияли бесчисленные пробелы, словно важные куски намеренно остались за кадром. И все же она сдалась.

Она поняла, что сколько бы ни расспрашивала, вряд ли услышит нечто, что смогло бы уложиться в привычные для нее рамки. Этот подозрительный незнакомец, называвший себя давним постояльцем отеля, и без того был окружен тайнами куда дольше, чем это казалось разумным.

Как бы то ни было, один из множества вопросов, связанных с ним, оказался хотя бы частично прояснен, и на этом, вероятно, стоило остановиться.

Нет, почему она вообще должна этим довольствоваться. Что он там говорил… В конце концов, можно просто не придавать значения его словам? Как и все прочие, он ведь однажды уйдет.

— Почему вы так близко?

Та, что отчаянно выталкивала Киллиана из своих мыслей и сердца, столкнулась с необходимостью сделать то же самое в реальности.

— Соскучился.

— Вы же сейчас на меня смотрите! Слишком близко!

Киллиан, разглядывая ее с расстояния, на котором могли коснуться ресницы, сказал:

— Даже когда смотрю — скучаю.

Слова, которые у любого постороннего наверняка вызвали бы подозрения в слишком близких отношениях, звучали из его уст удивительно естественно.

Ордельфия на мгновение нервно шевельнула губами, затем, почувствовав, как накатывает головная боль, потерла виски. Он внимательно наблюдал за ней и, убедившись в чем то своем, удовлетворенно улыбнулся, ведь сейчас все ее внимание и чувства были сосредоточены только на нем.

Почувствовав, что эрозия окончательно отступает, он поспешно сменил тему, не давая ей времени что либо сказать.

— На этот раз тоже что нибудь добавим?

Ордельфия, верно уловив смысл вопроса, даже не услышав упоминания о правилах, спокойно ответила:

— Нет. Добавлять почти нечего. Там с самого начала было написано, что нужно посыпать солью. В этот раз я просто влезла туда по собственной глупости.

Подавив зевок, она небрежно пожала плечами, но почти сразу задумалась и нахмурилась.

— Хотя нет. Все таки стоит записать, что делать, если уже попал под влияние.

— Может, тогда сначала вернемся?

— Да. Возвращаемся.

Их тени, скользившие рядом, постепенно сливались в одну и вытягивались по полу, пока они шли вперед.

･✻･ﾟ･✻･ﾟ･✻･

Тук. Тук-тук. Тук.

В пустом белом пространстве звучал лишь равномерный стук чего-то.

Тук. Тук-тук. Тук.

Тук!

Затем раздался более громкий, отрывистый звук, и все мгновенно погрузилось в безмолвие. В необъятном, бескрайнем пространстве что-то зашевелилось и поднялось.

— Неужели я наконец сошел с ума?

Существо говорило человеческим языком, но, будучи полностью покрытым белым, человеком не выглядело.

Ш-ш-ш.

Однако, словно сбрасывая кожу, оно стянуло один слой белого покрова, и открылись волосы цвета густого мёда.

Вслед за ними глаза цвета молодой листвы, такие же, как у Ордельфии, уставились на белую пустыню.

Он равнодушно стряхнул с руки белый порошок и медленно облизнул пересохшие, шершавые губы. Он уже не помнил, когда в последний раз открывал рот, но при этом не утратил умения говорить, вероятно потому, что все это время вел бесконечный внутренний диалог.

— Значит, выходит, я сошел с ума только сейчас?

Он не мог вспомнить, с какого момента оказался здесь. Да и даже если бы вспомнил, это вряд ли имело бы значение. Таково было это место.

Белая пустыня.

Порошок, просыпающийся сквозь пальцы, был ли он на самом деле песком или чем то иным, он не знал и потому просто назвал его песком. Стряхнув с себя белую оболочку, он тихо пробормотал:

— Что ж, даже если это всего лишь видение, я рад, что увидел лицо нашей Ордельфии.

Она уже не была той маленькой дочерью, которую он когда то оставил. Повзрослела ли она или постарела, он не мог сказать, но отец все равно узнал бы ее безошибочно.

Кардио Грюго.

Отец, покинувший дом ради того, чтобы найти способ справиться со способностью Ордельфии, когда она была еще ребенком, оказался заперт в бескрайней белой пустыне.

— Прости, дочь моя, за такого никудышного отца.

Снова и снова, бесчисленное множество раз, он в воображении выводил черты лица оставленной дочери и снова просил прощения. Еще сильнее, чем раскаяние, его терзало желание выбраться из этого пространства, разорвать замкнутый круг.

— Фу-ух. Ни голода, ни сна. Пожалуй, пора хоть немного пошевелиться.

Пусть это и было всего лишь видением, но после того как он увидел лицо дочери, по которой так мучительно тосковал, в груди почему то поселилось странное, тихое предчувствие.

— Ну что ж, если так, может быть, призраки, которые за мной гоняются, станут появляться пореже.

Он начал произносить вслух то, что до этого годами существовало лишь в его мыслях, и бормотал бессвязно, как ребенок, который только что научился говорить и еще не умеет молчать.

И именно в тот момент, когда он собирался снова укутаться в белую оболочку, служившую ему маскировкой, раздался звук.

Скрип.

Ухо Кардио дернулось. Где то вдалеке отчетливо послышался звук открывающейся двери.

Он машинально почесал ухо и поспешно схватил белую оболочку.

— Сначала видения, теперь еще и голоса. Полный набор. Ц ц. Надо забыть об этом, пока окончательно не спятил.

Он не успел договорить. Резко отбросив оболочку, Кардио вскочил на ноги.

Сейчас было уже не до размышлений о том, призрак это или нет. Если кто-то или что-то собиралось на него наброситься, встречать это нужно было на ногах.

— Я слышал. Звук закрывающейся двери.

Глаза цвета молодой листвы, смотревшие в бескрайнюю даль белой пустыни, живо блеснули.

Топ. Топ. Топ-топ.

Напрягши все нервы, он зашагал в направлении, откуда донесся звук. Сколько раз его следы оставались на белом песке, лишь чтобы быть тут же сметенными?

— Черт возьми. Да тут и правда дверь.

Обнаружив ни с того ни с сего возникшую посреди пустоты дверь, он машинально вытер лицо ладонями, словно смывая наваждение. Потом зажмурился и снова открыл глаза.

Дверь никуда не исчезла. Он даже потер веки, но закрытое полотно по прежнему находилось прямо перед ним, слишком близко, чтобы быть иллюзией.

— Ха… вот уж действительно…

Он не успел договорить и резко обернулся.

Ощущение присутствия за спиной, совсем не похожее на липкое давление призраков, оказалось пугающе реальным. Там стоял мужчина в аккуратной, опрятной форме. Лицо было молодым, слишком молодым. На вид ему едва ли можно было дать больше двадцати лет.

И все же Кардио не ослабил бдительности ни на миг.

С того самого момента, как он оказался заперт в этом проклятом пространстве после приезда в отель своей матери, он перестал доверять чему бы то ни было, если это имело человеческий облик. Слишком много раз внешность оказывалась ловушкой.

Поэтому, не сводя взгляда с незнакомца и стараясь не выдать ни единого лишнего движения, Кардио медленно и почти незаметно потянулся к спрятанному костяному клинку.

— Извините.

Неожиданно противник заговорил.

Вместе с раздражающей мыслью о том, насколько у этого парня бесполезно приятный голос, Кардио отчетливо уловил и передающееся через него смущение. Однако расслабляться было нельзя ни на секунду. Он резко занес костяной клинок, намереваясь покончить с противником раньше, чем тот успеет выкинуть какую нибудь уловку.

Кланг!

— Пожалуйста, успокойтесь!

Кланг! Дзинь! Крак-крак!

Молокосос снова и снова раскрывал рот, будто отчаянно пытался что то сказать, но Кардио даже не собирался слушать. Он лишь яростно размахивал клинком, заглушая любые слова.

Именно так он уже однажды попался. Доверился неопытной внешности и слишком правдоподобным речам, а в итоге оказался заперт в этой проклятой дыре. Потому сейчас он действовал иначе. Затыкал уши, таращил помутневшие глаза и не позволял ни единому звуку дойти до разума.

Поняв, что слова не достигают цели, противник резко сменил тактику, сосредоточился на защите и внезапно отпрыгнул назад.

И в тот самый миг, когда Кардио напряг ноги, собираясь рвануть следом…

— Господин Кардио! Это я, Себастьян! Управляющий отелем «Хилгрейс»! Вы же меня видели в детстве! И вообще, когда вы прибыли в отель? Почему не искали меня!

— Бред!

— Язык у вас все такой же… Помните, как в девять лет вы тайком от мадам Адель ели карамель и потеряли зуб, а я вам помог его скрыть? Вы где-то его припрятали, но я знаю, где!

Кардио замешкался. Потому что детали прошлого, которые тот так лихо выкладывал, чтобы одурманить его, были уж слишком точны.

К тому же, в их перепалке было что-то до боли знакомое. Что было вполне естественно, если слова собеседника правдивы.

Ведь именно Себастьян научил его в детстве владеть клинком, обучая не фехтованию, а искусству выживания. Но это колебание было недолгим.

— Управляющий лет на двадцать старше меня! Такому сосунку прикидываться им? Хоть бы маскироваться попытался!

— Двадцать лет? Четырнадцать лет разницы! И прежде чем вы снова нападете, взгляните на свое собственное лицо! Вы ведь тоже выглядите на двадцать!

Вместо того чтобы поймать подлетевшее к его лицу зеркало, Кардио ударил его ребром ладони и разбил, но тут же резко замолчал.

Потому что в зеркале, удачно вонзившемся в белый песок, отражалось его лицо.

— Ч-что это. Какое же это мое лицо…

Управляющий, молча смотревший на остолбеневшего, глубоко вздохнул.

— Должно быть, мадам Адель чувствовала то же самое, когда обнаружила меня здесь. Только подумать, что я пойму ее чувства лишь спустя столько лет…

Кардио разглядывал в зеркале свое гладкое лицо без единой щетины, а затем принялся его мять. Увидев, как лицо в зеркале искажается под его пальцами, он закричал:

— Почему мое лицо такое!

— Господин. Вы, случайно, не помогли ребенку, просящему о помощи? Такого роста, с короткими вьющимися волосами, с худыми щеками.

— Что? Какое это… Неужели ты и правда… Себастьян?

— Да.

Себастьян подробно рассказал Кардио, который все еще не до конца пришел в себя, каким образом тот оказался заперт в этом пространстве и какую роль сыграла Адель, сумевшая его спасти.

Чем дольше он слушал, тем отчетливее осознавал, что услышанное пугающе напоминает те самые «странные происшествия», через которые однажды прошел и он сам.

Разница была лишь в одном. Себастьяну удалось выбраться, а он остался здесь.

— Значит… мать…

Осознание настигло с опозданием и ударило неожиданно сильно. Тайна матери, из за которой они отдалились друг от друга, открылась ему только теперь, да и то ценой собственного погружения в этот кошмар. Ирония была слишком горькой, чтобы ее не заметить.

Кардио снова умылся насухо, словно пытаясь смыть навязчивые мысли, после чего поднял взгляд и внимательно, уже без прежней агрессии, посмотрел на управляющего.

— Хм. Если добавить еще немного возраста, получится лицо, которое я знаю.

— Ну так вы один и тот же человек. И есть еще кое-что, что вам стоит знать.

Себастьян поднял зеркало, почти полностью засыпанное белым порошком.

— Даже если вы выберетесь отсюда, вам какое-то время придется прожить с этой внешностью.

— М-м? Какое-то время?

— Да. Есть определенный период. Никто не знает, как он определяется, но у меня тоже бывают времена, когда я выгляжу так, а потом, когда срок проходит, возвращаюсь к своему настоящему, состарившемуся лицу.

— Хм. И что, окружающие не удивляются?

Вот что его волнует, когда лицо меняется как попало? Похоже, с детства и до сих пор остался тот же раздражающе беззаботный характер.

Себастьян, глубоко и долго вздохнув, покачал головой.

— В любом случае, я рад, что мы встретились, господин.

— Да? Боже! Значит, увидеть Ордельфию на миг было огромной удачей. Ах да, Себастьян! У меня родилась дочь!

— Я знаю. Вы же отправляли письма. Кстати, вы говорите, видели ее?

— А, я совсем недавно видел короткое видение. Она выросла такой красивой. Наша дочь, которая еще агукала, и вот какая красавица выросла!

Выслушав Кардио, Себастьян на мгновение онемел.

Заточенный в месте, где не чувствуется течение времени, он, должно быть, не представляет, сколько лет прошло.

Себастьян знал это ощущение по собственному опыту.

Кардио сказал, что это видение, но, с высокой вероятностью, он видел настоящую Ордельфию. Сторонний наблюдатель спросил бы, как люди, находящиеся в разных пространствах и даже временах, могут видеть друг друга, но у него был готовый ответ.

В происходящем в этом отеле нет ни причин, ни логики.

Себастьян для начала сменил тему.

— В любом случае, давайте сначала выберемся отсюда.

— А? Выйти? Куда? А, а. А-а-а! Можно же выйти!

— Я же рассказывал вам, что вышел через ту дверь. Пойдемте быстрее, пока не пришли охотники.

— Охотники? А, значит, так вы называете призраков. Ладно. Выходим скорее! Остальное обсудим снаружи.

— Кровь госпожи Адель и правда сильна. Как были беспечны, так и остались.

Произнеся это с оттенком «какое облегчение», Себастьян потянул за ручку.

За дверью, как и тогда, когда Адель выводила его, виднелся коридор отеля.

Характер у Кардио, хороший он или плохой, всегда был беззаботным, порой доходящим до беспечности, поэтому даже узнав, что снаружи прошло куда больше времени, чем ему казалось, он лишь ненадолго растеряется.

Кто бы мог подумать, что именно эти раздражающие черты, из за которых в детстве так и тянуло дать ему в глаз, однажды окажутся столь полезными.

С облегченным вздохом Себастьян первым шагнул за дверь и уже собирался обернуться, чтобы убедиться, что Кардио следует за ним, как вдруг раздалось оглушительное эхо.

БАМ.

С тяжелым грохотом дверь захлопнулась и в тот же миг исчезла, словно ее никогда и не было.

— Господин!

Управляющий, обычно спокойный и собранный, на мгновение утратил самообладание. Перед ним больше не было двери, лишь глухая стена, не оставлявшая ни малейшего намека на выход.

— Что это еще такое…

Себастьян, уже вернувшийся к своему настоящему возрасту, медленно потер виски, на которых отчетливо проступили морщины, и еще долго стоял неподвижно, не отрывая взгляда от холодной, безмолвной стены.

･✻･ﾟ･✻･ﾟ･✻･

— Хм, хм-хм-хм. Хм-хм. Хм-хм!

Напевая себе под нос, Дерек спускался по лестнице с третьего этажа и так увлекся, что постепенно начал петь во весь голос. Будь рядом хоть кто то, он бы наверняка получил по затылку за такие вольности во время работы, но сейчас вокруг не было ни души, и это его совершенно не смущало.

— Я ступаю на путь величия!

Закончив песню о герое, которому поклонялся с самого детства, Дерек с нарочитой торжественностью поклонился, словно перед ним действительно собралась публика.

— На этом Дерек завершает свое выступление. Благодарю за внимание.

С усмешкой выпрямившись, он покрепче сжал швабру и в мыслях уже перебирал следующую песню. Сегодня все шло как то легко, тело было необычно подвижным, и даже рутинная уборка не вызывала привычной скуки.

Он продолжал спускаться, тихо напевая новую мелодию, когда вдруг его шаг замер.

— М м? Это еще что… пятно?

Наклонив голову, он прищурился, разглядывая черное пятно с расходящимися кругами. Несколько секунд он просто смотрел, а затем в его взгляде мелькнуло удивление.

— О? Неужели это… имя хозяйки?

До слуха донеслось едва различимое, почти растворяющееся в воздухе «Ордельфия», и Дерек прищурился еще сильнее. Прислушавшись, он фыркнул, будто принял решение, и вдруг сорвался с места, бегом устремившись вверх по лестнице.

Правило №11: Если на лестнице вы заметили аккуратное черное пятно из нескольких ровно вложенных друг в друга колец, немедленно посыпьте его солью, которая хранится в шкафу кладовой для уборки на третьем этаже. Не обращайте внимания на любые оставшиеся следы. Если пятно кажется вам чем-то иным, отдайте ему самую дорогую для вас вещь.

— Хм, должно сработать.

Вернувшись из кладовки с горстью соли, он без колебаний рассыпал ее по черному пятну.

— О! О-о, исчезает.

Увидев, как пятно исчезает, оставляя лишь бледный след, он выпрямил спину и снова взялся за швабру.

— Ах. Какую же я песню пел?

Оставив этот эпизод в дальнем уголке сознания, он, едва вспомнив, что пел второй, сразу же затянул следующую мелодию.

Так и протек один из безмятежных вечеров в отеле «Хилгрейс».

･✻･ﾟ･✻･ﾟ･✻･

Ночь, неделю спустя после появления черного пятна на лестнице.

— А-а, ха-ах!

Киллиан растянул губы в широкой улыбке.

— А-ах, приятно слышать. Еще. М-м? Плачь громче.

— А-а-ах. Хык! За-заткнись… А-а-ах!

Ордельфия, задыхаясь и пытаясь выговорить слова, снова выгнулась, почти сорвав голос. Его член, заполнявший ее до предела, набух еще сильнее и с глухим толчком врезался глубоко внутрь.

Киллиан, находясь между ее широко разведенных ног, словно этого было мало, крепко сжал внутреннюю сторону ее мягких бедер и облизнул губы.

— Ха… жалко. Если сейчас кончу, все ведь закончится. А я хочу еще. Хочу подольше.

— Сумасшед… Хы-ы-ы. Пожалуйста, уже хва…!

Ордельфия, пережившая без перерыва бесчисленные первые в ее жизни оргазмы, в своем затуманенном сознании с трудом сложила одну фразу.

— Просто… кончи уже.

Пошлые, грязные слова, которые она и думать боялась когда-либо произнести, так легко слетели с ее губ.

— Кончи. Пожалуйста.

И не раз, а несколько, да еще и с отчаянием.

Будто в доказательство, что это не пустые слова, ее внутренности туго сжали безжалостно терзающий их ствол.

— Кх-ах… Не спеши. Говорил ведь — если кончу, все закончится. А я хочу еще. Хочу больше этой влаги, что ты так щедро отдаешь.

Вот же сумасшедший ублюдок! У него мозги не в том месте? Сколько раз он уже думает, что сделал это?

— А-ах! А, а-а-а! А-хх, к-х, ха-а-ах!

Хотя ругательства рвались наружу, из ее чуть приоткрытых губ вырывались лишь сдавленные крики.

Чвак, чвак-чвак.

Ритмичные, влажные звуки гулко отдавались в ушах и заглушали все остальное. Под ним ее тело тряслось почти беспомощно, словно перестав принадлежать самой себе.

Нет, подчинялось не одно лишь тело. И сердце, и мысли были захвачены его движениями, растворялись в них без остатка.

Обнаженная грудь ходила ходуном, сбивчиво подчиняясь рваному дыханию, а ноги, сжатые в куда более крупных ладонях, теряли опору и дрожали в том же неумолимом ритме.

— Ха. Ха-а. Ордельфия.

Не зови мое имя, прекрати.

Эта мольба уже подступила к языку, но тут же утонула в глухом, сорвавшемся стоне. И это было к лучшему, потому что, попроси она остановиться, Киллиан лишь усилил бы напор.

С трудом удерживая расползающееся сознание, Ордельфия подняла дрожащую руку. Ладонь уперлась в его напряженный пресс, который то прижимался вплотную, то с резким движением отрывался, и она попыталась оттолкнуть его, вкладывая в это остатки сил.

— Хва… тит.

Правда, дальше было нельзя. Казалось, вот-вот откажет не только тело, но и сознание.

Киллиан, разумеется, не остановился. Усмехнувшись и растянув губы, он снова притянул к себе ее отстранившиеся бедра.

— Хых!

Когда острый кончик члена безжалостно вошел так глубоко, что, казалось, достиг самого предела, глаза Ордельфии широко распахнулись, а по спине прошла дрожь.

— А-х-х-х… Раздавишь же. Слишком тесно. Я едва не кончил.

Если уж так, то пусть бы это случилось сразу. Всего один раз, принять его сперму внутрь, и все бы закончилось. Почему же это тянется так долго.

В тот миг, когда перед глазами поплыло, в ушах зазвенело, а она, сжав пальцы на ногах, все же сорвалась в оргазме, Киллиан, словно между делом помассировав ее выступающую лодыжку, отстранился.

— Фу-у-х. Я уж подумал, что все. Но нет. Давай еще.

В мутном, расплывающемся зрении мелькнул блеск напряженного члена, покрытого прозрачной смазкой.

Почему… почему все дошло до этого.

Ордельфия, перевернутая на живот и уткнувшаяся лицом в подушку, мысленно вернулась к самому началу, пытаясь понять, в какой момент все пошло не так.

За несколько дней до событий, описанных ранее, Ордельфия находилась в кабинете.

— Добро пожаловать обратно, управляющий.

Ордельфия с бесстрастным лицом обратилась к управляющему, встреча с которым после нескольких дней разлуки казалась очень долгой.

— Мне так стыдно. Из-за внезапного отпуска я даже не смог как следует предупредить вас.

— Не стоит. Я сама стыжусь, что так поздно поняла, насколько вы ценный сотрудник для этого отеля.

Лицо по-прежнему оставалось спокойным и почти бесстрастным, однако Ордельфия говорила совершенно искренне. В его отсутствие она действительно проводила совещания с персоналом, и идей за это время прозвучало немало, притом вполне достойных внимания. Проблема заключалась в другом. Ни одна из них так и не была доведена до конкретных шагов и тем более не получила воплощения.

«Эту часть надо обсудить с управляющим…»

«Ой, это же управляющий объяснял… Простите, госпожа хозяйка, я не помню…»

«Мм? А, хорошо. Я спрошу у управляющего и потом доложу вам.»

Энтузиазма у сотрудников хватало с избытком, но вот навыков выстраивать процессы, распределять ответственность и последовательно продвигать дело им явно не доставало. Ордельфия не стала хватать его за руку, но, обращаясь к нему, заговорила с той же настойчивой, почти горячей убежденностью:

— Действительно, очень много нужно сделать.

Управляющий с невозмутимым лицом и мягкой улыбкой кивнул.

— Хе-хе-хе. Не беспокойтесь. Я тоже буду постепенно помогать.

Эти уверенные, надежные слова подействовали неожиданно успокаивающе. Сердце само собой оттаяло, и Ордельфия ощутила, как глубоко спрятанные чувства понемногу поднимаются на поверхность.

— Кхм… кхм-кхм.

Прочистив горло и с усилием взяв себя в руки, она продолжила уже более собранным тоном:

— Есть одна срочная проблема. В следующем месяце нужно выплатить проценты, а продавать нам больше нечего. Без реального роста операционной прибыли справиться с этим будет трудно.

Она аккуратно выложила на стол тщательно оформленный документ. В нем были собраны различные предложения по привлечению новых гостей и увеличению доходов отеля.

Однако, пробежавшись по пунктам взглядом, становилось ясно, что лишь немногие из них можно реализовать немедленно, без долгой подготовки.

— Покупка товаров для полного обновления здания это сложно. Можно постепенно, по одному, менять, но…

— Верно. Тогда как насчет вот этого?

Увидев, на что указывает управляющий, Ордельфия с облегченным вздохом тоже утвердительно кивнула.

— Я тоже так думала. Это как раз подходит для мероприятия, которое сейчас нужно отелю. Но проблема в…

Ордельфия не договорила.

Раз нельзя обновить весь отель, нужно было привлекать гостей мероприятием, которое можно провести в банкетном зале.

Однако выставка, требующая картин известных художников или классических шедевров, или чтения, для которых нужно хотя бы несколько редких книг, обходились дороже, чем ожидалось.

Так что оставалось представление. И большие постановки или оперы были сложны, так что лучше всего было пригласить примадонну для выступления.

Слово, на которое указал управляющий, тоже было «примадонна», так что их мнения совпали.

— Хм. Вы беспокоитесь, как пригласить примадонну, которая будет ответственна за представление?

— …Да.

Ордельфия, ответив с едва заметным запозданием, на мгновение прижала язык к небу, словно собираясь с мыслями.

Будь она наследницей древнего графского рода, можно было бы содержать не одну примадонну, а целую оперную труппу, и тогда по одному ее жесту они спешили бы куда угодно и выкладывались бы на сцене в полную силу.

Однако реальность была иной. Ордельфия не только никого не спонсировала, но и на сами выступления выбиралась так редко, что их можно было пересчитать по пальцам.

Само собой, она не знала ни одной примадонны лично. До побега из поместья это не казалось ей проблемой. Даже когда окружающие перешептывались, она не воспринимала это как недостаток и порой с усмешкой относилась к насмешкам о ее «некультурности», якобы проистекавшей из отсутствия знакомств и покровительства артистам.

Она искренне считала, что для обладания теми самыми изысканными манерами вовсе не обязательно вращаться в чужих кругах и поддерживать связи ради галочки. Это убеждение не изменилось и сейчас.

Изменилось лишь то, что по чисто практическим причинам ее отстраненность в человеческих отношениях внезапно превратилась в ощутимый минус.

— Э-э, я не знаю ни одной примадонны. И нет знакомых, которые могли бы кого-то порекомендовать.

Хоть слова и давались ей с запинкой, Ордельфия честно изложила свое положение. Она решилась на это потому, что доверяла управляющему.

До сих пор он не задавал лишних вопросов, пока она сама не начинала разговор, и даже если что то замечал, предпочитал делать вид, будто ничего не видел.

Как и следовало ожидать, он не стал спрашивать, чем она занималась все это время и почему так и не обзавелась нужными связями, и в его взгляде не появилось ни тени жалости. Немного поразмыслив, управляющий достал карманные часы и проверил дату.

— Хозяйка, не знаю, уместно ли мне это предлагать, но мне пришел в голову один способ решения, который я считаю наилучшим. Что вы об этом думаете?

— Говорите, — сразу ответила Ордельфия.

Она подалась вперед, без слов подгоняя его продолжать, однако управляющий не торопился. Он выдержал паузу, будто подбирая формулировки, и как раз в тот момент, когда Ордельфия уже собиралась нарушить молчание, спокойно произнес:

— Дама в зеленом является прекраснейшей, поистине несравненной примадонной.

— Дама в зеленом?

Среди примадонн, заслуживающих столь восторженных слов, действительно ли была та, что отдавала предпочтение зеленому цвету. Ордельфия не считала себя знатоком сценического искусства, однако, проводя много времени за газетами, обычно не упускала модные тенденции.

И все же, как ни пыталась вспомнить, ни одной статьи о примадонне, неизменно выбирающей одежду определенного цвета, в памяти не находилось. Если уж за кем то закрепилось подобное прозвище, такая деталь наверняка обсуждалась бы в прессе.

Погруженная в раздумья, она вдруг резко поднялась и воскликнула:

— Неужели та самая дама, что приходит по четвергам в одиннадцать вечера?

Правило №5: Даме в зеленом, посещающей отель в четверг в одиннадцать вечера, следует подать горячий кофе в чашке из кухонных запасов.

Вспомнив это с опозданием, Ордельфия, не меняя выражения лица, все же выдала свое изумление. Управляющий спокойно кивнул.

— Да. Речь о ней.

— Вы в своем… то есть…

Сдержав готовое сорваться возмущение, Ордельфия плотно сжала губы и уставилась на него. Поняв немой приказ объясниться, управляющий невозмутимо продолжил:

— Во первых, дама в зеленом заметно отличается от прочих существ. Даже если сравнивать с тем, через что вы сами прошли, хозяйка.

Какая вообще может быть разница между странными происшествиями, если сама их суть неизменно остается странной. Хотя уверенность Ордельфии в управляющем слегка пошатнулась, она молча ждала продолжения.

— Она действительно просто пьет кофе и уходит.

— Нет, все таки…

Ордельфия уже собиралась возразить, но осеклась на полуслове. С момента ее появления в отеле она ни разу не видела даму в зеленом по четвергам. И все же было бы неправильно рассуждать об этом тому, кто не сталкивался с подобным, в присутствии того, кто столкнулся. Управляющий, словно понимая ее сомнения, кивнул.

— Это правда. Мы иногда беседуем, но она никогда не делала ничего, кроме того, что пила кофе.

— А вдруг вы просто этого не помните?

Управляющий посмотрел на Ордельфию с легким удивлением.

— Вы знали?

— Я слышала, что сотрудники, попавшие в странные происшествия, теряют воспоминания. Со мной этого не произошло. Но вы, управляющий, тоже все помните?

— Да. Причину я тоже не знаю.

В ответ Ордельфия покачала головой.

— Мы не знаем, почему вообще оказываемся в таких ситуациях, так что уж тем более не можем знать, почему память сохраняется или исчезает. И, честно говоря, я считаю это удачей. Если сотрудники забывают, они не уходят из за этого.

Он и сам не осознавал, насколько эти слова совпали с тем, что много лет назад говорила Адель. На миг вспомнив об этом, управляющий позволил едва заметной улыбке коснуться губ.

— Управляющий?

Ордельфия постучала по столу, возвращая его к разговору.

— Вы уверены, что дама в зеленом способна выступать перед гостями?

— Ха-ха. Хозяйка.

С тем же спокойным выражением лица он добавил:

— А имеет ли это значение, если нет? В конце концов, гости все равно ничего не запомнят. При вас, хозяйка, она выступала уже не раз, и никаких беспорядков не возникало.

Ордельфия быстро заморгала.

Правда?

Осмыслить это заявление было не так то просто, но управляющий не дал ей времени на раздумья и продолжил:

— Как я уже говорил, дама в зеленом является лучшей примадонной из ныне живущих. Более того, ее можно назвать беспрецедентной.

Он на мгновение умолк, будто собирая внимание, затем понизил голос до шепота.

— Гости, увидевшие ее выступление, не смогут удержаться от желания вернуться. И что самое важное…

Кончик его руки в белой перчатке указал на бюджет текущего месяца, выведенный на белом листе бумаги.

Страница книги Моим наследством оказалась городская легенда. в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

1 - 50

1 - 51

1 - 52

1 - 53

1 - 54

О книге