|Перед началом|

Места действия, географические названия, персонажи, религии и все другие имена собственные, появляющиеся в произведении, являются вымышленными. Любые совпадения с реально существующими людьми, организациями или именами собственными случайны.

Глава 1

«И с каких это пор?..»

— Прошу вас, садитесь сюда, — обратился к нему сотрудник. Голос его был почтительным, но деловитым. — Мы приготовили много ручек, так что если какая-то перестанет писать, сразу же дайте знать.

— Хорошо. Спасибо.

Автограф-сессия ещё не началась. Рю Довон сидел за столом, перед ним аккуратно разложены маркеры, рядом стоит бутылка воды. А впереди, на десять метров до самого эскалатора торгового центра, — плотная стена из людей, жадных взглядов и неусыпного внимания. Он безучастно размышлял, принимая всё это как данность.

«Когда я привык к этому?» К ослепляющим вспышкам фотокамер, к ощущению, будто заперт в клетке из чужих глаз?

Он попытался копнуть глубже в памяти, но конкретный момент так и не всплывал. «Может, в восемнадцать или девятнадцать? Нет… кажется, это было в семнадцать»

Вспоминая прошлое, он понимал, что даже тогда, в семнадцать, впервые выходя на подиум, он не чувствовал ни капли волнения и не давал себе установку не совершать ошибок. Раздевающие, изучающие взгляды тоже не беспокоили — он просто воспринимал их как неотъемлемую часть фона.

— Кто это? Почему столько народу? Кто он? — донёсся до него взволнованный шёпот из толпы.

— Говорят, это Рю Довон.

— Что?! Рю Довон?! Ого, я тоже хочу посмотреть!

— Блин, там впереди какой-то мужик здоровый, ничего не видно.

Чужое внимание преследовало его с давних пор. Даже до того, как его, замеченного на подиуме проницательным продюсером, взяли на роль в проекте звёздного сценариста, а оглушительный успех дорамы обеспечил нескончаемый поток предложений.

Кто-то сравнил бы такое внимание с тюрьмой из взглядов, но Рю Довону оно всегда казалось лишь… занятным. Он никак не мог привыкнуть к этим оценивающим взглядам, колеблющимся на тонкой грани между восхищением и осуждением. И от осознания того, что все эти люди потратили своё время, силы и деньги, чтобы просто увидеть его, это чувство становилось лишь острее.

А что говорить о море зевак, собравшихся вокруг? Встречаясь с их взглядами, в которых смешивались любопытство и критика, он, помимо простого удивления, испытывал желание оставить о себе только хорошие воспоминания. Как можно дольше.

Маркер плавно прокрутился между его пальцами.

Сегодняшняя автограф-сессия была организована в честь знакового события: легендарный французский дизайнер Поль Аллен, спустя десять лет после запуска своего бренда «Мартер», лично выбрал Рю Довона новым амбассадором. Как ему объяснили, на родине бренда, во Франции, лицом марки останется прежний амбассадор Кан Джухён, а ему предстоит представлять корейский филиал.

Когда главный дизайнер «Мартера», Мартин, лично связался с их агентством, в компании царило такое ликование, будто его готовы были на руках носить. Это назначение действительно оказало огромное влияние на его карьеру: были подписаны контракты на три следующих проекта, а рекламные предложения сыпались нескончаемым потоком, заставляя компанию издавать счастливые вопли. Более того, интерес к нему вспыхнул и во Франции: число подписчиков в его социальных сетях, где было всего два поста, выросло в геометрической прогрессии.

Интернет-сообщества и СМИ в один голос трубили, что «этот год — год Рю Довона», сделав его главной темой для обсуждений. Он и впрямь был звездой на пике славы.

Но сам виновник ажиотажа, Рю Довон, оставался невозмутим. Сказать, что он не был рад, было бы ложью, но он знал: стоит ему проявить эмоции, и чаши весов «польза» и «вред» придут в движение. Поэтому он молча, как и всегда, продолжал жить своей обычной жизнью.

Возможно, именно за эту неизменность, за это постоянство с самого дебюта поклонники и любили его. Немалую роль играло и его собственное кредо, принятое с выбором профессии: никогда не ранить чувства тех, кто его полюбил.

Когда его взгляд встречался с кем-то из толпы, Рю Довон отвечал лёгкой улыбкой, кивком или махал рукой. Но при этом его глаза бесстрастно скользили по людям, выхватывая странные фигуры, затесавшиеся среди них.

Они выглядели точь-в-точь как традиционные корейские призраки из старого мистического сериала. Чёрные шляпы-каты* и просторные одеяния-турумаги*, мертвенно-бледные, словно напудренные, лица и… парящие в воздухе ноги. Точнее сказать, это были жнецы смерти.

«Так когда же это началось? Когда я стал их видеть?»

Их голоса прорывались сквозь гул толпы так же отчётливо, как музыка в наушниках.

— Какой красавчик. Он и правда неотразим. Я ни одного человека красивее не видел.

— Да, этот парень чертовски хорош.

— Честно говоря, я в свою бытность человеком был не хуже. Меня же за красоту и выбрали.

— Эй, полегче на поворотах. И так тошно, а ты ещё тут выпендриваешься.

— Да не только ты, мы все так думаем, понял? Но мы же молчим, а ты обязательно должен что-то ляпнуть, чтобы на тебя наехали, да?

Рю Довон машинально потянулся, чтобы поправить уложенные волосы, но вовремя опомнился и вместо этого открутил крышку на бутылке с водой.

— Ох, он даже бутылку открывает как-то по-особенному красиво.

— Ну всё, началось. Прекращайте слюни пускать. И на всякий случай предупреждаю: даже не думайте дать ему отсрочку, когда придёт его время. Поняли? Иначе нам всем крышка, не от Великого Царя, так от Чха Минхёка точно.

— Вечно ты паришься из-за того, что ещё не случилось…

«Что это, чёрт возьми, такое? И когда я начал их видеть? Кажется, дня три-четыре назад», — Рю Довон напряжённо размышлял, когда его слух пронзил тяжёлый звук затвора профессиональной камеры. Щёлк, щёлк. Женщина с фотоаппаратом была его первым «хомма*», преданной фанаткой, которая прославилась тем, что создала его фан-страницу на четвёртый день после дебюта и выложила фото легендарного качества. И сегодня она без устали щёлкала затвором, надеясь поймать очередной шедевр. Сейчас было не время отвлекаться на странных призрачных мужчин.

— Господин Довон, осталась одна минута.

Услышав слова организатора, Рю Довон обернулся. Ожидавшие своей очереди фанаты с напряжёнными лицами украдкой поглядывали на него, а встретившись с ним взглядом, испуганно вздрагивали. У одной девушки даже дрожали руки. Сделав глоток воды и снова закрыв бутылку, Рю Довон мягко улыбнулся. Его менеджер, директор Ким, стоявший в стороне, наблюдал за сценой с довольной улыбкой.

— Кажется, они сильно нервничают, — пробормотал он себе под нос.

Организатор, каким-то чудом расслышав его, положил перед ним лист для автографа и ответил:

— Мероприятие открытое, поэтому волнения больше обычного. Но вы, господин Довон, так хорошо работаете с фанатами, что они быстро привыкнут.

— Что ж, давайте начинать.

Рю Довон взял маркер и, посмотрев прямо в объектив камеры одной из поклонниц, широко улыбнулся. Странные мужчины в чёрном издали такой восторженный визг, что у него заложило уши.

— Реакция на фансайн сегодня отличная.

Директор Ким, не выпускавший телефон из рук до самой машины на парковке, с довольным видом показал ему экран смартфона. На снятом кем-то из зевак видео Рю Довон с неизменной улыбкой успокаивал фанатку, чей голос дрожал от волнения: «Всё в порядке, говорите медленно». Когда сотрудник сообщил, что время вышло, он жестом попросил подождать ещё немного и мягко взял девушку за руку. Это видео уже набрало несколько тысяч репостов.

Он, не обращая ни малейшего внимания на своё изображение на экране, первым делом избавился от контактных линз, которые уже давно ощущались в глазах как наждачная бумага. Закапав искусственные слёзы в покрасневшие глаза, он достал из своей неизменной сумки футляр и надел очки. «Ах, вот теперь можно жить».

— Это хорошо, — безразлично отозвался он.

— Фанаты ведь чувствуют. Где настоящее, а где игра.

— Это же было что-то вроде лотереи? Они, должно быть, потратили кучу денег. Нельзя их разочаровывать.

— Вот! Такая позиция мне о-очень нравится. Просто образцовое отношение.

Рю Довон лишь слегка усмехнулся. Директор Ким был его менеджером с самого дебюта. Они прошли через всё вместе: и когда он, пробиваясь с нуля, строил карьеру модели, и когда ступил на актёрскую стезю. Не только Рю Довон начинал с самых низов — его агентство, теперь занимавшее прочное положение в индустрии, тоже прошло через трудности. Глава компании на каждой корпоративной пьянке, как героическую сагу, рассказывал историю о том, как заложил дом и землю, чтобы раскрутить Рю Довона, и жил в крошечной съёмной комнатке. Эту байку он травил так часто, что, казалось, выварил из неё уже всё до последней капли.

Директор Ким тоже был новичком, когда впервые взялся за Рю Довона, своего первого артиста. Их совместный путь, полный взлётов, падений, радостей и горестей, длился уже больше семи лет.

Казалось бы, за столько времени директор Ким мог стать ему если не семьёй, то уж точно близким человеком. Но Рю Довон все эти семь лет держал его на расстоянии. Любые попытки менеджера вторгнуться в его личное пространство он пресекал с холодной решимостью. Даже на корпоративах, благодаря феноменальной стойкости к алкоголю, он никогда не пьянел и в итоге сам рассаживал по такси мертвецки пьяных коллег. Этот парень всегда держал других на едва уловимой дистанции.

Когда-то давно, раздосадованный этой непробиваемой стеной, директор Ким, куря с главой компании, спросил: «Да что с ним не так?». Ответ его ошеломил:

«Просто не лезь. Довона бросили родители, когда ему было лет семь. Он вырос в приюте, а в семнадцать ушёл оттуда. Я и это-то из него вытянул с трудом, допрашивал часа четыре, чтобы заранее подчистить тёмные пятна в биографии, если они есть. Кажется, он только-только начал доверять людям. Так что ты тоже виду не подавай».

…После такого все обиды разом испарились. «Вот же сумасшедшие родители. Хотя откуда им было знать, что брошенный ребёнок станет таким успешным? Наверное, просто избавились от него, как от обузы». Директор Ким проникся к нему глубоким сочувствием, и с тех пор старался избегать личных тем, окружая Рю Довона предельной заботой. Но тот, кого так опекали, в своём поведении ничуть не изменился.

— Ах, да, Довон. Звонили из «Седьмой станции». Сказали, что режиссёр по боевым сценам попал в аварию на ночных съёмках, и его, похоже, придётся заменить. На площадке тебе будет помогать другой постановщик. Ты ведь не против?

«Седьмая станция» была каскадёрской командой, работавшей над историческим фильмом, где Рю Довон уже отснялся в двух сценах. Замена каскадёра для опасных эпизодов, вроде падения с лошади, была обычным делом. Проблема была лишь в одном: он уже начал тренироваться фехтованию с нынешним режиссёром, и его беспокоило, что у нового постановщика может быть совершенно другой стиль. Это было особенно важно, потому что по контракту все сцены с мечом он должен был исполнять сам, без дублёра.

Рю Довон оторвался от сценария, который листал в машине, и поднял глаза.

— А его стиль похож на стиль режиссёра Юна?

____________________________________________________________________________________

Гат или Кат(кор. 갓) —  традиционный корейский головной убор, который носили мужчины в эпоху Чосон.

Турумаги (кор. 두루마기) — это традиционное корейское пальто или верхняя одежда, которую носили как мужчины, так и женщины. Оно является важной частью традиционного ханбока (корейской национальной одежды).

Хомма- Это супер фанат, фотограф, лидер мнений и главный организатор в фандоме, который вкладывает огромным количеством денег и времени поддержку кумира

— Ну, это не проблема, форму всегда можно подправить. А даже если стиль будет отличаться, тебя обучат, опираясь на твои же привычки. В конце концов, главное, чтобы в кадре всё выглядело хорошо, верно?

Он был прав. Управляться с острым, пусть и бутафорским, мечом во время съёмок многочисленных экшен-сцен было и так чертовски тяжело, а ведь нужно было ещё и следить за постановкой, чтобы каждый дубль получался идеальным. Именно поэтому Рю Довон последние полгода практически жил с режиссёром по боевым искусствам, тренируясь до седьмого пота. Под руководством мастера, известного в индустрии своим умением ставить зрелищные бои, он успел выработать собственный стиль ведения боя. И вот теперь всё менять…

— Да, тогда всё в порядке. Режиссёр сильно пострадал? — спросил он.

«Значит, придётся стараться ещё больше», — к такому простому выводу он пришёл.

— Он упал с мотоцикла во время съёмок… восемь недель гипса. Говорят, правое колено раздроблено вдребезги. Его экстренно прооперировали, сейчас он в больнице.

— В какой?

— Хочешь навестить?

— Конечно. Он столько сил на меня потратил, до рассвета не спал.

— Что ж… Ладно. Тогда я ему позвоню, предупрежу. Завтра съездим вместе.

— Хорошо.

Возможно, эта авария произошла из-за того, что режиссёр недосыпал по его, Рю Довона, вине. В конце концов, это он постоянно просил и без того занятого человека уделить ему ещё немного времени, позаниматься ещё разок. С тяжёлым сердцем он плотно сжал губы. Когда гнетущая тишина заполнила салон автомобиля, директор Ким, жалея, что вообще завёл этот разговор, откашлялся и включил радио.

— Не бери в голову. В их работе травмы — обычное дело.

— Директор Ким.

— А? Что? — «Я что-то не то ляпнул?» — встревоженный взгляд менеджера метнулся к зеркалу заднего вида.

Рю Довон, сняв очки, сосредоточенно протирал линзы. Даже с опущенной головой его высокий, точёный нос притягивал взгляд. «И всё-таки до чего же красивый парень», — снова подумал Ким. Будь внешность Рю Довона акциями на бирже, их стартовая цена побила бы все рекорды.

— Выключите, пожалуйста, радио. Голова раскалывается, наверное, глаза устали от линз.

— А? Ох, да-да, конечно. Извини. Может, и шторку опустить?

— Да, если можно.

— Сзади есть массажёр для глаз, воспользуйся и попробуй поспать. Разбужу, когда приедем к косметологу.

Состояние Рю Довона резко ухудшилось, но вместо того, чтобы доставать массажёр, он просто открыл окно. Сильно затонированное стекло плавно опустилось, и в салон ворвался вид на сверкающую реку Ханган. Директор Ким выключил радио и опустил шторку, отделявшую водительское сиденье от пассажирского. В обособленном пространстве теперь гулял лишь прохладный ветер.

Рю Довон какое-то время молча смотрел на проплывающие мимо пейзажи, а затем снова опустил взгляд в сценарий. Ветер упрямо проникал в узкую щель окна. Короткая прядь, выбившаяся из причёски, намертво зафиксированной воском и лаком, щекотала лоб.

Двадцать четыре часа в сутках даются каждому поровну. Но было время, когда Рю Довон ненавидел само движение стрелок часов.

Когда его отец, погрязший в пьянстве, азартных играх и женщинах, с пинка распахивал дверь их крохотной комнаты, часовая стрелка находилась между тройкой и четвёркой. Когда он крушил старую мебель, требуя денег, — между пятёркой и шестёркой. А когда до него, притворяющегося спящими, доносились сдавленные рыдания матери, стрелка указывала на семь.

Маленький Рю Довон всю ночь, пока секундная стрелка неустанно бежала по кругу, лежал под одеялом и без конца считал от одного до шестидесяти. Он знал: в одной минуте неизменно шестьдесят секунд. И когда этот мучительный счёт заканчивался, наступал рассвет.

Притворившись, что только проснулся после беспокойной ночи, он открывал дверь и видел мать. С опухшим лицом она готовила скудный завтрак. Она никогда не говорила своему сыну, просыпавшемуся без будильника, поспать ещё или не хвалила за усердие. Она просто совала ему в маленькую ладошку взрослую ложку и сообщала, что пора есть. Да, это было именно извещение, а не ласковое приглашение. И во время завтрака стрелки настенных часов замирали между семью и восемью.

Он и сейчас был неразговорчив, но в детстве Рю Довон был ещё и донельзя робок. Он хотел завести друзей, но у него никогда не было на это времени. Когда он, позавтракав, ложился на пол и раскрывал свой потрёпанный альбом для рисования, другие дети его возраста уже ждали с родителями автобус в детский сад.

Когда их привозили обратно, он сидел на окраине района в надежде, что сегодня ему повезёт и с ним кто-нибудь поиграет. Но дети, высыпавшие из жёлтого микроавтобуса, никогда не обращали на него внимания. Тогда он просто швырял камни в пыль и брёл домой. Понурый, он смотрел на настенные часы — они показывали пять. Скоро мама постелет ему одеяло и скажет ложиться спать, а в три часа ночи вернётся пьяный отец и снова прервёт его чуткий сон.

Для ребёнка двадцать четыре часа в сутках были сущим адом. Каждая цифра на циферблате была частью этого ада. Поэтому, когда однажды мама взяла его за руку и повела на вокзал к большому автобусу, он даже не спросил, куда они едут. Оглядываясь назад, он понимал: тот маленький мальчик уже всё знал. Знал, что его скоро бросят. И что он наконец-то сможет вырваться из этого ада.

Даже когда другие дети в приюте разглядывали его с любопытством, Рю Довон не плакал и не цеплялся за мать с криками «не уходи». Он просто смотрел на игровую площадку за окном и думал:

«А, теперь можно не смотреть на часы. Не придётся считать от одного до шестидесяти. И это хорошо».

Тогда ему было всего-навсего семь лет.

— Учитель, вы уже поужинали? — ласково спросил он в телефон.

На экране в квадратной рамке появился пожилой мужчина в очках для чтения. Он устало прищурился.

— Время видел? Чего про еду спрашиваешь? Сам-то ел?

— Я только что пришёл домой, помылся. Сейчас буду.

— Есть надо вовремя. Будешь постоянно есть по ночам и поздно ложиться — всё здоровье угробишь.

«Учитель» был актёром-ветераном, наставником Рю Довона по актёрскому мастерству и старшим товарищем, который помог ему выстоять и достичь того, что он имел. Они познакомились на съёмках дебютного фильма Довона, где играли отца и сына. Для новичка он был недосягаемой величиной, почти небожителем, поэтому Рю Довон относился к нему с предельным, даже чрезмерным почтением.

Он всегда первым приходил в гримёрку, чтобы поприветствовать его, в перерывах между съёмками, приносил воду и закуски, а если по его вине случался неудачный дубль в совместной сцене, извинялся, кланяясь в пояс. Это было не подхалимство, а искреннее уважение к великому актёру, который тепло принимал его скромные актерские способности, и не скупился на строгие, но справедливые уроки.

На прощальной вечеринке после окончания съёмок он тоже сидел рядом с ним. Когда Рю Довон потянулся, чтобы наполнить его рюмку, морщинистая рука подвыпившего Учителя накрыла его большую ладонь.

— Не надо. Упадёшь.

— … Простите?

— Если бы ты просто подлизывался, чтобы понравиться, я бы подыграл. Но ты, неуклюжий парень, даже не умеешь быть обаятельным, а всё равно так стараешься выразить свои чувства, и в итоге спотыкаешься и падаешь. Я всё понял, хватит.

— …

— Ходить по этому твоему длинному подиуму тебе легко, привык, а вот играть — трудно, да?

Тогда он впервые узнал, что грубоватая, но тёплая рука, похлопывающая по спине, и искренняя доброта, которой он никогда в жизни не видел, способны растопить даже самую чёрствую душу. У него защипало в носу, к горлу подкатил ком, и он долго не мог вымолвить ни слова.

Любой первый шаг даётся с трудом. Так было, когда он, дрожа от ужаса, бесконечно считал, пока отец крушил их дом. Так было, когда он, одинокий и всеми покинутый в приюте, впервые набрался смелости и подошёл к другим детям. Так было, когда он с пустыми руками пошёл штурмовать агентства.

Учитель стал первым человеком, которому Рю Довон приоткрыл свою душу. Сейчас-то он научился поддерживать отношения в обществе и свободно общаться с поклонниками, но тогда всё было иначе.

— Ну и какие планы на остаток вечера? Раз помылся, значит, будешь час ковыряться в тарелке. Потом ещё час — «переваривать» на тренажёре. А потом твоя эта чёртова педантичность не позволит тебе лечь спать, пока не уберёшь каждый упавший волосок. И сценарий будешь читать часа два, угадал?

Он звонил Учителю как минимум через день, и тот знал его личное расписание наизусть. Он лучше всех понимал, что из-за детской травмы Рю Довон живёт по строгому графику, расписанному по часам.

Рю Довон неловко потёр затылок.

— Учитель, Вы меня слишком хорошо знаете…

— Идиот. Мы с тобой что, первый день на связи? Я даже знаю, что ты вчера ел! Хватит мучить старика, пожри и ложись спать! Какие к чёрту тренировки и уборка посреди ночи?

Услышав добродушное ворчание старика, Рю Довон расслабленно улыбнулся.

— Может, и правда? Я сегодня так устал, может, позволить себе один день пожить по-другому.

Сказал-то он так, но знал, что, как только закончит разговор, всё равно примется за свои запланированные дела. Только так он чувствовал себя в своей тарелке. Этот характер был порождён навязчивой идеей, рождённой из ненавистных когда-то двадцати четырёх часов.

— Ах, Учитель, я сегодня на автограф-сессии встретил одного забавного фаната…

Рассказывая о событиях дня, Рю Довон вдруг нахмурился. По спине пробежал неприятный холодок. Изображение на экране, где старик слушал его с сонным выражением лица, сменилось видом потолка. Он часто засыпал под конец их разговоров, так что, в общем-то, пора было прощаться.

Но проблема была не в этом…

Тихо нажав кнопку завершения вызова, Рю Довон повернул голову к окну. За шторкой маячили парящие в воздухе фигуры. Его квартира находилась на двадцать пятом этаже. На высоте, где человек никак не мог парить.

— Ха-а… — вырвался у него тяжёлый вздох.

Опять. Снова они. Эти навязчивые, до смерти надоевшие видения. «Так вот почему было такое странное предчувствие…»

— А? Он нас что, видит?

— Да не, просто шея затекла, вот и повернулся.

— Да нет же. Слишком уж пристально смотрит.

Рю Довон не шевелился, и призрачные мужчины, чувствуя себя не в своей тарелке, начали перешёптываться. «Может, втайне от менеджера найти шамана?» — подумал он. Притворившись, что разминает затёкшую шею, он поднялся, и снаружи до его слуха донёсся отчётливый вздох облегчения.

Он достал из морозилки каменный кусок куриной грудки, а из холодильника — королевские вёшенки. Пора поесть. До запланированной уборки оставалось чуть меньше сорока минут, так что на ужин времени было в обрез.

— Он что, вечно одну траву да куриные грудки жрёт?

— Иногда ещё пьёт какую-то странную жижу, которую сам мешает.

— Это называется следить за собой, идиоты. Самим не догадаться?

— Поел бы лучше чего-нибудь вкусного… И так ведь тренируется как проклятый…

И снова их комментарии. Словно сидишь перед зрительным залом. Будь это одержимые фанаты-сасэны*, караулящие у дома, их можно было бы уговорить уйти или вызвать полицию. Но если он сейчас хоть как-то отреагирует на этих, то сумасшедшим в итоге сочтут его самого.

«Не обращать внимания».

Рю Довон достал сковороду и поставил её на индукционную плиту. Он налил оливкового масла и принялся жарить размороженную курицу, но их болтовня и не думала прекращаться. Он до конца делал вид, что ничего не слышит.

Подобные мелочи не вызывали у него стресса. Бремя лет, что он нёс на своих плечах, было куда тяжелее. Это было просто… утомительно. Если бы их слова хоть как-то его задевали, он бы, наверное, давно уже пошёл напролом, пусть бы его и приняли за психопата.

Куриная грудка на сковороде покрывалась золотистой корочкой. Рю Довон бесстрастно смотрел на кусок плоти.

— Так, слушай сюда! Сегодняшний заказ: два больших подноса пирожков «пэксольги*» к трём часам! Узор на пирожках должен быть в виде зонтика, небесно-голубого цвета! И клиент особо подчеркнул, что не просто синий, а именно ясный небесный цвет, так что с красителем не накосячьте! Поняли?!

Сотрудники, игнорируя мужчину, громогласно зачитывавшего заказ, недовольно заворчали.

— Великий только и делает, что орёт целыми днями, а сам палец о палец не ударит.

— И на рис посмотрите. Говорили же, что для «сольги» нужно смешивать матовый рис, так нет же, он, упёртый баран, заказал драгоценный рис «чхирок*».

— Он же дороже. Думает, чем дороже, тем лучше. Как будто мы деньги из земли выкапываем.

— Ах вы ж паразиты! Я всё слышу!

— А мы так и говорим, чтобы ты слышал! Или это по-твоему ругань?

Хоть они и фыркали, сотрудники работали слаженно и быстро, как единый механизм. Это была лавка «Рисовые пирожки „Токкэби“», расположенная у третьего выхода со станции Сеён, рядом с одноимённой больницей. Заправляли ей самые настоящие токкэби — корейские духи, похожие на гоблинов. Владельцем был их Великий Король, Чхорян, а его работники вместо имён носили номера в порядке своего рождения с добавлением иероглифа «рян» (魎).

Долгое время они торговали только для прохожих, но в честь пятилетия лавки впервые решили принимать заказы через интернет. И первым историческим заказом стали рисовые пирожки для съёмочной группы фильма Рю Довона, заказанные его фан-страницей «Зонтик».

— Наклейки, наклейки.

Чхорян, притащивший пачку стикеров, которые админ фан-страницы настоятельно просил наклеить на коробки, восхищённо присвистнул. Раздавая наклейки с милым мультяшным изображением Рю Довона и облачком с надписью «Вкусное угощение от Довона ♥», Чхорян размышлял, кто же делает такую красоту.

Визитки для их собственной лавки он заказал в первой попавшейся конторе, и в итоге получил радужный фон, на котором аршинными буквами готического шрифта было выведено «Рисовые пирожки „Токкэби“» и прилеплен рисунок гоблинской дубинки. Их визитки постоянно путали с флаерами какого-то ночного клуба. «Эх, вот бы и нам такие милые сделать…»

— А парень-то красив. Хотя и не так, как я, — промурлыкал Чхорян, легонько щелкнув по изображению Рю Довона.

— Великий! Принеси из кладовки красный таз! Маленький! — крикнул с кухни Ирян, один из старейших работников лавки.

— Будет сделано!

Чхорян положил наклейки и уже было побежал к кладовке, пристроенной снаружи, как вдруг заметил мужчину, который шёл к ним с другого конца улицы, скрежеща зубами и свирепо хмурясь.

Его огромные ноги со скрипом затормозили.

— Э-э? — вырвалось у него удивлённое мычание, совершенно не вязавшееся с его внушительными размерами.

Тот тип, что шёл к нему широкими шагами с хищным выражением лица, держа в обеих руках какие-то… странные связки…

— Эй. Если у тебя на роже есть глаза, должен был подойти и помочь, а не стоять и зырить, — прорычал он.

Эта развязная манера речи, эта надменная, размашистая походка были до боли знакомы. Чхорян скривился. Он прекрасно знал этого типа со шрамом под глазом длиной сантиметра в три, чьё наглое выражение лица делало даже его красивую физиономию отталкивающей.

Чха Минхёк. Телохранитель Великого Царя Ёнчхона, что сверг самого Яму* и объединил одиннадцать кругов ада. Когда его господин поглотил преисподнюю, этот невежественный мужлан был повышен до капитана гвардии. На боку у него, как вторая кожа, висел меч, которым он дорожил больше собственной жизни.

Чхорян смерил Чха Минхёка взглядом с головы до пят и остановился на мече. Этот клинок был выкован и подарен ему лично Царём Ёнчхоном. Узор на нём, вырезанный вручную, изображал тело дракона, в пасти которого была зажата жемчужина. И чешуя этого дракона была сделана из настоящей чешуи самого Царя Ёнчхона, чьей истинной формой и был дракон. Это оружие не только подчёркивало высокий статус капитана гвардии, но и питало его гордость. Чха Минхёк спал с этим мечом в обнимку.

И вот с таким-то мечом на боку он тащил в руках… связки сушёных кальмаров? И не одну-две. Похоже, его командировка на остров Уллындо не прошла даром.

— Какого чёрта ты ругаешься, придурок? И ты что, привёз только кальмаров? Эх, а я-то надеялся на папоротник!

Подойдя вплотную, Чха Минхёк практически швырнул связки кальмаров в руки Чхоряну.

— Вечно ты недоволен, даже когда тебе жратву приносят. От меня воняет кальмарами с головы до ног, так что забирай это и проваливай. Быстро, понял?

— С чего это я должен проваливать?! Ты сам сюда припёрся!

— Аргх, у меня настроение портится, как только я сюда прихожу.

Сказав это, он как ни в чём не бывало зашёл внутрь и вышел со стаканом ледяного американо. Чхорян наблюдал за этим несоответствием слов и дел не день и не два, а добрую тысячу лет. Он давно привык к этому паршивому характеру. Пока Чха Минхёк шумно втягивал через трубочку кофе, осушив стакан за пару секунд, и скреб по дну остатки льда, Чхорян, обняв охапку кальмаров, погрузился в счастливые раздумья.

«Кальмар в масле? Или поджарить на гриле? Тогда соус лучше всего сделать из соевого соуса с мелко нарезанным перцем чили. Хм, а если попробовать добавить его в рисовые пирожки, может получиться новый интересный вкус…»

Чхорян, принюхиваясь к охапке кальмаров, словно это был букет цветов, что-то бормотал себе под нос, но, встретившись с исполненным отвращения взглядом Чха Минхёка, тут же вскинул подбородок, делая вид, что ничего не было.

— Кхм-кхм! Так по какой причине ты решил одарить нас, токкэби, такими драгоценными сушёными кальмарами с самого Уллындо? Уж не-е-ет ли это очередной каприз того психопата, господина Ана, который использует кальмаров как предлог, чтобы снова к чему-то придраться?!

Господин Ан — это псевдоним Царя Ёнчхона, который тот использовал в мире людей. Если здесь была лавка токкэби, то их контора называлась «Административное бюро „Сониль“» и уже давно занималась всякими грязными делишками в мире живых, именуя свою работу «уборкой мусора». Сотрудников было всего трое, включая директора. Одним был Чха Минхёк, а другим — Ким Сокхо, главный стратег Ада.

Можно было бы подумать, что после того, как Царь Ёнчхон сверг Яму, дел в мире людей поубавится, но их, наоборот, стало вдвое больше. Директор и два его подчинённых мотались между миром живых и преисподней, и им не хватило бы и пяти тел. А тут ещё и дальняя командировка на Уллындо… В общем, они прошли огонь, воду и медные трубы. И вот, в этом сумасшедшем графике урвать деликатес, обменяв его на стоимость билетов на паром, и услышать, что директор чем-то недоволен?

— Попробуй сказать это директору в лицо. На этот раз он точно твой язык укоротит. О, как же будет весело. Буду стоять и смотреть в первом ряду.

— Ах ты!

Взбешённый язвительным бормотанием Чха Минхёка, Чхорян так топнул ногой, что земля содрогнулась. Из лавки, не дождавшись, вышел Ирян с руками в рисовой муке.

— Великий! Ты что творишь! Где таз?!

— А, ах да! Засмотрелся на этого вояку…! Сейчас принесу!

— Придурок. И это называется токкэби, — бросил ему вслед Чха Минхёк, скривив губы в презрительной усмешке.

Руки свободны, можно идти. Помахав стаканом с остатками льда, Чха Минхёк зашагал прочь. Чхорян, едва взглянув на него, бережно прижал к себе кальмаров и опрометью бросился к кладовке.

Следующим пунктом назначения Чха Минхёка было главное убежище «Административного бюро „Сониль“», расположенное в уезде Хвапхён города Ыян провинции Кёнгидо. Он припарковался у старого здания, с фасада которого местами обвалился цемент, и с силой захлопнул дверцу машины. К уху у него был прижат допотопный смартфон, которому лет пятнадцать от роду.

— Нет, ну серьёзно, ты понимаешь, что та хрень, которую ты сейчас несёшь, звучит так, будто я должен вернуться и к чертям перевернуть корабль, который я только что спас?! Я, блин, прилетел на Уллындо, замочил демона, вытащил грёбаное судно, которое уже уносило в Тихий или Индийский океан, пришвартовал его, а теперь всё сначала?!

— Капитан гвардии. Вы не собираетесь использовать уважительную форму речи? Это деловой звонок, — холодно упрекнул его собеседник.

Это был Кё Субок, начальник управляющего офиса «Пуксан» и единственный близкий друг Чха Минхёка. Чха Минхёк демонстративно фыркнул в трубку.

— Сам её и используй. Слушай, ты бы на моём месте стал расшаркиваться и смешивать вежливую речь с матом, когда тебя заставляют переделывать всю работу из-за какой-то сраной бумажки?

— Я сказал вам соблюдать приличия.

— А я ответил, чтобы ты сам их соблюдал, прочисти уши. Если вы и дальше будете гонять меня туда-сюда по таким пустякам, я с завтрашнего дня в «Пуксан» ни ногой. Сами разбирайтесь.

___________________________________________________________________________________

Сасэн (кор. 사생, sasaeng) — это южнокорейский термин, обозначающий чрезмерно одержимых фанатов K-pop айдолов или других знаменитостей. Слово "сасэн" дословно переводится как "частная жизнь" (са) и "жизнь" (сэн), что в данном контексте означает фаната, который вторгается в личную жизнь знаменитости.

Пэксольги (кор. 백설기) — это разновидность традиционного корейского рисового пирога (тток), приготовленного на пару. Его название буквально означает "белый снежный тток", что отражает его цвет и мягкую, пушистую текстуру, напоминающую снег.

Термин "칠흑" (Chilheuk) в корейском языке означает "глубокий чёрный" или "чернильно-чёрный". Следовательно, рис "чхирок" — это чёрный рис, который обладает очень тёмным, почти чернильным цветом.

Ёмра или Яма (кор. 염라, Yeom-ra) или Великий король Ёмра (염라대왕, Yeom-ra Daewang). Как и в других азиатских культурах, этот образ был заимствован из индуистской мифологии (Яма) и адаптирован в рамках буддийских представлений о загробной жизни.Ёмра является одним из Десяти Королей Ада (Сиван, 시왕), которые правят различными уровнями загробного мира и судят души умерших в соответствии с их кармой. Он, как правило, считается пятым и самым важным из этих десяти королей, поскольку именно он выносит окончательный приговор о судьбе души.

— Эй. Чха Минхёк.

Голос, прозвучавший в трубке, был зловещим, казалось, он скребёт по самому дну преисподней. Чха Минхёк прекрасно знал, когда эта козявка Кё Субок злится по-настоящему, и, честно говоря, пару раз даже вздрагивал от его тона. Но сейчас отступать было нельзя. Проиграешь в этом споре — придётся тащиться обратно на Уллындо, чтобы составить чёртов рапорт. Он ощетинился. Дважды он на такое не подпишется. Никогда.

Здешний «рапорт» означал детальную запись обстоятельств дела в Зеркале Кармы, а затем подачу отчёта в форме официального документа. Это был материал, подтверждающий, что группа злых духов, не сумевших упокоиться в мире живых, была полностью уничтожена. Документ должен был пройти через «Пуксан», а затем отправиться на вечное хранение в центральный архив документов, расположенный в шестом кругу ада.

Раньше Чха Минхёк всегда выполнял работу настолько чисто, что хватало и устного доклада. Но как только Царь Ёнчхон взошёл на престол, он немедленно реформировал всю систему, и «процедура» стала важнее, чем когда-либо. А в основе любой процедуры лежал документ.

Кё Субок ведь не требовал, чтобы Чха Минхёк лично возвращался на Уллындо. Нужно было лишь дополнить отчёт фотографиями. Другими словами, можно было просто заставить подчинённого, или попросить того человека, которому помогли, переслать несколько снимков. По фото ведь и так видно, осталась ли у нечисти тёмная аура. Даже его допотопный смартфон способен отправлять картинки.

Но, к несчастью, Чха Минхёк был с техникой на «вы». Он даже никогда не пытался с ней подружиться. Из-за этих проклятых отчётов ему нередко приходилось торчать в офисе часами, а то и всю ночь напролёт, так что он их ненавидел всей душой. Простой и невежественный рубака, он презирал электронные устройства и прочие достижения современной цивилизации. Видя это, Ким Сокхо уже давно взял на себя обязанность перепечатывать на компьютере отчёты, написанные Чха Минхёком от руки.

«Да я лучше книгу прочитаю», — думал он. Увы, присущие воину, рождённому для битв, сообразительность и проворство не распространялись на гибкость мышления. Проще говоря, для Чха Минхёка такие понятия, как логика и философия, были пустым звуком. Так откуда ему было понять истинный смысл слов Кё Субока?

— Ха-а… Каким же я был идиотом, раз пытался что-то объяснить такой куриной башке, как у тебя. Я передам всё капитану-стратегу. Перед ним чтоб без выходок, просто делай, что скажут.

Мудрый Кё Субок, похоже, решил, что спорить с невеждой — лишь попусту тратить время. И хотя он искренне считал Чха Минхёка товарищем и не был злопамятным, он наверняка сейчас потирал ноющий лоб. Но его собеседник, Чха Минхёк, был из тех, кто даже не подумал бы изобразить сочувствие.

— Какого чёрта ты мне приказываешь? Эй, ты мне что, начальник? Ты, что ли, капитан? — прорычал он.

Он зажал в зубах сигарету и поджёг её почти стёртой позолоченной зажигалкой Zippo. Крышечка с мелодичным щелчком закрылась. В ухо вонзился полный презрения голос Кё Субока.

— Ты был лучше, когда был человеком. Тогда ты не был таким дерьмом.

— Не неси чушь, я ничего не помню. Если собираешься и дальше молоть вздор, я вешаю трубку.

— Исправленный отчёт сдай до конца сегодняшнего дня. Если не успеешь до часа Хэси*, я лично получу разрешение у Царя Ёнчхона и отправлю тебя обратно на Уллындо. В этот раз, думаю, на месяц.*

— Эй, ты что сказал, эй?!

Звонок оборвался. «Эта козявка, что, вежливость вприкуску с рисом сожрала?» Чха Минхёк уставился на загоревшийся экран и глубоко затянулся. После трёх затяжек столбик пепла длиной с ноготь отвалился и упал на землю. Он курил так быстро, что на одну сигарету у него уходило меньше минуты. Пока Чха Минхёк, прислонившись к машине, наслаждался курением, над его головой в ветхом здании открылось окно. Оно выглядело так, будто должно было издавать предсмертный скрип при малейшей попытке его открыть, но, видимо, его регулярно смазывали и ухаживали за ним — окно открылось без единого звука.

Чха Минхёк ещё до того, как окно открылось, уже знал, кто внутри и кто подходит, чтобы его открыть.

— Выкурю ещё одну и поднимусь. Поторопишь — убью.

Он опередил собеседника. Крупный мужчина с короткой стрижкой высунулся из окна по пояс и ответил:

— Голос у господина Кё был встревоженным.

— Вот я и говорю, не торопи. Не знаешь поговорки: «Поспешишь — людей насмешишь»?

— Гм. В данном случае, если поспешишь, то просто вернёшься на Уллындо. Господин Кё слов на ветер не бросает. Как только наступит час Часи*, он сразу пойдёт к директору. Не лучше ли поторопиться, тут каждая минута на счету?

«Проклятый кусок мускулов. Вот поэтому я и ненавижу этих логиков», — Чха Минхёк со злостью посмотрел на Ким Сокхо, у которого мышц было больше, чем мозгов, и затушил сигарету. Получить словесную оплеуху от этого увальня, который своим ножом способен лишь фрукты чистить, было особенно унизительно.

— Что, прицепился призрак, который умер от того, что не мог вставить свои пять копеек?.. — проворчал он себе под нос.

Чха Минхёк достал из машины чёрный пакет и с силой захлопнул дверь. Пройдя через стеклянную дверь, которая, благодаря недавней смазке, открывалась так же бесшумно, как и окно, он широкими шагами, переступая через три ступеньки, поднялся на второй этаж. На фоне обшарпанного подъезда стильная двойная дверь выглядела как портал в другой мир. Чха Минхёк быстро приложил палец к трём разным сканерам отпечатков на массивной двери и рывком открыл её.

Как и ожидалось, интерьер разительно отличался от внешнего вида. На мраморном полу не было ни пылинки, а светодиодные светильники и люстры гармонично сочетались, создавая приятное освещение. Пространство слева от входа было предназначено для приёма и консультаций, а справа — обустроено под вполне респектабельный офис. В целом обстановка напоминала королевский люкс в дорогом отеле.

Каждый клиент, приходивший в офис, сначала с сомнением осматривал ветхое, готовое вот-вот рухнуть здание, а затем, когда двойная дверь открывалась, застывал в изумлении. И было отчего: подозрительное здание стояло в безлюдной глуши, а близлежащая гора Мугван была закрыта для посещения после загадочного пожара. Вся территория у подножия горы была обнесена уродливым забором из колючей проволоки, что добавляло атмосфере жути. Сомнительный район, жуткое здание, и вдруг — роскошный офис. Как тут не удивиться? Реальность оказывалась настолько отличной от их опасений, что они не могли сдержать восхищённых возгласов.

Клиентами офиса, как правило, были VIP-персоны, в основном из политических и деловых кругов, но и они давно перестали сюда ходить. С тех пор как директор Ан Дэён стал правителем всего Ада, он прикрыл лавочку и запретил брать частные заказы. Так что уже довольно давно вместо клиентов в офисе появлялись лишь гости из преисподней. Например, сидящий там капитан жнецов… Или, время от времени, Царь Равенства из восьмого круга ада и его стратег И Чанам.

Чха Минхёк прошагал к огромному телевизору на стене и кожаному дивану. Капитан жнецов, И Чонъюн, слегка кивнул ему.

— Приветствую.

— Угу.

Чха Минхёк сделал вид, что садится напротив И Чонъюна, но вместо этого тут же рухнул на диван и бросил на стол чёрный пакет. Пакет мягко приземлился рядом с хрустальной пепельницей директора. И Чонъюн, мельком взглянув на него, удивлённо склонил голову. Внутри был папоротник.

— …Это ведь не мне?

— А кому же ещё, — ответил Чха Минхёк с закрытыми глазами, его голос был полон усталости. И Чонъюн невозмутимо кивнул, словно так и думал.

Из туалета, закрыв за собой дверь, вышел Ким Сокхо.

— Ох, простите. Съел что-то не то, живот прихватило. Генерал Чха, подожди минутку.

Чха Минхёк лишь махнул рукой, ему было лень даже отвечать. «Чтоб он провалился, этот остров. Обычно я почти не сплю, а тут просто умираю от усталости». Ким Сокхо, сев на главное место, посмотрел на Чха Минхёка, который уже, казалось, был готов захрапеть, и повернулся к И Чонъюну.

— Господин Чонъюн, так на чём мы остановились?

— Да. Вернёмся к делу… Кандидат на роль жнеца всего один.

И Чонъюн достал из-за пазухи своего одеяния Список Умерших и развернул его на столе. Он указал на одну строку, которая светилась красным. Самую последнюю. Ким Сокхо пристально всмотрелся в выделенную строку.

31/05/202* : (262) 柳到沅 / 27세 / 墜落死

262-й умерший за 31 мая 202* года: Рю Довон. 27 лет. Причина смерти: падение с высоты.

Пальцы Ким Сокхо забарабанили по кожаной обивке дивана.

— По меркам мира живых, это первый кандидат за десять лет, и всего один… Это слишком мало. Жнецы ведь взбунтуются…

— Ничего не поделаешь. Я и сам, увидев первого за десять лет кандидата, который идеально подходит под все условия, подумывал, не стоит ли смягчить критерии. Но жадность и разум — вещи несовместимые. Что не подходит, то не подходит.

И Чонъюн покачал головой, словно сожалея о собственной прямолинейности. Ким Сокхо погрузился в мрачные думы. «И что теперь делать?» Время в мире живых текло быстрее, чем в преисподней, и жнецы при каждой встрече жаловались на переработку. Говорили, что работают не в два, а в шесть раз больше. Если им сказать, что за десять лет нашёлся всего один кандидат, они придут в ярость. Но, как сказал И Чонъюн, что тут поделаешь? Критерии есть критерии.

Зеркало Кармы (업경). Зеркало у входа в загробный мир. Считается, что в нём отражаются все добрые и злые деяния, совершённые умершим при жизни. (В данном произведении используется как в прямом, так и в переносном, в том числе бюрократическом, смысле).

Час Хэси (해시). Двенадцатый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 21:00 до 23:00.

Час Часи (자시). Первый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 23:00 до 01:00.

Когда человек умирает и пересекает реку Сандзу, его душа попадает в одну из трёх категорий.

Первая — обычные умершие, что предстают перед тремя жнецами-судьями для определения своей дальнейшей судьбы.

Вторая — те, кого отбирают в качестве будущих воинов, подчинённых вон того типа, что развалился на диване. Правда, для этого есть одно условие: при жизни человек должен был быть официально зарегистрированным экзорцистом.

Третья — те, кто в будущем может стать стратегом, жнецом или, что случается реже, воином, если проявит выдающиеся боевые таланты. Это, так сказать, элита, которая начинает свою карьеру в загробном мире со ступени жнеца.

Естественно, условия отбора в третью категорию были самыми строгими. Выбор между стратегом, жнецом и воином был сродни выбору специальности в университете. Но, как уже говорилось, речь шла о будущей элите, поэтому капитан жнецов лично просматривал списки потенциальных умерших, тщательно отбирал кандидатов, а затем обсуждал и утверждал их с капитаном-стратегом.

Разумеется, кем станет кандидат в итоге — стратегом или жнецом — решали его способности. В этом процессе бесчисленное множество душ так и не получало повышения, навеки оставаясь простыми жнецами. Поэтому чем больше было кандидатов, тем выгоднее было для всех. Если кто-то не получал повышения, то у простых жнецов появлялись новые коллеги, что облегчало распределение работы. А стратеги и капитаны получали больше шансов выбрать из них самого талантливого для пополнения своих рядов.

Проблема, как уже говорилось, заключалась в том, что за десять лет нашёлся всего один кандидат. Но Ким Сокхо всегда уважал требовательность И Чонъюна. И теперь ему стало любопытно, насколько же этот человек по имени Рю Довон соответствовал критериям, раз И Чонъюн выбрал только его одного. Подумав, Ким Сокхо спросил:

— А как у него с внешностью?

И Чонъюн ответил без промедления:

— Исключительная. Более того, поразительная. Уровень «один против ста», нет, скорее «один против тысячи».

Если вы спросите, почему внешность так важна, я отвечу. Умерший до самого последнего момента жил человеческой жизнью, а люди, как известно, самые слабые существа, когда дело касается внешности. Поэтому при отборе кандидатов в жнецы внешность всегда была критерием номер один.

Выбор специальности — дело будущего, а новоиспечённый жнец, выражаясь языком корпораций, — это стопроцентный сотрудник «в полях». Самая низшая и тяжёлая работа — сопровождать души умерших и сажать их на лодку, плывущую по реке Сандзу. Справишься с этим — и путь к повышению тебе открыт.

Сам капитан жнецов И Чонъюн, когда только стал жнецом, прославился именно своей внешностью. До сих пор ходили легенды о том, как души, которые отчаянно цеплялись за мир живых, не желая принимать свою смерть, при виде него тут же успокаивались и покорно следовали за ним. Раз уж такой человек, как И Чонъюн, с уверенностью дал свою оценку, значит, с внешностью у кандидата всё было в полном порядке. Ким Сокхо согласно кивнул и задал следующий вопрос:

— А что насчёт характера?

— Нужно будет понаблюдать во время предварительной обработки, но в целом он кажется мягким. Профессия у него такая, что он, похоже, хорошо владеет мимикой.

— Профессия?

— Он знаменитость. Из тех, что показывают по телевизору, — ответил И Чонъюн, указав на выключенный настенный телевизор.

Ким Сокхо задумчиво потёр подбородок.

— Значит, потом… как бы это сказать… последователи? будут скорбеть.

— Обычно их называют фанатами.

— А! Точно, фанаты. Я в этом не силён.

И Чонъюн с улыбкой посмотрел на Ким Сокхо, который неловко почёсывал затылок. Ким Сокхо почувствовал, как его мышцы напряглись под взглядом И Чонъюна, чьё лицо было словно изваяние, созданное самим богом. И тот увалень Чха Минхёк, и его господин Царь Ёнчхон были, без сомнения, ослепительно красивы, но И Чонъюн был… как бы это сказать… красавцем в его, Ким Сокхо, вкусе.

«Точно, не зря за ним души толпами ходили и не зря он до капитана дослужился». Мысленно восхитившись, Ким Сокхо поймал его взгляд и тут же невольно уставился в потолок. Ему стало ужасно неловко, как будто И Чонъюн прочёл его мысли.

— Этот свинопас только мышцами и богат, а в голове пусто, — внезапно подал голос Чха Минхёк, которого все считали спящим.

Сейчас его грубость была как нельзя кстати.

— Я телевизор не смотрю, так что не знаю. Ха-ха, — Ким Сокхо плавно увёл разговор в сторону.

Благодаря Чха Минхёку он не опозорился, продолжая пялиться на И Чонъюна.

— Тогда когда вы начнёте предварительную обработку?

«Предварительная обработка» означала наблюдение за кандидатом в жнецы до его смерти, чтобы к его душе не прицепилась никакая нечисть. И Чонъюн поднял голову и сцепил пальцы в замок.

— Время ещё есть. На самом деле, в этом месяце кандидатов не было, и я уже открыл Книгу Жизни и Смерти на следующий, когда неожиданно наткнулся на него. Так что можно спокойно начать в следующем месяце.

— А если что-то изменится? — снова встрял Чха Минхёк, который, притворяясь спящим, всё слышал.

И действительно, списки умерших менялись так часто, что окончательный вариант утверждался лишь раз в неделю. Ким Сокхо тоже посмотрел на И Чонъюна, соглашаясь с мнением Чха Минхёка.

— Этого не произойдёт, — уверенно заявил И Чонъюн.

Левая бровь Чха Минхёка дёрнулась.

— Что за самоуверенность. Да мы в своё время из-за змея-Имуги чуть не сдохли, когда его статус за несколько дней до вознесения изменился.

Да разве только «чуть не сдохли»? Они с этим качком в человеческих телах по-настоящему умерли в загробном мире. Конечно, это было давно, и сейчас об этом можно было говорить как о байке, но тогда ситуация была критической.

Его господин тогда ещё был принцем. Он вознёс змея-Имуги, последнего в своём роде, до статуса дракона, а затем вступил в кровавую битву со своим приёмным отцом, царём Ямой. Принц сверг отца и стал новым царём. Насколько кровавым был этот путь, знали лишь те, кто его прошёл. Такие, как Чха Минхёк и Ким Сокхо.

— То был господин Имуги. И к тому же, супруг самого Царя Ёнчхона. Это совершенно другая ситуация.

Чха Минхёк окинул И Чонъюна на удивление серьёзным взглядом. Как и у Царя Ёнчхона, в чьих глазах плясали искры пламени, зрачки Чха Минхёка под влиянием господина были тёмно-алыми. Это был острый взгляд охотника, выслеживающего зверя. И Чонъюн, хоть и не подавал виду, каждый раз чувствовал, как у него по спине пробегает холодок, когда вечно насмешливый и сквернословящий Чха Минхёк проявлял свою истинную, угрожающую натуру воина.

— Рю Довон, говоришь, — Чха Минхёк кивнул на разложенный на столе список умерших и поднялся. — Предварительная обработка, окончательная, неважно. Я этим займусь. А ты проследи, чтобы дата его смерти не сдвинулась.

— Господин Минхёк, вы разве не заняты?

— Что за вопрос. Занят, чертовски занят. Поэтому и не хочу, чтобы меня ещё больше загружали подобными делами. Просто пришли мне информацию в Зеркало Кармы.

«Что-то не сходится. Он же просто пытается откосить от командировки на Уллындо, это же очевидно», — у Ким Сокхо язык чесался высказать это вслух, но, подумав о социальном статусе Чха Минхёка, он решил проявить такт.

— Я думаю, это к лучшему, что генерал Чха поможет. Сразу отпадёт множество поводов для беспокойства. Господин Чонъюн, вы же знаете, генерал Ча выполняет работу безупречно.

— Да… С этим я согласен. Но вы уверены, что всё в порядке?

Чха Минхёк раздражённо отмахнулся, мол, не спрашивай дважды. Он вытряхнул сигарету из пачки, зажал её в зубах и уже собирался вразвалочку уйти, как за спиной раздался весёлый голос Ким Сокхо:

— Генерал Чха! Куда же вы! А отчёт писать?! Если вы сейчас уйдёте, то вернётесь нескоро. Может, нам на ужин приготовить тот папоротник, что вы принесли?

Чха Минхёк застыл на месте, и лицо его мгновенно скисло. Ким Сокхо нарочито зашуршал чёрным пакетом.

— Айщ… Чёрт. Что за жизнь…

Чха Минхёк переложил сигарету из рта за ухо, и его тело резко развернулось.

В тёмной спальне на прикроватной тумбочке электронные часы показали 5:30. Лежавший рядом телефон запищал, издавая монотонный звук будильника.

— М-м…

Тело, спавшее в обнимку со своей кроватью, дёрнулось, и из-под одеяла высунулась тёплая рука. Он смутно ощутил, как растрёпанные за ночь волосы щекочут лоб и брови. Рю Довон, никогда не капризничая по утрам, тут же сел и выключил будильник.

— Ха-а…

Он опустился на колени на замолчавшей кровати и, закрыв глаза ровно на десять секунд, стряхнул с себя остатки сна. Его день начинался с глубокого вдоха. Спокойно подышав десять секунд, он нажал кнопку на пульте у изголовья. С тихим жужжанием жалюзи на окнах поползли вверх, и в спальню, до этого тёмную, как склеп, влился синий рассвет.

На волнах реки Ханган за окном переливались отблески утренней зари. С восходом солнца они будут похожи на рассыпанные жемчужины. Время, когда даже последние ночные огни города закрывают глаза. Приближалось утро, которое наступало с неизменным постоянством.

Спустившись с кровати, Рю Довон широко распахнул окно и принялся за уборку. Он расправил смятое за ночь одеяло, придав ему идеальную форму, затем взял ручной пылесос и тщательно, почти дочиста, пропылесосил постельное бельё, после чего снял наволочку и заменил её на свежую, постиранную заранее.

На эту простую уборку уходило ровно десять минут. Затем Рю Довон вошёл в ванную, смежную со спальней. Когда он вышел, справив нужду, почистив зубы и умывшись, на его подбородке не было ни единой щетинки. Недавно он сменил мыло, и теперь от кожи исходил лёгкий аромат масла ши.

Он сразу же направился в гардеробную, откуда вышел уже в спортивной одежде. На руке — чехол-браслет с надёжно закреплённым телефоном. На запястье — умные часы. В ушах — наушники. Влажную от умывания чёлку он кое-как растрепал рукой и достал из холодильника бутылку с водой, приготовленную ещё вчера вечером. В прозрачной бутылке плескалась подозрительная розовая жидкость — протеиновый порошок с добавлением коллагена и лимонного ароматизатора.

Привычным жестом окинув взглядом свою огромную квартиру и убедившись, что всё в порядке, Рю Довон вышел за дверь. Едва он сошёл с лифта, его кроссовки с туго завязанными шнурками перешли на лёгкий бег.

Было ровно шесть утра. Время, когда начиналось утро Рю Довона. Утро, которое наступало с точностью до минуты.

Тап, тап, тап. Ритмичный бег вскоре вывел его на набережную реки Ханган. С такой скоростью он доберётся до спортзала ровно в 6:30, и отдельная кардиотренировка ему не понадобится. На утренней набережной уже было оживлённо от людей, вышедших на раннюю пробежку.

Среди них были и те, с кем он сталкивался каждый день и уже успел сдружиться на расстоянии — они обменивались с ним приветственными кивками. Были и те, кто узнавал его и удивлённо застывал на месте. Но большинство — это были просто люди с усталыми лицами, которые, как и он, пытались начать свой день с пробежки. Поэтому Рю Довон не стал выпендриваться, надевая кепку или солнцезащитные очки.

— Фу-ух, фу-ух…

Пробежав минут пятнадцать и контролируя дыхание, он начал понемногу задыхаться и вспотел. Волосы намокли, руки стали скользкими. Пока он бежал, поддерживая один и тот же темп, синева рассвета рассеялась, уступая место полноценному утру. Ночные огни города окончательно погасли, и речная гладь засияла ярче обычного. Зимой, погружённой в свой сезонный сон, даже к моменту его прибытия в спортзал было ещё темно, но мартовская весна будила утро раньше, и вокруг было уже светло.

Во время бега он ни о чём не думал. Из наушников лились популярные песни, захватившие все музыкальные чарты, но Рю Довон никогда не подпевал и не напевал их про себя. Музыка была лишь инструментом для измерения времени бега. Чтобы погрешность была минимальной.

Покинув набережную, Рю Довон наконец перешёл с бега на шаг. Он открутил крышку принесённой с собой бутылки, сделал глоток и проверил часы. 6:30:14. И сегодня он прибыл вовремя. Смяв пустую бутылку, он выбросил её в урну у входа в спортзал.

Навязчивая потребность соблюдать время преследовала его постоянно. Он должен был неукоснительно следовать установленному распорядку в отведённое время, только тогда день проходил гладко. Он знал, что это одержимость, но ничего не мог с собой поделать. А ведь можно было бы подольше поспать, не заниматься спортом с самого утра, есть то, что нравится, не считая калорий. Рю Довон прекрасно это понимал, но то, что он сам заточил себя в рамки изнурительных тренировок, было целиком и полностью его выбором.

Когда-то он боялся времени. Звук движущихся часовой, минутной и секундной стрелок причинял ему боль. Он не хотел снова переживать те дни своего детства, когда, испугавшись буйного отца, он прятался под одеялом и тупо убивал время.

Для человека, который боялся каждой минуты и каждой секунды, единственный способ победить время — это не тратить его впустую. Быть занятее всех, планировать всё до мелочей. Он настолько сжился с этим, что сам осознавал: его травма не прошла, а переродилась в одержимость.

— О, пришёл? — встретил его тренер с опухшими глазами.

Рю Довон махнул ему рукой и сразу же направился в раздевалку, где переобулся, повесил на шею спортивное полотенце и вышел. От тренера густо несло перегаром. Растягиваясь и разминая мышцы, Рю Довон внезапно спросил:

— Вчера хорошо погуляли?

— Ох, и не говори. Вчера же как раз соревнования закончились. Все как с цепи сорвались, до четвёртого захода без остановки гудели.

— Хён, ты же ещё не протрезвел. Хоть похмелился?

— Вот с тобой закончу и пойду за супом из проростков. Ваше Высочество, не беспокойтесь. Я хоть и такой, но всё же профессионал. Уже проснулся, так что не переживайте.

Тренер плотоядно ухмыльнулся и своими толстыми руками проверил плечи и спину Рю Довона, после чего удовлетворённо улыбнулся. В глазах Рю Довона это выглядело как пьяное кривляние, но когда тренер ощупал его грудь, проверяя усердно накачанные большие грудные мышцы, в его взгляде промелькнула гордость.

— Что-то мне тревожно.

— Вечно вам что-то тревожно, Ваше Высочество.

— Хён, ты только что пошатнулся, нет?

— Эй-эй. Ваше Высочество. Клевета запрещена.

«Если бы не я, тренер бы сейчас дрых без задних ног. Разделять работу и личную жизнь — это, конечно, правильно, но… эх, надо было сказать, что сегодня потренируюсь один», — с тоской подумал Рю Довон.

— С сегодняшнего дня мы будем качать переднюю зубчатую мышцу! Дорогой клиент, давайте вместе нарастим вам мощную спину! Я, ваш покорный слуга, подарю нашему клиенту Рю сцену с обнажённым торсом, которая войдёт в анналы истории!

— Твоя речь то в Чосон занесёт, то в Северную Корею… Хён, ты точно не протрезвел.

— Да протрезвел я, придурок. Ты что, хёну не веришь?

Смотря с подозрением на тренера, который с глупой улыбкой протягивал ему пояс для пауэрлифтинга*, Рю Довон нехотя взял его. В стороне гири и гантели, сложенные в аккуратный ряд, словно вопрошали, готов ли он.

Директор Ким прибыл как раз к концу тренировки и радостно поприветствовал Рю Довона, вышедшего из душа с мокрыми волосами. После использования шампуня и геля для душа, которые он хранил в своём шкафчике, от него исходил лёгкий аромат мускуса.

— Довон, доброе утро.

— Здравствуйте.

Обменявшись привычными приветствиями, они сели в фургон. Рю Довон принялся перебирать пакет с салатом, который прихватил с собой менеджер. Обычно на завтрак он предпочитал корейскую кухню, но в дни съёмок приходилось следить за формой, поэтому он заменял её протеиновым хлебом и салатом. Он жевал невероятно сухой хлеб с таким видом, будто это была самая невкусная еда в мире. Проверив время, он увидел 8:20. Через десять минут они будут дома, где ему нужно будет быстро переодеться, а затем — следовать расписанию до самого конца дня.

Сев за руль, директор Ким коротко изложил план на сегодня:

— Сегодня сначала навестим режиссёра Юна в больнице, а потом сразу поедем в Намъянджу.

— Хорошо.

Крупный лист салата с аппетитным хрустом исчез у него во рту. Но на лице едока не дрогнул ни один мускул. Директор Ким, взглянув в зеркало заднего вида на Рю Довона, жующего траву без всякой заправки, осторожно спросил:

— Тебе ещё не надоела эта диета? Может, сменить заведение?

«Как же я ненавижу красную капусту…» — подумал Рю Довон, но без тени эмоций расправился с фиолетовым овощем.

— Всё в порядке. Где ни покупай, салат — он и есть салат.

— Ну, всё-таки в разных местах состав салата отличается. Ах да, в последнее время появились заправки с нулевой калорийностью. Может, с ними будет повкуснее?

— Это ещё хуже. Лучше я потерплю, а потом за один приём съем что-нибудь вкусное.

— Ха-ха. Ну да.

В глазах директора Кима этот здоровяк выглядел донельзя мило. Будто ребёнок, который капризничает из-за еды.

— А… Не могу больше.

Сегодня предстояло много съёмок, и нужно было плотно поесть, но еда просто не лезла в горло. Рю Довон закрыл контейнер с салатом, в котором осталась ещё половина, и до самого дома долго и мучительно жевал сухой хлеб.

Заехав домой и переодевшись, он вышел с уже подсохшими, слегка взъерошенными волосами. Ему всё равно на съёмочной площадке наденут парик и наложат грим, так что заезжать в салон не было нужды. Сев в машину в простой спортивной одежде, Рю Довон открыл окно. Запах освежителя воздуха, который расторопный директор Ким распылил, чтобы избавиться от запахов еды, для чувствительного носа Рю Довона был слишком резким.

Но он не подал виду. Это было сделано ради него, поэтому он был только благодарен.

— Сколько до больницы?

— Хм… Навигатор предлагает ехать по Олимпийскому шоссе, но я знаю дорогу до больницы Сеён. Минут сорок, не больше. Поспи пока.

— Хорошо.

Директор Ким и сам знал, что Рю Довон не уснёт, и сказал это просто так. Он восхищался этим парнем, который вставал на рассвете, бегал, а потом ещё и занимался в спортзале. И при этом не выказывал ни малейших признаков усталости. «Просто железный человек какой-то».

Как и ожидалось, Рю Довон до самого приезда в больницу внимательно изучал сценарий на сегодняшний день. Он снова и снова повторял уже выученные реплики и разминал запястья перед сценами фехтования.

Директор Ким, не мешая ему, съехал с Олимпийского шоссе на Сеён-ро. Возле университетской больницы всегда было многолюдно. Зная, насколько Рю Довон чувствителен ко времени, он нагло вклинился в поток, обогнал несколько машин и заехал на парковку.

У главного входа в больницу сотрудники сажали тюльпаны. Весна — пора цветов. Даже в унылой больнице распускались прекрасные цветы. Тут и там можно было увидеть пациентов и их опекунов, фотографирующихся на их фоне. Рю Довон безучастно скользнул по ним взглядом. Цветы, посаженные на перепутье жизни и смерти, были прекрасны. И аромат их был приятен. Людям, которые узнавали его и заговаривали с ним, он отвечал сдержанной улыбкой. Видимо, из-за специфики места, хоть люди и перешёптывались, никто не вёл себя бестактно, не тыкал в него телефоном с просьбой сфотографироваться.

Директор Ким шёл рядом с Рю Довоном, неся в руках коробку с напитками.

— Ах, Довон. Завтра во время дневных съёмок у тебя будет короткое интервью для «Look». Примерно в 3:20? Я уже предупредил режиссёрскую группу, так что они, скорее всего, отпустят вовремя. Я посмотрел вопросы от «Look», они в основном касаются «Мартер». Сказали, что главный редактор приедет лично. Я договорился о встрече в кафе рядом со съёмочной площадкой.

— Понял.

— Список вопросов я тебе скину в мессенджер. Я там набросал примерные ответы, ты просмотри.

Пауэрлифтинг – это силовой вид спорта, целью которого является поднятие максимально возможного веса в трех основных упражнениях:приседания со штангой, жим лежа, становая тяга.

— Да. Спасибо.

— Да что там. Мы так долго добивались этого контракта, нужно выложиться по полной.

— Какой номер палаты?

— Говорят, 1204. Это двухместная палата, так что, думаю, будет комфортно.

— Хорошо.

Не то чтобы Рю Довон был настолько привередлив, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как количество коек в палате, но директор Ким всегда проявлял излишнюю заботу. Рю Довон на это лишь улыбнулся.

Войдя в холл больницы, они окунулись в атмосферу, разительно отличавшуюся от той, что царила снаружи, среди цветов. Здесь было невероятно много людей. Больных и здоровых. Люди были повсюду. Вместе с директор Кимом Рю Довон уверенно направился к лифтам, ведущим в больничные корпуса. «Который сейчас час…»

Именно в тот момент, когда он взглянул на свои часы с золотым корпусом, в его уши ворвалось сразу несколько пронзительных голосов.

— Чего?

— Что такое?

— А он что тут делает? Болеет, что ли? Эй, открой список умерших. Посмотри, есть ли там его имя.

— Опять начинается…

— Да нет же! Может, он просто пришёл на обследование! А вдруг у него смертельная болезнь!

— Ох, утащите его кто-нибудь. Ну почему он такой….? Так хочется прибавить себе работы?

Рю Довон, до этого шедший уверенным шагом, резко остановился. Директор Ким, успевший уйти на два шага вперёд, обернулся.

— В чём дело?

Рю Довон, не поворачивая головы в сторону, откуда доносились голоса, замер и прислушался. Голоса, казалось, звучали прямо у уха, но в то же время доносились издалека. Их было, по меньшей мере, трое.

— Хм. А сегодня он не в костюме. Но красивому парню даже спортивки идут. Угу.

— Он тоже человек, может, ему просто захотелось надеть треники!

— Да уж, оболочка не виновата. Это всё лицо виновато.

— Ах-х… какой красивый. Как думаете, когда придёт день его смерти, он будет работать с нами? Он же такой красивый.

— Да прекрати ты!

…«Когда придёт день его смерти, он будет работать с ними»? Что это значит? Обычно он бы просто проигнорировал подобный разговор, но сегодня он звучал на удивление отчётливо. За годы работы в этой индустрии он научился одному: и похвалу, и ругань пропускать мимо ушей. Но сегодня, по какой-то странной причине, их разговор задел его. Он не хотел, но не мог не вслушиваться.

— Довон?

— …А. Ничего.

— Лифт ужасно медленный. На каждом этаже останавливается.

— И не говорите.

Они не просто знали, кто он такой, — их разговор, чем больше он вдумывался, становился всё более и более подозрительным. «Может, у меня стресс? Или моему терпению пришёл конец?» Рю Довон обернулся, чтобы наконец рассмотреть этих назойливых созданий, которых он так долго игнорировал. У кафетерия в холле, как и всегда, толпились фигуры в чёрных шляпах-катах и турумаги.

От кафетерия до лифтов было приличное расстояние. Но их щебетание доносилось до него так ясно, будто они стояли рядом, не упуская ни единого слова.

Четверо… Рю Довон впился в них взглядом, изучая их внешность. Резкая граница между белоснежными лицами и шеями говорила о том, что это грим. На веках — тени… нет, скорее, чёткие красные полосы, словно проведённые губной помадой. Видимо, тем же, чем были накрашены глаза, были накрашены и губы — у всех четверых они были алые, будто они только что съели мышь. На грим пекинской оперы это не было похоже…

Приглядевшись, он с удивлением заметил, что под странным гримом скрывались на удивление красивые мужские лица. Все четверо были мужчинами.

«…Так они не призраки?»

— А?! Он на меня посмотрел!

Один из них ткнул пальцем прямо в Рю Довона. Остальные трое тут же резко повернули головы в его сторону. Рю Довон не отвёл взгляда, встретившись с ними лицом к лицу, пусть и на расстоянии.

— Эй! Он что, нас видит?!

— Что за чушь. Наверное, рядом есть какой-то чувствительный человек. Отсюда дотуда далеко.

— Да нет же! Я точно встретился с ним взглядом!

— Вечно ты паникуешь. Можно же просто пойти и проверить.

Одна из фигур резко дёрнулась вперёд и в одно мгновение преодолела разделявшее их расстояние. По мере приближения он всё отчётливее видел лицо с невиданным ранее гримом. Даже олимпийский чемпион по бегу не смог бы сократить дистанцию так быстро.

Рю Довон, не отрывая взгляда от налитых кровью глаз налетевшего на него мужчины, в последний момент едва заметно отвёл взгляд в сторону. Чтобы это не выглядело неестественно, он перевёл взгляд на меняющиеся цифры на табло лифта.

— Эй. Ты меня видишь? — невысокий темноволосый мужчина заглядывал ему в лицо.

Рю Довон, сделав вид, что достаёт телефон, украдкой посмотрел на его ноги. На автограф-сессии ему показалось, что у них нет ног и они парят в воздухе, но, к своему удивлению, он увидел на нём чёрные кожаные туфли. Поскольку он сейчас снимался в историческом фильме, он прекрасно знал, как называется такая обувь. Через несколько часов ему предстояло надеть точно такие же.

Хыкпхихэ*. Чёрные кожаные туфли, которые носили гражданские и военные чиновники во времена династии Чосон. Рю Довон, опустив голову, делал вид, что смотрит в телефон, но сам, приподняв глаза, искоса смотрел из-под чёлки. Взгляд его скользнул под распахнутые полы турумаги мужчины. На поясе у того был повязан красный пояс-пхумдэ*. Хоть он и отличался по дизайну от того, что Рю Довон носил на съёмках, он прекрасно знал, что означает этот аксессуар. Это был знак различия, указывающий на ранг. «Будь я поближе, смог бы рассмотреть пояса и у остальных троих…»

Странный грим, шляпа-кат и турумаги, разные цвета поясов и даже хыкпхихэ. И вдобавок ко всему, сверхъестественная скорость. Рю Довон не сдержал горькой усмешки.

— Ха, ну и дела.

— Почему он смеётся? Что такое? Похоже, всё-таки не видит.

Мужчина с сомнением посмотрел на Рю Довона, склонив голову набок. Рю Довон, как ни в чём не бывало, убрал телефон и поднял голову. Чего только в жизни не бывает… Поистине, с чем только не столкнёшься. директор Ким, занимавшийся корректировкой расписания, мельком взглянул на усмехнувшегося Рю Довона и огляделся по сторонам.

— Довон, что-то не так? Кто-то шепчется за твоей спиной?

— Нет, дело не в этом. Хён, запишите меня, пожалуйста, на приём к доктору Паку.

— А?! Что?! С чего вдруг?

Доктор Пак был психиатром, который вёл Рю Довона ещё со времён его стажёрства. Когда-то он ходил к нему так же часто, как воробей залетает на мельницу, но после двадцати двух лет сказал, что больше в этом не нуждается. Директор Ким был уверен, что он полностью адаптировался к жизни в шоу-бизнесе, похожей на джунгли. И вдруг, ни с того ни с сего, в больнице, спустя пять лет, он упоминает доктора Пака.

Испуганный директор Ким, оглядываясь по сторонам, прошептал так, чтобы слышал только Рю Довон:

— У тебя паническая атака? Или ты снова слышишь тиканье часов? Или… э-э… ты чувствуешь какие-то странные симптомы?

В этот момент подошёл лифт. Двери открылись, и из замкнутого пространства высыпала толпа. Рю Довон и директор Ким вошли последними и встали у дверей. Подозрительный мужчина всё ещё смотрел на Рю Довона, скрестив руки на груди.

Рю Довон нажал кнопку закрытия дверей. Щель между ним и мужчиной становилась всё уже. И в тот самый миг, когда толстые створки почти закрылись, он произнёс:

— Я вижу странные вещи.

— А-а-а?! Что-о?!

— Что?! Так это правда! Он сказал, что видит меня!

Одна брошенная фраза ввергла в хаос и директор Кима, и незнакомца одновременно.

Вышедший из дома Чха Минхёк держал в зубах сигарету. Он жил в тихом коттеджном посёлке недалеко от горы Пуксан, в самом верхнем доме, ближайшем к горе. В мире людей дом для него был лишь декорацией, необходимой для имитации человеческой жизни, поэтому он выбрал это тихое и уютное место.

Спуск с холма, на котором стоял дом, был довольно крутым. Ничего не поделаешь, раз живёшь на вершине. Умело припаркованная машина выглядела так, будто склон холма был для неё удобной постелью. Чха Минхёк стряхнул пепел и снова затянулся. «Ах, на самом деле, к чёрту эту машину, можно же просто подняться на гору, открыть врата и пройти. Зачем нужно это утомительное вождение? Так утомительно и муторно жить как человек, не будучи им».

Чха Минхёк в человеческом теле умирал дважды. Первый раз — в незапамятные времена, когда он, пронзённый мечом подчинённого, которому доверял, попал в Ад. Там он, как умелый воин, жил припеваючи, пока его не перевели в одиннадцатый круг ада — владения его нынешнего господина. И с тех пор для Чха Минхёка началась бурная жизнь. А всё из-за любовных интрижек его господина, Царя Ёнчхона, и последнего в мире змея-Имуги.

Эта история тоже длинная и бесконечная… Если вкратце, то семена нынешнего порядка были посеяны тогда, когда завистливые Десять Царей Ада решили разрушить их идиллические отношения. Они не только повесили на них все мыслимые и немыслимые обвинения, но и довели до того, что его господин, потеряв память, предстал перед судом и был унижен. Как же он был взбешён, когда смотрел на своего рычащего господина, который забыл даже своего возлюбленного Имуги. Он кричал и буйствовал, что его господин не заслуживает такого унижения, но, чёрт побери, снова очнулся человеком, выброшенным в мир живых.

А вторая смерть настигла его, когда его господин, вернув и память, и своего Имуги, поднял восстание. В человеческом теле он спустился в Ад, где сражался насмерть и героически погиб. Причём рядом с тем самым «качком-свинопасом».

Их жизни отнял господин, и он же их вернул. Поэтому связь между этой троицей была куда крепче, чем казалось на первый взгляд. Чха Минхёк и Ким Сокхо всегда были безгранично преданы Царю Ёнчхону, а тот, хоть и был, по словам Чхоряна, полным отморозком, к своим двум подчинённым относился на удивление снисходительно.

Хыкпхихэ (흑피혜) — это традиционная корейская обувь, которую носили в эпоху Чосон. Буквально переводится как "черные кожаные туфли" (черный - 흑 [хык], кожа - 피 [пхи], обувь/туфли - 혜 [хе]).

Пояс пхумдэ (품대) — это один из видов традиционных корейских поясов, который использовался в основном во времена династии Чосон (1392-1897 гг.). Он был частью официальной и парадной одежды чиновников и знати.

Забавно было то, что, дослужившись до капитана гвардии, он снова, снова и снова оказывался в мире живых, в человеческом теле. Снова. Из-за работы. «Чёрт, всё коту под хвост… хотя, хм, нет, не совсем так, да?» До этого, пожалуй, не дошло.

Да об этом впору было писать биографию. Сейчас-то, конечно, жизнь стала куда проще, чем раньше, поэтому можно было рассуждать об этом с лёгкостью, но, оглядываясь назад, он понимал, что прожил жизнь, полную ожесточённой борьбы. Поэтому Чха Минхёк не видел смысла скрывать свои заслуги. Он выставлял их напоказ, требовал признания и частенько вёл себя как заправский «ккондэ», как сказала бы нынешняя молодёжь.

— Приветствую вас, господин Минхёк.

Он уже собирался сесть в машину, как вдруг кто-то выскочил перед ним. Это был И Чонъюн. Чха Минхёк не стал скрывать своего раздражения.

— Чего тебе? Если в Управление, то иди через гору. Попросишь подвезти — убью.

И Чонъюн не нравился Чха Минхёку. То, что он и Ким Сокхо, как прямые подчинённые Царя Ёнчхона, совершившего революцию в загробном мире, получили повышение, было само собой разумеющимся. А вот И Чонъюн был из тех, кого посадили на специально созданную должность. Капитан жнецов, подумаешь. Давать капитанский чин тем, кто просто вкалывает в мире живых, как проклятый.

— Я пришёл не за этим, а чтобы передать вам кое-какие указания.

— Если собираешься опять разглагольствовать, передай через Ким Сокхо. Мне лень слушать.

— Нет, вы должны выслушать. Это касается предварительной обработки кандидата в жнецы. Дело важное, иначе я бы не пришёл лично.

И эта его вежливая манера тоже ужасно бесила. А из-за его смазливой мордашки — вдвойне. Но, как бы то ни было, они были равны по статусу, капитаны, поэтому нельзя было просто послать его ко всем чертям. Это был прямой приказ Царя Ёнчхона, и, как бы это ни раздражало, его нужно было соблюдать.

Чха Минхёк зажал в зубах новую сигарету и кивнул, мол, говори.

— Прошу вас, будьте осторожны, чтобы жнецы ничего не заметили. Если они узнают, что вы приставлены к кандидату, они будут страшно завидовать. Всё-таки, когда они были кандидатами, этим занимался я.

— В худшем случае подумают, что его отбирают в воины. В чём проблема?

— В этом-то и проблема. Они будут свято верить в одно, а когда тот явится в загробный мир, окажется, что он такой же жнец, как и они. В мире людей он — первый кандидат за десять лет, но в загробном мире прошло не меньше ста лет. Уже одно это привлечёт к нему много внимания.

С понедельника по пятницу, в восемь утра, внизу останавливается автобус детского сада. Чха Минхёк подумал, что И Чонъюну в самый раз было бы выходить из этого автобуса. «Ну точно, блин, родитель на собрании».

— Да, учитель. Я примерно понял, о чём вы, так что хватит болтать, идите уже.

— Я должен передать вам ещё одно указание.

— Да-да, учитель. Я же сказал, хватит болтать, но вы у нас человек с принципами, я погляжу.

— Второе: вы не должны вступать с ним в физический контакт. На то есть две причины. Первая та же, что я уже назвал, а вторая…

Глаза Чха Минхёка закатились так, словно он вот-вот сойдёт с ума.

— Ах… ну что за херня… Эй, ты умереть захотел? Ты меня за кого принимаешь? Я, значит, вызвался помочь, а ты мне тут условия ставишь? Говоришь мне не трахаться с каким-то уродом, которого я и в глаза не видел?

Он с издёвкой сложил ладони и сделал несколько шлепающих движений, имитирующих секс. Но И Чонъюн был тоже не лыком шит. Он не только не стушевался, но и выпрямился, сверкая глазами. Чха Минхёк не понимал, почему Ким Сокхо так млеет от этой рожи, но его собственное терпение было уже на исходе, и смазливая внешность И Чонъюна на него не действовала.

— Прошу прощения. Но я обязан был вас предупредить. Мой долг — защищать кандидата в жнецы.

Звучало так, будто Чха Минхёка выставляли каким-то бесстыжим извращенцем. Обидно не было, но ситуация была настолько абсурдной, что у него вырвался смешок. Он не видел этого Рю Довона или как его там, и не знал, как тот выглядит, но у Чха Минхёка всегда был один и тот же вкус. Невысокая, ростом ему по грудь, с внешностью, напоминающей кролика. Милая девушка с весёлым характером, которая заставляет улыбаться одним своим присутствием, — вот его типаж. И такую девушку он встречал лишь до своей первой смерти. А после смерти жизнь в Аду была настолько суматошной, что на любовь у него просто не было времени.

Поэтому Чха Минхёк считал себя человеком с чистым и преданным сердцем. И небезосновательно. Он не заводил романов не потому, что не хотел, а потому что был занят, и не был из тех, кто раздаёт свои чувства направо и налево. И тут этот наглый жнец смеет…

— Эй, иди сам. Я отказываюсь.

Чха Минхёк бросил сигарету и рывком распахнул водительскую дверь. И Чонъюн, ничуть не смутившись его демаршем, завёл руки за спину.

— К сожалению, уже поздно. Я уже передал дело вам. Получены печати и Великого Царя, и начальника Кё.

Он даже покачал головой, мол, как жаль. «А этот ублюдок — тот ещё хитрый лис», — понял Чха Минхёк. Да сам девятихвостый лис-кумихо, увидев И Чонъюна, сбежал бы в ужасе. Чха Минхёк, опустив все стёкла в машине, надел солнцезащитные очки и скривил верхнюю губу.

— Тогда давай закроем тему. А? Я сам разберусь.

— Пообещайте мне. Что вы будете в целости и сохранности сопровождать кандидата до того дня, как он пересечёт черту смерти и реку Сандзу.

— «Сопровождать», как же. Наш сердобольный учитель И Чонъюн, спускайтесь-ка лучше вниз и учите своих жнецов-сопляков.

Он зажал сигарету в уголке гладких губ, и левый уголок рта дёрнулся в усмешке. Даже в солнцезащитных очках было видно, что он откровенно издевается.

Машина завелась и, не тормозя, понеслась вниз по склону. Оставшийся в одиночестве И Чонъюн смотрел вслед удаляющейся машине, а затем закрыл глаза рукой. Ярко-синее небо померкло, став тёмным, как свет Ада.

— Кажется, я совершил ошибку…

Причём ошибку всей своей жизни. Вырвался то ли вздох сожаления, то ли бормотание.

В слишком уж погожие дни настроение, наоборот, портилось. В такие дни обязательно случались какие-нибудь неприятности. Уж лучше бы лил проливной дождь. Как и ожидалось, Чха Минхёк, под неспешно плывущими по небу облаками, был остановлен у маленького пропускного пункта.

— Вы по какому вопросу?

На съёмочной площадке, подумать только, был даже охранник. Чха Минхёк высунулся из окна машины и указал на видневшуюся вдали парковку, заставленную большими грузовиками.

— Осмотр.

— Какой проект?

«У него что, шипы на пятках вырастут, если он проявит немного гибкости и просто пропустит меня?» — подумал Чха Минхёк. Но он в мире живых прошёл через огонь, воду и медные трубы. Подобные проверки были для него проще пареной репы.

— «Воры».

Он брякнул первое, что пришло в голову. Охранник, проверив список, с сомнением переспросил:

— Такого проекта у нас нет. Прошу прощения, сэр, как ваше имя?

«Так это не просто охранник, а служба безопасности. Чёрт, да какая разница». Чха Минхёк, не моргнув глазом, продолжил врать. Раздражение нарастало. Выражение его лица было настолько наглым, что любой мошенник обзавидовался бы.

— Чха Минхёк, директор «Сониль Продакшн». Тебя что, ответственный не предупредил? Ай, да что у вас тут за работа такая. Я трижды звонил, говорил, что сегодня приеду лично для осмотра.

Он сдвинул солнцезащитные очки на лоб и свирепо уставился на охранника. Ложь была наглой и безупречной. Между его пальцами, словно из ниоткуда, появилась фальшивая визитка. Это была работа Ким Сокхо, который дал её ему на всякий случай.

Сотрудник службы безопасности попеременно смотрел то на протянутую визитку, то на перекошенное от злости лицо Чха Минхёка, а затем, попросив подождать минутку, достал свой телефон. Чха Минхёк, предвидя это, достал свой собственный телефон, привезённый из офиса, пару раз нажал на экран и протянул его охраннику.

— Держи.

Сотрудник с подозрением взял телефон, но, увидев на экране вызов абоненту с именем «[Ответственный в Намъянджу, Ким Сонмин]», удивлённо протянул: «А-а…».

Чха Минхёк принялся неторопливо покачивать дужкой очков, сдвинутых на лоб, ожидая. «Сам выглядит как знаменитость, а представляется директором какой-то подрядной организации». Слушая гудки в трубке, сотрудник искоса, недоверчиво поглядывал на Чха Минхёка.

— Алло.

— Да, начальник. Это служба безопасности на въезде. Приехал господин Чха Минхёк, директор «Сониль Продакшн».

— А, да. Срочно пропустите его.

— Понял.

Это Ким Сокхо, понизив голос, изображал начальника. Чха Минхёк фыркнул, мысленно посмеиваясь над его никудышной игрой.

— Убедился? — он бросил на охранника, возвращавшего ему телефон, взгляд, говоривший: «А я что говорил?».

Сотрудник смущённо нажал кнопку, поднимая шлагбаум.

— Прошу прощения за неудобства. Проезжайте.

— Хорошо работаешь, парень. И впредь так же проверяй, — бросил Чха Минхёк с ухмылкой, снова опустил очки на нос и вернулся в машину.

Его автомобиль проехал по асфальтированной дороге и свернул на грунтовую парковку. Седан Чха Минхёка занял место в ряду грузовиков съёмочной группы.

Припарковавшись, Чха Минхёк достал с заднего сиденья свой бережно хранимый меч и вышел из машины. Дверь с глухим стуком закрылась, и лёгкий ветерок взъерошил его волосы. Вдалеке виднелись соломенные крыши сгрудившихся домиков. Чха Минхёк уверенно зашагал ко входу на съёмочную площадку, повторяя имя своей цели.

— Рю Довон…

Судя по фотографии, которую прислал И Чонъюн, парень был примерно одного с ним роста и телосложения, и к тому же чертовски красив. На фото его «оболочка» выглядела даже более привлекательной, чем у самого И Чонъюна, чья внешность наделала столько шума в загробном мире. Стоило ему пересечь реку Сандзу, как за него начнётся драка — все захотят заполучить его себе. Что в мире живых, что в мире мёртвых, красивая внешность всегда приветствовалась.

Да только ему было на это плевать. Чха Минхёк планировал сегодня лишь присмотреться к объекту, и если тот окажется не по зубам, просто сделать вид, что он выполняет свою работу, а самому заняться другими делами. В конце концов, он взялся за это лишь для того, чтобы не писать отчёт. У него и без того дел было по горло.

Чха Минхёк огляделся. Кроме группы сотрудников, куривших в сторонке, вокруг не было ни души. Раз уж здесь столько чёрных фургонов, а людей не видно, значит, идут съёмки.

Вытащив из заднего кармана брюк скомканный листок бумаги, Чха Минхёк пробежался по небрежно нацарапанным строчкам. Это была выжимка из расписания Рю Довона, которую прислал И Чонъюн, — только то время, когда их пути должны были пересечься.

Он посмотрел на небо, прикидывая время, затем достал сигарету и снова взглянул на листок. Сейчас примерно 3:20… Рю Довон с часу до трёх снимался в пяти сценах, а с трёх до полчетвёртого у него был перерыв и репетиция. В таком случае…

— Перерыв, так почему его не видно? Срать, что ли, пошёл.

«И где ты прячешься?» Чха Минхёк злобно зажевал фильтр сигареты, словно жвачку, и глубоко затянулся. В тот момент, когда струйка дыма, бледнее облаков, просочилась сквозь его зубы, он услышал голоса.

— Не переживай так сильно. Если что, потом доснимем. Давай просто попробуем сделать так, как тебя учил режиссёр Юн.

— Да. Мне кажется, это вы, директор, волнуетесь больше.

— Эй, что за слова. Я нашему Довону верю.

Тихий разговор двух мужчин раздался у него за спиной. Бровь Чха Минхёка дёрнулась. Искать не пришлось, сами явились. Того, что рядом, можно просто оглушить. А Рю Довона сегодня нужно будет ненадолго похитить и вежливо, но твёрдо пригрозить, что если он не будет сотрудничать, его ждут большие неприятности. «Ну, если парень умный, то поймёт это так, будто его защищают от сталкера».

…Однако.

Подумав так, Чха Минхёк обернулся и, встретившись взглядом с бесстрастным лицом Рю Довона, невольно нахмурился.

Внезапно его пронзило ощущение, будто в мозгу, когда он чертовски уставал, перегорала пара-тройка исправно работавших до этого схем. Странно, ведь он никогда не чувствовал усталости в своём воплощённом теле. Да и не должен был. Ну и дела. Чха Минхёк пару раз стукнул себя кулаком по голове.

Рю Довон, молча наблюдавший за этим, уже собирался что-то сказать, как вдруг рядом с его лицом пронеслась рука. Со стороны могло показаться, что его собираются ударить. Но Рю Довон даже не дрогнул, лишь повернул голову и посмотрел на предмет, оказавшийся у его лица. Мужчина перед ним держал у его лица допотопный телефон.

Чха Минхёк переводил взгляд с увеличенного изображения на экране на живого Рю Довона, а затем снял с головы очки и зацепил их за ворот расстёгнутой рубашки.

— Точно. Рю Довон.

Затем он убрал телефон и впился в него взглядом, словно играя в гляделки. Рю Довон тоже не отвёл взгляда, спокойно глядя в ответ.

— Вы кто? — спохватившись, вмешался директор Ким, встав между ними.

Чха Минхёк опустил на него взгляд, как на проползающего мимо навозного жука.

— А ты ещё что такое?

Директор Ким чуть было не отступил под его властным взглядом, но долг защищать своего артиста заставил его стоять на месте. Проблема была в том, что Рю Довон был на голову выше менеджера. Картина напоминала плохо собранный гамбургер с вылезающей котлетой.

Чха Минхёк проигнорировал его. Его вопрос «А ты ещё что такое?» был задан не для того, чтобы услышать ответ, а скорее сокращением от «Какого хрена ты тут вертишься под ногами? Проваливай». Не обращая на директора Кима ни малейшего внимания, он продолжал сверлить взглядом Рю Довона.

— Я менеджер господина Рю Довона. Похоже, вы его фанат, но фанатам сюда вход воспрещён. Пожалуйста, соблюдайте культуру поведения. Уходите.

«Что этот коротышка сейчас пролепетал?» — ушам своим не веря, подумал Чха Минхёк. Он почесал указательным пальцем под носом и усмехнулся. Обычно улыбка смягчает даже самые суровые черты лица, но Чха Минхёк, наоборот, стал выглядеть ещё более развязно и угрожающе.

— Чего?

Директор Ким, хоть и был напуган до смерти, счёл, что одержал верх, и гордо расправил плечи. Чха Минхёк нахмурил брови, не понимая, чего от него хочет это ничтожество. Над его бровями пролегла и тут же исчезла резкая морщина.

— Ваше поведение плохо влияет на других фанатов. Уходите, пожалуйста. Быстрее.

— Заткнись и свали, коротышка.

— Что вы сказали?! — взревел директор Ким, оскорблённый внезапным выпадом.

Чха Минхёк, не обращая на него внимания, легко оттолкнул менеджера, который был ему по грудь, и встал прямо перед Рю Довоном.

Их глаза были на одном уровне. Никто не опускал и не поднимал взгляда. Рост у них был одинаковый, или, может, Рю Довон был чуть ниже, на длину ногтя. Даже когда Чха Минхёк шагнул к нему вплотную, Рю Довон не выказал ни малейшего смущения, лишь спокойно стоял на месте.

Чха Минхёк медленно окинул его взглядом. Собранные в высокий узел волосы без единой выбившейся пряди, скорее всего, были париком. Туго облегающая лоб повязка-манггон подчёркивала густые брови и глаза, подёрнутые тенью густых ресниц. Высокий нос и пухлые губы обладали утончённой красотой, несравнимой с каким-то там И Чонъюном. Точёная линия подбородка была твёрдой, а прямая шея напоминала свежий стебель травы в утренней росе.

Свободный нефритовый турумаги, окутывавший широкие плечи, ниспадал до самых икр. Учёный муж. Рю Довон был вылитый сонби*, с отличием сдавший государственные экзамены и с триумфом возвращающийся на родину.

«Как только он переступит линию смерти, и покойники, и вся эта сволочь из загробного мира кинутся на него, пуская слюни».

Нужно признать очевидное. Теперь он понимал, почему И Чонъюн так уверенно его рекомендовал. Чха Минхёк, который проявлял вежливость только перед своим начальником, беззастенчиво, словно пожирая глазами, рассматривал Рю Довона. Взгляд был настолько откровенным, что даже Рю Довону, привыкшему к вниманию, стало не по себе.

Однако он не выказал ни малейшего неудовольствия и, в свою очередь, так же медленно изучал Чха Минхёка. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги — всё это создавало впечатление проворности и ловкости. Во всём теле не было ни грамма жира, одни мышцы, и хоть он должен был весить немало, он не казался тяжёлым.

Белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, закатанные рукава. Руки и предплечья в шрамах. Мозолистые ладони. И меч на поясе.

«А, Пак Чхольу. Мой младший коллега, он специализируется на исторических дорамах, поэтому всегда носит с собой бутафорский меч. Если какое-то движение не получается, он тут же его исправляет. Ха-ха, но как специалист он действительно хорош. В чём-то даже лучше меня. Господин Довон, вы останетесь довольны».

Внезапно в памяти всплыли слова режиссёра Юна. Блестящие губы Рю Довона дрогнули.

— Вы, случайно, не режиссёр Пак Чхольу?

Чха Минхёк понятия не имел, о каком Пак Чхольу шла речь. В предварительной информации о нём ничего не было. Его левая бровь дёрнулась. Однако Рю Довон воспринял его молчание как подтверждение и шагнул вперёд.

— Вы новый режиссёр по боевым сценам, верно? Меня зовут Рю Довон. Приятно познакомиться.

Протянувшему руку Рю Довону в безупречном поклоне, Чха Минхёк ответил, дико скривив лицо. «Режиссёр по боевым сценам? Что за чушь он несёт, обращаясь к самому капитану гвардии Ада?»

— Какой ещё, к чёрту, режиссёр…

«Постойте-ка. А ведь это удача, сама плывущая в руки. Не придётся ничего выдумывать». Чха Минхёк мгновенно сменил тактику. Он скривил губы в усмешке, и шрам под глазом дёрнулся вместе с ней.

— …в смысле, да, это я. Я режиссёр по боевым сценам.

Откуда-то из глубины души поднялось предчувствие, что что-то пошло не так, что нарушился баланс и всё покатилось вкривь и вкось. Вместе с ним всплыло и отчётливое ощущение, что, соврав про режиссёра, он влип по полной. Но Чха Минхёк, презрев свои безошибочные предчувствия и интуицию, уже крепко сжимал руку Рю Довона. Тёплая ладонь мягко окутала его мозолистую руку.

И как назло, в этот самый момент принесённый ветром лепесток цветка опустился на нефритовый турумаги Рю Довона. Он и сам не заметил, как сильнее сжал его руку.

«…А, может, если этот парень неплох в бою, похитить его в гвардию? Нет. Зачем воину внешность? Главное, чтобы хорошо двигался и владел оружием. Хотя… в качестве лица подразделения он бы неплохо смотрелся…»

— Ох! Вы режиссёр Пак Чхольу? Прошу прощения. Я позволил себе вольность, — спохватившись, вмешался директор Ким, многократно извиняясь.

Чха Минхёк всё ещё не отпускал руку Рю Довона.

— Но… режиссёр Юн говорил, что из-за съёмок вы будете в Чхунджу до послезавтра… — нерешительно спросил директор Ким.

Чха Минхёк, всё ещё сжимавший руку Рю Довона, медленно опустил взгляд.

— Так вы теперь недовольны, что я приехал раньше?

Пак Чхольу он или Ким Чхольу, ему было всё равно. Наоборот, это был отличный предлог, чтобы быть рядом. Так что можно было просто расслабиться и получать удовольствие. «Предчувствия и интуицию отложим на потом. Если что-то пойдёт не так, просто устрою скандал перед И Чонъюном, и дело с концом».

Сонби (кор. 선비, Seonbi) — это термин, который обозначает особый тип учёного-интеллектуала в корейском обществе, особенно в периоды Корё и Чосон. Это были не просто образованные люди, а представители, которые следовали строгому моральному кодексу и ставили праведность, принципы и знания выше личной выгоды, власти и богатства.

Когда Чха Минхёк заговорил так уверенно, директор Ким, хоть и был недоволен его манерой речи, заставил себя улыбнуться. Лежавший в больничной палате режиссёр Юн расхваливал режиссёра Пак Чхольу, говоря, что в мире исторических дорам его имя гремит на всю страну, что его график забит под завязку и к нему невозможно было даже подступиться, но он, чувствуя свою вину перед Рю Довоном, умолял и умолял режиссёра Пака, пока тот не согласился.

— Мы вам очень благодарны. Ах, режиссёр, вы так вовремя. Скоро у Довона съёмки первой боевой сцены, может, посмотрите? Режиссёр Юн говорил, что ваш стиль немного отличается от его.

Это был явный вызов, мол, покажи, на что способны твои хвалёные таланты. Взгляд Чха Минхёка, до этого прикованный к Рю Довону, наконец оторвался от него. Он отпустил его руку, которую держал так долго, с таким видом, будто ему ни капли не жаль. Рю Довон спрятал за спину влажную от пота ладонь и вытер её о штаны. Он пожимал руки бесчисленное количество раз, но ни одна рука фаната не была такой горячей, как у этого мужчины. А этот жар, который окутал его во время рукопожатия… Температура тела этого человека была очень высокой.

— Давай.

Не успел он опомниться от этого жара, как прозвучал приказ.

— П-прямо здесь? Но тут же так пусто. И каскадёров нет, — растерянно спросил директор Ким.

Чха Минхёк быстро огляделся. Сотрудники уже докурили и ушли, посторонних нет, только парковка, заставленная машинами, — что не так? Земля мягкая, даже если упадёт, не ушибётся.

— А что, вам красную ковровую дорожку постелить? В чём проблема?

— Нет, вы могли бы посмотреть во время репетиции с камерами…

— Я готов.

Рю Довон ободряюще взглянул на растерянного директор Кима и вытащил из ножен бутафорский меч. Хоть лезвие и выглядело острым, это был всего лишь реквизит. В глазах Чха Минхёка он ничем не отличался от детской игрушечной сабли. Сражаться своим мечом против такой игрушки было нельзя. Чха Минхёк поднял с земли длинную ветку. Директор Ким уставился на него с нескрываемым изумлением.

Тот, кто только что размышлял, не похитить ли Рю Довона на роль «лица» гвардии, исчез. Перед ними стоял воин с острым взглядом и аурой полководца, ведущего армию в бой. В чём-чём, а в обращении с мечом Чха Минхёк был серьёзнее и сосредоточеннее кого бы то ни было.

— Подождите. Это как-то… несерьёзно. Я попрошу у реквизиторов меч.

— Делай, как учили, — проигнорировав директор Кима, Чха Минхёк кивнул на меч в руках Рю Довона.

Рю Довон кивнул в ответ, опустился в стойку и перехватил меч. В тот же миг в глазах Чха Минхёка вспыхнула искра. Рю Довон, взметая пыль, бросился на него. Чха Минхёк, державший ветку не в руке, а между пальцами, как сигарету, встретил сверкающее на солнце лезвие. Уголок его рта дёрнулся в усмешке.

— Полный бардак.

Ших, ших, ших. От слабого дуновения ветра полы нефритового турумаги Рю Довона вздымались и опадали, словно волны. Сама по себе сцена выглядела как картина, но для Чха Минхёка, стоявшего с веткой и глупой ухмылкой, это был лишь показушный юнец.

По сценарию, мечи должны были столкнуться со звуком «дзынь». Рю Довон оказался лицом к лицу с Чха Минхёком, который с лёгкостью заблокировал его удар простой веткой. Расстояние между скрещёнными мечом и веткой было минимальным. С запозданием налетел порыв ветра, подняв облако пыли.

Глаза Чха Минхёка, которые при рукопожатии казались просто тёмными, вблизи отливали красным. Рю Довон, как и на тренировках, вложил силу в удар, но мощь Чха Минхёка, блокировавшего его всего лишь подобранной с земли веткой, была несокрушимой. В этой позе он не мог даже пошевелиться.

Рука, пытавшаяся противостоять натиску, начала мелко подрагивать. Когда Рю Довон нахмурился, Чха Минхёк с откровенным недовольством спросил:

— Твоя цель — выглядеть красиво?

— …

— Тогда тебе нужно держать в руках зеркало, а не меч.

— …

Если бы Чха Минхёк просто насмехался, это, возможно, прозвучало бы как оскорбление. Рю Довон отлетел на землю от лёгкого толчка. Перепуганный директор Ким с криком бросился к нему и помог подняться.

— Не умеешь использовать то, что дано тебе от природы. Ты не прошёл.

Чха Минхёк посмотрел на распростёртого на земле Рю Довона, провёл пальцем по горлу и отвернулся. «Чёрт, и хорошо, что я на мгновение повёлся на его внешность. Если бы он ещё и мечом владел хорошо, я бы точно слетел с катушек, послал бы к чертям всех кандидатов в жнецы и похитил бы его в гвардию».

Хотя… желания немедленно развернуться и уйти тоже не было.

— Эй! Режиссёр Пак! Есть же предел наглости!

— Ага, удачи вам там~ Пусть фильм сорвёт кассу~

Чха Минхёк с ухмылкой пошёл прочь, щёлкая языком по нёбу. Словно отсчитывая секунды. Щёлк, щёлк, щёлк.

— …Тогда вы, режиссёр, и научите меня.

Его предсказуемо схватили за край одежды. Идеальный момент. Чха Минхёк, словно только этого и ждал, развернулся на каблуках. Рю Довон, с одеждой, испачканной в пыли, уже стоял перед ним. В его глазах горел упрямый огонёк.

«А мне нравится этот взгляд. Взгляд, полный желания учиться».

— Думаешь?

— Да. Помогите мне. Я хочу сделать это хорошо.

Чха Минхёк, намеренно выдержав паузу, щёлкнул языком.

— Странно. Почему-то это звучит неискренне.

Рю Довон покачал головой. Он мог бы возмутиться, обвинить в предвзятости, но был на удивление сдержан.

— Это не пустые слова.

— Или тебе просто стыдно, что ты проиграл мне?

Говорят, даже по надёжному мосту нужно идти с опаской. Чха Минхёк продолжал его проверять, и Рю Довон опустил взгляд. Чха Минхёк тоже опустил голову. Его взгляд был прикован к ботинкам Рю Довона.

— Разве в тесте есть победители и проигравшие?

«Ах ты ж…»

— Или этому тесту нужно придать какое-то иное значение?

Рю Довон поднял голову, задавая вопрос. Чха Минхёк тоже поднял взгляд. Спокойствие и наглость столкнулись в воздухе.

В этот момент Чха Минхёк составил своё первое впечатление о Рю Довоне. «Работать будет хорошо». Чётко выражать свои мысли, не задевая эмоций собеседника, — кажется простым, но на самом деле это очень сложно. У Рю Довона был твёрдый стержень. Не хотелось признавать, но ситуация становилась интересной.

— Никакого значения. Что за смысл может быть у такой мелочи?

— Тогда научите меня. Для меня это важный проект.

Характер у него спокойный, речь мягкая, но в основе всего — хладнокровие, так что его точно нельзя недооценивать. Вместо того чтобы ходить вокруг да около, он предпочитает спокойно убеждать собеседника. И в этом процессе нет ни капли ненужной лести. «Спустится в загробный мир — так и буйных красных птиц в небесах Тридцати трёх богов быстро успокоит».

Рю Довон ему определённо нравился, но предчувствие, что он влип, никуда не делось. «А, плевать. Если влип, так и хрен с ним». Придя к такому простому выводу, он склонил голову набок. Несмотря на то, что ситуация была забавной, его разбирало раздражение. «И что мне с того, что он мне нравится, если я всё равно не собираюсь брать его в гвардию?» Но Чха Минхёк снова пошёл наперекор своей интуиции и махнул Рю Довону.

— Дай телефон.

Работа не заканчивалась никогда. Ким Сокхо был наделён несчастливой судьбой — вечно вкалывать, но в то же время был из тех извращенцев, кто получал от этого удовольствие, доводя всё до совершенства. Тем не менее, иногда он позволял себе перерыв, выходил из офиса, делал зарядку и смотрел на вход на гору Мугван.

Если так подумать, он ведь не человек, так почему его клонит в сон после еды? Он широко зевнул и, заложив руки за спину, неторопливо прогуливался, когда издалека донёсся рёв автомобильного двигателя, похожий на тайфун. Если манера вождения отвратительная, то это либо директор, либо Чха Минхёк. Ким Сокхо сощурился, пытаясь разглядеть цвет машины. Белая. Значит, Чха Минхёк.

Визг!

Ким Сокхо даже не вздрогнул, когда машина резко затормозила прямо перед ним, лишь произнёс: «Ого-го». Окно пассажирской двери опустилось, и Чха Минхёк в солнцезащитных очках склонил голову набок. Вид у него был крайне недовольный. Ким Сокхо провёл с ним столько времени, что не мог не распознать эту гримасу.

— А? Почему так рано? Уже встретился с кандидатом в жнецы? — спросил он, делая вид, что ничего не понимает.

Чха Минхёк сдвинул очки на самый кончик носа. Его глаза пылали. «Что это? Почему у него такой взгляд? Кандидат в жнецы ведь не должен был быть грубияном?»

— Ты с И Чонъюном в сговоре.

— Чего?

«Что он несёт?» Над головой Ким Сокхо возникли сотни вопросительных знаков. На левой руке Чха Минхёка, сжимавшей руль, вздулись вены. Уже по одной руке было понятно: он зол по какой-то совершенно непонятной причине.

— Вы специально болтали так, чтобы я слышал, да? Чтобы подкинуть мне ещё работы? Если ты решил так по-дешёвому со мной поиграть, я тебя убью.

— …Чего?

Над возникшими вопросительными знаками с громким криком пролетела стая птиц. Было непонятно, где он получил пощёчину и на ком теперь срывает злость, но если Чха Минхёк в таком состоянии, значит, произошло что-то из ряда вон выходящее. Ким Сокхо осторожно спросил:

— Что-то случилось?

— Случилось? Ещё как случилось, — злобно усмехнулся Чха Минхёк.

Он ни за что не признается перед этим качком, что его, капитана гвардии Ада, приняли за какого-то режиссёришку для скомороха, и его самолюбие было растоптано в клочья.

Ничего не понимающий Ким Сокхо растерянно смотрел, как Чха Минхёк, не меняя позы, включил заднюю передачу и дал по газам.

«Да что с ним такое…?»

Часть 2

— Довон-а, я тут хорошенько подумал, и этот режиссёр Пак — совсем не вариант.

Директор Ким, чье лицо с самого утра говорило о многом, наконец заговорил, с силой вонзив ложку в кипящий глиняный горшочек. Сидевший напротив Рю Довон, перекладывавший на крышку своей пиалы немного пулькоги*, скосил на него взгляд. Во время подготовки к съёмкам обычную еду ему разрешалось есть только в обед, и порция была значительно меньше стандартной. Он не был гурманом, но привык есть много, и за раз мог в одиночку умять целый котелок камчжатхана*. Такая порция для него была что слону дробина, но он безропотно следовал указаниям тренера. Он терпел, зная, что в период отдыха сможет есть вволю.

Рю Довон безвкусно прожёвывал нежное мясо пулькоги* и глотал, будто через силу. Директор Ким всегда удивлялся, как можно есть с таким отсутствующим выражением лица. Словно сам процесс еды был ему в тягость, и он мечтал, чтобы поскорее изобрели питательные таблетки. Поначалу менеджер думал, что еда ему просто не по вкусу, и просил оставить, но однажды, когда Рю Довон с таким же безразличным лицом в одиночку съел шесть порций самгёпсаля* и три порции кимчи-ччигэ*, он подумал: «Да что с этим парнем не так?»

— Почему? — спросил Рю Довон, скатывая шарик из риса.

Из-за этого вопроса директор Ким на мгновение забыл, что хотел сказать, и схватился за раскалившуюся в горшочке ложку.

— Да потому что… Это же откровенное хамство! Если он так ведёт себя на работе, то какого свинства можно ждать в неформальной обстановке?

— И что с того?

— Тебе вообще всё равно? Как можно так нагло хамить при первой же встрече? Ты ведь не новичок, не какой-то безымянный актёр. Если разобраться, он и с маститыми ветеранами так же себя вёл, понимаешь?

Рю Довон посмотрел на разгоряченного господина Кима и слегка склонил голову набок.

— Его манеры — не моё дело… А вот специалист он, похоже, отличный. Для меня это главное.

— Как ты можешь быть в этом уверен? По мне, так он просто самое обыкновенное трепло.

Слово «режиссёр» куда-то испарилось, уступив место пренебрежительному «он». Рю Довон усмехнулся, глядя на директора Кима, который вёл себя так, словно отговаривал дочь от неподходящего жениха.

— Когда мы случайно столкнулись, его тело было твёрдым, как камень. Не думаю, что это мышцы, накачанные в спортзале. Да и сила у него… несравнима с моей. Думаю, он мог бы стать отличным наставником.

Прошло три дня с тех пор, как он прошёл импровизированный тест у Чха Минхёка, ставшего вдруг режиссёром Паком. Рю Довон отчётливо помнил ту мощь, которую он почувствовал даже сквозь одежду.

Сказать «камень» — не сказать ничего. Ощущение было такое, будто он врезался в телеграфный столб или скалу. Рю Довон и сам никогда не жаловался на силу, но тут его одолел мужчина, вооружённый всего лишь веткой. Он мог поднять сорокакилограммовую гантель, и рука бы не дрогнула, а в схватке с Чха Минхёком всё его тело свело судорогой, и он покрылся испариной.

Такое тело невозможно создать искусственно, даже если очень постараться. Это были «жизненные мышцы», затвердевшие от постоянного труда. Он инстинктивно понял, что в мастерстве этого человека сомневаться не стоит. Вот и всё. Поэтому характер Чха Минхёка его совершенно не волновал. Хотя он и не подозревал, что директор Ким будет так переживать.

«Всё равно мы будем видеться только на тренировках, и других причин для встреч не будет. Так какая мне разница, психопат он или монстр? Абсолютно никакой».

— Довон-а, ты такой покладистый, просто беда. Если тебя кто-нибудь попросит стать поручителем или одолжить свой счёт, ни в коем случае не соглашайся. Понял? Даже если будут показывать выписку из реестра, делай вид, что ничего не видишь.

— Такого не будет, так что ешьте, пожалуйста.

— …Ха-а. Нет, так не пойдёт. Надо позвонить режиссёру Юну и высказать ему всё.

— Директор.

Директор Ким, уже доставший телефон, замер от оклика Рю Довона. Рю Довон прополоскал рот водой и поставил стакан.

— Не надо. Режиссёр Юн болен, зачем создавать ему лишний стресс? И он же из лучших побуждений для меня старался, это будет непорядочно. Завтра у меня с ним занятие, я сам посмотрю, и если что-то не так, скажу вам.

— Дово-о-он-аа. Ну ты пра-а-авда…

— Если я сказал «не надо», значит, не надо. В этой сфере он намного известнее меня.

Рю Довон вернул директор Киму его же слова и, выразительно взглянув, отложил палочки. Казалось, он почти ничего не ел, но тарелка из-под риса и пулькоги была абсолютно чистой. За то время, пока директор Ким съел три ложки риса, Рю Довон уже закончил. Только когда он ел салат, его трапеза растягивалась. Директор Ким быстро запихал в рот остатки еды.

— Ла-адно. Ефи ты так говоишь, то нисего не поделаефь. Вошми увоки и скафи мне. (Ладно. Если ты так говоришь, то ничего не поделаешь. Возьми уроки и скажи мне.)

— Да. Вы же передали сценарий? — Рю Довон прекрасно понял его, несмотря на набитый рот.

Директор Ким торопливо проглотил еду.

— Да. Сказал, что режиссёр Юн передал сценарий лично.

«Кстати, мы ведь так и не договорились, где и во сколько встретиться. Насколько я знаю, завтра у меня только дневное радио-шоу». Рю Довон посмотрел на макушку директора Кима, который снова увлечённо жевал, опасаясь, что заставляет ждать, и бесшумно поднялся.

— «Мой номер. Запиши».

— «Ах, режиссёр. Не лучше ли дать номер мне…».

— «Ты что, его родил? Что за контроль на каждом шагу?»

— «…Что?! Ха, ха-ха, ха-ха-ха, родить-то я его может и не родил, но я всё-таки его менеджер…?»

— «Слушай. Мне плевать, менеджер ты или его мамаша, пусть звонит сам. Я стеснительный».

Ему вспомнился мужчина, который продиктовал одиннадцатизначный номер, начинающийся на 010, и исчез, оставив после себя лишь ледяной вихрь. В каком месте пряталась его “стеснительность”, было совершенно непонятно.

Выйдя из ресторана, Рю Довон нашёл в контактах «Режиссёр Пак Чхоль У» и нажал вызов. Раздались монотонные гудки, затем оборвались, и в ухо проник приятный, глубокий голос.

— Да, слушаю.

Брови Рю Довона слегка нахмурились. Это был не тот голос.

— Алло? Вы, наверное, ошиблись номером?

— Это Рю Довон.

— Чего? Че-е-его? Рю Довон? «Зонтик»? Тот самый красавчик? — глубокий голос мгновенно изменился.

Рю Довон, подумав, что ошибся номером, отнял телефон от уха. На экране чётко высвечивалось: «Режиссёр Пак Чхоль У».

— Это не телефон режиссёра Пак Чхоль У?

— Ты что, про „Рисовые пирожки от Токкэби“ не слышал?! Мы получили заказ на пэксольги от „Зонтика“, такими мимимишными и крошечными их сделали, и даже лично доставили!

— Простите?

«При чём тут „Зонтик“? И какие ещё пэксольги?» Рю Довон, не зная, что делать с этим странным звонком, вдруг вспомнил фургончик с едой, который стоял у съёмочной площадки несколько дней назад. «Может, он говорит о поддержке от фанатов? Но почему тогда на звонок режиссёру Паку отвечает этот человек…»

Рю Довон открыл было рот, чтобы спросить: «А вы, собственно, кто?», как вдруг из трубки донеслась отборная брань, и звонок оборвался.

— …?

Рю Довон опустил телефон и с недоумением уставился на заставку с закатом.

— Сдохнуть захотел? Какого хрена ты отвечаешь на чужие звонки, урод?

Чха Минхёк, внезапно проснувшись, вылетел из комнаты с взъерошенными, как воронье гнездо, волосами и вырвал телефон из рук Чхоряна. Это был один из десяти рабочих телефонов офиса, номер 8. Тот самый, который он дал Рю Довону. Чхорян, выпучив и без того огромные глаза, прокатил взглядом по растрепанному виду Минхёка и фыркнул:

— Ты чего опять здесь ночуешь, когда у тебя свой дом есть?

— А тебе какое дело? Заткнись и проваливай.

— А вот и не хочу. И не заткнусь, и не провалю. Что сделаешь?

— Ай, чёрт.

Из-за Чхоряна, припёршегося ни свет ни заря, сон Чха Минхёка как рукой сняло, словно его окатили ледяной водой. Теперь, даже если захочет, не уснёт. Хотя уже давно перевалило за два часа дня, для Чха Минхёка, который на всю ночь увяз в трясине отчётов и прилёг поспать всего на пару часов в спальне офиса, это было всё равно что раннее утро.

— А почему этот красавчик звонил на этот телефон? Хм-м-м. Говорят, среди тех, кто работает в этой сфере, есть люди с «открытыми глазами». Может, и этот красавчик из таких?

Чхорян продемонстрировал свои дедуктивные способности. Похоже, до ушей токкэби слухи об отборе кандидата в жнецы ещё не дошли. «А раз об этом знают лишь немногие, значит, нужно во что бы то ни стало обеспечить его безопасное прибытие». Чха Минхёк вместо ответа зевнул так, что чуть рот не порвал.

— Ах ты ж паразит! Говори! Почему этот красавчик звонил и искал какого-то Пак Чхоль У!

— Вали, вали отсюда. А? Ну же, проваливай!

Он подтолкнул Чхоряна к выходу, но тот упёрся пятками в пол, демонстративно сопротивляясь. Однако сила Чха Минхёка была настолько велика, что Чхорян был вынужден ковылять, скрипя пальцами ног по полу.

— Отпусти! Ты такой же бессовестный, как и твой царь! И жить тебе недолго с таким скверным характером!

— Я уже дважды подыхал, думаешь, третий раз что-то изменит? Проваливай.

— Я не к тебе пришёл, а к Ким Сокхо!

— Вечно из-за этого качка одни проблемы. Говорил же, не пускать кого попало. Ему что, в голову вбить надо, чтобы дошло?

Ни за что ни про что досталось и Ким Сокхо, который ушёл в загробный мир на совещание стратегов. Чха Минхёк быстро открыл три замка на двойной двери и пнул Чхоряна под зад.

— Уходи. И счастливого пути на хрен.

— Ах ты ж… Чтоб тебя разорвало, дерьма ты кусок!

Было плевать на проклятия, доносившиеся из-за толстой железной двери. Чха Минхёк просто захлопнул её. Замки защёлкнулись так же быстро, как и открылись. Силач Чхорян мог бы и выломать дверь, но он не станет делать такую глупость, зная, что господин за это оторвёт ему все конечности.

Пулькоги (불고기) – тонко нарезанные ломтики мяса, маринованные в сладковато-соленом соусе, и обжаренные на гриле или сковороде.

Самгёпсаль (삼겹살) – это одно из самых популярных и культовых блюд корейской кухни, представляющее собой толстые ломтики свиной брюшины (грудинки), которые обычно не маринуются и не посыпаются специями.

Кимчи-ччигэ (김치찌개) – это популярное острое корейское рагу из кислого кимчи, мяса (чаще всего свинины) и тофу, которое подается очень горячим.

Выпроводив Чхоряна, Чха Минхёк прошёл по опустевшему офису и взял в руки телефон номер 8. В самом начале списка вызовов сиротливо маячил несохранённый номер.

«Точно… Завтра же». Он совсем забыл из-за отчёта. «Чёрт, и почему нужно писать столько отчётов? Я ведь взялся за этого человека, чтобы от них откосить, а в итоге работы стало вдвое больше».

Может, отказаться сейчас? Он и так занят, а тут, пытаясь избавиться от одной проблемы, нажил другую. Может, просто лечь на пол и сказать И Чонъюну: «Хочешь — вспори мне живот»? Ча Минхёк потер под носом и шумно втянул воздух.

— У командира гвардии есть своя гордость.

Раз уж начал, надо доводить дело до конца. К тому же, если всё пойдёт по плану, это будет последняя работа этого актёришки, так что стоит оставить ему хотя бы один шедевр в фильмографии. Вдруг он, став жнецом, случайно наткнётся на свою бездарную игру и ему станет стыдно? Поэтому он, великий Чха Минхёк, лично снизойдёт до него…

Он только подумал об этом, а рука уже сама поднесла телефон к уху. Вместо гудков раздалось звонкое пение птиц, которое тут же оборвалось.

— Да, режиссёр.

«Не знаю, что ему наплёл тот придурок-токкэби… но мне нравится, что он не подаёт виду и остаётся невозмутимым. И то, что он покорно ждал звонка, — тоже плюс в его копилку». Чха Минхёк подошёл к столу Ким Сокхо и открыл визитницу. Визитка офиса, с шиком отпечатанная золотым тиснением, сверкнула в свете ламп. Он мысленно повторил адрес, выгравированный под именем: Провинция Кёнгидо, город Ыян, уезд Хвапхён, Мугванни, 1-24…

— Завтра, в девять вечера. Адрес скину сообщением.

— В девять?

— Что, не можешь в это время?

— …Нет, могу. А во сколько закончим?

«Это уж как я захочу. Может, и до рассвета провозимся». Чха Минхёк уже собирался съязвить, что не ему, мол, устанавливать время, но вовремя вспомнил о профессии Рю Довона и протянул:

— Нуу… в одиннадцать? Может, чуть позже.

— Хорошо. Увидимся завтра. Что нужно принести, тоже напишите в сообщении.

«Сможет ли он освоить основы за два часа?» — подумал Чха Минхёк, но Рю Довон, едва услышав время окончания, тут же повесил трубку, словно разговор был окончен. Чха Минхёк посмотрел на телефон, с которого так безжалостно, без единого слова прощания, сбросили вызов, и бросил его на стол.

Кстати. Только что возникла одна проблема.

— …А чему, чёрт возьми, я должен его учить? С чего начинать основы?..

Ведь он «человек», а не солдат или воин. Растерянно пробормотав это, Чха Минхёк взъерошил своё «гнездо» на голове. От его ауры полководца, уничтожавшего врагов на поле боя, не осталось и следа.

«А, плевать. Будет что будет. Какая разница, какой дорогой идти, лишь бы в итоге попасть в загробный мир, верно?». Придя к такому простому выводу, Чха Минхёк, немного подумав, схватил валявшееся без дела Зеркало Кармы и вызвал своих воинов.

— Эй. Пятеро свободных, живо к вратам на горе Мугван.

Его взгляд устремился на белую доску в углу офиса.

Закончив свои дела, Ким Сокхо написал отчёт о совещании для Царя Ёнчхона и собрался уходить. Зажав под мышкой свиток, он, напевая, зашагал по мрачной лесной тропе, ведущей от врат одиннадцатого круга ада. Отдыхавшая в стороне красная птица, заметив его, издала гортанный крик.

Врата на гору Мугван находились в восьмом кругу ада. Одиннадцатый круг, некогда бывший руинами, внезапно ожил: забурлили вулканы, земля задышала, предвещая рождение нового мира. Встревоженные этим движением, Десять Царей, инстинктивно боясь потерять свои троны, ежедневно развязывали войны. Говорят, страх порождает ещё большее зло, и их действия были тому подтверждением.

В то время Ким Сокхо, получивший оценку «лучшего из жнецов», был повышен до стратега и ждал своего назначения. Он втайне надеялся попасть в восьмой круг ада к Царю Равенства, самому доброму и мудрому из Десяти Царей, но за день до церемонии назначения из руин хлынула лава, и небо загробного мира покрылось чёрным дымом и пеплом. Церемонию отложили. Первоочередной задачей стала уборка пепла, засыпавшего весь ад.

Оглядываясь назад, знай он тогда, что это был день рождения Царя Ёнчхона, то не стал бы так усердно убирать пепел. От одних воспоминаний… до сих пор голова кругом. Десять царей ада, злые и дёрганые из-за рождения нового правителя, и рядом с ними — он, с откровенно скучающим видом, лениво оглядывающий склонившихся в поклоне стратегов и воинов.

— Ты. И ты. За мной.

Царь Ёнчхон, новый владыка одиннадцатого круга ада, лишь указал на них пальцем и, не оборачиваясь, ушёл. Ким Сокхо не сразу понял, что указали и на него. Вероятно, это было отрицание. «Да нет, не может этого быть, я же даже не смотрел на него», — думал он. Но, увидев, как остальные новоиспечённые стратеги облегчённо вздохнули, он понял, что его «не может быть» стало реальностью.

— А почему я?! Спросили бы хоть моего мнения! — вдруг раздался зычный голос из рядов воинов.

Будь у Ким Сокхо побольше смелости, он бы тоже так возмутился. Но он, и в человеческой жизни бывший добросовестным и порядочным обывателем, вместо того чтобы присоединиться к протесту, невольно вышел из строя, чтобы поглазеть на обладателя этого голоса. Им двигало чистое любопытство: что же это за смельчак, у которого печень не просто выросла, а заменила собой мозг. Он знал, что, выйдя из строя, он уже сделал свой выбор.

Царь Ёнчхон, уже собиравшийся уйти, развернулся и зашагал вниз от своего трона. Развевающиеся полы его алого одеяния были так же ярки, как и сам одиннадцатый круг ада. Длинная курительная трубка была зажата в чувственных губах. До него доходили слухи о его красоте, но вблизи он был ослепителен. И этот красавец, говорили, без колебаний совершал убийства. Ким Сокхо застыл, лишь вращая глазами. Дерзкий воин не уступал, глядя Царю Ёнчхону прямо в глаза. Они стали зрелищем для всех. Хотя и сам этот воин был весьма хорош собой.

— Не хочешь идти?

Но рассудительный Ким Сокхо, к счастью, не потерял голову и спокойно встал рядом с ними. Простой вопрос Царя Ёнчхона прозвучал как угроза. И это при всей его лени и безразличии.

Раз уж им предстояло стать одной семьёй, хотелось хотя бы душевного спокойствия. Ким Сокхо бессознательно попытался успокоить этого дерзкого воина, с которым только что познакомился. Если бы только тот не ответил так…

— А что вы мне дадите, если я пойду в одиннадцатый круг ада?

Это была уже не смелость, а безрассудство. Даже Десять Царей зашептались, достаточно громко, чтобы все слышали: «Он что, сумасшедший?», и принялись листать списки воинов. Царь Ёнчхон оглядел его тело, покрытое старыми и свежими шрамами, словно татуировками, и выпустил струю дыма.

— Не знал, что я в том положении, чтобы что-то тебе давать.

Ожидавшие назначения затаили дыхание. Алая аура, исходившая от спины Царя Ёнчхона, разрасталась, грозя поглотить этого желторотого воина. Он мог умереть, захлебнувшись кровью. Но и его стойкость нельзя было не оценить. Ким Сокхо, осознав всю серьёзность ситуации, уже собирался вмешаться.

— Кхм, тогда... Что ж. Пообещайте мне одно.

Мужчина приложил руку к груди, опустился на одно колено и отдал честь. Царь Ёнчхон, покуривая, смотрел на его макушку. Ким Сокхо вытер вспотевший лоб, гадая, не должен ли он тоже встать на колени. «Зачем, зачем он это делает? На глазах у всех».

— Говори.

— Не заставляйте меня стыдиться того, что я вам служу, как это делают другие владыки. Я лучше сам себя убью, чем буду служить тому, кто позорит себя и своих подданных.

— Что, ублюдок?! Ты это нам сейчас сказал?! — вскочив, заорал один из Десяти Царей.

Вокруг поднялся шум, и огромный зал пятого круга ада загудел, как улей. Какой-то ничтожный воин посмел бросить вызов самим Царям — естественно, все были в шоке. Ким Сокхо, разинув рот, молился лишь о том, чтобы его не стёрли в порошок, прежде чем он приступит к своим обязанностям стратега.

Спокойным во всём этом хаосе оставался лишь Царь Ёнчхон. Он скривил губы и, не говоря ни слова, развернулся. Ким Сокхо и Чха Минхёк последовали за развевающимися полами его одеяния, как и в первый раз. С чувством вины, хотя они и не были ни в чём виноваты, они пересекли несколько врат, ведущих в одиннадцатый круг ада.

Так он и запомнил своё первое впечатление от Царя Ёнчхона и Чха Минхёка, которые теперь стали ему почти семьёй. «За какие грехи мне всё это?»

— …

Он до сих пор так думал. Едва выйдя из врат на гору Мугван, Ким Сокхо застыл на месте, увидев воинов, которые оцепили вход, словно взяли его в аренду.

— Эй, я же тебе говорил. Ты полный ноль, даже меч держать не умеешь.

— Но, командир. Это же нелогично. Я воин, выросший на ваших суровых тренировках, почему вы хотите сделать из меня неопытного юнца, который не умеет держать меч?

— Много болтаешь. Сказано делать — делай. Играй роль.

— Но почему я должен играть? Это несправедливо.

— Несправедливо? Ты сказал «несправедливо»? Хочешь, я покажу тебе, что такое настоящая несправедливость? Погонять тебя как самого младшего?

— Ай, капитан!

«Ч-что здесь происходит?»

Почему генерал Чха притащил сюда белую доску из офиса, двадцатилетнюю видеокамеру и отчитывает воинов? К тому же, на доске была нарисована схема расстановки, напоминающая футбольную тактику. И не одна, а несколько. Приглядевшись, он увидел, что пятерым воинам были присвоены номера и нарисованы траектории их движения.

— Прекрати препираться, Сунбом. Командир, значит, я стою здесь, а когда ты крикнешь «Снято!», я быстренько перемещаюсь сюда и делаю вид, что падаю, так?

— Ага. А ты, чёрт возьми, соображаешь быстро, не зря мы с тобой так близки, а?

— Ай, да сколько лет мы с капитаном бок о бок прошли. Я ведь и во время войны с Великим Царём ему помогал, врата держал. У нас с ним связь!

«И где он только штатив нашёл?» На камере, надёжно закреплённой на штативе, горел красный огонёк. «Да что здесь, чёрт возьми, происходит…» Зрачки Ким Сокхо бешено затряслись.

— Нет, я всё равно считаю, что это неправильно. Почему мы должны вмешиваться в дела людей!

— Эй, заткните пасть этому ублюдку.

— Сунбом, иди сюда. Командир велел заткнуть тебе пасть.

— Уб-б-б! Б-б-б!

Младший воин, которому Сон Джэгюн зажал рот своей ручищей, размером с крышку от котла, забился, пытаясь вырваться. Приглядевшись, Ким Сокхо заметил, что воины держат в руках не свои мечи, а пластиковые сабли из магазина игрушек. Детские, которыми играют во дворе. И с этими игрушками они репетировали боевую сцену. Можно ли было поверить в такое? Проще было предположить, что у него самого проблемы со зрением.

— Генерал Чха… что ты делаешь?.. — в его голосе слышалась мелкая дрожь.

Чха Минхёк, стоявший в позе режиссёра, уперев руки в бока, смотрел на доску, а затем, не найдя ластика, стёр рисунок ладонью и открыл маркер. Его левая ладонь была вся чёрная — видимо, он стирал и рисовал уже не раз. Он настолько погрузился в процесс, что даже не услышал вопроса Ким Сокхо, продолжая вносить исправления. Время от времени он бормотал себе под нос: «Чёрт, да откуда мне знать, как это снимать, я же никогда таким не занимался».

«Так зачем ты это рисуешь и зачем привлёк воинов?.. Ради чего?»

— О! Это же командир стратегов! — радостно воскликнул Сон Джэгюн, зажимавший рот младшему воину.

Чха Минхёк, наконец удовлетворённый результатом, закрыл маркер и тоже обернулся.

— Рад видеть вас на земле!

— Тьфу, тьфу! Ай, у заместителя командира руки солёные. Приветствую вас, командир стратегов! — младший, Квон Сунбом, тоже чётко поклонился.

Ким Сокхо, растерявшись, поклонился в ответ, а затем с мольбой посмотрел на самодовольного Чха Минхёка.

— Генерал Чха. Мне нужны объяснения.

— А, это? Ха-ха. У Минхёка, то есть, у командира, есть один человек, которого он опекает, и он, представьте себе, актёр. И в этот раз мы лично участвуем в съёмках боевой сцены, чтобы создать шедевр. Вот, выполняем его предложение.

— …Что?

Объяснений он просил у Чха Минхёка, но словоохотливый Сон Джэгюн выдал ответ в несколько раз подробнее и детальнее, чем он ожидал услышать.

— Ха-ха. Командир стратегов, вы же знаете, кто мы такие. Мы скорее ничего не будем делать, чем сделаем кое-как, верно? Поэтому командир сейчас ломает себе чере… то есть, голову. Трудно ему, видать, приходится, ведь он не привык ею пользоваться.

— П-подождите.

Если верить словам Сон Джэгюна, то речь шла о кандидате в жнецы. «Так, минуточку». Ким Сокхо и И Чонъюн просили Чха Минхёка безопасно доставить Рю Довона в загробный мир после его смерти, а не вмешиваться в его основную работу. «Какого чёрта вы тут снимаете боевую сцену? Вы не актёры, а лучшие воины загробного мира!» Ким Сокхо был в замешательстве. За последнее время это было самое странное событие.

Но проигнорировавший всё это Чха Минхёк, будто говоря: «Слышал?», направил кончик маркера на Ким Сокхо.

— Эй. Нам как раз ещё один человек нужен был. Качок, ты тоже бросай свои бумажки и присоединяйся. Роль неуклюжего новичка, который и меча в руках не держал, тебе идеально подойдёт.

— …

— Что молчишь? Не хочешь — заставим. Ты обязан участвовать. Более неповоротливого, чем ты, не найти.

— Верно. Для этой роли я слишком ловок, — поддакнул Квон Сунбом.

«Заткнуть бы ему рот». Попасть впросак, так ещё и таким образом, — с ним такое было впервые. Сон Джэгюн выхватил у него из-под мышки свиток с отчётом, аккуратно положил его на камень у родника и заулыбался. Ким Сокхо, которого Сон Джэгюн потащил за собой, получая указания по актёрской игре в роли воина, которой он в жизни не занимался, не мог понять, почему Чха Минхёк так впрягся в дело Рю Довона, и от этого у него разболелась голова.

Камера, такая же древняя, как и телефон Чха Минхёка, записывала и эту сцену. После нескольких репетиций Чха Минхёк, неизвестно откуда достав платки, швырнул их воинам. Он сказал, что передаст кассету Рю Довону лично, поэтому лица воинов не должны быть видны.

И в такой ситуации он умудрялся соблюдать какие-то правила. Воодушевлённые воины, завязав глаза платками, так вошли в роль, словно и впрямь оказались на съёмочной площадке, и принялись мастерски махать игрушечными мечами.

— Генерал Чха… что ты будешь делать, если Царь узнает?

— Умирать буду я, а не ты, чего паришься?

— Я правда волнуюсь.

— Эй. Если так подумать, ты тоже соучастник. Времени нет, так что завязывай лицо, быстро.

— Царь скоро прибудет… Вот-вот…

— Ай, чёрт. Быстро, я сказал! Хочешь, чтобы я всё запорол?

Скрепя сердце, Ким Сокхо туго повязал платок под глазами и поплёлся на своё назначенное место. Напротив него сверкали безумные глаза Сон Джэгюна, полностью вжившегося в роль. «Не зря они с Чха Минхёком так близки. Одного взгляда достаточно, чтобы понять — этот парень наполовину сумасшедший».

— Снимаю! Раз, два, три! — крик Чха Минхёка эхом пронёсся по горе Мугван.

Ким Сокхо, хоть и волновался, поднял игрушечный меч и с криком бросился вперёд. Проблема была в том, что и он был из тех, кто должен был доводить любое дело до конца.

Погружённые в свои роли, они носились довольно долго. Падающие лепестки сакуры создавали красивую картину, но они, увлёкшись, даже не заметили, как у камеры сел аккумулятор.

Переодевшись в спортивную одежду, Рю Довон спустился на подземную парковку и увидел фургон, который всё ещё ждал его. Директор Ким, который, видимо, всё это время ждал Рю Довона, коротко посигналил.

— Довон. Садись.

Похоже, он считал Рю Довона, собиравшегося ехать на встречу с Чха Минхёком в одиночку, малым дитём, которого нельзя подпускать к воде. Рю Довон нажал на кнопку ключа. Припаркованная рядом с фургоном машина мигнула фарами. Увидев, что Рю Довон не собирается садиться в фургон, а направляется к своей машине, директор Ким быстро выскочил из-за руля.

— Ты правда собираешься ехать один?

— Да.

— А если он тебе что-нибудь сделает? Я должен ехать с тобой, чтобы хотя бы присмотреть за этим невоспитанным типом.

На его лице было написано полное недоверие к Чха Минхёку. Рю Довон с улыбкой покачал головой.

— Ничего не случится. Не волнуйтесь и поезжайте домой. Чжиюн ведь ждёт папу.

— При чём тут Чжиюн? Я за тебя больше волнуюсь.

— Мне неловко.

— Дово-он.

— Поезжайте домой. Я позвоню. И не надо за мной ехать.

— Ты точно будешь в порядке?

Это уже была не забота, а гиперопека. Иногда директор Ким вёл себя не как менеджер, а как чрезмерно заботливый родитель. Он понимал, что это от большой любви, но он не двухлетний ребёнок, и такая опека была излишней.

— Да. Правда в порядке. Такого не будет, но если что-то случится, я позвоню, так что доверьтесь мне.

Рю Довон бросил на пассажирское сиденье сумку с вещами, которые велел принести Чха Минхёк. Сев за руль и закрыв дверь, он увидел, как директор Ким прижался ладонями к стеклу и беззвучно зашевелил губами.

— Обязательно! И не только физическое насилие, словесные оскорбления — это тоже насилие, так что обязательно позвони!

«Какое же он произвёл первое впечатление, что речь зашла даже о насилии? Я благодарен, но, честно говоря, мне неловко». Рю Довон слегка помахал ему рукой и завёл машину. «Хорошо, что я не сказал ему адрес. Правильно сделал».

Машина выехала с подземной парковки и влилась в поток на перекрёстке, где пробки после часа пик уже рассосались. Остановившись на светофоре, Рю Довон ввёл в навигатор адрес, присланный Чха Минхёком. Дорога от Сеула занимала ровно час.

Пока он ехал, зазвонил телефон. директор Ким. Рю Довон машинально посмотрел в зеркало заднего вида и боковые зеркала. Преследующего фургона не было видно.

— Да, директор.

— Довон. Я тут забегался и забыл тебе сказать. Я записал тебя к доктору Паку на завтра на одиннадцать.

«Ах, да. Доктор Пак». Рю Довон, вспомнивший странно одетых мужчин, о которых забыл из-за занятости, притормозил перед камерой контроля скорости и ответил:

— А, да. Спасибо.

— Я завтра за тобой заеду. И этот негодяй…

— Я сам разберусь. Спокойно добирайтесь и до завтра.

«Какой ещё негодяй». В отличие от паникующего директор Кима, Рю Довон не испытывал к новому режиссёру по боевым сценам никаких чувств. Точнее, он привык к грубости, потому что в индустрии было полно людей с куда более резкими манерами. Когда он был новичком, один режиссёр швырнул ему в лицо раскадровку со словами: «Да кто тебя вообще снимать будет?». Так что это были мелочи. Наоборот, он с нетерпением ждал индивидуального занятия. Он впитает всё, чему тот его научит, до последней капли, чтобы создать работу, о которой не придётся жалеть.

В машине одиноко вещал лишь навигатор. Для Рю Довона музыка была лишь способом заполнить время, а радио — средством заглушить скучные разговоры директора Кима. Из-за детских переживаний он не любил посторонний шум. Особенно звуки ломающихся предметов и крики людей — от них даже за несколько секунд начинала болеть голова, поэтому в нерабочее время он старался их избегать.

Мяу-мяу.

Откуда-то донеслось кошачье мяуканье. Рю Довон, сосредоточенный на незнакомой дороге и указаниях навигатора, проигнорировал этот звук. Он подсознательно считал, что не может слышать мяуканье, если только кошка не залезла под капот зимой.

Мяу-мяу.

Но кошка снова мяукнула. Рю Довон снова проигнорировал звук и сменил полосу движения, следуя указаниям навигатора. В этот раз он осознанно услышал мяуканье, но решил, что раз уж ему мерещатся призраки в шляпах, то и слуховые галлюцинации вполне возможны. «Хорошо, что я вовремя записался к доктору Паку», — подумал он.

На въезде на скоростную трассу образовалась пробка, и предполагаемое время прибытия увеличилось на шесть минут. У Рю Довона было обострённое чувство долга — он должен был приходить на встречи вовремя, за исключением непреодолимых обстоятельств. А может, это было не чувство долга, а скорее чувство вины, порождённое его одержимостью временем.

Опоздание на шесть минут не означало, что он приедет позже девяти, но если встреча была назначена на девять, ему нужно было быть на месте как минимум в 8:50, чтобы чувствовать себя спокойно. Ведя машину, Рю Довон потянулся правой рукой к бардачку, чтобы нащупать леденцы без сахара, и замер.

Кто-то коснулся тыльной стороны его ладони. Ощущение было настолько нереальным, словно прикосновение к сухому льду: невыносимо холодно, но при этом чувство холода отсутствовало, а его ладонь покрывала нереальная теплота. Рю Довон, который упорно игнорировал происходящее, ровно до этого момента, не выдержал и бросил взгляд на пассажирское сиденье, куда он кинул свою сумку.

Звук издавала не кошка. Чёрная фигура, свернувшись калачиком на сумке, пристально смотрела на него. Нет, не на него, — её черты были настолько тёмными, что их невозможно было различить.

[Почему ты только сейчас на меня посмотрел?]

Зловещий голос хихикнул, и фигура зашевелилась. Кошачье урчание, с которым животные выпрашивают ласку, снова раздалось из неясного тела. Словно кошка, которая инстинктивно отзывается, когда её зовут.

Рю Довон, не отрывая взгляда от шевелящейся фигуры, с трудом повернул голову и снова уставился на дорогу. Мысль о призраке не столько вызвала у него ужас, сколько отошла на второй план перед навязчивым желанием приехать вовремя, которое намного превосходило страх. Даже когда фигура схватила его правую руку и не отпускала, он, управляя машиной одной рукой, старался не терять самообладания. До места назначения оставалось 44 километра.

Фигура, не дождавшись реакции, нарочито холодно лизнула его руку. Было щекотно, как от кошачьего языка, но странное, незнакомое ощущение внезапно пробежалось по венам и поднялось вверх, оставляя за собой влажный след. Кадык Рю Довона дёрнулся. Холод пополз от руки к плечу. Правое плечо отяжелело, словно на него положили свинцовую гирю, и резко опустилось вниз. Рю Довон, до этого сохранявший спокойствие, от внезапной тяжести потерял равновесие, и его рука дёрнула руль. Машина, мчавшаяся на большой скорости, вильнула. К счастью, он успел крепко схватиться за руль и не врезался в отбойник, но чем больше фигура издевалась над ним, тем больше он терял самообладание, становясь всё более раздражительным.

[Милый, теперь я привлекла твоё внимание?] — прошептала фигура ему прямо в ухо, наслаждаясь его состоянием.

Ощущение, будто несуществующий язык проник в его ушной канал и лизнул барабанную перепонку, вызывало тошноту и действовало на нервы. Рю Довон бешено чесал правое ухо, но скорости не сбавлял. Машина только что миновала развязку Мугван и въехала на узкую двухполосную дорогу.

В темноте промелькнули хозяйственная постройка и какой-то трактор. Прямо у дороги начинались рисовые поля. Деревенская дорога, разительно отличавшаяся от скоростной трассы, была тёмной, без единого фонаря. Включив дальний свет, он продолжал ехать, а чёрная фигура тем временем пробовала его на вкус, облизывая то тут, то там, оставляя слюну. Это было отвратительное прикосновение, как если бы кто-то метил территорию. Его тошнило от ощущения, будто всё тело покрыто слюной. Он крепко вцепился в руль, чтобы не поддаться на провокацию. Он знал: стоит ему обернуться, и она не ограничится облизыванием, а нападёт. Поэтому, хоть он и отчаянно пытался её игнорировать, скрыть отвращение было трудно. Рю Довон проверил время. 8:46. До прибытия оставалась одна минута.

— Вы приближаетесь к пункту назначения. — любезно сообщил навигатор.

Рю Довон бросил взгляд на экран и свернул на обочину. С визгом шин машина резко остановилась, чуть не подпрыгнув на месте. Отстегнув ремень безопасности, Рю Довон выскочил из машины и принялся судорожно отряхивать волосы и одежду.

«Чёрт, да что это такое?»

Но на ощупь волосы и ткань были сухими и мягкими. Рю Довон, тяжело дыша, огляделся. Темно. Он не помнил, чтобы глушил двигатель, но машина стояла с распахнутой водительской дверью и затихшим мотором.

Тишина. Гробовая тишина, в которой не было слышно даже стрекота насекомых. В непроглядной тьме, где двухполосная дорога уходила вдаль, виднелись очертания горы, более зловещей, чем сама ночь, и лишь одно ветхое здание светилось в этой тьме, как маяк.

[Хи-хи, хи-хи-хи, хи-хи-хи-хи]

Фигура, до этого сидевшая на сумке, вылезла из машины и, оказавшись перед Рю Довоном, раздулась в несколько раз. Она стала такой огромной, что полностью заслонила собой здание. Рю Довон, растрёпанный, в измятой одежде, с ненавистью смотрел на неё, а затем затем нагнулся к открытой водительской двери. Сорвав с держателя телефон, он включил фонарик, и тотчас же увидел облик твари, мучившей его всю дорогу.

Пробитая голова, вываливающиеся из разорванного живота внутренности, длинный высунутый язык. И вдобавок ко всему, у существа не было одной ноги. Даже Рю Довон, которого трудно было чем-то удивить, застыл с телефоном в руке, затаив дыхание.

[А знаешь что? Это земля мёртвых] — прошипела тварь, чья плоть сползала с лица, и с нежностью посмотрела на застывшего, бледного Рю Довона.

[Милый, а ты знаешь, что тебе повезло, что ты попался именно мне?]

[Если бы не я, другие призраки разорвали бы тебя на куски, не оставив ни рук, ни ног]

[Почему ты молчишь? Я тебе не нравлюсь? Думаешь, я убью тебя? Нет, я не такая!]

[Заключи со мной сделку, поставив на кон своё тело, и я тебя отпущу!]

Не дождавшись ответа от молчащего Рю Довона, тварь, теряя терпение, ринулась на него, прорываясь сквозь свет фонарика. Длинный язык, как и в машине, принялся беспорядочно облизывать его волосы и лицо. Рю Довон, судорожно и тяжело дыша, поднял телефон выше. Рука напряглась. Он медленно направил телефон на пробитый затылок твари, которая уже припала языком к его шее. В одно мгновение закруглённый угол телефона превратился в оружие.

[Я съем тебя нежно, так что не бойся]

[А?]

«Сейчас». Как только тварь попыталась полностью навалиться на него, Рю Довон со всей силы обрушил угол телефона ей на голову.

[А-а-а-а-а!]

Пронзительный крик ударил по ушам, и в голове зазвенело. Рю Довон, широко раскрыв глаза, наконец смог выдохнуть. Суставы пальцев, крепко сжимавших телефон, дрожали.

«Умерла, умерла?..»

— Ха, ха-а, ха-а, ха, что за…

Во рту и в горле пересохло так, что не было слюны для глотка. Рю Довон с трудом сжал дрожащую руку в кулак и спрятал её за спину. Он даже не мог поднять упавший телефон, а просто стоял, как вкопанный, пытаясь сдвинуть с места онемевшее тело, но ноги не слушались. Шок был слишком сильным.

— Ха, вот же…

Сначала странные мужчины, теперь эта тварь. Рю Довон, сам того не ведая, стал главным героем какого-то кошмара.

«Это ненормально. Если это психическое расстройство, то его нужно лечить в стационаре». Невероятные события одно за другим вторгались в его жизнь. Это было абсолютно ненормально.

— Ну что, испугался?

Услышав голос, он инстинктивно повернул голову и на этот раз чуть не упал. Прямо перед ним, освещая своё лицо фонариком, возник мужчина.

— Что…!

Сердце бешено колотилось. Удивительно, что он не потерял сознание. Рю Довон понял, что, будь этот мужчина хоть самим дьяволом, он бы уже не смог удивиться больше. Он согнулся пополам, пытаясь справиться с приступом гипервентиляции.

— Ук, кхх, ых… ха-а, ха…

— Ай, слепит. Эй, как это выключить? Если приехал, так позвонил бы.

Не обращая на него внимания, Чха Минхёк, морщась от яркого света, вертел в руках телефон Рю Довона. В конце концов, он просто прикрыл фонарик ладонью и бесцеремонно похлопал по спине задыхающегося Рю Довона.

— Кого только с собой не таскаешь. Эй, у тебя экран треснул, ничего?

— У-ук, ук…

— А когда с телефоном наперевес бросался, таким храбрым казался.

«Что толку говорить, он всё равно не в себе, не услышит…» Чха Минхёк остро огляделся по сторонам. Кроме исчезнувшей твари, не было видно ни души.

Он вышел прогуляться по ночной горе, гадая, когда же приедет Рю Довон, и увидел машину, которая неслась как сумасшедшая, а затем резко затормозила. Он сразу понял, что это Рю Довон, потому что в это время к горе Мугван мог приехать только он. Обычные люди, то есть, живые, не могли съехать на развязку Мугван. Они и не знали о её существовании. Развязка Мугван была вратами на гору, и открыть её могли только сотрудники «Административного бюро „Сониль“».

Он смотрел, недоумевая, что происходит, и увидел, что из машины вышел не только Рю Довон. К нему прицепился какой-то мерзкий злой дух, и всё его тело было словно покрыто чёрной слизью. А когда тот, вознамерившись убить духа, замахнулся телефоном, он понял, что тот скорее покалечит себя, и решил вмешаться.

«…Неужели среди злых духов уже прошёл слух, что он кандидат в жнецы? Даже токкэби не в курсе, а они знают? Ай, чёрт, если это станет популярным местом, покоя не видать.»

Чха Минхёк, немного успокоившись, выпрямился и вытер рот тыльной стороной ладони, а затем с раздражением взглянул на Рю Довона, который в панике отпрянул от него и принялся отряхиваться.

Предчувствие, что «опять всё пошло наперекосяк», завыло сиреной со всех сторон.

«Ах, и почему я вечно сам себе создаю проблемы?» Пока Чха Минхёк сетовал на свою судьбу, щёлкая языком, Рю Довон, как и в прошлый раз, нырнул в машину, достал влажные салфетки и принялся ожесточённо тереть руки и лицо.

— Эй.

Чха Минхёк схватил Рю Довона за запястье. Его пронзительный взгляд в полумраке был направлен прямо на него. «Будь на его месте один из моих воинов — нет, они бы даже не посмели так себя вести — я бы избил наглеца до полусмерти и бросил подыхать.» Подумав об этом, Чха Минхёк выхватил у Рю Довона влажную салфетку, аккуратно сложил её и принялся осторожно, но настойчиво вытирать ему губы. А затем, чтобы тот перестал вести себя как слабак, брякнул:

— Ты поел?

«А? Какого чёрта я это спросил?..»

Задав вопрос, Чха Минхёк и сам опешил, но, тем не менее, продолжал вытирать лицо Рю Довона. Тот слабо перехватил его кисть, отстранил, пару раз сдавленно кашлянул, глубоко вдохнул и ответил:

— Я на диете, поэтому не ужинаю. И я не опоздал.

— …Кто говорил про опоздание?

— Давайте сразу начнём занятие.

— Эй.

«Куда делся тот парень, который ещё минуту назад был мертвецки бледным и чуть не закашлялся до смерти? Пришёл в себя — и сразу про занятия». Удивительно. Что за человек? Хотелось поставить ему сто баллов за быструю смену настроя — это было одно из основных требований к воинам. Задатки у него были. Чха Минхёк, который и сам не был человеком и не отличался человечностью, даже когда им был, больше всего на свете ненавидел беспричинные слёзы и сопли. Если бы Рю Довон расплакался из-за призрака, он бы просто посадил его в машину и отправил восвояси.

— Следуй за мной.

«Чёрт. И Чонъюн уже наложил на него свою лапу, так что он не должен вызывать такого интереса, но он вызывает». Чха Минхёк, вернув телефон, зашагал вперёд. Рю Довон, забрав из машины сумку и закрыв дверь, последовал за ним, пытаясь отдышаться. Он обернулся. Назойливой твари нигде не было. Словно всё это было сном.

«…Так это я её убил? Надеюсь, режиссёр по боевым сценам не сочтёт меня сумасшедшим».

Дорога, мрачная как конец света, по мере приближения к зданию-маяку становилась на удивление светлее. Здесь не было фонарей, но всё было залито ровным светом. Облупившаяся разметка на дороге и полное отсутствие людей создавали ощущение запустения, но, в отличие от развязки, здесь не было зловещей ауры.

Чха Минхёк остановился у забора из колючей проволоки у подножия горы. Рю Довон, объездивший всю Корею ради съёмок, был здесь впервые. Табличка «Вход воспрещён», забор, чёрная гора, заброшенный родник со следами чьего-то пребывания… и огромная парковка. Это здание совершенно не вписывалось в окружающий пейзаж.

Не обращая внимания на то, что Рю Довон погрузился в раздумья, Чха Минхёк присел на корточки у забора и закурил.

— Что там с реквизитом?

Рю Довон отвлёкся от созерцания окрестностей. Неважно, где, главное — хорошо научиться. Он достал из сумки тамбурин для караоке* и палочку для сого*. «Странный реквизит для съёмок боевой сцены», — подумал он, но, решив, что для чего-то это нужно, спорить не стал. Чха Минхёк взял полукруглый, сверкающий бубен, беззаботно потряс его и, видимо, оставшись довольным, кивнул.

— Это первый этап.

Затем он покрутил в другой руке длинную и лёгкую барабанную палочку.

— Это второй этап. Знай, если за два часа не пройдёшь первый, второго не будет.

— Что?

Тамбурин вдруг стал "первым этапом", а палочка для сого — "вторым", и Рю Довон совершенно ничего не понимал. Когда он посмотрел на него с немым вопросом, Чха Минхёк, стряхнув пепел, снова зажал сигарету в зубах и зазвенел тамбурином. С сигаретой в зубах он напомнил ему коллегу-актёра, который в прошлом проекте играл бандита, управляющего ночным клубом. Ловкие движения рук и непроницаемое выражение лица совершенно не сочетались друг с другом.

— Правша?

— Да.

Как только он ответил, Чха Минхёк резко вытянул руку с тамбурином в сторону.

— …?

Обычно, если двигать или трясти тамбурин, бубенчики по краям звенят, издавая знакомый весёлый звук. Но инструмент в руках Чха Минхёка был абсолютно бесшумен. И это при том, что на нём, как на специальном тамбурине для караоке, висела целая гирлянда бубенчиков. Они не издавали ни звука, словно оказались в невесомости.

— Видел? Это то, что ты должен сделать за два часа. Начиная с угла руки в 180 градусов, поднимай её на 10 градусов, пока не достигнешь 90.

Рю Довон, растерянно поймав брошенный ему тамбурин, нерешительно спросил:

— …Могу я поинтересоваться, как это связано с занятием?

Это был не протест, а простое любопытство. Чха Минхёк, затушив сигарету ботинком, ответил:

— Контроль центра тяжести.

— Бутафорский меч весит всего около 500 грамм. Он лёгкий.

— Вот именно. А ты не думал, что при каждом взмахе этой лёгкой штуковины твой центр тяжести смещается, и ты встречаешь сопротивление воздуха? Не можешь контролировать силу запястья и машешь этой игрушкой, как бумажкой. Ты именно так и делал. Перед кем ты там пытался красоваться?

Вот откуда взялся тот вопрос при первой встрече. Это была не придирка, а объективная оценка. Рю Довон для этого фильма сначала создал идеальную форму тела с помощью бега и тренировок, а затем сразу же приступил к занятиям с режиссёром Юном. Тогда он сосредоточился на том, как создать «потрясающую» картинку для камеры. Важно было не хорошо владеть мечом, а хорошо выглядеть с мечом в руках.

А Чха Минхёк хотел всё перевернуть. С самого начала. С основ. Чтобы держать меч, нужно сначала укрепить запястье.

Это было столкновение подходов к обучению. Он подумал, не стоит ли обсудить это с режиссёром, но рациональное суждение уже склонялось в сторону Ча Минхёка. Картинка в камере, конечно, важна. Но если это будет выглядеть поверхностно, то персонаж не оживёт, а останется лишь чужаком в теле героя.

Приняв решение, Рю Довон поставил на своём телефоне с треснувшим экраном таймер на два часа. Он взял тамбурин и, как Чха Минхёк, вытянул руку в сторону. Бубенчики зазвенели, едва он выпрямил руку. Казалось, это легко, но сколько бы он ни пробовал, бубенчики звенели без умолку.

Чха Минхёк, стоявший перед ним, небрежно ткнул палочкой для сого в его руку, на которой не было ни грамма лишнего жира, но были хорошо видны мышцы.

— Не в плечо силу вкладывай, а двигай легко, от предплечья до запястья. Смотри, ты же напрягся.

«Ну что это за детский сад… что я вообще делаю?» Он даже закрыл врата на гору Мугван, чтобы, не дай бог, не нагрянул кто-то из воинов и не начал потешаться над ним.

Ворча про себя, Чха Минхёк не отрывал взгляда от Рю Довона. Причина, по которой он начал с основ, была проста. Так было правильно. Он не мог доверить постановку боевой сцены, в которую вложил столько сил, новичку, который даже красоваться толком не умел.

Ча Минхёк искоса взглянул на видеокамеру, устойчиво стоявшую на треноге. Ким Сокхо, хоть и умел ножом только фрукты чистить, всё же не был ровней человеку, Рю Довону. Чтобы достичь хотя бы уровня Ким Сокхо, Рю Довону нужно было в кратчайшие сроки максимально развить свои физические способности.

Через десять минут на лбу Рю Довона выступили бисеринки пота. Стоять неподвижно, вытянув правую руку, было невероятно тяжело. К тому же, от упорной тренировки мышц, которыми он никогда в жизни не пользовался, рука начала неметь.

— Фу-ух…

Чем дальше, тем сильнее разгорался азарт. Рю Довон, стиснув зубы, изо всех сил вытягивал руку. Он пытался распределить силу, закрывал глаза и мысленно представлял, что держит в руке меч. От постоянного напряжения тамбурин стал казаться таким же тяжёлым, как и меч.

«Не напрягать плечо… легко, легко…»

Звон бубенчиков, поначалу оглушавший, как гонг у самого уха, постепенно стих, и он перестал что-либо слышать. Веки Рю Довона, механически вытягивавшего руку, поднялись.

Мир безмолвия.

Капля пота со лба скатилась за ухо и потекла по шее. Рю Довон посмотрел на свою вытянутую правую руку. Ни один бубенчик не шелохнулся.

Он медленно опустил руку. Рю Довон решил отдохнуть всего 10 секунд и попробовать поднять руку под другим углом. «Если упорно трудиться, то в конце концов всё получится.» После настойчивых попыток он начал примерно понимать, как правильно распределять силу.

Он взял телефон. Прошло ровно тридцать минут. Разминая левой рукой мышцы правой руки и плеча, которые почти не двигались, он поискал глазами Чха Минхёка. Куда мог исчезнуть тот, кто только что был строгим учителем?

А Чха Минхёк стоял в отдалении и рвал на себе волосы. Рю Довон, уже привыкший к странной обстановке, смотрел на бушующего Чха Минхёка.

Вокруг не было ни души, никто его не искал, не было слышно тиканья часов — только он и этот мужчина. Рука болела так, словно вот-вот отвалится, но на душе было спокойно. Может, из-за обстановки, но у него появилась уверенность, что он сможет с лёгкостью выполнить упражнение под разными углами.

— Ай!

В отличие от Рю Довона, который постепенно обретал спокойствие, Чха Минхёк с рёвом возился с камерой. Он точно видел, что горел красный огонёк, так почему же она выключилась? Просто уму непостижимо. Было бы здорово, если бы запись сохранилась на кассете, но если результаты его усилий испарились вместе с питанием... он ни за что не будет переснимать. Дважды он этим заниматься не станет.

Тамбурин для караоке (노래방 탬버린) — это не обычный музыкальный инструмент, а специфический, часто яркий, полукруглый тамбурин с бубенчиками, который используют в караоке-барах для создания весёлой атмосферы и поддержания ритма. Иногда они даже имеют подсветку.

Сого (소고) — это небольшой традиционный корейский барабан с одной или двумя кожаными мембранами, прикреплёнными к деревянному или пластиковому каркасу. Его обычно держат за ручку и используют в различных народных танцах (например, сого-чхум), ритуалах, а также в традиционной корейской музыке.

Согочхэ (소고채) — это барабанная палочка, предназначенная специально для игры на сого. Она обычно имеет относительно небольшой размер и используется для ударов по мембране барабана.

Первоочередной задачей была зарядка. Чха Минхёк с видеокамерой в руках направился к офису, но вдруг остановился и обернулся. Звон тамбурина, который он слышал до этого, прекратился. Рука Рю Довона уже была поднята на тридцать градусов. У него определённо были врождённые атлетические способности.

Чха Минхёк, держа видеокамеру в одной руке, решительно подошёл к Рю Довону. Тот сохранял прямую осанку, даже когда угол его руки увеличился. Левая рука Ча Минхёка выхватила тамбурин, поднятый к небу. Тамбурин вырвался из безмолвия и весело зазвенел.

Влажные от пота ресницы Рю Довона, словно веер, опустились и снова взлетели. Их разделял всего один шаг. Чха Минхёк внезапно нахмурился. Причина была в том, что к прохладному запаху парфюма Рю Довона примешивался сладковатый аромат его пота, щекоча ноздри.

Красивые брови Чха Минхёка дрогнули. Чистое, разгорячённое лицо безучастно смотрело на него. В тот момент, когда Чха Минхёк уловил запах, его взгляд упал на черты лица, идеально заполнявшие небольшое пространство.

«…Он что, всегда так выглядел?»

«Какого чёрта этот свинопас Ким Сокхо выбрал такую фотографию? Она и в подмётки не годится оригиналу. Я же точно помню, что, когда мы встретились несколько дней назад, у меня не было таких мыслей…?»

— Ха?

Жила-была на земле полторы тысячи лет одна лисица-кумихо, ставшая в итоге божественным зверем. Эта лиса, чей хвост разделился на девять частей, своей врождённой красотой очаровывала не только людей, но и токкэби, и жнецов. Её много раз предупреждали, но она, даже став божественным зверем, не могла бросить эту привычку, и в конце концов слухи дошли до самого И Чонъюна.

Король токкэби, Чхорян, махнул рукой, мол, пусть развлекается, что в этом такого. Но у И Чонъюна с гибкостью было куда хуже, чем у Чхоряна. Жнецы, увлёкшись кумихо, пренебрегали своими обязанностями, и он потребовал сурового наказания. Чха Минхёку пришлось отправиться в глубокий лес на горе Чихвансан, где обитала кумихо.

Гора Чихвансан была горой токкэби, так что уже на подходе возникли трудности. Маленькие токкэби, едва вышедшие из колыбели, окружили кумихо и с рёвом требовали не обижать её. Полдня ушло только на то, чтобы разогнать этих синих карапузов.

Первое впечатление от встречи с кумихо было такое: просто ничтожная, избалованная лисица. Чха Минхёк тогда в лицо ей бросил: «И на что в тебе, тварь, все так западают?», а кумихо, схватившись за свой отрубленный хвост, рыдала и причитала.

— «Эй. Не будь таким самоуверенным. С тобой однажды случится то же самое. Думаешь, тебя это не коснётся?»

Если подумать, это было не причитание, а, скорее, проклятие. И Чха Минхёк даже не предполагал, что поймёт это, глядя на Рю Довона.

…Он всего лишь осознал, почему Рю Довон кривляется на телевидении, а мысли уже унеслись к кумихо. О камере в руке он и думать забыл.

— Почему… — пробормотал Рю Довон, оказавшись под пристальным взглядом Чха Минхёка.

Рю Довон, чья профессия и состояла в том, чтобы питаться чужим вниманием и любовью, прекрасно умел отвечать на взгляды, но с таким типом, как Чха Минхёк, он столкнулся впервые и был немного сбит с толку. «Он сказал, что я должен справиться за два часа, но, может, на самом деле он не собирался давать мне и часа? Что ему не понравилось?»

— Если движения были неточными, я немедленно исправлюсь.

— …

— Режиссёр?

Чха Минхёк закрыл глаза и слегка склонил голову набок. Он замер, словно в медитации, а затем резко открыл глаза.

— Эй, ты.

— Да.

— Если увидишь в жизни что-то странное, сразу говори мне.

Слова вырвались сами собой.

— …Что?

— А если это странное покажется ещё и подозрительным, то говори ещё быстрее. Я буду где-то рядом, но если меня не будет видно, звони.

— …Что?

Хотелось отхлестать себя тамбурином по губам, но слова уже были сказаны. «Зачем я это ляпнул? А, плевать. Когда это я фильтровал то, что говорю?» Чха Минхёк с безразличным лицом резко отвернулся от Рю Довона, чьё спокойствие начинало давать трещину, и кивком указал на аккуратно лежавшую сумку.

— Болтовня окончена. Доставай палочку для сого.

Это были странные, бессвязные слова, которые, казалось, должны быть понятны, но смысл ускользал. Рю Довон, разминая ноющую правую руку, пристально смотрел на Чха Минхёка, который подкуривал сигарету. А время шло.

Двумя часами ранее.

— Не хочу!

Чха Минхёк прибыл в крепость кумихо, в глубине горы Чихвансан. После того как два её хвоста были безжалостно отрублены мечом Ча Минхёка, она еще глубже ушла в уединение, общаясь только с маленькими токкэби. А при внезапном визите этого буяна, спрятала оставшиеся семь хвостов под подол юбки и затряслась от страха.

— Будет она ещё тут рассуждать, хочет она или не хочет. Раз сказал — делай.

Чха Минхёк, разлёгшись на боку, как у себя дома, и подперев голову рукой, поманил пальцем кумихо, которая, пятясь назад, вжалась в стену.

— Подойди ближе. Тебе не кажется, что между нами слишком большое расстояние?

Кумихо, вместо того чтобы подойти, сжалась в комок, словно собираясь проделать в стене дыру и спрятаться, и закричала:

— Не хочу! Амулеты проси у шаманов! Почему ты пришёл ко мне, живущей спокойно, и требуешь амулет?

— Эй, зачем мне искать шаманов, которые получают силу от божественного зверя, если этот самый зверь прямо передо мной? Надо было тебе не хвост, а башку отрубить. Зачем она тебе, если в ней одни опилки? А?

— Уходи! Я тебя ненавижу!

— Ненавидишь?

— Ненавижу!

— Отлично. Сегодня на ужин отведаю жаркое из хвоста кумихо.

Чха Минхёк резко вскочил на ноги и выхватил меч. Лезвие со звоном рассекло воздух, вспыхнув алым заревом, и повсюду заструилась демоническая энергия. Кумихо, завизжав, закрыла голову и, в отчаянии, попыталась спрятать хвосты. Воспоминание о боли, с которой беспощадный меч отрубал их, было таким ярким, что она от страха сбросила человеческий облик и, превратившись в белую лисицу. Чха Минхёк окинул взглядом её дрожащую белую шерсть и семь пышных хвостов, которые невозможно было спрятать, и присел перед ней на корточки.

— Чего жмёшься?

— Уходи! Нет у меня для тебя никаких амулетов!

— Эй, так ты меня расстраиваешь. А если я тебе за амулет дам то, что ты любишь, всё равно не хочешь?

Он же принёс ей пять килограммов свежей говяжьей печени. Но она всё равно упрямилась. Кумихо на мгновение высунула голову, но, встретившись взглядом с Чха Минхёком, затряслась от ужаса и закричала:

— Ты мне в любом случае не нравишься!

— Ах, эта лиса слов совсем не понимает. Может, мне поймать парочку токкэби и отрубить им руки, чтобы ты стала сговорчивее?

— Они-то тут при чём! Руки нужно отрубать не им, а тебе, тебе! И если ты это сделаешь, думаешь, Ч-чхорян б-будет, будет молчать?!

— Плевать мне на этого ублюдка.

В глазах, полных страха, выступили слёзы, а затем полились ручьем, смачивая блестящую шерсть. Кумихо, видя перед собой Чха Минхёка с мечом наголо, разрыдалась от обиды.

— Хнык, я, хны-ы-ык, что я такого сделала, хнык, я же просто играла, это люди сами за мной бегали, а ты, хнык, мой хвост, хны-ы-ык, мой хвост отрубил!

Видимо, ей было очень обидно. Её причитания были такими громкими, что в ушах звенело. Чха Минхёк, у которого от её завываний разболелась голова, потряс ей.

— Эй. Это было недоразумение. Думаешь, я по своей воле это сделал? Это И Чонъюн приказал.

— Даже если он приказал, ты мог не слушать!

— Вот ведь тварь, командира гвардии ни во что не ставит. Если постоянно идти на уступки, зачем тогда вообще система и правила? Смотрю я на тебя, смотрю, и ты совсем распоясалась. А ну, иди сюда.

Он сделал вид, что хочет схватить её за шкирку, и кумихо в ужасе подпрыгнула и вскарабкалась на стену. Чха Минхёк, глядя, как белая лиса, найдя лазейку, бросилась наутёк, встал и с ухмылкой пошёл за ней. Кумихо, убегавшая со всех ног, на мгновение обернулась и, увидев, что Чха Минхёк хоть и улыбается, но смотрит на неё так, словно собирается отрубить все оставшиеся хвосты, в панике взобралась на дерево.

— У-у-уходи!.. — еле выдавила она.

Чха Минхёк, закатив глаза, сменил тактику.

— Ай, ладно, ладно. Мир. Я погорячился. Милая, давай помиримся. А?

От слова «милая» кумихо вздрогнула и посмотрела на Чха Минхёка полными слёз глазами. Этот головорез, который никогда в жизни не использовал таких ласковых прозвищ, вдруг заговорил нежным (притворным) голосом, и её сердце на мгновение дрогнуло.

К несчастью для кумихо, она, умевшая своей красотой очаровывать живых существ, сама была ужасно падка на красивых мужчин. Не хотелось признавать, но Чха Минхёк, хоть и был наглым и развязным, был объективно красив. Личные предпочтения кумихо склонялись к откровенному красавцу Царю Ёнчхону, но, когда красивый парень называл её ласковым прозвищем, слёзы тут же высыхали, уступая место смущению.

— Т-ты извинишься передо мной?

— Спустись сначала.

— Ты извинишься за то, что отрубил мои хвосты...? — робко спросила кумихо с дерева.

Чха Минхёк кивком указал на землю.

— Боишься спускаться? Поймать тебя?

Он даже вытянул руки, готовясь поймать её. «Говорят, если кто-то так резко меняется, значит, скоро умрёт». Кумихо, не зная, верить ли этому негодяю, осторожно опустила переднюю лапу с ветки.

— Т-тогда, по-поймай ме-еня…

На это Чха Минхёк лишь лениво поманил её протянутой рукой. Кумихо, навострив уши и принюхавшись, всё же не устояла перед красотой смотревшего на неё снизу Чха Минхёка и, вильнув семью оставшимися хвостами, спрыгнула вниз.

Но.

— Попалась, лисья тварь. Тебе конец.

Чха Минхёк, который, как она думала, поймает её, тут же схватил её за шкирку, и её лапы беспомощно забарахтались в воздухе. «Чёрт, обманул! Так я и знала!» Кумихо в отчаянии извивалась в его хватке.

— Кия-я-я! Я так и знала! Какая же я дура, что поверила тебе!

— Ага, молодец. Будешь теперь не божественным зверем, а дурой. Тебе идёт.

— Отпусти-и-и!

— Будешь пищать, начну сдирать с тебя шкуру с левой передней лапы.

Кумихо, тяжело дыша, тут же заткнулась. Чха Минхёк, вернувшись в комнату, швырнул её на пол и притащил столик. Он деловито разложил на нём жёлтую бумагу, киноварь для амулетов, тушечницу и кисть. Кумихо, готовая разрыдаться в голос, при виде его грозного взгляда лишь икала, сглатывая слёзы.

— Зачем ты назвал меня «милой»? — прохныкала она, пуская сопли и с ненавистью глядя на Чха Минхёка.

Если бы не это ласковое обращение, она бы ни за что не спрыгнула. Убежала бы до самого Пуксана. Чха Минхёк невозмутимо ответил:

— Ещё будет тут эта тварь рассуждать. А ты не думаешь о том, как сама соблазняешь людей, а потом пожираешь их? Эй, времени нет, так что слушай внимательно. Прямо сейчас мне нужны три защитных амулета.

— Я не рассуждаю, я спрашиваю!

— Заткнись. Три защитных амулета на моё имя. Чего не пишешь, реально сдохнуть захотела?

Иногда имя само по себе становилось сильнейшим оберегом, а защитный амулет с именем был щитом жизни, который не позволял всякой нечисти прицепиться к человеку. Но для этого имя на амулете должно было принадлежать тому, кто был неизмеримо сильнее защищаемого.

Кумихо впервые получала от Чха Минхёка просьбу, которая звучала как приказ. Капая водой в киноварь, она с подозрением смотрела на него. Командир гвардии Ада, которого безжалостный Царь Ёнчхон первым забрал в одиннадцатый круг, был личностью известной. Его характер был настолько отвратительным, что все думали, будто его выбрали только за это, но никто и представить не мог, что он попросит защитный амулет для кого-то другого.

— Для защитного амулета нужна кровь… — пролепетала кумихо.

Чха Минхёк закатал рукав.

— Ну. Сколько?

— На три штуки… хватит, чтобы наполнить бутылку для воды… И кому ты его дашь? Мне нужно увидеть объект, чтобы правильно написать амулет.

Чха Минхёк огляделся, вышел во двор, сполоснул в воде большую щербатую керамическую миску и принёс её. Затем, закатав рукав, он бросил перед кумихо Зеркало Кармы.

— Этой хватит?

31/05/202* : (262) 柳到沅 / 27세 / 墜落死 (31/05/202: (262) Рю Довон / 27 лет / Смерть от падения)

Когда на зеркале появилось имя Рю Довона, глаза кумихо метнулись к щеке Чха Минхёка. Взглянуть ему прямо в глаза она побоялась.

— Он же всё равно умрёт, зачем ему защитный амулет? Он какой-то особенный?

— Заткнись.

— И-и! А ты как думал, я не спрошу?! Это же не простой амулет, а защитный! Чтобы его написать, нужно выжать из себя всю энергию, а потом несколько дней болеть! Думаешь, просто так за всё время в мире живых был написан всего один такой амулет?! Другие божественные звери, даже под угрозой смерти, отказались бы, а я для тебя, можно сказать, иду на жертву, и мне даже спросить нельзя?

«Не на жертву, а из-за страха, что я отрублю тебе хвосты. Тоже мне, воображает из себя невесть что». Чха Минхёк поковырял в ухе.

— Ай, чёрт, как же шумно.

Не желая больше ничего объяснять, он провёл по предплечью мечом, подаренным господином. В одно мгновение из рассечённой кожи хлынула красная кровь, словно ливень, быстро заполняя белоснежную чашу. Кумихо, оставив капризы, невольно облизнулась, глядя на льющийся поток крови, но, поймав на себе убийственный взгляд Чха Минхёка, фыркнула, взяла себя в руки и подняла кисть.

Чтобы было удобнее писать, она снова приняла человеческий облик, хотя и не до конца, а её глаза стали такими же алыми, как кровь Чха Минхёка. Неуклюжая из-за неполного превращения рука заплясала кистью по жёлтой бумаге.

Чха Минхёк вложил меч в ножны и, посмотрев на лужу крови на полу, перевёл взгляд на Зеркало Кармы. Рю Довон в надвинутой на глаза кепке куда-то ехал. Вспомнив его расписание, Чха Минхёк схватил валявшуюся на полу тряпку и равнодушно прижал её к порезу. У него было море дел, но он и сам не заметил, как Рю Довон стал для него главным приоритетом.

После разборок с кумихо, Чха Минхёк направился в магазин бытовой техники.

— Так вы это не продаёте?

Он показал фотографию телефона Рю Довона, и сотрудник, покрывшись испариной, растерянно ответил:

— Клиент, это Samsung Plaza. За этой моделью вам нужно в магазин Apple.

— Что за Apple?

— А, это…

«Выглядит прилично, а модель телефона узнать не может, идиот. Ещё и с мечом на поясе расхаживает…» У сотрудника мелькнула мысль: «А? Может, рядом дораму снимают? Но я такого актёра не видел…» Но тут же он пришёл к более мудрому выводу: «Нет. У этого типа глаза бешеные. Просто сумасшедший клиент, надо поскорее от него избавиться». Сотрудник, проработавший в сфере обслуживания не один год, сохраняя вежливую улыбку, подробно нарисовал ему схему проезда до магазина конкурентов.

— Спасибо.

Как только Чха Минхёк со схемой в руках вышел, сотрудник тихо прошептал своему коллеге: «Посыпь солью». Чха Минхёк, ничего не подозревая, добрался до магазина Apple, купил такой же телефон и со всех ног помчался в больницу, где был Рю Довон.

— Зачем ему к психиатру? — пробормотал он в пустоту.

«Похоже, Рю Довон решил, что у него поехала крыша, раз он видит призраков, но он сильно ошибся. Очень сильно ошибся. Ему нужно было идти не в больницу, а ко мне».

Не обращая внимания на светофоры, он сворачивал в переулки и, словно гонщик, создавал себе кратчайшие пути. Пролетев по городу на максимальной скорости, он влетел на парковку больницы и втиснул машину в первое же свободное место. Машина встала так близко к соседней, что пришлось вылезать через пассажирскую дверь, но он торопился — нужно было прикрепить защитный амулет к машине Рю Довона до того, как тот закончит приём.

В отличие от его безобразной парковки, машина Рю Довона стояла ровно в пределах разметки. Чха Минхёк обошёл дорогой внедорожник и взялся за ручку водительской двери. Дверь, которая должна была открываться по отпечатку пальца или с ключа, тут же открылась от его прикосновения. Навстречу ему хлынул освежающий аромат диффузора.

На пассажирском сиденье одиноко лежала палочка для сого. Чха Минхёк с довольной улыбкой посмотрел на неё, представив, как Рю Довон, должно быть, тренировался с ней сотни, тысячи раз, а затем поднял коврик под водительским сиденьем. Положив под него один из амулетов и вернув коврик на место, он как ни в чём не бывало закрыл дверь. Машина заперлась так же автоматически, как и открылась.

В рекламном буклете жилого комплекса, который он получил по дороге после покупки телефона, был прикреплён леденец. Он взял конфету, а буклет выбросил в попавшуюся на глаза урну. Развернув и положив её в рот, он почувствовал приторный искусственный шоколадный вкус, неприятно обволакивающий ротовую полость. Внезапно вспомнился его повелитель, который, несмотря на внешность, безумно любил шоколад, и перекатил леденец за другую щеку.

Он ждал лифт, погружённый в свои мысли, когда рядом, словно из воздуха, появился И Чонъюн.

— Господин Минхёк.

— Исчезни, — не глядя, бросил Чха Минхёк.

Но И Чонъюн был не из тех, кто уйдёт по первому требованию. Он почтительно поклонился.

— Я только что получил донесение от кумихо. Вы просили у неё три защитных амулета.

Чха Минхёк ответил откровенной насмешкой:

— А мне она плакалась, что ты приказал отрубить ей хвосты, и я, мол, не отказался. Уже наябедничала?

— По правилам, божественный зверь обязан докладывать об использовании своих способностей.

— Молодец. Так чего пришёл? Поругаться? Слушай, я чертовски занят, так что иди и займись своими делами.

— Я слышал, что злой дух позарился на кандидата в жнецы.

— И я с ним разобрался.

— Вы попросили у кумихо защитные амулеты из-за этого?

Подошедший лифт распахнул двери, но ни один из них не вошёл. Чха Минхёк, засунув руки в карманы, переступил с ноги на ногу. Леденец во рту угрожающе перекатывался.

— Эй. Ты хоть знаешь, где сейчас Рю Довон?

— Вы имеете в виду психиатрическую клинику «Пурын» на пятом этаже?

— Да. Он решил, что у него с головой не в порядке, раз он увидел призрака, и пошёл туда.

— И в этом есть проблема?

— А её нет?

— По крайней мере, для вас в этом нет проблемы. Реальная проблема — это защитный амулет, созданный на ваше имя. Все об этом узнают. И последствия будут куда серьёзнее, чем вы думаете.

«Ах, надо было не кумихо, а этого ублюдка швырять». От каждого его слова хотелось скрежетать зубами. Чха Минхёк зажал палочку от леденца между зубами, как сигарету.

— Слушай сюда, жнец. Я предупреждаю в первый и последний раз: будешь лезть в мои дела — будет невесело.

Это была не пафосная угроза, а сухое, безэмоциональное предупреждение. И Чонъюн вздохнул.

— Вы не понимаете, что ваша дистанция сокращается? Моя роль — быть посредником, чтобы вы, из добрых побуждений, не испортили всё дело. Так не должен ли я хотя бы сделать вид, что пытаюсь убрать пролитую воду*?

п/п: пытаться исправить что-то, что исправить нельзя.

— Что? Что пролито?

К сожалению, Чха Минхёк был ужасно слаб в метафорах. Особенно когда речь шла о витиеватых фразах, полных скрытого смысла, — он их просто посылал ко всем чертям. И Чонъюн же, наоборот, был хладнокровным мастером слова, чьи речи таили в себе острые иглы. Он, видя, что Чха Минхёк не понимает намёков, сменил тактику на прямолинейную.

— Не вмешивайтесь в реальность кандидата в жнецы. Особенно в роли этого вашего так называемого режиссёра по боевым сценам. Вы и так достаточно выдали себя, так что скоро и сам кандидат всё узнает.

«…Так этот ублюдок сейчас нагло заявляет мне, чтобы я не подкатывал к кандидату, а занимался своей работой, так, что ли? И амулет, который я достал для Рю Довона, он тоже считает частью моего коварного плана».

— Эй. Да ты охренел, блять?

«Этот тип, который только и умеет, что появляться из ниоткуда и раздавать свои дурацкие наставления, явно хочет сдохнуть». Настроение Чха Минхёка, над чьими добрыми намерениями так нагло надругались, резко упало до нуля, и он угрожающе шагнул вперёд. И Чонъюн покачал головой, призывая его к сдержанности.

— В свою очередь, я должен кое-что сообщить. Вы думаете, я беспокоюсь только о кандидате в жнецы? Вы не понимаете, что я больше беспокоюсь о вас, господин Минхёк?

— Совсем сдурел? С чего тебе обо мне беспокоиться?

Это было настолько неожиданно, что его агрессия поутихла. И Чонъюн молча смотрел на табло лифта, показывающее этажи, на которых он останавливался.

— Когда кандидат станет жнецом, он будет жить без воспоминаний о своей земной жизни до тех пор, пока не получит новое назначение.

Бровь Чха Минхёка дёрнулась.

— Когда дистанция сокращается, неизбежно возникает привязанность. Это общая черта и для богов, и для людей. Вы сможете это выдержать? Кандидат в жнецы вас обязательно забудет. Потому что я лично сотру ему память.

Это была такая чушь, что впору было назвать его представителем Ада по вздору. Чха Минхёк, ошарашенный, выпалил:

— Ты сейчас хочешь сказать, что я с Рю Довоном не просто пересплю, а влюблюсь, и в итоге мы устроим тут мелодраму, так что ли?

— Да. Причин много, но эта — самая важная, — на удивление, ответ был серьёзным.

Чем серьёзнее становился И Чонъюн, тем больше Чха Минхёк терял дар речи.

— С чего такая уверенность? С каких это пор у командира жнецов появилась способность видеть будущее?

— Не только я один так думаю. Неправильный путь нужно исправлять в самом начале, не так ли? И я считаю, что со своей стороны сделал достаточно, так что по этому вопросу мы с вами больше не увидимся. Повторять одно и то же утомляет даже меня.

И Чонъюн, перевязывая развязавшуюся тесёмку на шляпе, добавил:

— Так что, пожалуйста, прислушайтесь к моему совету. Уж лучше я, ничтожество, буду выглядеть наглецом, чем Вы, из-за своих посторонних интересов, попадёте на ковёр к Царю Ёнчхону, не так ли?

— Ещё раз упомянешь имя Великого Царя всуе…

Заметно понизившийся голос, казалось, заставил вибрировать цементный пол. В Чха Минхёке не осталось и следа игривости, лишь чистая мощь. Он изменился в один миг, и от него повеяло такой угрозой, будто он готов был немедленно отрубить И Чонъюну голову. Но тот, даже ощущая исходящую от Чха Минхёка жажду крови, лишь молча поклонился.

— Прошу прощения. И всё же, позвольте добавить лишь одно: я надеюсь, Вы не забудете о своём положении и достоинстве командира гвардии. Между вами и кандидатом в жнецы, во многих смыслах, небо и земля.

Это был совет держать себя в руках и помнить о субординации. «Тоже мне, лицемер хренов, учит меня». Терпение Чха Минхёка лопнуло, и он уже готов был швырнуть его до самой реки Сандзу, но пронырливый И Чонъюн снова растворился в воздухе, как дым.

На парковку одна за другой въезжали машины. Чха Минхёк хотел было закурить, но палочка от леденца помешала, и он, выругавшись, скомкал пачку сигарет.

Рю Довон, и не подозревавший, что Чха Минхёк спрятал в его машине защитный амулет, сидел перед доктором Паком. В приёмной не было ни одного пациента. Как только Рю Довон вошёл в кабинет, сотрудница заперла дверь и повесила табличку, что сегодня приём ведётся только во второй половине дня. Ещё несколько лет назад, во время его первого визита, была достигнута договорённость, что за час до и после его приёма других пациентов записывать не будут. Благодаря этому соглашению между агентством и больницей, Рю Довон мог спокойно посещать врача, не опасаясь быть узнанным.

Доктор Пак, которого он не видел много лет, заметно поседел. Обменявшись парой слов о текущих делах, он без промедления перешёл к сути:

— Симптомы, которые вы испытывали в прошлый раз, немного улучшились?

Рю Довон несколько лет до своего дебюта лечился от панических атак и тревожности, вызванных его одержимостью временем. Благодаря лечению, физическим упражнениям и всесторонней поддержке агентства, симптомы значительно ослабли, и пять лет назад врач сказал, что он может пока не приходить. Панические атаки и тревожность его больше не беспокоили, но одержимость временем осталась, и он давно научился с ней жить.

Сегодняшний визит был связан не столько с этим…

— Да. Гораздо лучше, чем раньше.

— Тогда что вас привело ко мне сегодня?

Странные вещи, которые он видел и слышал, и чье происхождение было неизвестно. Он пришёл, чтобы понять, нужна ли ему медицинская помощь или стоит искать ответы в другом месте. Рю Довон посмотрел на свой разбитый телефон. Воспоминания о причудливой галлюцинации по дороге на занятие к новому режиссёру и отвратительное ощущение прикосновения к коже заставили его нахмуриться.

— Я вижу и слышу то, чего не должно быть.

Взгляд доктора Пака из-под очков без оправы устремился на Рю Довона.

— Вы имеете в виду галлюцинации?

Рю Довон кивнул.

— Да.

— В каких ситуациях вы их видите и слышите чаще всего?

«Чаще всего…?» Такого не было. Странные вещи всегда появлялись неожиданно: на автограф-сессии, дома, в больнице и даже в движущейся машине. Пока Рю Довон подбирал слова, доктор Пак терпеливо ждал. Наконец Рю Довон заговорил:

— Они появляются без какой-либо закономерности… но, кажется, когда я один или с директор Кимом.

— То есть, место не имеет значения, ситуации непредсказуемы.

— Да.

— Как вы спали в последнее время? Много пьёте?

— Нет.

За исключением съёмочных периодов, он старался спать по семь часов, а от алкоголя из-за диеты практически отказался. Он покачал головой, и доктор Пак продолжил:

— А стресс?

— Как обычно. Ни больше, ни меньше.

— В последнее время ничего не происходило?

Из происшествий — только то, что из-за постоянных тренировок с Чха Минхёком его правая рука стала тяжёлой, как камень. От бесконечных упражнений с тамбурином и палочкой для сого, на ладонях и пальцах появились новые мозоли. Но вряд ли это то, о чём спрашивал врач.

— Нет.

Услышав короткий ответ, доктор Пак поправил очки.

— Панические атаки и тревожность полностью прошли?

— За то время, что я не был в больнице, серьёзных проблем не возникало.

— Тогда что именно вы обычно видите и слышите?

Вопросы и ответы были сугубо деловыми. Рю Довон медленно описал внешность тех странных существ, которых видел. Доктор Пак, как и раньше, подходил к вопросу исключительно с медицинской точки зрения, без всяких личных суждений, и это успокаивало. Внимательно выслушав его, доктор Пак указал на настенные часы.

— У вас сегодня есть время?

Днём у него было назначено интервью для журнала в кафе рядом со съёмочной площадкой. Директор Ким, считая посещение больницы личным делом, не поехал с ним, и они договорились встретиться на подземной парковке в час дня. Если он задержится, нужно будет позвонить.

— До скольки?

— Хм. До вечера?

— А… У меня днём по расписанию дела, не получится.

Тогда доктор Пак тут же дал указание:

— Тогда на ресепшене вам дадут конверт, заполните содержимое к следующему приёму. Это займёт время, так что не делайте урывками, а выделите свободное время и сделайте всё за раз.

«Конверт? Наверное, какой-то тест». Если это действительно медицинская проблема, он будет активно сотрудничать в лечении, но беспокойство всё равно оставалось. Рю Довон тихо спросил:

— Это серьёзно?

Доктор Пак посмотрел на него и пожал плечами.

— Сейчас я не могу вам ничего сказать. Увидимся в следующий раз.

Он ожидал получить рецепт, но ему дали обычный конверт без каких-либо пометок. Сотрудница вместе с парковочным талоном открыла ему запертую дверь. Натянув кепку поглубже и взяв конверт, Рю Довон вышел и проверил время. Казалось, они почти не говорили, а прошло уже тридцать минут.

«На самом деле, я не боюсь обследований, в прошлом я так часто ходил к психиатру… Лучше бы это была медицинская проблема, которую можно вылечить. Не стоит накручивать себя раньше времени». Уговаривая себя, он ждал лифт, когда рядом с ним встал какой-то мужчина. Слишком близко, так, что их руки почти соприкасались. Рю Довон, похлопывая ноющую правую руку конвертом, уже собирался повернуться.

— Что болит?

Вопрос прозвучал раньше, чем он успел повернуться. Рю Довон безразлично взглянул на стоявшего рядом Чха Минхёка. Он мог бы и удивиться его внезапному появлению, но лицо его было невозмутимым.

— Куда ты дел того вьюна, что за тобой таскается? Один пришёл?

Чха Минхёк тоже не стал спрашивать, удивлён ли Рю Довон его внезапному появлению. Их встреча, хоть и была незапланированной, выглядела так, словно они договорились заранее. «Вьюн…» Рю Довон мысленно представил рядом директора Кима и вьюна, и покачал головой. «Манера речи у него отвратительная».

— Не ожидал увидеть вас здесь.

— Я же сказал, что буду поблизости. Так что у тебя болит? Зачем с утра по больницам ходить?

Щека Чха Минхёка была раздута от леденца на палочке. Рю Довон, войдя в лифт, остановившийся на пятом этаже, ответил:

— А у вас, режиссёр Пак, сегодня нет дел?

Его палец нажал на кнопку «B1», и двери лифта закрылись. Чха Минхёк, прислонившись к противоположной стене, перекатил леденец за другую щеку. Белая палочка во рту тоже пришла в движение.

— Дел всегда полно. Так что у тебя болит, я спрашиваю?

Похоже, он не успокоится, пока не получит ответа. В конце концов, Рю Довон покачал головой. Даже директор Ким, ссылаясь на личное пространство, не стал его сопровождать, так зачем ему рассказывать всё подряд постановщику боевых сцен, которого он видел пару раз?

— Я не болен.

— Да ну?

На него был устремлён взгляд, говоривший: «Призраков обманешь, а меня — нет», но он его проигнорировал.

— Да. Не болен.

Лифт быстро спускался, мигнул первый этаж, и двери снова закрылись. Когда лифт остановился на этаже «B1», Чха Минхёк вытянул руку и нажал не на кнопку открытия, а на кнопку закрытия. Открывавшиеся было двери снова закрылись.

— Что вы…

Не успевший выйти Рю Довон посмотрел на Чха Минхёка. В замкнутом пространстве тот шагнул к нему ближе. Леденец был зажат между его пальцами, как сигарета.

— Ты в здравом уме.

— …

— Я знаю, зачем ты пришёл, но можешь больше не ходить. И делать это тоже не нужно.

Он кивнул на конверт в руках Рю Довона. Это означало, что он наблюдал за ним с того самого момента, как тот вошёл в больницу. Рю Довон молча смотрел на Чха Минхёка, который говорил так, будто всё знал.

«Почему он берёт на себя роль менеджера, которую ему никто не поручал? Причём делает то, чего не делает даже настоящий менеджер? Но мы не настолько близки, чтобы я мог расспрашивать его обо всём. Мы всего лишь пару раз встречались в уединённом месте и до седьмого пота отрабатывали основы… Почему он так бесцеремонно лезет в мои дела? Он же не врач».

— Вы знаете, почему я пришёл в больницу?

— Ага.

У Рю Довона не было никаких претензий к наглому и бесцеремонному поведению Чха Минхёка. Он списывал его резкие слова и бестактность на характер, потому что тот был чужим. Потому что они не были близки. А даже если бы они и сблизились, их всё равно связывала бы только работа. Но бесцеремонность — это уже другое.

— Тогда, пожалуйста, держите это в секрете. Ото всех.

Он пресёк разговор, который грозил затянуться, в самом начале.

— …А? — переспросил тот, словно не веря своим ушам.

Рю Довон глубоко вдохнул и выдохнул. Он не хотел делать поспешных выводов, но недоверие к Чха Минхёку, то есть, к режиссёру Паку, росло. Он выбрал его, несмотря на протесты директор Кима, из-за его мастерства, но… Теперь подозрения распространялись не просто на его личность, а на что-то ещё.

Почему, когда он был рядом, он не видел ничего странного? Более того, та отвратительная тварь умерла, как только он появился. Он до сих пор не знал, убил ли он её сам или это сделал мужчина перед ним.

Сам факт того, что он снова пришёл в больницу, в которую не ходил много лет, с запозданием вызвал раздражение. Рю Довон свернул конверт в тугую трубку, словно дубинку.

— На занятиях это никак не скажется. Я пытаюсь лечиться, чтобы этого не допустить. И…

Но Чха Минхёк улыбался, приподняв уголок рта, словно услышал совершенно неожиданный ответ. Рю Довон уже собирался добавить что-то, не отводя взгляда, когда в кармане завибрировал телефон.

— Минутку.

Взгляд Чха Минхёка проследил за рукой Рю Довона. На экране с треснувшим углом высветилось «директор Ким». Возможно, звонок был связан с внезапным изменением в расписании, поэтому Рю Довон, извинившись, проверил этаж, на котором всё ещё стоял лифт.

— Да, директор. Я уже на парковке.

Кивнув Чха Минхёку, Рю Довон нажал кнопку открытия и ответил на звонок. В трубке раздался взволнованный голос директор Ким а:

— Довон. Ты можешь сейчас говорить? Рядом никого нет?

— Нет. Говорите.

Чха Минхёк, которого откровенно проигнорировали, шумно выдохнул, но всё внимание Рю Довона было приковано к дальнему углу парковки.

— Я так и знал! Этот хам, он не режиссёр Пак, а самозванец! Мошенник!

— …Что?

Рю Довон, державший телефон у уха, оторвал взгляд от угла парковки. Его напряжённое тело развернулось. В щели закрывающейся двери он увидел, как Чха Минхёк машет ему левой рукой. Леденец, который был у него в руке, снова оказался за щекой.

— Поздновато ты узнал.

Мошенник, а говорит таким беззаботным тоном, словно издевается над ним и директором Кимом. Застывший Рю Довон подскочил и с силой нажал на кнопку, останавливая закрывающиеся двери лифта. Чха Минхёк, похоже, и не собирался никуда ехать — ни одна кнопка этажа внутри нажата не была.

— Наш юридический отдел подаст на него все возможные иски. Довон, ты где? Всё ещё в больнице?

«Обманул» — эта мысль отошла на второй план перед вопросом «почему». Но Рю Довон, сохраняя осторожность, промолчал. Любое слово, сказанное сейчас, будет ошибкой перед человеком, который ему солгал. Пульс участился, и умные часы на левой руке переключились в режим тренировки.

— Больно болтливый этот твой хрен, — сказал Чха Минхёк, делая вид, что ковыряет в ухе, пока директор Ким изливал на него поток ругательств.

В отличие от его чрезмерного спокойствия, кончики пальцев Рю Довона, лежавшие на кнопке, побелели.

Чха Минхёк достал из-за пазухи квадратную коробку, вышел из лифта и бросил взгляд на тот самый угол парковки, куда смотрел Рю Довон. Там стояла его машина… хм.

Рю Довон всё ещё держал палец на кнопке. Чха Минхёк взял его руку, заставил разжать пальцы и вложил в неё коробку. Как только Рю Довон убрал руку с кнопки, двери лифта закрылись.

Их глаза были на одном уровне. Рю Довон сглотнул. Он хотел до последнего молчать, но губы сами собой разжались.

— …Зачем вы притворялись?

— Кто, я? Вообще-то, это ты первый решил, что я режиссёр по боевым сценам, разве нет? — возмутился Чха Минхёк в ответ, и округлил глаза.

Рю Довон не ответил. Воцарилась тишина. Обстоятельства так сложились. Разговор с режиссёром Юном, появление незнакомца на съёмочной площадке, его телосложение, которое явно говорило о физической подготовке. Можно было и ошибиться. К тому же, когда он предложил посмотреть его стойку…

«…Есть ли смысл сейчас что-то оспаривать? Я сам решил, что буду судить по его мастерству».

— Да. Это моя ошибка.

С признанием вины бешеный пульс начал успокаиваться. Чха Минхёк, потирая переносицу, цыкнул. Только что он винил во всём Рю Довона, а теперь, когда тот признал свою ошибку, был крайне недоволен.

— Ай, всё настроение испортил. Настроение испортил, господин Рю Довон.

— …

— Ладно. Раз уж всё вскрылось, решай сам. Будешь дальше учиться у меня или у этого твоего настоящего режиссёра Пака. Жалко ведь. Столько тренировался, чтобы укрепить основы, и всё зря, а?

— …

— Судиться хочешь — пожалуйста. Но я от тебя всё равно не отстану. И ещё раз говорю, ты не псих, так что не накручивай себя. Я пошёл.

Чха Минхёк, намеренно наклонившись, чтобы заглянуть в глаза Рю Довона, скрытые под козырьком кепки, усмехнулся. Оставшись один, Рю Довон молча смотрел, как тот, широко шагая, дошёл до своей машины в конце парковки, пару раз пнул что-то в углу и отряхнул ботинки. Его неизменный меч и сегодня был на поясе.

Он смотрел, как тот, заведя машину, мгновенно исчез, а затем опустил взгляд на коробку в руке. Это была коробка от нового телефона, такой же модели, как у него. В конце концов, Довон выругался.

— Блять…

— Ох! Довон, ты, наверное, очень зол. Я и руководитель как-нибудь всё уладим.

Испуганный директор Ким тут же принялся его успокаивать, но злость Рю Довона была направлена на другое. Чха Минхёк пнул то самое место в углу, где сидела чёрная тварь. Та самая неясная фигура, которая не давала ему покоя. Совершенно точно.

«…А ты все никак не отстанешь от меня?»

— Ха, — тяжело выдохнул он.

«Что это за человек?» Когда к нему прицепилась эта тварь и мешала вести машину, он мог лишь игнорировать её, а этот мужчина несколькими пинками уничтожил её без следа. Значит, с большой долей вероятности, и тогда, когда разбился его телефон, это он всё решил.

«Может, он видит и тех странных мужчин, что шептались за моей спиной? И мне нужна не медицинская помощь, а помощь этого человека?..»

Нет, разве такие мысли нормальны? Этого не может быть. Рю Довон, который за всю свою жизнь не то что к гадалкам не ходил, а даже гороскопы не читал, считал всё это полной чушью. С запозданием заныл затылок.

— …Директор Ким.

— А?

— Не надо ничего делать. Я сам с ним поговорю.

— Дово-о-он. Этот человек, он…!

— Не лезьте не в своё дело и сидите тихо. И свяжите меня с режиссёром Паком.

«С каких это пор этот человек знает о моём состоянии и следует за мной? И когда бы это ни началось, его методы — это не просто мошенничество, это уровень сталкера». Конверт в руке Рю Довона с хрустом смялся. Натренированная тамбурином и палочкой для сого правая рука заныла.

***

После инцидента с самозванцем-режиссёром, директор Ким всё время наблюдал за подавленным Рю Довоном. Тот и так был неразговорчив, но сейчас, в машине, молчал как рыба, и директор Ким, косясь на него, чувствовал, что у него глаза скоро на затылок переедут. «Насколько же сильно он шокирован?».

Сегодня был день для фотосессии. Рю Довон, как правило, даже воды не пил за день до съемок, поэтому, вероятно, был голоден со вчерашнего дня. Но он не выказывал ни малейшего голода, лишь с ледяным выражением лица просматривал вопросы для интервью и ответы, заранее подготовленные директор Ким ом. Атмосфера была напряжённой, словно они ходили по тонкому льду.

— Кхм, Довон.

— Да.

Хоть и неохотно, но он отвечал. «И на том спасибо», — подумал директор Ким и осторожно спросил:

— Этот самозванец ведь узнал твой номер. Может, сменишь его?

Рю Довон поднял голову. Затылок и шея директора Кима были напряжены до предела от беспокойства за своего подопечного. Рю Довон закрыл папку и сухо ответил:

— Зачем?

— А вдруг этот мошенник позвонит тебе и начнёт нести всякую чушь. А если будет угрожать?

Он всего лишь ответил, а директор Ким съёжился и с трудом выдавил из себя эти слова. Рю Довон вместо ответа посмотрел в окно. Вопреки опасениям менеджера, Чха Минхёк после той встречи на парковке больше не выходил на связь. Точнее, это Рю Довон его не искал.

— «Решай сам. Будешь дальше учиться у меня или у этого твоего настоящего режиссёра Пака».

Какая же наглость. Сам виноват, а ещё и ставит условия, даёт право выбора. Его предплечья, натренированные палочкой для сого, с каждой тренировкой основ становились всё рельефнее и словно кричали: «Из-за одной только обиды стоит выжать из него всё до капли, а потом бросить!» Но Рю Довон не звонил Чха Минхёку. А подаренный им телефон был заброшен в кладовку.

На следующий день на съёмочной площадке появился настоящий режиссёр по боевым сценам Пак Чхольу, и вариант с Чха Минхёком отпал сам собой. Но, к несчастью, забыть его он не мог.

Рю Довон не стал заполнять анкету, которую ему дали в психиатрической клинике, и отменил следующую запись. Он стал относиться к миру ещё более безразлично, чем раньше. Делал вид, что не видит, даже если видел, и не слышит, даже если слышал. Ещё усерднее, чем прежде. Когда он садился за руль, воспоминания о твари, мучившей его, вызывали приступ инстинктивного раздражения, но, по какой-то причине, когда он вёл машину сам, ничего подобного больше не повторялось. В машине галлюцинаций не было. И это было хоть каким-то облегчением.

— Такого не будет.

— Но на всякий случай, если заметишь что-то странное, сразу говори. Руководитель сказал, что даже готов нанять частную охрану.

Когда тот мужчина хвастливо заявил, что не отойдёт от него ни на шаг, доверие Рю Довона было ближе к нулю, чем к ста. Человеческое сердце меняется за час. Срок годности у пустых обещаний короче, чем кажется. Если игнорировать, он сам отстанет.

В отличие от относительно спокойного Рю Довона, директор Ким, которого Чха Минхёк сильно задел при первой встрече, не поверил даже настоящему режиссёру Паку и потребовал у него удостоверение личности. До сих пор перед глазами стояло лицо режиссёра, который с недоумением смеялся: «Это что, иммиграционный контроль?».

Настоящий режиссёр Пак во многом отличался от самозванца. Если самозванец сосредотачивался на самом мече, обучая с самых основ, чтобы сделать из него умелого фехтовальщика, то действующий режиссёр по боевым сценам делал акцент на том, чтобы главный герой выглядел в кадре максимально эффектно, оттачивая детали движений и мимику.

«Господин Довон, вы где-то брали спецтренировку? Раньше у вас было только хорошее выражение лица, а сегодня я смотрю — и в позе нет ни одного лишнего движения. Меч держите так уверенно. Кончик твёрдый, идеально».

Когда режиссёр-постановщик, довольный результатом, сказал, что можно снять ещё несколько дублей, Рю Довон не смог заставить себя улыбнуться. В его стремительном росте немалую роль сыграли основы, отработанные с палочкой для сого из спортивной сумки и тамбурином, оставленным на обеденном столе. Поэтому он до сих пор не мог выбросить палочку и в свободное время продолжал тренироваться по методике самозванца.

…Честно говоря, он и сам не знал, что делать. С одной стороны, когда его хвалили, ему хотелось учиться у самозванца и дальше, а с другой — хотелось прекратить с ним всякие контакты. От этих раздумий он стал заметно молчаливее, и вполне понимал, почему директор Ким так за него переживает.

— …О, а это не директор Чхве Чжинхва из «Шимпхё»? Что она здесь делает?

Директор Ким, припарковавшись у студии, не скрывал своей враждебности. «Шимпхё» — это агентство, которым руководил Кан Соку, отец нынешнего французского амбассадора «Мартер», Кан Джухёна, и ветеран индустрии. Об этом агентстве мечтали все актёры, а директор Чхве Чжинхва, ещё будучи главой отдела по развитию новичков, прославилась своей рукой Мидаса — каждый актёр, за которого она бралась, становился звездой. То, что человек, получивший за свои заслуги столь высокое повышение, приехал в Нонхён-дон как раз к съёмкам Рю Довона, было очевидно.

Но Рю Довон не стал делать поспешных выводов. Он просто предположил, что у неё здесь назначена встреча. Для него была важна не директор Чхве, а внутренняя пустота, которая никак не заполнялась. «Может, позвонить Учителю?.. Он мудрый человек и даст дельный совет, но, с другой стороны, не хочется обременять его своими проблемами…»

— Директор Чхве из «Шимпхё», верно? — директор Ким первым подошёл к ней.

— О, а вы кто? Я знаю, что это господин Рю Довон, — директор Чхве с лёгкостью проигнорировала его и кивнула Рю Довону.

Цель её визита стала ясна. Директор Ким, у которого после стычки с самозванцем развилась травма на почве игнорирования, вспылил и заслонил собой Рю Довона.

— Я Ким Гынхён, менеджер господина Рю Довона. Директор Чхве, у вас, видимо, дела поблизости?

— Дела есть. К нашему господину Рю Довону.

— К «нашему» господину Рю Довону?..

Но Рю Довон не слушал их перепалку. Его мысли были далеко. Его внимание привлёк ребёнок, сидевший на корточках у входа в студию.

«…У меня сегодня съёмки с ребёнком? В сценарии этого не было».

— Так какое у вас дело к нашему Довону?

— Что вы так нервничаете? Я просто пришла посмотреть вживую на модель, которую выбрал своим новым амбассадором сам высокомерный «Мартер».

— Вы шутите? Кто вам сказал, что вы можете приходить сюда? Вы ждете здесь, как сталкер, на съемках, где действует эмбарго*.

— Ой, как говорится, если даже сталкеры знают расписание, разве не странно, если бы я не знала? Вам не приходило в голову, что эмбарго действует только для менеджеров?

Малыш беззвучно шевелил губами. Словно бессознательно вдыхал и выдыхал кислород. Рю Довон, сам того не заметив, отстал от директора Кима и направился к студии. По мере его приближения, чёрные глаза ребёнка наполнялись влагой.

Ему было лет шесть. Стрижка под горшок и маленькое тельце приковали к себе взгляд Рю Довона. Полные слёз глаза молили о помощи. «Спаси меня. Я хочу выбраться отсюда». У Рю До Вона даже появилось странное ощущение срочности, что этого ребенка больше нельзя оставлять одного. Он ускорил шаг.

«Ты не должен быть здесь один. Сейчас день, но когда наступит ночь и три часа, придёт пьяный отец и всё перевернёт вверх дном».

Одновременно с этим в ушах с бешеной скоростью затикали часы, на которые он так долго не обращал внимания. Тик-так-тик-так-тик-так, тик-так-тик-так…

[Хён…]

Дыхание перехватило. Широко распахнутые глаза Рю Довона опустились на ребёнка. Черты лица малыша были точной копией его самого в детстве. Овал лица, губы, искусанные от сдерживаемых слёз, худые руки и ноги.

[Хён, почему ты до сих пор страдаешь?]

Маленький Рю Довон спросил у взрослого Рю Довона. Тот попятился. Тик-так, тик-так, тик-так-тик-так. Часы бешено стучали в ушах.

[Хён, помочь тебе?]

Маленький Рю Довон, подняв руку, лежавшую на согнутых коленях, демонстративно помахал отрубленным запястьем. От его тела исходила клубящаяся чёрная аура. Пятки Рю Довона наткнулись на ступеньку, и он поскользнулся. Его тело потеряло равновесие, и центр тяжести резко сместился назад.

«А, падаю». У него не было времени даже на эту мысль. Неподалёку раздался крик.

— Довон-а!

Почему? Образ маленького Рю Довона, улыбающегося во весь рот, рушился, превращаясь в чёрную массу, и этот процесс, словно замедленная съёмка, медленно разворачивался, пока его голова, приближающаяся к земле, не стала мутной. Даже в это мгновение Рю Довон не отрывал взгляда от твари, которая, раздуваясь, пыталась его поглотить. Крики директора Кима и директора Чхве прозвучали как эхо.

— Я так и знал.

В ушах, терзаемых тиканьем секундной стрелки, воцарилась тишина. Он был как выключатель. Рю Довон, безвольно падавший назад, увидел, как тварь перед ним без единого писка тает в воздухе, и, почувствовав, как его спину поддерживают чьи-то твёрдые руки, с облегчением выдохнул.

— Ха-ах…!

Он задыхался так, словно долго находился под водой и только что выбрался на сушу, делая первый жадный вдох. Он пытался взять под контроль своё дыхание, но оно всё равно оставалось прерывистым. Было тяжело. Тиканье часов, словно масляное пятно, всё ещё плавало на поверхности его сознания.

— Успокойся. Ты не умер.

Он протянул руку и резко постучал по груди Рю Довона. Когда тот закашлялся, задыхаясь, рука замерла, а затем его максимально осторожно опустили на землю. Похоже, тот и сам понял, что не успокаивал, а скорее бил. Но при этом его хватка была крепкой. Наблюдавшие за этой сценой директор Ким и директор Чхве, как по команде, переглянулись.

— …

— …

— …Вы его знаете? — спросила директор Чхве.

— Знать-то знаю… — ответил директор Ким.

Директора Чхве спрашивала о Чха Минхёке, который бережно держал Рю Довона в объятиях, механически похлопывая его по груди. А директор Ким был ошеломлён тем, что самозванец, внезапно появившись из ниоткуда, защитил Рю Довона раньше него. Ситуация была на волосок от трагедии, и он, забыв о перепалке с директором Чхве, бросился на помощь, но этот проклятый самозванец, неизвестно где бывший до этого, выскочил и спас Рю Довона.

— Эй. Ты в порядке?

Когда дыхание Рю Довона начало выравниваться, Чха Минхёк развернул его к себе, чтобы проверить цвет лица, и, схватив за плечи, легонько встряхнул. Затем он быстро сунул руку в передний карман брюк и тут же вынул её. Сделав вид, что ничего не произошло, Чха Минхёк, чтобы привести Рю Довона в чувство, легонько похлопал его по щеке, словно лаская маленькую птичку.

В затуманенном взоре Рю Довона постепенно проступило лицо Чха Минхёка.

Эмбарго (шоу-бизнес) — это временный запрет на публикацию или распространение определённой информации до заранее оговорённой даты и времени.

— Почему… ты здесь?

Дрожащие губы могли произнести лишь один вопрос, обращённый к тому, кто заполнил собой всё его поле зрения. Едва Рю Довон прохрипел эти слова, Чха Минхёк тут же отпрянул.

— Ну вот, раз такой бред несёшь, значит, в чувство пришёл.

— Почему…

— «Почему» да «почему». Впервые меня видишь? Я тут всё подчистил, так что иди работай. А, и то, что в брюках, не выкидывай. Если так уж невтерпёж узнать, что это, потерпи до дома, там и разберёшься.

И в отличие от недавнего момента, когда он стремительно подлетел, словно белка-летяга, он развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь, посмотрев на застывших перед ним с глупыми лицами и бегающими зрачками людей, словно на жалких букашек.

— Да что здесь вообще происходит?

С запозданием открылась дверь студии, и из неё выбежали сотрудники, поднимая шум. Рю Довон смотрел то на место, где только что был образ его маленького «я», то туда, где бесследно исчез Чха Минхёк, воспользовавшись всеобщим замешательством. Он надеялся, что это был лишь сон наяву, но, сунув руку в карман брюк, нащупал что-то бумажное.

— Господин Довон, вы в порядке?

— …Да. В порядке. Просто на мгновение закружилась голова, и я оступился. Всё хорошо.

— Довон-а! Ты точно в порядке? В больницу ехать не надо? Пожалуй, придётся временно прекратить диету. Ты, наверное, получил анемию, потому что ничего не ел со вчерашнего обеда, из-за съёмок. Я принесу что-нибудь лёгкое, а ты, Довон, сиди тихо в гримёрке. Понял?

— Может, и правда в больницу, как говорит менеджер?

Грудь вздымалась и опадала, вырывался долгий вздох. Рю Довон кивнул.

— Я в порядке.

Вдалеке директор Чхве, жестом показав, что позвонит, села в машину. Но Рю Довон знал, что их встречи наедине не будет.

Его мучила жажда. Хотелось не воды, а соджу.

— Господин Довон, может, немного повернёмся вбок? Отлично, вот так!

Затворы камеры щёлкали без умолку, ещё до того, как ассистент с отражателем успевал сменить позицию. Рю Довон, полуголый, в одних лишь джинсах, откинул назад волосы, специально намоченные для эффектности, и опустил взгляд. Стоило его глазам встретиться с объективом, как камера защёлкала, а фотограф в экстазе осыпал его комплиментами.

Музыка грохотала так, что, казалось, вышибет сабвуферы, сотрудники жадно пялились в монитор, куда в режиме реального времени летели новые снимки, а менеджер Ким, боясь, что Довон снова рухнет, грыз ногти. Обстановка была одновременно слаженной и суматошной.

— Переодеваемся в четвёртый лук и погнали по новой!

Услышав довольный крик, Рю Довон сошёл со съёмочной площадки, и его тут же окружили стилисты. По дороге в гримёрку к его разгорячённой под софитами спине приложили полотенце с пакетом льда, из-за чего только эта область оставалась непривычно холодной. Оглянувшись, он заметил миниатюрную стилистку, чья рука всё ещё лежала на его спине.

— Всё в порядке. Не стоит беспокоиться.

Он с улыбкой опустил её руку. Стилистка на мгновение замерла, а затем быстро принесла белую футболку на вешалке. Рю Довон, сев на диван в гримёрке, взял футболку, осторожно, чтобы не растянуть ворот, надел её и расправил закрученный подол. Как только ткань, пропитанная маслом для рельефности мышц, скрыла его торс, к нему подошли двое парикмахеров. Пока они поправляли ему причёску, Рю Довон просматривал следующий концепт-лист.

— Нет! Я точно видел!

В шумной гримёрке, полной персонала, этот голос прозвучал особенно отчётливо. Рю Довон оторвал взгляд от бумаг и посмотрел в зеркало. Между двумя стилистами, стоявшими по бокам, виднелись три головы в шляпах-катах. Они сидели в ряд на длинном диване у стены, и их рост был удивительно одинаков. Пока ему укладывали влажные волосы воском и фиксировали лаком, они то и дело покашливали. Но никто в гримёрке на них не смотрел.

И сегодня они были в своих неизменных чёрных шляпах и халатах, с мертвенно-бледными напудренными лицами. Для Рю Довона они давно стали привычным зрелищем. Когда они стояли, их ноги парили в воздухе, а сейчас, сидя, они закинули ногу на ногу, и их ступни аккуратно стояли на полу. Они даже скрестили ноги в одном направлении, отчего казались единым, неделимым комплектом.

— Ври, да не завирайся. Ты же врёшь, как дышишь, веры тебе нет.

— Да вы с ума сошли! Почему вы мне не верите?! Клянусь, на этот раз чистая правда! Чха Минхёк точно прилетел и спас его, подхватив на руки, как принцессу!

— Да с чего бы Чха Минхёку помогать этому человеку? И ты вообще понимаешь, что это значит? По-нашему, это всё равно что Великий Царь погладил бы тебя по голове за хорошую работу.

— А, не говори таких ужасов. Я сюда работать пришёл, а чувствую себя так, будто на казнь иду.

— Вот именно! Это просто немыслимо. Ты точно что-то перепуталВот именно, это настолько же невероятно. Ты ошибся.

«…Кто такой Чха Минхёк?» Их разговор звучал в ушах громче и отчётливее, чем музыка, игравшая за дверью. Рю Довон, не поворачивая головы, прислушался.

— Точно. У тебя с глазами что-то не так.

— А-а-а, я с ума сойду. Точно с ума сойду. Это правда!

— Ага, Чха Минхёк должно быть, совсем рехнулся, чтобы так себя вести.

— А если правда, что тогда? Что? Если правда, поменяемся Зеркалами Кармы.

— С чего бы мне менять моё исправное Зеркало на твоё барахло, если это всё равно неправда? Бред какой-то.

«Кажется, это не та информация, которую стоит пропускать мимо ушей…» Рю Довон, глядя на невысокую стилистку, поправлявшую ему футболку, мысленно переваривал их разговор. «Этот человек», скорее всего, — он сам. А «подхватив на руки, как принцессу»…

«Я так и знал».

Может, он имел в виду тот момент, когда самозванец подхватил его, прежде чем он, одурманенный странным видением, упал? Если так, то, хоть и не в прямом смысле, но было что-то похожее. Обычно, когда говорят «подхватил на руки, как принцессу», представляют, как тебя легко поднимают, и ты оказываешься в объятиях, как в сказке. Но самозванец схватил Рю Довона так, словно ловил только что вытащенную из воды рыбу, — крепко, до хруста костей. А потом ещё и запихнул в карман какую-то бумажку, сказав при этом, чтобы он посмотрел дома, если ему интересно.

Так что «подхватил на руки, как принцессу» было явным преувеличением… но, если считать, что в целом всё сходится, то это был неожиданный шанс узнать, был ли этот Ча Минхёк — человек или нет — тем самым самозванцем.

Проблема была в том, что здесь было слишком много людей. В прошлый раз, в больнице у режиссёра Юна, он встретился взглядом с одним из них и смог поговорить, но сейчас…

— Господин Довон. Готовы? Начинаем.

— А, да.

Вошедший в гримёрку сотрудник позвал Рю Довона, прервав его размышления. Работа прежде всего. «Чха Минхёк. Его зовут Чха Минхёк…» — повторял он про себя, чтобы не забыть, и вышел из гримёрки. Сотрудники гурьбой повалили за ним.

— …Постойте-ка, что-то тут не так.

После того как Рю Довон вышел, мужчина, сидевший крайним слева, принюхался.

— Да что еще? Опять он за своё, — мужчина в центре с отвращением покосился на него.

— Нет, вы что, не чувствуете запаха? Только я один чувствую? Где-то пахнет жжёной жёлтой бумагой.

Мужчина вскочил и, как пёс, принюхиваясь, заходил по комнате, а затем направился к вешалке с одеждой. Двое других, до этого смотревшие на него с мыслью «что с ним опять не так», тоже изменились в лице. Мужчина, застывший у джинсов Рю Довона, на мгновение замер, а затем вдруг полез в карман.

— Ты с ума сошёл! Как ты смеешь трогать одежду человека!

— Если тебя поймают, нам всем крышка!

Двое других, вскочив, в ужасе пытались его оттащить, но он, не обращая внимания, полез и в другой карман, совершенно не реагируя на их отчаянные попытки его остановить. «Что же делать, если нас застукают?!» Обменявшись взглядами и решив, что так больше продолжаться не может, они уже собирались оттащить его силой, но…

— Нашёл! Смотрите! Я же говорил!

В высоко поднятой руке, словно он обнаружил редчайший дикий женьшень, был зажат помятый защитный амулет. Даже не разворачивая, можно было сразу понять, чьё имя на нём написано.

— Я же вам говорил, это Чха Минхёк! Почему вы мне не верите?!

Перед голосом, восторженно доказывающим его правоту, бледные лица двух мужчин жнецов стали серыми, как обёрточная бумага.

— Поняли мы, поняли, быстро положи на место!

— Ты дотронулся до защитного амулета! Идиот!

— И что? Думаете, он от этого истёрся? Да вы паникуете больше, чем грешники на реке Сандзу. Хмф.

— Да не в этом дело, дубина! Ты что, не знаешь, что если дотронуться до амулета, на нём останется твоё имя?! Если Чха Минхёк узнает, нас могут больше никогда не выпустить в мир живых!

В пылу спора они даже не услышали, как тихо открылась дверь гримёрки.

— Отлично! Работа и так до смерти надоела! Лучше уж в загробном мире торчать!

— Эй!

— Отдай сюда!

— Не отдам! Вы первые мне не поверили! Сначала извинитесь!

Пока они препирались, пытаясь отобрать друг у друга амулет, Рю Довон, прислонившись к закрытой двери и скрестив руки на груди, спокойно спросил:

— А что это за человек, этот Чха Минхёк?

— Что ещё за?.. Ты что, не знаешь, кто такой Чха Минхёк… Ох.

Один из троицы, рефлекторно ответив, обернулся и застыл, как камень. Двое других, дравшиеся за амулет, тоже мгновенно замерли.

— Господин Довон! Вы нашли реквизит?

— А, да. Сейчас выйду, — беззаботно ответил Рю Довон на крик снаружи и, шагнув вперёд, посмотрел сверху вниз на мужчин, которые были немного ниже его.

Его длинные, проницательные глаза, словно ленивая змея, скользнули по бледной коже одного из них, а затем остановились на помятой бумажке, зажатой между пальцами.

От одного только молчаливого взгляда Рю Довона у троицы пересохло в горле. В этом шумном хаосе он один был абсолютно спокоен.

— Прежде чем вы расскажете мне о господине Чха Минхёке, не могли бы вы представиться? Ах, и когда будете представляться, заодно ответьте, пожалуйста, почему вы без спроса роетесь в чужих вещах.

Он поочерёдно посмотрел на каждого и остановил свой взгляд на последнем.

— Особенно вы, тот, что с бумажкой.

Виновник, тот самый, что шарился в карманах Рю Довона, застыл с поднятыми руками, боясь даже дышать. На лицах мужчин, а точнее, жнецов смерти, под пристальным, нарочито неторопливым взглядом, появилась нервная судорога.

Сигарета медленно тлела в пальцах мужчины, который сидел, закинув ногу на ногу, на диване в офисе. Стоявший рядом Ким Сокхо, заложив руки за спину, искоса поглядывал на отчёты, которые тот просматривал, и с трудом подавлял растущую тревогу. «Почему так тревожно? Нет ведь причин для беспокойства, так почему?»

Глубоко затянувшись и затушив сигарету в хрустальной пепельнице, мужчина бросил свиток. Ким Сокхо, почувствовав себя так, словно швырнули его самого, вздрогнул и откашлялся.

— Где Минхёк? — раздался низкий, глубокий голос.

Ким Сокхо поспешно ответил:

— Генерал Чха всё это время был рядом с кандидатом в жнецы, сейчас, должно быть, уже летит сюда… Думаю, почти на месте.

— «Думаешь»?

Мужчина впился в него пронизывающим взглядом. Ким Сокхо, чтобы не попасть под горячую руку, поспешно исправился:

— Будет здесь минут через пять. Кстати, господин директор, может, хотите шоколада? Сегодня утром забрал, кондитер дважды сказал, что в этот раз он получился особенно удачным.

Разумеется, это была отчаянная ложь — кондитер ничего такого не говорил. Словно в ответ на старания Ким Сокхо, пытавшегося выиграть время, снаружи раздался звук с силой захлопнувшейся автомобильной дверцы. Ким Сокхо, как можно медленнее доставая коробку с шоколадом, облегчённо вздохнул.

— Похоже, генерал Чха прибыл.

Вслед за этим послышались щелчки трёх замков, и тяжёлая двойная дверь распахнулась. Войдя в офис, Чха Минхёк сразу заметил мужчину и подошёл к нему. Ким Сокхо, поставив шоколад на стол, уже успел ретироваться на своё место и делал вид, что работает, стуча по клавиатуре.

— О? Господин директор пожаловал.

Не испугавшись пронзительного взгляда, Чха Минхёк, ослепительно улыбаясь, уселся на диван и принялся разыгрывать спектакль:

— Я, ваш покорный слуга, всё это время пытался удостоиться вашей аудиенции, но был так занят, что это оказалось непросто.

— Минхёк.

— Да?

— Я слышал, ты вытряс из кумихо защитный амулет.

«Ах, И Чонъюн, ублюдок… Вот же трепло…» Он с ненавистью посмотрел на Ким Сокхо, но тот, спрятав своё огромное тело за монитором, лишь стучал по клавишам, тихо, как мышь. Чха Минхёк яростно почесал затылок.

— К кандидату в жнецы всякая дрянь липла, так что я решил предотвратить неприятности. Не поймите неправильно. Я же не могу всё время быть рядом, когда работаю, так что это была вынужденная мера. К тому же, это первый за долгое время кандидат, так что я, как командир гвардии, обязан о нём позаботиться…

— Язык у тебя длинноват.

Чха Минхёк, который без умолку излагал свои оправдания, услышав леденящий тон, тут же заткнулся. Директор улыбался, но Чха Минхёк, проведший с ним бесчисленное количество лет, прекрасно знал двойное значение этой улыбки. Сейчас нужно было не оправдываться, а каяться.

— Виноват.

Из пальцев директора вырвалась искра и подожгла кончик сигареты.

— Перепихнуться с ним хочешь?

— Что?! Ай, нет. С чего бы это?

И Чонъюн, а теперь ещё и директор спрашивают, нравится ли ему Рю Довон. Конечно, директор выразился куда прямее, но смысл был тот же. Чха Минхёк, отчаянно жестикулируя и мотая головой, отрицал всё, раздувая ноздри.

— Директор, вы же знаете, у меня очень специфический вкус. Ростом должна быть мне по грудь, с кроличьей мордашкой и весёлым нравом, иначе у меня и сердце не дрогнет. Так с чего бы моему хую дёргаться при виде какого-то мужика? Мой член твёрд как камень, такого никогда не случится.

Даже в такой ситуации его гордость за своё достоинство просто зашкаливала. Директор лишь хмыкнул в ответ на пылкие отрицания Чха Минхёка.

— Да ну?

— Конечно. Разве я посмею лгать вам, Великий Царь… то есть, директор.

Быстро докурив сигарету, директор выпустил последний клуб дыма и лениво указал на пустующее кресло Ким Сокхо.

— Сокхо.

— Да, господин.

Ким Сокхо, до этого прятавшийся под столом, обнимая свой драгоценный веер как самое дорогое сокровище, на четвереньках выполз и положил перед Чха Минхёком стопку документов. Он делал вид, что не замечает устремлённого на него яростного взгляда, и смотрел в сторону. Чха Минхёк, не веря своим глазам, уставился не на иероглифы на свитке, а на листы формата А4, плотно исписанные шрифтом «Hamchorom Batang*». Его губы задрожали.

— Эй, блять, качок хренов, это ещё что такое?!

Предчувствуя неладное, его рот без фильтрации извергал ругательства даже перед директором. Ким Сокхо, прежде чем хоть что-то объяснить, замахал руками, пытаясь успокоить Чха Минхёка, который уже пылал от ярости.

— Ничего особенного. Просто рутинная работа, которую я откладывал из-за её хлопотности… Это отчёт о незарегистрированных в ассоциации экзорцистах, которые бездумно охотились на злых духов и в итоге сами стали ими. К счастью, они не выехали за границу и не прячутся на островах. Если все воины возьмутся за дело…

Он не смог договорить, видя, с каким выражением лица, полным нескрываемой ненависти, на него смотрит Чха Минхёк. Почувствовав себя виноватым, Ким Сокхо замолчал. Чха Минхёк же, без всякого страха, обратился напрямую к директору:

— Так разве это не работа для официально зарегистрированных экзорцистов? Почему для такого пустякового дела нужно привлекать воинов?

«Дело не в том, что я беспокоюсь о Рю Довоне. Абсолютно не в том, что я вспомнил, как он чуть не проломил себе голову из-за призрака. Я же сунул ему в карман защитный амулет, так о чём беспокоиться?»

Он ещё не успел прикрепить второй талисман в его доме. Защитные амулеты, предназначенные для дома, наиболее эффективны, когда крепятся прямо на входную дверь. Даже если духи не смогут подобраться близко, пока он носит талисман при себе… Для человека дом, несомненно, гнездо и самое комфортное место. Нет ничего плохого в том, чтобы наложить двойной или тройной барьер. Главное, если этот парень собирается работать до самой смерти, то хотя бы спать он должен спокойно…

— Минхёк. Ты мне перечишь?

От этого ледяного предупреждения прищуренные глаза Ча Минхёка резко распахнулись. Кажется, он на мгновение потерял связь с реальностью.

— Э-это! Нет! Но…

— А когда это ты выбирал, какую работу делать?

— И это…! Тоже нет. Виноват.

В конце концов, Чха Минхёк, посмевший пререкаться с самим правителем Ада, с глухим стуком опустился на колени. Как бы ни был важен Рю Довон — да нет! не так уж и важен, — но сама мысль о ком-то другом в присутствии своего господина, которому предстоит служить вечно, была тяжким преступлением. Царь Ёнчхон, не удостоив взглядом своего кающегося подчинённого, пробежал глазами по другим документам, которые протянул ему Ким Сокхо.

— Это секретный документ от начальника Кё. Упомянутый человек — экзорцист, не зарегистрированный в ассоциации из-за недостаточной квалификации, но сейчас находится под защитой доброго духа. Кажется, потому, что он ещё ребёнок… Он весь покрыт призрачным ядом, к нему невозможно прикоснуться, ситуация сложная. Но при этом его имени в списке умерших нет.

— Разберись.

Документ, брошенный на колени Чха Минхёка, соскользнул и покатился по полу. Тот, не поднимая головы, тихо ответил:

— Слушаюсь.

«Эх…» — глядя на упрямого Чха Минхёка, Ким Сокхо мысленно цокнул языком. «Сказал бы просто, что хочет с ним переспать, и Великий Царь не стал бы так злиться… Зачем было врать? Ведёт себя как подросток в запоздалом пубертате. Он же знает, что если говорить нашему господину правду, то он, хоть и бывает страшен в гневе, к нам всегда снисходителен».

Затем он на мгновение представил себе тяжело дышащих, сплетающихся в объятиях Чха Минхёка и кандидата в жнецы и, содрогнувшись от отвращения, помотал головой. «Это, безусловно, самая безумная фантазия в моей жизни». А Чха Минхёк всё это время смиренно ждал лишь одного — приказа Царя Ёнчхона встать.

Глаза жгло и сушило из-за того, что линзы не снимались весь долгий день изнурительных съёмок. При каждом моргании линзы будто прилипали к векам, создавая ощущение, что они вот-вот порвутся, но поскольку кран-камера работала одним непрерывным дублем, он терпел боль до самого конца. Едва режиссёр скомандовал "Снято", Рю Довон позвал директора Кима,который уже стоял наготове с контейнером для линз и искусственными слезами.

— Глаза болят, да, Довон?

Он вскрыл одноразовую ампулу и закапал несколько капель в сухие глаза, а затем снял линзы. Уже от этого стало легче. Он вылил остатки капель в раздражённые глаза и, дав слезам протечь, избавился от ощущения песка. Менеджер Ким протянул ему открытый контейнер. Надев обратно очищенные линзы, Рю Довон взглянул на раствор и увидел плавающие там мельчайшие песчинки. «Вот почему глаза так болели, будто их режут». Когда приходилось снимать сцены, где нужно было кататься и бегать по земле, линзы всегда доставляли ему мучения.

— Господин Довон, у вас же плохое зрение, почему не сделаете лазерную коррекцию? — спросил художник-постановщик, поправлявший декорации.

— У меня сильный астигматизм, но зрение не настолько плохое, чтобы делать операцию. И у меня тонкая роговица.

— Ничего в этой жизни просто не бывает.

— И не говорите.

— У вас глаза красные, давай сделаем небольшой перерыв.

— Хорошо.

Искусственные слёзы текли так же обильно, как настоящие, поэтому к Довону подошла стилистка и осторожно припудрила ему лицо. Предусмотрительный менеджери Ким даже принёс горячий компресс, чтобы снять покраснение с глаз.

Рю Довон устроился на стуле рядом с режиссёром, где красовалось его имя. На двух больших мониторах мелькали фигуры суетящихся членов съёмочной группы. Он приложил к глазам компресс, завёрнутый в платок. Уставшие от съёмок, длившихся с пяти утра, глаза от тепла тут же закрылись, и накатила дремота.

— Да сколько мне еще стоять здесь, как в наказание, рядом с тобой? — раздался рядом раздражённый возглас.

К сожалению, это был не режиссёр. Рю Довон опустил грелку и поднял голову. Перед ним, скрестив руки на груди, с недовольным лицом стоял жнец, который несколько дней назад рылся в его карманах в гримёрке студии.

— Чем вы недовольны?

— Да ты хоть представляешь, насколько я занят? Я не могу заниматься своими делами, а торчу рядом с тобой, как фонарный столб! Я не был бы жнецом, если бы был этим доволен!

— А зачем вы без разрешения трогали мои вещи?

— Э-это!

Жнец, которому нечего было возразить, резко захлопнул рот. Рю Довон снова приложил грелку к глазам.

И почему же… куда делась та шумная орава жнецов, которая вечно крутилась возле него, когда он был свободен, и почему этот жнец остался один, словно оторванный от мира остров? На то были свои причины.

Hamchorom Batang (함초롬바탕) — это корейский шрифт, который относится к типу serif (антиквенных) шрифтов, то есть у него есть небольшие засечки на концах штрихов, как у Times New Roman в латинице. В корейской типографике такой стиль шрифтов называется "Batang" (바탕), что буквально означает "основа" или "база", и они часто используются для основного текста благодаря своей хорошей читаемости.

Вся суть этого внезапного «захвата жнеца в заложники» была такова. В тот день, в гримёрке студии, он, тайно наблюдая за их ссорой, понял, что те странные мужчины, которые слонялись поблизости и досаждали ему своими разговорами, были не просто людьми, а, как это ни абсурдно, «жнецами смерти». А предметом их спора была та самая бумажка, которую самозванец сунул ему в карман. Они называли её «защитный амулет».

Это был амулет, который могущественный человек с того света… то есть, из загробного мира… хах, — заказывал у божественного зверя или сильного шамана, вписывая своё имя. И этот амулет, как оказалось, обладал свойством отгонять всякую нечисть, включая ту странную тварь, что мучила Рю Довона.

Проблема заключалась в том, что, поскольку амулет был создан на конкретное имя, его могущественная сила исчезала, если до него дотрагивался кто-то, кроме того, кого он должен был защищать. Проще говоря, из-за того, что жнец рядом с ним в порыве гнева вытащил и помял амулет, тот утратил свою силу.

Вот так. Благодаря одному «порыву гнева» из-за того, что ему не поверили, Рю Довон стал хозяином положения. Жнецы дрожали от страха, что, если об этом узнает (по их словам) командир гвардии Ада, Чха Минхёк, он их на куски разорвёт. Поэтому Рю Довон любезно предложил:

«Тогда, господин жнец, вы просто будете рядом со мной вместо этого амулета, хорошо? А я, в свою очередь, сохраню это в тайне от господина Чха Минхёка».

Конечно, тон был любезным, а форма — предложением, но по сути это была самая настоящая угроза, и он, простой смертный, не только не испугался жнецов, которые провожали души умерших, но и шантажировал их. Это шло вразрез с мнением И Чонъюна, который считал, что близкие отношения с Чха Минхёком сделают его мишенью для травли со стороны других жнецов.

Двое других жнецов, не причастных к порче амулета, в ужасе открестились от своего товарища и сбежали, оставив его одного. Так, из-за одного порыва гнева, жизнь этого жнеца пошла наперекосяк, и со следующего дня он стал тенью следовать за Рю Довоном. А работа его состояла лишь в том, чтобы быть рядом и следить, не появятся ли странные твари… так он, рыдая, доложил своему начальнику, капитану жнецов И Чонъюну. На что хладнокровный И Чонъюн отрезал одним махом:

«Сам натворил, сам и расхлёбывай».

Вот так. Командир жнецов не спас его, а, наоборот, бросил в самое пекло. Поэтому жнец, давясь слезами, исполнял роль слуги при Рю Довоне.

— Мне сегодня на выход в час Часи. После этого разбирайся сам. Я ухожу домой.

Но самое главное, Рю Довон был до смерти скучным. Когда жнецы собирались вместе и приходили поглазеть на него, он казался им принцем, сошедшим со страниц сказки. Но когда один из них стал его тенью, его вторым менеджером, он оказался очень, очень, очень…! Очень скучным. Просыпался в одно и то же время, убирал спальню, тренировался, снова тренировался, на завтрак ковырял какую-то траву, а потом, когда появлялся тот некрасивый человек, садился с ним в машину и только и делал, что работал.

Только работа! И даже перед сном он убирался! За свою жизнь жнеца он видел всяких людей, но человека, у которого совсем не было хобби, — впервые. А с какой же одержимостью он относился ко времени! Если его планы не выполнялись в точно отведённое время, он становился совершенно другим человеком.

Он становился настолько раздражительным, что жнец понимал, почему тот глупый менеджер Ким боялся к нему подойти. Впервые за всё время после пересечения реки Сандзу жнец боялся человека.

— Как вас зовут?

Но стоило ему вернуться в свой график, как он тут же становился мягким, как в тот день, когда они видели его в толпе, и задавал вопросы с ласковой интонацией. Жнец искоса на него посмотрел.

— А почему я должен тебе говорить своё имя?

— Тогда мне и дальше называть вас «господин жнец»? Как вам будет удобно. Ах, рука болит. А у вас, господин жнец, руки тёплые?

Он опустил грелку и посмотрел на него снизу вверх своим безмятежным, как у небесного хранителя, лицом, и жнец невольно засмотрелся. Красив, чертовски красив. Вот это — чистая правда. Не зря они всей толпой ходили на него поглазеть.

У Рю Довона была внешность, которая снимала любую усталость. Жнец прекрасно понимал чувства фанатов, которые часами стояли в очереди, чтобы получить его автограф и подержать за руку. Он и сам невольно протянул руку, касаясь век Рю Довона.

— Н-ну что, т-тепло?

— Нет, холодные. Не очень, — прервал его размышления монотонный ответ.

Жнец, очнувшись от наваждения, с отвращением отдёрнул руку. Рю Довон, не обращая на него внимания, обсуждал с подошедшим режиссёром только что отснятую сцену.

— Господин Довон, сегодня успеем записать звук?

— Да, у меня больше нет планов, так что успеем. Можем и задержаться.

— Тогда после твоих сцен заскочим в студию звукозаписи минут на тридцать.

— Хорошо.

Рю Довон молча кивнул, глядя на своё изображение на мониторе. Он знал, что ассистент режиссёра снимает их со спины так, чтобы в кадр попало его именное кресло, но не оборачивался. На этом видео не будет видно надувшегося жнеца. Ведь никто, кроме него, его не видел.

Рю Довон быстро приспосабливался к переменам. Сколько бы он ни сомневался в природе странных тварей и мужчин, сколько бы ни отрицал, ходя на консультации к психиатру, реальность не менялась. Так можно было дойти до предела. Когда он понял, что игнорирование больше не выход, он решил пойти напролом.

Избегание и игнорирование — разные вещи. Если бы в мире был выбор только между худшим и лучшим, Рю Довон всегда выбирал последнее. Для начала он решил разобраться со жнецом, который не отходил от него ни на шаг. А самозванец, загадочное существо по имени Чха Минхёк, — это следующий этап. Раз уж реальность оказалась такой невероятной, то для душевного спокойствия нужно было самому её понять и принять.

Твари, жнецы, Чха Минхёк. Нужно было выяснить, почему они вьются вокруг него, чтобы сделать следующий шаг. А для этого нужно было «растопить» этого податливого жнеца, действуя по своим правилам.

На площадку заехал ещё один фургон, подняв облако пыли. Рю Довон крепко зажмурился а когда пыль немного улеглась, закапал в глаза по две капли искусственных слёз. На то короткое мгновение, пока его глаза были закрыты, в памяти промелькнули жаркое тепло и крепкие объятия Чха Минхёка, обнимавшего его в темноте.

— Эй, Довон.

Уже ставший знакомым постановщик боевых сцен помахал ему рукой. Вслед за этим послышалось недовольное бормотание жнеца о том, что у него чертовски много знакомых. Рю Довон, немного подумав, взмахнув полами своего халата, подошёл к режиссёру.

— Режиссёр. У меня к вам есть одна просьба.

— А? Какая? Говори.

Благодаря этому воспоминанию, он вдруг понял, что не видел его вот уже четыре дня, и нервно пошевелил губами.

В это самое время Чха Минхёк вместе со своими воинами уже четвёртый день рыскал по всей стране в поисках незарегистрированных экзорцистов из отчёта, и сейчас устроил небольшой привал. В таких случаях они не пользовались человеческим транспортом — куда быстрее было в буквальном смысле пересекать горы и реки. Используя врата, разбросанные по всей стране, они перемещались между регионами, прибегая к транспорту лишь при необходимости. В итоге донесения от расторопных воинов одно за другим поступали в Зеркало Кармы.

— Один в Ансоне, пойман.

— Двое в Хамъяне, пойманы. Нашёл тут заблудившегося и ревущего во весь голос маленького токкэби, забираю с собой.

— В Наджу тоже плюс один~

— Эй, что за дела в Канныне?! Почему здесь так много водяных демонов? Ещё чуть-чуть, и тут будет пир для мертвецов. Пришлите кого-нибудь на подмогу.

— Командир! Я пойду!

Чха Минхёк, сидевший на корточках на валуне, с тоской слушал эти громкие голоса. Ему больше некуда было податься — он в одиночку уничтожил в пять раз больше злых духов, чем все его воины вместе взятые.

Ненавидел Чха Минхёк не саму охоту, а отчёты. Поймать одержимого злым духом человека — дело нехитрое. Проблема была в необходимости составлять отчёты по каждому такому делу. Ким Сокхо, ссылаясь на приказ директора, на этот раз потребовал, чтобы он писал всё сам. Вдобавок ко всему, готовые отчёты нужно было утверждать у дотошного Кё Субока, так что Чха Минхёк, с одной стороны, молился, чтобы эта работа никогда не кончалась, а с другой — мечтал поскорее с ней разделаться.

Чха Минхёк пожевал безвкусный мышиный горошек и сплюнул.

— Как он там, интересно, жив-здоров?

Слова вырвались сами собой. Этот наглый кандидат в жнецы, чьё тело было защищено амулетом с именем самого командира гвардии, уже четыре дня не выходил на связь. Второй амулет всё ещё лежал у Чха Минхёка за пазухой.

«Он что, не проверил карманы? Надеюсь, не выбросил. Уж лучше бы просто забыл и постирал вместе с одеждой». Он не мог ничего толком объяснить, потому что рядом были люди, и сразу после спасения ушёл, но прошло уже четыре дня, а от него ни слуху ни духу. Его так распирало любопытство, что он готов был сойти с ума. Конечно, он и понятия не имел, что один амулет был уничтожен благодаря одному жнецу. А И Чонъюн о таком никогда бы не проговорился.

Посмотреть через Зеркало Кармы?.. Но господин уже сделал ему предупреждение по этому делу, так что нужно было быть осторожным. Как бы то ни было, Чха Минхёк был преданным подчинённым.

«И что делать?» Сидя на корточках на огромном валуне, он срывал первую попавшуюся траву и жевал её. Даже если она была ядовитой, ему ничего не грозило, так что он не привередничал. У врат в горе, где они остановились, курить было нельзя, а чтобы занять чем-то рот, нужно было что-то жевать.

Прибежавшая в поисках еды белка покрутилась возле него, схватила упавший с дерева орех и удрала. Чха Минхёк, долго и напряжённо жевавший траву, вдруг замер.

«…Может, позвонить ему первым? И как я раньше не додумался?!»

Но стоило ему выхватить свой допотопный мобильник, как на экране загорелось "вне зоны действия сети". Его лицо мгновенно помрачнело, и он уже собирался сунуть в рот новую травинку, когда раздался звонок. Странно, ведь только что было написано "нет сети", а теперь в сгущающемся мраке леса зловеще зазвучала стандартная мелодия.

Чха Минхёк, пошарив по карманам, понял, что по счастливой случайности захватил с собой рабочий телефон номер 8, и мысленно возликовал. Раз звонок дошёл до него, значит, и он сможет позвонить.

— Алло.

— Это Рю Довон.

Чха Минхёк резко вскочил. Стоя на валуне, он увидел вдалеке догорающее зарево заката.

— А, чего тебе? — он старался говорить небрежно, будто совсем и не ждал этого звонка, и даже намеренно понизил голос.

Рю Довон на другом конце трубки буднично изложил свою просьбу:

— Хотел бы встретиться, поэтому звоню узнать, можно ли мне прийти туда, где мы виделись в прошлый раз.

«Туда же… значит, в офис». Чтобы добраться отсюда до офиса, нужно было пересечь несколько врат, а чтобы снять барьер на развязке Мугван, потребуется время. И, что ещё хуже, если там окажутся Ким Сокхо или И Чонъюн, они опять начнут нести всякую чушь. Чха Минхёк, лихорадочно соображая, принял решение.

— Я буду у тебя дома в течение двух часов. Позвоню — выходи.

— Вы знаете мой адрес?

— А похож я на того, кто его знает? — самоуверенно бросил он.

Солнце окончательно скатилось за горизонт с выдохом Рю Довона. Гора погрузилась в безмолвную, непроглядную тьму. Вой диких зверей эхом отражал внутреннее смятение Чха Минхёка.

— А как же вы тогда узнали, в какой я больнице? И о студии, кстати, тоже?

— Тогда у меня были свои методы.

«Конечно, я и сейчас могу воспользоваться Зеркалом Кармы, просто из вежливости этого не делаю».

— Дома слишком много посторонних глаз. Я пришлю вам адрес другого места сообщением.

«Что? Посторонних глаз? То есть, несмотря на защитный амулет, к нему всё ещё липнет всякая мелочь?» Чха Минхёк мгновенно забыл о своей напускной невозмутимости и уже готов был выхватить меч, но его голос, в отличие от кипевшей внутри ярости, прозвучал ровно и потонул в ночной тишине.

— Пока меня не было, ничего не случилось?

Последовала короткая пауза, а затем Рю Довон кратко ответил:

— Случилось . Многое.

Он бросился к вратам раньше, чем успел закончиться разговор.

Завершив очередной прекрасный день в мире людей, Ким Сокхо, напевая, возвращался домой. Огромные сакуры, настолько большие, что их невозможно было обхватить руками, весной покрывались пышными цветами, осыпая всё вокруг розовым дождём. Опавшие лепестки красиво устилали дорогу. Он знал, что Чха Минхёк, ответственный за уборку, будет потом подметать их и ворчать, что не видит в этом мусоре ничего красивого, но Ким Сокхо всё равно любил мир людей с его чётко выраженными временами года больше, чем унылый загробный мир.

Его тело, казавшееся грузным из-за мышечной массы, осторожно перелезло через забор из колючей проволоки. В отличие от Царя Ёнчхона или Чха Минхёка, которые приземлялись эффектно и грациозно, Ким Сокхо, для которого безопасность была превыше всего, предпочитал приземляться не красиво, а без травм.

Внутри, у подножия горы, тоже росло несколько сакур. Ким Сокхо, продолжив свою прерванную песню, посмотрел на цветы, которые в темноте казались ещё ярче.

— Ух ты. Как красиво.

«Может, сфотографировать?» Всё равно никого нет. Он достал телефон, чтобы сфотографировать дерево, как вдруг что-то выскочило изнутри, пронеслось мимо него, перепрыгнуло через забор и с невероятной скоростью помчалось прочь.

— …А? Что это сейчас было?

Ким Сокхо, растерянно стоявший с телефоном в руке, уже собирался снова лезть через забор, но замер. Гора Мугван, за исключением деревьев и растений у подножия, была мёртвой. В этих руинах, где остались одни лишь врата, не могло быть животных. Он ухватился за прутья забора, и тут его взгляд упал на человека, одетого в небесно-голубую рубашку и джинсы – тот напоминал узника, запертого в тюрьме. Глаза Ким Сокхо, обладавшие острым зрением, загорелись.

— А?! Генерал Чха!

В ответ Ча Минхёк, который сломя голову мчался к своей машине, брошенной не на обочине, а прямо посредине разделительной полосы, резко обернулся.

— Ты уже закончил работу? Не может быть!

Даже такая рутинная работа должна была занять как минимум неделю, а он вернулся за четыре дня! Определённо, характер и способности Чха Минхёка поменялись местами. Если он так быстро справляется с работой, то даже директор, чей характер ещё хуже, чем у него, может проявить снисхождение. «Значит, генерал Чха не совсем с ума сошёл из-за этого кандидата в жнецы». Ким Сокхо с облегчением вздохнул и уже собирался сказать, что втайне поможет ему с отчётами, как вдруг Чха Минхёк подал ему какой-то безмолвный знак.

— Что такое?

Чха Минхёк указал на Ким Сокхо, а затем провёл пальцем по своим губам, от одного уголка к другому. «То есть, это… значит, „молчи в тряпочку“…? Почему?! Что он задумал, раз велит мне молчать?!»

— Эй, э-э! Генерал Чха! Куда ты! Подожди!

Тревога захлестнула его с головой. Ким Сокхо стряхнул с волос опавшие лепестки сакуры, поспешно перелез через забор и побежал к машине Чха Минхёка. Но догнать машину, которая, едва открылись врата развязки Мугван, рванула с места с такой скоростью, будто за рулём сидел последний герой человечества, он не смог.

«Что, что он…!» Ким Сокхо, задыхаясь, смотрел вслед исчезнувшей машине.

— Да что он творит!..

Чха Минхёк, бросив взгляд в боковое зеркало на удаляющегося Ким Сокхо, увеличил громкость радио. Вся эта ситуация, когда он, как бульдозер, прорывался через врата и гнал машину, была абсурдной, но в то же время его подгоняла спешка. И в этот момент его отвратительные навыки вождения проявились во всей красе: он мчался по первой полосе скоростной трассы, словно арендовал её, а когда впереди идущая машина не уступала дорогу, он яростно бил по клаксону.

— Эй! Мудозвон, с яйцами с горошину! Какого хрена ты на этой развалюхе выперся, а ну свалил с дороги! — заорал он, опустив все стёкла в машине.

Элегантная классическая музыка из радио служила диссонирующим фоном для его отборной брани. Видимо, услышав это причудливое сочетание,водитель впереди включил поворотник и перестроился на вторую полосу. Чха Минхёк, высунувшись в окно пассажирской двери, заорал ему вслед:

— Ты, блять, на педаль газа рукой, что ли, давишь?! Если ползёшь, как черепаха, нехуй соваться на первую полосу, понял, ублюдок?!

— Чё, сука?! — взревел водитель той самой машины, высунув из окна руку, сплошь покрытую угрожающими татуировками.

Но автомобиль Ча Минхёка, мчавшийся так, словно собирался вот-вот взлететь, безраздельно властвовал на дороге, а ругательства оппонента долетали до него блеклым эхом: «ска, ка, а…», и вскоре растаяли вдали.

В его мыслях был только Рю Довон.

Классическая мелодия, лившаяся из радиоприемника, стихла, и её сменил мягкий голос диджея.

[Вы только что прослушали Одиннадцатую фортепианную сонату Моцарта. Весьма известное произведение, не правда ли?]

«Ах, Моцарт, понял бы ты мои чувства?» — Чха Минхёк жаждал вызвать из небытия композитора этой волнующей классики и задать ему свой вопрос. — «Я спросил, случилось ли что-то, пока меня не было, а он ответил: “многое”. Что значит “многое”? Не должно быть много, так почему же “многое”? Я же к Кумихо ходил, расшаркивался перед ней, достал защитный амулет, чтобы с ним ничего не случилось. Тогда почему что-то случилось? Он же должен был просто заниматься своей актёрской игрой, в которой так хорош. Какие другие дела у него появились?»

Тревога. Какое к чёрту спокойствие? Это чувство уляжется, только когда он встретится с Рю Довоном и убедится, что тот в порядке. Чха Минхёк мчался сквозь рассвет, демонстрируя свой виртуозный, а может, и бездарный стиль вождения, — отличить было невозможно. На дороге он был настоящим отморозком.

Место, адрес которого дал Рю Довон, находилось у широкой набережной. Бросив машину на общественной парковке, Чха Минхёк с мечом в руке выскочил и огляделся. Вдоль дороги пышно цвели сакуры. Но у Чха Минхёка, в отличие от Ким Сокхо, не было и тени романтизма, чтобы фотографировать или восхищаться цветами. Он просто торопливо шагал по безлюдной дорожке, в поисках Рю Довона.

Рассветная набережная была пустынной и мрачной. Прохладный утренний ветер проникал под расстёгнутую рубашку. Любой, кто встретил бы в этот час мужчину с мечом и свирепым выражением лица, наверняка бы упал в обморок. Но Чха Минхёк, не ведавший о чужом страхе, был в отчаянии, как никогда в жизни.

Рю Довона не было видно. Он широкими шагами сбежал по каменной лестнице. В нос ударил запах речной воды. «Он сказал, где-то здесь. Чёрт, где этот теннисный корт? Почему такая штука вообще есть на берегу реки? Зачем играть в теннис на реке? Иди на теннисный корт и играй там».

Но тут.

— Ха?..

Шаги Чха Минхёка замерли. Неподалёку виднелся освещённый теннисный корт. И там, как и по дороге сюда, росла сакура. Под ней стоял Рю Довон в удобной одежде и смотрел на дерево. На запястье у него висела сумка, из которой торчали тамбурин и палочка для сого. Опавшие лепестки сакуры нежно опускались на его чёрные волосы и широкие плечи.

«Да. Мужчина с широкими плечами и крепкими мускулами. Настоящий мужчина. Человек-мужчина». Чха Минхёк определённо смотрел на мужчину. И он, обладающий таким твёрдым и определённым вкусом, бросил все свои дела и сломя голову примчался сюда из-за этого… этого надёжного мужчины. Его рука, смахивающая с волос и плеч лепестки, была грубой, но почему-то этот жест показался ему таким же изящным, как и падающие лепестки. «Изящным? Изящным? Что за бред? Красивый — так красивый, почему он кажется изящным? Чушь какая-то…»

…Ах. Внезапно Чха Минхёк схватился за грудь. Ощущение, будто его неистово терзают наждачной бумагой, спустилось от подбородка по жилистой шее и достигло в груди. Боль, сравнимая с отрыванием всех конечностей разом. Нечто похожее он испытал, когда его притащили в зал суда по делу Царя Ёнчхона, и он бесновался, крича «отпустите!» Та же пронзающая агония впилась в грудь, а затем резко вырвалась наружу.

— Что это такое…

Он невольно принялся колотить себя по груди, где разлилась невыносимая боль. Сердце, чьи удары он даже в человеческом облике редко замечал, теперь бешено колотилось. Предрассветное небо, затянутое тучами, будто накрыло его зрачки пеленой, и все вокруг стало мутным, а в глазах мелькали вспышки, словно ударила молния.

— Блять, да что это?

Но странности происходили и со слухом: классическая музыка, игравшая по радио, пока он ехал сюда, снова зазвучала в его голове.

[Вы только что прослушали Одиннадцатую фортепианную сонату Моцарта. Весьма известное произведение, не правда ли?]

Мягкий голос диджея, представлявшего композицию, словно витал в воздухе. Под захватывающие звуки фортепиано в груди начало болезненно ныть. Затуманенный взгляд Ча Минхёка постепенно прояснялся, а нечто призрачное, что прежде застилало его глаза, переместилось за спину Рю Довона, излучая неземное сияние.

— Ха…

Впервые в жизни он видел этот ореол. Чха Минхёк едва не выронил меч, что был дороже самой жизни. К счастью, он быстро пришёл в себя и не уронил его, но сердце не успокаивалось, а билось всё быстрее. Словно барабан, бьющий в набат перед выступлением войска, переместился ему в грудь.

— Ты, почему, нет, ты почему там…

Вдобавок ко всему, он начал позорно заикаться. Произошло беспрецедентное событие, которого не случалось за всю его долгую жизнь. Чха Минхёк был так поражён самим собой, что закрыл глаза рукой, в которой не было меча. Когда зрение оказалось заблокировано, стук сердца стал ещё громче.

Цветы сакуры, которые он никогда в жизни не считал красивыми, сейчас казались ему необыкновенно прекрасными. Те самые лепестки-мусор, что падали на Рю Довона.

«Этого не может быть. Рю Довон высокий, почти одного роста со мной, у него не миловидная внешность, и кокетства в нём нет ни капли. Нет ни одной причины для волнения. Так почему… нет, это, должно быть, потому, что я увидел его ночью».

Веки горели от жара ладоней.

«Я же клялся Царю Ёнчхону, что мне не по нраву такое, так какого чёрта у меня сейчас сердце так колотится?»

— А, вы пришли?

Сладкий голос Рю Довона пощекотал слух. Хоть Ча Минхёк и закрыл глаза рукой, он отчётливо чувствовал, как взгляд Рю Довона медленно скользит сверху вниз, от макушки до кончиков пальцев, задерживаясь на мече. По всему телу пробежали отвратительные мурашки, и он, почесав ни в чём не повинную руку, поморщился от отвращения. Во рту скопилась вязкая слюна. Чха Минхёк, делая вид, что сдался под напором чужого взгляда, опустил руку. Рю Довон, не отрывая глаз, пристально следил за движением его ладони.

«Вот чёрт!». Ругательство, готовое сорваться с языка, застряло в горле. Рука, грубая и покрытая шрамами, сжалась на рукояти меча. Во взгляде Чха Минхёка читалось глубокое потрясение.

— Ты…

Рю Довон был цел и невредим. Значит, не зря он мчался сюда как сумасшедший. Убедившись собственными глазами, что на Довоне нет ни единой царапины, Чха Минхёк с облегчением опустился на землю. И не мог поверить в то, что его ноги предательски подкосились. Его зрачки расширились, а глаза широко распахнулись от пережитого шока.

— Вы в порядке?

Встревоженный Рю Довон подбежал к нему и, опустившись на корточки, схватил его за плечи. Когда его лицо оказалось в считанных сантиметрах, у Чха Минхёка перехватило дыхание. Он беззвучно открывал и закрывал рот, прежде чем выдохнуть одно-единственное слово:

— Охренеть…

«Вот дерьмо».Раньше он лишь догадывался, но теперь получил неопровержимое подтверждение. Во всём теле была объявлена тревога. Чха Минхёк был настолько ошеломлён, что не мог выдавить ни звука. Ему хотелось заклеить себе рот скотчем или суперклеем, потому что он боялся, что, открыв его, он выпалит не просто «ты мне нравишься», а «я в тебя влюблён». В конце концов, он просто зажмурился.

— А-а-а!

Жнец, наблюдавший за этой сценой из-за футбольных ворот, вдалеке от теннисного корта, зажал себе рот и закричал. «Ребята, Чха Минхёк! Чха Минхёк! Чха Минхёк!» Ему хотелось немедленно броситься к своим коллегам-жнецам и выложить им всё, что он видел. Что тот самый, Чха Минхёк, неотёсанный подчинённый Царя Ёнчхона, в котором не было ни капли вежливости, влюбился в человека и рухнул перед ним на колени!

— Так вот зачем ему был нужен тот защитный амулет! Кошмар!

Его настигло великое прозрение. «А я-то думал, с чего бы этому психопату понадобился защитный амулет!»

Он твёрдо пообещал Рю Довону, что будет прятаться подальше, когда тот встретится с Чха Минхёком, и благодаря этому стал единственным свидетелем этой сцены. И «подхватил на руки, как принцессу» было правдой, и защитный амулет он достал, потому что влюбился! Он вспомнил своих коллег, которые не верили ему, и его охватила ярость. «Смотрите, я был прав!» Кусая пальцы, он ходил кругами у ворот, а затем, приняв решение, сжал кулаки.

Был только один человек, который поверит его словам. Ему было всё равно, расскажет ли Рю Довон Чха Минхёку о том, что он трогал амулет. Для него, переполненного азартом, это было неважно. К тому же, час Часи уже прошёл, а это означало, что наступил конец рабочего дня! Оглядевшись в поисках ближайших врат, жнец взмыл в воздух.

Рю Довон достал принесённую с собой воду. Чха Минхёк выглядел невероятно злым, и он, не решаясь заговорить, ждал, пока тот успокоится. Он просто убивал время, глядя на мотыльков, кружившихся у фонаря на пустом теннисном корте. Он и сам удивился, когда внезапно появившийся Чха Минхёк, увидев его, потерял дар речи, а затем и вовсе рухнул на землю.

Но Чха Минхёк не заметил удивления Рю Довона. Ситуация была совершенно иной, чем при их встрече в больнице. Тогда, хоть он и появился внезапно, они оба вели себя спокойно. А сейчас его реакция была настолько бурной, что он не знал, что и делать.

«Почему он посмотрел на меня с таким ужасом?»

Поскольку тот всегда был груб и равнодушен, он и сегодня ожидал от него чего-то подобного, но Чха Минхёк, встал, отряхнувшись, даже не посмотрев на него. Полная противоположность их предыдущим встречам.

Но Рю Довон тоже повидал достаточно людей, чтобы устать от них. Хоть ситуация и отличалась, он часто сталкивался с фанатами, которые стеснялись и отводили взгляд, и знал, как с этим справляться. Например, следовать за направлением их взгляда, заставляя смотреть в глаза.

— Вы не могли бы посмотреть на меня?

Здесь он добавлял лёгкую улыбку и кокетливый тон. Тогда фанаты, покраснев, смущённо поднимали глаза. Чха Минхёк, вздрогнув, отреагировал так же. Он пытался уйти от взгляда Рю Довона, но в конце концов был вынужден посмотреть на него прямо, словно в игре в гляделки. Его глаза, как и в прошлый раз, были красноватыми. Очень странный цвет. Тёмные, но с вкраплениями красного.

— Хотите воды?

Рю Довон открыл бутылку с водой и протянул ему. Это тоже был один из приёмов, чтобы снять напряжение у фанатов. Чха Минхёк, убедившись, что на бутылке нет конденсата, принял её с кислой миной. Их взгляды разошлись.

Рю Довон, привыкший к встречам с поклонниками, прекрасно знал, как завоевать их симпатию. И поэтому реакция Чха Минхёка казалась ему необычной. Конечно, Чха Минхёк — не фанат, но… это была и не симпатия, и не антипатия, а что-то среднее. Но и на поведение людей из индустрии это тоже не было похоже. Реакции обычных прохожих, случайно его узнавших, тоже были предсказуемы, так что эта ситуация ставила его в тупик.

Единственный тип человеческих отношений, с которым Рю Довон не сталкивался, была «дружба». Смог бы он понять это, если бы у него был хотя бы один человек, которого он мог назвать другом? Нет, да и можно ли было вообще назвать их отношения с Чха Минхёком дружбой? Как ни посмотри, это была не она. В итоге, Чха Минхёк оказался для него в какой-то третьей, неизведанной категории.

— …Долго ждал?

Наконец он, не заикаясь и без ругательств, задал вполне нормальный вопрос. Рю Довон, отбросив лишние мысли, с улыбкой покачал головой.

— Нет. Вы же пришли вовремя, режиссёр.

— Да какой из меня, к черту, режиссёр?

Ответ был похож на жалобу. Рю Довон и сам не мог подобрать подходящего обращения и назвал его режиссёром просто по привычке.

— Ваше имя ведь Чха Минхёк, верно? — невозмутимо спросил он. Левая бровь Чха Минхёка, достававшего сигарету, дёрнулась. Так он обычно реагировал, когда был чем-то недоволен.

— Кто тебе сказал моё имя? Кто к тебе приходил?

«Если это И Чонъюн, я ему руки поотрываю и насажу на кол у реки Сандзу». Рю Довон, видя его свирепый вид, медленно моргнул. «Чёрт, опять линзы». Прежде чем ответить, он достал из спортивной сумки футляр для очков и контейнер для линз, что лежали под тамбурином и палочкой для сого.

— Я целый день носил линзы, глаза ужасно болят. Минутку.

Когда Рю Довон снял линзы и надел очки, у Чха Минхёка дёрнулась уже обе брови, сойдясь на переносице. Всего лишь одна деталь – очки, но он совершенно преобразился, став воплощением интеллектуала. Пытаясь прикурить, он переложил сигарету изо рта в пальцы. И опять во рту скопилось столько слюны, что пришлось давиться. Сидя рядом на лавочке, где осыпались лепестки сакуры, и наблюдая, как этот здоровяк возится с линзами, Чха Минхёк чувствовал, как у него дрожат ноги.

— Т-так кто сказал тебе моё имя?

Когда он нарочито попытался вести себя надменно, Рю Довон, щёлкнув по выпирающему из спортивной сумки тамбурину, протянул руку к Чха Минхёку. Тот инстинктивно приготовился к защите, но его рука неловко замерла в воздухе. «Что я делаю? От кого защищаюсь?..»

Мозолистая от долгих тренировок рука слегка коснулась щеки Чха Минхёка и тут же отстранилась. Чха Минхёк с трудом удержался, чтобы не разинуть рот.

— У вас тут лепесток.

Он сдул с пальца лепесток, что был меньше ногтя. Ча Минхёк так стиснул бутылку с водой, что струя вырвалась фонтаном, окатив его руки, колени, скамейку и даже землю.

— Эй. Ты думаешь, я шучу?

Он больше не мог терпеть. Это зудящее чувство сводило его с ума. Его собственные несвойственно робкие движения вызвали у него приступ омерзения, и он, сам того не желая, создал напряжённую атмосферу.

Он примчался сюда сломя голову из-за одного звонка. Этого унижения было достаточно. Дальше выставлять себя идиотом было нельзя. Чха Минхёк собрался с мыслями, пытаясь вернуться к своему обычному хладнокровному и сильному "я".

Но каждый раз, как он пытался это сделать, перед глазами всплывала сцена, как он, потеряв голову от вида Рю Довона под сакурой, позорно рухнул на землю. Это была чёрная страница его истории, которую можно было бы смаковать тысячу лет. Хотелось утопиться в луже. «Надеюсь, никто не видел. Если кто-то видел, я ему глаза выколю. Серьёзно. И что это за запах? Воняет какой-то тухлятиной».

Знал ли Чха Минхёк о его смятении или нет, но Рю Довон не дрогнул, даже когда атмосфера накалилась. Он лишь покачал головой.

— Не знаю, шутите вы или нет. Но вот это…

Он достал из внутреннего кармана сумки помятую жёлтую бумажку и протянул её. Это был защитный амулет. Но Чха Минхёк смотрел не на него, а на мозоли, покрывавшие ладони Рю Довона. За столь короткое время тренировок с тамбурином и палочкой, на его руках образовались мозоли, идеальные для владения мечом. Это были следы его усердия.

— И что с ним?

— Мне интересно, почему вы мне его дали. Можете ответить?

Это было давление, обёрнутое в вежливую просьбу. Так же, как и тогда, когда он заставил жнеца, осквернившего амулет, остаться рядом. Сигарета, зажатая между пальцами Чха Минхёка, сломалась пополам. Рю Довон спросил не о значении амулета, а о причине, «почему».

Чха Минхёк, никогда в жизни не проявлявший заботы о чувствах собеседника, впервые замешкался.

«Ты в следующем месяце закончишь свою человеческую жизнь и станешь жнецом смерти в Аду. Мне приказали безопасно доставить тебя туда (плевать, по какой причине ты туда попадешь), а поскольку я чертовски занят, то использовал свой собственный метод».

Почему эти простые слова так сложно произнести?

Его разрывало от досады. «Неужели те, кто раньше молчали передо мной и получали по морде, чувствовали то же самое?» В горле застрял комок из тяжёлого предрассветного тумана. Раздражающий запах становился всё сильнее.

— …Раз дали, так и держи при себе. Что за вопросы?

В конце концов, он смог выдавить из себя лишь это. Сказав, он и сам невольно усмехнулся. Рю Довон, на мгновение задумавшись, кивнул.

— Хорошо. Вы же не стали бы давать мне то, что причинило бы мне вред, господин режиссёр?

— Да за кого ты меня принимаешь? И, эй, подожди-ка.

Чха Минхёк вцепился в запястье Рю Довона, когда тот собирался убрать амулет обратно в сумку. Когда тот пошевелил рукой, странный, раздражающий запах пошёл именно оттуда. «Чёрт, я-то думал, откуда так воняет, будто кто-то в реке Сандзу искупался, а это от амулета в руках Рю Довона». Это означало, что кто-то дотронулся до амулета, осквернив его.

Кумихо, создавая амулет с кровью Чха Минхёка, вложила в него заклинание, так что на нём должна была остаться только аура Рю Довона, объекта защиты. Лицо Чха Минхёка окаменело.

— Эй. С кем ты встречался за эти четыре дня?

В отличие от недавнего момента, его тон стал натянутым и угрожающим. И взгляд изменился. Рю Довон, чьё запястье было схвачено, не отвечал. Сила была нечеловеческой. Его просто держали за запястье, а ощущение было такое, будто на него давит огромный кусок железа. Без преувеличения, если бы Чха Минхёк повернул руку, кость бы легко сломалась. Покрасневшее запястье заныло. Он предчувствовал, что через несколько часов появится синяк. И схватили его за правую руку, которую он так часто использовал в сценах с мечом. Рю Довон не стал вырываться, а просто посмотрел на Ча Минхёка и попросил:

— Отпустите, пожалуйста. Больно.

— Тот, кто трогал это, он тебе и моё имя сказал?

Это был правильный ответ, но Рю Довон и на этот раз промолчал. Обещание, данное жнецу, было важнее. Можно было бы, конечно, всё рассказать и наплевать на безопасность жнеца, но, вспомнив его бледное, дрожащее лицо, когда он упоминал этого человека, он не мог так просто открыть рот. Не из жалости, а из-за боязни, что на него самого падёт тень.

К тому же, за эти четыре дня, пока жнец был рядом, он не видел никаких странных тварей, и всё было на удивление спокойно. Будь у него возможность, он бы хотел, чтобы жнец оставался его телохранителем как можно дольше, хотя бы до конца съёмок фильма.

Проблема была в том, что Чха Минхёк был из тех, кто шёл напролом. Восприняв молчание Рю Довона как подтверждение, он резко вскочил.

— Куда вы? — спросил Рю Довон, вскакивая следом.

Освобождённое запястье болело от одного прикосновения, и он мог лишь бессильно его опустить. «Это же помешает съёмкам». Чха Минхёк процедил сквозь зубы:

— Поймать и убить одного ублюдка.

Он на мгновение забеспокоился о судьбе жнеца, но, сохраняя спокойствие, развернул Чха Минхёка за плечи. Более того, он нежно погладил его по руке, словно успокаивая фаната, который от волнения не мог вымолвить ни слова. От этой неожиданной "техники” губы Чха Минхёка дрогнули, создавая безмолвный поток, предположительно, ругательств. Казалось, отпусти он его руку, тот сорвётся с цепи и бросится в бой.

— Я не хочу сейчас вас никуда отпускать. Я пожертвовал сном, чтобы встретиться с вами, режиссёр, а вы хотите меня бросить?

Рю Довон намеренно закатал правый рукав. Запястье, которое сжимал Чха Минхёк, постепенно окрашивалось в лиловый цвет. Цветом, похожим на предрассветное небо. Чха Минхёк, опустив взгляд, тяжело выдохнул.

— …Ты же сказал, что много всего случилось.

Вид изуродованного запястья всё же задел его совесть, и выражение его лица смягчилось. Рю Довон пожал плечами.

— А, это я сказал, потому что хотел встретиться поскорее

— Да ты, сука, где такие фокусы выучил… А? Что ты сказал? — Чха Минхёк, который рявкнул на автомате, как на своих подчинённых, опешил и глупо переспросил.

— Я по-своему торопился, — ответил Рю Довон.

Зрачки Ча Минхёка беспокойно задвигались. Классическая музыка, которую он с таким трудом заглушил, снова порывалась зазвучать в его ушах.

«Х-хотел поскорее встретиться? Тогда почему не позвонил? Если так хотел встретиться, то логично было бы позвонить с телефона, который я тебе купил, разве нет? Или он ждал, пока я сам позвоню? Что за пассивность для мужика? Выглядит так, будто может в порошок стереть целую армию, а сам мнётся и говорит, что хотел поскорее увидеться, в такую рань?»

Даже осознавая, что само его присутствие здесь нарушает приказ господина, его мысли неожиданно потекли в иное русло. Чха Минхёк с замешательством смотрел на Рю Довона, который, отпустив его руку, доставал из сумки тот самый тамбурин и палочку для сого. «И что это значит?..»

Вставший рядом Рю Довон достал телефон и включил видео. Ошарашенный взгляд Чха Минхёка упал на экран смартфона. Телефон был совершенно другой модели, не той, что он ему купил.

— Что это? Я же купил тебе телефон. Почему ты им не пользуешься?

Рю Довон, сделав вид, что не расслышал, поднёс телефон ближе. Чха Минхёк, не дрогнув от того, что телефон почти перекрыл ему обзор, повторно потребовал объяснений:

— Я спрашиваю, куда делся телефон, который я тебе купил?

— Это всё потом, а сейчас… это экшн-сцена, снятая два дня назад, посмотрите, пожалуйста, всё ли в порядке? Основы, которым вы меня учили, я потихоньку отрабатывал, и определённо почувствовал, что стал лучше держать баланс.

— Эй. Ты меня игнорируешь?

— Вы же сами сказали. Выбирай, у кого учиться. Вот я и выбрал. Для меня этот проект гораздо важнее, чем странные явления или амулеты. Вы не собираетесь мне помогать?

— Эй, ты.

«Почему он так хорошо говорит? Все эти знаменитости такие?»

— Я пользуюсь несколькими телефонами. Так вы ведь поможете?

Чха Минхёк моргнул. «А, пользуется несколькими телефонами? Ну, в офисе тоже десять телефонов, так что, наверное, это нормально». Он подумал, что если тот пользуется несколькими, то, когда один сломается, он, вероятно, воспользуется тем, что он ему купил.

Суть просьбы Рю Довона сводилась к тому, чтобы он снова стал его учителем по боевым искусствам. И, стоит повторить, в такое время. Когда до рассвета оставалось всего несколько часов. Чтобы он, командир гвардии Ада, который примчался сюда, нарушив приказ своего господина, снова занялся этим.

Чем больше он думал, тем больше поражался. Что это за тип такой? Рю Довон был человеком, которого он то понимал, то не понимал совершенно. С одной стороны, его усердие и упорство были идеальны для воина, а с другой — он, будучи простым смертным, обладал талантом мошенника, который несколькими словами мог вертеть командиром гвардии Ада, как хотел. До этого он реагировал на всё остро, а потом вдруг начал вести себя мило, сбивая с толку. А теперь вообще шёл напролом.

В общем, тот еще фрукт. Было ясно, что однажды он выкинет что-то грандиозное. Но проблема была в том, что стоило ему взглянуть на Рю Довона, как перед глазами проносилась сцена под сакурой, и все ругательства застревали в горле. «Неужели И Чонъюн знал и об этой его стороне, когда выбирал его кандидатом в жнецы?»

Пока Чха Минхёк долго молчал, сохраняя суровое выражение лица, Рю Довон, пытаясь поймать его взгляд, следовал за ним глазами. Ему вспомнилась похожая сцена, снятая с главной героиней несколько дней назад.

Обиженную главную героиню нужно было утешить, притворяясь слабым и кокетливым. Честно говоря, играть такую милую сцену перед этим огромным мужчиной было немного неловко. Но Рю Довон был из тех, кто не гнушался никакими средствами для достижения цели.

— Пожалуйста, посмотрите на меня.

В оригинале реплика была: «Супруга моя, вы не удостоите меня своим взглядом?». Он изменил её в соответствии с ситуацией, и на застывшем лице Чха Минхёка промелькнуло волнение, его суровые глаза и шрам под ними дрогнули.

— Я хотел встретиться с вами, режиссёр. А вы, похоже, нет.

Это тоже было похоже на реплику из сценария. Чха Минхёк, не знавший подоплёки, подумал: «Он что, с ума сошёл?», но не смог скрыть своего смятения. Рю Довон, исподтишка снова подсовывая ему телефон, нанёс решающий удар. На этот раз такой реплики в сценарии не было.

— Если вам не нравится обращение «режиссёр», может, мне впредь называть вас Минхёк-ним?

Он привык добавлять «-ним» к именам или никнеймам фанатов на автограф-сессиях, поэтому это обращение было для него самым привычным.

— …Давай сюда.

Простак Чха Минхёк, услышав ласковое «Минхёк-ним», тут же забыл обо всём и выхватил у него телефон. Проще говоря, он растаял. В отличие от того, как он со всей строгостью муштровал младших воинов, сейчас он серьёзно вглядывался в видео. Рю Довон, воспользовавшись моментом, застегнул манжеты на рукавах.

— Во время съёмок я чувствовал, что чего-то не хватает. Нынешний режиссёр по боевым сценам тоже хорош, но, как вы и сказали, это больше похоже на позёрство ради красивой картинки. А может, это просто мои завышенные требования.

Когда Рю Довон добавил, что его собственная игра его не устраивает, и он, получив разрешение от режиссёров, перенёс съёмки массовой боевой сцены на неделю, Чха Минхёк молча вернул ему телефон.

Взгляд Рю Довона, смотревшего на него, был продиктован исключительно его ролью в фильме. А Чха Минхёк видел в нём то ли мужчину, то ли нет… Короче говоря, он был в полном смятении.

Как бы он ни смотрел, Рю Довон в видео был полной противоположностью его идеального типа. «Ай, чёрт, но стоит посмотреть на его лицо рядом, и у меня слюнки текут, так что боюсь встретиться с ним взглядом, чтобы не опозориться. С каких это пор я стал смотреть на этого парня, которого подумывал забрать в гвардию, совсем по-другому?» Чха Минхёк мысленно перебрал своих подчинённых и цокнул языком. «К ним я такого точно не чувствовал».

— У тебя член есть? — выдал он нелепый вопрос.

Настолько абсурдный и неожиданный, что Рю Довон сначала нахмурился, а затем коротко усмехнулся. Вид у него был на удивление растерянный.

— Ага. Есть.

«Так… значит, он человек с членом. И чего я так парюсь?..» Чха Минхёк, сравнивавший Рю Довона со своими подчинёнными, наконец встретился с ним взглядом.

«Другой. Он определённо отличается от всех, кого я видел до сих пор».

— Вы хотите спросить что-то ещё?

Чха Минхёк, покачав головой, снова взял телефон и пересмотрел видео, не упуская ни одной детали. Пока он молча анализировал, Рю Довон, по давней детской привычке, начал считать от одного до шестидесяти. В его сознании затикали стрелки часов.

— …

Лишь спустя пять минут Чха Минхёк вернул ему телефон. Часы Рю Довона остановились.

— Э-э-э, ну как…

Его правая рука была перехвачена. Рю Довон, ожидавший бесцеремонной и жёсткой оценки, вздрогнул. Ча Минхёк целовал его повреждённое запястье. Время, застывшее внутри, рассыпалось под этими губами.

— …

Мягкие губы осторожно обхватили кожу над выступающей косточкой. На запястье скопилась влага, похожая на капли росы. Он не кусал и не облизывал его, но так ласково целовал больное место, выдыхая теплый воздух на каждый кровоподтёк, что Рю Довон от этого непривычного действия совершенно оцепенел

— …Что вы делаете?

— Что делаю?

Тёплое дыхание в последний раз коснулось его запястья. Рю Довон, до этого ни на мгновение не поддававшийся влиянию Чха Минхёка, теперь смотрел на него с растерянным выражением лица. Запястье не болело. Чха Минхёк, облизав нижнюю губу, свистнул и кивнул на палочку для сого.

— Сам покалечил, сам и вылечил. Держи.

На запястье не осталось и следа от синяка. Невероятное зрелище. Рю Довон, спрятав за спину запястье, которого коснулись губы и дыхание Чха Минхёка, левой рукой поймал брошенную ему палочку. Казалось бы: невинное прикосновение губ к запястью, а в горле почему-то пересохло, и за стеклами очков беспокойно задрожали зрачки.

Пи-пи, пи-пи, пи-пи—.

Едва электронные часы показали 5:30, как засветился экран телефона, и зазвучал будильник. Но гора из одеяла в кромешной тьме даже не шелохнулась.

Пи-пи, пи-пи, пи-пи—.

Рю Довон, не двигаясь, продолжал ровно дышать, словно он вовсе не слышал настойчивого сигнала.

Пи-пи, пи-пи, пи-пи—.

Будильник настойчиво звонил. Но Рю Довон, накрывшись одеялом с головой и спавший как убитый, всё ещё был в плену снов. Во сне, под фонарём, облепленным мотыльками, он проходил суровую тренировку с Чха Минхёком.

«Когда меняешь направление, силу вкладывай не во всё запястье, а только в указательный и средний пальцы».

После почти получасовых упражнений с палочкой для сого, они перешли на новый уровень — он два часа махал длинной прямой веткой, которую Чха Минхёк неизвестно где раздобыл. Он думал, что ветка — это пустяк, но она оказалась тяжелее бутафорского меча, и рука болела так, словно вот-вот отвалится. Но сдаваться он не собирался. Рю Довон, желая в совершенстве овладеть всеми движениями, которым учил его Чха Минхёк, не замечал течения времени и продолжал тренироваться.

В итоге, домой он вернулся в четыре утра. В девять у него было назначено интервью для журнала, так что нужно было хоть немного поспать, а потом встать и идти на тренировку. Рю Довон, приняв душ и забравшись под одеяло, едва закрыв глаза, тут же провалился в сон.

Он старался придерживаться своего режима сна, но из-за частых ночных съёмок ему нередко приходилось, как сегодня, ложиться под утро или вовсе не спать, урывая короткие часы сна в машине. Он привык к этому, и как бы поздно ни заканчивался его график, он никогда не нарушал подъём в 5:30. Рю Довон был человеком, который маниакально следовал своим планам. Но сегодня, несмотря на непрекращающийся звон будильника, он не мог проснуться.

В спальне, где не было слышно даже дыхания, цифры на электронных часах продолжали меняться. Рю Довон не проснулся, даже когда привычный сигнал будильника, звонивший каждые пять минут, сменился на стандартную мелодию вызова. Мелодия прозвучала дважды и затихла.

Сколько времени прошло с тех пор? Согретая под одеялом рука внезапно высунулась наружу. Одеяло сползло до шеи, и Рю Довон, чьи волосы торчали во все стороны, с усилием распахнул тяжёлые веки.

— А…

По привычке он взял телефон и, мутными от сна глазами взглянув на экран, застыл, отказываясь верить в происходящее.

Экран был забит уведомлениями. Одних только пропущенных вызовов было больше тридцати. Сообщения и чаты невозможно было сосчитать. И самое главное, время вверху экрана показывало 11:48. Он посмотрел на электронные часы — не PM, а AM. Значит, это не ночь. Сознание прояснилось, и он резко вскочил. В тот же миг всё его тело заорало от боли.

— Ух!..

Даже после самых изнурительных тренировок он не испытывал такой мышечной боли. Теперь же всё тело ломило, вплоть до кончиков пальцев. Рю Довон, едва не свалившись с кровати, вместо того чтобы нажать кнопку пульта, рукой резко дёрнул шнур жалюзи.

Ярко светило солнце. Сильный ветер гнал крупную рябь по реке Ханган. Это действительно был день. Впервые в жизни он проспал.

— С ума сойти… — вырвалось у него недоверчивое восклицание.

«Как я мог не услышать будильник? Как я мог проспать?»

Сейчас было не до этого. Расписание, во сколько там было расписание?! «Чёрт, я точно свихнулся». Рю Довон, пропустив свою ежедневную рутину — уборку постели и умывание, — схватил телефон. Наклонившись, он едва сдержал стон от волны мышечной боли, от которой потемнело в глазах.

Телефон разрывался от звонков. Менеджер Ким оставил 26 пропущенных, тренер — 8 пропущенных и кучу обеспокоенных сообщений. Да даже сам директор звонил!

«Кому, кому звонить первому?» Впервые в жизни проспав, опоздав, непреднамеренно пропав со всех радаров, он впал в состояние, близкое к панической атаке, и не мог позвонить никому. Он просто смотрел на экран широко раскрытыми глазами, когда зазвонил домофон. Сглотнув, он вышел в гостиную.

На экране был менеджер Ким, со следами нетерпения и тревоги на лице, говоривший по телефону. Правая рука так болела, что он еле-еле левой нажал на кнопку домофона, и менеджер Ким тут же ввалился в квартиру.

— Довон! Почему ты не отвечал на звонки! Что с тобой, что случилось?!

Менеджер Ким, должно быть, был не на шутку напуган — его лицо было белым, как полотно. Рю Довон растерянно смотрел на него.

— Почему не отвечал, Довон! Ты в порядке?! — менеджер Ким, увидев его бледное лицо, испуганно поднёс телефон к уху. — Да, директор. Я нашёл Довона. Он дома. Да, да, а, да. Расписание перенесли на завтра, у него такой бледный вид, мне кажется, он заболел. Сначала отвезу его в больницу. Да, да.

Рю Довон, застывший как изваяние, уставился на входную дверь, в которую только что ворвался менеджер Ким. На двери болтался защитный амулет. Он совершенно не помнил, чтобы что-то туда вешал. Тот, которого коснулся жнец, забрал Чха Минхёк, так откуда взялся этот?

— Температуры нет. Довон, тебе очень плохо? Где и как болит?

Закончив разговор, менеджер Ким принялся лихорадочно ощупывать его лоб и щёки. Вялым движением руки, Рю Довон перехватил его запястье, опуская, а затем виновато склонил голову и пробормотал перепуганному менеджеру:

— Я… я проспал…

Менеджер Ким ударил его по спине. Острая боль пронзила его до самого живота, и он рефлекторно стиснул зубы.

— Вот именно! Ты проспал, балбес! И тренировку, и утренний график профукал! Знаешь, как я волновался? Ты же никогда так не чудил! Хорошо ещё, что ничего не случилось, фух, честное слово. Я весь поседел!

— Простите…

Ничего не знающий менеджер Ким, хоть и злился от беспокойства, всё же жалел Рю Довона. Рю Довон, который никогда не создавал проблем, и никогда не давал себе слабины, впервые в жизни проспал и теперь с таким потерянным видом извинялся. Менеджер Ким, сердце которого сжималось от жалости, принялся успокаивать Рю Довона, всё ещё одетого в пижаму.

— У тебя и в прошлый раз была анемия, а в последнее время график был такой напряжённый, наверное, это от переутомления. Поедем сначала в больницу, поставим капельницу. Сможешь умыться?

— Нет, всё в порядке. Минутку… подождите минутку. Я быстро соберусь.

— Даже если ты говоришь, что в порядке, я так не могу. Просто почисти зубы, умойся и выходи. Кепку наденем.

Подталкиваемый в спину, Рю Довон вошёл в ванную и посмотрел в зеркало. В нём отражался замученный мужчина. «Наверное, это от шока у меня такой бледный вид, что я кажусь больным». Он снял электробритву с зарядки, но затем опёрся обеими руками о раковину и глубоко вздохнул.

Неожиданно с ног до головы его охватило сильное чувство самоуничижения. То, что он не смог начать день в положенное время, что бы там ни было, и то, что из-за этого пострадало столько людей, было невыносимо. Рю Довон зажмурился и медленно выдохнул.

«Такое бывает. С человеком раз в жизни может такое случиться. Главное, не повторять ту же ошибку. Если у меня сейчас начнётся паническая атака, менеджер Ким, наверное, упадёт в обморок. Спокойно. Дыши медленно, восстанови дыхание…»

— А ты, оказывается, на редкость чувствительный. Зачем ты так живёшь?

Рю Довон, подняв голову, посмотрел в зеркало. Жнец, неизвестно когда появившийся, стоял, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. Рю Довон молча смотрел на его отражение. В его пустых до этого глазах постепенно загорался живой огонёк. Но как только взгляд стал более угрожающим, жнец незаметно отвёл глаза и вжался в угол.

— Я, кажется, не приглашал вас в дом. — прохрипел Довон, и в его голосе прозвучало предупреждение.

Съёжившийся жнец, увидев, как Рю Довон взял в руки электробритву, решил, что тот собирается его ею огреть, и замер от страха.

— Т-ты и не говорил, чтобы я не приходил! И вообще, чем вы там занимались с Чха Минхёком?!

Ж-ж-жи-жж. Электробритва плавно скользила по подбородку Рю Довона. Он, не удостоив жнеца ответом, сосредоточился на бритье, одновременно постукивая по клавиатуре одним большим пальцем, чтобы ответить тренеру. В чат посыпались милые, не соответствующие его комплекции, эмодзи. «Директору уже позвонили, так что извинюсь перед ним позже…» С запозданием он заметил беспорядок в спальне. Закончив бриться и сбросив с себя пижаму, он услышал изумлённый возглас жнеца:

— Ох, ты что, прямо так раздеваешься, когда на тебя смотрят?..

— Тогда выйдите.

— Я ещё не получил ответа! Что у тебя было с Чха Минхёком?!

— А почему вас это так интересует? Какое вам дело до того, что у меня с ним было?

«Как какое? Чтобы разнести сплетни, конечно!..» Жнец, боясь, что Рю Довон наябедничает Чха Минхёку, промолчал, лишь беспокойно вращая глазами. Тем временем Рю Довон снял и брюки, оставшись в одном белье.

— Он что, признался тебе в любви?.. — вкрадчиво спросил он.

Жнец с откровенным вожделением оглядел широкие плечи Рю Довона, его рельефную грудь и пресс, но, подняв глаза, тут же наткнулся на его бесстрастное лицо и откашлялся.

— Чего… молчишь? Нет так нет.

Он сделал вид, что ему всё равно, и принялся царапать ни в чём не повинную стену. Иногда его пальцы даже проваливались в неё. Рю Довон, и без того раздражённый из-за сбитого режима, от этой болтовни жнеца почувствовал желание зашвырнуть его в ту самую стену. Но, закалённый годами выживания в шоу-бизнесе, он научился владеть собой и не стал действовать опрометчиво.

— Я и это сейчас сниму. Будете и дальше смотреть?

Он зацепил пальцами резинку белья и резко опустил её наполовину. При виде его плоского живота с проступающими венами и ухоженной линии волос внизу, бледное лицо жнеца залилось краской.

— М-могу и выйти! На самом деле, мне всё равно, я к людям ничего не чувствую! Я выхожу, потому что ты стесняешься! Не навоображай себе ничего!

Жнец, просочившись сквозь закрытую дверь, сбежал. «И что я мог не так подумать…?» Сняв бельё, Рю Довон встал под горячую воду и вдруг поднял правое запястье.

Казалось, он снова почувствовал тепло, когда Чха Минхёк коснулся губами его синяка и дышал на него. Щекочущее ощущение, когда его губы то сжимали, то отпускали запястье, опущенный взгляд, острый кончик носа, скользнувший по тонкой коже, — всё это, вперемешку с бредом жнеца, вызвало странное чувство.

Вчерашняя тренировка была настолько изнурительной, что даже глубокий вдох казался роскошью. И на этот раз занятие проходило не в формате отработки основ с тамбурином и палочкой, а в виде поединка один на один с Чха Минхёком. Уровень сложности резко возрос. Чха Минхёк, до этого задававший абсурдные вопросы про член, с началом занятия, словно задавшись целью, начал наседать на него.

Рю Довон, уступавший ему в силе, как земля небу, отступал, падал и катался по земле, едва успевая отбиваться от его безжалостной ветки. Хорошо, что рядом не было прохожих, а то кто-нибудь точно вызвал бы полицию.

Если он демонстрирует такую мощь с простой веткой, что было бы, выхвати он свой меч, что всегда при нём? Наверняка, отрубил бы нему все конечности. Поэтому ни в начале, ни сейчас у него не возникало и мысли протестовать против того, что Чха Минхёк сражается с ним веткой. В его руках она становилась таким же грозным оружием, как и отточенный клинок. Когда он рефлекторно попытался уклониться, Чха Минхёк, не сбавляя натиска, спросил, даже не сбив дыхания:

«Надо же. Есть время на посторонние мысли?»

«Кх!»

В тот же миг сила ударов, словно до этого он просто игрался, возросла многократно. Рю Довон, отбиваясь от ветки, летевшей на него, как меч, почувствовал, как сердце подскочило к горлу. Это была не фигура речи, а невыносимая физическая боль, от которой можно умереть. В его расширенных зрачках отражались лишь движения Чха Минхёка и его искривлённые в усмешке губы.

«Опять не так руку держишь. Тебе что, камень вместо тамбурина дать, чтобы не тряслась? Я же говорил, как действовать при смене направления».

Во рту появился противный привкус железа. Промокшее от пота тело пошатнулось. Мокрый, словно его вытащили из воды, Рю Довон, не в силах справиться с режущей болью в глазах, продолжал сражаться. «Если не можешь победить силой, победи хитростью. Чтобы выжить, нужно победить этого человека умом».

«Х-х, кх!»

«Вот так. Движения не должны быть размашистыми».

Не находя лазейки, он сделал вид, что поддаётся, а затем концом ветки метнулся к его кадыку, но тщетно. Чха Минхёк, сначала похвалив его, с лёгкостью отбил его выпад. Боковые ветви осыпались, и толстый ствол раскололся на две части. Потеряв равновесие, Рю Довон вместе с обломками ветки рухнул на землю.

«Хак, ха-ах, хак».

Лёгкие, казалось, вот-вот взорвутся. Свернувшись калачиком, он пытался отдышаться, а затем, распластавшись на земле, поднял мутный взгляд. И в этот момент первое, что попало в его поле зрения, опередив даже красоту предрассветного неба и летящие по ветру лепестки, был Ча Минхёк, смотрящий на него сверху вниз. Кое-как протерев больные глаза тыльной стороной ладони, он увидел в расплывчатом фокусе его насмешливо улыбающееся лицо.

«Так и сдохнешь, даже не сумев нанести ответный удар?»

Он протянул ему руку, предлагая встать. Рю Довон смотрел на эту руку, пока зрение не прояснилось. Чувствуя, как стук сердца в груди не утихает, а, наоборот, становится всё сильнее.

“Ах…”

Он лишь потянулся за шампунем, а по всему телу прошла острая мышечная боль. Вспоминая о продолжавшемся после этого занятии, Рю Довон вдруг опустил взгляд на свою ладонь. Он бессознательно нажал на дозатор столько раз, что шампунь переливался через край.

«Может, я и проспал из-за Чха Минхёка? Можно же на него свалить ответственность?» На опущенное запястье полилась горячая вода, похожая на тепло его губ, и, смешавшись с шампунем, вспенилась. Он и не заметил, как пренебрёг тем, что ценил больше всего, — временем.

В одиннадцатом кругу ада, пустынном и безлюдном, уже несколько часов разносились лишь отборные ругательства.

— Блять.

Чха Минхёк отшвырнул очередную, неизвестно какую по счёту, рукоять. Рядом уже выросла гора из его неудачных попыток. Он с самого утра, застыв в неподвижной позе, точил камень и обтёсывал дерево, пытаясь собственноручно сделать меч для Рю Довона. Он не замахивался на такой же, как у него, драгоценный меч, подаренный господином, а лишь пытался сделать точную копию реквизита из видео, но и это оказалось непросто.

Обтачивая рукоять по форме мозолей на ладони Рю Довона, Чха Минхёк так сосредоточился, что его глаза скосились к переносице. Немудрено, ведь здоровяк, размером с гору Буксан, сгорбившись, корпел над маленьким куском дерева.

К счастью, одиннадцатый круг ада, созданный последним, находился так далеко, что сюда, кроме его хозяина, Царя Ёнчхона, и Ким Сокхо, почти никто не заглядывал. Поэтому Чха Минхёк, и так не обращавший внимания на чужое мнение, сейчас и подавно, не стесняясь, вкладывал все свои силы в создание меча для Рю Довона.

— Вот так.

Он повертел в руках получившуюся рукоять, надеясь, что она не станет 292-й неудачной попыткой. Рукоять, на которой были тщательно вырезаны не только выемки под мозоли, но и под кончики пальцев, он подбросил в воздух, чтобы оценить вес, а затем покрутил на ладони. Эта была лучшей из всех. На его лице появилась довольная улыбка. Стоило того, чтоб напрячь зрение.

У Чха Минхёка была веская причина для создания этого меча. Во-первых, после того, как защитный амулет был осквернён чужими руками, он не был уверен, что и тот, который он спрятал в машине Рю Довона, не постигнет та же участь. И даже последний амулет, который он прошлой ночью, пока Рю Довон спал, прикрепил к его входной двери, не гарантировал полной безопасности.

Проклятого жнеца, из-за которого с таким трудом добытый амулет стал бесполезным, он уже вычислил, планируя в скором времени подвесить вверх ногами на дереве Доричхон* и хорошенько отлупить. Впрочем, он мог расправиться с ним в любой удобный момент. Сейчас важнее было восполнить пробел в защите Рю Довона, возникший из-за утраты амулета.

— Хм…

Сколько бы он ни ломал голову, Чха Минхёк, всю жизнь действовавший инстинктивно, не мог придумать логичного решения. Поэтому вывод был прост: Рю Довон должен был сам уметь справляться. Другим способом, а не разбивая свой телефон.

Поэтому его ночное занятие по фехтованию проходило так же, как и тренировки воинов. Рю Довон, получивший за несколько часов сжатую версию экстремальной тренировки, от которой падали даже закалённые воины, сейчас, наверное, и пошевелиться не мог, но, глядя, как усердно он старался, подумал, что, по крайней мере, в его отсутствие он не погибнет от рук злого духа.

Дерево Доричхон (도리천 나무) мифологическое дерево, растущее на горе Сумеру. Доричхон (忉利天, санскрит: Трайстринша, Trāyastriṃśa) — это название одного из небесных миров (дэвалок) в буддизме, расположенного на вершине горы Сумеру. Это второй уровень Небес Желаний, или Небес Камавачары (Мира Страстей). Он является обителью бога Индры (Шакры), который правит 32 другими богами.

Таким образом, он решил сделать его точь-в-точь как реквизит, чтобы в глазах других людей не прослыть безумцем, размахивающим мечом, и чтобы его можно было использовать на съёмках. Меч, который он создавал, был предназначен для уничтожения злых духов и не мог убить человека. Конечно, сильный удар мог ранить, но он был уверен, что Рю Довон, обладающий врождённой силой и ловкостью, прекрасно умеющий контролировать мощь, не спутает игру с реальностью.

Таковы были многословные и веские причины, по которым Чха Минхёк взялся за изготовление меча. Пользуясь поговоркой «под фонарём темнее», он, убедившись, что Рю Довон благополучно вернулся домой, засел в одиннадцатом кругу ада и, не разгибаясь, возился с инструментами.

Чем лучше Рю Довон справлялся, тем сильнее Ча Минхёк убеждался: его обязательно нужно будет забрать себе в гвардию. Но, видя его решительный, полный жажды знаний взгляд под стекающими каплями пота и мокрыми волосами, желание сделать его своим подчинённым отступало перед неконтролируемым чувством гордости и желанием похвалить его за упорство.

И ещё… Он немного(постоянно), пускал на него слюни.

Он проверил пальцами толщину и остриё лезвия, которое он так усердно создавал. Камень, обработанный с величайшим старанием, превратился в настоящий клинок. После бесчисленных неудач и рукоять, и лезвие выглядели достойно. Реквизит на видео был специально смазан маслом и блестел, как чешуя свежепойманной рыбы, но мечи настоящих воинов были скорее шероховатыми и матовыми, чем блестящими.

Блеск клинка и его прочность не всегда пропорциональны. Но всё же, красивый меч смотрится куда эффектнее, а потому стоит его ещё немного отшлифовать для лучшего светоотражения. Чха Минхёк снова сгорбился и сосредоточился, и его энергия с шипением начала вливаться в лезвие.

При уничтожении злых духов решает не столько острота лезвия, сколько энергия, исходящая от самого меча. Поэтому овладеть мечом, созданным кем-то более сильным, было непросто. Сам Чха Минхёк, пытаясь овладеть мечом, дарованным Царём Ёнчхоном, чуть не превратился в калеку. Поначалу он даже не мог вытащить его из ножен — плечо не выдерживало и вылетало. Он укрощал этот меч, стиснув зубы, получая смертельные внутренние повреждения и десятки раз харкал кровью.

Но это касалось только не-людей. Если Рю Довон не сможет с ним справиться, то вложенную энергию уже не вытащить, и придётся делать новый. Если, конечно, у Чха Минхёка будет на это время, и Рю Довон не умрет раньше.

— Да что такое!? Почему не получается?

Лезвие и рукоять были готовы. Проблема была в том, что, как бы он ни старался, они не соединялись. Чха Минхёк, держа в каждой руке по детали, погрузился в раздумья. Он не хотел шуметь и надеялся справиться сам, но, похоже, удача новичка на этом закончилась.

Чха Минхёк перебрал в уме несколько вариантов. Царь Ёнчхон… нет, исключено. Если он пойдёт к нему, то в лучшем случае его просто вышвырнут, а в худшем — сломают меч. А мастера на все руки, токкэби…

— У них языки слишком длинные.

Не просто длинные, а чересчур. Особенно у их короля, Чхоряна, — он своим языком мог бы и в небо взлететь. Если он принесёт им меч, тот не просто засыплет его вопросами, а ещё и приукрасит всё и разнесёт по всему свету небылицы.

Но Чха Минхёк был человеком недалёким и долго не раздумывал. Вскочив на ноги, он пересёк просторный одиннадцатый круг ада и прошёл сквозь врата.

Над головой кумихо, сидевшей на корточках у колыбели с маленьким токкэби и игравшей с его синеватой ручкой, сгустились чёрные тучи.

— Дождь, что ли, собирается?

Хвосты отяжелели — верный признак того, что до вечера пойдёт дождь. Маленький токкэби, пошевелившись, издал какой-то неопределённый звук. Он напоминал бесформенную желейную массу, но, когда подрастёт, будет так же ловко прыгать на двух руках и одной ноге, как и его старшие братья.

Кумихо, после того как Чха Минхёк вломился к ней и сотворил своё бесчинство, ни на шаг не отходила от горы Чихвансан и даже с токкэби играла с опаской. Сегодня она впервые за долгое время выбралась наружу и уже было обрадовалась, но, увидев нерасходящиеся тучи, подняла голову…

— Кья-я-я!

…и, вскрикнув от ужаса, кубарем покатилась по земле.

Чха Минхёк, склонившийся и притворявшийся тучей, ухмыльнулся.

— Давненько не виделись?

— Зачем пришёл! Зачем опять пришёл! Почему ты здесь!?

Кумихо в панике спряталась за колыбель и принялась запихивать хвосты под юбку. Чха Минхёк без всякого интереса посмотрел на синюю массу в колыбели, которую красивой было никак не назвать.

— Сегодня я не к тебе.

— …Не ко мне? Правда-правда? Серьёзно?

— Что, так рада меня видеть? Я тоже очень рад. Раз уж встретились, дай-ка мне ещё амулетов. Трёх оказалось мало.

— А-а-а-а-а!

Когда Чха Минхёк развязно пошёл к ней, кумихо, сбежав на высокое дерево, затряслась от страха и принялась грызть свои длинные ногти. Чха Минхёк хмыкнул и взял колыбель. Малыш, закряхтев, выплюнул синюю слюну.

— Эта козявка ещё и плюётся.

Но Чха Минхёк не стал его бить, а просто повесил колыбель на руку, как сумочку, легонько раскачивая. Видимо, кумихо так часто ругала Чха Минхёка перед маленькими токкэби, что даже этот малыш испытывал к нему враждебность. Когда он заплакал, из крепости, встревоженные, вышли другие токкэби и, увидев колыбель на его руке, схватились за инструменты.

— Ты! В прошлый раз ты мучил кумихо, а теперь взял в заложники нашего Шестьдесят Пятого-ряна?

До объединения одиннадцати кругов ада, токкэби жили в постоянном страхе, опасаясь убийц и угроз. Лишь после восстания Царя Ёнчхона они смогли вздохнуть спокойно. И лавка пирожков была частью этой новой жизни. Поэтому они поддерживали с ним дружеские отношения, но Чха Минхёка, обидевшего кумихо, которая была им как семья, они ненавидели и давно хотели проучить. Кумихо была тронута до слёз, увидев токкэби, излучающих свирепую ауру с дубинками и сельхозинвентарем.

Конечно, Чха Минхёку было на них плевать. Он бросил на землю рюкзак, который был у него на плече, и из него высыпался желудёвый студень. Раньше токкэби питались гречневым студнем, но после того, как в прошлом Десять Царей отравили многих из них, они перешли на желудёвый. Когда-то даже существовало правило: чтобы войти в их крепость, нужно было вместо платы за проход принести студень.

— Эй. У меня к вам просьба.

— Что он несёт? Что этот паразит сейчас промямлил?

— Он что, отравил студень? Зачем ему что-то просить?

— Про-осьба? Просьба? Он?

«Как же много они болтают». Начиная с их короля, Чхоряна, все токкэби были ужасно болтливы, словно стадали от болезни «умру, если заткнусь». Как можно доверять и есть желе, принесённое Ча Минхёком, если это не Ким Сокхо? Настороженные токкэби не подходили, и Чха Минхёк, выругавшись, осторожно положил на землю лезвие и рукоять меча.

— Соберите. У меня не получается.

На мгновение на лицах токкэби появилось странное выражение. Один из них даже поковырял в ухе дубинкой, думая, что ему послышалось.

— Я сказал, сделайте.

Чха Минхёк пнул рюкзак. Он даже взятку принёс, так что если не сделают, придётся убить.

— Может, не он студень отравил, а сам яда нажрался?

— Надо Великому сказать.

— У меня уши сгнили? Он сейчас попросил о помощи?

— Чего-о-о?

Токкэби, превратившись в синие огоньки, закружились в воздухе. Наверное, думали, что так их не услышат, но чем меньше они становились, тем громче орали, что аж уши закладывало. Чха Минхёк достал телефон номер 8. Рю Довон всё ещё не звонил. «Может, он до сих пор без сознания? Лекарство ему, что ли, какое сварить и принести? Ха, чёрт». Как только он подумал о Рю Довоне, сердце сжалось от беспокойства.

— По-хорошему не понимаете? Сначала убью ту кумихо, что прячется, а потом и этого пополам разрублю.

Он выхватил меч, прицелился в Кумихо, что пряталась на дереве, как в мишень, и угрожающе замахнулся, а потом одной рукой поднял колыбель, делая вид, что собирается её бросить. Испуганные огоньки токкэби тут же слетелись к нему с криками.

— Псих! Сразу видно, чей подчинённый!

— Он же совсем сумасшедший!

— Немедленно опусти эту колыбель из своих поганых рук!

— Надо сказать Великому, чтобы он приказал расчленить этого паразита и развеять прах над рекой Сандзу!

— Опусти-и-и!

«Откровенно считают меня злодеем. Ну, так даже проще». Он же по-хорошему просил, а они не послушали. Он нарочито покрутил колыбель, и тут же раздались душераздирающие визги. Чха Минхёк хихикнул.

— Сделаете, да? Ах, да, и это секрет, о котором даже ваш король не должен знать. Если кто-нибудь проболтается…

Он сделал вид, что бросает меч в сторону дерева, и перепуганная кумихо тут же потеряла сознание. Чха Минхёк кивнул в её сторону.

— …вас ждет та же участь?

Синие огоньки, посмотрев на кумихо, безвольно повисшую на дереве, как вывешенное на просушку бельё, дрогнули от страха.

Не в силах больше противиться настояниям менеджера Кима, Рю Довон заехал в больницу и поставил капельницу. Должно быть, в растворе было обезболивающее, потому что тело, ноющее от мышечной боли, почувствовало облегчение. Директор агентства, сильно обеспокоенный состоянием Рю Довона, даже приехал в больницу и, попросив его сегодня как следует отдохнуть, пообещал скорректировать его график после окончания этого проекта. Это было его личное обещание, о котором Рю Довон не просил. Поэтому он ничего не ответил, лишь молча глядел на беспокойно бегущую секундную стрелку настенных часов в палате.

Ему нравилось быть занятым. Деньги были второстепенны. Когда он был занят, он меньше смотрел на часы. Если он не работал, его неизбежно настигала пустота, которая вытаскивала наружу подавленную одержимость.

Менеджер Ким, который довёз его домой, настоятельно попросил его сегодня никуда не выходить и просто отдыхать. Рю Довон, убравшись в спальне и закончив то, что не сделал утром, достал шейкер и насыпал в него протеиновый порошок и коллаген. Вылив туда бутылку воды и закрыв крышку, он встряхнул его, как бутылочку для детского питания, и напиток тут же стал розовым. Сев с напитком с лимонным вкусом на диван, он включил телевизор, который не включал уже неизвестно сколько времени.

Сидя на диване, как это делают все обычные, отдыхающие люди, и пытаясь посмеиваться над развлекательной передачей, он вдруг опустил уголки губ. На самом деле, ему было совсем не смешно. Протеиновый напиток, который он пил по обязанности, чтобы не терять мышечную массу, сегодня казался особенно безвкусным. В итоге, телевизор говорил сам с собой, а напиток остался недопитым больше чем наполовину. Единственное, что он делал, — это заходил в фан-кафе, внимательно читал письма поклонников и бесцельно просматривал свой аккаунт в соцсетях, который использовал исключительно для продвижения проектов.

3 минуты назад, 5 минут назад, 40 минут назад, 1 час назад. В глаза бросалось лишь течение времени, отмеченное в ленте. Рю Довон, подсчитывая, сколько времени он тратит впустую, покачал головой. «Когда же я перестану зацикливаться на времени? Вот бы и отдых был работой».

Он откинул голову на спинку дивана. Взгляд медленно скользнул к концу коридора, соединяющего гостиную с прихожей, где виднелись приоткрытая раздвижная дверь и обувной шкаф. Защитный амулет по-прежнему крепко держался на входной двери.

А затем вернулся на правое запястье. Рю Довон глубоко вздохнул. В последнее время его сознание разделилось надвое. Точнее, на работу и Чха Минхёка. Даже снимая простые экшн-сцены, не требующие режиссуры, он думал о нём. Похвалы, которые тот, совершенно не умеющий улыбаться, бросал ему, когда он, хоть и с трудом, но усердно следовал его указаниям, на удивление надолго застряли в памяти.

— Ха-а… Нет, так не пойдёт.

Из-за перерыва в тренировках и безделья в голову лезли только дурацкие мысли. Встав с дивана, он переоделся в спортивную одежду и взял свою неизменную спортивную сумку, которую всегда носил с собой. Тренер уже давно ушёл домой, но если он как следует разомнётся и потягает железо, дурные мысли улетучатся. Он взял ключи от машины и уже собирался выйти, но напоследок взглянул на кроваво-красные иероглифы, начертанные на жёлтой бумаге.

Дверь лифта, доставившего Рю Довона на подземную парковку, закрылась. Ремешок сумки, висящий на запястье, покачивался, пока он шёл к припаркованной машине. Он снял машину с сигнализации и сел за руль. И тут же на капот запрыгнул жнец, до этого прятавшийся где-то поблизости, словно тень. Рю Довон, собиравшийся завести машину, опустил стекло и высунул голову.

— Я уж было подумал, что ошибся машиной.

— Сказали же отдыхать, почему вышел?

— Потому что это не отдых. Спускайтесь.

— Тогда мне можно на выходной?

Рю Довон постучал по кузову машины.

— Вы же говорили, что ваш выходной в час Часи? Я посмотрел, это с одиннадцати вечера до часу ночи.

Жнец фыркнул.

— На этой неделе у меня сменился график, выходной в час Сульси*. Так что, можно сказать, я сейчас сверхурочно работаю.

— Отлично, продолжайте, пожалуйста.

— Ай, чёрт!

Жнец, хоть и недовольно зыркал на Рю Довона, к которому, в отличие от утра, вернулся здоровый цвет лица, всё равно не сдвинулся с места. И вовсе не потому, что боялся, что этот человек пожалуется Чха Минхёку, если он сбежит, ослушавшись. Жнец, вальяжно усевшись на капоте в позу лотоса, приподнял одну ягодицу, когда Рю Довон попросил его подвинуться.

В этот момент на подземную парковку на большой скорости въехала машина и резко вывернула руль. Визг покрышек, трущихся об асфальт, — ки-и-ик! — эхом разнёсся по всей парковке. Рю Довон, только успевший завестись на своём парковочном месте, не успел ни фары выключить, ни от несущейся машины увернуться, лишь крепко вцепился в руль. Машина, мчавшаяся так быстро, будто намеревалась протаранить капот, в самый последний момент снова резко и с визгом затормозила.

— Что такое?

В отличие от жнеца, который тут же в ужасе удрал, Рю Довон был спокоен. Он без тени удивления поднял стекло и заблокировал все двери. Он даже набрал 112 на телефоне, чтобы сразу позвонить, если ему попытаются навредить.

Водительская дверь другой машины открылась. Из неё вышел мужчина в укороченных брюках, матовых туфлях и идеально сидящей белой рубашке. Его чёрные волосы колыхнулись на ветру. Узнав его, Рю Довон медленно опустил руку, снял блокировку с дверей, и запоздало, но с облегчением выдохнул. Мужчина снаружи поманил его пальцем.

— Выходи.

Это был Чха Минхёк.

Машина Чха Минхёка, словно стрела, неслась под светом фонарей. Рю Довон, около получаса назад оказавшийся на пассажирском сиденье, некоторое время смотрел на быстро мелькающие пейзажи, но от этого у него заболели глаза, и он отвернулся. Чха Минхёк, несмотря на опасное вождение, не сбавляя, а то и прибавляя скорость, уверенно перестраивался из ряда в ряд. Даже гонщики так не ездят.

— Вы ведь не пили?

— Что за чушь. Не видишь, я за рулём?

Судя по тому, как он держал руль, можно было подумать, что это образцовый водитель, соблюдающий скоростной режим. «Надо же, и трезвым можно так водить». Он потянулся за искусственными слезами, но из-за резкой смены полосы его качнуло в сторону, и капля упала на щеку. Рю Довон отказался от этой затеи.

— Если нет, то хорошо.

— Агх, сука, сколько же долбоёбов на дороге. Если ездишь как мудак, нехуй вообще выезжать!

Прекрасное самопредставление. Чха Минхёк, искоса взглянув на Рю Довона, который проверял, надёжно ли закреплён ремень безопасности, и постукивал по местам, откуда должны выскочить подушки, небрежно спросил:

— Что ты там щупаешь, нервничаешь?

— Вы всегда так водите?

— Что? Слишком быстро? Страшно?

— Не то чтобы страшно, просто мы скоро взлетим.

— Машина — не самолёт, с чего бы ей взлетать?

Рю Довон хотел было что-то сказать, но передумал. Это был уже второй раз, когда он сдался. Чха Минхёк просто сказал ему довериться, а сам ехал без навигатора. В мгновение ока они вылетели на восьмиполосную магистраль и, словно преступники, пронеслись по городским улицам с редкими фонарями, въезжая в безлюдный район. Хоть он и находился в центре города, атмосфера здесь была совершенно иной. За тихим коттеджным посёлком, вдалеке, виднелась гора, тёмная и зловещая.

Умело припарковавшись на склоне, Чха Минхёк поставил машину на ручник. Выйдя из машины, Рю Довон посмотрел на крутой спуск, а затем на Чха Минхёка, который с грохотом захлопнул дверцу.

— Что это за гора?

— Буксан.

«Буксан…» Насколько он знал, там находилась ныне недействующая башня Буксан. Вероятно, это тёмное, возвышающееся сооружение и есть та башня. Несколько лет назад её внезапно закрыли для туристов, и Рю Довон до сих пор так ни разу там и не побывал.

— Вы поднимались на вершину Буксана?

Чха Минхёк, прикуривая сигарету, хмыкнул.

— Был там до тошноты часто.

«И завтра тоже собирался». Рю Довон закапал в глаза искусственные слёзы и моргнул. «И почему в последнее время у меня так сильно сохнут глаза?»

— И на башне тоже были?

— Угу. А ты не был?

— Нет.

Искусственные слёзы, намочив ресницы, скатились по щеке, но он успел вытереть их тыльной стороной ладони. Глядя на это, Чха Минхёк на мгновение с такой силой стиснул фильтр сигареты, что заскрипели зубы. Даже зная, что это не слёзы, ему казалось, что тот плачет. Он чуть было не бросил сигарету и не заключил его в объятия.

«Что за сумасшедшие мысли… почему рядом с Рю Довоном у меня в голове вечно какая-то чушь? Кажется, всё пошло наперекосяк с того самого Моцарта. С тех пор, как я услышал его по радио, я только и думаю о Рю Довоне».

«…Нет, всё началось ещё раньше, да? Неужели Моцарт был лишь предлогом? Так я и впрямь скоро с катушек слечу». Чха Минхёк с усилием вернул себе самообладание. Кашлянув, он кивнул в сторону горы и мысленно приказал себе: «Заткнись, заткнись».

— Хочешь посмотреть?

— Нет, не особо.

— Если захочешь, скажи. Отвезу.

— Разве вход для туристов не закрыт?

— А разве есть место, куда я не могу попасть?

Чха Минхёк, ухмыляясь, затушил сигарету пальцами. Рю Довон, пытаясь понять смысл его слов, снова сдался. Было гораздо лучше использовать его боевые навыки и присвоить их себе, чем пытаться разгадать личность Чха Минхёка и строить догадки.

— У вас большие возможности. Так зачем я здесь?

— Заходи.

Он перепрыгнул через высокие ворота и открыл их изнутри. Рю Довон уж было подумал, что это не его дом, а он просто вор. Переводя взгляд с открытых ворот на Чха Минхёка, он с трудом заставил себя сделать шаг.

Маленький дворик зарос сорняками. За ним явно не ухаживали, и трава была по колено. Лишь тропинка, ведущая к дому, была кое-как расчищена. Поскольку дом находился у подножия горы, здесь было полно мошкары, и он, отмахиваясь, шёл по темноте. По стене из красного кирпича вился плющ, доходя до самой крыши.

Всё это напоминало…

— Это что, заброшенный дом?

Чха Минхёк, взявшись за ручку входной двери, на которой не было ни замка, ни замочной скважины, с недоумением обернулся.

— Что ты там сказал про чужой дом?

Даже входная дверь была не заперта. Рю Довон покачал головой. «Если снаружи так, то что же внутри?» Он решил, что если там будет беспорядок, то попросит разрешения войти в обуви.

Но.

— …

Рю Довон с недоверием смотрел на прихожую из мрамора, где не было ни пылинки. На обувном шкафу не было ни одного отпечатка пальца. Гостиная была настолько чистой, что, без преувеличения, блестела. Вместо телевизора половину стены занимала огромная картина, написанная тушью, а главное, в доме приятно пахло. Запах был похож на кондиционер, на высушенном под ярким солнцем белье.

— Что, не ожидал, что внутри будет по-другому?

Чха Минхёк, посмотрев на Рю Довона, который не мог скрыть своего удивления, усмехнулся, словно так и думал. Разувшись, он вошёл в гостиную и включил свет. Из мебели в комнате был только огромный диван.

— Что стоишь? Заходи.

Чха Минхёк, расстегнув и сняв рубашку, бросил её на диван. Взгляд Рю Довона, до этого следовавший за полуобнажённым Чха Минхёком, замер. Он аккуратно снял кроссовки и поставил их у входа.

Час Сульси (술시): Одиннадцатый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 19:00 до 21:00.

— Прошу прощения.

— Садись.

Он достал из холодильника сливовый напиток и швырнул в Рю Довона. Тот, поймав пролетевшую по дуге бутылку, сразу же посмотрел на срок годности. Год просрочки! Он перепроверил дату производства, сомневаясь, не ошибся ли, но, убедившись, что напиток, скорее всего, вызовет проблемы с пищеварением, просто отставил его в сторону.

Бутылка с водой, которую достал Чха Минхёк, тоже вызвала у него подозрение. Он уже собирался спросить, не просрочена ли и она, но, увидев развернувшееся перед ним зрелище, замолчал. На обнажённом торсе Чха Минхёка не было ни грамма жира. Трапециевидные мышцы, плавно переходившие от мощной шеи, были не плоскими, но и не слишком выпуклыми, одним словом — идеальные. Подобной формы добиться крайне сложно даже упорными тренировками. Из-за огромных дельтовидных мышц его плечи казались ещё шире, а чётко очерченные трицепсы и бицепсы, как на анатомическом пособии, создавали невероятно жёсткую линию, уходящую к запястьям. Рельефные широчайшие и передние зубчатые мышцы напоминали жабры.

Любой, кто занимался спортом, слюнки бы пустил при виде такого тела. Такое телосложение за деньги не купишь. Даже так называемые «жизненные мышцы» в реальной жизни так не выглядят. Каждый его мускул, включая пресс, был просто нереальным.

Но восхищение Рю Довона было недолгим, уступив место другому потрясению. Прекрасное тело было сплошь покрыто шрамами, большими и маленькими. На нём невозможно было найти ни единого участка гладкой, неповреждённой кожи. Особенно выделялась спина: помимо крупного шрама, идущего по диагонали от плеча до поясницы, она несла множество следов порезов. Были шрамы, делавшие кожу неровной и бугристой, и едва заметные, оставшиеся лишь в виде следов — их разнообразие поражало.

Он и раньше замечал шрамы на его теле, даже когда тот был в одежде, но увидеть его обнажённым… реальность превзошла все его ожидания.

— Ваше тело…

— А?

Сам же Чха Минхёк тем временем прикончил двухлитровую бутылку воды сомнительного срока годности. Каждый глоток заставлял его кадык двигаться, колеблясь, прямо как сердце Рю Довона.

— Да чем вы вообще занимаетесь? — спросил он, подходя к нему. Чха Минхёк, сжимая в одной руке бутылку воды, вытер рот.

— А что с моим телом? — он оглядел себя. «В чём проблема? Слишком хорош? Ты что, думал, что тело командира гвардии Ада, прошедшего все войны, будет таким же гладким и нежным, как у тебя?» — спросил бы он, если бы Рю Довон в полной мере осознавал сложившуюся ситуацию.

— С таким телом…

Он потянул Чха Минхёка за руку, в которой тот держал бутылку. Вода внутри заколыхалась. Чха Минхёк, растерявшись, моргнул.

— А?

— У вас на теле столько шрамов, а вы так переживали из-за синяка на моём запястье.

Дельтовидная мышца Чха Минхёка дёрнулась. «Этого в моих планах не было…?»

— Я же сказал. Сам покалечил, сам и вылечил.

— А вы, господин Минхёк, своему телу только раны наносите. Как можно было довести себя до такого состояния…

Непонятно, был ли он просто удивлён или же расстроен. Всё, что говорил этот человек, влетало в одно ухо и вылетало из другого. Он просто искал безопасное место для встречи с Рю Довоном и решил, что если приведёт его в свой дом, защищённый множеством барьеров, то никто их не найдёт. Он хотел дать ему созданный им меч и посмотреть, сможет ли тот с ним управиться. Если бы меч оказался для него слишком тяжёлым, нужно было бы срочно делать новый или придумывать подходящую тренировку.

Но ситуация разворачивалась совершенно непредсказуемо. Он был слишком близко. Рю Довон подошёл так близко, что его лицо оказалось в тени, и, что ещё хуже, принялся внимательно разглядывать его ладони и предплечья. Сердце забилось так сильно, что выпитая вода запросилась наружу. Это было опасно.

Пока Чха Минхёк застыл, затаив дыхание, Рю Довон медленно поднял голову. Их взгляды встретились. В чёрных глазах Рю Довона беспокойно мерцали еле заметные синие искорки.

— …!

Глаза Чха Минхёка широко распахнулись. Эти глаза Рю Довона были Духовным Зрением*. А это значит, что он, без какого-либо вмешательства, пробуждался как провидец. Чха Минхёк одновременно вспомнил сегодняшнюю дату и дату смерти Рю Довона.

До его смерти оставалось меньше месяца.

«И когда, интересно, он начал пробуждаться? С момента у студии? Или когда он впервые приехал в офис с призраком на хвосте? Или, блять, с того самого момента, как его выбрали кандидатом в жнецы?»

Он не мог вынести своей глупости — он просто помогал, наивно полагая, что всё идёт как надо. Он думал, что Рю Довон просто чувствителен и поэтому всё замечает, а не то, что у него открывается духовное зрение. Ведь было немало людей, которые чувствовали присутствие духов, не обладая даром провиденья. Он думал, что Рю Довон из таких. Его халатность, когда он просто хотел избежать лишних проблем с человеком, которому всё равно суждено умереть, привела вот к такой неприятной ситуации.

Когда духовное зрение полностью откроется, он, возможно, не сможет больше заниматься своей любимой актёрской работой. Злые духи охотились не столько на слабых физически или духовно, сколько на видящих. На тех, кто стоял на границе жизни и смерти. Сколько бы амулетов на него ни вешали, сколько бы ни учили владеть мечом, в будущем Рю Довона ждал мир, где он в одиночку выстоять не сможет.

«Причин две: первая та, о которой я уже говорил, а вторая…»

«Я слышал, злой дух позарился на кандидата в жнецы».

«Вы попросили у кумихо защитные амулеты из-за этого?»

Наконец-то он понял назойливость И Чонъюна. Тот пытался завуалированно донести до него, что раз духовное зрение всё равно откроется, то амулеты — это бесполезная трата времени. А он, Чха Минхёк, счёл его советы бредом.

Он снова обдумал смысл «предварительной обработки». Это обеспечение защиты души кандидата в жнецы, чтобы никакая скверна не пристала к ней на пути в загробный мир. А духовное зрение Рю Довона, оно ведь непременно откроется.

«Почему, почему я с самого начала пренебрёг этим важным фактом? Нужно было не угрожать кумихо и токкэби, а всеми силами пытаться отсрочить пробуждение его зрения». Чха Минхёк должен был с самого начала помочь этому усердному и порядочному человеку прожить остаток своей жизни хоть немного спокойно, прежде чем он спустится в загробный мир.

«Мне вообще не следовало попадаться на глаза Рю Довону».

Бам!

Выскользнувшая бутылка с глухим стуком упала на пол, и вода расплескалась, намочив его носки. Вместе с бутылкой он отпустил и руку Рю Довона. Огромная ладонь Чха Минхёка накрыла его глаза.

— Ты ничего не видел.

В наступившей темноте, в ушах, в такт биению сердца, затикали часы: тик-так-тик-так, тик-так-тик-так. Спокойное дыхание Рю Довона стало прерывистым.

— Совершенно ничего. Ты ничего не видел и ничего не слышал. И не увидишь, и не услышишь в будущем.

Но слова Чха Минхёка лишь усилили тиканье. «Хоть бы кто-нибудь заглушил этот звук, хоть бы кто-нибудь...» Рю Довон с силой отвёл его руку. Встревоженные красные глаза смотрели прямо на него, а некогда крепкое запястье мелко подрагивало.

— Хотелось бы, чтобы это было так просто.

— Я помогу тебе. Я сделаю.

— Что вы сде…

Не успев договорить, Рю Довон зажал уши. Тиканье стало таким громким, словно часы приложили прямо к барабанным перепонкам, и заглушило все мысли. Это было невыносимо. Словно он снова стал тем ребёнком в три часа ночи, его охватил страх, и он начал задыхаться. Чха Минхёк поспешно схватил дрожащего Рю Довона.

— Эй. Ты в порядке?

— …Пожалуйста, пожалуйста, этот звук… пожалуйста…

Осипший, надрывающийся голос отчаянно молил. Неважно кто. Лишь бы кто-нибудь прекратил этот бесконечный, изнурительный шум. Рю Довон, не отнимая рук от ушей, схватил Чха Минхёка за затылок и притянул к себе. В тот миг, когда влажные от воды губы соприкоснулись с сухими, оглушающее тиканье секундной стрелки в его голове внезапно стихло.

Их губы сомкнулись, и в памяти Чха Минхёка запечатлелись лишь дрожащие ресницы и очертания закрывающихся век Рю Довона. Сначала он замер, не веря грубому, шершавому прикосновению к своим губам, но тут же очнулся, стоило Рю Довону пошевелить губами, и, потеряв голову, впился в него глубоким, почти пожирающим поцелуем.

— М-мф…

Он жадно всасывал его губы, а когда тот, задохнувшись, приоткрыл рот, протолкнул внутрь свой толстый язык, похищая сладкую слюну. Рю Довон, хоть и был инициатором поцелуя, не спешил шевелить языком.

Чха Минхёк неистово высасывал слюну Рю Довона. Каждая капля, стекающая по подбородку, казалась слишком ценной, чтобы её терять, поэтому он ловил ее губами, а затем снова возвращался с неистовым поцелуем. Вкус языка Рю Довона, сладость его слюны, невероятная мягкость, в которую превратились когда-то сухие губы, под его жадным напором, — все это он осознал позже. Горячее дыхание Чха Минхёка опалило кожу над верхней губой Рю Довона.

Рю Довон отступал под его натиском, пока его спина не наткнулась на холодную поверхность холодильника. Чха Минхёк, зажав его между собой и холодильником, не давал ему передышки, даже когда тот начал задыхаться. Не выдержав, Рю Довон с силой оттолкнул его. С тихим, смущающим звуком их губы разомкнулись.

— Ха-а, подождите.

Его взгляд, смотревший на распухшие губы, был затуманен. Чха Минхёк облизнулся.

— Мало.

Он снова ринулся на него с полуоткрытым ртом. Рю Довон, пытаясь уклониться, повернул голову, и вместо страстного поцелуя получил лишь смазанный поцелуй в щёку. Чха Минхёк, не обращая на это внимания, повернул его голову и снова впился в губы. Рю Довон, беспомощно отдавшись Чха Минхёку, позволил ему завладеть своей нижней губой, и его веки вновь медленно опустились.

Поцелуй был лишь временной мерой, чтобы заглушить тиканье часов. Как кнопка тревоги в экстренной ситуации, как отчаянная попытка найти аварийный выход.

Сердце, как и во время их тяжёлой тренировки, колотилось в ушах и в горле. Удушье сменилось лёгкостью. Вместо отвратительного привкуса железа — сладкий язык и слюна, — колыбель, в которой можно было утонуть. Невероятно горячее и влажное убежище.

Рю Довон не вспоминал о затихшем тиканье и не пытался считать до шестидесяти. Он просто целовался с Чха Минхёком, пытаясь обрести покой и осмыслить внезапно обрушившийся на него хаос.

Ёнан (영안) или "Духовное Зрение" (靈眼), — это понятие из корейской мифологии, фольклора и сверхъестественных историй. Оно относится к способности человека видеть или ощущать духов, призраков, ауры, энергетические поля и другие невидимые обычным глазом сущности или явления.

Рю Довон и сегодня бежал сквозь рассвет. На набережной реки Ханган по-прежнему было многолюдно. Собирался дождь: небо было хмурым, воздух пропитан влажностью и едким запахом рыбы. Бодрая музыка из наушников громко стучала по барабанным перепонкам.

— Фу-ух…

Рю Довон остановился, и сверился со смарт-часами. Время было точно таким, как он и предполагал. Он тяжело выдохнул. Пот лился ручьём, но глаза, напротив, были мучительно сухими. Сухость в глазах с каждым днём становилась всё сильнее, и обычные глазные капли уже не помогали. Он сходил к офтальмологу, но врач, сказав, что с линзами и самими глазами всё в порядке, прописал ему лишь высококонцентрированную гиалуроновую кислоту. Но и она не помогала ни от рези, ни от сухости.

Он стал меньше пользоваться телефоном и значительно сократил время, которое проводил за разучиванием сценария в машине. Он то и дело прикладывал к глазам компрессы и делал массаж, но всё было тщетно.

Боль переросла из простого жжения и сухости в ощущение, будто кто-то тупым предметом растирает его глазные яблоки. Иногда она была такой сильной, словно глаза вот-вот вывалятся, и отдавалась в голове. Симптомы усилились так внезапно, что он даже не заметил, когда именно это началось, и теперь подумывал о полном обследовании в университетской клинике.

Рю Довон закапал в глаза принесённые с собой капли и крепко зажмурился. Капля пота, скатившись по виску, упала с кончика подбородка.

Его влажные глаза окинули окружающий мир. Раннее утро, солнце уже полностью взошло. И в его глазах, помимо усердно тренирующихся людей, было множество других фигур. Фигуры были чёрными, как гниющая земля, и самого разного возраста, от детей до стариков.

Те, чья человеческая форма сохранилась, и те, чья была искажена, беспорядочно смешались. Некоторые были распластаны на земле, другие висели на головах и плечах бегущих людей, беззвучно разевая огромные рты. Чем сильнее болели глаза, тем отчётливее он их видел.

Рю Довон посмотрел на реку Ханган, от которой пахло тиной. И там тоже было полно фигур, высунувших из воды одни лишь головы. Они напоминали стаю гигантских головастиков. Заметив, что он смотрит на них, они облизнулись. Казалось, если бы не вода, они сразу же бросились бы на него, чтобы разорвать на куски — настолько откровенной была их ненасытность.

Ему было не столько страшно, сколько любопытно. Почему он их видит? Почему чем больше их становится, тем сильнее болят глаза? Нет, пора бы уже называть вещи своими именами. Не фигуры, а призраки. Хотелось усмехнуться, да не получалось.

— …Ах.

От долгого созерцания глаза снова заболели, и он зажмурился, поморщившись. Жнец, тихо следовавший за ним, остановился поодаль и, спустя долгое время, цокнул языком.

— И что ты такого делал с Чха Минхёком, что духовное зрение так быстро открылось?

Два дня назад, когда он в последний раз видел Рю Довона, добровольно «похищенного» Чха Минхёком с подземной парковки, его духовное зрение открывалось с обычной скоростью. А сегодня процесс шёл так быстро, словно его подстегнули каким-то катализатором. Жнец, честно говоря, до сих пор жалел, что не проследил за той машиной и не посмотрел, что там было. Он побоялся, что Чха Минхёк, у которого чутьё было развито лучше, чем у кого-либо в Аду, его уничтожит, и покорно ушёл домой.

— Ай, чёрт. Умираю от любопытства.

Рядом с ним незаметно возникли двое его коллег в такой же одежде.

— Любопытство своё потом удовлетворишь, а сейчас за работу.

— Ты, я смотрю, совсем развеселился?

От голосов, прозвучавших с обеих сторон, жнец вздрогнул и шутливо шлёпнул своих коллег.

— Ой, мамочки, как напугали! Пришли — так хоть бы звук подали!

— Сегодня уйма покойников. У тебя нет времени тут за кандидатом в жнецы присматривать. Живо за нами!

— А, нет! Я ему обещал!..

— Обещал он! И вообще, у него духовное зрение открывается, какой от тебя теперь толк! Командир сам разберётся! Пошли, быстро!

— Да не могу я-я-я!

Коллеги, схватив упирающегося жнеца под руки, потащили его за собой и исчезли, словно дым. Рю Довон, до этого момента державший глаза закрытыми, медленно приоткрыл веки, когда голоса умолкли.

— ...

«…И что ты такого делал с Чха Минхёком, что духовное зрение так быстро открылось?»

«И вообще, у него духовное зрение открывается, какой от тебя теперь толк!».

— Духовное зрение…

Он впервые в жизни слышал это слово. Достав из браслета телефон, он вбил его в поиск. Иероглиф «령» (靈) — дух, и «안» (眼) — глаз. В целом это означало способность видеть и различать духовные сущности. А «Духовные сущности» — это, видимо, и есть призраки.

Иными словами, его глаза теперь могли видеть призраков. А по словам жнеца, призраки стали ему видны из-за некоего действия с Чха Минхёком. «Что же это могло быть?» — подумал он, и вдруг в его голове отчётливо возник образ того поцелуя в его доме.

«Ну… я же говорил помедленнее».

Рю Довон знал пять-шесть ракурсов для поцелуя, которые красиво смотрелись в кадре, и прекрасно понимал, что нужно делать с губами партнёра, чтобы вызвать отклик у зрителей. Но на Чха Минхёка эти правила не действовали.

Оценивая сейчас, его поцелуй был совершенно никудышным. Это был не поцелуй даже, а жадная трапеза. Он пожирал его губы с такой алчностью, словно это был первый глоток пищи после долгих дней голода, и обрушивал на него неистовые поцелуи, от которых немел язык. Рю Довон на собственном опыте убедился, что и поцелуй тоже может быть формой насилия.

Ему не хватало воздуха, и дышал он так же тяжело, как после изнурительной пробежки по набережной Хангана. Чха Минхёк, которому всё было мало, кусал и сосал его губы так, словно хотел их оторвать, а когда Рю Довон применил силу и оттолкнул его, опустил взгляд. Его губы были опухшими, а глаза выглядели совершенно пьяными.

«Вы никогда раньше не целовались?»

«Даже не помню, когда это было. Это я виноват?»

«Я не говорил, что вы виноваты… но целуетесь вы и правда ужасно».

«Тогда надо было сопротивляться. Ты же сам тёрся губами, глотал мою слюну и сосал мой язык, будто тебе нравилось».

Если бы он произнес такое низкопробное и вульгарное выражение в своей обычной, пренебрежительной манере, Рю Довон, как и хотел, отказался бы и оттолкнул его.Но он шептал их, с придыханием, низким, хриплым голосом, и Довон упустил момент. Более того, его самолюбие, похоже, ничуть не пострадало от слов «целуетесь ужасно» и он сказал: «Если отдышался, давай ещё». В тот день они, без преувеличения, до самого рассвета целовались, прижавшись к холодильнику. У него даже челюсть болела, чего не случалось никогда в жизни.

Они бы, наверное, целовались и до самого утра, если бы Чха Минхёк внезапно, словно его ударило молнией, не отстранился. Честно говоря, хоть это было неумело и больно, сам поцелуй, если рассматривать его вне контекста, был совсем не плох. И он был готов повторить его ещё несколько раз. Но Чха Минхёк, подняв сброшенную одежду, оделся. Наперекосяк застегнув пуговицы, он, с невероятно серьёзным выражением лица, схватил его за запястье и сказал, что пора домой. Это было странно, но он покорно пошёл за ним.

Возвращение домой было точной копией того «похищения». Он съездил до самого Буксана, получил просроченный на год сливовый напиток, пережил ужасный поцелуй, а затем вернулся домой.

«Случится ли со мной ещё нечто подобное?..» — Рю Довон цокнул языком. К счастью, к утру опухшие губы пришли в норму, но… ах, да. Именно со вчерашнего дня глаза начали так сильно болеть. Поэтому он и не выдержал и пошёл к офтальмологу.

«Из-за поцелуя. Поцелуй». А если бы на его месте был кто-то другой, он бы поцеловал его? Поцелуй, начатый с целью «отключить» внутренний хаос, принёс совершенно неожиданное, сбивающее с толку смятение. Эту проблему можно было счесть серьёзной, а можно было и проигнорировать. И он выбрал «отложить». Потому что это было не настолько серьёзно, чтобы паниковать, но и не было чем-то незначительным, чтобы просто отмахнуться.

После дебюта, за исключением романа в начале двадцатых, все его физические контакты были связаны только с работой. И Рю Довон не чувствовал большой разницы между поцелуем с любимым человеком и поцелуем перед камерами, под взглядами съёмочной группы. Он ни разу в жизни не целовался с трепетом в сердце. Хоть и часто играл этот трепет.

Если так подумать, то и сами отношения были такими же. Он никогда ни в кого не влюблялся, теряя голову, чтобы сходить с ума без этого человека. Поцелуй с Чха Минхёком тоже, хоть и был волнующим, не вызвал трепета. Он занимал его мысли, но не настолько, чтобы мешать работать.

Направляясь в спортзал, Рю Довон размышлял, какая связь может быть между поцелуем с Чха Минхёком и состоянием его глаз, которое называют духовным зрением. Он задумчиво вертел в руках смарт-часы. Не кидаться же с поцелуями на первого встречного ради проверки?

«Почему именно Чха Минхёк?»

Можно было бы спросить у жнеца, когда тот появится, но раз уж они дошли до поцелуев, он решил позвонить Чха Минхёку напрямую. Кроме духовного зрения, у него появился ещё один вопрос, ответа на который в интернете точно не было.

После долгих гудков в трубке раздался мягкий, как сахарная вата, мужской голос.

— Да, Административное бюро «Сониль».

— Господин Минхёк?

— …Да?

Он не ошибся номером… Рю Довон, проверив экран, спросил снова:

— Это Рю Довон. Это не телефон господина Чха Минхёка?

В ответ из трубки донеслось несколько покашливаний, а затем голос стал более хриплым и низким.

— Чего тебе?

Это было похоже на голос Чха Минхёка, но это был не он, а голос, имитирующий его. Рю Довон, остановившись у светофора, посмотрел на вывеску спортзала и ответил:

— Я позвонил, потому что у меня есть вопрос. У вас с губами всё в порядке?

— …Г-губы? Кхм, кхм. А что с губами?

Он изо всех сил пытался подражать его манере речи, но Чха Минхёк был куда более ленивым, развязным, и говорил так, будто ему всё в мире осточертело. В голосе этого человека было слишком много врождённой доброты, которая не позволяла правдоподобно подражать циничному тону Чха Минхёка. Рю Довон, опустив взгляд, увидел на дороге труп. Изуродованное тело безвольно брело по проезжей части.

«…Нет, трупы не могут двигаться, значит, это тоже призрак».

— Уже забыли? Обидно, вы ведь так долго меня целовали. Я до сих пор чувствую холод холодильника, к которому вы меня прижимали.

Он намеренно провоцировал, надеясь, что мужчина на том конце провода, притворявшийся Чха Минхёком, прекратит эту неумелую игру. Конечно, он разгласил факт поцелуя без согласия Чха Минхёка, и если тот узнает, могут быть проблемы, но… что такого, если двое взрослых людей немного поцеловались?

— …Что? Чт-о-о?! Что вы сказали?! Что вы делали с генералом Чха?!

Но неожиданно бурно отреагировал не Чха Минхёк, а кто-то другой. Голос, притворявшийся Чха Минхёком, сорвался на крик. Мягкий, как сахарная вата, голос исчез, сменившись таким грохотом, словно он проглотил паровозный гудок. Громкость была такой, что в ухе, где был наушник, завибрировало. Рю Довон вынул один наушник и молча смотрел на призрака, который, не обращая внимания на проезжающие сквозь него машины, продолжал свой путь. В глазах закололо.

— Передайте господину Минхёку. Я понял, что такое духовное зрение, но хочу знать, какое он имеет к этому отношение, и что именно означает «кандидат в жнецы». Скажите, что я буду ждать его звонка.

— Кха-кха.

Теперь не было бы ничего удивительного, если бы мужчина на том конце провода упал, захлебнувшись пеной. Когда загорелся зелёный свет, Рю Довон завершил звонок и пошёл вперёд. Призрак, ковылявший по дороге, остановился и уставился на него.

Шестой круг ада, служивший хранилищем документов, в основном посещали стратеги. Всё это пространство было одним огромным архивом, где запросто можно было заблудиться. Поэтому стратеги, входя, записывали каждый свой шаг в Зеркало Кармы, чтобы на выходе использовать его как компас.

Здесь были собраны документы, касающиеся не только всех кругов Ада, но и мира живых. Можно только представить, насколько колоссальным был их объём! Дошло до того, что по Аду ходила едкая шутка: «Если какой-то стратег пропал, ищите его на шестом кругу ада».

Но был и тот, кто свободно разгуливал по этому запутанному лабиринту и с лёгкостью находил нужные документы. И это был не стратег и не жнец, а сам командир жнецов, И Чонъюн.

Жнецы были незаменимы, так как могли выполнять работу и стратегов, и воинов. В мире живых их назвали бы «многостаночниками». Проблема заключалась в том, что их было катастрофически мало по сравнению с воинами и стратегами, из-за чего они постоянно страдали от изнурительной перегрузки.

Жнецы, которых И Чонъюн, став командиром, отбирал с особой тщательностью, обладали быстротой мышления стратегов и ловкостью воинов. Они выполняли задачи, слишком сложные для стратегов или слишком лёгкие для воинов, а также руководили жнецами, разбросанными по миру живых. Кроме того, они отвечали за заключительный этап — доставку душ, пересёкших реку Сандзу, к Месту Суда.

А их командир, И Чонъюн, был главным ответственным за всю эту работу и, что самое важное, лично утверждал еженедельные списки умерших. Он составлял их за месяц, на основе Книги Жизни и Смерти, где было указано оставшееся время жизни человека. Эти списки уточнялись еженедельно за месяц до предполагаемой даты смерти, и окончательно утверждались на последней неделе. Дата смерти человека могла постоянно меняться, поэтому данный процесс требовал предельной точности, чтобы не допустить ни единой ошибки. Если ошибётся И Чонъюн, то живой умрёт, а мёртвый будет жить, нарушая все законы.

Поэтому и сегодня И Чонъюн сидел на шестом кругу ада, склонившись над Книгой Жизни и Смерти. Его рука с зажатой между пальцами кистью, скользила по страницам и в какой-то момент замерла.

— Вот оно как.

С его тонких губ сорвался вздох. Он указывал на строку, где должен был быть Рю Довон, 262-й умерший 31-го числа этого месяца. Но там было вписано имя другого человека. Произошли изменения. И Чонъюн спешно перелистнул страницу. В июне его тоже не было. Тогда… Он перевернул страницу назад и на одном из предыдущих листов увидел знакомое имя.

23-я душа, Рю Довон, 12 мая 202* года. 27 лет. Смерть от несчастного случая.

Изменились дата, порядковый номер, и даже причина смерти. Смерть не отсрочилась, а, наоборот, приблизилась на 19 дней. До этой даты оставалось меньше двух недель.

До сих пор линия смерти кандидата в жнецы не менялась ни разу. Во многом благодаря тому, что они проводили "предварительную обработку" тихо и незаметно. Поэтому, внося Рю Довона в список, он был уверен, что изменений не будет.

Но изменилась не только дата, но и причина смерти — с падения на несчастный случай. И Чонъюн вспомнил о Чха Минхёке, который так странно вёл себя с кандидатом. Его суетливое поведение вокруг подопечного, в общем-то, тоже можно было считать "предварительной обработкой". Ведь он спасал кандидата каждый раз, когда тому угрожали злые духи.

«Но должен же был быть какой-то катализатор, который привёл к этому…»

И Чонъюн, задумчиво вертя в руках Зеркало Кармы, вдруг оглядел бесконечные стеллажи. Среди этих бесчисленных свитков не было ни одного, где была бы записана жизнь человека.

Когда человек умирает, его душа отделяется от тела и следует за жнецом к вратам загробного мира. До этого момента его память и чувства остаются ясными. Полная "очистка" начинается, когда душа садится на круизный лайнер*, курсирующий по реке Сандзу до второго круга ада, где находится Место Суда. Когда жнецы, выполнившие свою миссию, сходят на берег, умершие, под руководством жнецов-членов экипажа, продолжают свой путь. К тому времени, как корабль достигает середины реки Сандзу, в ушах умерших звучит лишь погребальная песнь, а воспоминания о земной жизни одно за другим испаряются.

Дальше их судьбу — перерождение или уничтожение — решали трое судей на основе их земной жизни, отражённой в Зеркале Кармы, так что записывать отдельно жизнь уже обработанного человека не было нужды. Хоть он и знал это, в такие моменты хотелось винить систему.

«Чтобы выяснить точную причину, лучше всего было бы обратиться к Царю Ёнчхону… но он лишь скажет: „Не трать время и действуй в соответствии с изменившейся датой“. Как раздражает».

И самое главное, Чха Минхёк не знал об этом. Уже голова болела при мысли о том, какой скандал он устроит, когда узнает. В тот миг, когда с его плотно сжатых губ сорвался вздох предчувствия грядущей катастрофы…

— Эй! — раздался над головой оглушительный крик.

И Чонъюн поднял голову. Огромные крылья, способные закрыть всё небо загробного мира, отбрасывали тень. Это была красная птица, которую обычно можно было увидеть в небесах Тридцати трёх богов*. А на её спине…

— Господин Минхёк?

Помяни чёрта, а он тут как тут. Это был не кто иной, как Чха Минхёк, и он указывал пальцем точно на И Чонъюна. Тот поспешно закрыл Книгу Жизни и Смерти. Чха Минхёк заорал:

— А ну выходи, блять!

Ругательство эхом разнеслось по архиву: «бл-я-я-ять, я-я-ять, ять…!» От взмахов крыльев красной птицы зашелестели свитки и книги, распространяя запах серы. Из разных концов хранилища послышались испуганные возгласы стратегов. И Чонъюн, вздохнув, собрал свои вещи.

Когда он вышел из хранилища, красной птицы уже не было, а у входа, небрежно прислонившись к стене, стоял Чха Минхёк. И Чонъюн первым делом поклонился в знак приветствия.

— Вы пришли?

Псих, который только что орал и матерился, куда-то исчез, уступив место человеку с крайне озабоченным выражением лица. И Чонъюн посмотрел на покрытую шрамами руку, которой Чха Минхёк провёл по лицу.

— Ты всё знал.

— О чём вы?

— Всё знал, так почему притворялся, что заботишься обо мне, и говорил загадками?

Внезапно нагрянул и устроил дебош — к этому хамству он уже привык, поэтому И Чонъюн спокойно ответил:

— Господин Минхёк. Что с вами?

От этого обращения лицевые мышцы Чха Минхёка исказились.

— Не называй меня так! Ты знал, что у Рю Довона откроется духовное зрение, так почему нёс ту чушь?

«Так вот в чём дело. Он пришёл ругаться». И Чонъюн, удивлённый темой скандала, горько усмехнулся.

«Духовное зрение открылось?»

Головная боль прошла так же внезапно, как и началась. Наконец-то он нашёл причину, по которой дата смерти Рю Довона сдвинулась. «Хорошо, что не пришлось идти к Царю Ёнчхону».

И Чонъюн и другие жнецы потому и проводили "предварительную обработку" кандидатов тихо и незаметно, чтобы не привлекать к ним внимания, — из-за духовного зрения. Только так можно было забрать их без изменений в дату, указанную в Книге Жизни и Смерти.

Чем быстрее открывается духовное зрение, тем активнее на его запах слетаются злые духи. Это касалось не только кандидатов в жнецы, но и всех людей с этим даром. И Чонъюн, хоть и был умелым командиром, всё же был жнецом, и не мог сравниться в боевой мощи с воином. Если злые духи нападут стаей, жнецы могут и не справиться.

Суматоха создаёт уязвимость. По расчётам, духовное зрение Рю Довона должно было открыться позже, ближе к моменту смерти. А то, что оно открылось уже сейчас, означало, что Чха Минхёк, безрассудно влюбившийся в человека, всё-таки вмешался в судьбу подопечного жнеца. Его же так настоятельно просили этого не делать, а тот с лёгкостью нарушил запрет.

Хотелось спросить, был ли он настолько уверен в своих силах, что решил взять на себя полную ответственность за кандидата, но Чха Минхёк, как он уже не раз убеждался, никогда не подкреплял свои слова логикой, доводами или доказательствами. Стена, просто стена. Разговор с ним лишь выматывал.

п/р: Да-да, не удивляйтесь. 유람선(прогулочное судно) - круизный лайнер, который с комфортом доставляет души умерших в Загробный мир. Унылые трухлявые лодки в прошлом!

Небеса Дори (도리천), или Трайастримша (Trayastrimsa) на санскрите, в буддийской космологии часто переводятся как "Небеса тридцати трех богов". Это второе из шести небес сферы чувственного желания (Камалока), и считается, что там обитает Индра (или Шакро) со своими тридцатью двумя богами-спутниками, что в сумме дает тридцать три. Расположено на вершине горы Сумеру.

— Это моя вина?

— А то чья? Ты говорил так, что хрен разберёшь, и довёл до такого, так чья это вина?

Вот те на. Он, видите ли, подумал и сказал завуалированно, а тот, вместо благодарности, ещё и возмущается, почему он «хрен разберёшь, как» говорил. Даже у красноречивого И Чонъюна не нашлось слов. А что он скажет, когда узнает, что дата смерти Рю Довона, о котором он так "заботился", сдвинулась на 19 дней?

— В чём вы меня упрекаете? Я же вам говорил. Никаких сексуальных контактов, категорически!

— Так и надо было прямо сказать, что если я его трону, у него откроется духовное зрение!

— Так я и спросил, моя ли это вина?

— Что?!

— Судя по тому, как вы возмущаетесь, вы, видимо, уже и переспали с кандидатом в жнецы.

Чха Минхёк, до этого кричавший, тут же замолчал. Его уши вспыхнули. И Чонъюн, ошарашенный, цокнул языком. «Нет, нет, с ним бесполезно говорить. Как такой… нет, такой наглец вообще стал командиром гвардии?»

— Когда вы развлекались, вам, видимо, было хорошо? Так что, господин Минхёк… ха, вы же просили вас так не называть. Благодаря вам, командир гвардии, у кандидата в жнецы раньше времени открылось духовное зрение, и теперь его ждёт множество мучений.

— …

Чха Минхёк, онемевший, лишь сверлил И Чонъюна взглядом, способным испепелить. Тот стряхнул с турумаги несуществующую пылинку.

— Мне больше нечего вам сказать. Разве не вы прогоняли меня каждый раз, когда я приходил к вам с этим разговором?

— …

— Я пойду первым.

«Раз уж так вышло, то и говорить Чха Минхёку о сдвинувшейся дате нет нужды. Даже лучше. Доложу Царю Ёнчхону и буду тихо готовиться... Минуточку. Что-то не сходится. Я, как командир жнецов, могу столкнуться с трудностями, если на кандидата нападёт стая злых духов, но для командира гвардии Чха Минхёка стая злых духов — это так, „мелочь“. Раз уж Чха Минхёк взялся за кандидата, то вероятность того, что причиной изменения даты смерти стали злые духи, крайне мала. А раз так, то это не духовная проблема…»

Новая причина смерти — несчастный случай. И Чонъюн, представив себе кандидата, выросшего в нестабильной обстановке из-за жестокого обращения родителей и страдавшего от навязчивых состояний, напряжённо прищурился. «Так, дело принимает дурной оборот. Но это пока лишь догадки, говорить Чха Минхёку ещё рано…»

— …Не спал я с ним.

«…Что?»

И Чонъюн, уже собиравшийся уходить, замер. От одной этой фразы все его мысли разлетелись. Он обернулся. Широкие плечи Чха Минхёка поникли. Тот, повернув лишь голову, бросил на него взгляд.

— Только целовался. До шеи… только до шеи целовал.

И Чонъюн, не веря своим ушам, беззвучно шевельнул губами, а затем вздохнул с облегчением.

— Отлич… Отлично! Да.

Чха Минхёк развернулся, и полы его чёрного плаща взметнулись. И Чонъюн поспешно вернул себе невозмутимое выражение лица. Подошедший Чха Минхёк сжал кулаки.

— Не спал. А раз не спал, значит, ещё есть способ закрыть его духовное зрение.

Если верить его чистосердечному признанию, то духовное зрение не открылось полностью, а лишь начало пробуждаться. Так было бы, если бы с ним контактировал другой человек с таким же даром, или низший дух, или божественный зверь.

Но Чха Минхёк не был низшим духом или божественным зверем. Он был божеством, командиром гвардии, любимым подчинённым самого Царя Ада. Как могло не открыться духовное зрение после поцелуя с таким существом?

Люди с врождённым даром рано или поздно становятся шаманами или экзорцистами, но те, в ком этот дар, как у Рю Довона, мирно дремал, жили спокойно, если их не трогать. Поэтому И Чонъюн и просил Чха Минхёка избегать сексуальных контактов.

Даже простое общение приводило к медленному, постепенному открытию духовного зрения, но поцелуй придал этому процессу ускорение. Сейчас вся аура Рю Довона взбудоражена, и его скрытая духовная энергия начала вырываться наружу, а Чха Минхёк оправдывается тем, что не спал с ним? Какой смысл распинаться перед таким человеком о причинах и следствии? Всё равно это так или иначе случилось бы. И Чонъюн потёр лоб.

Назвать ли это "безрассудство, рождённое невежеством" или поразиться глупости командира гвардии, который не знал элементарных вещей о духовном зрении? Сам заварил кашу, сам и расхлёбывать собрался, — может, это и есть ответственность? Поистине, непредсказуемый человек.

— Да. Я прямо сказал вам: не спите с ним.

— И это всё? Мне просто не спать с ним? А целоваться…

— Нет. Вам нужно вообще держаться от него подальше. Будто вы и не знакомы. Вы ведь и сами это поняли, ещё до того, как пришли ко мне ругаться. Или вы хотите, чтобы я вас разубедил?

— …

— Что ж. Жаль, что вы так увлеклись кандидатом в жнецы. Зачем же вы пропустили мои слова мимо ушей?

И Чонъюн покачал головой. «Я так и знал, что этим кончится. Все, кроме него самого, видят, к чему всё идёт, а он один упрямится. Как идиот».

— …Держаться от него подальше до самой его смерти.

— Да.

— А если его духовное зрение полностью откроется, и к нему начнут липнуть всякие твари?

Если он благополучно доживёт до изменённой даты смерти, то этого не случится. Но И Чонъюн, подумав о Чха Минхёке как о главной переменной в этом уравнении, лишь вздохнул.

— Это тоже его судьба. Что тут поделаешь?

— Судьба, блять! Какая ещё судьба?! А как же та "предварительная обработка", о которой ты трындел?!

Проходившие мимо по своим делам стратег восьмого круга ада И Чханам и его помощник, почувствовав напряжённую атмосферу, остановились поодаль. Спина Чха Минхёка, казалось, дымилась. И Чонъюн кивнул им и мягко улыбнулся вздрогнувшему И Чханаму. Тот, цокнув языком, подумал: «Ясное дело, опять Чха Минхёк виноват».

— Командир гвардии. Я вам неоднократно говорил: я беспокоюсь не о кандидате в жнецы, а о вас.

— Ты, блять, почему обо мне беспокоишься? Мне тебе ответить так же, как и в тот раз?

— Разве не случилась ситуация, достойная беспокойства? Теперь уже поздно что-то исправлять, но… "предварительной обработкой" я займусь сам. Но в экстренной ситуации может понадобиться помощь воина, так что я заранее прошу вашего разрешения.

— …

«Если и случится беда, то лучше бы это были злые духи». И Чонъюн с трудом разлепил губы:

— Если вы искренне беспокоитесь о кандидате в жнецы, то отступите сейчас же. Если хотите хоть немного замедлить открытие его духовного зрения.

Если кандидат в жнецы вдруг решит совершить какой-нибудь отчаянный поступок, то Чха Минхёк, и без того ведущий себя странно, совсем слетит с катушек и потеряет рассудок. Он и в здравом уме неуправляем, а если ещё и рассудок потеряет… от одной этой мысли голова болела. «Неужели проводы одного кандидата в жнецы должны быть такими шумными?»

— Что ж.

И Чонъюн, поклонившись, удалился. Чха Минхёк, даже когда порыв сильного ветра набил ему рот песком, не сплюнул, а лишь смотрел вслед уходящему. И Чханам с помощником, не отрываясь друг от друга, выбрали путь подальше от Чха Минхёка и пошли в обход.

Взгляд, провожавший исчезнувшего И Чонъюна, стал тяжёлым.

«Держаться подальше».

«Держаться подальше от Рю Довона?»

— С какой это стати?

Шепча это, взгляд Ча Минхёка тускнел. Перед его глазами мелькали губы Рю Довона, которые он неуклюже, но отчаянно, исследовал.

— С какой это стати?

Прерывистое дыхание, тихий стон, когда он обвивал его язык своим, — он не забывал ни на день. А ему говорят держаться подальше. Говорят, если не хочешь, чтобы Рю Довон страдал, держись подальше. Из-за тебя его духовное зрение открывается быстрее. И другого выхода нет.

— Блять, вот же…

Чха Минхёк стиснул зубы. Внутри него бушевал огонь, но он не мог выплеснуть его, потому что Чонъюн был прав.

Его взгляд устремился вдаль, к невидимым небесам Тридцати трёх богов.

— Снято!

От крика режиссёра-постановщика Рю Довон, полностью погружённый в роль, замер. Каскадёры, разлетевшиеся, как осенние листья, поднимались, тяжело дыша. Почти часовая репетиция с камерами была окончена.

Это был день, когда он должен был показать результаты своих тренировок с Чха Минхёком, чтобы как следует снять ключевую пятиминутную экшн-сцену в конце фильма. Пока Рю Довон, сидя рядом с режиссёром, просматривал недавнюю сцену на мониторе, стилистка вытирала ему пот и поправляла макияж. Режиссёр указал на Рю Довона, динамично махавшего мечом на экране, и тот, закапав в глаза искусственные слёзы, моргнул и уставился на монитор.

— Господин Довон, ваши движения за последние несколько дней стали… как бы это сказать? Более агрессивными.

Оператор, снимавший с помощью стэдикам-камеры*, тоже подошёл и посмотрел на монитор. В этой сцене было задействовано шесть камер, включая операторский кран. Снимали со всех ракурсов. Часовая репетиция ради пяти минут. Это была важная сцена, так что это было естественно, но… даже выносливый Рю Довон тяжело дышал, задыхаясь от напряжения.

— Правда? — спросил он, поднося к подбородку портативный вентилятор. Режиссёр потёр небритую щеку.

— Да, реально похож на телохранителя, защищающего короля. Но, Довон, здесь вы должны выглядеть не как телохранитель, а как элегантный учёный муж. Должно чувствоваться благородство, а вы выглядите слишком яростным.

Стэдикам-камера (Steadicam) — это стабилизирующая система, которая позволяет оператору плавно перемещаться во время съёмки, сохраняя при этом изображение стабильным и без рывков. Проще говоря, она делает так, чтобы картинка не тряслась, даже если оператор бежит, идёт по лестнице или движется по неровной поверхности.

— Но мне кажется, так даже лучше — более мужественно выглядит, понимаете? Чувствуется скрытое очарование сдержанного учёного мужа. Да и с движением камеры это лучше сочетается. Ну, это моё личное мнение, — вставил своё слово оператор.

От столь противоречивых мнений режиссёр-постановщик погрузился в раздумья. Главная героиня, ожидавшая своей следующей сцены и наблюдавшая за репетицией, подошла к креслу Рю Довона.

— Эту сцену вам ставили в «Седьмой станции»?

Прежде чем он успел покачать головой, к нему неторопливо подошёл режиссёр по боевым сценам и положил руку на его левое плечо.

— Вовсе нет. Я не помню, чтобы учил его такому. Вы что, брали где-то частные уроки?

Уроки… он брал. Уроки, после которых он был ни жив ни мёртв. Рю Довон, вспомнив ту ожесточённую, доведённую до предела тренировку, покачал головой. Чха Минхёк, когда дело касалось меча, не допускал ни малейшей поблажки.

— А… нет. Просто тренировался.

— Если бы я знал, что вы на такое способны, я бы поставил сцену посложнее.

Главная героиня села рядом с Рю Довоном. Ассистент режиссёра тут же навёл на них камеру, чтобы заснять их обсуждение.

— Похоже, каскадёры тоже не ожидали, что Довон так выложится. Они выглядят очень уставшими.

— Естественно, он же вымотал их всех ещё до начала съёмок.

Слушая это, было непонятно, хвалят его или подкалывают. Поэтому Рю Довон молча смотрел на монитор. Режиссёр, погружённый в свои мысли, щёлкнул ручкой.

— Хм. Довон, вы сейчас сильно устали? Сможете сниматься?

— Да, смогу.

Рю Довон тут же встал. В многослойном ханбоке было жарко. Подошедший режиссёр по боевым сценам снова объяснил ему движения и позу, а Рю Довон, попивая воду, кивал. Отдыхавшие каскадёры подошли и похлопали его по плечу и руке.

— Давай закончим одним дублем. Если будем снимать долго, мы все сдохнем от усталости. Чертовски тяжело.

— Да.

Рю Довон с улыбкой посмотрел на бутафорский меч в своей руке. «Может, это из-за тренировок с палочкой для сого и веткой?» Раньше он казался ему тяжёлым, а сейчас был лёгким, как пёрышко. Он подбросил рукоять, удобно лежавшую в руке, поймал её и легонько взмахнул. Острие клинка, как не раз подчеркивал Чха Минхёк, взметнулось вверх, не дрогнув ни на йоту.

Ожидая, пока съёмочная группа приготовится, он пару раз подпрыгнул на месте и медленно выдохнул. Глаза невыносимо горели.

— Приготовились!

— Начали! Мотор!

Рю Довон уже собирался позвать менеджера Кима, но передумал. Если он сейчас закапает искусственные слёзы, ресницы намокнут, и сниматься будет нельзя. Он просто зажмурился, чувствуя, как глаза высыхают, словно пустыня, и по знаку режиссёра с трудом поднял веки. Расплывчатое зрение тут же прояснилось, и его взгляд приковал к себе мужчина, сидевший в позе лотоса на дереве в отдалении.

— Начали!

«Показалось?.. Но почему такое знакомое чувство?» По логике, человек не может там находиться. Хоть у него и возникли сомнения, но после того, как он и утром видел на съёмочной площадке всевозможных призраков, его уже ничем было не удивить. Рю Довон, отвернувшись, перехватил меч.

— Камера! Мотор!

От сигнала, разнёсшегося через мегафон, камера на рельсах пришла в движение, и каскадёры в чёрных масках, взметая пыль, бросились на него. Атмосфера кардинально отличалась от репетиции. Когда тёмные фигуры ворвались в расширенный обзор, Рю Довон мгновенно погрузился в роль.

Мужчина, готовый к смерти, уверенным шагом пошёл им навстречу босиком. Он поднял меч и встал в стойку, а каскадёры, согласно поставленной хореографии, поочерёдно атаковали его. Пока всё шло гладко. Рю Довон, как учил его Чха Минхёк, вложив силу в указательный и средний пальцы, сменил направление меча. Солнечный свет, отразившись от лезвия, сверкнул.

— Кх!

Он перепрыгнул через упавшего каскадёра, схватившегося за грудь, развернулся вполоборота и сымитировал удар мечом. Правая рука с мечом, следуя за вращающимся телом, нарисовала ровную дугу. От фальшивого лезвия, словно от настоящего, повеяло смертельной угрозой, и в тот же миг взорвался заранее подготовленный каскадёром пакет с кровью, обрызгав лезвие и лицо Рю Довона. Густая кровь, сделанная из кофе и пищевого красителя, потекла по его повязке-манггону и щекам.

Головой он понимал, что нужно следовать указаниям режиссёра, но, пытаясь сдерживать движения, он чувствовал, как теряет равновесие. «Ничего не поделаешь». Рю Довон, стиснув зубы, как и на репетиции, размахивал мечом быстрыми и отточенными движениями. В глазах оставшихся каскадёров, скрытых под масками, читалось удивление: «Опять?», но они, как и подобает профессионалам, подстроились под него.

Чем динамичнее были движения Рю Довона, тем красивее развевались полы его синего и белого халатов, надетых друг на друга для большей зрелищности. Сердце, достигнув предела физических возможностей, бешено колотилось. На смонтированном видео, с наложенным голосом за кадром и музыкой, это будет выглядеть круто, но в реальности, даже находясь на грани, нельзя было забывать об игре лицом. Реквизит сталкивался, поднималась пыль, в глазах было так неприятно, что мир, казалось, вот-вот потемнеет, но Рю Довон и вся съёмочная группа, чтобы закончить одним дублем, не теряли концентрации.

Он дошёл до предела. В тот миг, когда роговица, казалось, вот-вот разорвётся на куски, Рю Довон остался один. За его спиной было "кладбище" из каскадёров, истекавших фальшивой кровью. Он тяжело, прерывисто дышал. Прямо перед ним был стэдикам. Ему было настолько тяжело, что хотелось рухнуть по-настоящему, а не притворяться. Он дрожал и выдыхал воздух, словно выплёвывая его.

— Хак, ха-ах…

Кровь, стекающая с повязки, попала в глаза, и белки тут же покраснели. Жгучая боль пронзила глазные яблоки. Рю Довон, пошатываясь, с потерянным видом обернулся. Операторский кран снимал панораму места "бойни". Стэдикам всё ещё был перед ним. Другие камеры, должно быть, снимали крупный план.

Он уже не понимал, где игра, а где реальность. Отвернувшись от "трупов" каскадёров, его налитые кровью глаза медленно, словно по ступеням, поднялись и безучастно уставились в объектив. Секунда, вторая, третья, четвёртая... Его взгляд становился всё более отсутствующим, отливая синевой.

— Снято! Быстро принесите сюда воды!

Как только режиссёр крикнул «Стоп!», Рю Довон тут же уронил меч и тяжело рухнул на колени. Ноги подкосились сами собой – вот оно, облегчение. Руки, приземлившиеся в грязь, неприятно саднило.

— Довон-а!

Менеджер Ким подбежал к нему с таким лицом, будто вот-вот расплачется. Он выглядел ещё более измотанным, чем сам Рю Довон, чьи силы были полностью исчерпаны.

— Подними, подними голову. Довон-а. Глаза сильно болят?

Рю До Вон вяло выхватил у него бутылку с водой, которую тот собирался открыть, чтобы намочить салфетку, и почти опрокинул ее на себя, смывая засохшую кровь с лица. Когда он поднял испачканную грязью руку и помахал ею, вместо новой бутылки с водой на неё тут же опустился мокрый платок. Знакомое тепло бережно стирало грязь, скользнув по содранной коже. Рю Довон с трудом приоткрыл затуманенные глаза и опустил взгляд. Перед ним, на корточках, сидел высокий мужчина, согревая его ладони дыханием. Это был Чха Минхёк.

У него даже не возникло вопроса, как он здесь оказался. В затуманенном взоре отразилось дерево. Там никого не было. «Неужели тот призрак на высоком дереве был этим человеком?»

«А… не знаю. Я так устал, что меня сейчас стошнит».

Чха Минхёк внимательно посмотрел в глаза Рю Довона, чьё лицо было мертвенно-бледным, а затем поднял голову. Его взгляд тут же встретился с перепуганным менеджером Кимом.

— Эй. Полотенце и воду. Быстро.

Менеджер Ким и так был на грани обморока от внезапного появления самозванца, а этот хам ещё и приказывает. Он разразился тирадой:

— Ты, ты?! Где тебя носило столько времени, и как ты вообще сюда пробрался?!

Чха Минхёк заскрежетал зубами.

— Блять, ты что, оглох? Быстро принеси, я сказал. Ноги отнялись?

— Что? Да, да? А, а, да, — пролепетал он.

Сказать, что он не боялся орущего самозванца, было бы ложью. И, вспоминая, как нагло тот вёл себя с ним и Рю Довоном, его следовало бы посадить в тюрьму. Но почему-то менеджер Ким испытывал странную уверенность, что Чха Минхёк не причинит Рю Довону вреда. Необъяснимое доверие.

Менеджер Ким бросился прочь, не оглядываясь. Рю Довон всё это время лишь смотрел на Чха Минхёка. Тот осторожно взял его раненую руку. Ладонь защипало.

— Так больно.

— Да что тут больного?

На тыльной стороне руки, сжимавшей его собственную, тоже виднелись многочисленные мелкие шрамы. Вероятно, для него такие повреждения и ранами-то не считались. Рю До Вон смиренно кивнул.

— Да. По сравнению с вашим телом, это, конечно, пустяк.

— А что с моим телом? — машинально переспросил он, а затем, словно вспомнив что-то, с досадой ослабил хватку.— … Не зря учил, значит.

Рю До Вон впервые услышал от него такой ласковый тон с момента их знакомства. Кадык Рю Довона дёрнулся. Ещё мгновение назад сердце бешено колотилось от изнеможения, готовое вот-вот разорваться, а теперь словно медленно разогревалось. Его взгляд медленно скользнул по губам Чха Минхёка и опустился на подбородок.

— Как вы узнали, что у меня сегодня съёмки?

— Тебе не кажется, что пора бы уже перестать задавать такие вопросы?

А, вот он, прежний Чха Минхёк. Рю Довон хотел было спросить, не получал ли он звонка, но, заметив множество глаз вокруг, отнял свою руку. В этот момент подбежал менеджер Ким с полотенцем и тремя бутылками воды. Чха Минхёк, взяв Рю Довона за подбородок и слегка повернув его голову, принялся медленно лить ему воду в глаза.

— Моргай.

Рю До Вон повиновался, промывая глаза под струями воды, и сразу почувствовал себя намного лучше. Но покраснение не прошло. Чха Минхёк уже было собирался грубо вытереть лицо Рю Довона полотенцем, но, ослабив нажим, принялся вытирать осторожными, промакивающими движениями.

— Эй. Что ты там ему в глаза льёшь, принеси сюда. И ещё одну бутылку воды.

— …Что? Да, а, да…

— Быстрее, твою мать. Копаешься, как сонная муха.

— Да, да!

Менеджер Ким, совершенно не понимая, почему он подчиняется приказам этого хама, всё же, беспокоясь о Рю Довоне, побежал к реквизиторам, искоса поглядывая на режиссёра-постановщика. Тот с довольным видом вместе с режиссёром по боевым сценам просматривал на мониторе отснятый материал с Рю Довоном. «Хорошо, что сняли с одного дубля». Вскоре у монитора собралась толпа, и со всех сторон послышались восхищённые возгласы.

— А это кто? Раньше его не видел, внезапно появился, — спросила главная героиня, указав на Рю Довона и Чха Минхёка.

Менеджер Ким, с охапкой вещей в руках, обливаясь потом, пролепетал:

— А, э-э, э, а, это частный телохранитель актёра Рю Довона. Аха-ха. Ха-ха-ха-ха.

— Быстрее не можешь?!

От зычного крика Чха Минхёка все обернулись в его сторону, но тут же снова уткнулись в монитор. Лишь менеджер Ким с несчастным видом побежал обратно.

Чха Минхёк остановился у фургона с закусками, отправленного фан-клубом Рю Довона в знак поддержки. На огромном баннере сбоку грузовика красовалась надпись: «Наслаждайтесь вкусными угощениями от Довона и наберитесь сил♥», а рядом — изображение Рю Довона, держащего чашку. Чха Минхёк с серьезным видом разглядывал баннер. Разве это не фотография? Лицо Рю Довона, а тело какое-то пухленькое, словно нарисовано от руки. Чха Минхёк, не знавший слова «персонаж», изо всех сил пытался понять, почему лицо — фото, а тело — рисунок, но так и не смог.

— Попробуете пэксольги? — как раз в этот момент Рю Довон протянул ему маленький рисовый пирожок. Миниатюрный пэксольги, украшенный небесно-голубым зонтиком, был творением лавки «Пирожки от Токкэби». Фан-клуб остался доволен предыдущим заказом, и заказал их снова. Пирожки были маленькими и очень милыми, так что корзина почти опустела. Чха Минхёк, увидев пирожок, скривился.

— Не буду. Больше всего на свете ненавижу пирожки.

Из-за экспериментального духа Чхоряна, в офисе перепробовали столько ужасных пирожков, что теперь всех от одного их вида воротило. К тому же, у Чхоряна была широкая душа, и он всегда готовил свои чудовищные творения огромными партиями, раздавая всем подряд. Даже всеядный Чха Минхёк, который и траву жевал, от них отказывался. Рю Довон, не настаивая, взял пирожок себе и встал перед баннером. Чха Минхёк, попивая кофе, наблюдал за ним.

Рю Довон, включив на телефоне режим селфи, с улыбкой принял позу, чтобы в кадр попал и пирожок, и баннер. Чха Минхёк, нахмурившись, смотрел на него, не понимая, что тот делает, и лишь по щелчку затвора понял, что тот фотографируется.

Рю Довон сделал не один снимок, а целую серию, меняя ракурсы и выражения лица. «Природа вокруг такая красивая, зачем он фотографируется на фоне этого получеловека-полурисунка?»

Чха Минхёк, допив кофе, посмотрел на Рю Довона. Рука, державшая телефон, была чистой, без единой царапины. Это он отвёл его в туалет и, как и в прошлый раз, подул ему на рану. И Чонъюн говорил, что нужно избегать любых сексуальных контактов, но это был не «сексуальный», а «целебный», так что проблем быть не должно. «Хотя, конечно, я чуть было снова его не поцеловал, как в ту ночь…»

Что поделаешь, если в тесном пространстве, оставшись с Рю До Воном наедине, он видел лишь его губы? Чха Минхёк, осознав невероятный факт, что он, оказывается, святой, с трудом отвёл от них взгляд.

Рю Довон, выбирая удачный снимок, вдруг опустил взгляд на свою ладонь. Он долго смотрел на неё, не находя и следа от раны, а затем посмотрел на Чха Минхёка. Тому показалось, что Рю Довон притягивает его взгляд. Как противоположные полюса магнита, их взгляды встретились.

Рю Довон слегка помахал рукой.

— Спасибо.

Обычно Чха Минхёк на такое ответил бы: «Спасибо в карман не положишь», но сейчас он не мог быть настолько бесцеремонным. В голове было слишком много мыслей.

Он смотрел, как Рю Довон с мягкой улыбкой любезно разговаривает с человеком, похожим на владельца фургончика. В его душе царил хаос.

И Чонъюн сказал, что если он будет рядом с Рю Довоном, то очень скоро его духовное зрение полностью откроется. Время неведения ушло в прошлое. Теперь, когда он осознал реальность, верным поступком было бы держаться от него подальше и просто ждать, когда тот пересечёт реку Сандзу. Ему вообще не следовало появляться здесь. Он должен был спокойно, как подобает великому военачальнику, подавить свое желание увидеть его, которое оказалось сильнее любых разумных действий, и проявить сдержанность, но он не смог.

На душе было неспокойно. Когда он испытывал такое чувство в последний раз? Даже когда его связанного тащили в зал суда, он ничего такого не чувствовал. Даже когда он вместе с Ким Сокхо умирал в мире людей, он воспринял это как должное, не испытав ни малейшего беспокойства.

«Нужно уйти. Так будет правильно. И Чонъюн — отличный воин, он и сам прекрасно справится с этой чёртовой предварительной обработкой. А мне нужно держаться подальше».

…Но что делать, если постоянно так тянет увидеть его?

«Что я, как сопливый мальчишка, который не соображает, что делает?» Он пришёл сюда с твёрдой решимостью, но, увидев Рю Довона, его сердце затрепетало, как у подростка. У него была чёткая цель, он должен был сказать заранее подготовленные слова, но язык не поворачивался. «А-а-а!». Беззвучный крик застрял в горле. Хотелось, получив разрешение господина, забиться в горы и орать три дня и три ночи.

— Послушайте.

Но на зов Рю Довона он тут же откликнулся.

— Угу.

Причём довольно любезно. «Рю Довон мне что-то сказал…? Что этот человек со мной делает?!»

— Это самое популярное блюдо в этом фургончике, попробуете?

Почему он уже держит в руках этот чуррос, утопленный в мороженом?

— Я такое никогда не пробовал.

— Тогда, может, это хороший шанс попробовать?

Почему он ставит недопитой кофе, и с аппетитом обмакивает чуррос в ещё более сладкое мороженое и ест?

— Ну как?

— Сладко.

— Вам нравится?

— Угу.

— Я рад.

И почему он отчитывается перед Рю Довоном и продолжает есть? «…Ах, я с ума сойду». Чха Минхёк, набив щёки, замер.

— Эй.

В тот миг, когда Рю Довон встретился с ним взглядом, Чха Минхёк почувствовал, как чуррос застрял у него в горле. Перед глазами так отчётливо возник образ Рю Довона: волосы, собранные в пучок, и окровавленный ханбок. А поверх него — образ Рю Довона в одежде жнеца. Шляпа-кат и повязка-манггон, чёрный турумаги. Этот унылый чёрный халат, который он наденет вместо своего прекрасного голубого, — вот его будущее. Если Чха Минхёк на вершине, то Рю Довон — где-то внизу, на самой низшей ступени.

«… С ума сойти. Зачем я приплетаю сюда еще и статус, и ранг? Как же подло и низко». Чха Минхёк стряхнул с губ крошки сахара. Так больше продолжаться не может.

— Ты мне не нравишься.

От столь неожиданного заявления Рю Довон рефлекторно обернулся на владельца фургончика. К счастью, тот был занят жаркой чуррос и, похоже, ничего не слышал.

— Вы говорите о том, о чём я и не спрашивал… Раз тут могут услышать, может, поговорим в фургоне?

Он спокойно забрал у Чха Минхёка стаканчик с мороженым, поднял с земли его кофе и, вернув всё владельцу, повёл его к парковке. Чха Минхёк с тяжёлым сердцем смотрел на шелестящие полы его многослойного турумаги. Когда он наблюдал за ним с дерева, он видел только Рю Довона, и мысль о том, что вместо этого прекрасного наряда он должен будет носить чёрную униформу, угнетала его. «Почему, даже сказав, что он мне не нравится, мне не становится легче?»

Рю Довон открыл дверь самого дальнего фургона среди вереницы похожих. Менеджер Ким, спавший за рулём, вздрогнув, проснулся.

— Кх-х, хр-р. Кто… О? Довон. Закончили?

— Нет. Директор, извините, что разбудил, но не могли бы вы ненадолго нас оставить? Это не займёт много времени.

— А-а? Зачем?

Менеджер Ким, протерев сонные глаза, увидел за спиной Рю Довона нахального Чха Минхёка и, охнув, замахал руками. Он, видимо, решил, что Рю Довон так зол на этого хама, что решил с ним разобраться. Оставив кондиционер включённым, менеджер Ким вышел из машины, обошёл её и тихо прошептал Рю Довону:

— Довон. Как бы ты ни злился, рукоприкладство — это не выход.

— Да.

— Я буду рядом, как закончишь, позвони.

— Хорошо.

Менеджер Ким, приняв подавленный вид Чха Минхёка за злость, поспешно удалился. Рю Довон, сев в фургон, похлопал по сиденью рядом.

— Садитесь.

«Если я сяду туда, мы снова окажемся вдвоём в тесном пространстве. Я не уверен, что смогу удержаться и не поцеловать его». Чха Минхёк, поколебавшись, перегородил своим телом проход.

— Не надо. Поговорим так.

— Я бы хотел, чтобы господин Минхёк сел рядом. Или вы не хотите?

«А, чёрт… почему он так говорит?» Он чуть было не растаял. «Спокойно, спокойно. Нужно вернуть себе стойкость воина».

Рю Довон, если присмотреться, был то безразличен ко всему на свете, то внезапно становился совершенно другим. То он казался воплощением вселенской доброты, то, как лис, начинал соблазнять, и устоять было невозможно. Делал ли он это намеренно, или его безразличие было маской, а это — его истинное лицо? И без того в голове был бардак. Чха Минхёк отрезал:

— Я же сказал, ты мне не нравишься.

Это было уже третье отрицание.

— Ха-а, — коротко вздохнул Рю Довон.

«Так это из-за поцелуя?» Рю Довон, который никак не мог решить, считать ли замешательство от поцелуя Чха Минхёка серьезным или неважным, пришел к выводу: «Это не дотягивает до романтических чувств».

Но, похоже, у Чха Минхёка было другое мнение. Рю Довон молча смотрел на него, всем своим видом кричавшего: «Ты меня очень волнуешь». Мышцы на спине Чха Минхёка дёрнулись.

— Мой идеальный тип — ростом мне по грудь, с кроличьей мордашкой и весёлым нравом.

Оправдания, которых он и не готовил, посыпались сами собой. «Что он, робот, что ли… Вот он, живой пример поговорки: "сильное отрицание – сильное подтверждение"». Рю Довон, проведя рукой по лицу, безразлично спросил:

— Простите. Не помню, я вам что, в чувствах признавался?

— …Нет?

— Или вы переживаете из-за того, что я вас первым поцеловал?

— …А?

«Да быть того не может». Чха Минхёк был так занят самоотрицанием, что ни о чём другом и не думал. Он ведь даже рядом не садился, боясь, что они снова поцелуются.

— Чаще всего в жизни я слышал предложения женитьбы и признания в любви. Услышать в лицо, что ты кому-то не нравишься, оказалось гораздо неприятнее, чем я думал.

У него не было привычки играть с людьми, но раз уж и жнец, и Чха Минхёк, скорее всего, людьми не являлись, он говорил всё, что приходило в голову. Чха Минхёк, только что яростно всё отрицавший, сверкнул глазами.

— Жениться?! Кто тебе предложил жениться?! Кто?! Блядь, кто признался?! Какому ублюдку нужно ноги переломать?!

Рю Довон тем временем уже смотрел на него с откровенным отвращением.

— Вы же сказали, что я вам не нравлюсь. Почему так беситесь?

Он протянул свою здоровую ладонь.

— Сказали, что не нравлюсь, а руку мне вылечили. Появлялись каждый раз, когда мне угрожала опасность. Что дальше?

Не просто удар в больное место, а сквозное ранение. Чха Минхёк, стоявший спиной к солнцу, застыл. Он никогда не лез за словом в карман, а сейчас просто онемел. Рю Довон отвёл взгляд от его застывшего, почти зловещего лица. Глаза саднило.

— Если у вас есть другая цель, и вы предупредили меня заранее, чтобы я не заблуждался, то… а, минутку.

Он достал искусственные слёзы, но боль не утихала. Чха Минхёк смотрел, как Рю Довон, сморщившись, зажмурился, ожидая, когда боль пройдёт, и его собственный взгляд, наоборот, потемнел.

Он и с дерева несколько раз видел, как Рю Довон морщится от боли в глазах. Чха Минхёк сжал кулаки. В тот миг, когда он увидел вблизи, как Рю Довон страдает от боли, вызванной открытием духовного зрения, его мечущееся, перевернувшееся с ног на голову сердце, успокоилось. Ногти впились в ладонь.

— Рю Довон.

От тихого зова, плечи Рю Довона едва заметно дрогнули. Чха Минхёк, подавив в себе желание тут же протянуть руки и обнять его, процедил сквозь зубы:

— Что бы ты ни увидел впредь, считай, что ты ничего не видел. Просто прими это. Я пришёл, чтобы сказать это.

«Хочу обнять. Хочу поцеловать. Хочу снова взять за руку». Выбравшись из болота этих желаний, Чха Минхёк, оставив все сожаления, отвернулся.

— …

Тень исчезла, и в открытый фургон хлынул послеполуденный солнечный свет. Веки открылись медленнее, чем обычно. Рю Довон молча смотрел на лучи солнца, проникающие в салон. Голос, отрицавший свою симпатию, исчез, словно во сне.

Доричхон, единственное место в аду, удостоенное звания прекрасного, служило убежищем, где каждый мог найти покой. Над водной гладью безмятежного пруда сияла огромная полная луна, а прохладный шепот ветра, доносившийся от покачивающихся листьев высоких деревьев, напоминал чистую, нежную мелодию.

Тор, топ, топ. По безмятежному лесу Доричхона раздавались торопливые шаги. Это был Ким Сокхо, чьи нервы были на пределе.

— Да куда он, черт возьми, делся?!

Прошла целая неделя по земному времени с тех пор, как Ча Минхёк исчез. Ким Сокхо, которому знатно досталось за то, что он притворился Ча Минхёком, когда звонил Рю Довон, с того дня так и не смог найти своего босса. Работа накапливалась, из Буксана тоже искали Чха Минхёка, а тот, даже не объявив забастовку, просто исчез. Он обыскал весь Ад, но не нашёл и волоска.

Ким Сокхо тяжело вздохнул. В стороне раздался крик красной птицы. Он пришёл в Доричхон с последней надеждой, но всё оказалось бесполезно. Обыскав весь лес, Ким Сокхо, подойдя к залитому лунным светом пруду, тяжело опустился на землю.

«Если его и здесь нет… то я не знаю».

— Вернуться бы ему до того, как Великий Царь узнает. Я правда так больше не выдержу!

Если бы он курил, то мог бы выпустить свою ярость с дымом, но он умел только производить сигареты, а вот курить их — нет. Ким Сокхо безучастно смотрел на отражение луны в воде.

«Неужели он обиделся, что я ответил на звонок, и поэтому исчез? …Нет, ведь так? Если бы это было так, он бы обматерил меня, спросив, почему я ответил, а не просто пропал без вести...». Он почёсывал зудящую голову, когда отражение луны вдруг задрожало и изменило свою форму.

— А? Что такое?

Ким Сокхо, прищурившись, уставился на водную гладь. Едва заметная рябь усилилась, и из воды вдруг вынырнула огромная человеческая фигура. Потоки воды, словно водопад, мощно разлетелись во все стороны. Мирно сидевший на берегу Ким Сокхо, от неожиданности вскочил и выхватил свой драгоценный веер.

— Что, что такое?!

Ким Сокхо, увидев вышедшую из воды фигуру, откидывающую назад прилипшие, как водоросли, волосы, что выглядела похлеще любого водяного демона, и разглядев в лунном свете её лицо, закричал, не опуская веера:

— Генерал Чха! Ты почему оттуда вылез?!

Это был тот, кого он так долго искал, Чха Минхёк. От радости хотелось рыдать в голос. Чха Минхёк, с которого ручьями стекала вода, окинул взглядом Ким Сокхо, крепко сжимающего веер. Его взгляд был пустым.

— Чего тебе?

— «Чего тебе» — это я должен спросить! Ты где был вообще?! Знаешь, как я долго тебя искал?

Чха Минхёк, не обращая внимания на прилипшую к телу мокрую одежду, лишь вытряхивал воду из ушей. Он искал его неделю, с ума сходил от беспокойства, а виновник торжества был невозмутим. Хотелось пнуть его ногой.

— А в пруд ты зачем залез? Неужели всю неделю там сидел?

Но разумный и добродушный Ким Сокхо не стал его бить. Вид у Чха Минхёка был странный, и дело было не только в мокрой одежде. Даже когда он, нажевавшись ядовитой травы, провалялся целый день с парализованной левой бровью и пальцами на ноге, он не выглядел таким землисто-серым. А круги под глазами вообще были чёрные, как его одежда.

— Я не могу спать.

«Поэтому он неделю просидел в пруду? Что за бред?» Зрачки Ким Сокхо бешено заплясали.

— Ты же и так почти не спал…

— Еда в горло не лезет.

— Ты же и так ел, только когда было что, а так траву жевал…

Обычно, когда Ким Сокхо бил его фактами, тот огрызался: «Заткнись, качок», но сейчас Чха Минхёк лишь вращал своими стеклянными, как у рыбы, глазами. А затем, увидев сияющую в небе полную луну Доричхона, заскрежетал зубами.

— Блять, я так больше не могу!

— Нет, генерал Чха. То, что ты говоришь, и раньше было, эй! Куда ты!

— Не лезь.

— А? Почему! Расскажи мне сначала, а то вдруг ты наделаешь ошибок.

— Ну и что, если наделаю, блять? Когда это меня чужое мнение волновало?

Ким Сокхо поспешно бросился вперед и преградил ему дорогу.

— Успокойся. Если я смогу помочь, я помогу. Расскажи мне сначала.

— Да что ты знаешь....?

— Генерал Чха… я тоже командир. Не ты один. Я тоже кое-что могу.

— Ха!

— Ну что случилось? А?

Чха Минхёк глубоко вдохнул. Казалось, его вздымающаяся грудь медленно опустится, но...

— Эй, ты умеешь закрывать духовное зрение?

Ким Сокхо, не ожидав подобного вопроса, склонил голову набок.

— Почему вдруг духовное зрение? Но насколько я знаю, никто никогда не закрывал духовное зрение после того, как оно начало открываться... Хм, наверное, нет.

— Тогда проваливай.

Чха Минхёк прошёл мимо него. Ким Сокхо растерянно наблюдал за его широкой спиной, по которой струилась вода, совершенно сбитый с толку. Почему этот человек, добровольно заточивший себя в пруду, вдруг задаёт вопросы о духовном зрении, которое явно не имело к нему никакого отношения? И тут его осенило.

— Ты что, серьезно?! Это из-за кандидата в жнецы? У кандидата в жнецы открылось духовное зрение?

Чха Минхёк, уверенно шагавший прочь, замер. Он обернулся с таким ледяным взглядом, что даже могучее тело Ким Сокхо, не знавшего за собой никакой вины, дрогнуло.

— Ты с И Чонъюном в сговоре, да? Выкладывай начистоту!

Он снова завёл свою странную песню. «При чём тут командир жнецов?» Ким Сокхо, опешив, спросил:

— Э-э?

— Ты тоже из тех ублюдков, что хотят, чтобы я отстал от Рю Довона?

— Э-э-э?

Внезапно он вспылил. Увы, поводья были отпущены, и он миновал точку невозврата.

— Говорят, его духовное зрение открылось из-за меня, и если я не хочу, чтобы он мучился, то должен немедленно от него отстать и засунуть себя в этот пруд?!

— А?!

— Эй. Говоря по-простому, он всё равно умрёт, так неужели из-за тех нескольких дней, что ему остались, я, блять, должен проходить через это дерьмо и держаться от него подальше? Почему я должен терпеть это? Почему я?!

«Что он вообще несёт?» Ким Сокхо, слушая его тираду, думал, не слышит ли он инопланетную речь. Он не видел И Чонъюна с того самого дня, как исчез Чха Минхёк, и, естественно, ничего об этом не слышал. Поэтому ему потребовалось время, чтобы найти подходящий способ успокоить разъярённого Чха Минхёка. А тот, тем временем, пройдя мимо него, уже бежал к вратам, ведущим в восьмой круг ада. Ким Сокхо, догоняя его, взметал пятками песок.

— У-успокойся! Ну куда ты так?! Сначала я встречусь с командиром жнецов, выясню все детали и постараюсь решить всё в твою пользу, насколько смогу. А? Генерал Чха!

Но Чха Минхёк, не слушая, уже шагнул во врата. Ким Сокхо, последовав за ним, тоже бросился в вихрь.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

Двадцать Второй-рян, давний работник Управления башни Буксан, с милой улыбкой встретил посетителя, но тут же удивлённо округлил глаза. Перед ним, источая смертоносную ауру, стоял Чха Минхёк, промокший до нитки так, что сам водяной демон предложил бы ему дружбу.

«Его что, водой окатили?..» Но Двадцать Второй-рян, носивший ленточку с надписью «[Доброта♥Любовь♥Добро пожаловать♥Башня Буксан]», был обязан быть вежливым даже с водяным демоном, поэтому он тут же взял себя в руки. Чха Минхёк, не обратив на него ни малейшего внимания, прошёл мимо.

Как только он прошёл, токкэби скривился и беззвучно пробормотал: «Так тебе и надо», но, увидев запыхавшегося Ким Сокхо, снова расплылся в улыбке.

— Здравствуйте, командир стратегов.

В отличие от холодного приветствия, адресованного Чха Минхёку, сейчас в его голосе слышалась искренняя любезность. Ким Сокхо огляделся по сторонам.

— Вы не видели, куда пошёл генерал Чха?

— Наверное, в кабинет начальника.

— О, боже мой.

Ким Сокхо, побледнев как смерть, побежал в сторону кабинета, а Двадцать Второй-рян недоуменно склонил голову, пытаясь понять, что за чертовщина тут творится.

Тем временем Чха Минхёк, без стука ворвавшись в кабинет начальника, стоял перед столом, заваленным горой документов, пока с него стекала вода. Из-за горы бумаг показалась голова с идеально ровным каре. Это был начальник Кё Субок, давний соратник Чха Минхёка и бывший воин Ада. В круглых очках, с моложавым лицом, он безучастно окинул взглядом Чха Минхёка и снова опустил глаза на документы.

— Отчёт я получил от командира стратегов Ким Сокхо.

— Эй.

Шарк-шарк. Перьевая ручка без остановки скользила по бумаге.

— Будь я на месте генерала Чха Минхёка, я, учитывая, что дом рядом, зашёл бы переодеться. А не являлся бы сюда в таком виде.

— Эй. Кё Субок.

— Мне не о чем говорить с человеком, не соблюдающим элементарный дресс-код. Уходите.

Холодные слова вонзались в него, словно стрелы, но, разумеется, Чха Минхёк был не из тех, кто послушно уйдёт.

— Я хочу закрыть духовное зрение. Ты знаешь способ.

— Я сказал, уходите.

— У тебя голова варит лучше, чем у И Чонъюна. Я тупой, не понимаю, так что объясни. Из всех, кого я знаю в Аду, после Великого Царя ты самый умный.

Движение ручки прекратилось. Ш-ш-ш. Аккуратно сложенные стопки документов вздыбились, словно от порыва ветра, и снова опали. В нос ударил запах бумаги. Капли воды, срывавшиеся с кончиков пальцев Чха Минхёка, точечно намочили пол.

— Закрыть духовное зрение?

— Да. Можешь?

Маленькая фигурка резко встала, схватила стопку документов и, пройдя мимо Чха Минхёка, швырнула их на стол позади него. Кё Субок был единственным среди знакомых Чха Минхёку воинов, принципиальным до мозга костей. Он редко выходил из себя и всегда подходил к делу хладнокровно, следуя правилам. То, что он швырнул документы, означало, что он не просто зол, а на грани взрыва. Но Чха Минхёк даже не вздрогнул. Наоборот, он даже обрадовался, чувствуя, что Кё Субок знает ответ.

— Ты должен его убить.

Тот, кто строго придерживался разделения дел и личных отношений и всегда использовал вежливую речь, вдруг резко оборвал фразу. Чха Минхёк нахмурился, думая, что ослышался.

— Что?

— С первого раза не понял? Ты должен его убить. А потом предстанешь перед судом за нарушение запрета.

Единственным нерушимым запретом в загробном мире было вмешательство в человеческую жизнь. Убить человека, чьё время смерти еще не подошло, переправляя его через реку Сандзу, или забрать его живым. Естественный ход вещей, когда человек, прожив предначертанную ему судьбу, покидает этот мир, ценился превыше всего.

— Блять, ты думаешь, я пришёл сюда, чтобы эту хрень услышать?

Радость улетучилась, сменившись с трудом сдерживаемым гневом. Атмосфера накалялась. Чха Минхёк, шаркая ногами, подошел, и собрал разбросанные по столу документы.

Начало документа, явно представлявшего собой жалобу, гласило:

[О безрассудном злоупотреблении должностными полномочиями командиром гвардии Чха Минхёком]

Ниже был детально изложен каждый его шаг и действие за последнее время. Иными словами, это был донос. Угрозами выбил из кумихо защитные амулеты, покинул отряд во время выполнения приказа Царя Ёнчхона, не ограничился защитой кандидата в жнецы, а имел с ним многочисленные тайные встречи... Хорошо хоть, токкэби не проболтались про меч, этого в списке не было.

— И. Что с того?

Чха Минхёк бросил документы. Сейчас важнее было закрыть духовное зрение Рю Довона, а не искать ублюдка, написавшего эту чушь. Он надеялся, что его лучший друг и соратник Кё Субок предложит ему логичное решение, а не будет, как И Чонъюн, нести бред про секс. И он верил, что тот, конечно же, поможет.

— Он не тот человек, ради которого стоит позорить честь воина. Кандидат в жнецы? Думаешь, это так важно? Нет, это просто удачно попавшаяся на крючок рыба. И ты стоишь передо мной в таком виде, чтобы закрыть духовное зрение такого человека?

Но, черт возьми, этот грёбаный друг повёл логику в другую сторону. Чха Минхёк, отбросив отчаяние, с ненавистью посмотрел на него.

Кё Субок был особенно чувствителен к чести воина. Изначально и он, и все сотрудники Управления Буксан, были выдающимися воинами загробного мира. Прошло уже больше ста лет, как они сложили мечи и стали заниматься документацией, курсируя между миром живых и мёртвых.

Когда-то, когда Царь Ёнчхон ещё был принцем, Десять Царей пытались втянуть Кё Субока в интриги. Но принц, разгадав их замысел, заранее переманил его на свою сторону и, отправив в мир живых на гору Буксан, основал первое Управление. Вслед за ним туда отправились и верные ему воины, и они, превратив разваливающееся здание в крепость, стали сражаться не мечами, а с документами.

Управление Буксан, поначалу бывшее лишь формальностью, стало успешно функционировать не только благодаря расчётливому и умному Кё Субоку, но и потому, что все боялись Царя Ёнчхона, даже когда он был принцем. К тому же, его подчинённый, Чха Минхёк, лучший воин своего времени, не спускал с них глаз, и Десять Царей, хоть их план и провалился, не смели и слова сказать. Немалую роль играло и то, что Чха Минхёк очень ценил Кё Субока как товарища.

Чха Минхёк, которого знал Кё Субок, хоть и был груб на язык, обладал исключительной способностью оценивать ситуацию и бесстрашно вёл за собой. В бою на мечах его мог победить лишь его господин. И, что самое важное, он был преданным слугой, готовым отдать жизнь за своего господина. Благодаря этому, несмотря на его легкомысленное и развязное поведение, он был примером для всех воинов. Но…

— Когда я, оставив пост воина, отправился в мир живых, я не колебался ни секунды, потому что у меня был ты. И ты заставляешь меня видеть такое? Потерял голову из-за какого-то человека, ничтожного смертного, который скоро умрёт и станет жнецом!

Голос Кё Субока сорвался на крик. Его маленькое тело, не достававшее Чха Минхёку и до груди, пылало жаром. Сжатые губы Чха Минхёка дрогнули. Он не понимал, хвалят его или ругают. Нет, судя по тому, как у него всё переворачивалось внутри, это определённо была ругань. Чха Минхёк усмехнулся.

— А, так ты мне верил? Ты, блять, мне верил? Так почему ты сейчас так себя ведёшь?

Раз уж он ему доверял, то должен был, несмотря ни на какие слухи, встать на его сторону, разве не так? Он должен был проигнорировать этот донос, а не злиться в одиночку. У Кё Субока была такая власть. «Зачем ты злишься, рвёшь бумаги, устраиваешь истерику? Чего ты от меня хочешь?» От того, что Кё Субок потерял самообладание, он почувствовал себя преданным. Глаза Чха Минхёка налились кровью.

— …Так?

От тела Кё Субока пошла взрывная волна энергии. Чха Минхёк, не уступая, ответил своей красной аурой. Напряжение заполнило кабинет.

— Раз уж начали, давай поговорим. И что с того? Какое вам дело до того, что я делаю с Рю Довоном?

Чха Минхёк и не заметил, что, в отличие от разговора с Царём Ёнчхоном, он не стал яростно всё отрицать.

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказал? — ошеломлённо спросил Кё Субок.

Ба-бах! Чха Минхёк, не сдержавшись, пнул стол, и тот, как мяч, отлетел и врезался в диван.

— Блять, я что, что-то с ним сделал, что меня все со всех сторон достают? Я хочу закрыть его духовное зрение, это что, смертный грех? Какое ты имеешь право называть его ничтожеством? Рю Довон вам, блять, что, собственность? Я хочу исправить то, что натворил, а вы мне все, блять, несёте какую-то чушь!

— Чха Минхёк! Ты в своём уме?!

— А что, если не в своём, блять? Все вокруг говорят, что я с ума сошёл, так может, мне и жить как сумасшедший, чтобы оправдать их ожидания?!

Оглушительный крик ударился о стены кабинета, вызвав вибрацию. Кё Субок, уже не просто ошарашенный, а потрясённый, посмотрел на Чха Минхёка и усмехнулся.

— Ты, видимо, забыл, но основа основ для воина — не иметь личных привязанностей. Ты нарушаешь даже это правило.

— Следи за языком. Если не хочешь умереть.

— А давай, будет весело. Избить тебя до полусмерти, сделать калекой, может, тогда ты в себя придёшь. А?

— Эй! Блять, Кё Субок. Ты договорил?!

— Не смей называть моё имя!

Кабинет начальника наполнился напряжением, словно вот-вот могла начаться драка. И Чха Минхёк, и Кё Субок, не в силах сдержать тяжёлого дыхания, угрожающе смотрели друг на друга. Столкновение их мощных энергий, не выявив победителя, отскочило к окну, и стекло с грохотом лопнуло, брызнув осколками во все стороны. Один из них, прочертив новую царапину по старому шраму под глазом Чха Минхёка, покатился по полу.

Кё Субок буравил егояростным взглядом. На его щеке тоже виднелся свежий порез. Ещё мгновение — и они бы схватились за мечи, чтобы вспороть друг другу животы.

За тонкой дверью кабинета слышалось обеспокоенное бормотание собравшихся: «Может, войти и разнять их?», «Да разве их разнимешь? Вот же беда», «Может, Чхоряна позвать?». Ссора с Чха Минхёком устроила в управлении целый переполох. Кё Субок, с трудом вернув себе самообладание, провёл рукой по волосам. Порез на щеке тут же затянулся.

— Я верил, что ты, в отличие от других, никогда не поддашься бесполезным чувствам. Очнись и не веди себя как идиот.

Царапина под глазом Чха Минхёка тоже мгновенно затянулась, оставив лишь старый шрам, но треснувшая дружба так легко не восстанавливалась. Жалоба Кё Субока была упрёком, который Чха Минхёк и сам себе не делал. Он, с выражением крайнего раздражения, посмотрел на Кё Субока, а затем, решив, что в такой атмосфере говорить больше не о чем, схватил свой меч, готовый уйти.

— Да. Ты прав, блять. Живи и дальше в своём величии и достоинстве. А этот идиот пойдёт своей дорогой.

Бросив на прощание ругательство, Чха Минхёк отвернулся. За его спиной Кё Субок тяжело вздохнул.

— Перед тем как ты пришёл, пришёл отчёт. Дата смерти кандидата в жнецы изменилась.

Рука Чха Минхёка, уже готовая сорвать с петель дверную ручку, замерла.

— Что?

— Не лезь в это.

На лице Чха Минхёка не осталось и следа эмоций. Не веря своим ушам, он, словно одержимый, подскочил к Кё Субоку и схватил его за грудки. Тот, резко сбросив с себя очки, попытался вырваться, но хватка Чха Минхёка была на удивление крепкой.

— Когда?

Его губы мелко дрожали. Кё Субок изо всех сил пытался отцепить его руки.

— От… пусти, я сказал.

— Блять, когда?!

Перед глазами панорамой пронеслись короткие встречи с Рю Довоном. Тепло его губ всё ещё так отчётливо ощущалось, что он, даже погрузившись в пруд Доричхона, не мог уснуть и постоянно думал о нём. А теперь… теперь дата его смерти изменилась. «А если это сегодня? Если в этот самый миг? Если Рю Довон уже пересекает реку Сандзу?»

«Спокойно. Этого не может быть. Если бы это случилось, я бы узнал. Все жнецы слетелись бы к нему, я бы точно заметил».

Чёрт, свихнуться можно.

Он разжал руки, и Кё Субок, отлетев, тут же вскочил и схватился за меч. Чха Минхёк, не обращая на него внимания, пытался унять бурю в душе.

— Я всё это время ошибался, — пробормотал он с горькой усмешкой и, подняв голову к потолку, попытался отдышаться. — Нужно было делать по-своему, а не слушать этих умников. Да.

Чха Минхёк опустил голову. Его губы скривились. Проигнорировав Кё Субока, который, прикрыв лоб, что-то бормотал себе под нос, он с такой силой распахнул дверь, что та чуть не слетела с петель. Слухи о его ссоре с начальником, видимо, уже дошли до парковки, и там собралась целая толпа зевак. Под его ужасающим взглядом толпа расступилась, но продолжала шептаться. Увидев разгромленный кабинет и Кё Субока, в ярости пинавшего диван, все благоразумно замолчали и разошлись.

— Генерал Чха.

Ким Сокхо с тревогой в голосе догнал его. Чха Минхёк, даже не взглянув в его сторону, отрезал:

— И ты заткнись. С этого момента я сам разберусь.

Он проснулся посреди ночи от острой боли в глазах. Рука, высунувшись из-под одеяла, нашарила на тумбочке искусственные слёзы. Он так часто ими пользовался, что теперь мог закапать глаза даже в полной темноте. Прохладные капли опустились на глазное яблоко, принося знакомую, надоевшую боль.

Пока Чха Минхёк неделю просидел в пруду Доричхона, Рю Довон выполнил бесчисленное количество дел. Прошла автограф-сессия в честь рекламной кампании одежды, были две фотосессии для журналов, и он съездил в студию для озвучивания законченного фильма. На завтра была назначена читка сценария новой дорамы.

Неделя в его жизни была очень коротким сроком. Напряженные и насыщенные дни мгновенно поглотили эти семь дней. Рядом с ним, как и всегда, были менеджер Ким и взятый в заложники жнец, а на каждой съёмочной площадке его встречали новые люди. В его, уже ставшей привычной жизни, не было только Чха Минхёка, если не считать того, что глаза стали болеть ещё сильнее.

«Что бы ты ни увидел впредь, считай, что ты ничего не видел. Просто прими это».

Последние слова, оставленные Чха Минхёком, были, честно говоря, бесполезны. Как можно не видеть то, что видишь? Рю Довон изо дня в день видел существ, что нельзя было назвать людьми. Среди них были и те, кто, воспользовавшись кратковременным отсутствием жнеца, подкрадывался к нему и разевал гнилую пасть, и те, кто, пуская слюни, пытался подползти и лизнуть его лодыжки и икры.

Честно говоря, зрелище было не из приятных. Нет, не просто неприятных – отвратительных. Обычный человек, увидев такое, упал бы в обморок, но Рю Довон, уже привыкший к подобному, дошёл до стадии, когда это было уже не так уж и невыносимо.

Ему было всё равно, в каком виде они разгуливают, лишь бы не мешали работать. Но, видимо, это было слишком большим желанием. При виде Рю Довона, призраки начинали пускать слюни и жадно смотреть на него.

[Сладко пахнет]

[Сладкий запах]

[Хи-хик, сладенькое, пахнет сладеньким!]

Они издавали эти странные стоны. Даже на расстоянии их голоса, словно шёпот, отчётливо доносились до него, царапая натянутые до предела нервы. Поэтому в нерабочее время Рю Довон не снимал наушников.

Менеджер Ким не находил себе места от беспокойства. После окончания одного проекта и до начала другого, можно было не соблюдать диету и есть вволю, но Рю Довон на корпоративе съел всего две порции самгёпсаля. Он даже отказался от супа и лапши, лишь пил соджу, и директор с менеджером Кимом только и делали, что переглядывались, не чувствуя вкуса еды.

«Довон-а. Тебе нужно поесть. Ты в последнее время совсем не ешь».

«Да, в перерывах нужно набираться сил».

Дело было не в отсутствии желания, а в полной пропаже аппетита. Что бы он ни ел, всё было безвкусным, как бумага, и он решил, что лучше уж совсем не есть, чем делать это через силу. Проблема была в том, что он стал есть меньше, чем во время строгой диеты. За неделю Рю Довон похудел на три килограмма, и его черты лица стали ещё более резкими. Тренер, сокрушавшийся, что он потерял целый килограмм мышечной массы, составил новую программу тренировок. Он говорил, что возможность вернуться к прежнему графику появится, только когда он наберёт вес, и вручил ему кучу протеиновых напитков, от которых его несколько раз чуть не стошнило.

К несчастью, Рю Довон прекрасно понимал, почему у него пропал аппетит и почему он становился всё более раздражительным. Всё из-за Чха Минхёка, который внезапно появился, провозгласил «Ты мне не нравишься», даже не спросив его мнения, и исчез.

В первый день после его исчезновения он отнёсся к этому спокойно. Он пришёл к выводу, что это не романтические чувства, и пытался успокоиться. Он не собирался заводить с ним роман из-за одного поцелуя, да и до этого он и не воспринимал его как потенциального партнёра. (К тому же, поцелуев ему и на съёмках хватало.) Поэтому было лучше похоронить эти мысли, пока разум не запутался еще сильнее. Так он и провел три дня.

Проблема началась ночью. Вопреки его ожиданиям, что из-за занятости он не будет о нём думать, Чха Минхёк появлялся повсюду: в спортивной сумке, где все еще лежала палочка для сого; на проспекте за окном машины; у входа в студию; на подземной парковке; в защитном амулете, до сих пор висевшем на входной двери.

В полночь, на четвёртый день, Рю Довон, глядя на амулет, наконец признался себе. Он хочет встретиться с Чха Минхёком. Хочет встретиться и спросить, зачем он сказал те слова, из-за которых он не может сосредоточиться на работе, и почему он не появляется, когда вокруг него кишат призраки, а он даже слышит их голоса. Подавленное смятение всколыхнулось и перевернуло всё внутри.

«Но я от тебя всё равно не отстану».

«Зачем было давать обещания, которые ты и не собирался сдерживать?»

Вопросы продолжали накапливаться. К концу недели Рю Довон, как и сегодня, просыпался даже посреди ночи. Симптомы боли в глазах стали лишь предлогом. Закрывал он глаза или открывал, ему мерещился Чха Минхёк.

Из-за искусственных слез сон пропал, и он, в конце концов, встал с кровати. Надев очки, он в пижаме вышел в гостиную и тяжело опустился на диван. На столике лежало несколько сценариев, которые он просматривал. Он взял один из них, но буквы не складывались в слова. Рю Довон, по привычке, закрыл глаза и сделал гимнастику для глаз. Боль становилась всё сильнее.

«Чёрт, вот же…» У него даже возникло сомнение, правильно ли он делает, что терпит, не имея ни лекарства, ни решения.

— Глаза сильно болят? — спросил жнец, незаметно подкравшись и сев рядом, поджав колени.

Рю Довон открыл глаза и прислонил голову к спинке дивана, чувствуя головокружение от бессонницы. За неделю, проведённую с ним наедине, без Чха Минхёка, жнец, похоже, решил, что они стали довольно близки. Рю Довон намеренно позволял ему эту фамильярность.

— Да. Болят.

Услышав его будничный ответ жнец так зажмурился, словно это у него болели глаза, и принялся их тереть.

— Тут ничего не поделаешь. С этим ничего нельзя сделать… — жнец замялся, так и не решившись заговорить о духовном зрении.

Видимо, он искренне верил, что Рю Довон не мог слышать их разговоры на набережной Хангана.

«Кстати, я так и не получил ответа на свой вопрос. Не от Чха Минхёка, а от того, кто им притворялся. Какое отношение духовное зрение имеет к Чха Минхёку, и что значит „кандидат в жнецы“?»

Чха Минхёку предстояло ответить на многое. Вспомнив о нем, Рю Довон почувствовал себя смешным, проводящим ночь без сна в таком состоянии, но одновременно в нем закипела ярость.

— Господин Минхёк очень занят? — небрежно спросил он.

Жнец от неожиданности подскочил.

— Г-господин Минхёк?! Ты так называешь командира гвардии?!

— А. Привычка с автограф-сессий. Мне так удобнее, господин жнец.

— А-а. Ай, как напугал.

— Так почему же господина Минхёка не видно? Он не появляется, и вы из-за этого не можете уйти и работаете сверхурочно.

На эту намеренную лесть жнец заметно расправил плечи.

— Это не сверхурочные, сегодня я ухожу в час Чин*. И я нахожусь рядом с тобой с разрешения командира жнецов... упс.

«Командир жнецов? Я знал, что Чха Минхёка называют командиром гвардии, но о командире жнецов слышу впервые. Раз он тоже командир, то, возможно, он близок с Чха Минхёком и знает, где его искать?». Рю Довон, отложив сценарий, повернулся к нему. Жнец замахал указательным пальцем.

— Нельзя, нельзя. Я признаю, что проболтался, но не пытайся ничего узнать.

— Да мне и рассказать-то некому, может, поделитесь?

Рю Довон улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой, от которой млели фанаты. Пусть он был в пижаме и с растрёпанными волосами, актёр оставался актёром. Жнец, падкий на смазливые личики, напрочь забыл, что его снова водят за нос, и самодовольно затрещал:

— Ты всё равно скоро умрёшь, чего тебе так интересно? Попадёшь в загробный мир, и так всё узнаешь, даже если не захочешь, так что наслаждайся настоящим.

Взгляд Рю Довона мгновенно потух. К сожалению, жнец этого не заметил.

— А… я скоро умру? — с улыбкой в голосе тихо спросил он.

Жнец даже напевать начал.

— Да! Тебе и месяца не осталось… — он оборвал себя на полуслове, когда с опозданием понял, что натворил, и побледнел.

Рю Довон, оперевшись локтем о спинку кровати и подперев голову рукой, усмехнулся.

— Я умру, значит. И когда же?

— Кья-я-я!

В жнеца, пытавшегося сбежать, полетел сценарий. Он не потерял сознание, но удар был таким сильным, словно в него бросили не стопку бумаги, а кирпич, и он, нелепо перевернувшись в воздухе, распластался на полу. Ноги в пушистых тапочках, шурша, приблизились к нему, и Рю Довон сел на корточки, глядя ему в глаза.

Это была его ошибка — он поверил, что они с Рю Довоном сблизились, и расслабился. Жнец, увидев в холодных глазах Рю Довона отчётливо проступившую синеву, понял, что тот всё это время играл с ним, используя его.

— Отлично. У меня много вопросов. С чего бы начать…

Рю Довон поднял руку, и перепуганный жнец завопил:

— Т-т-ты, т-ты, р-руками не трогай, не трогай!

— Почему? Я же просто погладить хотел. Вам же нравится. И за руки держаться тоже нравится.

Рука, зависшая в воздухе, опустилась ему на голову и начала медленно гладить. Жнец, содрогаясь, не мог смотреть в его духовные глаза и отводил взгляд. Рука Рю Довона спустилась с головы и накрыла его холодную ладонь.

— Так где сейчас господин Чха Минхёк?

Ласковое прикосновение было острым, как лезвие. Жнец затрясся.

— …Так что я очень хотела поговорить с вами наедине, господин Довон. Простите, что так поздно. Просто охрана менеджера Кима была чересчур бдительной.

Посреди ночи зазвонил незнакомый номер. Он подумал, что это Чха Минхёк, и поспешно ответил, но, к сожалению, вместо привычного голоса в ушах раздалось резкое приветствие директора Чхве. Рю Довон сухо ответил.

Поскольку это был человек из индустрии, он не мог просто повесить трубку, и они встретились в круглосуточном кафе недалеко от его дома. Сегодня на рассвете, после слёзного признания жнеца, в голове Рю Довона царил такой хаос, какого не было за все двадцать семь лет его жизни, так что болтовня директора Чхве пролетала мимо ушей. Рю Довон поднял взгляд от своего капучино с пышной пенкой. Директор Чхве, скрестив руки на груди, с интересом смотрела на него.

— Вы сейчас без макияжа?

— Да.

— У господина Довона, должно быть, кожа от природы такая. Как может лицо без макияжа быть ещё красивее?

— Спасибо.

— Для настоящих красавцев макияж — это лишь дополнение. Теперь я понимаю, почему у вас такие хорошие отзывы после автограф-сессий.

Жнец сказал, что он умрёт 31 мая. Сегодня было 10 мая. До его смерти оставалось всего три недели. Он угрожал ему, бросая в него предметами, так что жнец вряд ли солгал. Рю Довон не мог поверить, что скоро умрёт. Это казалось таким нереальным, что он даже не мог отнестись к этому серьёзно.

Но если рассматривать недавние события через призму «смерти», то это уже не казалось таким уж неправдоподобным. Появление жнецов, которых он и не думал когда-либо встретить, могло быть предзнаменованием. Ведь существует поверье, что, когда приходит время умирать, человек видит жнеца смерти. Та странная тварь, которую он принял за призрака, тоже. Липкая текстура и отвратительный запах твари, что бросилась на него, неся какой-то бред, он не забыл до сих пор.

«Я умру».

По иронии судьбы, это было похоже на то, что он чувствовал в семь лет, когда мама, взяв его за руку, вела в приют. «Больше не придётся смотреть на часы, не придётся считать от одного до шестидесяти, я смогу вырваться из этого ада». Рю Довон смотрел в окно, как тот маленький мальчик, который изо всех сил скрывал страх под маской облегчения, глядя на игровую площадку.

— Господин Довон?

Директор Чхве постучала по столу. Рю Довон, не отводя взгляда от окна, прошептал:

— Прошу прощения, но я не собираюсь подписывать контракт с «Шимпхё».

— Почему? Так привязались к своей семье?

«Семья…» Горький смешок вырвался из его груди. Он так давно не слышал этого слова. У Рю Довона тоже была семья. Люди, которые, сжавшись в комок, проводили ночи в тесной комнатке. Монстр по имени отец, который неизменно появлялся, когда стрелки часов были между тремя и четырьмя. У маленького мальчика, который, разделив минуту на шестьдесят секунд, без конца считал, молясь, чтобы это адское время поскорее прошло, тоже была семья.

Он так хотел выбраться из этого болота тикающих стрелок. Он думал, что если похоронит прошлое и начнёт новую жизнь, то избавится от этой сводящей с ума одержимости. Поэтому Рю Довон, бросившись в мир с пустыми руками, боролся со временем.

Он так стойко принял недавние странные явления не из-за своего невозмутимого характера. Он просто хотел жить, как все. Лишь этого. Появись перед ним не жнец смерти, а дикий зверь, он бы с готовностью принял и это, лишь бы обрести покой.

Но наградой, данной ему, была лишь одна-единственная возможность поспать подольше. А теперь его ждало не освобождение, а смерть. Какой смысл был сидеть с директором Чхве и обсуждать переход в другое агентство?

— Мне больше нечего сказать. Я пойду. Поздно уже, добирайтесь осторожно.

Он встал и поклонился. Директор Чхве, глядя на него, скрестила руки на груди.

— Хм, не думала, что меня так сразу отошьют… Тогда дайте мне ещё пять минут. Я скажу вам условия без торга. Господин Довон, во второй половине этого года вы начинаете съёмки в дораме сценаристки Ким Юн, верно? Мы предлагаем вам главную роль в новом проекте сценаристки Ли Чжиха, который выйдет во второй половине следующего года. Вы же знаете Ли Чжиха? А знаете ли, что Ким Юн — её ученица?

Он прекрасно знал. Каждая дорама, которую она писала, становилась хитом, и актёры мечтали поработать с ней. Её ученица, Ким Юн, следуя по стопам наставницы, тоже была известна своими шедеврами. Если бы он снялся в двух этих проектах подряд, его карьера пошла бы по прямой дороге к славе.

«Вторая половина следующего года…» В обычное время он бы, скрывая волнение, сделал вид, что обсуждает контракт. Но сейчас была проблема не в Ли Чжиха, а в том, что ему нужно было отказаться и от дорамы Ким Юн, так что о следующем годе не могло быть и речи.

От мысли, что он умрёт 31-го числа этого месяца, он чувствовал не жадность, а опустошение. Рю Довон с улыбкой покачал головой. Во рту было горько.

— Вам лучше поискать другого актёра. Я пойду.

Директор Чхве, отодвинув стул, вскочила и бросила свой последний козырь:

— Я лично позабочусь о том, чтобы через два года вы были в Каннах. Вам не кажется, что для вашего таланта и внешности ваше нынешнее агентство — слишком мелкая тарелка?

На лице Рю Довона, стоявшего к ней спиной, не было и тени эмоций. Безразличие, словно тень, скрывало его измученную и израненную душу.

— Всего доброго.

Рю Довон стал первым человеком в этом мире, с которым он попрощался.

Директор Чхве, проводив его взглядом, коротко выругалась, плюхнулась на стул и залпом допила остывший кофе.

Рядом с Рю Довоном, шедшим, засунув руки в карманы брюк, незаметно пристроился жнец. После утреннего инцидента он не проронил ни слова и лишь с опаской поглядывал на него. Рю Довон, отбросив проявленную ранее любезность, теперь откровенно игнорировал его. От этого небывалого безразличия перепуганный жнец, когда Рю Довон посмотрел в его сторону, испуганно отскочил.

Час Чин (진시): Пятый час из двенадцати страж. Соответствует времени с семи до девяти утра.

— ...Хик! — Жнец, опешив от неожиданности, вздрогнул, резко отлетел к придорожному дереву и, прижавшись к нему, притворился, будто прячется.

Не дождавшись никакой реакции, он осторожно выглянул из-за ствола. Рю Довон смотрел не на него, а куда-то вдаль, на четырёхполосное шоссе. Жнец, заметив, что на него даже не обратили внимания, неуверенно отпустил дерево.

— Почему я никого не вижу? — спросил Рю Довон, не отводя взгляда от дороги. Жнец, недолго думая, указал пальцем на себя.

— Ты... ты у меня спрашиваешь?

— Да. Последние несколько дней я никого не вижу.

Он был совершенно не похож на того Рю Довона, который с устрашающим видом швырял вещи и требовал сказать, где находится Чха Минхёк. Конечно, в его сухом вопросе не было привычной доброжелательности, но жнец подумал: «И на том спасибо», — и быстро-быстро заморгал.

— Это потому что...

Он не мог ответить на вопрос, где находится Чха Минхёк. Ещё бы! Будь он, простой жнец, в курсе, где командир, он бы не убегал от него, поджав хвост, при каждой встрече. Сколько дней Рю Довон не видел Чха Минхёка, столько же и жнец его не встречал. Он слышал только, что Чха Минхёк слишком занят, чтобы подниматься из вод, поэтому текущими делами занимается сам глава жнецов.

Когда жнец честно ответил, что не знает, Рю Довон равнодушно сказал: «Вот как», — и поднялся, а потом и вовсе ушёл в свою комнату. В тот день жнец от страха так и не смог уснуть.

— Не знаю, из-за господина Чха Минхёка или из-за вас, но призраки хоть и не нападали, но появлялись очень часто. Почему сейчас я их не вижу? Разве они не должны появляться ещё чаще, если ходят слухи о моей скорой смерти?

В прошлый раз он назвал его «господин Минхёк», а сейчас просто «господин Чха Минхёк».

Жнец сглотнул. Призраки не появляются рядом с Рю Довоном, вероятно, потому, что глава жнецов тихонько всех зачищает. Эта мысль вызывала у жнеца ещё больший страх. Наверняка глава жнецов следит и за ним, за простым жнецом, который остаётся с кандидатом, и так же безмолвно устраняет призраков. Это было вполне в его духе.

И Чонъюн, его начальник, обладал тем, чего не было у Чха Минхёка — рассудительностью. Если говорить о страхе, то его непосредственный начальник, И Чонъюн, был куда страшнее, чем чужой командир, Чха Минхёк. Если он узнает, что жнец болтал лишнее перед «подопечным», как это обычно делает Чха Минхёк, то его могут стереть с лица земли. Причём не понарошку, а по-настоящему. Нужно впредь быть осторожнее. Потому что быть стёртым куда хуже, чем просто жаловаться на свою работу.

— Я, я здесь, поэтому!

— Вот как?

Рю Довон повернул голову и посмотрел на жнеца. Жнец, уже почувствовавший вину, неловко пробормотал:

— Поэтому, будь со мной добрее...

— О, как только заговорил, сразу вижу одного, — Рю Довон указал рукой.

На том месте, куда он указал, по земле полз дух, погибший в результате несчастного случая. Его тело, если это можно было так назвать, было совершенно чёрным, а вместо крови с него капала густая чёрная слизь. Это был злой дух. Жнец, который до этого ни разу не видел злых духов, охраняя Рю Довона, впал в панику. К сожалению, у него не было способностей, чтобы справиться с подобной нечистью.

— Нам нужно уходить. Если он приблизится, он попытается причинить тебе вред!

Но Рю Довон стоял как вкопанный, наблюдая за движением призрака. Тот, с подрагивающей расплавленной кожей, резко свернул в их сторону. В отличие от жнеца, который не находил себе места, Рю Довон смотрел на это с полным безразличием.

— Вы же сказали, что я умру 31-го? Значит, что бы он со мной ни сделал, я же не умру?

— Всё не так просто!.. Ты обладаешь духовным зрением, значит, он попытается съесть тебя!

Не успел жнец закончить фразу, как расплавленное тело злого духа начало разбухать, увеличиваясь в размерах. Жнец побледнел, как тогда, когда Рю Довон застал его с талисманом в гримерке.

— Беги! Скорее! Я как-нибудь справлюсь, а ты беги!

Рю Довон огляделся и подобрал разбитую люминесцентную лампу, которую кто-то выбросил под деревом. Тем временем злой дух уже стал выше Рю Довона и накатывал на них, как чёрная волна.

[Пахнет сладенько... так сладко...]

Рю Довон не мог вспомнить, но ему казалось, что он слышал подобное раньше. Он не пользовался сладким парфюмом, поэтому не понимал, откуда этот «сладкий» запах. Он слегка сжал лампу в руке, затем провёл пальцем по мозолям на ладони, а потом взглянул на запястье. Почему именно сейчас ему вспомнился Чха Минхёк, который держал эти руки и вдыхал в них жизнь...

— Как же это бесит... — пробормотал Рю Довон себе под нос и сжал лампу, как меч.

Злой дух быстро пересёк дорогу и заслонил Рю Довону весь обзор, погрузив его в кромешную тьму.

Важно заметить: Рю Довон не хотел умирать. Он никогда даже не думал о смерти. Ему приходилось в одиночку пробивать себе дорогу в жизни, и ни разу у него не возникало желания всё бросить, и уж тем более он не искал спасения в смерти, мечтая о покое, как другие. Для этого невинного молодого человека, оказавшегося лицом к лицу со смертью, цвет внезапно свалившегося на него испытания был таким же тёмным, как этот злой дух.

Он не хотел умирать. Он только начал жить нормально, так почему он должен умирать? Человек рождён, чтобы умереть, таков закон жизни, но он не хотел. Если бы он хоть раз пообещал себе дожить до какого-то возраста, ему было бы не так обидно. Рю Довон стиснул зубы и выжил, чтобы открыть завесу своей беспросветной жизни. Стало очень больно от того, что его будущее, о котором он так мечтал, превратилось в какой-то фарс. Он так долго терпел, был таким стойким, и зачем? Сколько же он... сколько же он...

Умереть. Хорошо, он умрёт. Но он не собирался умирать просто так. Секундная стрелка его жизни, которая всегда двигалась прямо, начала вращаться в обратную сторону.

— А-а-а! Командир-р-р-р! Пожалуйста, помогите!

Отчаянный крик жнеца разнёсся по улице. Рю Довон, не упуская момента, замахнулся люминесцентной лампой. В его глазах, которые дико светились, появилась яростная решимость, какой жнец никогда раньше не видел.

— Командир, вы где?! Пожа… а-а-а?!

В этот момент откуда-то прилетела чёрная куртка и накрыла голову жнеца. Пока тот барахтался, пытаясь освободиться из этой ловушки, Чха Минхёк, появившийся ещё быстрее, уже держал в руке обнажённый меч. Когда люминесцентная лампа, которой замахнулся Рю Довон, была в миллиметрах от того, чтобы проткнуть злого духа, Чха Минхёк заблокировал её остриё правой рукой, а левой взмахнул мечом и разрубил призрака.

Из-за небольшой разницы во времени лампа пронзила ладонь Чха Минхёка, разорвав её тыльную сторону. Левая бровь Чха Минхёка дёрнулась. Но, не обращая внимания на боль, он схватил Рю Довона за затылок и прижал его к своему плечу. Дрожащее дыхание Рю Довона хаотично обдавало его плечо.

Слизь злого духа, уничтоженного без единого звука, прилипла к лезвию меча. С тихим шипением энергия, исходившая от клинка, поглощала чёрные останки убитого злого духа. Чха Минхёк, который хотел было похлопать Рю Довона по спине, увидел люминесцентную лампу, торчащую из руки, и машинально выругался. Он не мог обнять его этой рукой. Ему ничего не оставалось, как молча, одними губами, позвать жнеца, который, обнимая куртку, дрожал в стороне: «Иди сюда».

— Я, я, я?! — Жнец робко подошёл.

Чха Минхёк молча махнул рукой, в которой застряла лампа. Это был приказ вытащить её. Чтобы Рю Довон, увидев его рану, не впал в шок, Чха Минхёк сильнее прижал левую руку к его затылку, не давая поднять голову.

— Если просто вытащить, это б-будет больно…

Под свирепым взглядом Чха Минхёка, который велел ему заткнуться, жнец, готовый расплакаться, с силой выдернул лампу. Хлынувшая из раны кровь тут же залила пальцы и закапала на землю, но в тот же миг пробитая дыра начала затягиваться. Рука чувствовала неприятное покалывание и зуд.

— Что такое? Что случилось?

— Ой, посмотрите на его руку!

Люди из ближайших магазинов высыпали на улицу, создав суматоху. Увидев Чха Минхёка, из руки которого хлестала кровь, и на Рю Довона, которого он прижимал к себе, кто-то вскрикивал от ужаса, а кто-то, беспокоясь о ране, спрашивал, всё ли в порядке, предлагая вызвать скорую. Чха Минхёк не отвечал, а просто ещё сильнее прижимал к себе Рю Довона, чтобы скрыть его от толпы.

— Приведи И Чонъюна, — тихо пробормотал он жнецу.

В теле смертного он был слишком ограничен. Самый большой недостаток заключался в том, что люди могли видеть его. Он не мог делать резких движений в месте, где за ним наблюдало столько глаз.

Чем сильнее хмурился Чха Минхёк, тем сильнее нервничал жнец. Он уже кричал, чтобы призвать И Чонъюна на помощь из-за злого духа, но тот всё не появлялся.

— Он же должен следить, почему... а-а-а, командир! Командир!

— Эй, с вашей рукой всё в порядке?

— Да почему вы скорую не вызываете?!

Раздражённый заботой людей, Чха Минхёк отмахнулся от них. Он хотел только одного — чтобы любопытные зеваки перестали лезть не в своё дело, заткнулись и ушли.

И тут лицо жнеца просияло. И Чонъюн, появившийся словно из ниоткуда, пробился сквозь толпу. Он прибыл в своём нематериальном виде и принялся стирать людям память. Прикрывая каждому глаза рукой, он произносил заклинание, отчего те на мгновение замирали с пустым взглядом. Чха Минхёк даже в этот момент не переставал прятать Рю Довона от посторонних глаз.

— Что? Почему я здесь?

— Ого.

— Ты чего? Разве не ты хотел выйти?

— А, да, я, кажется, хотел покурить. Точно.

Ситуация, которая ещё минуту назад была наполнена волнением и любопытством, быстро сошла на нет. На всякий случай И Чонъюн поставил вокруг барьер, прежде чем снова исчезнуть.

— Прошу прощения. Я опоздал.

— Ещё бы.

— Я всё время наблюдал, но не мог сразу вмешаться в дела людей, поэтому мне пришлось принимать взвешенное решение.

— Да. Ты просто охуеть какой молодец.

—Команди-и-ир... — простонал жнец, склоняя голову перед И Чонъюном, который даже не посмотрел в его сторону.

И Чонъюн некоторое время смотрел на Чха Минхёка и Рю Довона, который обмяк в его объятиях, как мёртвый, а затем помассировал себе лоб.

— Где вы были всё это время?

Поведение Чха Минхёка означало, что он пропускает всё мимо ушей. Давать советы такому человеку — пустая трата времени. Чха Минхёк посмотрел на свою заживающую руку, а затем перевёл взгляд с И Чонъюна на съёжившегося жнеца, который всё ещё держал окровавленную люминесцентную лампу.

— Это ты, мелкий ублюдок, осквернил защитный талисман, — процедил он сквозь зубы.

— Я... я не... не специально! — ахнул жнец.

— Думаю, если я разорву тебе пасть, ты больше не будешь ошибаться. Что думаешь? — спросил он, явно перекладывая ответственность.

И Чонъюн посмотрел на почти зажившую руку Чха Минхёка, на его насмешливое лицо и на неподвижную спину Рю Довона, а затем молча склонил голову.

— Это моя вина. Прошу прощения.

— На словах каждый может извиниться, да? Я, блять, сейчас так зол, что готов разорвать его на куски, а ты просто хочешь отделаться поклоном? — он усмехнулся, словно нашёл повод для расправы.

У жнеца подкосились ноги, и он упал на грязный тротуар, прижимаясь к земле, и начал молить о пощаде.

— Я совершил непростительный грех, кхх... непростительный! Я больше никогда, я никогда не сделаю такого, я...!

Глубокий вздох И Чонъюна растворился в воздухе над тротуаром. Чха Минхёк покосился на руку, из которой больше не текла кровь, и отпустил Рю Довона, которого до этого момента держал. Рю Довон, как одинокий, заброшенный остров, замер на месте, так и не подняв головы.

— Х-х-хик! — заикаясь, вскрикнул жнец.

В мгновение ока Чха Минхёк, приставив меч к горлу жнеца, перевёл свой свирепый взгляд на И Чонъюна.

— Ты, сука, скрыл от меня, что линия смерти изменилась?

И Чонъюн даже не стал оправдываться и извиняться за то, что скрыл это. Чха Минхёка это ещё больше бесило.

— Вам обязательно так поступать?

— Если бы я сам не спросил, ты бы скрывал это до последнего?

И Чонъюн на секунду замешкался, но быстро пришёл в себя.

— Я не считаю, что это было неправильным решением.

— Вот же, блядь, — Чха Минхёк яростно посмотрел на И Чонъюна.

В этот же момент лезвие его меча глубже врезалось в горло жнеца, и потекла кровь.

— Иик! Кхе-к! К-командир!

Жнец начал задыхаться и плакать. И Чонъюн, видя, как ситуация выходит из-под контроля, глубоко вдохнул. Как-никак, он был ответственен за защиту подчинённого. К тому же, рядом находился и кандидат в жнецы. Сейчас было не время для препирательств с Чха Минхёком.

— Не нужно со мной ссориться. Кандидат смотрит на нас.

Но Чха Минхёка, который уже всё для себя решил, не волновали никакие уговоры. Он повернулся к Рю Довону, который всё ещё стоял оцепеневший.

— Эй. Я всё тебе объясню, так что просто послушай и пропусти мимо ушей. А ещё лучше — забудь.

— …!

Рю Довон, словно приколоченный к месту, вздрогнул, как от сигнала будильника. Призыв Чха Минхёка мгновенно остановил грозовые тучи в его голове и секундную стрелку, что двигалась в обратном направлении. В его ясных голубых глазах снова появился фокус.

Это был Чха Минхёк. Голос Чха Минхёка, которого он так ждал. Его глаза, полные жизни, сосредоточились только на Чха Минхёке, игнорируя лежащего на грани обморока жнеца, с мечом у горла, и незнакомого мужчину, которого он видел впервые.

— Мин…

Это было его воображение? Или реальность?

Рю Довон медленно огляделся. Что это было?.. Что вообще происходит? Почему он стоит здесь, как идиот? Очнувшись, он увидел перед собой Чха Минхёка, которого так долго искал...

Он потёр ноющие глаза. Предметы двоились, но постепенно сливались в единое целое.

Это был Чха Минхёк. Действительно Чха Минхёк.

— …

Как ни странно, первым чувством было разочарование.

Чха Минхёк, который исчез, оставив после себя лишь загадочные слова, выглядел просто отлично. В отличие от самого Рю Довона, который за неделю похудел на три килограмма, тот был в отличной форме: свежим и отдохнувшим. Рю Довон на мгновение почувствовал обиду, и чуть было не сорвался на эмоции, но, заметив правую руку Чха Минхёка, почти полностью покрытую пятнами засохшей крови, он сузил глаза. Сделав неуверенный шаг, он спросил:

— Что у вас с рукой?

Игнорируя И Чонъюна, который внимательно разглядывал его, Рю Довон сосредоточился только на руке Чха Минхёка. Он расстегнул и закатал рукав, чтобы проверить, нет ли других ран. Новых шрамов на предплечье не было, а вот на руке…

— …Ах, неужели…

Когда он, как одержимый, размахивал разбитой лампой, чтобы прикончить ту тварь, мир на мгновение потемнел, и он будто выпал из реальности. Он знал, что находится на оживлённой улице, где полно людей, но всё равно потерял контроль. Если бы кто-то снял его на видео и выложил в сеть, то уже на следующее утро появилось бы несколько статей, и его бы сняли со всех расписаний. Смерть смертью, но пока он был жив, Рю Довон оставался знаменитостью, публичной личностью. Он потерял рассудок, совершенно забыв об этом.

Это было не то же самое, что проспать. Это было что-то совершенно иное.

Но он быстро успокоился благодаря незнакомым, но таким привычным объятиям. Часы, стрелки которых бежали вспять, замерли; разум, казалось, уже отключился, но вернулся, когда его обняли. Неужели это...

— Эй, ты будешь держать меня так до завтра? Я, конечно, не против.

Чха Минхёк покачал рукой, которую держал Рю Довон. Кончики пальцев Рю Довона осторожно скользнули с запястья и замерли на тыльной стороне ладони, где виднелись неровные, рваные шрамы. Они отличались от тех, что были у него самого — тех, что зажили совсем недавно.

— А это что за рана? Это из-за меня, да?

Рю Довон вдруг понял, что не видит люминесцентной лампы, которую держал в руках. Если бы Чха Минхёк порезался ею, это было бы ужасно. Конечно, он не человек, так что о столбняке можно не беспокоиться, но ведь в рану могли попасть осколки. Даже если он не умрёт, боль он всё равно почувствовал, но Чха Минхёк даже виду не подавал. Пусть рана и заживает быстро, её всё равно нужно обработать и смазать мазью. Нужно сначала убрать люминесцентную лампу с кровью Чха Минхёка, а затем отправиться в больницу или в травмпункт. Рю Довон, даже не подозревая, что Чха Минхёк получил сквозное ранение, попытался найти разбитую лампу, но его запястье схватили.

— Из-за тебя, говоришь? Нет, это просто плата за то, что я сам ввязался. Подожди-ка. Мне ещё нужно договорить с ним.

Они встретились после долгого расставания, но ни один из них не стал приветствовать другого. Рю Довон замер, глядя на него.

— Дайте мне ещё раз посмотреть на вашу руку.

— Не надо. Рука грязная, не трогай.

— Руку.

— Сказал же, не надо!

И Чонъюн, с раздражением глядя на этих двоих, которые, казалось, хорошо ладили, в очередной раз глубоко вздохнул. Испуганный жнец сдерживал рыдания. Он должен был сказать что-то ради этого несчастного жнеца. На самом деле, он искренне хотел, чтобы его и Чха Минхёка пути разошлись. Общение с ним отнимало слишком много сил.

— … Линия судьбы изменится завтра. Судя по тому, что время до сих пор неточно, есть вероятность, что оно снова изменится.

Услышав ответ, Чха Минхёк опустил меч, которым собирался обезглавить жнеца. И Чонъюн ожидал, что Чха Минхёк начнёт бушевать из-за того, что это произойдёт уже завтра, но тот повёл себя на удивление спокойно.

— Мог бы сказать сразу, а не тянуть до последнего и хуйнёй тут страдать.

— Кхх, ыыы, ы-ы-ы! — жнец, который сдерживал дыхание, разрыдался, свернувшись калачиком на земле.

И Чонъюн оставил плачущего жнеца и встретился взглядом с Рю Довоном, который пристально смотрел в его сторону.

— Не думал, что мы познакомимся при таких обстоятельствах. Я И Чонъюн, командир жнецов Ада.

Но Рю Довон, не обращая внимание на вежливое представление, которое И Чонъюн делал уже сотни раз, продолжал смотреть только на Чха Минхёка. Его просто проигнорировали. Что ж, отношение хуже, чем к пустому месту.

— Я голоден.

Едва ли это было сказано потому, что он действительно проголодался. Это был сигнал, что он хочет уйти.

И Чонъюн, который всё это время тайно наблюдал за Рю Довоном, понял, что тот быстро ориентируется в ситуации. Когда он попадал в неприятности, то использовал свою привлекательную внешность для решения проблем. Его немногословность в нужный момент превращалась в логические доводы, а главной его чертой было умение выдавать субъективные желания за объективные истины. Он действовал иначе, чем обычные люди, которые активно добиваются своих целей.

Приветливое поведение и красивая внешность Рю Довона были, скорее, оружием, которым он пользовался, чтобы добиться желаемого. Жнец, который плакал на земле, стал его жертвой, а Чха Минхёк, который сейчас возмущался тем, почему он до сих пор не поел, мало чем от него отличался.

Поэтому И Чонъюн высоко оценивал Рю Довона. Он мог бы стать ценным кадром в любой области. Даже если его тело умрёт, и он, пересекая реку Сандзу, забудет всё о своей жизни, его истинная натура останется.

— Мы ещё официально познакомимся. До тех пор берегите своё тело.

И Чонъюн схватил жнеца за шиворот, и их очертания размылись, а затем исчезли. В этот момент барьер разрушился, и на оживлённой улице, где, казалось, никого не было, снова появились люди. Достаточно много женщин узнали Рю Довона и махали ему. Чха Минхёк сунул правую руку в карман брюк, а чистой левой рукой ткнул Рю Довона в плечо.

— Мясо любишь?

Рю Довон огляделся и кивнул.

Рю Довон думал, что они поедут в ресторан, но Чха Минхёк направился к себе домой. Сначала он заскочил в мясную лавку, которая уже собиралась закрываться, где выкупил почти восемь килограммов оставшейся там говяжьей вырезки. Этого ему показалось мало, и он заехал в круглосуточный супермаркет, где купил ящик соджу и всякие принадлежности для барбекю. Можно было бы в шутку спросить, не собирается ли он устроить вечеринку для всего района, но Рю Довон, сидевший на пассажирском сиденье, не проронил ни слова, пока Чха Минхёк носился по магазинам.

Второй визит в дом Чха Минхёка был таким же, как и первый. Заросший сорняками сад и кирпичный дом, похожий на заброшенный, всё ещё выглядели мрачно и жутко. Чха Минхёк нёс ящик с соджу, легко прижав его к боку, как клатч, а в другой руке — мясо. Рю Довон, который тащился следом с решёткой и углём для барбекю, нервно усмехнулся.

«Что вообще происходит? Уже больше двух часов ночи».

— Отдыхай. Я позову, когда всё будет готово. Если хочешь, можешь помыться, одежду можешь взять любую, — сказал Чха Минхёк, открывая входную дверь и оглядываясь на Рю Довона, который не хотел входить.

Его лицо без слов спрашивало: «Почему ты не заходишь?» Рю Довон прислонил уголь и решётку к стене.

— Вы хотите, чтобы я остался на ночь?

— А?

— Вы сказали помыться и дали одежду. Я должен остаться?

— ... А? Ну, если хочешь.

Даже не подумал о том, где он будет спать, но при этом предлагает поесть мясо в два часа ночи? В его словах не было никакой логики. Сначала он, не дождавшись признания, заявил, что не испытывает к нему никаких чувств, а теперь привёз его домой в такой поздний час и предлагает остаться? Это совсем не похоже на игру.

Рю Довону захотелось закурить, хотя он уже бросил.

— А какой у вас размер кровати? Я не могу спать на кроватях меньше размера «large king». Мне становится тесно.

— Что еще за «large king»?

— Это больше, чем обычная «queen size» или «king size». Матрас какой, мягкий или жёсткий? Я предпочитаю мягкий.

Чха Минхёк поставил ящик с соджу на пол и спросил:

— Ты сейчас как-то завуалированно пытаешься сказать, что хочешь домой?

В нём была какая-то странная смесь интуиции и глупости. Или, можно сказать, он был очень проницательным, но периодически ошибался.

— Я же не спрашиваю про бренд матраса. На это-то вы можете ответить? И насчёт ужина. Спасибо, не надо. Уже поздно.

Рю Довон, разорвав коробку с соджу, одной рукой вытащил четыре бутылки и, разувшись, вошёл внутрь, как к себе домой. Чха Минхёк, который собирался идти в сад устанавливать мангал, растерянно последовал за ним.

— Не будешь есть? Серьёзно? Я купил столько мяса, чтобы тебя накормить.

— Нет. Его там очень много. Даже хищник столько не съест.

— Да ты посмотри, какой ты худой! Нужно съесть столько, чтобы набрать обратно весь сброшенный вес. И, эй! Подумай о том, что с тобой случилось час назад. Ты был так напуган, что чуть не отдал концы, так что тебе нужно восстановить силы с помощью мяса.

Это была просто чушь, не имеющая ни капли здравого смысла. Рю Довон, не глядя на Чха Минхёка, который очень хотел его накормить, быстро разделся перед дверью в ванную.

— Я подумал, что вы купили столько мяса, потому что хотели откормить меня, а потом съесть.

«Откормить, а потом съесть? Я и так одного роста с ним, куда ещё больше? Хочет быть выше меня? Не позволю!»

Чха Минхёк не понял метафоры, но, к счастью, у него хватило ума не озвучивать свои мысли. Он невольно протянул руку, чтобы погладить Рю Довона по голове, пока тот сидел, складывая одежду, но в последний момент остановился, и неловко убрал руку за спину.

Черная макушка и широкие белые плечи совсем не были похожи на его собственные. Тело, изрисованное шрамами, и его — будто с другой планеты. Плечи, словно выточенные для демонстрации идеального костюма, рельефные мышцы спины — всё говорило о кропотливой работе над собой. Рука сама потянулась, чтобы коснуться молочно-белых мышц Рю Довона, но в последний момент он отдёрнул её, состроив нелепую гримасу.

Рю Довон поднял голову, заметив, что над ним витает тёмная тень. Чха Минхёк быстро сделал шаг назад и сделал вид, что ничего не произошло.

— Зачем ты складываешь одежду? Её можно постирать в машинке. Она почти новая, я редко ей пользуюсь.

Он подумал, что после всех этих требований к кровати, Рю Довон наверняка предъявит претензии и к стиральной машине, поэтому решил сыграть на опережение. Рю Довон покачал головой.

— У вас нет сушилки. Сегодня высокая влажность, если сушить естественным образом, одежда не просохнет и будет неприятно пахнуть. ...А вот нижнее бельё придётся одолжить. Если есть новое, дайте, пожалуйста.

Как и ожидалось, на смену стиральной машине пришла сушильная. «Чёрт, какой же он придирчивый засранец», — подумал Чха Минхёк и невольно почесал зудящую верхнюю губу, не зная, как ему угодить.

— Я не особо ношу трусы.

Он почти не соврал. Когда он был воином, нижнее бельё только мешало движениям, поэтому он предпочитал максимально лёгкую одежду. Одежда воина была создана для подвижности, а не красоты, поэтому она не прилегала к телу, и отсутствие нижнего белья было незаметно. Но одежда в мире живых обычно облегала тело, поэтому, чтобы избежать конфузов, приходилось носить тесные боксеры.

И вообще… Чха Минхёк, который очень гордился своим хозяйством, мог бы и вовсе ходить без трусов. Если бы его начальник не настаивал на скромности, он бы всегда ходил без этого душного предмета одежды.

— …

Но это было всего лишь его личное мнение. Взгляд Рю Довона упал на пряжку брюк Чха Минхёка. Он смотрел снизу вверх, и его взгляд был таким пронзительным, что его можно было легко принять за отвращение. Чха Минхёк хмыкнул.

— Чего так свирепо смотришь? Я пошутил. В любом случае, всё в этом доме новое. Иди, мойся. Я оставлю нижнее бельё перед дверью.

— Вы сейчас без трусов?

— Эй. Я надел. Это была шутка.

— Понятно.

Как только Чха Минхёк сделал вид, что расстёгивает пряжку, Рю Довон тут же поднялся и, одетый лишь в трусы, закрыл дверь в ванную. «Какой скромник». Однако Чха Минхёк несколько раз моргнул, потому что в его глазах всё ещё стоял образ Рю Довона со спины и его задницы, которая казалась самой маленькой частью его тела. «Почему у этого парня такая маленькая задница? А бёдра такие мускулистые, накачанные... так, стоп, я не об этом должен думать».

Глаза Чха Минхёка беспокойно забегали. Он сглотнул.

После того как он запихнул восемь килограммов мраморной говядины в холодильник, он снова помыл руки в раковине. Несмотря на то, что он уже мыл их, обильная мыльная пена была красной. Он тщательно смыл остатки крови со своей правой руки. В центре ладони всё ещё была свежая рана. Она была обыкновенной, и не нужно было из-за неё паниковать.

Подумав, что после двукратного мытья кровь уже не пойдёт, он сжал и разжал кулак, глядя, как рана растягивается и сжимается вместе с кожей. Вероятно, из-за того, что это было сквозное ранение, оно заживало медленнее, но сегодня точно затянется. Решив, что этого достаточно, Чха Минхёк направился в спальню.

В комнате стояла одинокая кровать без шкафа. Он не помнил, когда купил её. В мире живых он почти никогда не спал, а если и засыпал, то от усталости, работая над отчётами в служебном кабинете. Так что кровать в этом доме была практически новой. От неё пахло просто хорошо выстиранным бельём.

Он перевернул матрас одной рукой, чтобы проверить бренд. «S какой-то там...», — длинное иностранное слово. Ему хотелось попросить Рю Довона проверить, но он испугался, что тот раскритикует матрас, и уйдёт домой, поэтому аккуратно опустил его обратно. «Лучше не спрашивать».

Он всегда убирался так, что не было ни пылинки, но всё равно вынес на улицу неиспользованное одеяло, стряхнул его и застелил кровать. Затем он порылся в ящике и достал футболку и шорты, которые могли бы послужить пижамой.

Примерно десять лет назад... он купил их в универмаге, просто наугад схватив размер, когда покупал себе костюм. Он так и не надел их за все эти десять лет. Тогда он думал: «Зачем я это купил?», а теперь они наконец пригодились.

«...Надеюсь, они не будут малы?» — Чха Минхёк вспомнил тело Рю Довона, одетого только в трусы, и начал ощупывать своё тело, а потом приложил футболку к себе. Если она ему в самый раз, то и Рю Довону, наверное, тоже подойдёт. Он беспокоился не о том, что одежда будет ему велика, а о том, что она будет мала.Если не подойдёт, можно просто не надевать. «С чего это я вообще парюсь? Просто бред какой-то».

Чха Минхёк оставил одежду перед дверью ванной, снял рубашку, бросил её в корзину для белья и, оставшись по пояс голым, достал бутылку воды. Никто за ним не следил, но ему было жутко не по себе. Ему ужасно не давала покоя закрытая дверь ванной. Ему захотелось сказать, что он хочет в туалет, и посмотреть на Рю Довона. Просто посмотреть, ничего больше. Ну, может, ещё поцеловать. И, возможно, после поцелуя, они бы оба возбудились, и он бы дотронулся до его члена? А, тогда это уже не просто «посмотреть»?

«Больной ублюдок... Думать о всяких пошлостях, когда с человеком такое произошло! Да ещё и с тем, кому жить осталось до завтра, вместо того чтобы просто защитить его!» Он ударил себя по шее ребром ладони, словно наказывая.

Он придержал дверцу холодильника и неловко прокашлялся, делая вид, что не слышит звуки воды. Из напитков был только сливовый сок, но он вспомнил, что Рю Довон не пил его в прошлый раз, поэтому ему нечего было предложить гостю. Он хотел накормить его мясом, но Рю Довон сказал, что уже поздно и он не хочет. «Какой привереда» Если бы это был Чхорян, он бы уже устроил шоу с подпаливанием еды на углях.

В этот момент дверь ванной открылась, и оттуда хлынул пар. Из ванной показалась рука, которая взяла приготовленную одежду. Мокрая рука, а особенно напряжённая мышца предплечья, выглядела аппетитно. Чха Минхёк сглотнул то ли воду, то ли слюну. Поскольку дверь оставалась приоткрытой, пар продолжал выходить. Чха Минхёк, как будто одержимый чем-то, сжал бутылку воды и подошёл к ванной.

Внутри, где всё ещё клубился влажный пар, Рю Довон с полотенцем на голове другим полотенцем протирал зеркало и даже мокрую ванну. Это была привычка, которая въелась в его плоть и кровь. Привычка, от которой он чувствовал удовлетворение, только если её выполнял. Чха Минхёк, прислонившись к дверному косяку, взглядом пробежался по Рю Довону: от жёлтого полотенца на его голове и до одежды, которая хорошо сидела на нём, и дальше — до его ног. Пятки его были кораллово-красными, а лодыжки — бледными.

Ванная комната была самым «обжитым» местом в доме Чха Минхёка. Он мог не спать сутками, но мылся каждый день. После крупной ссоры с Кё Субоком он приходил сюда, мылся в той же ванне, которую сейчас вытирал Рю Довон, а затем чистил зубы перед этим идеально чистым зеркалом. Даже специально высушенная мочалка висела на своём обычном месте.

По сути, единственной вещью, которая активно использовалась в доме, полном всего нового, было это жёлтое полотенце на голове Рю Довона. В этот момент Чха Минхёку показалось, что Рю Довон буквально утонул в его следах. Как только он осознал это, у него в мозгу что-то щёлкнуло и оборвалось.

Рю Довон, закончив вытирать всё насухо, выстроил в ряд флаконы с гелем для душа и шампунем, повернулся и увидел Чха Минхёка, который стоял, держа бутылку с водой как скипетр, и смотрел на него с ничего не выражающим лицом.

— ...Что ты делаешь?

Рю Довон, которому очень хотелось вытереть даже капли воды с плитки, но не было возможности, снял полотенце с головы и ответил:

— Убираюсь.

— Но зачем?

— Это привычка. Я закончил, можете заходить.

— Эй.

Рю Довон собирался уйти, но тут его, как и в тот раз, схватили за руку. Он посмотрел на запястье в руке Чха Минхёка. Вокруг свежей раны на ладони кожа покраснела. То ли из-за того, что ему не дали вытереть плитку, то ли из-за пятен крови на руке, внутри него всё закипело. Рю Довон резко вывернул руку и сам схватил Чха Минхёка за запястье. Бутылка с водой с грохотом упала на пол.

— А я-то думал, почему вы не хотели показывать мне руку.

Рю Довон стиснул зубы.

Это определённо была сквозная рана. Разбившаяся люминесцентная лампа пронзила не только злого духа, но и эту руку. «Отдал должок?» Кто вообще так отдаёт долги? Никто. Если хотел скрыть, нужно было скрывать до конца.

Быстро зажившая рана потрясла его до глубины души. Это было... просто невыносимо. Гнев за неделю, когда он не выходил на связь, снова резко нахлынул на него.

— Зачем вы это сделали?

— Что?

— Зачем вы сказали те слова?

Его гнев, вспыхнувший внезапно, быстро охватил все действия Чха Минхёка, начиная с этого момента. Он заявлял, что Рю Довон не будет видеть призраков, но при этом довёл свою руку до такого состояния. Он играл с ним, давая обещания, которые не мог сдержать.

— Тогда мне казалось, что это лучшее решение, — смущённо ответил Чха Минхёк, пытаясь вспомнить, что именно он говорил.

Рю Довон был в бешенстве. «Лучшее решение?» Оставить такие слова и исчезнуть, когда человек был завален работой и даже не знал, что ему суждено умереть?

— Вы говорили, что не оставите меня. Для вас, Чха Минхёк-сси, это может и пустяк, но для меня — нет. Я больше всего на свете ненавижу людей, которые не сдерживают свои обещания, и по моим меркам, вы давно уже выбыли из игры.

Спокойный, безэмоциональный голос Рю Довона нарушил тишину. Обращение «Минхёк-ним» сменилось на «Чха Минхёк-сси». Как будто обращение «Минхёк-сси» было просто ролью, а это — настоящие чувства.

— Вы наговорили мне всякой ерунды и исчезли, разозлив меня до предела. А теперь появились без предупреждения, превратив свою руку в лохмотья, и думали, что я вас прощу?

Он был зол? Почему он злится? Неужели для Чха Минхёка было легко добровольно запереть себя в Доричхоне на целую неделю? Конечно, нет. Он погрузился туда, чтобы Рю Довон больше не страдал из-за него. Он был в тёмной воде, не видя даже поверхности, и думал только о Рю Довоне. Все вокруг говорили, что всё наладится, если он просто будет сидеть тихо, и он поверил.

— Я же сказал. Мне казалось, что это лучший вариант.

Но все ошибались. Чха Минхёк понял, что заблуждался. Теперь он решил никого не слушать. Даже интуицию, которая подсказывала, что всё пойдёт насмарку. «Я возьму ответственность», — подумал он. — «Я защищу тебя, несмотря ни на что, по-своему». Он решил, что даже если Рю Довон будет недоволен, он просто будет рядом. Он вернулся с гордостью, думая, что это самый простой и правильный путь, но Рю Довон злился.

Сжатые губы и напряжённая челюсть Рю Довона причиняли боль Чха Минхёку. Хоть рана была на руке, сдавливало и кололо в груди. Он не мог выразить свои чувства ни жестами, ни словами. Он никак не мог понять, почему Рю Довон так рассержен.

«Думаешь, я играл с тобой?.. Блядь, а насколько мне было хуёво... когда я сам отправлялся в Доричхон...»

Он впервые в жизни почувствовал, каково это — быть несправедливо обвинённым. «Вообще-то это мне надо злиться и выяснять отношения, а не тебе», — хотел сказать он, но, глядя на суровое лицо Рю Довона, не посмел. Он просто хотел, чтобы тот успокоился. Он думал, что это он должен злиться и возмущаться. Но, глядя на мрачного Рю Довона, он чувствовал, что что-то не так. Он просто хотел успокоить его.

«Чего ты так злишься? Всякое бывает. Неужели в твоей жизни не случалось ситуаций, когда ты ничего не мог сделать?» — хотелось спросить ему, но...

— Я был неправ?

...Единственное, что вырвалось из его уст, был прямой вопрос. Его голос был таким подавленным, что Рю Довон удивлённо посмотрел на него.

— А если я скажу, что да?

— Прости. — обычно наглый Чха Минхёк смущенно извинился, не решаясь посмотреть ему в глаза. Извинение давалось ему так тяжело, будто он совершил настоящее преступление. Он боялся, что если сейчас что-то скажет, Рю Довон выбежит из дома, как в прошлый раз, и будет скитаться по улицам, пока не умрёт.

Когда он сидел на дне озера Доричхон, ему казалось, что он высыхает, хоть и был в воде. Он был так поглощён тревогой, что даже не почувствовал, как вода стала холодной. Настолько, что жидкость на коже застывала ледяной коркой.

Чха Минхёк хотел, чтобы Рю Довон прожил в мире живых как можно дольше. Поэтому он поднялся на поверхность. Всё было так просто. Поэтому он обязательно выполнит свою цель и сдержит обещание.

— Да, я был неправ... Я больше никогда не оставлю тебя.

Вопреки амбициозному заявлению, его голос звучал тихо и дрожал, и это поразило Рю Довона. Он привык к его обычной дерзкой манере — «чего ты от меня хочешь?» — но теперь всё изменилось. И от этого жалкого извинения его гнев, который только что кипел внутри, вдруг улетучился, словно пар. Рю Довон отвернулся, глубоко вздохнул, а потом снова посмотрел на Чха Минхёка.

Он был слишком эмоционален. Не та показная безразличная чувствительность, а что-то иное — настоящее, прорвавшееся наружу без предупреждения. Тот же хаос, что охватил его во время их поцелуя, снова накатывал волнами.

— У меня много вопросов к вам, Чха Минхёк-сси. Возможно, нам не хватит и всей ночи.

Тон Рю Довона стал мягче. Чха Минхёк кивнул. Поскольку сегодня он должен был пересечь линию смерти, Рю Довон не должен перешагнуть порог этого дома. Так будет лучше.

— Эй, раз уж ты больше не злишься, может, снова будешь называть меня «Минхёк-ним»? — он небрежно упомянул о своём любимом обращении, но Рю Довон проигнорировал его.

— То есть, если я правильно понял: боль в глазах утихнет, когда моё духовное зрение полностью откроется. А «предназначение стать жнецом» означает, что когда я умру, то попаду в ад и стану жнецом. То есть, это что-то вроде призыва в армию, так?

Чха Минхёк поставил бутылку соджу на стол и повертел в руке пачку сигарет. Оба пили прямо из горла, без стаканов. Ящик с соджу был наполовину пуст.

— Тот мелкий засранец, который везде за тобой таскался, был жнецом низшего ранга, но он уже бывалый, так что у него большой стаж. А тот, ну, тот ублюдок, что с тобой поздоровался, — он их главный жнец, их босс.

— А, понятно.

Рю Довон, казалось, был совершенно не заинтересован. Чха Минхёк рассказал ему, что все жнецы, которых он видел, станут его начальниками, но Рю Довона это не волновало. Чха Минхёк продолжал открывать и закрывать пачку сигарет.

— Следующий вопрос.

— Тогда я должен умереть, чтобы стать жнецом?

Вопрос был с подвохом. Чха Минхёк отрицательно покачал головой.

— Нет. Тебе суждено было умереть, а в жнецы тебя просто выбрали. Даже если нам не хватает рабочих рук, мы не убиваем тех, кому ещё суждено жить.

Его ответ был твёрд. Рю Довон тихо вздохнул, услышав «суждено было умереть». Чем дольше продолжался этот разговор, тем больше он чувствовал себя опустошённым. Честно говоря, вся эта иерархия ада вообще не укладывалась у него в голове.

— ...Я не понимаю. — пробормотал он, проведя рукой по лицу.

Он ежедневно тренировался, жил по чёткому расписанию и каждый год проходил полный медосмотр. Ни одного дня он не проводил без заботы о себе. И вдруг узнаёт, что ему суждено умереть. Казалось, что все его годы усердного труда прошли впустую. Чха Минхёк, тщательно подбиравший слова, в конце концов, с выражением «будь что будет», попытался его утешить:

— Эй, не расстраивайся так. Ты знаешь, как трудно стать жнецом? У того ублюдка И Чонъюна стандарты просто заоблачные, и его условиям нет конца. Каждый день умирают сотни людей, но уже почти десять лет никто из них не становится жнецом. Посмотри на это с другой стороны: ты жил настолько чисто, что у тебя нет причин, по которым ты не мог бы стать жнецом.

Чха Минхёк понимал, что его болтовня не принесёт никакого утешения и не поможет Рю Довону. Неважно, сколько раз он будет твердить ему, что он счастливчик и избранный, — всё это относилось к будущему. Рю Довон ещё даже не умер, так зачем ему знать что-то о загробном мире?

Что действительно Рю Довона беспокоило, так это то, что «линия смерти», день, когда человек уходит из мира живых, изменилась, и дата не отодвинулась, а наоборот, приблизилась, и это могло произойти уже сегодня. Важными были не те, кого он встретит после смерти, а дела, которые ему нужно было закончить до неё.

— Хорошо. Тогда почему эта «линия смерти» изменилась?

Чха Минхёк причмокнул губами и прищёлкнул языком.

— Иногда такое случается. Даже когда список умерших уже утверждён, он может измениться в одночасье. Поэтому никогда нельзя ничего гарантировать. Тот ублюдок И Чонъюн, когда впервые определил твою линию, поклялся, что она не изменится. А теперь смотри. Вот что бывает, когда болтаешь лишнее.

— Значит, я в полной заднице?

Чха Минхёк наконец-то достал сигарету и начал жевать фильтр.

— О чём ты говоришь? Я же здесь. Вот если бы ты был один, как в прошлый раз, тогда да, ты был бы в заднице. Я спасу тебя, чего бы мне это ни стоило. Кстати, ты не куришь?

Перед тем как начать отвечать на вопросы, Чха Минхёк представился как великий воин и правая рука царя ада, способный с лёгкостью уничтожить любого злого духа. Если бы он не видел его в деле, то, возможно, посчитал бы, что он просто хвастается, но Рю Довон, несколько раз столкнувшись с ним напрямую, молча согласился. Пока он здесь, Рю Довон не умрёт. По крайней мере, сегодня.

— …Я бросил. Идите покурите, — сдавленным и прерывающимся голосом произнёс Рю Довон.

Чха Минхёк, заметив, что с Рю Довоном что-то не так, внимательно посмотрел на него, взял пачку сигарет и поднялся.

— Сразу предупреждаю: здесь безопасно. Хоть здесь и не так комфортно, как у тебя дома, ты останешься со мной до рассвета.

Рю Довон, не отвечая, просто тупо смотрел на монохромную картину на стене. Чха Минхёк, обутый в тапочки, схватился за дверную ручку. Замок щелкнул.

— …Вы хотите, чтобы я умер?

Чха Минхёк сжал дверную ручку. Этот вопрос заставил его почувствовать себя так, будто его тело втискивают в крошечный зазор дверных петель. Чувствуя приступ удушья, он облизал нижнюю губу и ответил:

— Если бы хотел, я бы не появился перед тобой снова.

— …

— Судьбы людей не всегда идут по плану. Так было и со мной очень давно.

— …

— Но я всё равно хочу спасти тебя, пока могу. Вот и всё.

Чха Минхёк вышел и закрыл дверь. Рю Довон, застывший в одной позе, закрыл глаза, когда линии туши на стене начали хаотично переплетаться.

«Мне нужно сохранять хладнокровие». Рю Довон всегда быстро всё принимал. Он знал, что тяжёлые размышления давят на хрупкие эмоции. Сейчас не время для меланхолии, его приоритет — разобраться с делами, назначенными на завтра. После этого ему оставалось только довериться Чха Минхёку и постараться прожить как можно дольше. Нужно было без лишних эмоций привести свою жизнь в порядок, чтобы, когда придёт назначенный день смерти, он смог спокойно умереть.

Он взял телефон и, несмотря на поздний час, отправил сообщение своему тренеру, извинившись за пропуск тренировки. Затем он перешёл в чат с менеджером Кимом. Пальцы Рю Довона застучали по клавиатуре.

< Ким Гынхён, менеджер

[Менеджер, прошу прощения, но освободите моё сегодняшнее расписание ]

Курсор мигал. Пальцы, не сумев закончить предложение, резко соскользнули. Рю Довон отчаянно взъерошил волосы.

«Я не могу это принять».

Несмотря на то, что он верил Чха Минхёку, который обещал спасти его любой ценой, не было никакой гарантии, что «линия смерти», изменившись однажды, не изменится снова. Если он выживет сегодня, то что будет завтра? А если не умрёт завтра, что будет послезавтра?

«Почему я должен вечно гнаться за временем, даже когда мне суждено умереть?»

Изначально он должен был умереть 31-го числа. График Рю Довона был плотно забит до конца года, и он никак не мог понять, с чего начать его корректировать, отчего голова раскалывалась от боли. Особенно тревожил август: были запланированы съёмки за границей, а последнее мероприятие — совместная фотосессия с амбассадором французского бренда «Martele», Кан Джухёном. Имело ли вообще смысл пытаться скорректировать это расписание, если он, возможно, не доживёт до августа? Бессмысленное будущее приносило лишь опустошение.

Он так поступал не из-за амбиций, а потому что не хотел подводить людей, с которыми работал. Почему у человека только одно тело? Сколько бы он ни ужимал своё время, количество дел, которые он мог успеть, было ограничено.

В конце концов, Рю Довон, который пытался смириться с реальностью, схватился за голову. Его ежедневные тренировки и расписания — всё полетело к чертям. Он сходил с ума от стресса. Не столько скорая смерть, сколько забитый график сводил его с ума, и он, стиснув зубы, беззвучно закричал.

«Почему я должен переживать всё это? Почему это происходит именно со мной? Почему?»

— Ух, хах... хых, — сквозь стиснутые зубы вырвались прерывистые вздохи.

Рю Довон, уткнувшись лицом в стол, схватился за грудь, словно пытаясь вырвать её. Его спина вздымалась и опускалась. Трясущиеся пальцы, которые сжимали мятую ткань, в какой-то момент ослабли.

Он ничего не слышал, ничего не чувствовал. Рю Довон, который тяжело дышал, медленно поднялся. Его измученное лицо смотрело на телефон, где мигал курсор. Кожа его губ, иссушенная частыми вздохами, потрескалась, как пересохшая земля. Всё лицо было в холодном поту.

Его бессильная рука схватила телефон. «Нужно взять себя в руки. Не поддавайся. Делай, как раньше. Делай, как раньше».

< Ким Гынхён, менеджер

[Менеджер, прошу прощения, но освободите моё расписание на сегодня, а все, что запланировано до конца июня, перенесите на 30 мая. Обязательно.]

Наконец, последнее сообщение было отправлено. Рю Довон, опершись локтями на колени, сидел, не обращая внимания на телефон, который с глухим стуком упал и покатился по полу. Он попытался вытереть пот с лица ладонью, но вместо этого просто замер, и его большая рука полностью закрыла его маленькое лицо.

— …

Чха Минхёк, который стоял у входа, не отрываясь смотрел на Рю Довона. Человека, который притворялся спокойным и безразличным, задавал вопросы и соглашался, больше не было. Сломленный, он не мог даже плакать, погружённый в тихое отчаяние.

Пока он сидел на перилах и курил, все мысли Чха Минхёка были сосредоточены на Рю Довоне. Глядя на остатки злых духов, разрубленных и застрявших в барьере, который был замаскирован под сорняки, он думал, что для Довона начало новой жизни будет означать примирение с собой.

Он думал, что его желание научиться владеть мечом, которое он выразил при первой встрече, и его попытки самому справиться со злым духом, а не просто испугаться, были возможны благодаря компромиссу между его внутренним «я» и сложившейся ситуацией. К тому же, он был уверен, что Рю Довон, с его характером, никого не будет винить.

Рю Довон всегда боролся с самим собой. Поэтому, даже когда он слышал, что Рю Довон находится в состоянии, близком к панической атаке из-за сильного стресса, он не входил. Он считал, что ему нужно дать время, чтобы прийти в себя. Он впервые в жизни поставил себя на место другого и подумал — то, что для него казалось очевидным, для Рю Довона не было таковым.

Но... это уже слишком.

Разумом он всё понимал, но вид сломленного Рю Довона сжимал его сердце. Даже в своём отчаянии он был тих и спокоен. Если бы он заплакал или закатил истерику, Чха Минхёк не чувствовал бы такой боли.

Чха Минхёку показалось, будто он снова встретил Рю Довона, стоящего у лифта с пакетом в руке. До этого он считал, что тот безразличен ко всему, но теперь понял: на самом деле Довон был невероятно тонкой и ранимой натурой. Пусть порой он и казался капризным и уставшим, но это было лишь маской, скрывающей страх быть раненным. Безразличие и смелость — вот броня, которую Рю Довон носил, чтобы выживать в этом мире. Теперь Чха Минхёк наконец-то понял, почему Довон был таким загадочным и непостижимым.

Как и тот день, когда он не поверил, что это не психическое заболевание, так и всё, что происходило до сегодняшнего момента, подтверждало: Рю Довона убьёт не злой дух, а он сам. «Почему он так отчаянно воюет с собой? Ты сам себя пожираешь изнутри. Почему ты не видишь этого?»

«Чёрт возьми!»

Теперь он понял причину изменения «линии смерти» Рю Довона. Это был не несчастный случай, а, скорее, самоубийство, замаскированное под несчастный случай. Если бы Чха Минхёк не встретил его сегодня, Рю Довон мог бы простоять на той улице до самого рассвета, а потом, увидев приближающуюся машину, отпустить всё и умереть. Это было бы не проявлением слабости, а моментом, когда он, не сумев примириться с собой, поднял бы белый флаг.

Смерть происходит в мгновение ока. С его характером, он бы наверняка попытался прийти в себя, хоть на короткое время. Но если он всё же сломался, то было неясно, когда он снова может сорваться.

Никто в этом мире не знал истинного лица Рю Довона. Никто не знал, что этот человек, который казался таким добрым и милым, на самом деле тяжело дышал, когда нарушал свои собственные правила, а его врождённая настойчивость и упорство были не столько стремлением к удовлетворению, сколько бесконечным самобичеванием. Рю Довон был тем типом людей, которые работают до изнеможения, чтобы достичь совершенства.

И всё же Чха Минхёку нравился этот неукротимый характер Рю Довона. Он так восхищался им, что хотел научить его всему, что знал. Как можно не любить человека, который наслаждается тем, что делает, и в то же время так сильно старается, чтобы не жалеть о результате?

Он мог с уверенностью сказать, что лучше всех знает Рю Довона. Но тот Рю Довон, которого знал Чха Минхёк, исчез, а на его месте появилось новое, отчаявшееся лицо. Рю Довон, который был полностью сломлен, оставил очень, очень… очень горький привкус во рту.

Поэтому он не мог позволить ему и дальше совершать глупости. Он не мог видеть, как тот умирает у него на глазах.

Чха Минхёк прошёл мимо свернувшегося в позу эмбриона Рю Довона на кухню. Он достал все кухонные и разделочные ножи, ножницы и выбросил их в окно. А свой собственный меч, что был для него дороже жизни, запихнул под кровать. Все остальные острые предметы тоже полетели в окно. Вслед за ними последовал и пустой ящик из-под соджу, оглашая окрестности криком разбитого стекла.

Услышав грохот, как будто дом разваливался на части, Рю Довон убрал руки от лица. Его ладони были липкими от пота. Чха Минхёк тем временем собирал и выбрасывал длинные предметы, вроде ремней и галстуков.

— …Что вы делаете?..

Как ему было не удивиться, видя, как человек, вышедший покурить, теперь крушит всё вокруг и выкидывает вещи? Рю Довон бессильно вытер пот.

Ему вдруг вспомнился его отец, который в три часа ночи, будучи в пьяном угаре, разносил дом.

Но, как ни странно, он совсем не боялся Чха Минхёка, чьё поведение было так похоже на отцовское. Это было необычно. Рю Довон не стал, как в детстве, прятаться под одеялом и считать до ста. Хотя раздающийся грохот резал слух и заставлял его вздрагивать, он просто продолжал смотреть на Чха Минхёка.

Он был другим.

Не таким, как его отец.

В отличие от своего ужасного отца, который крушил дом, чтобы показать свою силу перед семьёй, Чха Минхёк искал только те предметы, которые могли представлять опасность. Его действия были продиктованы не желанием запугать, а стремлением защитить. И объектом этой защиты был никто иной, как сам Рю Довон.

Это было очевидно.

Поэтому ему не было страшно. Его бледное лицо медленно следило за каждым движением Чха Минхёка. Сердце забилось чаще.

Чха Минхёк, не обращая внимания на Рю Довона, сбросил с себя одежду, вошёл в ванную и закрыл за собой дверь. Шум воды внезапно прекратился, а затем возобновился. Не прошло и десяти минут, когда дверь ванной снова открылась.

Чха Минхёк, с которого стекала вода, как тогда, когда он выбрался из озера Доричхон, встал перед Рю Довоном. Капли, стекающие по его телу, быстро образовали лужу у его ног.

— Эй, ты когда-нибудь спал с мужчиной? — спросил он.

Воспалённые глаза Рю Довона уставились на Чха Минхёка. Несмотря на шокирующий вопрос, он не ответил, а просто смотрел на него. Чха Минхёк нервно взъерошил свои мокрые волосы. Капли воды безжалостно брызнули на щёку и одежду Довона.

— …

— Я вот не спал. Но с тобой, похоже, придётся.

Он выбросил все предметы, которыми можно было покончить с собой. Но что помешает человеку, который хочет умереть, найти другой способ? Был только один выход — держать его рядом. У Чха Минхёка было примитивное мышление, и это был единственный вывод, к которому он мог прийти. Что бы ни было, чёрт возьми, он не даст ему умереть.

Он схватил Рю Довона за руку и поднял его на ноги, слегка наклонив голову на бок. Мир в голубых глазах Рю Довона казался сухим и безжизненным. Чха Минхёк слегка прикусил его мочку уха и рыкнул:

— Даже не думай меня отталкивать.

Потолок, оклеенный белыми обоями, был безупречен, без единого жёлтого пятна. Рю Довон, лежавший на кровати, скрестив руки на животе, смотрел в потолок.

Он не понимал, что происходит. Он не понимал, почему всё пришло к сексу, и почему Чха Минхёк, который велел даже не думать о том, чтобы оттолкнуть его, теперь стоял перед ним с полотенцем на плече и смотрел на него с таким мрачным лицом.

Он, конечно же, никогда не занимался сексом с мужчиной. Да и поцелуй с мужчиной впервые случился с Чха Минхёком. Тогда кто будет активной стороной? И дойдёт ли до этого вообще?

Кровать была в меру мягкой. Чистое, пухлое одеяло и подушка, похожая на ту, что была у него дома, заставляли его чувствовать, что он вот-вот заснёт, если закроет глаза. Но, чувствуя себя так комфортно в такой ситуации, он начинал ненавидеть себя.

Он хотел всё отпустить. Будь, что будет, — вот что он чувствовал. Не желая ни о чём думать, он закрыл глаза.

Уголок кровати прогнулся и тут же вернулся в прежнее положение. От приблизившегося Чха Минхёка исходил сильный аромат геля для душа. Его нога коснулась внешней стороны бедра Рю Довона. Было жарко. Расстояние между ними сократилось, как и их дыхание. Влажные волосы щекотали ему переносицу.

— Не спи, — приказал Чха Минхёк, поглаживая его губы.

Ресницы Рю Довона слегка дрогнули.

— Я не сплю.

Каждый раз, когда его губы шевелились, он чувствовал мягкое прикосновение нежной кожи. Силуэт Чха Минхёка, с его широкими и крепкими плечами, поглощал свет от люминесцентной лампы. Рю Довон, бессильно опустивший руки, которыми он только что вытер лицо, посмотрел на Чха Минхёка, который колебался и не решался поцеловать его.

— Мне что, залезть на вас? — спросил он.

— А? — машинально отреагировал Чха Минхёк. Ему было невыносимо просто лежать в таком положении, ничего не делая.

— Я думал, мы начнём до рассвета. Если вы собираетесь и дальше только смотреть, я сам всё сделаю. Ложитесь.

— Что?

— Я умею.

Похоже, это прозвучало довольно пренебрежительно. Полуприкрытые глаза Чха Минхёка тут же загорелись. «Еще недавно был на грани срыва, а теперь ведёт себя так нагло? Почему сидел тихо, как мышь, когда я крушил дом и выбрасывал грёбаные вещи?»

И тут Чха Минхёк откровенно оскорбился. «Я умею?» Он это мне сейчас сказал? А я ведь хотел быть с ним помягче!»

— С кем ты спал? — процедил он сквозь зубы. Рю Довон усмехнулся.

— Вместо того чтобы спрашивать всякую чушь, лучше заткнитесь, — сказал он.

Затем он потянул Чха Минхёка за шею, быстро поцеловал его в губы и тут же отстранился.

— Вот так.

Терпение Чха Минхёка лопнуло. Ладонь, которой он опирался на кровать рядом с головой Рю Довона, ослабла, и его локоть надавил на плечо Рю Довона. Поцелуй стал страстным. Он начал с того, что лизал губы Рю Довона, словно хотел съесть их целиком, и вскоре весь его рот был в слюне. Рю Довон покорно разжал челюсти, позволяя языку проникнуть глубже, даже если это причиняло боль.

Единственное спасение от ненавистного тиканья часов. Язык исследовал тёмную глубину рта, а давление губ вызвало недостаток воздуха. Их прерывистое дыхание, вырывающееся из ноздрей, смешивалось в пространстве между носом и губами, щекоча и обжигая кожу.

Рю Довон, согнув колени, начал ласкать внутреннюю сторону бедра Чха Минхёка. Огромный член, болтающийся между ними, задевал его коленную чашечку. Такое ощущение он испытывал впервые. В тот раз он был так разбит, что не мог даже взглянуть на его обнажённое тело, а уж тем более на его гениталии, но теперь он чувствовал, что его член был довольно большим и толстым. Рельефная головка скользила по колену вниз, оставляя на голени влажный блестящий след.

— Ммм...

Но поцелуй всё же был намного лучше, чем в первый раз. Вряд ли он тренировался… Когда Рю Довону становилось тяжело дышать, Чха Минхёк слегка надавливал на его плечо, регулируя темп, так что ощущение, будто его пожирают, было уже не таким сильным. Скорее, это было похоже не на трапезу, а на общение…

Лаская коленями бёдра и член Чха Минхёка, Рю Довон внезапно почувствовал что-то странное. Его мышцы были твёрдыми и рельефными, но промежность была слишком гладкой...

Рю Довон регулярно посещал салоны для ухода за телом, а если ему предстояли подводные съёмки, он вообще делал полную эпиляцию, поэтому хорошо знал разницу между кожей с волосами и без. Пах Чха Минхёка был таким гладким, словно там никогда не росли волосы. Почему его тело покрыто шрамами, а это место такое гладкое?

— У вас там что, вообще волосы не растут?

Чха Минхёк, облизав блестящие от слюны губы, мутным взглядом посмотрел вниз. Его эрегированный член пульсировал между пупком и животом Рю Довона. Без единого волоска он выглядел ещё более откровенно возбуждённым.

— Чёрт, почему тебе это интересно именно сейчас?

— Просто так. Потому что там очень гладко.

— А тебе нравится с волосами?

— Мм. Мне всё равно.

— Ха... А мне нравится. Я собираюсь кончить на твой волосатый лобок.

Как только колени Рю Довона, скользкие от преэякулята, опустились, Ча Минхёк поспешно стащил с него брюки и бельё, которые отлетели к самой двери. Глядя на аккуратно подстриженные лобковые волосы Довона и на его спокойный, без единого признака возбуждения, член, Чха Минхёк невольно сглотнул.

«Дожил, блядь. Пускаю слюни, глядя на член мужика. Что это, если не конец света?» Но если речь шла не просто о «мужике», а о Рю Довоне, то это полностью меняло дело. Мужчина, не мужчина — неважно, главное, что это Рю Довон. Ему самому было от этого дико, но факт оставался фактом.

— И член у него такой же, как он сам.

Ствол толстый, без изгибов, и даже форма оголённой головки аккуратная. Так и хотелось облизать. Слюна предательски скапливалась во рту. «Кто бы мог подумать, что я доживу до дня, когда захочу отсосать член?». Кадык Чха Минхёка дёрнулся. Раздался отчётливый звук глотания. Когда Чха Минхёк резко опустился между его ног, буквально втиснувшись лицом в промежность, Рю Довон рефлекторно приподнял торс.

— Эй, ах!

Чха Минхёк, полулёжа, жадно захватил головку ртом. Внутри было так горячо, что у Довона дёрнулись ягодицы. Чха Минхёк, глядя на него снизу вверх, оценил его реакцию, прежде чем заглотить ствол целиком. Головка упёрлась в горло, заполняя его до середины.

Рю Довон, прикусив нижнюю губу, нахмурился, чувствуя, что его член вот-вот оторвётся от такого давления. «Наверняка у него это впервые. Иначе как объяснить, почему он сосёт так, словно пытается вырвать его с корнем?» Это были не ласки, а вторая "трапеза" после первого поцелуя.

— Ай, больно! Ты слишком сильно... — пробормотал Рю Довон.

Он вцепился в голову Чха Минхёка обеими руками, перебирая пальцами влажные пряди его волос. Когда прикосновения спустились ниже, к ушной раковине, мочке уха, а затем к линии челюсти — давление во рту наконец ослабло. Напряжение в мышцах пресса Рю Довона, где даже вены вздулись, тоже постепенно ушло. Слюна, вытекшая изо рта Чха Минхёка, скатилась на его яички. Довон почувствовал приятный холодок.

— Ато тат сиино? (Что, так сильно больно?) — промычал Ча Минхёк.

— Не говорите с членом во рту. Больно, потому что вы задеваете зубами.

«Да блядь. Чего он хочет? То так больно, то эдак... всё ноет и ноет. Я, по доброте душевной, глотку себе членом прочистил, а ему всё не ладно. Что же будет, если я войду в него сзади? Наверное, разрыдается. Хотя... сдерживаться я всё равно не собираюсь».

Чха Минхёк не скрывал своего свирепого нрава даже с членом во рту, раздражённо двигая головой. Горячее и безжалостное трение по нежной коже вызвало покалывание в пальцах ног. Рю Довон, обхватив руками голову Чха Минхёка, откинулся назад.

— Ха-а.

Глухой, прерывистый стон разорвал тишину. Хотя оральный секс был грубым и далёким от идеала, он привык. Кровь приливала к низу живота, и вскоре он почувствовал, как его член набухает. Чха Минхёк, которого уже подташнивало, мужественно принимал толчки Рю Довона, который приподнимал бёдра.

Трудно было понять — то ли он действительно обладал нечеловеческой выносливостью, то ли изначально был таким терпеливым. Пальцы, ещё минуту назад теребившие его волосы, теперь скользнули вниз, к выступу кадыка, где только что был его член.

— Мой член вошёл досюда. Вы в порядке?

Чха Минхёк, который следил за Довоном одними глазами, словно насмехаясь над его беспокойством, ещё глубже заглотил его член. «Ах». Прикушенные губы Довона мелко задрожали. От этого ужасного орального секса вся кровь отхлынула от лица, а нервы, наоборот, обострились. Он был на грани.

— Ах! Ай, подожди! — он попытался оттолкнуть плечи Чха Минхёка ногами, но тот даже не шелохнулся.

Приближаясь к кульминации, Рю Довон начал отчаянно брыкаться, но Чха Минхёк схватил его за обе лодыжки и, ускоряя движения головы, вынудил его изогнуться всем телом и кончить в судорогах.

— Ах!

Напряжённое тело обмякло от усталости и тяжело упало на постель. Чха Минхёк, всё ещё держа во рту сперму Рю Довона, перекатывал её языком, с любопытством пробуя новое ощущение. Выражение его лица было весьма озадаченным. Он пробовал такое впервые в жизни. Консистенция была густой, а вкус — не поймёшь, то ли с кислинкой, то ли с каким-то странным послевкусием.

«А неплохо», — решил он, глядя на мелко дрожащего Рю Довона, и с удовлетворением сглотнул. Теплая, скользкая жидкость легко проскользнула в горло.

— Разве не противно? Она не была рыбной? Наверное, невкусно... — сказал Рю Довон, едва отдышавшись, и приподнялся.

Чха Минхёк демонстративно облизал губы.

— Не тебе об этом судить, парень, который так сладко кончил.

— Хаа...

— Ложись. Я тебя трахну.

Рю Довон не поверил своим ушам. Он нахмурился, пытаясь понять слова Чха Минхёка. Приказ «ложись» был адресован, очевидно, ему, а «трахнуть» — вне всяких сомнений, тоже собираются именно его. Но кто вообще так говорит о сексе, совершенно без какого-либо намёка на романтику? Хотя, судя по тому, что член Чха Минхёка блестел от смазки, он уже кончил.

— …Вы кончили, пока сосали мой член?

— Похоже на то, что я кончил?

— То есть, вы ещё не кончили?

— Я же сказал, нет. Мой член сейчас взорвётся, так что ложись. Я буду тебя трахать.

Его фирменная развязная манера речи, похоже, исчерпала себя. Как уже было сказано, это был первый раз, когда Рю Довон спал с мужчиной, а тем более — в пассивной роли, поэтому ему требовалась хоть какая-то моральная подготовка. Если этот монстр окажется в его теле вот так сразу... это будет ужасно. Благодаря Чха Минхёку он не выживет, а скорее умрёт.

— Сядьте.

— Ты ложись.

— Сядьте, — резко сказал Рю Довон.

Чха Минхёк, над чьей головой загорелся вопросительный знак, всё же послушно сел, откинувшись на спинку кровати. Но в его глазах читалось раздражение.

Рю Довон оседлал Чха Минхёка, откинулся назад, выпрямив ноги. Затем скрестил руки и стянул футболку через голову. Грубые ладони, которые ещё секунду назад сжимали его напряжённые бёдра и пах, теперь нежно легли на ягодицы. Когда он почувствовал, как пальцы Чха Минхёка раздвигают его ягодицы и очерчивают контур ануса, Рю Довон обхватил его лицо ладонями.

— Пока не вставляйте. Я никогда не делал это сзади, и если вы просто так вставите, может пойти кровь.

— Я сделаю всё аккуратно, чтобы не было крови.

Если бы он действительно умел быть нежным, их первый поцелуй не был бы таким грубым. Рю Довон не верил ему ни на секунду. Притворившись, что не слышит, он засосал верхнюю губу Чха Минхёка, а затем обхватил и нижнюю, зажав её между зубами. Влажно. Горячо. Грубые пальцы, покрытые шрамами и мозолями, нетерпеливо исследовали вход, то потирая, то растягивая складки.

В итоге, Рю Довон, не разрывая поцелуй, перехватил руки Чха Минхёка. Тот, хоть и мог легко высвободиться, остался с прижатыми руками и в неловкой позе, продолжая исследовать не только губы Рю Довона, но и его подбородок, и пульсирующую вену на шее. Каждый участок кожи, которого касались его губы и язык, горел огнём.

Чха Минхёк высвободил руки и поддержал Рю Довона за спину. Тот тут же отклонился назад, и в тот же момент язык Чха Минхёка прилип к его левому соску, жадно и настойчиво посасывая. Рю Довон смотрел на его голову сверху вниз, пока тот с откровенной жадностью сосал его сосок. Его спина была изогнута под неестественным углом, удерживаемая только силой рук, но, похоже, это совсем не мешало ему сосредоточиться на своем занятии. К сожалению, кроме самого факта, что часть его тела подвергалась таким ласкам, сексуального возбуждения он не испытывал, поэтому Рю Довон приподнял бёдра и прижал свой член к готовому взорваться члену Чха Минхёка. Так было гораздо лучше.

— Твои соски совсем ничего не чувствуют?

Чха Минхёк поднял голову, услышав ровное дыхание Рю Довона. Тот сухо ответил:

— Нет. Они просто болят от того, что вы их так долго сосёте.

— Блять! Что значит 'болят'? Кто тут пять минут назад орал, что ему больно, и кончил? Не ты, что ли?

— Да, я. Но грудь я действительно не чувствую.

— Но сосок-то торчит, потому что я его сосал.

Если сравнить с правым, левый и правда выделялся.

— Ну, его же стимулировали, разумеется он такой... Лучше бы вы пососали мой член ещё раз... Нет, забудьте.

Он не хотел снова переживать эту безжалостную силу всасывания. К тому же, Рю Довон был не из тех, кто легко заводится, и предпочитал секс, в котором накал страстей создавался медленно и постепенно, а не нахрапом. Спокойный Рю Довон и горячий Чха Минхёк были полной противоположностью друг другу.

Чтобы хоть как-то заткнуть Чха Минхёка, Рю Довон начал медленно двигать бёдрами. Когда он просто тёрся, возбуждение ощущалось только с одной стороны, но теперь, когда он начал вращать бёдрами, площадь соприкосновения увеличилась, а трение уменьшилось, что только раззадоривало его.

Брови и мышцы предплечий Чха Минхёка заиграли. Каждый раз, когда Рю Довон вращал бёдрами, движения его пресса и выступающих костей таза были настолько сексуальными, что Чха Минхёк сходил с ума. Это было похоже на актёрскую игру. Его движения были настолько естественными, что от мысли, что это мог видеть кто-то ещё, он начал беситься.

Внешне он казался таким холодным и аскетичным, но слова о том, что он «умеет», сводили с ума. Каждый раз, когда он заявлял, что знает Рю Довона лучше всех, открывалась какая-то новая грань его личности.

«Так у него правда большой опыт? С кем он был, чтобы так хвастаться? Чёрт, с кем он трахался? Он был лучше меня? Человек не может быть лучше меня. А если и был, я найду его и подвешу за ноги на дереве, чтобы каждый раз, когда мне будет скучно, бить его по роже... Ха, чёрт, что за дурацкие мысли».

Рю Довон, который смотрел на меняющееся с каждой секундой выражение лица Чха Минхёка, почувствовал, что его руки напряглись, и резко подался вперёд, целуя его. Одной рукой он обнял его за шею, а другой крепко сжал оба члена и начал активно двигать бёдрами.

— Мм, ух!

Он не мог удержать всё одной рукой, постоянно то теряя захват, то снова хватая, и в какой-то момент его тело перевернулось. Рю Довон, оказавшийся внизу, поднял согнутые ноги, когда Чха Минхёк резко качнул бедрами.

— Ах!

— Хаа, ха, ах, блять!

Чха Минхёк в исступлении яростно толкался снизу вверх — головка члена то резко вонзалась в промежность, то скользила по мошонке. Член Рю Довона снова затвердел. Чха Минхёк ещё не кончил, но из его головки обильно сочилась прозрачная жидкость. Это была не сперма и не моча, а какая-то странная субстанция, которая залила его лобковые волосы и живот.

— Ух, чёрт!

Внезапно мощное тело дёрнулось, и на лобок выплеснулась мутная, вязкая жидкость. Её было так много, что она не только покрыла все его волосы на лобке, но и брызнула на живот и даже долетела до левого соска, который Чха Минхёк так усердно сосал. Рю Довон сглотнул, чувствуя сухость во рту, и посмотрел вверх на Чха Минхёка, который тяжело дышал, шумно глотая воздух.

— Кончаете вы так же, как люди.

Волосы Чха Минхёка, прилипшие к потному лбу, взметнулись на очередном выдохе.

— Я же сейчас в человеческом обличье.

Затем он обмакнул палец в сперму, которая попала на тело Рю Довона, и опустил его вниз. Рю Довон понял этот немой вопрос — можно ли входить? — и, зная, что ему не избежать этого, просто перевернулся на живот. Он не хотел видеть, как его трахают сзади.

Поза, когда голова уткнулась в подушку, а задница задрана вверх, вызвала чувство стыда даже у такого человека, как Рю Довон. Даже если он смирился с тем, что будет секс, скрыть неловкость было невозможно. Уткнувшись лицом в подушку он зажмурился, но в тот же момент его глаза беспокойно забегали.

И тут его осенило: глаза совсем не болели. За несколько часов, проведённых с Чха Минхёком, сильная боль утихла, но сейчас они были настолько в порядке, словно и не было никакой боли. Более того, они казались невероятно свежими, будто их вынули, промыли и вставили обратно. Боль, которая всегда мучила его сухие, будто разрывающиеся глаза, исчезла бесследно.

Жнец говорил, что эта боль утихнет, когда духовное зрение полностью откроется. Значит ли это, что оно открылось, когда он занимался сексом с Чха Минхёком и они кончили друг на друга? А что, если это было не духовное зрение, а что-то другое?

Ему хотелось посмотреть в зеркало. Если бы не палец, который сейчас проникал в его задницу, он бы попросил разрешения и пошёл посмотреть. Рю Довон, почувствовав внезапное вторжение, инстинктивно сжался.

— Больно? — спросил Чха Минхёк, который прижимался грудью к его спине, сгибая палец и надавливая на внутреннюю стенку.

Боль была второстепенна, по сравнению с чувством сильного отторжения. Рю Довон стиснул зубы.

Чха Минхёк, уже вставив указательный палец, начал слегка поглаживать ягодицу средним.

— Я вставлю ещё один.

— Постойте! — Рю Довон резко обернулся и замер, увидев правую руку Чха Минхёка, которая скрывалась за его ягодицами. Чувствовать, как в тебя что-то проникает, и видеть это своими глазами — совершенно разные уровни шока. В конце концов, Рю Довон снова уткнулся лицом в подушку и пробормотал:

— Хватит пальцев, просто вставьте его. Ах, я не могу это...

— Член тебя не смущает, а палец да? Где логика?

— Мне кажется, лучше уж член...

— Если вставить сразу, ты реально истечёшь кровью.

Удивительно, но в голосе проскочило несвойственное ему беспокойство. Свой член, который, очевидно, уже извергся, но совсем не уменьшился, он поглаживал левой рукой, а пальцем продолжал давить и расширять внутренние стенки. Но как бы Чха Минхёк ни старался быть аккуратным, его движения были грубыми, и Рю Довон изо всех сил старался игнорировать неприятное ощущение внутри.

— Если порвётся, просто "почините", как мою руку. Так будет лучше.

— Вот ведь... научился от меня только плохому.

Конечно, он мог бы это сделать, но уже после. Сейчас он переживал не из-за этого, а из-за возможного разрыва члена. Чха Минхёк вытащил указательный палец. Розовое колечко ануса запульсировало и судорожно сжалось. Почему его соски светло-коричневые, а дырка нежно-розовая? Вся кровь разом хлынула в голову, будто его ударили по переносице.

Чха Минхёк засунул мокрые указательный и средний пальцы в рот, тщательно смачивая их слюной. В глубине души ему хотелось вылизать эту дырочку так же старательно, как он только что делал с членом... Но судя по тому, как Рю Довон вздрагивает от одного пальца, от языка он наверняка потеряет сознание.

Он развёл ягодицы Рю Довона, который терпеливо ждал, не дрогнув. Когда он вставил палец в слегка припухшее отверстие, Рю Довон обернулся с раздражённым взглядом: почему снова палец, а не член? Чха Минхёк слегка шлёпнул его по ягодицам.

— У тебя такая маленькая задница. В ладони помещается целиком.

— Уберите руку.

— Ладно, ладно. Только потом не хнычь.

Казалось, что места больше нет, но средний палец протиснулся рядом с указательным. И если один палец вызывал лишь инстинктивное отвращение, то два уже откровенно причиняли боль. Рю Довон судорожно вцепился в одеяло и напряг пальцы ног.

Даже когда Чха Минхёк растягивал его двумя пальцами, двигая ими как ножницами, было катастрофически тесно. Спермы было так много, что смазки хватало, но можно ли было вставлять? Если бы он мог, он бы позвал И Чонъюна и спросил, изменилась ли его линия смерти. Ведь если да, тогда хотя бы смерть от перенапряжения ему не грозит.

— Ах, чёрт…

«Не знаю. Нельзя же всю ночь напролёт рукой внутри ковыряться». Вытащив пальцы, Чха Минхёк несколько раз провёл ими по своему члену, собрал слюну, сплюнул её на член и размазал.

— Эй. Я сейчас буду вставлять, посмотри на меня.

— Просто делайте это.

— Ах, ты ни хрена не слушаешь. Почему ты отворачиваешься, как будто я какой-то ублюдок?

Но Рю Довон не сдавался, и Чха Минхёк силой перевернул его. Теперь вместо потолка Довон видел Чха Минхёка, нависшего над ним. При виде его лица, покрасневшего от стыда, рука Ча Минхёка дрогнула.

Было бы легче вставить, если бы он широко раздвинул ноги и прижал их к телу, но Чха Минхёк искал другой способ. Он боялся довести до слёз того, кто ещё недавно был в отчаянии от слов, что умрёт. Одно дело — просто испытывать стыд и сопротивляться, и совсем другое — плакать. Он не хотел делать то, что было бы неприятно Рю Довону.

Чха Минхёк опустился как можно ниже, чтобы Рю Довон не видел, как он входит в него. Захватив его взгляд, он развёл его ноги, и наугад приставил головку к отверстию. В этот момент их взгляды встретились. Глаза Рю Довона были невероятно синими. Казалось, в них отражается сам Доричхон, залитый лунным светом.

Духовное зрение полностью открылось. Несмотря на все его отчаянные попытки не допустить этого. Теперь он уже никогда не сможет в своё прежнее состояние.

Чха Минхёк опустил голову и поочерёдно коснулся губами его век. Лёгкие, почти невесомые поцелуи вниз по переносице и поцеловали его опухшие губы. Это был обычный поцелуй, без давления и силы. В ответ Рю Довон, чувствуя эти нежные, совершенно не похожие на прежние поцелуи, обнял Чха Минхёка за спину.

Честно говоря, эта поза сама по себе была для него незнакомой и неловкой. Ему часто присылали сценарии гей-фильмов, и он их читал, но даже там всё ограничивалось петтингом. Секс с Чха Минхёком был для него чем-то совершенно новым.

Ощущение, как член стучится в его отверстие, было пугающим. Но он хотел это вытерпеть, ведь каждый раз, когда он открывал глаза, он видел эти загадочные глаза, а грубые, но нежные прикосновения успокаивали его.

Головка с трудом начала проникать в сжатое отверстие. От невыносимой боли Рю Довон не сдержался и укусил Чха Минхёка за язык.

— Ай. Язык чуть не откусил.

Чха Минхёк, как ни в чём не бывало, снова поцеловал его. Но на этот раз он оставлял влажные поцелуи не только на губах, а везде: на голове, мочках ушей, ресницах — ни один участок кожи не остался без внимания.

— А, а... Ах, больно.

Даже в полубессознательном состоянии эта боль была невыносимой. Он пытался выдохнуть застрявший в горле воздух, но член толщиной с запястье продолжал входить, перекрывая дыхание. Рю Довон изо всех сил впился пальцами в спину Чха Минхёка.

— Больно... уф, ах... медленнее...

— Куда уж медленнее? Я же говорил... ха, что нужно было подольше растягивать.

Чха Минхёку тоже казалось, что его член сейчас просто откусят. Надо было не обращать внимания на протесты и сопротивление Рю Довона, и смазать его получше, и не спермой, а слюной. Он давно так не потел во время секса — пот лился ручьём. Тело Рю Довона, ставшее скользким, как будто все поры открылись, тесно прижалось к Чха Минхёку.

Он просто хотел, чтобы было не так больно. Эта боль была настолько сильной, что вытесняла из головы все мысли: о тиканье часов, отчаянии, бессилии и депрессии, которыми он так себя изводил. Челюсть дрожала от напряжения, стиснутая до хруста зубов.

— Хаа, уф. А, больно...

«Член сейчас оторвётся», — подумал Чха Минхёк, но всё равно вставил его до самого конца. Его мошонка потёрлась о ягодицы Рю Довона. Кажется, всё-таки удалось избежать крови. Теперь, когда он вошёл полностью, место проникновения не было видно. Он приподнялся, чтобы взглянуть на Рю Довона сверху вниз..

С лицом, искажённым от боли, он судорожно глотал воздух. Руки, лежавшие на животе, слабо дрожали. Чха Минхёк ждал, не двигаясь, давая ему привыкнуть к распирающим ощущениям внутри.

Его план сработал идеально — ошеломлённый болью, Рю Довон не натворит глупостей и не убьёт себя, а Чха Минхёк будет трахать его до самого рассвета. Линия смерти обязательно изменится. Он не позволит Рю Довону покинуть эту кровать до полуночи следующего дня.

Несмотря на всю грубость своего метода, он чувствовал не тревожное предчувствие, а облегчение. Как только дрожь в пальцах Рю Довона прекратилась, Чха Минхёк вынул член и резко вставил его обратно. Было ощущение, что внутренняя плоть тянется за ним. Головка, ненадолго задержавшись у входа, прорвалась внутрь, и яйца звонко шлёпнулись о ягодицы.

— ...!

Рю Довон схватил подушку, на которой лежал, и впился в неё зубами, прикрыв лицо. Он не мог этого вынести, не мог на это смотреть. Он, Рю Довон, подавлял болезненные стоны, пока его трахали.

В голове была полная пустота. Он догадывался, что Чха Минхёк будет трахать его без всякого контроля, но его движения бёдрами причиняли такую боль, будто его внутренности хаотично рвали и вынимали. Казалось, он делал это не от неумения, а специально.

— Ух, агх...

Рыдания, заглушаемые подушкой, всё равно прорывались наружу. Рю Довон цеплялся за нее, как за спасательный круг, и Чха Минхёк просто вырвал её у него из рук.

— Ха-а. Что ты делаешь? Почему прячешься?

Подушка, подброшенная в воздух, приземлилась на пол. Больше прикрываться было нечем. От невыносимой боли Рю Довон начал молотить кулаками по плечам Чха Минхёка, пытаясь оттолкнуть его.

— Чёрт! Ме-медленнее... а-ах!

Чха Минхёк лишь рассмеялся, даже не пытаясь уклониться от града ударов.

— Хаа, крови же нет. Разве этого недостаточно?

— Уф, хыт!

— Ты только сильнее напрягаешься, когда бьешь меня. Расслабься уже.

Эти бесстыдные слова он говорил так спокойно, будто перед ним не человек, впервые принимающий мужчину. Он должен был догадаться ещё по тем отвратительным поцелуям... Нет, он точно делает это специально. То доводя до предобморочной боли, то выжидая, пока в глазах не потемнеет, чтобы снова вогнать в него член ровно в момент, когда дыхание едва выравнивалось. Рю Довон снова пнул его, когда Чха Минхёк собирался вставить свой член.

— Ай!

Чха Минхёк, повалившись на бок, с усмешкой потирал ушибленное бедро. «Вот ведь паршивец, даже в такой ситуации...». Но прежде чем он успел закончить мысль, Рю Довон, неизвестно откуда взяв силы, опрокинул его и оседлал. Стоячий член Чха Минхёка казался ему куда более грозным оружием, чем меч, который он всегда таскал с собой.

— Ты уверен в этой позе? — спросил Чха Минхёк, подложив руку под голову.

В его словах читалось: «Ты, который не мог даже смотреть, как я вставляю палец, сможешь ли ты сделать это сам?» Рю Довон, уже изрядно побледневший, покосился на него, а затем схватился за его эрегированный член, который упирался ему в промежность.

Желание поскорее закончить и заснуть победило его отвращение. Если бы человеческая энергия измерялась от 100, то у Рю Довона она упала до -95. Ему стало противно от самого себя, думая, что всё это время он усердно бегал по утрам и тренировался только для того, чтобы выдержать этот секс. Будь он слабее и хилее, мог бы благополучно потерять сознание.

«Почему, чёрт возьми, я сам вставляю мужской член себе в задницу? Почему я? Как это вообще произошло? Это азарт? Или просто упрямство?»

— Уф...

Когда он сам опускался сверху, проникновение было ещё глубже, чем в миссионерской позе. Пот смешался со спермой. Чха Минхёк подождал, пока Рю Довон наполовину вставит член и отдышится, а затем резко толкнулся бёдрами.

— Ах!

Рю Довон отвёл руки назад и вцепился в колени Чха Минхёка так, словно хотел их сломать. Выпуская воздух сквозь зубы, он злобно смотрел на Чха Минхёка, который запускал пальцы в его лобковые волосы, перепачканные его же спермой. Ощущение члена, пульсирующего внутри него, было настолько отчётливым, что его пробирала дрожь.

— …Не кончайте внутрь.

Чха Минхёк, с лица которого исчезла вся прежняя небрежность, приподнялся на локтях, пристально посмотрел в глаза Рю Довона и прошептал:

— Не знаю. Не могу обещать.

Он крепко обнял Рю Довона и впился в его губы. В который раз? Стоны Рю Довона утонули в его поцелуе.

«Я не могу пошевелить даже пальцем».

Это была первая мысль, которая пришла ему в голову, когда он открыл глаза. Он был словно парализован. Особенно ниже поясницы — тупая боль между ягодицами вызывала такое головокружение, что он тут же прекратил попытки двигаться.

Сквозь щель в открытом окне доносилось стрекотание сверчков. Ночь это или ещё не взошло солнце? Он так долго занимался сексом, что хотел проверить, спал ли он всего час или два, но не мог встать.

Сколько раз это было...? Он кончил один раз, когда сидел сверху на Чха Минхёке, затем, когда отторжение, казалось, исчезло, тот перевернул его на спину, задрав его ноги вверх и продолжал вбиваться, пока он не кончил во второй раз. Затем, лежа на боку, с левой ногой, закинутой на руку Чха Минхёка, кончил в третий раз.

Нет, он не «кончил», а скорее «подвергся оргазму». Он просил его не делать этого внутрь, но Чха Минхёк все три раза извергся в него до краёв. После третьего раза сперма вытекала из него от одного только дыхания, и он, собрав последние силы, оттолкнул Чха Минхёка и уснул.

«Хуже животного…»

Рю Довон опустил руку, чтобы проверить, что там с его истерзанной задницей, но вместо кожи наткнулся на мягкую ткань и нахмурился. Он понял, что на нём другая одежда, не та, что была до секса. Тело, которое должно было быть липким от выделений, теперь благоухало ароматным гелем для душа, а постельное бельё, что, по его воспоминаниям, было ещё грязнее тела, было полностью заменено.

«Он переодел меня, пока я спал?» Рю Довона это поразило в другом смысле, ведь он был очень чувствителен к шуму и легко просыпался от малейшего звука. Его не только трогали, но и мыли. Как такое могло быть? С горькой усмешкой он уставился в потолок.

Воспоминания всплывали чёткими, будто выжженными на теле: массивная фигура Чха Минхёка, заслонявшая свет, их спутанные взгляды, безжалостные толчки, которые ни на секунду не давали передышки. В конце концов, он уже не мог даже всхлипывать, лишь слабо дёргался, как травоядное животное, умирающее от смертельного укуса хищника.

— Ах... Кхм-кхм.

Голос, само собой, тоже пропал. Хотелось спросить, не привел ли Чха Минхёк в порядок его тело, как когда-то залечил раненое запястье. Особенно измочаленную нижнюю часть... Или, может, он уже "починил" его, а она все равно осталась в таком плачевном состоянии? Рю Довон содрогнулся, вспомнив, как Чха Минхёк дышал в его задницу, пока он сам был почти в отключке, и решил не спрашивать, предпочитая боль травмирующей правде.

— …Ах, телефон.

С опозданием он вспомнил, что было до секса. Он не знал, сколько точно времени прошло, но его телефон, должно быть, разрывался от уведомлений и звонков. Рю Довон отчаянно пытался собрать силы. От одной только попытки встать с кровати по его спине пробежал холодный пот. Одежда, в которую его переодели, теперь была бесполезна. Он медленно свесил ноги с кровати, но при попытке встать боль стала настолько невыносимой, что он чуть не упал, и лишь каким-то чудом удержался. Его бледные ступни двигались медленно и неуверенно.

— ...поэтому линия смерти вернулась к исходной дате, и Царь Ёнчхон одобрил это.

— Царь так сказал? Тебе лично?

— Да.

— Брехня. Ты меня за идиота держишь?

— Это чистая правда. Можете спросить у Царя и у начальника Кё. Царь Ёнчхон всё ещё очень дорожит вами, воин.

Шаг за шагом, неуверенно ковыляя, Рю Довон приближался к гостиной, и чем ближе он подходил, тем отчётливее слышал чужой голос. Сделав ещё два шага, он увидел затылок Чха Минхёка, который сидел на диване и жевал незажжённую сигарету. Справа от него сидел мужчина, с идеально ровной осанкой.

Это был тот самый мужчина, которого он видел на улице. Тот, который представился как командир жнецов, И Чонъюн.

Его взгляд упал на пояс И Чонъюна, который был несравненно роскошнее пояса жнеца. У того был красный и однотонный, а у И Чонъюна — цвета воронова крыла, с вышитым золотым драконом. Даже на чёрных туфлях, которые стояли у входа, был изображён дракон. Была видна огромная разница в рангах.

Насколько же роскошными должны быть пояс и сапоги Чха Минхёка, который позволял себе так пренебрежительно обращаться с таким важным лицом, как И Чонъюн? Рю Довон никогда не видел его в парадной форме, но если он занимает столь высокое положение, то, вероятно, не только его пояс, но и весь плащ расшиты драконами. У него прекрасная фигура, так что в парадной форме он, должно быть, выглядел бы весьма внушительно.

Рю Довон остановился, и Чха Минхёк, переложив сигарету в руку, обернулся.

— Мог бы ещё поспать. Почему так рано встал?

— Сейчас... кхм, сейчас который час? Я поспал, кхм, где-то час?

Голос Рю Довона звучал ужасно хрипло, и ему пришлось несколько раз прочистить горло. Когда Чха Минхёк поднялся, чтобы помочь ему, Рю Довон отмахнулся.

— Мы так много раз занимались сексом, так почему ты отталкиваешь меня?

Рю Довон проигнорировал его и снова спросил:

— Который сейчас час?

— 8:32 вечера. , — ответил не Чха Минхёк, а И Чонъюн, сидевший позади. Рю Довон подумал, что ослышался, и переспросил:

— …Что?

— Я сказал, 8:32 вечера.

Он не мог поверить. Прошлый раз, когда он проспал, был просто ерундой по сравнению с этим. Он спал почти целый день. Его распухшие губы беспомощно приоткрылись, а затем сомкнулись.

И Чонъюн, повторивший свой ответ, осмотрел Рю Довона, который выглядел, мягко говоря, неважно, и бросил на Чха Минхёка укоризненный взгляд. Как можно было так измотать человека за одну ночь, да еще и полностью открыть его духовное зрение? Хотя, конечно, куда больше восхищал Рю Довон, который выдержал бога ада. Если бы это был обычный человек, он бы умер, не выдержав такой силы.

Но Рю Довон, несмотря на свой жалкий вид, был жив-живёхонек и даже передвигался. Раз его линия смерти изменилась, то это было очевидно, но всё равно удивительно. Он снова почувствовал гордость за то, что выбрал хорошего кандидата. Но осознание этого факта задело самолюбие И Чонъюна, и он отвернулся.

— Я отвечал на твои звонки. Тот ублюдок, что за тобой таскается, и, черт возьми, даже директор твоей компании звонили, угрожая заявить на меня, мол, я похититель, мать их! Эти придурки так истерили, это просто пиздец.

— Я бы на их месте тоже заявил.

И Чонъюн тихо поддержал «ту сторону». Ча Минхёк, который, казалось, слышал только то, что хотел, метался в нетерпении, желая уложить Рю Довона, который выглядел так, будто его не кормили неделю, но не знал, как это сделать.

— Иди поспи ещё. Я всё им объяснил. Я сказал, что ты очень устал, поэтому я оставил тебя у себя, и что ты вернёшься на работу завтра. Я обещал, что ты позвонишь, как проснёшься, так что можешь сделать это хоть завтра утром — те придурки и слова не скажут.

— …

— Эй. Ты злишься? Я говорил вежливо, — спросил он, надув губы. И Чонъюн, который впервые видел, как божество, да ещё и перед простым человеком, тушуется и ведёт себя так неуверенно, был ошеломлён, но изо всех сил старался это скрыть.

Тем временем Рю Довон снова оттолкнул руку Чха Минхёка, которая потянулась к его лицу. После того дикого секса, всё, чего он хотел — это держаться подальше от этой руки.

— Больше не берите мой телефон без разрешения.

— Хорошо. — кротко ответил Чха Минхёк. Кажется, он всё-таки чувствовал вину.

— А телефон где?

— А, вот.

Чха Минхёк вытащил телефон из кармана спортивных штанов. Он даже выключил его. Рю Довон взъерошил волосы и снова включил его. На чёрном экране появился белый логотип Apple. «Сначала напишу тренеру, что завтра пропущу тренировку... Потом менеджеру Киму, чтобы уточнить расписание...» Побег от реальности в секс обернулся горой неотложных дел.

— Можешь поговорить, — обратился к нему Чха Минхёк.

— А, кандидат в жнецы. Подождите минутку, — окликнул И Чонъюн Рю Довона, который уже ковылял прочь.

Рю Довон проигнорировал его на улице, но проведя ночь с Чха Минхёком, он подумал, что теперь они прочно связаны, и остановился. «Кандидат в жнецы... Почему он так меня называет? Я ведь ещё не умер».

— Думаю, вы должны знать, поэтому буду откровенен. У нас тоже всё пошло не по плану, но теперь нам придётся следовать процедуре.

— Меня зовут Рю Довон, а не «кандидат в жнецы». — твёрдо парировал он, несмотря на растрёпанные волосы, осунувшееся лицо и пошатывающееся тело. Чха Минхёк с довольным видом наблюдал за Рю Довоном, который твёрдо стоял на своём, не обращая внимания на статус собеседника.

— Да, господин Довон. Продолжая, скажу, что сегодня изменённая дата вашей кончины вернулась к первоначальной — тридцать первому числу. Вместе с датой и временем мы получаем и причину смерти, но чтобы избежать повторных изменений, мы придём за вами незадолго до полуночи 1 июня.

Снова разболелась голова. Рю Довон, пробежавшись глазами по уведомлениям на телефоне, встретился взглядом с И Чонъюном. В его глазах не было красного свечения, как у Чха Минхёка. Его глаза были чёрными, как обсидиан. Чёрные, как та самая чёрная ночь и злые духи, которые так долго мучили Рю Довона.

— И что?

И Чонъюн, видимо, не ожидал такого ответа, и на мгновение запнулся, но продолжил:

— Не воспринимайте это так враждебно. То, что мы заберём вас, не оставляя причины смерти, — уже привилегия.

— Вы же сами сказали, что я всё равно умру. Какая, к чёрту, разница, как это произойдёт?

— Разница есть, и огромная. Когда вы, господин Довон, будете пересекать реку Сандзу, на земле останется ваше тело. Кто его найдёт? К тому же, вы личность публичная. Вас знают многие.

Каждое слово, сказанное И Чонъюном таким спокойным тоном, вонзалось в сердце. Невидимый удар в грудь, вбивающий в неё шок. Если он умрёт и уйдёт, то его тело найдут коллеги, фанаты, бесчисленные люди, связанные с ним по работе. И не только... Его родители, с которыми он не общался с семи лет, и общественность. Все узнают о смерти актёра Рю Довона.

«Ах».

Только сейчас он понял, что его неопределённый страх, который он чувствовал, когда ему говорили «ты умрёшь», был ничем иным, как ужасом. Что люди, которые его любят, будут грустить из-за него. Что он станет для них источником боли.

Он ещё не попал в ад, но уже жил в нём.

Его сердце начало бешено биться. Дыхание сбивалось. Рю Довон попытался ударить себя по груди, но его рука была слишком слабой. Ему отчаянно не хватало воздуха. В ушах зазвенело, и фигуры Чха Минхёка и И Чонъюна расплылись перед глазами.

Он и подумать не мог, что есть нечто пострашнее собственной смерти. Ради того, чтобы поскорее всё забыть и перестать отрицать бессмысленность своих достижений, он пережил эту ужасную ночь…

— Я всё решу, а ты просто дыши.

Чха Минхёк крепко прижал Рю Довона к себе. Знакомый, уже поднадоевший запах проник в ноздри, и, что удивительно, дыхание начало быстро успокаиваться, а бешено колотящееся сердцебиение пришло в норму.

— Доверься мне. Всё будет хорошо. Дыши медленно.

Тихий шёпот и губы, которые касались его уха, успокаивали и служили Рю Довону опорой. Он, словно сломавшись, прижался к Чха Минхёку и уткнулся в его плечо. Если прошлой ночью тот специально прижимал его голову к себе, то сейчас Рю Довон сам по своей воле искал в нём поддержку.

Чха Минхёк, почувствовав эту тонкую разницу, плотно сжал губы. Но это длилось лишь мгновение. Он показал кулак И Чонъюну, который с отвращением покачал головой.

— Проваливай, ублюдок.

И Чонъюн без лишних слов поднялся и собрался уходить.

— Я и так уже ухожу. Господин Довон, пожалуйста, постарайтесь уладить все свои дела в этом мире за отведённое вам время. Встретимся в ночь вашей смерти. Прощайте.

С почтением поклонившись, И Чонъюн открыл дверь и вышел, оставив их вдвоём. Никто его не провожал. Заросли сорняков и виноградных лоз были усеяны обрывками плоти злых духов, словно водорослями. Их количество заметно увеличилось с того момента, как он прибыл в этот дом час назад по зову Чха Минхёка. Всего за один час.

И Чонъюн посмотрел на закрытую дверь и цокнул языком. В конце концов, его ярко-голубое духовное зрение полностью открылось. Он, наверное, никогда не сможет понять, что произошло сегодня. Рю Довон забудет всё после смерти, но каким этот день будет в воспоминаниях Чха Минхёка через много лет?

Это было глупо во многих смыслах.

Из вытянутой руки И Чонъюна вырвалась красная аура и принялась пожирать куски духов, что запутались в сорняках. Вскоре он шагнул во врата с такой же лёгкостью, с какой вошёл и вышел из этого дома.

— Довон! Ах, ты хоть знаешь, как я волновался? Алло? Это Довон, да? Довон!

Голос менеджера Кима, который поднял трубку ещё до гудков, был очень громким.

— Довон! Ты сейчас где? Я сейчас же приеду. Где ты? Тебя же не похитили, нет? Довон! Почему ты молчишь?!

Ну, потому что он не давал ему и слова вставить. Рю Довон, ожидая, пока менеджер Ким успокоится, взглянул на Чха Минхёка, который в одиночку возился на кухне. Похоже, кухня была здесь исключительно для красоты, но Чха Минхёк почему-то решил, что ему нужно готовить прямо сейчас, в десять вечера. Он провонял жареным мясом с ног до головы, а дым стоял такой плотный, что даже с открытым окном Рю Довон не переставал кашлять.

— Довон! Почему ты кашляешь? Этот мошенник тебя побил?!

Как, скажите на милость, кашель может быть признаком насилия? Это было невероятно раздутым предположением. В любом случае, нужно было либо выключить плиту, либо открыть дверь нараспашку. Рю Довон, неуверенно поднявшись, в густом дыму увидел, как Чха Минхёк бросает горящую сковороду прямо в раковину, и на мгновение подумал, что у него галлюцинации. То, что лежало на сковороде, было настолько чёрным, что он не мог понять — мясо это, или кусок угля.

— Что вы делаете? — спросил он.

— А? Ах, Довон! Я уже оделся. Скажи мне адрес, я выезжаю.

Он задал вопрос Чха Минхёку, а ответил менеджер Ким. Рю Довон махнул рукой, пытаясь разогнать дым.

— А, нет. Менеджер, я сейчас не у мошенника, а у знакомого хёна. Я завтра утром приеду в компанию, чтобы скорректировать график. Вам не нужно приезжать.

— Ты приедешь в компанию? Ты уверен? Он не заставляет тебя читать по бумажке?

— Нет. Мошенник...

Чха Минхёк, чертыхаясь, ставил решётку для барбекю прямо на плиту. Рю Довон поспешно подошёл и снял её, пока тот не успел включить газ. К счастью, ноги уже слушались его гораздо лучше.

— Ха-ха, ничего подобного. Если хотите, я могу позвонить по видеосвязи. Не волнуйтесь и отдыхайте. Извините, что напугал вас своим сообщением.

«Не надо так делать», — пробормотал он беззвучно, держа телефон возле уха, и Чха Минхёк тут же резко обернулся. Кухня представляла собой настоящее поле боя. Один только взгляд на раковину вызывал ужас. Судя по всему, половина из восьми килограммов мяса была сожжена дотла. Рю Довон не переставал кашлять от едкого запаха гари, чувствуя себя узником газовой камеры.

— Думаешь, я просто испугался? Ты посреди ночи вдруг прислал сообщение с просьбой перенести все дела на май. Ты хоть знаешь, как я волновался, думая, что ты куда-то уезжаешь один? А потом ещё и телефон был выключен. Кстати, Довон, ты же не болеешь? Ты всё время кашляешь.

— Я не болею. Просто откуда-то с улицы тянет дымом, наверное, у кого-то случился пожар.

— Что? Пожар?! Тогда ты должен не по телефону болтать, а бежать оттуда!

Чха Минхёк обиженно посмотрел на Рю Довона, который сравнил плоды его стараний с пожаром. Он хотел было оправдаться, что готовил впервые в жизни и то ради него, но Рю Довон взглядом указал на телефон, и Чха Минхёк лишь презрительно скривил губы.

— Агх, чёрт! Что мне делать с этим ублюдком? С хера ли я всегда на втором месте?

Его взгляд был настолько пронзителен, что, казалось, мог испепелить секретаря Кима, как то мясо. Рю Довон тут же перехватил его взгляд, и прежде чем Чха Минхёк успел отвлечься на его губы и подойти, прикрыл ему рот ладонью.

— Довон?

— Ах, менеджер. Всё в порядке. Я действительно хотел отдохнуть, поэтому и сказал вам об этом. Я собираюсь взять длительный отпуск. Кажется, у меня было выгорание, как и тогда, когда я ходил в больницу.

«Выгорание...» — для экспромта это было до боли подходящее оправдание. Рю Довон горько улыбнулся, говоря это. Ещё минуту назад он был в ужасе от того, что его смерть может вызвать такой переполох, но теперь он легко с этим справлялся, как будто это было не его дело. Какая ирония.

— Айгу... Надо было сказать мне раньше. Тебе, наверное, было тяжело одному. Кстати, Довон, ты ведь не отдыхал, а только работал. Поэтому я и разговаривал с директором о том, чтобы дать тебе длительный отпуск после этой дорамы, потому что я боялся, что у тебя снова начнётся паническая атака, — мрачно пробормотал менеджер Ким, отбросив все подозрения. Глаза Чха Минхёка, которые не были прикрыты рукой, оглядывали бесстрастное лицо Рю Довона., и тот опустил руку.

— Я расскажу вам подробнее, когда увидимся завтра. Извините, что позвонил так поздно.

— Ничего страшного. Главное, твой голос услышал, и то спокойнее стало. Эх ты, малец, хватит уже своего хёна так пугать.

— Да. Простите.

— Тогда во сколько ты приедешь завтра? Я на всякий случай освободил тебе утро.

— Не стоило вам беспокоиться. М-м, приеду к полудню.

— Отлично, тогда пообедаем втроём с директором. Чем-нибудь вкусненьким.

— Хорошо.

Закончив разговор, Рю Довон вздохнул, глядя на ужасную кухню и стоящего там с недовольным лицом Чха Минхёка.

— Собирайтесь.

— А?

— Раз уж тот человек подтвердил, что сегодня я не умру, пойдёмте ко мне домой. У меня завтра дела, и я не хочу здесь оставаться.

— Почему? Здесь же уютно.

«Уютно... Он вообще правильно понимает значение этого слова? Здесь же пусто, мебели нет, весь дом в дыму... В каком месте тут уютно...? А на эту плиту и раковину даже смотреть не хочется». Этот дом был сгустком навязчивых мыслей. Чтобы убежать от них, он переспал с Чха Минхёком, а в итоге ещё и дымом надышался. Он не хотел оставаться здесь ни на минуту дольше. Возможно, смена обстановки и возвращение домой хоть как-то прочистят ему голову.

Рю Довону нужны были порядок и планирование. С того момента, как И Чонъюн объявил о его смерти 31 числа, время для него пошло вспять. Его активная жизнь превратилась в кучу недоделанных дел, которые нужно было срочно завершить.

Порядок и планирование.

Как и с чего начать, чтобы всё уладить без сучка без задоринки перед уходом?

Как бы он ни старался принять это с достоинством, конец его жизни был совсем не лёгким. Рю Довон хотел привести в порядок свой запутавшийся разум в знакомом и безопасном месте.

Но он не видел необходимости убеждать Чха Минхёка в этом. Тот всё равно сделает всё, как он скажет. Он не проявит ни малейшего недовольства и будет полностью на его стороне. Оглядываясь назад, так было с самой первой встречи. Даже когда Рю Довон принял его за самозванца, Чха Минхёк без всяких оправданий сосредоточился только на нём.

— Ты предлагаешь мне жить с тобой?

На его лице отразилось странное выражение: смесь лёгкого возбуждения и беспокойства. Обычный человек, наверное, стал бы спорить, почему он уходит, но Чха Минхёк искал не вопрос, а подтверждение. Рю Довон мягко выхватил щипцы из его руки и ответил:

— Да. Живите со мной в моём доме, пока я не умру.

— Тогда и спать будем на одной кровати?

Повышение тона в конце фразы делало её похожей на вопрос, но по сути это было настойчивое требование. Рю Довон отвернулся и чихнул. Из-за этого чёртового дыма ему хотелось уйти как можно скорее. Что странно, его горло першило, но глазам было совсем не больно. А ведь раньше они так сильно болели.

— У меня много свободных комнат.

— Ах, чёрт, — мгновенно разочаровался Чха Минхёк. Рю Довон, который больше не мог этого выносить, взял только свой телефон и открыл входную дверь. Он вдохнул прохладный и чистый ночной воздух, но потерял дар речи, увидев, во что превратился двор. Это была настоящая помойка. «Что же он там так швырял и выбрасывал на рассвете?» Повсюду валялась одежда и кухонная утварь, а бутылки из-под соджу, выскочившие из ящиков, были разбиты и разбросаны.

— …

«И зачем, спрашивается, он всё это выкинул?» Но, присмотревшись, он заметил, что среди кухонной утвари были большие ножи и ножницы, а среди одежды — в основном галстуки и длинные брюки. Даже дорогие брендовые часы валялись среди сорняков. Если использовать их по назначению, это всего лишь предметы обихода, но если посмотреть на них под другим углом, они были оружием.

Стоило ему осознать разницу, и Рю Довон закрыл глаза. Он понял, почему Чха Минхёк так яростно выбрасывал вещи и занимался с ним сексом, который был таким же болезненным, как и его неумелые поцелуи.

И это снова было ради него. Беспорядок, который устроил этот безрассудный человек, был на самом деле создан ради него. Это была хаотичная, но искренняя любовь.

И эта невероятная искренность казалась ему на удивление утешительной.

Настолько, что он даже смог забыть о тупой боли.

Часть 5

У Чха Минхёка, нового сожителя и самопровозглашенного телохранителя, багаж был на удивление скромным.

— Дай-ка зубную щетку.

Кровать и постельное белье ему, видите ли, были не нужны. Кроватью ему служила любая поверхность, которой касалась спина, а едой — все, что проходило через глотку, будь то хоть камень. А из одежды, по его мнению, достаточно было того, что прикрывает член и задницу.

Чха Минхёк был аскетом. Когда он уходил из своего дома, у него не было даже чемодана — лишь пакет с нижним бельем в одной руке и два меча в другой. Рю Довон трижды переспросил, точно ли это все его вещи, прежде чем получить утвердительный ответ. Будь на его месте обычный человек, Рю Довон счел бы его чудаком, но для Чха Минхёка это было в порядке вещей, поэтому он больше не спрашивал.

Рю Довон хотел было спокойно посмотреть на ночной город из окна машины, но из-за безрассудной и агрессивной манеры вождения Чха Минхёка ему пришлось просто закрыть глаза.

Наконец, они благополучно добрались до его квартиры, пустовавшей два дня. На проходной охранник выдал им временный пропуск для посетителей, который нужно было прикрепить к лобовому стеклу. А уже утром Рю Довон собирался пойти в управляющую компанию, чтобы оформить долгосрочный. Это было историческое событие: тот, кто раньше без зазрения совести проникал в чужой дом, теперь получил официальное разрешение.

Запах гари, казалось, впитался в самые глубокие слои кожи — даже после душа он все еще витал в воздухе, хотя и Чха Минхёк тоже принял душ в гостевой ванной. Когда Рю Довон достал из кладовки новую зубную щетку и протянул ему, тот провел пальцем по щетине и недовольно скривился.

— Я пользуюсь только щетками с ультратонкой щетиной. Не люблю, когда до скрипа чистит.

И это говорит человек, который не взял с собой ни одной сменной вещи! Рю Довон начал перебирать щетки, но с мягкой щетиной среди них не оказалось, поэтому он просто убрал их в корзину.

— До завтрашнего утра потерпите, а по дороге в офис купим. Бренд щетки вас хоть устраивает?

— А у них что, ещё и бренды есть? Щетка и щетка.

С этими словами он начал ловко вертеть щетку между пальцами. Рю Довон тут же вспомнил, как тот сражался с ним одной лишь веткой. В руках Чха Минхёка любой предмет выглядел как оружие. Хотя, если бы ему понадобилось, он бы и зубную щетку пустил в ход.

— Одежда вам точно не нужна? Или… можете взять мою, по размеру должна подойти.

— У меня полно одежды.

— Нижнего белья, вы хотели сказать.

— Я сказал, одежды. В офисе.

Офис… Место их первого урока. В памяти всплыл тот самый момент на автостраде, когда он столкнулся со злым духом. Тогда он был напуган до смерти, но даже в тот момент готов был схватиться за телефон, чтобы прикончить тварь. А потом появился Чха Минхёк и напугал его еще больше, подсветив фонариком себе под подбородок.

Казалось, это было совсем недавно, хотя прошло уже немало времени… «…Ах, телефон, который он мне дал». Рю Довон достал из угла нераспечатанную коробку и закрыл дверь кладовки.

Чха Минхёк, засунув зубную щетку за ухо, стоял, скрестив руки, перед защитным амулетом на входной двери. Его стройная и мускулистая спина была полностью обнажена. «И обязательно ему ходить в таком виде?» Положив телефон на стол, Рю Довон достал из гардеробной широкую пижаму.

— Что вы делаете? — спросил он, аккуратно положив пижаму и встав рядом с ним.

Чха Минхёк пристально смотрел на амулет, уголок которого едва заметно трепетал. В квартире не было ни малейшего сквозняка.

— Эй. У меня к тебе есть одна просьба.

Голос прозвучал неожиданно тихо, и Рю Довон решил отложить свое требование одеться.

— Да. Какая?

— По логике вещей, если мы будем трахаться каждый день, твоя задница этого не выдержит, так? Да и я не уверен, что смогу ограничиться одним разом. К боли, конечно, можно привыкнуть, но вряд ли это будет легко.

Почему он говорит такую чушь с таким серьезным лицом? И где здесь, собственно, логика?

— Вы случайно не сошли с ума? — серьезно спросил Рю Довон.

Кстати говоря, за последние два дня он ни разу не видел Чха Минхёка спящим. Может, он и правда тронулся от недосыпа? Чха Минхёк почесал висок и цокнул языком.

— Давай так: пару раз в день будем целоваться.

— Что?

— Чего так удивляешься? Вот так, — он обхватил лицо Рю Довона и быстро, коротко поцеловал его.

Рю Довон, получив неожиданный поцелуй, нахмурился.

— А. И с языком.

«Ну зачем говорить об этом с таким серьезным видом?»

— И не пару раз, а, возможно, много раз. Вношу поправку.

— Это уже из личных интересов?

— Да.

И ведь даже не отрицает. Чха Минхёк был поразительно честен. Рю Довон вытер губы тыльной стороной ладони.

— Сначала объясните причину.

— Ты же из-за секса со мной полностью открыл духовное зрение. А это очень хлопотно. Видишь, как амулет колбасит? Это они его сорвать пытаются.

Уголок бумажного амулета действительно трепетал, как от ветра. Рю Довон вспомнил его свойства: амулет защищает объект силой того, чье имя на нем написано. И если он, до этого висевший неподвижно, начал трепыхаться, значит, это и правда связано с его духовным зрением. Но возник один вопрос.

— Но вы же командир воинов. Значит, вы здесь самый сильный, так? Разве такое возможно?

Чха Минхёк уклонился от прямого ответа.

— А ты назовешь меня «Минхёк-ним»?

Рю Довон не поддался на провокацию.

— Это сейчас неважно.

— Чувствуется дистанция.

— Вот и чувствуйте. Я пока не готов вас так называть. Обращение будет зависеть от ваших дальнейших действий.

Это был намек. И Чха Минхёк, понимая это, все равно попался на крючок. Он был бессилен перед Рю Довоном.

— Конечно, на меня злые духи не нападают. Но ты — это не я.

— Верно.

— Даже если амулет тебя физически защищает, особенно сильные твари достаточно умны. Они поймут, что в лоб тебя не взять, и начнут искать другие способы. Лишь бы сожрать тебя.

— А…

— Понял?

— Да.

Чха Минхёк потер висок.

— Поэтому, хоть способ и грубый, но я должен каждый день оставлять на тебе свой запах. Как это еще называется… ма… ме… что-то такое. Кажется, мой начальник говорил это на английском, но я не помню.

— …Метка?

— О. Точно. Если запах будет сильным, большинство отсеется. Они примут тебя за меня.

Хотя дело было не только в метке. Физический контакт был важен во многих отношениях.

— А у вас духовное зрение тоже открыто?

«Ну не хватило ему ответа, что ли? Как же трудно снова заслужить это "ним"». Чха Минхёк, решив, что будь что будет, ущипнул Рю Довона за щеку, пожевал его нижнюю губу и, проведя по ней языком, отстранился.

— А у меня оно и не закрывалось. Самые гнилые земные духи хоть и теряют разум, но инстинктивно чуют своего врага. Сейчас они просто слетелись на запах свежеоткрытого духовного зрения, как мухи на мед.

Бип-бип. Дверь открылась. Из-за двери потянуло тошнотворным запахом гнили, как из сточной канавы, и, прежде чем Рю Довон успел зажать нос, он увидел копошащуюся массу злых духов, щелкающих языками. Они не могли пересечь порог и наваливались друг на друга, образуя черную волну.

[Кха, кхееек! Кхек!]

Те, что были внизу, уже превратились в черную слизь, но все равно пытались проползти в квартиру и сожрать его.

— …!

Это было совсем не то, что он видел раньше. Но на этот раз Рю Довон не выказал ни испуга, ни сбитого дыхания, как тогда, а огляделся по сторонам, изучая обстановку. Под диваном лежали два меча, которые принес Чха Минхёк. Скользящим шагом он подошел и поднял не изящный клинок, а простой меч грубой формы. Чха Минхёк с интересом проследил за ним. Гнилые руки тянулись в квартиру, скребли по воздуху, и со всех сторон доносились сдавленные стоны.

— А, тяжелый…

Рю Довон не ожидал такого веса, и острая боль пронзила его плечо, но он все равно поднял меч одной рукой, стиснув зубы.

— Ого.

Чха Минхёк восхищённо присвистнул. Поднять его с первого раза? Он-то думал, что тот его уронит. Даже если бы Рю Довон вывихнул плечо, Чха Минхёк бы с радостью вправил его и подул на больное место. По секрету: так он поступил с его истерзанным анусом, пока тот спал. Он сделал этот меч специально для него, и то, что Рю Довон сам его выбрал, до того, как он успел его отдать, тронуло его до глубины души. «Все-таки надо было забрать его в воины…» — Минхёк прервал ход своих мыслей и стряхнул с себя восхищение.

— Я могу им воспользоваться?

Рю Довон сжал и разжал пальцы, глядя на рукоять, которая идеально легла в его руку. Словно была сделана на заказ.

— Положи. Я и правда сделал его для тебя, но он тяжелый, так что пока просто подержи и хватит.

Чха Минхёк одним пальцем отсек руку злого духа, нагло тянувшуюся в квартиру.

[Кяя, киик!]

Дождавшись, пока Рю Довон осторожно, как тяжелоатлет штангу, опустит меч на пол, Чха Минхёк развернулся и начал рвать и кромсать тварей голыми руками. Ему было лень даже доставать свой меч. Под его ударами стена из злых духов, пытавшихся прорваться в квартиру, рухнула. Пол покрылся грязной жижей.

Рю Довон смотрел, как Чха Минхёк в одних трусах с легкостью расправляется с тварями, разрывая их на части. Он и на тренировках замечал, что тот не делает лишних движений. Только самые необходимые, но даже этих скупых взмахов руками было достаточно, чтобы его противники падали, как осенние листья, а их тела разрывались на части. И всё это время на его лице было скучающее выражение.

Вскоре ошметки разорванных злых духов заполнили коридор, словно кровавое море. Входная дверь осталась цела, а трепетавший на ней защитный амулет успокоился. Чха Минхёк, с головы до ног покрытый темно-красной жижей, раздраженно крикнул:

— Эй! Идите сюда и уберите это!

Но его призыв повис в пустоте.

— Вы это мне? — спросил Рю Довон, указав на себя.

— С чего бы тебе?

Кончики пальцев Чха Минхёка указали на улицу. За окном, одна за другой, появлялись чёрные фигуры, пока их не стало ровно пять. Мужчины в черных мантиях и катах, с мертвенно-бледными лицами. Жнецы. Среди них был и тот, что был приставлен к Рю Довону.

— Прошу прощения, — вежливо обратился к Довону один из жнецов.

Пройдя сквозь окно, жнецы пронеслись мимо Рю Довона к выходу и принялись за уборку. Никто из них не бросил косого взгляда на Чха Минхёка в одном белье и не обратил внимания на Рю Довона. Лишь знакомый ему жнец слегка замешкался, но тут же вернулся к своим обязанностям.

— Вот увидишь, среди них пойдёт слух, что если тебя тронуть, то им конец, — произнёс Чха Минхёк. — Они заявятся в моё отсутствие, учуют мой запах, и им сразу расхочется с тобой связываться. А если всё-таки полезут, то я, блядь, устрою им ещё больший ад, чем сегодня.

Весь перепачканный липкой жижей, Чха Минхёк возмущённо бормотал себе под нос, что в последнее время ему слишком часто приходится принимать душ. Рю Довон молча смотрел на него. В мягком свете было не разобрать, какого цвета жидкость на его теле — черного, красного или смешанного. Но одно было ясно: сейчас это выглядело иначе, чем когда он видел призраков до открытия духовного зрения. Тогда они просто были черными… Теперь он понимал, зачем тот набрал целый пакет нижнего белья. Эта кровь была такой вязкой, что ее, наверное, и не отстирать. «И отмывается ли она вообще обычной водой?..»

— Так что метка была абсолютно необходима. Понял?

— В-все чисто, — отрапортовал перепуганный жнец, бросив косой взгляд на Рю Довона и склонив голову перед Чха Минхёком.

Рю Довон окинул их взглядом, задержавшись на поясах. У троих, включая его знакомого, пояса были просто красными, а у двоих — красными, с инкрустацией, похожей на перламутр.

Он снова посмотрел на своего бывшего «телохранителя». «Значит, однотонный цвет — признак низшего ранга. Насколько же тогда роскошным должен быть пояс у Чха Минхёка?» Он пытался это представить, но, скорее всего, реальность превзошла бы его воображение. Даже тот командир жнецов обращался к Чха Минхёку уважительно, а значит, его статус был неизмеримо выше.

И все же злые духи продолжали лезть. Рю Довон посмотрел на закрытую дверь. Жнецы уже исчезли, а защитный амулет спокойно висел на своем месте, выполняя свою работу.

Он перевел взгляд на Чха Минхёка.

— Для моего графика метка, видимо, необходима. Секс ведь эффективнее поцелуев, так?

— Естественно. Сперма всяко лучше слюны.

Машинально ответив, Чха Минхёк вдруг дернул бровью. «Только не говорите, что…»

— До рассвета еще есть время. На полноценный секс сил нет, но, думаю, я мог бы вам подрочить. Хотите?

Стерев с кончиков пальцев слизь, Чха Минхёк вздрогнул и уставился на него. Он-то планировал, что они поспят, а вечером он научит его обращаться с мечом, но теперь…

— Погоди-ка.

Чха Минхёк в одних трусах рванул в ванную. Рю Довон перевёл взгляд с пижамы на столе на брошенную зубную щётку, а затем нагнулся и подобрал её. Он думал распаковать свой новый телефон, но, видимо, сегодня не судьба. Телефон вернулся в кладовку.

Рю Довон и не подозревал, что узнает о своей выносливости таким образом.

Промежность болела от того, сколько раз они терлись друг о друга членами. Они до мозолей на руках ласкали друг друга и кончили по два раза каждый, но Чха Минхёк все твердил, что ему мало, и в итоге снова полез к нему с оральным сексом.

Едва живой, Рю Довон лежал, пытаясь отдышаться, но в тот момент, когда его член оказался в горячем рту, он вспомнил то удушающее давление и резко сел. Он попытался отодвинуть его голову и вытащить член, а затем, пока хватка не стала слишком сильной, схватил его за волосы, но Чха Минхёк с раздражением оттолкнул его руки.

— «Я буду нежно», — прочитал он по губам.

И как этому верить? Кожа, и без того раздраженная грубыми мозолистыми руками, горела. Рю Довон сменил тактику и попытался его уговорить:

— Хватит. Мы же столько раз кончили. Вы не видите, что я весь в вашей сперме?

— Всего два раза — это не "столько". Эй, а почему у тебя и член такой красивый? Так и тянет присосаться.

— Прекратите.

— Еще разок. Честно, не буду сильно сосать. Тебе понравится, обещаю. Последний раз, и спать.

Шрам под его глазом дернулся, складываясь в озорную усмешку. Было ясно, что он не отстанет. В который уже раз Рю Довон сдался. Усмехнувшись, Чха Минхёк скользнул языком по головке и тут же поглотил ствол целиком. Он на удивление быстро научился расслаблять горло, и член легко вошел внутрь.

На этот раз он, видимо, и правда старался себя контролировать: губы были расслаблены, а горло не сжимало головку. Постепенно притупившиеся ощущения начали возвращаться, и как только Рю Довон снова возбудился, Чха Минхёк выплюнул его член и, опустившись ниже, целиком захватил ртом мошонку. Когда кончик его пальца царапнул промежность, по телу Рю Довона пробежала дрожь.

— Хаа…

Сам того не замечая, Рю Довон запустил пальцы в волосы Чха Минхёка. На этот раз было определенно лучше. Не то чтобы он достиг совершенства, но прогресс был налицо.

Когда оргазм был уже близок, он перевернул Чха Минхёка на спину, сел сверху и, двигая бедрами, кончил жидкой спермой. А вот сперма Чха Минхёка была густой и очень обильной, хотя он кончил уже в третий, а если считать прошлые разы в его доме, то уже в пятый раз.

После этого они отключились, даже не вытеревшись. Рю Довон думал, что даже на пробежку не сможет пойти, но, оказалось, инстинкт исправно сработал, и он встал сразу же, как зазвонил будильник. Чха Минхёка рядом не было.

Чувствуя дикий голод, он залпом выпил весь протеиновый коктейль, который обычно растягивал на всю пробежку, и сделал легкую растяжку, но Чха Минхёк так и не появился. Он заглянул в гостевую комнату — пусто.

«И что это значит? Неужели он, поимев меня, снова сбежал?..»

Приняв быстрый душ, он заставил себя двигать отяжелевшим, как мокрая вата, телом. В поисках Чха Минхёка он наткнулся на два меча, аккуратно лежащих на столе в гостиной, и замер.

— …

Он направился к обувному шкафу. Надев кроссовки, он расшнуровал и снова затянул ослабевшие шнурки.

Два меча. Почему-то от их вида стало спокойнее. Наверное, потому, что он был уверен: Чха Минхёк не сбежит, оставив то, чем дорожит больше жизни.

Выйдя из дома, он прислушался к ощущениям в пояснице и, особенно, в ягодицах. Решив, что бежать все-таки сможет, он начал разминать лодыжки.

— Ну и ну, — раздался удивлённый возглас за спиной. Рю Довон обернулся. — Ты, конечно, в своём репертуаре. Тебе обязательно нужно тренироваться в таком состоянии?

Тот, кого он искал, стоял, уперев руки в бока. На нем был костюм, который Рю Довон ещё не видел, и веяло от него утренним холодом, будто он откуда-то вернулся… «Где он был в такую рань?.. Ах, да, он же говорил, что в офисе у него много одежды».

— Вы оставили мечи дома, — сказал Рю Довон, вынимая наушники и глядя на то, как Чха Минхёк достает сигарету.

Чха Минхёк легко уловил скрытую за безразличием тревогу. Он вынул сигарету изо рта и указал наверх.

— Если бы я и их забрал, ты бы точно подумал, что я свалил.

— …

— Тренируйся. Я уже расчистил тебе дорогу до спортзала, там никого нет. Чёрт, я всю ночь плавал, как рыба.

— Зачем плавать?

«Плавал, как рыба» — довольно странная формулировка. Почему не просто «плавал?» Чха Минхёк, потупив взгляд, почесал за ухом рукой с сигаретой.

— Водяных духов гонял. Чего стоишь, иди. Можешь во время бега повспоминать, чем мы с тобой вчера занимались. Я заберу тебя, когда закончишь.

— …Вы хотите сказать, что плавали в Хангане?

— А, ну… Я катался на каком-то гидроцикле, а он, сука, взял и как рванул!

Безрассудство Чха Минхёка не знало границ. Что за безумные выходки, да ещё такую рань, до рассвета? «Его же могли принять за сумасшедшего. А он вообще спросил разрешения, прежде чем брать гидроцикл? Нет, в такое время там все закрыто. Значит, он его просто угнал… Это же кража. Он что, считает, что раз он не человек, то и законы ему не писаны?..»

— Я знаю, о чем ты думаешь, но я не такой беспредельщик. Время идет. Давай, беги, — отрезал Чха Минхёк, прочитав по его лицу все сомнения. Рю Довон, даже понимая, что его утренний ритуал нарушен, все же не сдвинулся с места.

— Это правда?

Чха Минхёк усмехнулся так, будто был на грани.

— А-ах… Да за кого он меня принимает? — сказал он, вынимая телефон и куда-то звоня.

Рю Довон посмотрел на часы. Прошло восемь минут и двадцать секунд. За это время он должен был пробежать уже треть дистанции. А он все еще стоял здесь, беспокоясь из-за Чха Минхёка.

«Ну и что с того? Он в таком положении, что ему всё сойдёт с рук. Я знаю. Всё это я знаю. Но почему он заставляет меня так переживать?»

Тем временем Чха Минхёк, включив громкую связь, скучающе пробормотал:

— Эй, качок. Чей это был гидроцикл?

— А? Генерал Чха, какой гидроцикл?

Голос из динамика Рю Довон уже где-то слышал. «Генерал Чха». Так его называл только один человек. Рю Довон напряг память. Девять минут четырнадцать секунд. Время шло.

— Не тупи, чей он? Я его украл?

— Ты про тот, что принадлежит директору? Зачем тебе его красть? Но он уже давно стоит без дела, и если его завести, он может резко рвануть…

— Слышал? — Чха Минхёк нажал на кнопку отбоя, не дав собеседнику договорить. Но Рю Довон успел понять, кто был на том конце провода. Тот самый мужчина, что однажды изображал Чха Минхёка по телефону. Рю Довон кивнул.

— Да.

— Ну, знаешь, есть вещи, в которых можно сомневаться, но не во мне. Я тут ради тебя все расчистил, чтобы ты спокойно потренировался. А ты так меня обижаешь, знаешь?

Чха Минхёк убрал телефон, но обида все еще читалась на его лице. Рю Довон взглянул на свои смарт-часы и, делая вид, что стряхивает с плеча Минхёка пыль, осторожно коснулся его. Его гнев тут же испарился. Чха Минхёк скрестил руки на груди, а его острый взгляд переместился на руку, которая касалась плеча.

— Время для пробежки уже вышло… Думаю, я поеду сразу в спортзал. Может, поедем вместе? — Рю Довон провел рукой от плеча до локтя и отстранился.

Чха Минхёк схватил его за руку.

— Ты в порядке?

В вопросе Чха Минхёка скрывался куда более глубокий смысл, чем просто забота о физическом состоянии. Его волновало, как Рю Довон переживает то, что его идеально распланированный день пошел наперекосяк.

Рю Довон не стал показывать, как быстро колотится его сердце. Он так привык нервничать и переживать, когда хоть что-то шло не по его плану, что сейчас собственное спокойствие казалось ему удивительным.

— Думаю, да, — спокойно ответил он. Сигарета в руке Чха Минхёка рассыпалась в пыль. — Это я все это время был странным, пока другие просто живут, не парясь из-за мелочей. Мне просто нужно научиться быть проще.

Рю Довон чувствовал, что все будет в порядке. Если он начнет хоть немного расслабляться, то сможет избавиться от своей надоевшей привычки. «Почему я не попробовал так раньше? Мог бы жить без такого напряжения».

— В любом случае, спасибо, что так постарались ради меня сегодня. Вы не ранены?

Чха Минхёк, который привык получать признание за свои заслуги, сейчас выглядел растерянным. Он повернул Рю Довона, который уже собирался идти к машине.

— Живи как жил. Не веди себя так, будто от всего отказался.

— …

— Ты всего лишь задержался, разговаривая со мной. Мир не рухнет, если ты не будешь следовать своему плану.

Чха Минхёк, выражавший своё недовольство жестами и взмахами рук, цокнул языком. Он хотел утешить его красивыми словами, но не мог, потому что не обладал таким талантом.

— Послушай, если есть те, кто живет беззаботно, то есть и те, кто живет так, как ты. Не думай, что ты делаешь что-то неправильно. Даже те, кто собрался у реки Сандзу, идут по ней разными путями.

Голубые глаза Рю Довона затрепетали, как водная гладь. Чха Минхёк отпустил его руку. Солнце уже поднималось над горизонтом.

— Это просто твоя натура. В этом нет ничего неправильного.

— …

— Пошли на парковку. Я подвезу тебя до спортзала.

Чха Минхёк, который резко повернулся и пошёл прочь, внезапно остановился и обернулся. Рю Довон всё ещё стоял в оцепенении, глядя на него. Чха Минхёк указал на него пальцем.

— Просто делай все, как раньше! Понял?!

— …

— Быстрее, время-то идёт. Тренируйся усердно, чтобы набрать сил, и тогда мы сможем снова заняться сексом. Ах, одними ласками и минетом сыт не будешь.

Последние слова он пробормотал себе под нос. Рю Довон, всё ещё глядя на его удаляющуюся спину, поднял голову к небу.

Предчувствие скорой смерти не изменило того, как начинался его день. Солнце, как и всегда, вставало и садилось. Естественный ход вещей не мог обойти стороной одного лишь Рю Довона.

«Да, так и есть. До самого дня своей смерти я буду жить так, как жил всегда». Это был его путь. Как ни странно, но осознание этого полностью изменило его отношение к собственной судьбе.

Безумная улыбка появилась на его лице. Шаги, следовавшие за Чха Минхёком, превратились в легкий бег.

Рю Довон сидел за столом напротив генерального директора и менеджера Кима и смотрел на часы. Они молчали уже больше пяти минут. Стоявшие перед ними стаканы с ледяным американо нисколько не уменьшились, только покрылись испариной.

— Итак… — наконец нарушил тишину генеральный директор. Рю Довон оторвал взгляд от часов. — Ты хочешь уйти в отпуск на год, а может, и дольше, потому что ты… устал?

Рю Довон сложил руки на столе.

— Да.

— Довон. Ты же знаешь, что читка сценария к дораме уже закончилась. Съемки вот-вот начнутся. Мы уже все согласовали, и изменить ничего нельзя. Ты понимаешь, что это равносильно тому, что ты хочешь уйти из индустрии?

— …Да.

— Ты знаешь, что если сейчас уйдешь, твоя репутация в индустрии будет подорвана?

— …Да.

Генеральный директор хотел было закричать, но сдержался. Он тяжело дышал, а потом сменил гнев на милость и заговорил более мягким тоном, пытаясь убедить его.

— Довон. У тебя, кажется, серьезное выгорание? Менеджер Ким сказал, что ты в прошлом месяце был в больнице.

Рю Довон был рад, что оставил Чха Минхёка на парковке. Если бы он был здесь, то наверняка заявил бы: «Перестань нести чушь и дай ему отпуск». Рю Довон посмотрел на серьезного директора и поникшего менеджера. Кофе, разбавленный тающим льдом, стал безвкусным.

— …Или это связано с тем, что ты говорил о странных вещах, которые видел? У тебя же недавно был приступ паники. Что сказал доктор Пак? — осторожно спросил менеджер Ким.

— У тебя был еще один приступ? — удивленно спросил директор, глядя на менеджера. Тот кивнул, следя за реакцией Рю Довона.

— Я получил результаты, но не стал их проверять. И дело не в приступе. Причина, о которой я сказал, — единственная.

Он не мог просто так сказать, что через две недели актер Рю Довон исчезнет с лица земли. Он горько усмехнулся. Кто бы ему поверил? Они бы решили, что его психическое состояние серьезно ухудшилось. Это было слишком нереально, и у него не было времени, чтобы все им объяснить.

— Довон, давай будем честны, — директор постучал по столу. — Наша компания стала большой и успешной благодаря тебе, но ты все еще ее лицо. Твой долгий отпуск сильно ударит по нашим доходам, поэтому я надеюсь, что ты сможешь отдохнуть месяц-два, пройти лечение и вернуться. Но, кроме всего этого, я просто удивлен. Мы вместе уже 10 лет, а ты сообщаешь об этом так внезапно. Я думал, мы — семья… Или, по крайней мере, достаточно близки.

— Я согласен. Довон, мы не хотим тебя ругать, мы хотим понять, насколько тебе тяжело и насколько ты устал. Мы хотим помочь, — сказал менеджер Ким.

Десять лет. Столько они были знакомы.

Рю Довон внезапно вспомнил свои нищие, бездомные годы.

Выйдя из приюта, он без раздумий сел на автобус до Сеула. Невидимая черта разделила их: сестра-настоятельница и воспитанники остались по одну сторону, а он — по другую. Те, кто остался, и тот, кто ушёл. Ему махали руками вслед, просили звонить, хотя он знал, что они никогда больше не встретятся. Среди них была даже монахиня, которая сделала вид, что не слышала его вопрос о том, можно ли ему остаться до восемнадцати лет. Все они смотрели на него с беспокойством и желали ему удачи.

Прощаться было легче, чем привязываться. В мире было слишком много вещей, которые нельзя изменить. И Рю Довон ненавидел все это.

Он в одиночестве ехал в Сеул на междугороднем автобусе, на котором когда-то ездил с мамой, и смотрел в окно. Поля и рисовые угодья сменились заводами, а через пять минут показались новостройки.

Все сильно изменилось за десять лет. Он думал, что вырос, пока время стояло на месте, но на самом деле это он сам стоял на месте, а не время.

В семь лет его бросили родители.

В семнадцать он покинул свой «дом».

Он хотел измениться. Не хотел стать изгоем в этом безразличном мире. После двух ночей в сауне, он сидел в интернет-кафе и искал способ разбогатеть. Открыть свой бизнес было нереально, а акции казались чем-то недосягаемым. Он закрыл вкладку с объявлением бара, где ему обещали 20 тысяч вон за час общения с посетителями. В те дни его единственной едой был разбухший рамён из стаканчика. Ночью он возвращался в сауну и, игнорируя тиканье часов, заставлял себя заснуть.

Он продержался так четыре дня. Когда он покидал приют, ему дали наличные и карту, но он не знал, как ею пользоваться, поэтому у него было лишь несколько монет. Он сидел на автобусной остановке и вдруг услышал вдалеке шум толпы.

Как ни странно, у него было много свободного времени. И он пошел на звук, чтобы хоть как-то его убить. Он встал в конце толпы, и его взгляд зацепился за три камеры, которые видел впервые в жизни, и за членов съёмочной группы. Те, крича, просили тишины.

В центре толпы стоял высокий мужчина со сценарием. Рю Довон не знал, кто он, но мужчина выглядел так, будто жил прекрасной жизнью.

«Он так хорошо выглядит… Хочу жить так же, как он».

Услышав от прохожих, что этот человек — модель, он пошел обратно в интернет-кафе. У него еще оставалось несколько монет на час.

«Модель…»

Раз он мог разглядеть мужчину с дальнего расстояния, не вставая на цыпочки, значит, он был высоким. Кроме того, на глаз, он был таким же худым и с такими же длинными конечностями. «Значит, у меня есть шанс?». Рю Довон решил попробовать стать моделью, набрал в интернете «модельное агентство», внимательно запомнил адрес и маршрут до первого в списке агентства, и пошёл туда пешком. Это был их старый офис. Тогда он даже не знал, что такое «кастинг».

По счастливой случайности директор вышел на обед и увидел Рю Довона, который ходил туда-сюда перед зданием. Он остановился и спросил: «Кто ты?».

Рю Довон, не в силах скрыть дрожь в голосе, ответил, делая вид, что он уверен в себе: «Сделайте меня моделью. Я сделаю все, что в моих силах. Я буду работать усердно».

— Довон, ты помнишь, как в семнадцать лет ты вышел на подиум, пройдя всего три месяца обучения? — спросил директор.

Что было бы, если бы директор не взял его под своё крыло в тот день? Рю Довон посмотрел на директора. Тот искренне улыбался.

— Твои глаза были совсем другими. Ты знал, что шел по подиуму так, будто хотел убить кого-то? Тогда я думал, что ты никогда не дебютируешь. Нам понадобилось два года, чтобы сделать тебя актером. Я продал свои акции и даже свой дом, чтобы вырастить тебя. Тогда я не мог сказать это, чтобы не потерять лицо, но я плакал, когда ты дебютировал в девятнадцать, и пил соджу в своей маленькой комнатушке.

Менеджер Ким, который познакомился с Рю Довоном, когда ему было девятнадцать, рассмеялся, услышав эту историю. Единственным, кто не смеялся, был Рю Довон. Его жизнь была похожа на бесконечный кошмар. В ней не было ничего, что можно было бы назвать хорошими воспоминаниями.

Семь лет, семнадцать, двадцать семь… А теперь, в двадцать семь, ему оставалось лишь уйти из этого мира. Он мечтал о прекрасной жизни, но она до самого конца оставалась такой же убогой.

— Так скажи мне. Хотя бы ради моей молодости, которую я вложил в тебя, ты можешь быть честен? Эй, ты знаешь, сколько стоили акции, которые я тогда продал? — спросил директор, и даже попытался пошутить, но на самом деле ему было очень важно узнать, что у Рю Довона на уме.

Но Рю Довон оставался невозмутим. Казалось, он всю жизнь тренировался, чтобы сыграть эту роль. Он вел себя так, будто ему нечего было скрывать, и директор тяжело вздохнул.

— Довон… Ха-а… Я не хотел этого спрашивать...

Голос директора стал тише. Менеджер Ким, обеспокоенный, взял директора за руку и покачал головой, умоляя молчать. Рю Довон поднял голову.

— Что такое?

Директор, поколебавшись, убрал руку менеджера Кима, и с решительным видом спросил:

— Ты… недавно видел отца?

В этот момент в кабинете, где не было напольных часов, раздался их бой.

Мир перевернулся с ног на голову, и день сменился синеватым рассветом. В момент, когда стрелка была между тремя и четырьмя часами, он вышиб ногой дверь в комнату. Когда он услышал оглушительный крик, стрелка была между пятью и шестью, а сдавленные рыдания матери — между шестью и семью. Стрелка часов, как сумасшедшая, двигалась по этим отрезкам, и раздался бой.

— Нет, директор! Не говорите! — воскликнул менеджер Ким.

— Я тоже не хотел этого говорить. Но Довон не идет на контакт.

— Хённим! Посмотрите, как он побледнел! Довон, все в порядке. Все хорошо.

Все его поры раскрылись. Рю Довон начал обливаться потом. Было жарко. Чувство, будто его душили, было таким же, как когда он, свернувшись калачиком, накрылся одеялом.

— Он пришел в компанию и просил о помощи, и я дал ему денег. Я даже взял с него расписку, чтобы он больше не приходил. Но я же знаю, какой твой отец человек. Я понимал, что расписка без заверения нотариуса ничего не значит, но все равно спросил, зачем ему деньги. Я спросил, пришел ли он, чтобы разрушить жизнь сына из-за азартных игр.

Директор сдавленно вздохнул и закурил. Рю Довон опустил трясущиеся руки под стол. Его горло пересохло. Он хотел сбежать, не хотел больше слушать. Он хотел заткнуть уши и кричать: «Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь!»

— Твоя мать очень больна. Говорят, ей осталось недолго. Если ты хочешь ее навестить…

Стул со скрипом отодвинулся. Он не хотел больше ничего слышать. Его тошнило. Кулаки отчаянно тряслись. Рю Довон посмотрел на силуэт, прислонившийся к стене рядом с дверью, и с трудом выговорил дрожащим голосом:

— Пожалуйста, назначьте мне встречу на вечер.

Директор щелкнул зажигалкой.

— Довон… Успокойся. Ты же знаешь, что мы с ним очень переживаем за тебя. Твой отец поэтому и не хотел тебе говорить. А директор рассказал, потому что не хочет, чтобы ты потом жалел, когда твоей матери не станет.

Менеджер Ким поспешил с салфетками, чтобы вытереть пот с его лица, но Рю Довон оттолкнул его руку.

— Я ничего не слышал.

— Эй. Что ты делаешь? Зачем уходишь? Я же просто волнуюсь за тебя!

Табачный дым, как слизь, проник ему в ноздри. «Волнуюсь... Волнуюсь». Какое простое слово. Рю Довон выдавил из себя улыбку.

— Я сказал, что ничего не слышал. Просто скорректируйте расписание. Ладно?

— Что?

— Довон! Как ты можешь так с директором! — воскликнул менеджер Ким.

Менеджер Ким, который сначала пытался успокоить Рю Довона, а потом даже повысил голос, внезапно оцепенел. Он посмотрел в глаза Рю Довона и увидел в них полную отрешенность, будто ему было все равно, что произойдет дальше. Они были тусклее, чем выцветшая бумага.

Рю Довон, обливаясь холодным потом, процедил сквозь зубы:

— Я просто… прошу вас.

Менеджер Ким не смог остановить его, когда тот открыл дверь и вышел. Из приоткрытой двери вырывались ругательства и сигаретный дым директора.

— …

Чха Минхёк, что стоял, скрестив руки на груди, смотрел на Рю Довона, который прошёл мимо, даже не взглянув на него. Из переговорной доносились крики: «Не стоило так поступать!», «А что я должен был сделать, чтобы заставить его говорить?!».

— Придурки, — пробормотал Чха Минхёк. — Вечно у людей проблемы с языком.

Он оттолкнулся от стены и последовал за Рю Довоном.

Рю Довон сидел на корточках в углу парковки. Он не поднимал опущенной головы, словно не видел стекающихся к нему злых духов. Чха Минхёк тем временем отпинывал и давил тех, кто подползал слишком близко, сливаясь в один большой ком. Те визгом разлетались на куски, а и их слизь пачкала его туфли.

— Фу.

Он тряхнул ногой, стряхивая грязь, но тут, словно из ниоткуда, появился жнец, и тут же начал читать заклинание, чтобы убрать слизь. Он действовал тихо и быстро, стараясь не мешать Чха Минхёку. Тот, однако, выражением лица показывал, что жнец недостаточно расторопен.

— О… обработка завершена. Я… я… я возвращаюсь, — сказал жнец, низко поклонился и поспешно скрылся.

Чха Минхёк, внимательно следивший за каждым движением вокруг, начал щелкать пальцами.

Рю Довон все еще не двигался. Чха Минхёк развернулся в его сторону, присел перед ним на корточки, наклонил голову набок и попытался заглянуть в глаза.

Рю Довон поднял голову, и его чёлка колыхнулась.

— Я хочу убить их, — произнёс он безжизненным, монотонным голосом.

Он не назвал имён, но Чха Минхёк понял, что он говорит о родителях. Он посмотрел в глаза Рю Довона. Голубое мерцание его духовного зрения раз за разом вспыхивало и гасло в его зрачках, что говорило о нестабильном состоянии.

— Ты не убьешь их, они и так скоро умрут, — спокойно ответил Чха Минхёк.

Ему не было смысла беспокоиться из-за нестабильного состояния Рю Довона.

— Я знаю. И я умру раньше них.

Левая бровь Чха Минхёка дернулась.

— Возможно.

— Это так несправедливо, что я просто схожу с ума. Почему я должен умереть первым? Что я сделал не так, чтобы умереть раньше?

То ли это досада, то ли гнев, а может, и вовсе чувство полнейшего опустошения. Чха Минхёк не знал, как на это реагировать. «Какой же он разносторонний человек. Когда я его впервые увидел, он был таким бесцветным…» Он провел языком по внутренней стороне щеки, и сказал:

— Эй, это классическая фраза злого духа. Знаешь, что происходит, когда ты умираешь с таким настроем? Ты заставляешь жнецов работать в поте лица, сам страдаешь, а в итоге скитаешься в одиночестве и превращаешься в злого духа.

— Сейчас я хочу стать злым духом, чтобы разорвать их на куски.

— Ах, тц. Ну перестань, — Чха Минхёк протянул руку и слегка ущипнул Рю Довона за губы. Рю Довон, чьи губы сложились в утиный клюв, просто смотрел на него. «Хм, это, кажется, больше похоже на гнев, чем на обиду». В его глазах плескалась синяя ярость. — Успокойся. Ты только зря расходуешь свою энергию.

Рука, сжимавшая губы, наконец разжалась. Рю Довон, потирая щёку и подбородок, удивлённо уставился на Чха Минхёка. «Он хоть немного меня понимает? Обычно он такой вспыльчивый, а сейчас так спокойно говорит, что я должен успокоиться, почему…»

— Не говорите так легко о том, что вас не касается.

Внутри него все сжалось. Чха Минхёк с интересом посмотрел на Рю Довона, который отвернулся от него.

— Эй, ты что, обиделся?

Он продолжал настойчиво преследовать его, улыбаясь, чтобы встретиться с ним взглядом, как будто хотел подразнить. Дело было не в том, что он не понимал, а в том, что он давно всё понял и манипулировал им, и от этого всякое желание злиться пропало.

Он ещё какое-то время избегал его взгляда, но потом сдался. Чха Минхёк большим пальцем коснулся его века.

— Ты сказал, что чувствуешь несправедливость. Тогда я сделаю так, чтобы тебе было не так обидно.

С этими словами он поднял его на ноги. «Нечего такому чистюле сидеть в пыли», — проворчал он, отряхивая пыль с его поясницы и ягодиц. Потом, как ни в чём не бывало, вытер пот с его лица и посмеялся: «Ты что, тут тренировался?»

Только что он выводил его из себя, а теперь обращался с ним как с ребёнком. Но Рю Довон не сопротивлялся. Как ни странно, неуклюжие и грубоватые жесты Чха Минхёка успокаивали его.

— Судьбы у людей разные, но все они идут в одно место после смерти. За исключением тех, кто сбегает от жнецов. Все пересекают реку Сандзу. А потом прибывают на Место Суда, где Трое Судей решают, получат ли они новую жизнь или будут мучиться, пока не исчезнут навсегда.

Его голос звучал так, будто он рассказывал сказку на ночь. Рю Довон даже не заметил, как оказался на пассажирском сиденье машины Чха Минхёка, пристёгиваемый ремнём.

— Ну, а если при жизни ты набедокурил, то и отвечать придётся, так? Говорят, нет человека без грешка, но чем больше этой «пыли», тем суровее наказание. У Трёх Судей нет ни капли сострадания, а за грех против божественного пути — и подавно. Так что твои родители, по-моему, отправятся прямиком в Ад, и исчезнут там, став самыми несчастными душами. Конец.

Когда он произнес «конец», машина выехала с парковки. Он ехал не по главной дороге, а между зданиями, даже не сбавляя скорости перед лежачими полицейскими. Кажется, его ужасный стиль вождения не изменился. Машину постоянно трясло, а вместе с ней и Рю Довона.

— Ох, от разговоров у меня пересохло в горле. Ну-ка, дай мне руку.

И сам взял левую руку Рю Довона, переплетая их пальцы.

Рю Довон задумался, как связаны сухая глотка и его рука, но потом посмотрел на их сцепленные ладони.

«Может, это его способ утешить меня?»

Что-то вроде: «Не надо так убиваться и страдать из-за того, что умрешь раньше своих родителей». Утешение было странным, если не сказать абсурдным. Кто знает, что у него в голове, но Рю Довон точно знал: Чха Минхёк — не мастер нежностей. И всё же, несмотря на всю нелепость, он чувствовал, как злость уходит и наступает спокойствие… и ему вдруг стало интересно: «А может, это и есть утешение?».

— Твой путь отличается. Тебя будут сопровождать, а твоих родителей потащат силой. Ну как, тебе стало легче?

— Нет.

— Блин! Ну и обижайся дальше, — выплюнул он.

Машина, проскочившая через узкие улочки между зданиями, наконец выехала на главную дорогу. Скорее всего, Чха Минхёк давно знал короткий путь, потому что они проскочили пять крупных светофоров. Рю Довон оглянулся на промелькнувший дорожный знак. Машина Чха Минхёка уже свернула на скоростную автомагистраль Кёнбу. Невероятно быстро!

— Куда мы едем?

— Разве сегодняшний день уже не испорчен? После такого цирка в переговорной этот недоумок побоится нагружать тебя сегодня.

— Он пришлёт расписание вечером. Возможно, уже сегодня у меня будут дела. Давайте вернемся.

— Смешно. Бьюсь об заклад, что этот ублюдок на такое не решится. Ставлю на это свой меч.

— Я не предлагаю спор.

Чха Минхёк лишь пожал плечами.

— Так ты хочешь встретиться с родителями? Хочешь, я устрою тебе возможность высказать все и выплеснуть обиду?

Так легко сменил тему.

Рука, которую держал Чха Минхёк, сжалась.

Рю Довон отчетливо помнил, что делали его родители, но их лица стёрлись из памяти. Так же, как их имена и возраст. Столько лет прошло, а травма не исчезала, продолжая преследовать его, мучая изо дня в день.

Он хотел убить их. Это желание было искренним. Он хотел причинить им столько же боли, сколько они ему, а потом убить их. Он хотел убить того сумасшедшего, у которого не хватило смелости показаться ему на глаза, но хватило наглости заявиться к его директору и выпросить денег.

«Но тогда я стану таким же, как они. И даже если это желание убить не исчезнет, будет правильно подавить его, чтобы не уподобиться этим людям».

Вместо этого он убивал их в своем воображении снова и снова. Ему не становилось легче даже от мыслей о том, как они умирают на обломках разрушенного дома. В три часа ночи, когда отец возвращался домой, он не прятался под одеялом, а представлял, как берёт кухонный нож и втыкает его в толстый живот. Безостановочно и безжалостно. Но пусть это и была всего лишь фантазия, его собственный живот ныл от боли, словно это он сам был пронзён. И Рю Довон в своем воображении ронял нож, глядя на мертвого, истекающего кровью отца.

Рю Довон прислонился головой к окну. Всё это было бессмысленно. Любая фантазия вела к одному и тому же выводу: он не хотел заканчивать свою жизнь, став таким же человеком, как его родители.

Может, он был слишком рационален? Или казался человеком, совсем не способным на месть? Да, возможно. Он не подавлял гнев, просто в его характере разум преобладал над яростью, поэтому он быстро приходил в себя.

Чха Минхёк сказал: «Живи как жил и делай как делал».

Он не позволит, чтобы родители, эти чужеродные тела в его жизни, выбили его из колеи. Ему было жаль тратить на них свои чувства. Это правильный путь. С семи лет Рю Довон не скучал по ним ни секунды. Он не должен поддаваться их влиянию, иначе это оставит лишь сожаления в жизни, которую он так хорошо прожил.

— Нет. Я не буду с ними встречаться, — решительно заявил он.

Чха Минхёк сильнее сжал его руку, не обращая внимания на вспотевшие ладони. И Рю Довон не стал её вырывать.

— Наконец-то ты подумал головой, — похвалил его Чха Минхёк. Но его глаза, смотрящие вперед, были тёмными и задумчивыми.

— Командир, нам действительно можно так поступать?

Поздним вечером младший воин Квон Сунбом, пришедший к Рю Довону домой, выразил свое недоумение. Три часа назад он получил от Чха Минхёка приказ: узнать всё от А до Я, имея только три имени и ни одной фотографии. И все это нужно было выяснить за два часа.

Ноги воина были самыми быстрыми в загробном мире, так что за отведенное время он мог узнать что угодно, но он никак не мог понять, почему должен расследовать дела живых людей, а не мертвых. К тому же, судя по поведению двоих людей, о которых приказал узнать командир, те отправятся прямиком в Ад сразу после пересечения реки Сандзу.

— Если я сказал, что можно, значит можно. Ах, Сунбом, ты так вырос? Теперь ты осмеливаешься мне перечить?

— Нет, что вы! Как я могу перечить командиру, что выше самого неба? Просто я выполнял ваш приказ, но меня не покидало ощущение, будто я стал сообщником…

— Эй. Не сообщником, а вершителем правосудия и воздаятелем по заслугам.

«Нет, если это вершитель правосудия и воздаятель по заслугам, то почему он приказал держать это в секрете даже от командира жнецов? Это же нелогично». Но младший не смел спорить с командиром. Квон Сунбом почесал затылок.

— Быстро докладывай.

— Да. Ну, во-первых, Рю Сончхоль действительно приходил на работу к кондидату в жнецы. И мы подтвердили, что он тут же проиграл 3 миллиона вон, которые получил, — отчитался Квон Сунбом.

— А этот ублюдок сказал, что на больничные расходы, — Чха Минхёк заскрежетал зубами.

Квон Сунбом, который просто выполнял приказы, колебался, стоит ли продолжать доклад из-за резкой реакции командира.

— Можно продолжать?

Чха Минхёк щелкнул пальцами, давая добро. Квон Сунбом выпрямился.

— И Ли Чжинсук лежит в обветшалом доме престарелых недалеко от горы Чихвасан. Я подтвердил это у командира жнецов… Агх! За что вы меня бьете?!

— Эй, я же сказал держать это в секрете! А ты пошел и спросил у И Чонъюна?!

— Уф, ну послушайте же вы до конца! Я не обращался к командиру жнецов лично, а спросил у самого близкого мне жнеца, — возмутился он.

Чха Минхёк пнул Квон Сунбома.

— Идиот, это одно и то же! Ты что, не знаешь, что эти жнецы болтливы, как токкэби?

Чха Минхёк совершенно забыл, что токкэби с горы Чихвасан до сих пор хранили молчание о деле с мечом.

— Правда? Но мы поклялись на мизинчиках. Он точно никому не скажет.

— Конечно, как же, — хмыкнул Чха Минхёк.

— В любом случае, кхм. Жнец показал мне список умерших, и имени Ли Чжинсук там не было. Рю Сончхоля тоже. Как вы сами знаете, только командир жнецов может просматривать книгу жизни и смерти, поэтому дальше я проверить не смог.

«Чем подлее и гаже человек, и чем больше он пользуется другими, тем дольше живёт. Вот отец Рю Довона — именно такой».

Чха Минхёк закурил. Ему хотелось выкурить целую пачку, но он должен был отправить Квон Сунбома обратно, а потом подняться и почистить зубы, чтобы поцеловать Рю Довона, поэтому ему пришлось удовлетвориться одной сигаретой. Было маловато.

— Эй, Сунбом. Скоро нам с тобой предстоит одно дельце.

— Да, говорите.

— Рю Сончхоль. 30 мая, 23:45. Реши все за 5 минут.

— А? Я ослышался?

— 30 мая, 23:45.

Квон Сунбом продолжал недоуменно качать головой. «Этот парень ни черта не понимает намёков». Чха Минхёк огляделся, чтобы убедиться, что рядом нет жнецов, и понизил голос:

— В это время я переведу его через линию смерти.

— Что?!

— Закрой рот, — рявкнул Чха Минхёк.

Перепуганный Квон Сунбом зажал себе рот ладонью. Перевести человека, которого нет в списке умерших, через линию смерти означало убить его, злоупотребляя своей властью. Смерть человека, которая не была запланирована. Это было абсолютным табу даже в загробном мире.

— У-у-у-у! У-у-у-у! — Сунбом издавал нечленораздельные звуки, сжимаясь от ужаса. «Нельзя, нельзя!». Чха Минхёк ласково погладил его по плечу.

— Сунбом, что я собираюсь сделать?

Квон Сунбом опустил руку и пробормотал в страхе:

— Вершить правосудие. Воздавать по заслугам…

— А ты кто?

— Сообщник… Агх!

Чха Минхёк треснул его по затылку.

— Помощник. Понял?

— Командир, вы говорите ужасные вещи! Какой бы высокой ни была ваша должность, вы не можете нарушать законы! Я категорически против! Нет!

— Ах, нет? Почему нет?

— Что? — Он никак не ожидал такого вопроса. Квон Сунбом тупо переспросил, и снова получил по затылку.

— Кха!

— Ты не можешь ответить, но уже начинаешь спорить. Если меня когда-нибудь приведут на суд, ты должен будешь сказать Великому Царю всего одну фразу.

— Что сказать?

— «Командир не мог поступить иначе».

Мудрый и проницательный Царь Ёнчхон, в отличие от них, поймет скрытый смысл этих слов. Тогда, даже если придется отбывать наказание в Аду, он сможет избежать уничтожения.

Он хотел избавить Рю Довона от этой опухоли, которую тот всю жизнь нёс, не мог отбросить и от которой устал. Чха Минхёк, честно говоря, не мог сопереживать человеческим эмоциям, а Рю Довона, который страдал от кошмаров детства, он и подавно не мог понять.

Но, если отбросить сочувствие и понимание, ему просто не нравилось, что Рю Довон страдает. Поэтому он решил сам устранить причину его страданий. Это также предотвратит безумие, когда Рю Довон, став жнецом, заберёт своих родителей через реку Сандзу.

Работа жнеца была тяжелой, но все же намного лучше, чем жизнь в мире живых. Он хотел, чтобы этот парень наконец-то узнал, каково это — быть в безопасности и покое. Ведь он, наверное, ни разу в жизни не чувствовал, что мир стоит того, чтобы в нём жить.

И Чонъюн сотрет воспоминания Рю Довона начисто, но ощущения всё равно останутся. Нечёткие, неясные, но пробуждаемые разными чувствами воспоминания пережитых эмоций. Чха Минхёк не хотел, чтобы Рю Довон испытал это.

Даже зная, что среди стёртых воспоминаний будет и он сам.

Если он, злоупотребив властью, превратит человека, чей срок ещё не истёк, в мертвеца, Чха Минхёк не сможет увидеть Рю Довона, когда тот станет жнецом. Он предстанет перед судом, где некогда стоял его господин, и тот, кого когда-то судили на этом же месте, теперь, сидя на троне, будет вершить суд над преступлением своего подчинённого. Возможно, этот поступок запятнает честь его господина, но Чха Минхёк не изменил своего решения.

Разве его господин в прошлом не пожертвовал своей жизнью, чтобы защитить своего возлюбленного? Конечно, ситуация Рю Довона не была столь экстремальной, но… не поймёт ли он хоть немного душевные переживания подчинённого, поставив себя на его место?

— Ох, черт…

«Командир воинов, а такой жалкий… Я, кажется, и правда люблю его.…» Чха Минхёк посмотрел на сигарету, которую почти не выкурил. Он не сходил с ума, как другие, но все его чувства были сосредоточены на Рю Довоне. Каждый раз, когда он признавал свои чувства к нему, его охватывал новый шок.

— Ну и ладно, все равно ведь недолго осталось, — пробормотал он и, сделав последнюю глубокую затяжку, потушил сигарету.

— Командир, этого действительно достаточно? Скажите, если вам нужна еще помощь. Я все-таки самый лучший воин в загробном мире, — нерешительно спросил Квон Сунбом.

«Этот щенок, хоть и самый младший и слабый, а преданности ему не занимать».

Чха Минхёк с отеческой нежностью пнул его под зад.

— Иди, ублюдок. И держи язык за зубами.

Выйдя из душа, Рю Довон сел на диван и взял телефон. На экране висело длинное сообщение с извинениями от менеджера Кима, а под ним — фото с расписанием. Рю Довон, пропустив текст, сохранил и увеличил изображение. «Сегодня 15-е… До 31-го осталось шестнадцать дней».

Начиная с завтрашнего дня, его график был забит с утра до ночи. В основном это были мероприятия для продвижения нового фильма, который выходил в сентябре. Завтра в девять утра — съемка для YouTube-канала в студии в Нонхён-доне, в одиннадцать — короткая встреча с рекламодателем, а с часу до двух — участие в радиопередаче в качестве гостя.

Не успеешь моргнуть — уже вечер. Рю Довон открыл присланный менеджером план программы. Тут же посыпались уведомления.

[Менеджер Ким Гынхён]

Довон директор сегодня конешно перегнул палкуㅠㅠㅠ он очень извинялся после того как ты ушол..

грит что хотел как лучше для тебя а получилось что ранил тебяㅠ

но ты пожалуста не забывай что ты для нас всегда на первом месте

и не думай о проблемах с отцомㅠㅠㅠ мы не допустим чтобы тебя что-то тревожило

сегодня постарайся прийти в себя и до завтра!! заеду за тобой в пять тридцать! + ｜

Прочитав лишь последнее сообщение, Рю Довон поправил очки и открыл план на планшете. На большом экране высветилось название: «Моя секретная сумка». Это было YouTube-шоу, в котором звезды показывали содержимое своих сумок и делились личными историями. Ведущего не было, сценарий — минимальный, так что все двадцать минут эфира нужно было тянуть самому. И это снимать завтра утром, без всякой подготовки… Обычный Рю Довон счел бы это дурной шуткой.

Но сейчас он должен был справиться с чем угодно. Он уже собрался было идти в гардеробную, как вдруг его взгляд упал на входную дверь. Чха Минхёк, ушедший покурить, все еще не вернулся. Амулет висел неподвижно. Он подумал было позвонить, но решил, что тот вернется сам, и пошел дальше.

Среди сумок, расставленных на полках, он выбрал черный кожаный клатч. Эту сумку он получил после подписания контракта с «Мартель». Поль Ален создал всего десять таких экземпляров и подарил их только самым близким друзьям, так что эту вещь нельзя было купить ни за какие деньги. Фотографии Рю Довона с этой сумкой до сих пор гуляли по соцсетям.

Он посмотрел на открытку с автографом Поля Алена, бережно хранившуюся в рамке. Две строчки на французском, написанные размашистым почерком. Приветствие новому лицу «Мартель»… Ему нравился этот красивый почерк даже больше, чем сама сумка, и он даже выучил слова наизусть.

«Если бы я не умирал, в августе я бы гулял по Парижу с этой открыткой в кармане». Он подавил готовый сорваться вздох. «Только реальность. Думай только о реальности». Сейчас не время для сантиментов и сожалений.

Рю Довон положил клатч на диван, принес свою спортивную сумку и выложил содержимое на стол. Первым, что попалось под руку, был бубен, и он издал смешок.

Тамбурин с его звенящими колокольчиками он отложил, а в клатч положил палочки для сого — они пригодятся для рассказа о сценах с фехтованием. Напульсники, футляр для очков, контейнер для линз, искусственные слезы, кошелек. Вот и все. А он еще удивлялся скромному багажу Чха Минхёка. Рекламные товары, упомянутые в плане, менеджер Ким наверняка привезет сам…

Его охватило дурное предчувствие, что с таким набором он двадцать минут эфира не протянет. Делать нечего, он вернулся в гардеробную и взял рамку с открыткой. Выглядит наигранно, но что поделать? А раз уж играть, то по-крупному. Он засунул в сумку рамку целиком.

Часы будут на запястье, а больше и взять нечего. Да и сумка из-за мелких предметов выглядела пустой. «Надо было хотя бы кремом для рук пользоваться… А, у меня же в кладовке куча кремов от фанатов».

Его руки были далеки от идеала, даже грубоватые, поэтому фанаты завалили его кремами, которые занимали целый большой ящик. Он ухаживал за кожей лица, но не любил ощущение липкости на руках, поэтому пользовался кремом только на фан-встречах. И так как он использовал несколько штук всего по одному-два раза, чтобы фанаты, которые запомнили запах, не расстраивались, все они были почти новыми. Если он возьмет такой, это будет выглядеть так же неестественно, как и рамка.

В этот момент открылась входная дверь. Вернулся Чха Минхёк. Рю Довон, тем временем, выдавливал по капле из каждого тюбика, оценивая аромат и текстуру.

— Чем это пахнет? — пробормотал Чха Минхёк, прислонившись к двери кладовки с зубной щеткой во рту.

Рю Довон выбрал подходящий по размеру тюбик с легким кремом с ароматом мускуса и встал.

— Вы же пойдете в душ.

Чха Минхёк, энергично чистя зубы, вскинул брови.

— Ага.

— Тогда вместо лосьона для тела воспользуйтесь этим.

— Э?

— Чем больше используете, тем лучше.

— А?

Он вложил крем в свободную руку Чха Минхёка и вышел. Хоть это и постановка, но фанат, подаривший этот крем, будет рад, увидев в будущем видео, что он им пользуется.

— Зачем мне это?

Все еще прислонившись к стене и продолжая чистить зубы, Чха Минхёк с подозрением уставился на тюбик. «Он же знает, что я таким не пользуюсь. Так зачем он сам дал мне его в руки? И сказал, чем больше, тем лучше?..»

«…А, может?.. Он любит, когда во время секса от меня приятно пахнет? Это что, намёк на секс? Уже? Он же так жаловался на боль, я думал, на этой неделе обойдемся без этого. Решился, что ли? Стесняется сказать прямо, поэтому пытается соблазнить меня этой дешевкой? Ему что, нравятся детские запахи?»

— А, черт. Сказал бы раньше.

Он бы тогда весь тюбик на себя вылил. В его бормотании послышались нотки предвкушения. Он-то думал ограничиться поцелуями, а раз уж Рю Довон сам намекает на секс, как тут не обрадоваться? Широкими шагами Чха Минхёк прошел в ванную, закончил чистить зубы и сбросил с себя одежду. От зубной пасты во рту все горело.

— Эй. Я правда много мажу.

Рю Довон, не отрываясь от планшета, где он записывал реплики для каждого предмета, ответил:

— Да. Нужно использовать больше половины.

— Ха, ну ты даешь. Совсем страх потерял.

Он так часто видел сценарии и импровизированные реплики, что это стало его профессиональной деформацией — он тоже записывал всё в виде диалогов, разделённых по сценам. «Докатился, что даже в роли сценариста побывал. Ладно, все равно в студии редактор все проверит… Стоп, что он только что сказал?»

— Что, простите? — переспросил он, не расслышав последние слова Чха Минхёка, но дверь в ванную уже захлопнулась, и слышался только звук льющейся воды. Ему показалось, что вода льётся как-то агрессивно, но, наверное, это было просто его воображение. Рю Довон пробежался глазами по написанному тексту и снова проверил содержимое клатча.

Парфюмом он пользовался только для особых случаев, так что добавлять его было бы верхом неестественности. С одной проблемой разобрались. Теперь он открыл сценарий для радио. Читать чужой текст после того, как только что писал свой, было приятно. Он пробегал глазами по знакомому формату вопросов-ответов, бормоча реплики, когда шум воды прекратился.

Чха Минхёк, выругавшись пару раз, распахнул дверь. Вместе с паром из ванной вышел он — идеально сухой. И хотя расстояние было приличным, аромат мускуса долетел до дивана.

Чем ближе он подходил, тем сильнее становился запах. Рю Довон взял у него из рук тюбик. Тот и правда был пуст больше чем наполовину. На нем остались следы от пальцев.

— Хорошо попользовались. Отлич… хм?

Он уже хотел ответить, что этого достаточно, но Чха Минхёк наклонился и снял с него очки. Горячий аромат, исходивший от его тела, парализовал обоняние. Прежде чем Рю Довон успел спросить, зачем он это сделал, Чха Минхёк отбросил в сторону планшет и тут же впился в его губы.

— Мм, ып!

Это был совершенно неожиданный поцелуй. Рю Довон, желая хотя бы узнать причину, попытался оттолкнуть его, положив руки на скользкое голое плечо. Крем, который тот нанес кое-как, размазался между их телами.

Во время поцелуя казалось, что он глотает не только слюну Чха Минхёка, но и аромат мускуса. Рю Довон провел ладонями от его плеч до поясницы, заодно равномерно распределяя остатки крема. Упругие мышцы под пальцами приятно напрягались.

— Хаа.

Поцелуи Чха Минхёка никогда не ограничивались одним разом. Он сосал, кусал и снова сосал, и так могло продолжаться минут десять, пока их губы не распухали. А потом он, как хищник, переключался на шею. Так было и сейчас. Влажный язык прошелся по шее, спустился к ключице, а затем снова поднялся и накрыл кадык. Рю Довон обхватил его лицо руками. Глаза Чха Минхёка были затуманены желанием.

— У меня завтра рано утром съемки.

Но Чха Минхёк, сделав вид, что не расслышал, принялся покусывать его ладонь.

— Ты же сам велел мне этим намазаться. Когда просишь, чтобы тебя трахнули, какие могут быть отговорки про график?

— Да как вы вообще могли так это понять?

— Так это ты должен был говорить понятнее. Сначала завел меня так, что член колом стоит, а теперь говоришь «не надо»? Думаешь, я остановлюсь?

Он нагло пёр напролом, не признавая никакой логики. Рю Довон не мог понять, что именно так возбудило Чха Минхёка, и перехватил его руку, которая уже пыталась стянуть с него штаны. Рука была настолько быстрой, что уже успела зацепить резинки пижамных штанов и белья. Еще секунда — и он бы вцепился в его член.

— Без проникновения.

— Хм-хм, — Чха Минхёк закатил глаза и присвистнул. Его наглая рука снова попыталась проскользнуть ниже. Рю Довон, вместо того чтобы бороться с ним, напряженно сказал:

— Похоже, вам, Чха Минхёк-сси, все еще недостаточно совестно.

Свист прекратился, а запястье дернулось. Чха Минхёк опустил глаза.

— За что?

— Вы уже забыли, как на неделю исчезли без предупреждения, и как из-за этого у меня открылся духовный глаз?

«Черт…» Это был удар под дых. Тут, как говорится, и крыть нечем.

— Будете отрицать?

Чха Минхёк моргнул раз, моргнул второй, а затем нервно рассмеялся и отпустил его. Все возбуждение улетучилось. Резинка белья со шлепком вернулась на место. Когда он выпрямился, запах мускуса стал не таким удушающим.

«Как же я скучаю по тому времени, когда он называл меня «Минхёк-ним». Он оказался более злопамятным, чем я думал». И этот его низкий голос, который так четко произносит «Чха Минхёк-сси», каждый раз заставлял его чувствовать себя так, будто он совершил тысячелетний грех.

— Я же сказал, что больше не буду уходить, — пробормотал он.

— Да, посмотрим.

Непробиваемый. Чха Минхёк с недоумением посмотрел на Рю Довона, который снова надел очки, взял планшет и углубился в чтение сценария, будто и не было никакого поцелуя.

— Если кто-то увидит это, подумает, что у нас роман, — открыто выразил он свое недовольство и начал демонстративно, с силой вытираться полотенцем, словно пытаясь соскрести с себя лосьон. При этом его вставший член никуда не делся. Слово «роман», брошенное Чха Минхёком, заставило Рю Довона оторваться от сценария. Тот, обмотав полотенце вокруг бедер, уже стоял у окна.

«Роман, значит».

Раз уж зашел разговор, ему стало интересно. Что вообще между ними происходит? Они уже переспали, целуются утром и вечером, ведут дурацкие споры. И даже живут вместе под предлогом защиты.

Со стороны это выглядело именно как роман. Отличие от обычной пары было лишь в том, что один из них скоро умрет, а второй — не человек.

«Это отношения?»

Разве роман не предполагает более серьезного, трепетного отношения друг к другу? Никаких нежных чувств к Чха Минхёку он не испытывал.

Но он невероятно остро его ощущал. И ту неделю, когда тот пропал, и сейчас, когда он смотрел на его член, твердый, как камень.

Он не мог дать определение их отношениям. Они не имели четких границ. Чха Минхёк определенно внес хаос в его четко структурированный мир, но приведет ли это к чему-то большему — большой вопрос.

Чха Минхёк по-прежнему оставался для него источником загадок. Когда он пытался прийти к какому-то выводу, тот снова вносил путаницу и оставлял его в замешательстве. И при этом он целовал его и спал с ним.

Самые безответственные моменты своей двадцатисемилетней жизни он проводил с Чха Минхёком. Глядя на него, он чувствовал себя так, будто смотрит на экзаменационный билет с неправильными ответами. Но эта безответственность и «неправильность» приносили странное чувство освобождения от мира, который требовал только правильных ответов.

Смятение, которое Рю Довон испытывал по отношению к Чха Минхёку, было внутренним конфликтом, возникшим от того, что он никогда не испытывал чувства свободы. И наоборот, для Чха Минхёка, который не имел границ, Рю Довон был четкой линией.

Они были незнакомцами, но постепенно начали понимать и узнавать друг друга. Это было естественное развитие. И, что самое смешное, ни один из них не пытался этому помешать. «Ха», — он усмехнулся, что было совсем не к месту.

Его характер, который не поддавался влиянию и не позволял им манипулировать, перед Чха Минхёком давал трещину. Когда это началось?

— Только без проникновения.

Рю Довон снял очки и положил их в футляр. Выключенный планшет отправился в клатч. Чха Минхёк повернулся к нему.

— Но если вас устроит просто тереться друг о друга, то давайте.

Он встал и подошел к нему. Когда Рю Довон подошел, Чха Минхёк грубо закрыл шторы.

— Если сегодня без проникновения, то завтра можно? А если не завтра, то послезавтра?

Его резкие слова прозвучали как приказ не смотреть в окно. Краем уха Рю Довон уловил шум дождя. Рю Довон смотрел не в окно, а на руку Чха Минхёка, которая сжималась и разжималась.

— Посмотрим, как вы, Минхёк-сси, будете себя вести. Может, послезавтра и можно будет. Кстати, на улице дождь?

— Да.

— Тогда мне придется встать раньше пяти часов.

— Во сколько ты уходишь?

— В пять тридцать.

В пять тридцать… Чха Минхёк обнял Рю Довона со спины.

— Я разбужу тебя на десять минут раньше. Не ставь будильник.

Прижавшись к нему, он повел его к кровати. Его губы касались шеи и плеч, но не так сильно, чтобы оставить следы, поэтому Рю Довон не сопротивлялся. Лежа в постели, он сам стянул с себя штаны и белье, и Чха Минхёк накрыл его своим телом, как одеялом.

Тяжесть была приятной, даже идеальной, как будто он был создан для него. . Когда Чха Минхёк впился в его губы, Рю Довон ответил ему, развязывая полотенце на его бедрах. Ощущение трущихся друг о друга членов было пьянящим, словно он погружался в воду, и изнутри поднимался жар.

— Ха… Ах…

Голова Рю Довона откинулась назад. Губы Чха Минхёка, как магнит, прилипали к его коже, горячий взгляд оставлял следы на теле, а шум дождя становился все сильнее.

16 мая, 5:21 утра.

Прорезая предрассветную мглу, менеджер Ким приехал на подземную парковку и принялся убирать в машине. Маленьким пылесосом он прошелся по всем поверхностям, а затем включил кондиционер, чтобы просушить сиденья. После вчерашнего инцидента в офисе, настроение у Рю Довона было на нуле, и он чувствовал себя так, будто ходит по тонкому льду. Рю Довон и так был очень чувствительным, и ему всегда приходилось быть осторожным, а теперь, когда до 30-го числа график был забит под завязку, им предстояло проводить вместе почти все время.

Чтобы все прошло гладко, он должен был устранить любые возможные раздражители. Принюхавшись, менеджер Ким решил, что в машине достаточно свежо, и уже собрался было закрыть дверь, как вдруг его тело пронзила дрожь.

— Агх?!

Разряд прошел от пяток до макушки, а затем его ударило с такой силой, будто в него врезалась машина. Он пошатнулся и едва успел схватиться за дверь. Закашлявшись от удивления, он осмотрелся.

«Никого нет. Что это было?»

Он задрал рубашку, но не нашел ни следов удара, ни синяков. Менеджер Ким недоуменно покачал головой. Прошлогодний медосмотр показал, что он абсолютно здоров. Может, просто устал? Конечно, он почти не спал, пытаясь согласовать расписание Рю Довона… Может, инфаркт? Он постучал себя кулаком в грудь, но, кроме тупой боли, ничего не почувствовал. Ни того разряда, ни удара. Покачав головой, он, говоря себе, что это был просто странный случай, оглянулся.

Вдалеке показался Рю Довон. Он обошел машину и выключил кондиционер.

— О, Довон… А?

Но он был не один. Менеджер Ким, собиравшийся радостно поприветствовать его, замер с поднятой рукой. За Рю Довоном, надвинувшим кепку на глаза, со скучающим видом шел тот самый самозванец и мошенник!

Раз они выходят вместе в такое время, значит, он ночевал у Рю Довона. Менеджер Ким знал его больше семи лет, но ему ни разу не доводилось даже вздремнуть у него дома. Даже директор, который знал его дольше, не задерживался у него больше трех часов. А этот наглец преспокойно выходит из его квартиры.

«Почему этот парень выходит из дома Довона? Когда он не выходил на связь, Довон говорил, что был у знакомого хёна…»

Рю Довон снял кепку, встряхнул волосы, зачесал их назад и снова надел ее. Менеджеру Киму достался лишь сдержанный кивок. Растерянно кивнув в ответ, он шагнул к машине, чтобы перехватить Чха Минхёка, который собирался сесть в фургон.

— Чего тебе, коротышка? — Чха Минхёк легко оттолкнул его.

Менеджеру Киму хотелось рявкнуть, «Да кем ты себя возомнил?!», но, боясь испортить настроение Рю Довону, он вежливо сказал:

— По-пожалуйста, садитесь в свою машину. Эта машина До-Довона.

Он дрожал не от страха, нет. Исключительно из заботы о состоянии своего артиста.

— И что?

Конечно, это не сработало с Чха Минхёком. Рю Довон посмотрел на них.

— Все в порядке. Я нанял его как временного телохранителя.

— …А?

«Временный телохранитель?» Ким Менеджер тупо переспросил, и Чха Минхёк ответил ему самодовольной ухмылкой.

— Слышал? А теперь за руль.

Он сел рядом с Рю Довоном и попытался с силой захлопнуть дверь.

— Она закрывается автоматически. Не трогайте.

— А? А-а, понял.

Тот, кто разговаривал с ним как с последним отбросом, с Рю Довоном был на удивление покладист. Менеджер Ким ошарашенно смотрел на закрывшуюся дверь, а потом, спохватившись, сел за руль.

— Т-трогаемся.

— Хорошо.

Чха Минхёк, вольготно откинувшись на сиденье, не сводил глаз с Рю Довона. Ничего не понимая, но боясь спросить, менеджер Ким вырулил с парковки. Колёса пронзительно скрипнули, проезжая по мокрому асфальту.

Выехав на улицу, Чха Минхёк опустил стекло. Шел сильный дождь. «А ведь прошлой ночью здесь роились злые духи, слетевшиеся на запах». Теперь же от них не осталось и следа. Он принюхался и почесал уголок рта.

Его темно-красные глаза обшаривали каждый уголок залитого дождем жилого комплекса. Повсюду остались следы нескольких воинов, включая заместителя командира Сон Джэгюна. «Щенки, сами догадались, без приказа». На его губах появилась довольная улыбка. Если бы это был И Чонъюн, он бы наверняка обматерил его за самоуправство, но сейчас он просто был образцом пристрастия к своим людям. Вот что значит «своя рубашка ближе к телу».

Если его подчиненные незаметно следят за ними, можно немного расслабиться. Менеджер Ким бросил в зеркало заднего вида умоляющий взгляд, намекая, что пора бы закрыть окно. Чха Минхёк, проигнорировав его, высунул руку наружу, подставляя ладонь под струи дождя. Он пытался понять, было ли это природным явлением или дождем, ниспосланным кем-то с небес.

Мокрая ладонь сжалась в кулак, стряхивая капли. К счастью, первое. Убрав руку, он поднял стекло и заметил, что Рю Довон смотрит на него.

— Что? — спросил Чха Минхёк, вытирая мокрые руки о свою одежду.

Рю Довон нахмурился, открыл бардачок и протянул ему салфетки. Чха Минхёк покачал головой.

— Не нужно. Я уже вытерся.

— Тогда вытрите одежду. Это бумажные полотенца, от них не останется ворсинок.

— Бумажные полотенца, что, мусора не оставляют? Одежда и так высохнет. Да и не особо она и промокла.

— Если ее просто так сушить, будет пахнуть сыростью из-за дождя.

— Хочешь понюхать? Запахнет или нет?

Он сделал вид, что снимает куртку. Рю Довон, поджав губы, отвернулся. Чха Минхёк усмехнулся, а когда встретился взглядом с менеджером Кимом в зеркале заднего вида, его лицо тут же стало свирепым.

— Чего смотришь, ублюдок?

Менеджер Ким поспешно опустил глаза и остановил машину на светофоре. Стук капель по крыше отбивал монотонный ритм. Вдруг — тр-р-р — ритм сбился. Всего на мгновение. Атмосфера снаружи неуловимо изменилась. Левая бровь Чха Минхёка дернулась.

— Довон, а зачем тебе вдруг телохранитель? Может, тебя преследуют сасэны? Или сталкер? — не выдержав, осторожно спросил менеджер Ким.

Рю Довон, предвидевший этот вопрос, уже приготовил несколько ответов, но Чха Минхёк вдруг начал дергать дверную ручку.

— Что вы делаете?

— Эй, открой дверь.

— Что?! Как я могу открыть дверь здесь…! Эй!

«Не можешь открыть? Тогда я ее вырву». Стоило Чха Минхёку приложить силу, как автоматическая дверь с визгом отворилась. Выйдя из машины, он с грохотом захлопнул ее. В ужасе, менеджер Ким отстегнул ремень, чтобы выйти следом, но Чха Минхёк лишь поднял руку, и все замки в фургоне со щелчком заблокировались.

Мир, еще мгновение назад серый, погрузился во тьму. На четырехполосной дороге стоял лишь их черный фургон. Предрассветные сумерки сменились непроглядной ночью, на улице не было ни души, ни одного светящегося окна.

Ботинки утонули в дождевой воде. Он запрокинул голову, подставляя лицо проливному дождю. Мгновенно промокнув до нитки, Чха Минхёк прикрыл глаза, считывая потоки энергии, а затем выхватил меч. Ш-ш-ш, — его клинок окутала взрывная волна красной ауры.

Нахлынувший ветер тяжело трепал его мокрую куртку. Он медленно поднял веки. У его ног, в потоках воды, проплывали изуродованные, почерневшие тела злых духов. С деревьев, с крыш — отовсюду, как осенние листья, сыпались черные комья. Головы тварей с громким треском разбивались о лужи.

Вместо тепла дорогу заполнила мертвая энергия. Не медля ни секунды, Чха Минхёк взмахнул мечом. Еще до того, как его клинок успевал коснуться их, твари начинали дымиться. Вязкая, липкая жидкость, отличная от дождевой воды, забрызгала его брюки. Это была кровь.

[Кхя-к! Кхя-к! Кхя-к!]

[Хик, кхя-к! Кхя-кхя-к!]

[Ррр-р, кхак, кха-к!]

Эти духи были настолько старыми, что разучились говорить. Бесформенные комки, веками гнившие в этом мире, безжалостно рассекались на части. Уперев кончик меча в асфальт, Чха Минхёк молниеносно обежал фургон, очерчивая круг, а затем запрыгнул на крышу, схватил тварь за разбитую голову и отсек ее. Его меч жадно пожирал плоть духов. Разорванные черные ошметки с глухим стуком падали в воду, расплываясь кровавыми пятнами.

«У этих тварей совсем нет страха».

Даже демоны, которые не умеют рассуждать, инстинктивно боятся командира воинов Ада, но сейчас они шли напролом. Настолько сильным было их желание поглотить человека с открытым духовным зрением. В них не осталось ничего, кроме жажды заполучить тело. Проглотить того, в чьих глазах плещется синий источник. Если бы Чха Минхёк не пометил Рю Довона, оставив на его теле свою сперму и слюну, его бы уже давно сожрали, раз они так яростно лезут даже после этого.

«Значит, просто тереться было недостаточно. Надо было настоять на том, чтобы кончить внутрь, так эффект от метки был бы дольше».

От ошметков духов несло канализацией. Мускусный запах, который он нанес ради Рю Довона, давно выветрился.

— Командир! Что с тобой?!

Сон Джэгюн, появившись из ниоткуда, встал спиной к Чха Минхёку и поднял меч. Чха Минхёк сплюнул кровь, попавшую в рот. Привыкнув ко вкусу слюны и кожи Рю Довона, отвратительный привкус крови духов был просто омерзителен.

— Эй, их и пару часов назад столько же было?

— Хм. Примерно. Как бы сюда все духи с округи не слетелись. Они лезут так, будто сговорились. Уже и провода перегрызли, весь район обесточен. Скоро ремонтники приедут, так что надо поторопиться.

— Да насрать…

Они сражались так, что фургон ходил ходуном, но их разговор был на удивление спокойным.

«Больницы используют аварийное питание, так что все будет нормально. Главное, чтобы Рю Довон, который в этом прямоугольном ящике, был в порядке».

Сон Джэгюн прикрывал Чха Минхёка, без устали кромсая духов. Чха Минхёк делал первый удар, а Сон Джэгюн добивал, разрывая их на части. Уборка была делом жнецов, так что они сосредоточились лишь на уничтожении.

Сколько они так рубились? Волна духов, казавшаяся бесконечной, заметно поредела. Ливень тоже начал стихать, сменяясь моросящим дождем, как тогда у жилого комплекса, и Чха Минхёк расслабил хватку на мече. Несмотря на такое количество убитых тварей, его дыхание оставалось ровным.

Сон Джэгюн, тоже промокший до нитки, шлепал по лужам. Чха Минхёк спрыгнул с крыши фургона и прислонился к нему. Он ополоснул в дождевой воде окровавленные руки и постучал в закрытое окно.

— Эй, Довон.

И оторопел, назвав его по имени. Он никогда его так не называл, и по коже пробежали мурашки, которых не было даже во время битвы. Просто убрал фамилию, а в горле запершило. Почему то, что так легко слетало с языка при общении с подчиненными, с Рю Довоном звучало так странно…?

— Кхм. Я скоро подойду, езжайте пока.

Но ответа не было. Чха Минхёк прищурился, обошел машину, распинывая лужи, и распахнул водительскую дверь.

— Ха?

Менеджер Ким лежал без сознания, с пеной у рта. Впрочем, какая разница, его память все равно сотрут. «Трусливый ублюдок». Отодвинув его голову, он заглянул на заднее сиденье. Рю Довон сидел в наушниках, с закрытыми глазами, держа в руках планшет.

— Закончили? — спросил он, почувствовав движение и снял наушники, из которых на полной громкости гремел хэви-метал.

Чха Минхёк боялся, что, пусть Рю Довон ничего и не видел, мог слышать звуки боя, но его опасения были напрасны. С такой музыкой можно было не услышать и крика у самого уха. «Даже в такой ситуации остается собой». Он усмехнулся над собой, ведь он-то переживал, что у того снова начнется паническая атака, как при их первой встрече.

Чха Минхёк широко улыбнулся. Рю Довон, увидев его всего в крови, от удивления выронил планшет. То, что раньше, при тусклом свете, казалось черной слизью, теперь было ярко-красным. Точно. Вчера в темноте было не разобрать, но при свете это выглядело как человеческая кровь. Увидев Чха Минхёка, перемазанного кровью с ног до головы, он схватил бумажное полотенце и попытался перебраться на водительское сиденье.

— Э-э, стой, там. Не подходи, — остановил его Чха Минхёк.

Не хватало еще, чтобы кровь этих тварей попала на тело, которое он так усердно вылизывал. Рю Довон замер в неудобной позе. Кажется, он только сейчас заметил менеджера Кима.

— Менеджер!

— И его оставь. С ним все в порядке.

— Нужно в больницу.

— Из-за какого-то обморока?

Хоть он и беспокоился за менеджера, но раз Чха Минхёк говорил так спокойно, значит, все было в порядке. Убедившись, что Рю Довон сел на место, Чха Минхёк высунулся из машины и крикнул:

— Эй, Джэгюн! Я поехал!

— Хорошо! Предоставь это мне! А, и командир стратегов вас искал!

— Чертов качок… Какого хрена ему надо?

«Наверняка опять будет нудить». Схватив обмякшего менеджера за шкирку, Чха Минхёк перебросил его на пассажирское сиденье, а сам уселся за руль.

— Этот скоро очнется, так что в больницу не надо. Тебе во сколько в том салоне надо быть? Или уже опоздали?

Он посмотрел на часы. Они опоздали на 8 минут. «Черт, я хотел управиться за 5 минут».

— Господин Минхёк, вы кровью истекаете.

— Не беспокойся об этом. На сколько ты опоздал? Просто садись, я погнал.

Проворчав, что сиденье слишком близко придвинуто, он отодвинул его до упора и, даже не взглянув в зеркало, нажал на газ. Рю Довон, пытаясь удержать равновесие, вжался в кресло.

Чха Минхёк гнал по мокрой дороге. Он даже не спрашивал адрес салона, но каким-то образом мчался по пустым улицам в нужном направлении, еще и отпуская шуточки, что в такую рань нет пробок. Одной рукой он вел машину, а другой схватил бутылку с водой, зубами сорвал крышку, сделал несколько глотков и вылил остатки на лицо менеджеру Киму.

— Мм-м…

От холодной воды тот дернулся и, чтобы привести его в чувство, он плеснул еще раз.

— Кха! Пха!

Выбросив пустую бутылку, Чха Минхёк схватил откашливающегося менеджера за шкирку и усадил ровно. Тот, придя в себя, подскочил от ужаса.

— Кха! Агх, что это?!

Увидев за рулем Чха Минхёка, который выделывал на дороге немыслимые пируэты, он в панике обернулся на заднее сиденье. Рю Довон протянул ему бумажные полотенца, которые все еще держал в руках.

— Вытритесь, менеджер. С вами все в порядке?

— А, а? Довон, я, я, я в порядке. Что… — ответил менеджер Ким, заикаясь.

— Ты, блядь, менеджер или кто? Вместо того чтобы защищать своего подопечного, от одной выскочившей кошки в обморок падаешь?

Так инцидент со злыми духами превратился в историю о кошке. Абсурдная отговорка. Но Рю Довон не стал спорить, лишь молча поправил кепку. Менеджер Ким переводил растерянный взгляд с Рю Довона на Чха Минхёка за рулем и, вытирая лицо бумажным полотенцем, бормотал:

— Я, я просто испугался…

«Это была кошка?.. Кажется, да». Всплыло воспоминание, как на мокрой дороге что-то метнулось под колеса, и он, приняв это за человека, резко ударил по тормозам. «Точно, и Довон тогда дернулся вперед…!» Менеджер Ким тут же обернулся.

— Довон! Ты в порядке? В больницу не надо?

— Эй. А то, что я из-за тебя весь промок и теперь за менеджера работаю, ты не видишь?

Менеджер Ким лишь что-то проворчал в ответ Чха Минхёку, который был мокрым с головы до ног, но о его самочувствии не спросил. Однако в его взгляде уже не было прежней враждебности, скорее, неловкость и вина.

Скрытый козырьком кепки, взгляд Рю Довона был прикован к менеджеру. Похоже, тот не видел кровавых пятен, покрывавших одежду и кожу Чха Минхёка. Если уж пугаться, то скорее от вида Чха Минхёка, а не за него, целого и невредимого.

Он коснулся своих глаз. Они не сохли и не болели, но в тот критический момент он почувствовал странное головокружение. Не в голове, а именно в глазах — такое он испытывал впервые. Даже с наушниками, глушившими звуки, он кожей чувствовал визги духов и смертоносную ауру меча Чха Минхёка, отчего по телу бегали мурашки.

Кажется, это было примерно в тот момент, когда менеджер Ким потерял сознание. Сквозь музыку в наушниках пробился хриплый голос, который, словно кровь на теле Чха Минхёка, прилип к его сознанию.

«Довон. Сынок, ты ведь скучаешь по папе? Папа тоже очень по тебе скучает. Сыночек мой».

Тот самый голос, который он не хотел слышать никогда в жизни и с обладателем которого поклялся никогда больше не встречаться.

Рю Довон провел по лицу руками, словно хотел содрать с него кожу, и принялся ожесточенно тереть предплечье. Из зеркала заднего вида за ним следил острый, пронзительный взгляд.

— Камера номер 1 — основная. Зрительный контакт поддерживайте только с ней. Реквизит мы снимем сами, так что не думайте о ракурсах, просто говорите свободно. Ах, и сценарий был просто отличный, сценарист Рю! — пошутила главная сценаристка.

После всех утренних приключений он все-таки успел сделать прическу и макияж. В студию они тоже прибыли вовремя. Он показал сценаристке свой набросанный ночью на планшете сценарий, получил одобрение, и они провели короткую репетицию. Рю Довон сел на фоне нежно-розовой стены. Осветители проверили свет, и ассистенты дали знак «ОК».

Сценаристка, сидевшая перед ним, до последней минуты помогала ему расслабиться.

— Мы выбрали такой фон, потому что фанаты говорят, что ваш персональный цвет — «бейби-пинк».

Рю Довон обернулся и смущенно улыбнулся.

— А, спасибо.

— Правда же, она отлично сочетается с вашим нарядом? Вам очень идет розовый. Я выбрала немного приглушенный оттенок, и он идеально подходит вам.

Рю Довон, одетый в белую футболку и пиджак цвета слоновой кости, кивнул в сторону своей команды.

— Моя стилистка будет рада это слышать.

Сценаристка сделала вид, что оборачивается.

— О, госпожа стилист! Ваш сегодняшний выбор — просто восторг! Ну что, начинаем?

— Да. Я готов.

Атмосфера здесь была куда более дружелюбной, чем на съемках фильмов или дорам. Возможно, потому, что съемочная группа была моложе. Большинство сотрудников были его ровесниками или даже младше, и это было комфортнее, чем работать в окружении старших. Несмотря на тяжелый путь, который он прошел, чтобы оказаться здесь, Рю Довон был полон жизненных сил.

На камере загорелся красный огонек. Рю Довон улыбнулся.

— Здравствуйте, я актер Рю Довон. Это мое первое появление на YouTube, в программе «Моя секретная сумка». Я немного волнуюсь, потому что мне предстоит рассказывать о своей сумке в одиночку, без ведущего… Ха-ха, но я постараюсь. Итак, моя сумка…

Смущение быстро прошло, и Рю Довон с легкостью начал доставать вещи и спокойно рассказывать о них. Съемочная группа была в восторге от его профессионализма, а сценаристы смотрели на него с обожанием.

Чха Минхёк, скрестив руки, наблюдал за всем этим из дальнего угла, мысленно прокручивая утреннюю сцену в машине. Тот Рю Довон, побледневший от ужаса и судорожно потиравший руки, и этот Рю Довон, перед камерой, казались двумя разными людьми.

«Что же это было? Духи не могли проникнуть в машину. Тогда что? Почему он был так напуган? Почему?»

Чха Минхёк смотрел на его лучезарную, предназначенную для камер улыбку, и его мысли путались. Насколько он знал, Рю Довона могли выбить из колеи только две вещи: нарушенные планы и его родители.

«Но родителей там не было. И в салон, и в студию мы приехали вовремя. Черт, так в чем же дело?»

— Простите, вы менеджер актера Рю Довона? — обратилась к нему Молоденькая ассистентка режиссера.

«Менеджер актера Рю Довона… что за сложное обращение?» Чха Минхёк безразлично обернулся, и девушка, вздрогнув, протянула ему планшет с бумагами.

— Это соглашение о неразглашении информации о рекламной продукции. Не могли бы вы подписать вместо актера?

Менеджер Ким, почувствовав себя плохо, поехал в больницу поставить капельницу, оставив Рю Довона на Чха Минхёка. Видимо, инцидент в машине заставил его полностью довериться этому человеку. «Как человек может быть таким наивным?» Но раз уж помеха сама уходит, нет смысла ее держать. Он даже подтолкнул его к выходу. Так, волею судеб, он оказался в роли менеджера. То телохранитель, то менеджер — его использовали по полной.

Чха Минхёк размашисто черкнул на бумаге и вернул планшет. Ассистентка, бросив на него испуганный взгляд, поспешила ретироваться. Мало того, что шрам под глазом придавал его красивому лицу суровый вид, так еще и одежда Рю Довона, которую он одолжил в салоне, была полностью черной. Ему не нравилось, когда рукава закрывали запястья, поэтому он закатал их, и открывшиеся шрамы довершали брутальный образ. Его легко можно было принять за бандита, а не за менеджера, но Чха Минхёка это ничуть не волновало.

Он смотрел лишь на Рю Довона, рассказывающем о креме для рук, на котором остались следы его пальцев, но тот вдруг запнулся. Он покрутил крем между пальцами и смущённо улыбнулся, и сценаристка жестом показала продолжать. Его взгляд, устремленный в камеру, вдруг метнулся в сторону, и встретился со взглядом Чха Минхёка.

Чха Минхёку вдруг вспомнилась прошлая ночь: скользкое трение их тел, терпкий аромат мускуса и его собственные руки, ласкавшие член Рю Довона, полностью пропитавшийся этим ароматом. Эта рука, которая сейчас держит крем для рук, была занята, сжимая два члена. Он вспомнил липкую от пота и крема кровать и его раскрасневшееся лицо. Довон был так возбужден, что пальцы на ногах поджимались. Его губы, которые он так долго и с упоением сосал и покусывал, больше не были распухшими. Они шевелились, проговаривая реплики. Он хотел снова пососать их. Хотел проглотить его сладкую слюну и поиграть с его языком.

«Интересно, Рю Довон думает о том же?» Чха Минхёк подмигнул левым глазом, и Рю Довон отвёл взгляд, кашлянув. «Точно. Так что, сегодня ты позволишь мне довести дело до конца?»

«Так какого хрена с тобой было утром?» — Чха Минхёк почесал затылок.

В кармане завибрировал телефон. На удивление, он все еще работал, хотя был на грани разрядки. Увидев имя на экране, он потер переносицу. Будь это Ким Сокхо, он бы проигнорировал, но этот звонок пропустить было нельзя.

— Да, директор. Я слушаю.

В трубке раздался низкий, глубокий голос:

— Приезжай в офис.

На этом звонок оборвался. Чха Минхёк нахмурился, выругался и схватился за голову. «Черт, ну почему именно сейчас?»

Он не мог ослушаться приказа своего господина. Раз позвал — надо идти. Но сначала нужно было объяснить все Рю Довону и получить его разрешение. А потом позвать Сон Джэгюна и еще пару воинов, чтобы они присмотрели за ним.

Раньше, где бы он ни был, он срывался по первому зову своего господина. Для него не существовало никаких «если» или «но». Иногда он получал нагоняй за дерзость, но это было возможно лишь благодаря их взаимному доверию.

Впервые в жизни он собирался отложить приказ. Он думал, что раз это первый раз, его господин не будет слишком злиться из-за небольшой задержки. Он никогда так не делал за долгие годы, поэтому если он попросит прощения в первый и последний раз, его господин, хоть и пнет его, но поймет. Так же, как он даровал милость Рю Довону, отменив причину его смерти.

Решив попросить разрешения приехать позже, Чха Минхёк достал телефон и выругался. После этого звонка телефон полностью разрядился. «Черт». Он закатил глаза, пытаясь вспомнить номер, но последние четыре цифры вылетели из памяти. «Черт возьми. Надо было зарядить телефон заранее».

— Эй. Есть у тебя зарядка или, как его, ну, повербанк?

Ассистентка, которую он схватил за руку, испуганно подскочила. Чтобы не напугать её еще больше, он поспешно добавил:

— ...пожалуйста.

С видом, будто у нее отбирают кошелек, девушка сняла со своего телефона беспроводной аккумулятор и протянула ему. Он понятия не имел, как им пользоваться, и прикладывал его к телефону то так, то этак.

— Это MagSafe, так что вам нужен специальный чехол… — робко прошептала ассистентка.

— Что? Это еще что такое? Значит, мне не подходит?

Вежливости хватило ненадолго.

— Н-нет… И у вас, кажется, 8-pin, а у меня C-type. Вам нужен другой провод. Подождите, или это 5-pin? Эм… я спрошу у старших.

Пока ассистентка, добрая душа, пошла искать зарядку, Рю Довон, оторвавшись от камеры № 1, наблюдал за этой суетой.

— Минуточку. Я только выпью воды.

Почему он так неприятно наблюдать, как Чха Минхёк сближается с другими людьми? Судя по всему, у него разрядился телефон, но зарядка была и в его сумке. Он сделал небольшой перерыв, чтобы попить воды, но камера все еще работала. Рю Довон закрыл крышку бутылки, усмирил свой колючий взгляд и улыбнулся в камеру.

Чха Минхёк, ждавший окончания съемок, был вынужден ждать еще дольше, когда Рю Довона облепила толпа сотрудников. Его бровь дернулась, когда сценаристки начали обнимать Рю Довона для фото, а когда тот одарил ассистенток, просивших автограф, теплой улыбкой, внутри у него все закипело.

«С чего это он такой добрый? Он же видит их в первый раз».

Эти бесстыжие люди, несмотря на нехватку времени, не отпускали Рю Довона, пока не сделали групповое фото. А когда та самая ассистентка, что одолжила ему зарядку, протянула свой телефон, он нарочно сделал смазанный снимок, соврав про тремор в руках. Но, к его несчастью, современные телефоны были настолько хороши, что автоматически корректировали изображение. Все двадцать лиц на фото получились идеально четкими. Скрипя зубами, Чха Минхёк уже собрался было подойти к Рю Довону, который как раз снимал микрофон.

— Довон-оппа, пора сдавать одежду. Пойдем сначала переоденемся.

— А, да.

На этот раз его перехватила стилистка. Чха Минхёк проводил Рю Довона тревожным взглядом, пока тот не скрылся за дверью гримерки вслед за миниатюрной девушкой, которая не доставала ему и до груди.

«Черт. Время идет».

Когда его телефон включился, он сразу позвонил, но ответил не его господин, а Ким Сокхо. Тот серьезным голосом велел немедленно явиться, а на вопрос «какого хрена» ответил, что нет времени объяснять. Если уж Ким Сокхо так говорит, значит, дело серьезное. Он сказал, что понял, и повесил трубку, но с тех пор прошло уже сорок минут. Он заранее вызвал Сон Джэгюна и еще троих воинов, так что мог бы оставить все на них и уйти, но…

«Я же сказал, что больше не брошу его».

«Черт. Что за дурацкое обещание?»

Дверь гримерки открылась. Рю Довон, переодетый в белую рубашку и брюки, вышел и попрощался с сотрудниками. «Отлично. Сейчас объясню ему всё и…»

— Эй, там…

— Да, менеджер. Алло? Вы в порядке?

Он подошел, но Рю Довон жестом остановил его. «Да твою мать!». Чха Минхёк не сдержал ругательства. Стилистка, вздрогнув, отошла от него подальше.

— Оппа, я пойду сдам одежду.

Рю Довон кивнул стилистке, которая тащила чемодан, полный одежды, но не смотрел на Чха Минхёка. Возникло ощущение, будто между ними выросла стеклянная стена. Чха Минхёка охватило нетерпение.

— У меня срочное дело, и я должен пойти в офис. Это ненадолго, а когда придет коротышка, продолжайте работать. Я скоро вернусь, — выпалил он на одном дыхании.

Наконец, Рю Довон удостоил его взглядом. Он смотрел на Чха Минхёка, продолжая говорить с менеджером Кимом.

— Что? У вас головокружение? А, да. Да. Здесь все в порядке, со мной телохранитель-ним.

Чха Минхёк вздрогнул. Это было не «Минхёк-ним», но суффикс «-ним» снова вернулся. Он покачал головой, чтобы не расплыться в улыбке. Рю Довон пристально посмотрел на встревоженного Чха Минхёка и едва заметно нахмурился.

— Я приеду к тебе домой позже.

Голос в трубке был голосом менеджера Кима, но интонация — совершенно другой. Словно с каким-то намеком… Не просто вежливая фраза, а явное намерение… Почувствовав неладное, он молча слушал, и лицо стоявшего перед ним Чха Минхёка тоже постепенно каменело. Их взгляды встретились.

— Довон. Отвечай. Увидимся позже?

Это был приказ. Менеджер Ким никогда так не говорил. Голову будто стянули невидимые цепи. Глядя прямо в темно-красные глаза Чха Минхёка, Рю Довон ответил:

— Хорошо. Отдыхайте, и увидимся завтра. А на вечерние съемки я поеду с телохранителем.

— Это не тот ответ. Бесстыдник.

Не дослушав, он завершил вызов. Странно. Это был менеджер Ким, но в то же время не он. Чужая, но смутно знакомая интонация эхом отдавалась в ушах. Где-то он ее уже слышал…

— Что такое? — спросил Чха Минхёк, делая вид, что поправляет ему воротник, и переплетая их пальцы. Рю Довон сжал ладонь, удерживая оставшееся в ней тепло.

Хоть у него и было дурное предчувствие, он решил пока не делать поспешных выводов. Утренние события могли быть для него слишком большим шоком.

— Менеджер Ким сказал, что ему все еще плохо после капельницы, так что я велел ему сегодня отдыхать.

— Что? А замену он не пришлет?

— Наверное, приедет директор. Но после разговора в офисе мне с ним неловко. В связи с этим, не могли бы вы, Минхёк-ним, помочь мне сегодня?

Их взгляды встретились, и Рю Довон мягко улыбнулся, прищурившись. Чха Минхёку захотелось провести языком по его ровным зубам. И он даже назвал его долгожданным «Минхёк-ним», так что как он мог отказать? Да и одно дело — светиться самому, а другое — показывать людям Сон Джэгюна и других воинов.

«Ничего не поделаешь. Сколько ему жить осталось?» — подумал Чха Минхёк, и, приняв решение, позвонил Ким Сокхо.

— Ты уже едешь? — Ким Сокхо принял звонок, перейдя на полушёпот.

Чха Минхёк, рассеянно кивая прощавшимся сотрудникам, яростно нажимал кнопку вызова лифта.

— Эй. Задержи директора. Я опаздываю.

— Генерал Чха. Сейчас не время.

Судя по приглушенному голосу, качок сидел на своем месте, а директор курил на диване. Чха Минхёк заорал в трубку так, чтобы его точно услышали:

— ДИРЕКТОР! КАНДИДАТ В ЖНЕЦЫ ОСТАЛСЯ БЕЗ ОХРАНЫ! УТРЕННЮЮ АТАКУ ДУХОВ МЫ ОТБИЛИ! НО НЕТ ГАРАНТИИ, ЧТО ЭТИ УБЛЮДКИ НЕ НАПАДУТ СНОВА! ПОЭТОМУ Я СНАЧАЛА ОТВЕЗУ ЕГО ДОМОЙ, А ПОТОМ ПРИЕДУ!

Его голос, усиленный, будто он проглотил мегафон, гремел так, что, казалось, вибрировали стены. Даже Рю Довон, размышлявший о звонке, вздрогнул и оглянулся на студию, боясь, что их услышали. Чха Минхёк затолкнул его в подошедший лифт и зашел сам.

— Он слышал?

— Ты что, совсем…

Даже не видя, он знал, что Ким Сокхо сейчас схватился за голову. Лифт, который был на 3-м этаже, быстро спустился на 1-й. Чха Минхёк прислушался. Кажется, он уловил тихий смешок своего господина. И смех этот был не от веселья…

«Черт».

У него возникло острое предчувствие. «Я облажался». Но что он мог сделать? Дело уже сделано. И он сейчас на работе. На своей работе, на своем посту. Это было вполне веской причиной.

— Вам не нужно идти? — спросил Рю Довон, садясь на переднее сиденье фургона, а не на заднее.

Дождь все еще шел. Чха Минхёк завел машину, как свою собственную, и протянул телефон Рю Довону.

— Ты слышал разговор, зачем спрашиваешь?

— Просто… вы так отчаянно кричали. Если это так важно, может, вам стоит поехать?

— Когда говоришь неправду, на душе легче становится?

— Что?

— Ты же хочешь, чтобы я был рядом.

— …

Рю Довон не мог ответить.

«Так и есть?» Кажется, да. С Чха Минхёком рядом он мог хотя бы спокойно работать. Путь к финишной черте становился немного легче.

Да. Если честно, он надеялся, что тот не уйдёт. Хотел, чтобы Чха Минхёк не отходил от него.

— Куда ехать? Вбивай адрес, — Чха Минхёк щелкнул пальцем по навигатору.

Рю Довон ввел «Ёидо, телерадиокомпания» и поставил его как место назначения. Чха Минхёк посмотрел на экран навигатора и выругался, увидев, что там пробка.

Машина, игнорируя указания навигатора, рванула по переулкам. Навигатор без умолку предлагал новые маршруты. Удивительно, но с каждым маневром Чха Минхёка расчетное время прибытия сокращалось. Рю Довон даже не стал упрекать его за безумную манеру вождения, когда тот пересекал четыре полосы по диагонали, чтобы попасть в первую. Он уже давно смирился с его вождением.

— О чем вы говорили с той сотрудницей? — невзначай спросил он.

— С кем?

Чха Минхёк был невозмутим, даже когда сзади сигналили машины. Удивительно, как они до сих пор не попали в аварию. Рю Довон проверил ремень безопасности и посмотрел на профиль Чха Минхёка, который вел их фургон, как гоночный болид.

— Похожа на ассистентку режиссера. Девушка с собранными волосами.

— А. Я попросил одолжить повербанк, потому что мой телефон разрядился.

— Зарядка была и у меня.

— Но ты же работал.

— Но и перерывы были.

— Возле тебя постоянно тёрлись трое. Не помнишь?

— Я все равно мог бы одолжить.

Их разговор прервался на светофоре. Чха Минхёк повернулся к нему, и в его глазах плясали озорные искорки.

— Ревнуешь?

— Разве это ревность?.. — пробормотал он в пустоту, словно рассуждая о ком-то другом.

Он никогда в жизни не ревновал. Даже с бывшими девушками он не испытывал такого острого чувства. Прислонившись головой к окну, Рю Довон спокойно ответил:

— Похоже на то. Честно говоря, меня это сильно задело.

Сказав это, он понял, что так оно и было. Как он вообще заметил Чха Минхёка в дальнем углу студии, среди всей этой толпы? Он пытался сосредоточиться на съемке, но его глаза и рот не слушались его. Не было причин для беспокойства, но он барабанил пальцами по столу, и хотел увести Чха Минхёка от той девушки, спрятать его куда-нибудь. Думал, если не будет видеть, то и нервничать не будет.

«Нет». Вспоминая, он и на съемках фильма делал то же самое. Он заметил Чха Минхёка, который сидел на дереве вдали, хотя его почти не было видно.

— Но Минхёк-ним ясно дал понять, что я ему не нравлюсь, так что на этом и закончим.

Слова сами сорвались с языка.

Он не хотел этого говорить, но прозвучало язвительно. Рю Довон и сам смутился и отвел взгляд. «Он сказал это давным-давно, а я все время держал это в себе?» Он думал, что не был злопамятным, но, видимо, очень даже был.

Чха Минхёк почти никак не отреагировал. И раз уж ему было все равно, Рю Довон тоже спрятал свое смущение.

Они ехали в тишине.

— Да твою мать!

Чха Минхёк вдруг взорвался. Начал бормотать что-то о том, что его будто по башке стукнули, хотя никто его и не бил. Рю Довон, оторвавшись от окна, моргнул.

— Что с вами?

— Да понял я, что как лох последний жил. Надо было с самого начала делать, что хочу, а не оглядываться, блять, на обстоятельства. Кто лучше меня может судить о ситуации? А я, придурок, послушал чужие слова и нёс такую хуйню.

Неожиданный приступ самокритики. Или это уже самобичевание? Мало того, что он затараторил, будто у него мотор во рту, так еще и опустил стекло. Рю Довон с интересом наблюдал, что будет дальше. Тот высунул голову и заорал на всю улицу отборным матом. Пешеход на тротуаре от неожиданности подпрыгнул. Хорошо, что они стояли на светофоре.

— Короче, все, что я тогда наговорил, — бред сивой кобылы, забудь, — сказал он, убрав голову в салон, будто ничего и не было.

«Как такое забыть? Тогда не надо было говорить. Или исчезать. Или так бесить».

— Ваш идеал… Рост где-то до груди? Миниатюрная, внешность кролика, характер веселый. Я ничего не путаю?

Его язвительное бормотание совпало со звуком закрывающегося окна. Чха Минхёк закрыл рот на замок.

— Полная моя противоположность.

Рост у них был одинаковый, телосложение — тоже. Животное... уж точно не травоядное, да и характер у него был не из веселых. Идеальное несовпадение. Вполне логично, что он ему не понравился. Да. Нужно просто принять это как факт.

— Но зачем было говорить мне это в лицо?

— …

— Говорите, что я вам не нравлюсь, а сами трахаете меня, что я спать не могу. Поцелуи уже стали у нас приветствием, так? И вся эта история с меткой, как по мне, — просто предлог.

Перечисляя все его поступки, в нём закипал гнев. Сначала заявляет, что он ему не нравится, а потом набрасывается, как похотливое животное. Буквально сегодня утром сосал так, что язык, наверное, онемел. И кто из них тут должен страдать? Из-за одной беседы со стаффом он чуть не сорвал съёмки, а этот тип думает, что, поболтав про то, какой он «лох», почувствует себя лучше?

Он клялся, что не будет злиться. Нет, правда. Но его слова и действия настолько расходились, что это уже начинало раздражать.

— Вы, случаем, не «рыбачите»*? А я,Чха Минхёк-сси, получается, рыбка в вашем аквариуме, которой недолго осталось плавать?

Замок на губах тут же открылся.

— Какой еще аквариум, что за бред ты несёшь?! И я же сказал, тогда мне казалось, что так будет лучше… Айщ! Сколько раз повторять? Эй, и хватит менять обращение по настроению! Почему ты постоянно переключаешься с «-ним» на «-сси»? Ты — это я, что ли, чтобы вести себя как попало?

Зная, что его оправдания звучат жалко, человек, который никогда не отступал, поджал хвост. Рю Довон бросил взгляд на разобиженного Чха Минхёка и накрыл лоб рукой.

«Как по-детски».

Получить смертный приговор и спорить о такой ерунде. Словно очнуться от несбыточной мечты. Реальность навалилась так внезапно, что вспышка гнева сменилась опустошением.

— …Наверное, вы правы. Я обычно не такой, но все, что связано с вами, почему-то выводит меня из себя, и я становлюсь таким злопамятным. Наверное, это из-за нервов.

— …

— Когда времени остается мало, начинаешь цепляться за мелочи. Простите.

«Действительно ли это просто одержимость? Можно ли описать весь этот клубок чувств одним словом? И можно ли спрятать это за ширмой "нервов"?»

Светофор долго не переключался. Опустив руку, Рю Довон посмотрел в окно.

На тыльной стороне руки Чха Минхёка, сжимавшей руль, вздулись вены. Обычно он бы посмеялся над таким нытьем, сказав, что тот «распустил нюни», но Рю Довону он не мог сказать ни одного грубого слова.

Вместо этого он поманил его пальцем.

— Лицо поближе.

— …Что?

— Быстрее. Пока зеленый не загорелся, — поторопил он.

Не понимая, что тот задумал, Рю Довон наклонился. Лицо Чха Минхёка приблизилось, и в следующую секунду мягкое касание накрыло его губы. Всего на мгновение, но он отчетливо почувствовал, как его язык проскользнул между губ и коснулся зубов. В воздухе мелькнул аромат мускуса и тут же исчез.

— Ты не голоден? Сейчас быстро долетим, накормлю тебя. Слышал же поговорку: призрак, который умер сытым, и выглядит лучше. Раз уж помирать, так не на голодный желудок.

Сигнал светофора сменился. Чха Минхёк, как ни в чём ни бывало, вклинился в поток машин. Погасший на мгновение синий огонёк в глазах Довона вспыхнул вновь.

Если бы его смерть не была предрешена, он бы спросил с полной уверенностью:

« Ты ведь любишь меня, да? Ты же любишь меня».

Рю Довон коснулся своих губ, еще хранивших тепло его поцелуя. В машине, мчавшейся сквозь дождь, его сердце билось чуть быстрее, чем капли, стучавшие по крыше.

— Никому, кто бы ни постучал, не открывай.

Он повторял это уже в пятый раз. Рю Довон, прислонившись к открытой входной двери, процитировал следующую его реплику:

— «Не волнуйся, тебя будут охранять воины – они не так хороши, как я, но парни с отличными навыками. Им можно доверять».

Услышав дословное воспроизведение своих наставлений, Чха Минхёк усмехнулся.

— Что, выучил?

— Вы повторили это пять раз.

— В общем. Я скоро вернусь, а ты веди себя как обычно.

— А это уже шестой раз. По-моему, беспокоитесь здесь вы, а не я, Минхёк-ним.

Чха Минхёк потер бровь.

— А как тут не беспокоиться? Ты с виду такой грозный, а на деле — размазня.

— Что? Это вы обо мне?

Когда Рю Довон указал на себя, Чха Минхёк с преувеличенной серьёзностью тяжело вздохнул. Рю Довон почесал висок. Где он увидел эту «размазню»...? Он никогда в жизни не слышал такой оценки, поэтому даже засмеяться не мог.

— Запри дверь. А, и ещё.

Он притянул его за шею, быстро поцеловал, от губ до шеи и отстранился. В тот момент, когда его губы коснулись чистой после душа кожи, ему захотелось бросить к черту этот офис и прижать его к стене, но…

Рю Довон коснулся того места, где только что были его губы, и сказал:

— Если так беспокоитесь, не уходите. Или возьмите меня с собой.

Чха Минхёк и сам бы этого хотел. Но не пойти он не мог, а судя по серьезной обстановке в офисе, брать туда Рю Довона было опасно. Сам-то он отделается пинками и выговором, а Рю Довон — существо драгоценное… Он же долгожданный кандидат в жнецы, его нужно беречь.

Кхм. Он откашлялся.

Он и сам признавал, что перегибает палку. Но раз уж признал, то хотел перегибать и дальше.

— Хорошо. Но не сегодня.

— Ну, как скажете. Возвращайтесь, — с неохотой ответил Рю Довон, и взялся за дверную ручку.

Он уже собирался закрыть дверь, но Чха Минхёк не двигался. «Говорит, что уйдет, а сам ждет, чтобы его остановили?»

— Если не собираетесь уходить, тогда заходите.

Он жестом пригласил его внутрь и Чха Минхёк, наконец, неохотно поплелся к лифту. Рю Довон подождал, пока тот войдет в лифт, и закрыл дверь. Щелкнул замок, а затем и засов.

Пустота.

Просто ушел Чха Минхёк, а стало так пусто? Он ведь всегда жил один и ценил тишину. Не зря говорят: не замечаешь присутствия, пока не почувствуешь отсутствие.

Смарт-часы показывали час ночи. Рю Довон снял их, положил на место и рухнул на диван. Пролистал посты фан-кафе, соцсети и отложил телефон. Откинувшись на спинку дивана, он повернул голову, и кожаная обивка скрипнула. Он вспомнил про телефон, лежавший в кладовке. Сон все равно не идёт, может, переставить сим-карту?

— Хаа…

Все тело было тяжелым. «Надо немного отдохнуть…» День был сумасшедшим, и силы были на исходе. А завтра, то есть уже сегодня, снова съемки с пяти тридцати.

«Как там менеджер Ким?» Звонить было уже поздно. После того разговора они не созванивались, и он беспокоился, но в то же время его не отпускал тот странный, чужой тон. «Может, ему очень плохо? Тогда завтра…»

Дзззз…

Телефон на диване завибрировал. «Легок на помине», — подумал он, ожидая увидеть на экране имя менеджера. Но звонил совершенно другой человек. Он поправил растрепавшиеся волосы и прочистил горло.

— Алло. Учитель, вы не спите?

В трубке раздался старческий голос. Это был его Учитель.

— Съемки ночью закончились, вот только с диализа вернулся. А ты чего не спишь?

Учитель страдал от хронической болезни и трижды в неделю проходил гемодиализ. Рю Довон, снова взглянув на время, обеспокоенно спросил:

— Только сейчас? Уже так поздно. Вы как себя чувствуете? Ужинали?

— Эх ты, в такое время и не ужинать. Да и что поделать, так и живем. Не стоит недооценивать стариковскую выносливость.

Это была его фирменная шутка. Легко усмехнувшись, Рю Довон потер глаза.

— Вы в машине?

— Ага. Тэхён вот мучается, возит меня, старика, домой попасть не может. А ты дома?

Менеджер Учителя на заднем плане бодро возразил. Что у того, что у другого — менеджеры настрадались. Рю Довон провел рукой по щеке.

— Да. Я тоже только что с работы приехал, помылся.

— А ты-то чего так поздно домой пришёл? Слышал, ты от дорамы Ким Юна отказался, а другую работу все равно делаешь.

Кажется, Учитель звонил именно из-за этого. Рю Довон вздохнул. Первое, что он сделал, когда перекраивал график, — это отказался от главной роли в дораме, по которой уже прошла первая читка. Перенести даты было невозможно, да и отснять нужное количество серий до конца мая было нереально.

Это была шестнадцатисерийная дорама, один из самых ожидаемых проектов второй половины года. В день, когда объявили о его участии, все фанатские сообщества стояли на ушах, а его имя было во всех новостях. На любом портале мелькало имя Рю Довона. Это были воспоминания, похожие на мираж.

Рыбачить 어장 치다 — дословно «устраивать рыбное хозяйство». — намеренно поддерживать отношения с несколькими людьми одновременно (или с одним человеком, который вам на самом деле не нужен); держать человека «на коротком поводке» или «в запасе» (в «аквариуме»), чтобы он был рядом, когда вам это удобно или когда вам нужно внимание; давать надежду, не имея при этом серьёзных намерений.

И менеджер Ким, и директор поставили на эту дораму все. Гарантированно качественный сценарий, съемочная группа, известная своим визуальным стилем, и блестящий актерский состав — все это подогревало ожидания. Проект стал хитом еще до начала съемок, и для него это был шанс утвердиться в статусе «актера, которому доверяют».

И он от этого отказался. В последнее время ему пришлось от многого отказаться, но ничто не было так болезненно.

В этой дораме должен был сниматься и Учитель. В роли его отца. Каково ему было, когда он узнал об уходе Рю Довона? Ему было так совестно, что он не смел даже представить. Дни, когда он, прикрываясь занятостью, не мог ему позвонить, теперь давили на него тяжким грузом вины.

— Ты, случаем, не болен?

«Нет. Я не болен», — должен был он ответить, но горло сдавило. Официального заявления об уходе еще не было, но скоро новостные ленты взорвутся статьями, которых будет гораздо больше, чем статей о его кастинге. Он не знал, какую причину компания назвала съемочной группе, но, скорее всего, что-то предсказуемое, вроде ментальных проблем или ухудшения здоровья.

В любом случае, он заставлял других беспокоиться. И Чха Минхёка, и Учителя. Рю Довон незаметно для себя стал иконой беспокойства.

— Вон-а. Ты, негодник.

Теплое обращение ударило под дых. Он едва не рассказал Учителю правду. Рю Довон прикусил губу.

— Какая бы ни была причина, главное — не болей. Когда человек болеет, наступает момент, когда он ко всему привыкает, и нет ничего более опустошающего.

— …Простите…

— Ладно. Жаль, конечно, придется искать себе другого сына.

Кончики пальцев покалывало. Рю Довон, как преступник, опустил голову.

— Я вам позже все расскажу.

Голос был тихим, почти заискивающим.

— Какое еще «позже», ты, негодник.

— Ха-ха…

— Даже смех у тебя какой-то вялый. Если в следующую среду свободен, давай поужинаем. Сможешь?

— В следующую среду?

Он поспешно схватил планшет и проверил расписание. В тот день у него было окно с семи тридцати до девяти вечера. Если бы не гостевой радиоэфир в десять, можно было бы спокойно посидеть… Но и этот график тоже был сдвинут, и изменить его было нельзя.

— Учитель, простите, вам будет удобно в Сангаме? Я очень быстро приеду.

— Эх ты. Ты сначала скажи, во сколько это «быстро» ты приедешь.

— Примерно в семь сорок пять. У меня как раз предыдущая встреча там же, так что я быстро доберусь.

— Хорошо, тогда ресторан за тобой. Хочется не мяса, а рыбы.

— Да. Рыба… Понял.

— Тогда до встречи.

— Да, Учитель. Берегите себя.

Как только звонок завершился, его тело обмякло. Было трудно понять, отчего пересохло в горле: от напряжения во время разговора или от чувства вины за то, что он не смог сказать правду. Пошатываясь, он встал и пошел на кухню, но замер. В проеме открытой двери спальни виднелась скомканная гора одеял. Его взгляд медленно переместился на заваленный вещами стол.

Когда он в последний раз заправлял постель? Когда пылесосил? Два дня назад? Три? Или еще раньше?

Его рутина была полностью разрушена. Точнее, он о ней больше даже не вспоминал. Перемены с ужасающей скоростью пожирали его. Самая главная из его одержимостей — контроль — исчезла. Он тупо смотрел на раскинувшийся перед ним хаос.

Тот Рю Довон, что бледнел от ужаса, проспав всего один раз, исчез. За такое короткое время.

— Ха.

Даже комната, в которой жил Чха Минхёк, была чище. Он взялся за ручку двери и долго смотрел в пустое прямоугольное пространство.

Захотелось его увидеть. В этот момент ему до смерти захотелось увидеть этого развязного, наглого мужчину. Его медленные шаги сменились быстрыми, он схватил с дивана телефон. «Если не могу увидеть, то хотя бы услышу голос. И тогда этот хаос, похожий на мой дом, придет в порядок».

Его больше не путало это смятение. Ему нужен был Чха Минхёк. И все же, сжимая телефон, Рю Довон не решался позвонить.

— …

Зазвонил домофон. На экране был менеджер Ким, который беспокойно озирался. Мелодия обрывалась, и он нажимал снова. И снова. Жуткий, непрекращающийся звук разносился по квартире.

Бам-бам, бам!

Не дождавшись ответа, менеджер Ким со всей силы заколотил по двери кулаками. Дверь, запертая на засов, загудела.

— Довон-а!

«Довон-а!»

[Довон-а!]

Трижды произнесенное имя с каждым разом менялось, превращаясь в зов другого человека. Голос менеджера Кима сменился криком отца, вломившегося в дом в три часа ночи, а затем — хихиканьем злого духа.

Глаза менеджера Кима на экране залились чернотой. Пятясь назад, Рю Довон уперся спиной в дверь кладовки. Уголок защитного амулета на входной двери затрепетал, как от ураганного ветра.

— Довон! Открой дверь!

Довон! Довон! Довон! Довон!

Искаженный, режущий уши визг. Застыв на месте, Рю Довон пытался выровнять сбивающееся дыхание, вспоминая наставления Чха Минхёка.

«Ни в коем случае не открывай. Потерпи немного, скоро придут воины. Ни за что, ни за что не открывай».

— Кхек, кхек, квяк! Кхы, кхе!

Менеджер Ким, стучавший в дверь, вдруг схватился за горло, упал на спину и забился в конвульсиях. На него тут же вскарабкался злой дух и, высунув длинный язык, принялся облизывать его лицо.

Звонок прекратился, но экран домофона не гас. Рю Довон, широко раскрыв глаза, смотрел на происходящее. Дух хихикал, облизывая лицо менеджера, пускающего пену изо рта, словно это был лакомый кусок мяса. Негаснущий экран издевался над ним.

[Выходи]

[Не выйдешь — я его съем]

[Он умрет из-за тебя]

[Это ты его убил]

Из всех духов, что он видел, этот обладал наиболее чётким очертанием, которое можно было назвать «человеческим», и говорил понятным языком. Его голос был похож на скрежет наждачной бумаги по барабанным перепонкам. Амулет на двери бился в истерике.

Не имея возможности прорваться через дверь, дух использовал менеджера Кима как заложника, чтобы выманить его. Это был тот самый «сообразительный» дух, о котором говорил Чха Минхёк. «Что делать, что делать? Будь здесь Чха Минхёк, он бы просто открыл дверь и разобрался с ним голыми руками, но я так не могу. И он ведь приказал не открывать».

Но чем дольше он медлил, тем опаснее становилось положение менеджера. Дух на экране сверкнул гнилыми глазами. Видя, что Рю Довон не отрывает взгляда от экрана, он демонстративно сжал горло менеджера.

— Кха! Кхо-кха, кха!

[И все равно не выйдешь?]

Зрачки менеджера закатились, и язык вывалился наружу. «Он же так и правда умрет. Нет, нет…!» Рю Довон в панике осмотрелся, и, когда ноги подкосились, он, уже сидя на полу, продолжал шарить глазами по комнате.

«Меч, который сделал Чха Минхёк, был где-то здесь…!»

Дыхание стало горячим. Меч, меч был здесь. Тот самый, тяжелый, что так идеально лег в руку. Он был под столом. Рю Довон поспешно заглянул под стол, но меча там не было. Сжатые кулаки бессильно разжались.

[А ты ничем не отличаешься от своего отца, да?]

[Твоя мать тоже сдохнет]

[Из-за тебя! Из-за тебя! Из-за тебя!]

Тело менеджера Кима задергалось, и из его рта вырвался смех, похожий на пронзительный визг. Рю Довон сжался в комок. Сознание плыло. Нужно было взять себя в руки, но его воля слабела.

«Соберись».

Меча нет, выходить нельзя. Не поддавайся. У него еще осталась на это сила. Зажав уши, он пытался успокоить бешеное дыхание, считая про себя. Двадцатисемилетний Рю Довон, как и семилетний. От одного до шестидесяти, как в тот момент, когда стрелка часов перешла с трех на четыре. Он сам залез в ту клетку, из которой так отчаянно пытался выбраться.

Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…

Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре…

Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят, раз, два…

Семь, восемь…

— …

Внезапно шум прекратился. Как тогда, на дороге, когда дождь стих так же внезапно, как и начался.

Послышался звук набираемого кода. Щелк, щелк, дверь, удерживаемая засовом, упорно сопротивлялась, но поддалась мощному удару и распахнулась. В прихожую ворвался звук торопливых шагов. Рю Довон перестал считать. Тихий мир, который на самом деле был лишь светлой версией ада, возвещал о наступлении нового утра.

— Хорошо, что я развернулся.

Рю Довон опустил руки и поднял голову. Расплывчатый из-за зажмуренных глаз фокус постепенно настраивался. Перед ним, не сняв ботинок, стоял Чха Минхёк, и с него капала кровь.

Довон на четвереньках подполз к нему и обнял за ногу. Твердая кость и жесткий носок ботинка давили на щеку, плечо и грудь, но он вцепился ещё отчаяннее.

— Я не открывал дверь. Я не открывал. Я ничего не делал. Я не виноват.

Он бормотал, как в бреду, боясь, что Чха Минхёк снова уйдет.

Ноздри Чха Минхёка раздувались от гнева. Сорванный амулет, грязный и разорванный, прилип к его ботинку, но ему было не до него. Вместо того чтобы поднять Рю Довона, он ждал, пока тот успокоится. Внутри у него все кипело.

— Командир, что с этим делать? Уничтожить сразу? И надо бы человека в больницу отвезти. Не знаю, очнется ли он завтра, после того как вы сделали из него фарш. Командир? — позвал Сон Джэгюн снаружи.

Чха Минхёк долго стоял, как пригвожденный, глядя на мигающую лампочку на потолке. Ждал, пока ослабнет мертвая хватка Рю Довона.

Наконец, когда тот обмяк, то ли заснув, то ли потеряв сознание, Чха Минхёк стянул с себя окровавленную рубашку, вытер ею руки и бросил на пол. Обнаженный по пояс, он поднял Рю Довона и ответил, даже не глядя на открытую дверь:

— Жди. Я сам с этим разберусь.

Логика. Слово, о котором он никогда не задумывался.

Чха Минхёк, с его примитивным образом мышления, всегда действовал быстрее, чем думал. Воины закаляются в мгновенных решениях и стремительных действиях. Размышления для воина — яд, сострадание — непозволительная роскошь, а ненужные эмоции лишь затуманивают разум. За долгие годы службы в Аду Чха Минхёк ни разу не поддавался соблазнам, ослабляющим дисциплину. Тем более, когда дело касалось людей.

— Что? Нападение сталкера?

Так почему же рядом с этим человеком по имени Рю Довон он выстраивает какие-то бредовые логические цепочки и до смерти боится отойти от него?

Прошлой ночью он развернул машину, уже направляясь в офис. Он знал, что, случись что, Сон Джэгюн справится, но мысль о том, что Рю Довон будет в ужасе, затуманила его разум и заставила сердце сжаться. Последствия неповиновения приказу господина его не волновали. Он жал на газ, снова и снова.

«А что, если его линия смерти снова изменится? А что, если он будет в панике искать меня? Я ведь даже меч с собой взял, чтобы он случайно не поранился, а если случится что-то серьезное…» Из этого следовал странный вывод: «Значит, я должен быть там».

Он бросил машину на парковке и взбежал наверх. Сон Джэгюн в этот момент пытался отделить духа от менеджера Кима. Раз уж даже Джэгюн с трудом справлялся, значит, дух был высшего ранга. Оттолкнув воина, который пытался действовать осторожно, чтобы не навредить человеку, Чха Минхёк первым делом переломал менеджеру руки и ноги.

«Командир!» — в ужасе крикнул Сон Джэгюн.

«Не лезь, твою мать».

Так вот почему этот ублюдок утром потерял сознание. Не от испуга, а чтобы скрыть свою одержимость. Судя по всему, дух вселился в него еще до встречи с Рю Довоном. Ярость от того, что какой-то дух посмел обмануть командира адских воинов, смешалась с неверием в собственную оплошность, и он потерял контроль. Он продолжал избивать тварь, которая уже задыхалась, проглотив собственный язык.

[А-а-а-а! А-а-ак! Я ничего не делал! Ничего!]

Дух, вопивший как человек, в итоге был растерзан Чха Минхёком. Это была чистая, неконтролируемая ярость. Если бы Сон Джэгюн, ошеломленный таким срывом, не оттащил его, то не только дух, но и менеджер Ким отправился бы прямиком через реку Сандзу.

Он наплевал на все: на приказ господина, на процедуру изгнания духа, на развороченную дверь. Узнай об этом Ким Сокхо, он бы просто упал в обморок.

Но Чха Минхёку было плевать. Его жизненная философия сводилась к одному: «Ну и что с того?» «Если всё катится к хуям, пусть катится к хуям». Его беспокоили лишь воспоминания о мускулистых руках Рю Довона, и массивных ключицах, касавшихся его голени. Мокрая от учащённого дыхания штанина, и то, как он отчаянно вцепился в него. Он не мог этого забыть.

«Я не открывал дверь. Я не открывал. Я ничего не делал. Я не виноват. Я не открывал».

«Почему? Почему он с таким отчаянием цеплялся за меня? Чего он так испугался? Ведь все было нормально. При чем здесь вина?»

Черт, было такое чувство, будто он сожрал корзину ядовитых плодов с дерева Доричхон, и яд поднялся прямо к глазницам, душа его.

— Я как раз шел к Довону. Только вышел из лифта, как из-за угла выскочил какой-то мужик и напал на меня…

Чха Минхёк смотрел на макушку Рю Довона, который сидел на кушетке с мертвенно-бледным лицом. Проснувшись в десять утра, Рю Довон никак не отреагировал на сорванные утренние съемки, а лишь тупо смотрел в окно, и только потом спросил, что с менеджером Кимом.

— Эхей! Я свидетель! Я все, как было, рассказал господам полицейским, они уже начали расследование, так что скажите мне спасибо! Если бы не я, этот человек был бы уже мертв! — Чхорян, выпятив грудь, сидел с важным видом.

Он был здесь по зову Сон Джэгюна. Когда Чха Минхёк, уложив Рю Довона в постель собрался «разобраться» с менеджером, Сон Джэгюн понял, что не может доверить это даже своему капитану. Но и светиться в своей форме перед людьми было нельзя, поэтому пришлось просить о помощи Чхоряна.

Чхорян, который допоздна работал в своей лавке из-за оптового заказа, мигом примчался, отвез менеджера в больницу и придумал правдоподобную историю. Так, благодаря ему, избитый до полусмерти менеджер Ким превратился в жертву нападения сталкера Рю Довона. Ни о чем не подозревающий директор вытирал платком потное лицо.

— Довон. Почему ты молчал? А? Тебе было трудно сказать, что тебя преследует сталкер, и ты нанял телохранителя? А если бы пострадал ты, а не менеджер Ким?!

Тут подал голос и сам менеджер, с ног до головы закованный в гипс.

— Постойте. Директор, вы не слишком жестоки? То есть, Довону страдать нельзя, а мне можно? Вы это говорите человеку, у которого переломаны руки и ноги и которому лежать тут 24 недели?

— Нет, Кынхён-а, я не это имел в виду.

Директор, поняв, что сболтнул лишнего, принялся успокаивать своего пыхтящего от ярости сотрудника.

— То есть, я могу и умереть, лишь бы Довон был жив, так?! Хённим, как вы можете такое говорить!

— Да нет же, Кынхён, всё не так!

«Цирк, да и только». Чхорян закатил свои большие глаза и фыркнул. «И вот ради этих я летел сюда, а этот чертов командир и его спрятавшийся воин даже спасибо не сказали. Ну да, чего еще ждать от слуги Царя».

Его пронзительный взгляд переместился с серьезного Чха Минхёка на бледного Рю Довона. Потерев подбородок, Чхорян решил разрядить обстановку.

— Эх, красивый юноша. Что же вы так печальны? Сильно испугались?

— …

Рю Довон поднял на него глаза. Чхорян, увидев в его зрачках яркое пламя духовного зрения, скривился.

— Ого! А глазки-то у паренька!

— Эй, свидетель. Рот закрой.

Чха Минхёк бросил на него угрожающий взгляд. «Хм. У токкэби тоже есть своя гордость, и какой-то командир воинов мне не указ». Чхорян встал, и его огромное тело заслонило окно.

— Кхм. Так кто заплатит за мои услуги?

— Что? Какие услуги? — спросил директор.

Чхорян упер руки в бока.

— Вы что, собирались отделаться парой слов благодарности спасителю? Совсем совесть потеряли? Если бы не я, этот человек был бы уже мертв!

Напуганный громогласным басом и суровым видом Чхоряна, директор вздрогнул и рефлекторно полез за бумажником. Достав пачку пятидесятитысячных купюр, он протянул их, но бандитское поведение Чхоряна резко изменилось. Он достал из внутреннего кармана плоский футляр из чистого золота и элегантно извлек оттуда визитку.

Пачка денег и визитка перешли из рук в руки. Директор с недоумением уставился на радужную картонку, где готическим шрифтом было выведено: «Лавка Рисовых Пирожков Токкэби». Визитка была до того аляповатой, что никак не вязалась с образом владельца рисовых пирожков, но тот факт, что этот мужчина, похожий на вышибалу из ночного клуба, занимался таким мирным делом, заставил директора пересмотреть свое мнение. «Все-таки нельзя судить по внешности. И этот телохранитель, и этот пекарь выглядят так, что любой бандит испугается, а они спасли моего менеджера и так заботятся о Рю Довоне».

— Спасибо вам за помощь, — искренне поблагодарил директор.

Чхорян, ловко спрятав деньги,встряхнул волосами.

— Станция Сеён, выход номер три, «Лавка Рисовых Пирожков Токкэби». Оптовые заказы приветствуются. Звоните за день. Фан-клуб красавчика Рю Довона «Зонтик» заказывал у нас пирожки для него, так что за вкус и вид я ручаюсь. Не пожалеете.

— Да? Да… — растерянно кивнул директор.

— Надеюсь, преступника скоро поймают.

С этими словами Чхорян бросил косой взгляд на «преступника» Чха Минхёка, который делал вид, что он — часть мебели. «Ах ты, паршивец! И ради этого я старался! И что ты вообще делаешь с человеком, у которого открыто духовное зрение? Нет, это надо выяснить. Пойду потрясу Ким Сокхо».

— А с тобой, красавчик, мы, чую, еще увидимся.

Он сказал это, чтобы позлить Чха Минхёка, и тот наконец удостоил его взглядом. Показав ему язык в ответ на беззвучные ругательства, Чхорян с сочувствием посмотрел на менеджера Кима.

— А ты, недоразумение, поправляйся. Ну, я пошел.

— О-о, вы уже уходите, господин?

— Лежите-лежите. Вам двигаться нельзя. А, и если вдруг, чисто гипотетически, у вас будут проблемы с головой, в этой больнице есть отличный нейрохирург, профессор Чон Ынгю. Обращайтесь к нему. Ну, бывайте!

— Директор! — простонал менеджер Ким. — Что вы стоите, догоните, поблагодарите его от меня!

Директор уже было двинулся к выходу, но Чхорян, помахав ему пальцем, с песней вышел из палаты.

— Придурок, — с презрением бросил Чха Минхёк ему вслед.

— А, так вы знакомы? — спросил менеджер Ким.

— С чего бы мне знать этого уродца, — сплюнул Чха Минхёк.

— А, не знаете… Но все равно, благодаря вам, телохронитель-ним, и этому благодетелю я остался жив…

«Самозванец, мошенник, а теперь — телохранитель. Если бы он только знал, что чуть не лишился жизни из-за меня, а не спасся, назвал бы меня так?». Честно говоря, благодарности заслуживал Сон Джэгюн. Директор тоже принялся благодарить Чха Минхёка, но тот лишь демонстративно ковырялся в ухе. В палате повисла тишина. Директор, о чем-то задумавшись, взялся за поручень кровати.

— Довон-а, менеджер Ким пролежит в больнице как минимум до следующего месяца, так что с сегодняшнего дня я приставлю к тебе роуд-менеджера. Побудет с тобой до конца мая, а если что, я и сам…

— Нет, — отрезал Рю Довон, до этого молчавший. Чха Минхёк вскинул бровь. Он был уверен, что Рю Довон согласится. «Так, так, это, случайно, не значит, что он хочет быть только со мной?..»

— Что? — переспросил директор, будто ослышался.

— Пока не поймают преступника, я буду передвигаться только с господином телохранителем. Он умеет водить и неплохо справляется с обязанностями менеджера. А роуд-менеджера лучше приставьте к стилистам. Это опасно.

«Ну конечно». Чха Минхёк опустил равнодушный взгляд на неподвижного менеджера Кима. «Что он там мычит? "Нет"? Не согласен? Лежит тут, как бревно, а еще и условия ставит».

— Но как он один справится и с работой менеджера, и с охраной?

Рю Довон посмотрел на Чха Минхёка.

— Вы ведь справитесь? — тихо спросил он.

Чха Минхёк потер переносицу.

— Еще бы.

Встав с кушетки, Рю Довон повернулся к ним спиной.

— Вот и отлично. Расписание у меня есть, так что вам, директор, нужно будет лишь присылать мне вечером окончательный список на следующий день.

— Но, Довон-а…

— Довон, может, все-таки возьмем еще одного человека…

— Все в порядке. Пойдемте.

— Довон! — отчаянно позвал менеджер Ким.

Широкие плечи Рю Довона заметно напряглись.

— Менеджер, не волнуйтесь и сосредоточьтесь на выздоровлении. Со мной все будет хорошо.

Не ответив на плаксивый зов менеджераф Кима, Рю Довон молча пошел к выходу, чувствуя за спиной тепло следовавшего за ним Чха Минхёка. Попрощавшись с медсестрами на посту, он нажал кнопку лифта. Чха Минхёк тут же встал рядом.

— Довон-а!

Озираясь по сторонам, к ним подбежал директор. Рю Довон, смотревший на сменяющиеся цифры над лифтом, опустил голову. Директор обнял его за плечи и понизил голос:

— Если что-то понадобится — сразу говори. Дверь твою сегодня починят. Слесарь сказал, что она в ужасном состоянии. Что за варвар её вырвал? Как ты только терпел весь этот ужас? А я, дурак, ничего не зная, наговорил тебе гадостей.

«Варвар», выломавший ту самую дверь, в этот момент думал о другом. «Так почему же он был в таком отчаянии? Может, его мучает что-то еще, кроме родителей? Теперь я должен знать все».

Тут его взгляд упал на руку директора, по-дружески лежавшую на плече Рю Довона. Прежде чем он успел осознать, почему эта жирная, лишенная мышц конечность лежит на плече, которое Рю Довон качает каждое утро, вставая в пять, его рука сама дернулась вперед. «Ты что, умереть захотел?» — безмолвно спрашивал его жест.

Рю Довон, бросив косой взгляд на пылающего ревностью Чха Минхёка, мягко снял руку директора со своего плеча.

— Я как раз собирался вам сказать. Какое-то время я поживу у господина телохранителя. У него тихий загородный дом у горы.

— А? Переезжаешь? — удивился директор.

Чха Минхёк тоже, нахмурившись, посмотрел на Рю Довона. Спокоен был лишь он один.

— Да. До конца мая.

— А гора-то какая? Это не далеко?

— Это коттеджный поселок у подножия горы Буксан, так что с дорогой проблем не будет. Новый дом мне не нужен. Сталкер на таком расстоянии, думаю, отстанет.

— Ты уверен, что все будет хорошо?

— Да.

— Тогда, на всякий случай, пришли мне адрес.

Лифт приехал. Рю Довон, удерживая кнопку, ждал, пока выйдут люди. Чха Минхёк, загораживая его от толпы, почти обнял его.

— Директор.

— А? Что-то нужно? Ах, транспортную компанию ведь можно не вызывать? Когда переезжаешь?

— Сегодня ночью заберу самое необходимое. С одеждой стилисты помогут.

— Ладно… Ха, ничего не понимаю. В общем, я свяжусь с полицией, потороплю их, чтобы преступника поймали как можно скорее.

Преступник, кстати, с самого начала был рядом. И не очень-то радовался, что Рю Довон по собственной воле возвращается в его дом.

Чха Минхёк и Рю Довон вошли в лифт.

— Не беспокойтесь обо мне, лучше позаботьтесь о менеджере. Со мной все в порядке. Главное, чтобы не было накладок с расписанием.

— Хорошо. И, Довон.

Двери лифта начали медленно закрываться. Рю Довон моргнул. Что-то странное…

— Прости за тот разговор в конференц-зале.

Директор склонил голову. Когда его лицо уже почти скрылось за створками, Рю Довон резко нажал кнопку «открыть».

— …

На том месте, где стоял директор, осталась лужа черной воды. Нет, она была красной. Это след злого духа. От него исходило зловоние. Рю Довон уже было бросился из лифта, но Чха Минхёк, прислонившийся к стене, спокойно сказал:

— Не выходи.

Это прозвучало как приказ, и Рю Довон замер. Оттолкнувшись от стены, Чха Минхёк подошел к нему сзади, почти обнял, убрал его руку от кнопки «открыть» и нажал «закрыть».

Лифт поехал вниз.

— …Почему?

— Духи не цепляются только к одному. Они, как комары, перелетают с одного на другого, пробуют на вкус, а когда находят подходящего, остаются. В стадии «пробы» они оставляют такие следы.

— А… Тогда хорошо, — с облегчением выдохнул Рю Довон.

Чха Минхёк прижался грудью к его спине, ощущая тепло через тонкую ткань рубашки.

— Тот хмырь с самого начала целился в тебя, поэтому и вцепился мертвой хваткой. Да еще и прятался от меня, поэтому Джэгюну и пришлось с ним повозиться. А тот, что на директоре, скоро сам отвалится.

Конечно, Сон Джэгюну пришлось повозиться, но не ему, кто из-за личной ярости превратил человека в месиво, было об этом говорить. Скучающим тоном объяснив ситуацию, Чха Минхёк опустил лоб на плечо Рю Довона.

— А, черт. К дьяволу все…

— …

— Я сосредоточен только на тебе, так что и ты сосредоточься на себе. Не обращай внимания на всякую ерунду.

Голос, смешанный с тихим вздохом, коснулся лопаток. Рю Довон хотел что-то сказать, но лишь шевельнул губами, и опустил взгляд на загоревшуюся красным кнопку первого этажа. Причиной был слишком тяжелый вздох Чха Минхёка.

До следующих съемок оставалось два часа, и они заехали в мясной ресторан неподалеку. Обед закончился, и в заведении было пусто. Чха Минхёк выбрал столик не в углу, а в самом центре. Два меча он положил на соседний стул.

Официантка принесла меню и воду. Чха Минхёк, даже не открыв меню, оглядывал зал, и девушка, ожидавшая заказа, вмешалась:

— Бизнес-ланчи уже закончились.

«Да кто бы стал их заказывать?». Обычно в таких местах кишат духи-обжоры, но сейчас, из-за его присутствия, не было ни одного.

— Что у вас самое дорогое? — лениво спросил он.

Отношение официантки тут же изменилось.

— Цветочная вырезка*. Сегодня привезли, эксклюзив.

— Тогда восемь порций этого, две порции твенджан-ччигэ*, две порции риса, один холодный нэнмён* и один острый.

Девушка записывала, но, даже учитывая возможную прибыль, заказ был слишком большим.

— Вы уверены, что вдвоем все это съедите? Даже для таких крупных мужчин это очень много.

— Просто принесите. Съедим, — раздраженно бросил Чха Минхёк.

— Окей. Что останется, завернем с собой. Вам какой твенджан-ччигэ, обычный или с мраморной говядиной?

— Тот, что вкуснее.

— Хорошо, минуточку. Эй! Восемь порций цветочной вырезки и два супа с говядиной!

Девушка быстро расставила закуски и привезла на тележке мясо. Вскоре на столе уже стояла жаровня с раскаленными углями. Рю Довон сидел, как кукла, даже не притронувшись к воде, и лишь когда увидел гору мяса на тележке, посмотрел на Чха Минхёка.

— Это слишком много.

— Да что там много.

— Мы не съедим.

— Ты что, не слышал, что эта нуна сказала? С собой завернут.

Услышав обращение «нуна», официантка хихикнула, прикрыв рот рукой.

— Ой, как приятно, когда такой красавчик называет тебя «нуна». А этого господина я где-то видела. Не по телевизору случайно?

Рю Довон просто изобразил дежурную улыбку. Сейчас он был слишком уставшим для чего-либо. Чха Минхёк, накладывая себе салат без соуса, ответил за него:

— Ему часто говорят, что он похож на того самого, о ком вы, нуна, подумали.

— Ох, правда? Такой красивый, я думала, знаменитость. Кажется, видела его в дораме, которую смотрю.

— Спасибо.

— И голос какой приятный. Цветочную вырезку нужно жарить по одному кусочку, чтобы распробовать вкус.

— Да.

Улыбнувшись официантке, Рю Довон перехватил у Чха Минхёка щипцы и сам начал жарить мясо. На решетке зашипела говядина, распространяя аппетитный аромат, но Рю Довон был абсолютно равнодушен. Чха Минхёк, желая его расшевелить, шутливо спросил:

— Не доверяешь мне?

Рю Довон, переворачивая мясо, ответил:

— В прошлый раз вы всё сожгли. Видимо, забыли, что мы тогда так ничего и не поели.

— Дело было не во мне, а в сковородке.

— А, конечно.

«Так, не сработало. Не улыбается». Положив два прожаренных куска на тарелку Чха Минхёка, Рю Довон уже собирался жарить следующие, но тот вывалил все мясо с тарелки прямо на решетку. От такого количества мяса гриль задымился, как в ту ночь у него дома. Бровь Рю Довона дернулась.

Ккотсэусаль (꽃새우살, Kkotsaewusal буквально переводится как «Цветок креветки» (или «креветочный цветок». — премиальный корейский отруб говядины, получаемый из мышцы, расположенной в области толстого края (рибай). Название буквально означает «Цветочная креветочная вырезка» или «Мясо-креветка», так как кусок имеет форму, напоминающую креветку. Это один из самых дорогих и нежных отрубов, отличающийся исключительной мраморностью и сочностью.

Твэнджан-ччигэ (кор. 된장찌개, Doenjang-jjigae) — густое корейское рагу или тушёный суп, приготовленный на основе твэнджана — ферментированной пасты из соевых бобов (корейский аналог японского мисо, но более крепкий и насыщенный).

Нэнмён (кор. 냉면, Naengmyeon) — это классическое корейское блюдо, название которого переводится как «холодная лапша». Блюдо состоит из длинной, тонкой лапши (часто гречневой или из крахмала сладкого картофеля) и подаётся в сильно охлажденном виде, иногда с кубиками льда. Нэнмён очень популярен летом, но традиционно считается зимним блюдом.

— И когда ты собирался все это есть, жаря по кусочку?

— А вы чем слушали слова официантки?

— Я слушал ушами, чем же еще. Главное, чтобы в рот попало.

Забрав у Рю Довона щипцы, он принялся раскладывать мясо по решетке. Хоть порции и казались большими, но на гриле они уместились идеально. В этот раз Чха Минхёк жарил на удивление проворно. Свалив в свою тарелку весь перец и чеснок, он наполнил ее жареным мясом и пододвинул Рю Довону, который лишь молча посмотрел на него.

— Ешь по три куска за раз.

— …

— Ешь давай. Что было, то прошло. Зачем ты все в себе держишь? Ладно, держи, но оставь хоть немного места для еды.

Это была его неуклюжая попытка утешить. Откуда ему было знать, как это делается? Он просто вспомнил, как Кё Субок горстями ел сахар, когда нервничал, и решил, что говядина — лучшее лекарство. К тому же, он не мог спокойно смотреть, как Рю Довон тает на глазах. Вот и все.

Рю Довон, посмотрев на молча жарившего мясо Чха Минхёка, взял палочки. Мясо таяло во рту. Официантка, принесшая суп, рис и лапшу, застыла в изумлении, увидев пустые тарелки из-под мяса.

С непроницаемым лицом Рю Довон отправлял в рот по два-три куска. Чха Минхёк открыл ему обе миски с рисом. Рю Довон опустошил первую за шесть палочек и тут же бессознательно принялся за вторую.

Выражение лица у него было такое, будто он жевал безвкусную вату, но ел он не по принуждению. Чха Минхёк тоже запоздало приступил к еде. Он уже и забыл, когда в последний раз ел твердую пищу. Обычно он предпочитал жидкую, так как от мяса или риса ему становилось тяжело двигаться. Съев два куска, которые ему вначале положил Рю Довон, он отложил палочки и пододвинул ему нетронутую лапшу. Рю Довон ел молча. Не чавкая, не набивая щек, но еда исчезала с поразительной скоростью. «Вот что значит "сыт одним лишь видом"», — подумал Чха Минхёк.

— Ого! Вы почти все съели! — официантка, которая принесла им в качестве комплимента юкхве* и колу, не могла скрыть удивления, увидев исчезнувшее мясо, рис и две миски ччигэ.

Чха Минхёк подмигнул ей, мол, просто оставь и иди. Но девушка, неверно истолковав знак, кивнула, ушла, и вернулась с дымящимся керанччимом*. Когда Чха Минхёк, открывая ложкой колу, поднял на нее взгляд, она подмигнула ему в ответ и удалилась, хихикая. Что-то пошло не так с его сигналами. «Вот же чудачка».

Рю Довон не притронулся к комплиментам. Закончив есть, он взял стакан с водой и посмотрел на почти пустую тарелку Чха Минхёка.

— Вы не ели?

Чха Минхёк пожевал лист салата.

— Ел. Еще хочешь?

— Я сейчас лопну.

— Главное, что поел. Вставай.

— Да.

Когда он встал, тело налилось тяжестью. От сытной еды его начало клонить в сон. Увидев, что Чха Минхёк достает у стойки кошелек, он поспешил к нему. На мониторе горела сумма: 430 000 вон.

— Я заплачу.

— Что ты несешь?

— Я ведь один все съел. Хочу заплатить. Пожалуйста, позвольте мне.

Чха Минхёк нахмурился.

— Эй. Не повторяй одно и то же.

«Потому что это напоминает, как ты в отчаянии цеплялся за меня», — мысленно добавил он. Рю Довон, словно прочитав его мысли, замер с картой в руке. Чха Минхёк бросил на стойку несколько купюр, засунул сдачу в карман и, проигнорировав многозначительный взгляд официантки, вышел.

— Идем.

— Удачи вам, красавчики! — с сожалением крикнула им вслед девушка.

На улице запах мяса, казалось, преследовал их. Чха Минхёк по привычке достал сигареты и посмотрел на безоблачное небо.

— Небо, блядь, какое синее…

Рю Довон встал рядом и посмотрел на два меча в его левой руке.

— У меня к вам просьба.

— Какая? — с сигаретой в зубах невнятно спросил Чха Минхёк.

— Научите меня обращаться с мечом. Если для этого снова придется взять в руки тамбурин и палочки, я готов.

Его голова медленно опустилась. Чха Минхёк поднял левую руку, словно спрашивая: «Этим?» Рю Довон нежно провел кончиком пальца по мечу, который был грубоват по сравнению с его роскошным лезвием.

— Вы же сказали, он мой.

— Ага.

— Так почему не учите?

Он никогда не отказывался учить. Просто как только наступал подходящий момент, то одно случится, то другое. То они целуются, то Рю Довону нужно спать, чтобы набраться сил перед съемками. Вот он и дотянул до этого момента. К тому же, состояние Рю Довона менялось, и он считал, что отсрочка была к лучшему.

— Я собирался. Скоро.

«Звучит как оправдание».

— Раз духи напали, пока вас не было, значит, они считают меня слабым. Если я стану сильнее, они не посмеют сунуться.

— Дело не в этом.

«Я не учил тебя не потому, что считаю слабым». Чха Минхёк хотел было объяснить, но Рю Довон накрыл его руку своей.

— На съемках фильма я быстро учился. У меня получится.

Это Чха Минхёк и сам знал. Все, что касалось тела, Рю Довон схватывал на лету. «Так почему же во рту такой горький привкус, будто я выкурил целую пачку?»

Покатав языком по внутренней стороне щеки, он спросил:

— Так ты поэтому согласился вернуться в мой дом?

Там и сад для тренировок, и барьер надежный. «Не потому что я тебе нравлюсь, а потому что там удобно и безопасно? Конечно, так и есть. Но, черт возьми, это все?»

Рю Довон, на удивление, медлил с ответом. Чха Минхёка начало это бесить. Он уже хотел было развернуться и уйти, когда тот заговорил.

— …То, что было вчера…

Рю Довон посмотрел ему прямо в глаза. Синева его духовного зрения смешалась с темно-красным пламенем. В его взгляде была стальная решимость.

— Я не хочу, чтобы вы видели меня таким снова.

Ах. В этот момент Чха Минхёк был поражен. И впервые в жизни он пожалел о содеянном. Если бы он не ушел, Рю Довону не пришлось бы пережить этот новый ад. Он не цеплялся бы за его ногу в отчаянии. Он не должен был оставлять его одного. Это сожаление, самое сильное в его жизни, резануло по сердцу.

— Э-это что, шутка?! В списке скоро появится новый жнец, а я узнаю об этом последним?! Вы меня за кого держите, идиоты?! Я — Король токкэби! Как я мог не знать?!

«Именно поэтому мы и держали это в секрете…»

— Ты не единственный, кто не знал. Жнецы тоже еще не в курсе.

— Что?! Ты меня со жнецами сравниваешь? Я — Король, а они — сошки!

Ким Сокхо в отчаянии проглотил таблетку от головы. Вряд ли она поможет, но он продолжал глотать их, как конфеты, и вот уже полпачки как не бывало. Головная боль прошла бы, выгони он этого разъяренного Чхоряна, но тот и не думал уходить.

— И еще! Я тут заезжал на гору Чихван, и мне сказали, что этот проклятый громом Чха Минхёк угрозами заставил наших ребят выковать ему меч! И это святотатство тоже прошло мимо меня?!

Никто, кроме него, не возмущался. «И меч… Значит, он еще и меч сделал…» Ким Сокхо уже ничему не удивлялся. Он достиг той стадии, когда выходки Чха Минхёка его уже не трогали. Раз уж тот творит что хочет и ему за это ничего не бывает, то и он будет делать вид, что ничего не знает.

— Как выглядел генерал Чха? — спросил он, хотя и понимал абсурдность своего вопроса.

В последний раз он видел Чха Минхёка во время ссоры с Кё Субоком. Из-за этого их дружба дала трещину, и, говорят, Кё Субок теперь швыряется документами при одном упоминании имени Чха Минхёка. «Как же так вышло?»

— Как выглядел? Да прекрасно выглядел, рожа лоснится, видно, что жрет и спит в свое удовольствие, сволочь. Я ему помог, а он даже спасибо не сказал. Готов поклясться, что он отпрыск самого Короля Мерзавцев*.

Ким Сокхо покачал головой. Он-то знал, что Чха Минхёк вряд ли хорошо ест и спит. «Ну, раз творит такое, то пусть хоть в порядке будет…»

— Но скажи-ка мне вот что... — Ким Сокхо, который редактировал официальное письмо для отправки "наверх", вытянул шею.

— А? — пробормотал Чхорян, погладив в воздухе несуществующую бороду.

Юкхве (кор. 육회, Yukhoe) — это традиционное корейское блюдо, которое часто называют корейским тартаром из говядины (Korean Beef Tartare). Блюдо из тонко нарезанной сырой говядины (часто используется нежирная вырезка), которая маринуется в сладко-солёном соусе.

Керанччим (계란찜) — это популярное традиционное корейское блюдо, представляющее собой омлет или яичный пудинг, тушёный, или приготовленный на пару.

"Король Мерзавцев" (왕 놈): Используя титул "Король" (왕) вместе с уничижительным "놈" (мерзавец), говорящий создает образ абсолютного, идеального воплощения грубости и низости. Это не просто плохой человек, это худший из всех.

— Ты что-то говорил про больницу? Что этот хмырь, командир воинов стоял там, в больничной палате, сверкая глазищами, а к человеку рядом с ним прицепился злой дух?

— Э-э?

«Только не это. Пожалуйста, только не еще одна проблема», — мысленно взмолился Ким Сокхо.

— Тварь, которая должна была бежать, поджав хвост, спокойно сидела в нем! А капитану, похоже, и дела до этого не было. Я, конечно, дал тому человеку свою визитку, если позвонит, я тебе сообщу.

Пальцы, стучавшие по клавиатуре, замерли. Ким Сокхо потер впалые щеки. Духи, потерявшие страх, — дело обычное. И то, что Чха Минхёк не трогал одержимого… тоже, в принципе, возможно. Если дух не нападает, его обычно не трогают, уж больно муторный это процесс — извлекать его.

Но чтобы он, с его-то одержимостью объектом, спокойно смотрел на это, — вот это уже было странно.

— А одержимый не нападал на кандидата?

Чхорян, кивнув на автомате, вдруг задумался.

— А? А ведь и правда… Почему не нападал? Испугался того садиста? Ну… вполне возможно. Если не хочешь закончить, как тот парень на кровати, то лучше, конечно, затаиться и не дышать.

Чхорян согласно кивнул своим же мыслям, поглаживая несуществующую бороду. Раз уж даже он нашел этому объяснение, можно было бы и успокоиться, но что-то было не так. Решив перестраховаться, Ким Сокхо позвонил Сон Джэгюну. Чха Минхёку звонить было бесполезно — он либо не ответит, либо пошлёт.

После первого же гудка Сон Джэгюн впопыхах ответил на звонок:

— Ой, э? Что это такое, эй, Сунбом-а? Он что, не работает? А, нет, работает. Да, кто это?

Не только Чха Минхёк, но и большинство воинов были на «вы» с земной техникой. Хоть они и зачастили в мир людей и обзавелись этими прямоугольными коробочками, но, не привыкшие беречь что-либо, кроме мечей, они их постоянно теряли или ломали. Не зря Чха Минхёк так ненавидел сидеть за компьютером и писать отчеты.

К тому же, между собой они общались через Зеркало Кармы, так что телефоны им были без надобности. Но Ким Сокхо настоял, чтобы они всегда носили их с собой и держали заряженными. Именно для таких случаев. Потому что, используй он Зеркало, об этом узнали бы все, и Чха Минхёк, который души не чаял в своих подчиненных, устроил бы разнос.

— Здравствуйте, заместитель командира. Это командир стратегов, Ким Сокхо. Могу я задать вам пару вопросов о сегодняшнем инциденте в больнице?

В трубке послышался шорох, а затем — бодрый голос Сон Джэгюна:

— О! Командир стратегов! Сколько лет, сколько зим! А что с больницей? Какие-то проблемы? Духа мы извлекли чисто!

— Ха-ха, да. Это не столько проблема, сколько мое личное любопытство.

— О, а что такое? Мы же с вами вместе сцену боевых искусств снимали, так что спрашивайте что угодно!

«Сцена боевых искусств...» Ким Сокхо едва не схватился за голову, вспомнив, как пару месяцев назад они устраивали это постыдное шоу перед старой видеокамерой.

Надо было ее разбить. Тогда, может, этого позора и не было бы.

— Кхм, да. Рядом с вами кто-то есть?

— Бом-и здесь. А, Сунбом — это наш младший. Вы его видели, он тогда вместе с вами мечом махал. А что, Бом-и не должен слышать?

«И обязательно было спрашивать это прямо при нем?» Сон Джэгюн обладал той жизнерадостностью, которой так не хватало Чха Минхёку. «Совершенно не чувствовать атмосферу — это, видимо, общая черта всех воинов».

— Ха-ха. Хах. Нет-нет, все в порядке. Так вот, собственно … — Ким Сокхо, изобразив смех, пересказал все, что узнал от Чхоряна, приправив это беспокойством о «генерале Чха».

Сон Джэгюн внимательно слушал, вставляя «ага» и «хм». Чхорян, насвистывая, в это время разглядывал в телефоне приложение для отслеживания продаж, которое сделал для него Ким Сокхо.

— Ну, я был снаружи, так что подробностей не знаю, но духа, о котором говорит Чхорян, я видел. Но он был низшего ранга, да и командир ничего не сказал, так что я решил, что можно его и оставить. Да и случись что, я бы быстро с ним разобрался.

«Правда? И это все? Он действительно оставил его просто потому, что ему было лень возиться?» Ким Сокхо хорошо знал, что Чха Минхёк — существо примитивное, не склонное к долгим размышлениям, но даже этот вполне логичный ответ его не успокаивал.

— Объект под личной защитой командира, да и мы за ним приглядываем, так что не беспокойтесь. И, я слышал, в главном офисе сейчас напряженка, так что было бы здорово, если бы вы помнили, что командир всего лишь добросовестно выполняет свою работу.

И этот туда же, выгораживает своего начальника. «Как будто я не знаю, что Чха Минхёк ослушался приказа». Они абсолютно не считывают настроение собеседника, но при этом сами обладают поразительной проницательностью. «Еще одна черта воинов?»

Кстати, о приказе. В тот день, как только раздался звонок от Чха Минхёка, Господин тут же потушил сигарету и встал. Еще до того, как Ким Сокхо нажал на «ответить».

«О, Господин, вы уже уходите?»

«Забавно».

Ким Сокхо, служивший ему с самого основания одиннадцатого Ада, почувствовал, как у него мутнеет в глазах от одного-единственного слова. «Забавно» в его устах никогда не означало «весело» в буквальном смысле. Он говорил это, когда был крайне недоволен.

«Эй. Задержи Господина. Я опоздаю».

«Генерал Чха. Сейчас не время для этого».

Чха Минхёк, как один из первых воинов, как никто должен был понимать ситуацию. Но сразу после этих слов Господин покинул офис, не оставив никаких распоряжений. А это значило, что Чха Минхёку придется самому нести ответственность за свой проступок.

— А, и еще, он сказал, что с сегодняшнего дня будет жить у себя дома. Вы, наверное, уже знаете?

«Откуда мне знать! Значит, теперь он будет чудить в другом месте. Чем же все это кончится?»

— Заместитель командира. Не могли бы вы связаться со мной, если возникнет хоть малейшая проблема? Я, как его ближайший соратник, очень за него беспокоюсь.

— О, конечно! Наш командир всеми любим! Обязательно сообщу!

Ким Сокхо очень хотелось бы сказать словоохотливому Сон Джэгюну: «Пожалуйста, не дайте ему лезть на рожон… Я искренне за него переживаю…»

Закончив разговор, Ким Сокхо с тяжелым вздохом уставился в монитор. Чхорян, отложив телефон, сказал с серьезным видом:

— Я тут навел справки о кандидате в жнецы, знаешь ли. Прошерстил весь интернет.

— Ты иди уже. Скоро Господин придёт. — ответил Ким Сокхо, не глядя в его сторону, но Чхорян, не обращая внимания, продолжил:

— Нет, ты послушай. В интернете, конечно, этого нет, но, похоже, в детстве ему несладко пришлось. Родители — просто мразь из мразей. Таких даже судить не надо будет, сразу в котел.

— И где ты это раскопал?

Чхорян усмехнулся.

— А я кто по-твоему? После того как те двое ушли, я незаметно проследил. Так вот, тот одержимый сказал, что его так называемый отец уже трижды приходил и вымогал деньги. Похоже, он делает это регулярно, и скоро они снова встретятся.

Пальцы Ким Сокхо замерли. Он вытянул шею из-за монитора, а затем и вовсе вскочил на ноги, в ужасе воскликнув:

— И ты говоришь мне об этом только сейчас?!

— Ой, уши! Сидишь тут, пирожками на халяву балуешься, а еще и возмущаешься? Да и что случится, раз его воины охраняют?

Зажав уши, Чхорян расхохотался. «Позволить ему встретиться с отцом, в то время, как тот одержим злым духом? Чха Минхёк не тронул его не потому, что было лень, а намеренно!» Лицо Ким Сокхо стало белее экрана монитора.

Чха Минхёк стоял в прихожей и смотрел на горы вещей, которые собирал Рю Довон. Три огромных чемодана, несколько портпледов, узел с постельным бельем, контейнеры с барахлом — казалось, им не будет конца.

— Кровать с диваном не берешь? А стол? Мебель оставляешь, не будешь переживать? — с издёвкой спросил он.

Рю Довон, со спортивной сумкой на плече, оглядел опустевшую квартиру.

— Хотелось бы. Диван и кровать делали на заказ под меня, а стол — лимитированная серия. Таких всего два в стране.

Чха Минхёк потерял дар речи. Пошлепав губами, как рыба, он почесал затылок.

— Тогда завтра вызывай грузчиков. Все перевезем. Места хватит.

— Нет. Оставлю здесь.

— Смотри, не плачь потом по своему дивану.

— Что за глупости… Кстати, я вроде все собрал, а вещей не так уж и много.

— Это, по-твоему, немного?!

Да этим можно загрузить целый грузовик! Казалось, Рю Довон упаковал все, что было в этой огромной квартире, но все еще ходил и проверял, не забыл ли чего.

— А, кое-что забыл.

И снова скрылся в квартире.

Воспользовавшись моментом, Чха Минхёк приоткрыл крышку одного из контейнеров. Шампунь, гель для душа, косметика, фен… «И что, у меня дома этого нет? В чем разница?» Чха Минхёк, который при переезде взял с собой лишь пакет с трусами, никак не мог понять этого барахольщика.

— Я чуть не забыл телефон, который вы мне купили, Минхёк-ним.

Чха Минхёк, глядя на принесённую коробку, совершенно серьёзно кивнул:

— Вот его точно надо взять.

— Да, взял. Пойдемте, если разделим, сможем спустить всё за один раз.

Сложив два чемодана один на другой, а на третий водрузив контейнер, Рю Довон ловко уменьшил объем поклажи. Чха Минхёк, понаблюдав за ним, сказал «хватит» и забрал почти все себе. Его руки были увешаны вещами, как новогодняя елка. Было очевидно, что самое тяжелое он взял на себя, а Рю Довону лишь кивнул на чемодан с контейнером.

— У меня рук не хватает. Ты тащи это.

— Вам же тяжело. Давайте разделим.

— Не тяжело.

Казалось, будто по коридору идет гора вещей. Чха Минхёк один занял почти весь лифт, так что Рю Довону пришлось вжаться в самый угол. Двери едва закрылись. Обернувшись, Рю Довон попытался отыскать лицо Чха Минхёка среди всего этого нагромождения.

— На парковке точно разделим.

— Да не тяжело мне, — донесся из-за вещей глухой голос. — Я не человек, так что ваши понятия о тяжести мне чужды.

— А…

«Точно, он же не человек…» — снова напомнил себе Рю Довон, глядя на сменяющиеся цифры этажей. Он и не заметил, как начал воспринимать сущность Чха Минхёка как нечто само собой разумеющееся. Скажи ему сейчас, что Чха Минхёк днем — человек, а ночью — животное, он бы просто ответил: «Да? Понятно».

«О, минуточку…»

— Я протеиновый порошок не взял.

Гора вещей издала стон.

— Да куплю я вам новый, поехали уже.

— Но это мой завтрак…

— Эй, ты и о чувствах протеина подумай. Он мне только что намекнул, что хочет с тобой расстаться.

— Я быстро.

— Ай, хватит. Я разберусь, спускайся.

На парковке Рю Довон все оборачивался на Чха Минхёка, который, несмотря на огромный груз, шел своей обычной, легкой походкой.

Вещи заполнили заднее сиденье и багажник его внедорожника. Когда Чха Минхёк по привычке направился к водительской двери, Рю Довон остановил его и указал на пассажирское место.

— Что? Я поведу.

— Свою машину я хочу вести сам.

— Адрес-то знаешь?

— Я запомнил дорогу.

— Ты там был всего раз.

— У меня хорошая зрительная память, я быстро запоминаю новые маршруты.

«Ну, что ж…» Забравшись на пассажирское сиденье, Чха Минхёк отодвинул его до упора. Рю Довон, пристегнувшись, посмотрел на него. Тот, почувствовав его взгляд, оторвался от телефона.

— Что. Не едем?

— Пристегнитесь.

— Лень. Я и так не умру. Поехали.

Может, и так, но водителю неспокойно. Отстегнув свой ремень, Рю Довон перегнулся через сиденье и, потянувшись за ремнем Чха Минхёка, заглянул в его затененное лицо.

Если бы характер можно было измерить температурой, то его был бы холодным, но температура во взгляде — обжигающе горячей. Проще говоря, он был чертовски красив. С резкими, но не грубыми и не слишком тонкими чертами.

В тени, которую создавал Рю Довон, их глаза встретились. От Чха Минхёка исходила особая аура. Опасная, не подпускающая близко, но, столкнувшись с жаром его взгляда, можно было безвозвратно утонуть. Как сейчас.

«Хочу его поцеловать».

Импульс всегда возникает внезапно, а единственный способ утолить желание — поддаться ему. Отпустив ремень, Рю Довон наклонился еще ниже и накрыл его губы своими. Все его тело было покрыто шрамами, и лишь губы были мягкими и податливыми.

Одна рука Рю Довона легла на подголовник, а другая — на щеку и ухо Чха Минхёка. Мизинцем он погладил мочку, а затем, легонько постукивая пальцами по шраму под глазом, безмолвно попросил разрешения. Уголки губ Чха Минхёка дрогнули в усмешке, и он, словно принимая вызов, приоткрыл рот.

Кожа сиденья скрипнула. Перенеся вес на руку, Рю Довон еще глубже увлек его в поцелуй. Он и раньше целовал его первым, но вёл в поцелуе всегда Чха Минхёк. Сейчас же инициатива была полностью в руках Рю Довона.

— М-хм…

Горячее дыхание согревало кожу над верхней губой.

Если Чха Минхёк целовал так, будто пожирал, кусая и всасывая губы, то Рю Довон действовал иначе. Он не использовал зубы, а лишь дразнил губами и языком, а когда внутри Минхёка вспыхивал огонь, и он пытался потянуть Довона за затылок, тот кончиком языка стимулировал уздечку. Он неторопливо исследовал каждый уголок рта, а затем вдруг резко, до впалых щек, втягивал в себя его губы и агрессивно сплетал их языки.

Его прикосновения тоже менялись. Когда языки сплетались, его пальцы становились жестче, а когда губы лишь легко касались друг друга, он осторожно поглаживал мочку уха и линию челюсти.

Оторвавшись от него, Рю Довон оставил на его губах несколько медленных, влажных поцелуев, и те с каждым разом с тихим, липким звуком отрывались друг от друга. Даже от этого простого касания, от того, как он потерся о его нос, внизу живота все скрутило в тугой узел. Чха Минхёк, тяжело дыша, схватил его за шею.

— Эй. Можно я сниму с тебя одежду?

В его голосе слышалась дрожь сдерживаемого возбуждения. Рю Довон, опустив ресницы, усмехнулся.

— Нельзя. Мы на парковке.

— Я только штаны сниму. Можно и в трусах.

Он нетерпеливо схватил его за запястье и пояс. Его глаза горели. Но Рю Довон высвободил руку и потянулся за ремнём безопасности, пристёгивая его.

— Это что, шутка? Так завести меня и вот так оставить?

Он этого ожидал, но не думал, что тот взорвется так быстро. Заведя машину, Рю Довон вывернул руль.

— Здесь парковка.

— Да насрать на парковку! То есть, целоваться на парковке можно, а трахаться нельзя?

— Что поделать, таковы уж особенности нашего национального менталитета.

«Он что, издевается?» Чха Минхёк в ярости опустил все окна. Холодный ветер ничуть не остудил его пыл: хотелось заорать, чтобы он остановил машину, сорвать с него штаны и наказать, но он сдержался, боясь, что тот его возненавидит.

— Ха.

«Возненавидит… Почему я боюсь этого?» Он в отчаянии закурил. Точнее, зажевал незажженную сигарету, представляя, что это губы Рю Довона. Рю Довон, не отрываясь от дороги, бросил на него короткий взгляд.

— Можете курить.

— Я не курю, когда ты рядом.

— Хм… Ладно.

«С одной стороны — кажется, что без закона он натворит дел, а с другой — какие-то правила он все же соблюдает». Усмехнувшись, Рю Довон мысленно вернулся к поцелую. Возбудился не только Чха Минхёк. Просто в жестких джинсах это было не так заметно, но его член встал еще в тот момент, когда он почувствовал его язык.

Рю Довон взглянул на спидометр. Он, обычно не превышающий в городе ста километров, сейчас ехал сто тридцать. Осознание того, что он желает Чха Минхёка не по необходимости, а из чистого вожделения, было новым, но не вызывало отторжения.

Импульс не угас даже после поцелуя. Может, это уже и не импульс? Хотелось сказать: «Если не собираешься курить, отдай сигарету мне». Чха Минхёк напоминал ему о вредных привычках, от которых он отказался. Он был вредным, но в то же время нет. Странно.

Да, странно.

Вожделение — это просто, и утолить его — еще проще. Рю Довон был в меру сдержан, но если уж решался, то шел до конца. Но это было лишь тогда, когда инстинкты брали верх над разумом. А разум у него был крепким. Он не из тех, кто действует сгоряча. Но сейчас ему хотелось лишь одного — остановить машину и грубо, грязно повалить Чха Минхёка на сиденье.

Набухший, зажатый в джинсах член болел. И ветер ничуть не остужал этот жар.

Он мастерски припарковался у дома и затянул ручной тормоз. Чха Минхёк, молчавший после поцелуя, к моменту приезда уже вернулся в свое обычное состояние. Рю Довон тоже пришел в себя, и они вели себя так, будто ничего не было.

Выйдя из машины, Чха Минхёк обошел ее и, придержав открытую дверь, указал на коврик под ногами Рю Довона.

— Последний амулет здесь. Я специально его туда положил, на всякий случай, так что будь осторожен.

Из трех амулетов, которые он с таким трудом выбил из кумихо, два были бездарно потрачены. Один — из-за того проклятого жнеца, а второй он сам сорвал и растоптал в припадке ярости.

Главная функция амулета — блокировать доступ злым духам. Если бы не он, железная дверь квартиры не выдержала бы и лёгкого натиска. По здравомыслящему суждению, даже в тот день, когда он развернул машину по пути в офис, амулет выполнял свою функцию. Злые духи, которые ошивались вокруг Рю Довона, не могли подойти близко именно благодаря силе оберега.

Но он все равно сорвал его. Потому что Рю Довон лежал на полу в отчаянии. И в тот момент он подумал: «Какая, нахрен, польза от этого амулета, если он в таком состоянии?»

После долгих размышлений Чха Минхёк пришел к выводу, что причина срыва Рю Довона была не в духах. Их простая уловка с легкостью сломила его. Простое рассуждение типа «Почему он это сделал?» не давало ответа, поэтому он, напрягая свой не очень-то поворотливый мозг, решил попытаться поставить себя на место злого духа.

Тварь, вселившаяся в менеджера и сумевшая обмануть даже его, не могла не знать об амулете. Так что же этот ублюдок выбрал, чтобы пожрать человека с открытым духовным зрением? Не имея возможности напасть физически, она ударила по самому слабому месту Рю Довона. По его родителям, по его обсессивно-компульсивному расстройству, по его паническим атакам.

Чха Минхёк пытался понять, как нужно мучить Рю Довона, чтобы сломить его, и тут же выругался. Это было невыносимо. Пусть это было лишь воображение ради анализа ситуации, но ему казалось, будто он сам причиняет боль Рю Довону. Его нутро, которое не скрутило бы и от поедания травы, связалось узлом.

Конечно, он мог бы спросить напрямую. Прежний Чха Минхёк так бы и сделал, не задумываясь. А тот Чха Минхёк, что был до встречи с Рю Довоном, и вовсе бы наплевал на все это.

«Но я не могу. Рядом с ним я сам не свой».

Пережив в мыслях все мучения, он пришел к выводу, что довести его до такого состояния мог лишь один человек. Его отец.

— Как бы его замочить, чтобы это вошло в легенды?.. — пробормотал он себе под нос, но тут же тряхнул головой.

Рю Довон смотрел на него, а его мысли унеслись куда-то в сторону. Сам того не замечая, он стал слишком много думать.

— Что?

— А, так, просто чушь несу. Выходи.

В результате собственных «экспериментов» он убедился, что перед лицом травмы и навязчивых состояний Рю Довона защитный амулет был всего лишь бесполезным клочком бумаги. И все же, он не мог избавиться от последнего так же, как от двух предыдущих.

Это была защита. В прямом смысле. Раз уж один дух попробовал его на прочность, то и другие могут. И все же, с амулетом и без — разница огромная. «На работе я буду рядом, так что лучше оставить его в машине…»

Отойдя в сторону, чтобы Рю Довон мог выйти, Чха Минхёк перебирал в уме самые мучительные пытки.

«Хм. Сжечь? Кажется, сожжение — самая херовая смерть. Подвесить вверх тормашками и медленно поджигать, а когда будет на грани — тушить водой. И так до тех пор, пока не сдохнет. А потом, как пересечет реку Сандзу, — сразу в зал наказаний. Там тоже огонька хватает, будет весело».

Он усмехнулся, представляя это, но тут же его лицо окаменело. Он проводил тяжелым взглядом Рю Довона, вытаскивавшего вещи.

«А что будет со мной?» — подумал он. — «Я вытащу Рю Довона из его страданий и отправлю в Ад. И что дальше?»

«Смогу ли я жить, как раньше?»

— Что вы делаете? — спросил Рю Довон, вытащив чемодан.

Чха Минхёк, взвалив на себя гору вещей, ответил:

— О себе думаю.

«Показалось, что ли?» Рю Довон, вытянув ручку чемодана, переспросил:

— Обо мне, вы сказали?

— Я сказал, о себе. Не о тебе.

— А, ну…

Странный ответ. «О чем же он так серьезно думает?..» Рю Довон с недоумением последовал за Чха Минхёком, который с ноги распахнул калитку.

Дом был таким же, как и вчера: заросший сад, разбросанная по нему мебель. Ни следов чужого присутствия, ни счетов.

Входная дверь была даже не заперта. Чха Минхёк открыл её одним пальцем. Рю Довон, поднимаясь по ступенькам и придерживая вещи сзади, на всякий случай спросил, когда тот замер на пороге:

— В чем дело?

Чха Минхёк вдруг сбросил с себя всю поклажу. Его лицо стало ещё серьезнее, чем когда он «думал о себе».

— Ты побудь здесь. И за ворота не выходи.

— Что за…

— Просто слушайся.

Взъерошив волосы, Чха Минхёк поправил одежду. На его лице было написано: «Час настал». С полной решимостью он вошел в дом и закрыл за собой дверь.

«Это что, было гостеприимство по-адски?»

Оставшись перед закрытой дверью, Рю Довон в недоумении уставился в окно. Сквозь двойное стекло он увидел кого-то, сидящего на диване, и Чха Минхёка, который преклонил перед ним одно колено.

— …

Губы Рю Довона было шевельнулись, чтобы произнести его имя, но замерли. Мужчина, сидевший на диване, повернул голову, бросил взгляд на Рю Довона за окном и улыбнулся.

Даже в профиль он был невероятно, околдовывающе красив. Трудно было поверить, что мужчина может обладать такими изящными чертами. И все же, от него исходила аура мрачнее самой тьмы, жестокая, пропитанная кровью. От него веяло такой смертельной угрозой, что нельзя было не то что заговорить, а даже встретиться взглядом.

Попятившись, Рю Довон вдруг закрыл глаза. Внезапная, острая боль пронзила его от глаз до самого мозга. Упорная, колющая боль. Словно кто-то не хотел, чтобы он видел эту сцену.

Он пытался силой открыть глаза, но в итоге просто рухнул на землю. Головная боль была такой сильной, что он не мог даже стоять.

— А-ах…

Боль, от которой хотелось потерять сознание. Он схватился за голову.

— Доволен? — безразлично спросил Царь Ёнчхон, глядя на коленопреклоненного Чха Минхёка.

— Благодарю за вашу милость, — сдержанно ответил тот.

Он не хотел, чтобы Рю Довон видел это. Для человека с открытым духовным зрением встреча с Владыкой Ада была равносильна самоубийству. Его Господин, Царь Ёнчхон, мог видеть день смерти человека, даже не заглядывая в книгу судеб. Эту способность он практически отобрал у своего отца, Ямы.

До того, как он объединил Ад, жнецы каждую неделю ходили к Яме за утверждением списка душ. Книга судеб тогда была бесполезна.

Когда же Царь Ёнчхон пришел к власти, шестой круг Ада превратился в огромный архив, и была создана должность командира жнецов. Назначив на нее И Чонъюна, он достал из архива пятого Ада книгу судеб и два месяца сверял ее со своей способностью, исправляя и дополняя. Так появилась нынешняя книга, и Царь Ёнчхон мог менять Линию Смерти по своему усмотрению. Как, например, в случае с Рю Довоном.

Только он мог вмешиваться в продолжительность человеческой жизни. И если бы Рю Довон, этот неоперившийся птенец, ворвался сейчас в дом, его бы на месте обезглавили и отправили прямиком в Ад, без всяких проволочек. Конечно, он велел ему ждать, но на всякий случай попросил Господина сделать так, чтобы тот ничего не видел. «Хотя, не обязательно было делать это так больно».

— Мне, знаешь ли, крайне хреново от того, что ты преклоняешь колени. Минхёк-а, не хочешь испытать?

За ненавязчивым вопросом последовала боль — тело сдавило так, будто его расплющили, ломая кости. Чха Минхёк стиснул зубы. Его будто зажали между двумя железными плитами. И поскольку он совершил тяжкий грех — неподчинение приказу — он не мог даже сопротивляться. «Чёрт, остаётся только терпеть».

— Кх, агх... прошу пр... кх, щения.

Стоило ему извиниться, как невидимая рука принялась рвать его внутренности на части, и он едва не выругался. Незримая, но сокрушительная тяжесть продолжала давить на него, лицо покрылось испариной, но он отчаянно старался не сломаться. Даже когда его плечи прогнулись, а колени, на которые он опирался, грозили вот-вот вывихнутся, он не падал. Его глаза, полные боли, покраснели.

Несмотря на агонию, он пытался разглядеть за окном Рю Довона. Жилы на его покрытой потом шее вздулись от напряжения.

Царь Ёнчхон, проследив за его взглядом, без тени улыбки щелкнул пальцами. Тело стойко державшегося Чха Минхёка уродливо рухнуло на пол. Лежа на полу в унизительной позе, он затрепыхался, сдавленно дыша.

— Минхёк-а. Берись только за то, с чем сможешь справиться.

Безжизненный голос Царя Ёнчхона обрушился на его голову. Это была милость или предупреждение? Чха Минхёк, собрав остатки сил, попытался подняться.

— Один… хер, агх, вы бы не простили, кх, меня…

Чем больше сил он вкладывал в своё воплощённое тело, тем сильнее оно ломалось и отказывало. Едкий запах крови ударил в горло. Казалось, будто все кости до единой треснули. В итоге Чха Минхёк обмяк, став похожим на тряпичную куклу. И всё же он поднял глаза, чтобы взглянуть на своего Господина. Словно заменяя взглядом невысказанные слова.

Царь Ёнчхон, присев на корточки перед ним, заглянул в алые глаза своего подчинённого, в которых, унаследовав его силу, циркулировала огненная аура. Это был взгляд, пронизывающий всё, что таилось внутри. Чха Минхёк захрипел, и изо рта сгустками хлынула кровь. И ровно такими же алыми были его зрачки. Владыка, не обращая внимания на кровь, брызнувшую на его брюки, продолжал смотреть, будто пытаясь прочитать все его мысли.

Наконец, на его губах появилась усмешка. Огромная рука замерла над потной головой Чха Минхёка, и в тот же миг заблокированные сосуды открылись, а по телу пробежал электрический разряд.

— Сам отдашь свои мечи и отправишься в Доричхон. И чтобы до моего приказа я не видел ни единого твоего волоса.

— Угх, кх!

— Ты не заслуживаешь даже суда.

Изуродованные органы вставали на место, причиняя боль еще более сильную, чем при разрушении. Тяжело дыша, Чха Минхёк, как только смог пошевелиться, снова опустился на одно колено. Боль быстро утихала.

Царь Ёнчхон поднялся, давая понять, что разговор окончен, и направился к выходу. Чха Минхёк, не вытирая крови у рта, лишь тяжело выдохнул и склонил голову.

— Я повинуюсь приказу. Как только кандидат в жнецы пересечёт Линию смерти, я сдам свой меч и отправлюсь в Доричхон. Но, Царь...

Обычно он бы получил упрек за такое обращение в мире людей, но Господин молчал.

— Прошу, не забывайте, что я — ваш единственный телохранитель, — хрипло добавил он.

Ответа не последовало. Когда хлопнула входная дверь, Чха Минхёк, почувствовав, как ворвавшийся в разбитое окно ветер остужает его потную кожу, поднял голову.

«Это еще мягкое наказание. За такое могли бы и обезглавить».

Раз уж он прочитал его мысли, значит, его план по устранению отца Рю Довона был молчаливо одобрен. И ценой за это было добровольное изгнание.

«Да. И этого достаточно».

Придя в себя, Чха Минхёк, пошатываясь, встал и первым делом пошел умываться и чистить зубы. Кровавая пена изо рта исчезла после третьей чистки. Он наскоро пригладил уже высохшие волосы, смочил полотенце и убрал остатки беспорядка в гостиной. Окровавленное полотенце отправилось в мусорную корзину, а он переоделся в точно такую же рубашку. Готово.

Чха Минхёк рывком распахнул входную дверь. Рю Довон с растерянным взглядом трогал свою голову. Глаза, которые так невыносимо болели, кажется, пришли в норму, и он то и дело моргал, проверяя ощущения.

— Почему…

На его лице отразилось недоумение: «Почему я сижу на земле?» Чха Минхёк прислонился к дверному косяку, ожидая, пока его растерянность пройдет. «Должно быть, у него внезапно сильно заболели глаза и голова. А сейчас он, наверное, думает: А почему, собственно, болели?"» Это была заслуга Царя Ёнчхона, который, уходя, стёр ему память.

— Что такое…

Рю Довон, поднимая вещи стоявшие у входа, внезапно повернулся к главным воротам. Взгляд Чха Минхёка последовал туда же. Ворота, которые он только что закрыл, были распахнуты настежь, и это действительно вызывало подозрения. Он опустил чемодан, спустился по ступеням, закрыл ворота и, вернувшись, наконец посмотрел на Чха Минхёка, который с усталым видом провел рукой по лицу.

— Что с вами? — спросил Рю Довон, собирая багаж.

Чха Минхёк долго молча смотрел на него, а затем со сложным выражением лица покачал головой.

— Ничего. Заходи.

Забирая у него сумку, он заодно подхватил и остальные вещи. Рю Довону, как и в прошлый раз, достался лишь один чемодан.

Собираясь закрыть входную дверь, он обернулся. Никого.

Ким Сокхо лично приехал на гору Буксан, чтобы передать официальный документ. Кё Субок, прочитав его, долго молчал, а затем снял очки. В жесте, которым он надавливал на переносицу, читалась глубокая усталость и презрение к тому, о ком говорилось в письме.

— Это просто невыносимо, — его голос, обычно лишенный всяких признаков усталости, был полон раздражения из-за одного листа бумаги.

Ким Сокхо неловко улыбнулся, ставя чашку.

— Я и сам был удивлен решением генерала Чха.

Острый взгляд Кё Субока задержался на Ким Сокхо, а затем вернулся к этому проклятому документу.

Кому: Филиал Единого Архива на горе Буксан

Тема: Аудиторский отчет по административному офису «Сониль»

1. Приветствуем вас и желаем процветания вашей организации.

2. В связи с документом № Сониль-админ-202*-116 (от 19.05.202* г.), направляем вам результаты внутреннего аудита в отношении командира воинов Чха ○ Хёка и план дальнейших действий для ознакомления.

Приложения:

1. Официальное уведомление о проведении аудита административного офиса «Сониль» (1 экз.)

2. Соответствующие законодательные акты (1 экз.)

3. Аудиторский отчет (№3991) (1 экз.)

Перевернув страницу, Кё Субок начал просматривать приложения и остановился на середине законодательного акта. Ким Сокхо нервно сжимал в руках заклеенный конверт. Чем дольше тянулась пауза, тем сильнее росло его беспокойство.

— Эм… Генерал Кё?

Наконец, Кё Субок отложил документ.

— Итак. Чха Минхёк и не думает приходить в себя?

— …Нет.

Ким Сокхо с горькой усмешкой опустил скомканный конверт. Кесубок, в отличие от него, издал смешок, полный ярости.

— Вот же уёбище. Тупой ублюдок. Снова готов пережить этот кошмар, и всё из-за какого-то ничтожного человека!

Посыпались неприкрытые оскорбления. Ким Сокхо сдержанно кашлянул.

— Но, если посмотреть в долгосрочной перспективе, благодаря генералу Чха кандидат в жнецы сможет спокойно завершить свои земные дела и пересечь Линию смерти…… Хотя сам генерал Чха… — Ким Сокхо умолк, вспомнив содержание отчета.

— Нет, — отрезал Кё Субок. — Это пустая трата сил и времени. Когда Чха Минхёка в таком состоянии сошлют в Доричхон, у воинов только прибавится работы. Сплошная головная боль. Хорошо, если не умрет, хотя смерть для него была бы лучшим выходом.

Его слова были безжалостны.

— Д-да. Да-да. Хе-хе. Но, с другой стороны, можно сказать, что генерал Чха проявил огромное чувство ответственности, пожертвовав собой. Да-да. Я предпочитаю думать об этом в позитивном ключе.

Сказав это, Ким Сокхо и сам почувствовал всю нелепость своей защиты и отпил улуна. От напряжения он втянул его с таким шумом, будто это был суп. Кё Субок даже не прикоснулся к своей чашке, лишь сверлил взглядом зажатый в пальцах документ, явно пытаясь отыскать скрытый смысл между строк. У Ким Сокхо, ни в чём не виноватого, пересохло во рту.

— Однако решение Царя Ёнчхона вызывает у меня вопросы. Как бы Чха Минхёк ни носился, как необъезженный жеребец, Царь ведь очень дорожит им, не так ли? Он мог бы простить ему многое, так почему же такое суровое наказание?

Закончив анализ, он указал пальцем на конкретный пункт закона. Ким Сокхо, поняв, что этого не избежать, обхватил пустую чашку, как спасательный круг.

— Генерал Кё, поверите ли вы, если я скажу, что приехал именно из-за этого?.. У меня нет претензий к самому закону, но мне кажется, что наказание чрезмерно.

В отличие от осторожного Ким Сокхо, звонкий и резкий голос Кё Субока эхом разнесся по кабинету:

— Раз уж Царь Ёнчхон так решил, то суждение о «чрезмерности» — это лишь ваша точка зрения, командир стратегов. Так что, у этого ублюдка ещё остались фокусы в запасе? Что ещё он натворил, что вы пришли ко мне с таким видом?

«С таким видом…» Он просто нервничал и поэтому вцепился в чашку. Ким Сокхо бережно поставил её на стол.

— …Да. Дело в том, что генерал Чха…

Едва он начал говорить, как Кё Субок, не выдержав, вскочил и швырнул свою чашку на пол. Осколки разлетелись во все стороны, как в тот день, когда он ссорился с Чха Минхёком. От его холодного самообладания не осталось и следа. Ким Сокхо еще никогда не видел его в такой ярости.

— Этот долбаный ублюдок!

— Ай-яй, генерал Кё! Успокойтесь!

— Не трогайте меня! Он теперь, ко всему прочему, решил людей убивать?! И это говорит командир воинов?!

— Генерал, прошу вас, ради меня!

— И он еще смеет заявлять об этом перед своим Господином? Да я бы сам вынес ему самый суровый приговор! Следование закону в данном случае — это уже милость!

— Ай! Генерал Кё!

— Вы что, не слышите?! Отпустите! Этот ублюдок не заслуживает быть воином! Я лично приведу приговор в исполнение, и уж поверьте — сделаю это куда жёстче, чем написано в этом документе!

Ким Сокхо беспомощно суетился перед Кё Субоком, который был на голову его ниже. Он не мог схватить его за пояс, чтобы тот не выбежал с мечом наперевес, и лишь загораживал дверь, размахивая руками.

— Вот п-поэтому! Царь ничего не сказал в документе, но я знал, что если всё вскроется, генерал Кё будет в шоке, и поскольку вы такой давний друг генерала Чха, я счел своим долгом предупредить вас заранее...!

— Кто?! Кто друг этого ублюдка, кто?! — кричал Кё Субок так, что, казалось, его маленькое тело было одним сплошным резонатором.

«Дело дрянь». Ким Сокхо хотелось плакать. Теперь понятно, почему Господин никак не отреагировал на его намерение пойти к Кё Субоку. Он знал, какой будет реакция. Он пришел сюда, чтобы защитить Чха Минхёка, а в итоге навлек на себя весь гнев Кё Субока. Увернувшись от стола, который тот пнул, Ким Сокхо съежился у двери. Ему и самому хотелось найти Чха Минхёка и надавать ему по шее. «И за что я так страдаю из-за этого идиота?..» И все же, он умудрился спасти официальный документ с печатью Царя.

— Генерал Кё, но генерал Чха не знает об этом…

Разъяренный Кё Субок зыркнул на него, и Ким Сокхо съежился еще больше, складывая руки в умоляющем жесте.

— Как вы знаете, генерал Чха не интересуется такими вещами. Он знает о запретах, но не о деталях наказания. Так что он узнает обо всем, только когда столкнется с этим лично…

— Вы сейчас хвастаетесь тем, что Чха Минхёк — идиот, который даже законов не знает?

— Н-нет, что вы… Я пришел не за этим… Когда начнутся изменения, генерал Чха будет в шоке, и я подумал, что вы, как его старый друг, сможете его поддержать, вот…

Ким Сокхо не договорил и опустил голову. Кё Субок, переведя дух, подошел и вырвал у него из рук документ.

Чхорян слонялся по универмагу. Он как раз развозил рисовые пирожки, когда позвонил Чха Минхёк, просто продиктовал адрес, рявкнул, чтобы он немедленно явился, и тут же бросил трубку.

— Невоспитанный ублюдок.

Гонять Короля токкэби, как своего подчиненного, — это было верхом наглости, но любопытство взяло верх, и вот он уже здесь. Увидев цены на парковку, Чхорян поклялся, что выбьет из Чха Минхёка плату за свой труд, и теперь околачивался перед магазином спортивной одежды на пятом этаже. Приятный запах универмага щекотал ноздри.

Пятый этаж был отдан под одежду унисекс, и, хотя народу было меньше, чем в продуктовом или косметическом отделах, почему-то перед этим магазином выстроилась длинная очередь, а вокруг толпились девушки с камерами. Заложив руки за спину, Чхорян издалека наблюдал за происходящим и вдруг широко улыбнулся, увидев знакомое лицо.

— О! «Зонтик»!

Администратор фан-клуба Рю Довона «Зонтик» устанавливала штатив у входа в магазин. Он хотел было поздороваться с важной клиенткой, но, увидев, что вокруг нее тоже суетятся девушки с огромными объективами, решил не мешать.

Люди с бейджами сновали туда-сюда, регулируя толпу. Чхорян, вытянув шею, заглянул в магазин.

[PROTAIL, СПОРТИВНАЯ ОДЕЖДА №1, ВМЕСТЕ С РЮ ДОВОНОМ]

Под потолком висел баннер, а вместо прилавков стояли стол и стулья. Был там и картонный Рю Довон в полный рост. Чхорян, удивленно воскликнув «Ого!», выпучил глаза.

— Пройдите туда, пожалуйста.

Охранник в черном костюме и очках преградил ему путь. Чхорян уже хотел было припугнуть наглеца, посмевшего прикоснуться к Королю токкэби, но вдруг прищурился. Лицо за очками показалось ему знакомым.

— Э? Это что, воин?

Это был Квон Сунбом. Чхорян вскинул брови и развернулся. И правда, все парни в такой же форме были воинами.

— Ты что здесь делаешь?

— Проходите, — отрезал тот.

Кажется, ему так понравилось изображать телохранителя, что он начал грубить самому Чхоряну. Глаза токкэби сверкнули.

— Ах ты, щенок безмозглый! Совсем жить надоело? Да как ты смеешь касаться священного тела Короля токкэби?!

— Я же сказал, проходите, аджосси.

Еще один воин подошел и потащил Чхоряна к эскалатору. Чхорян, не обращая внимания на любопытные взгляды, заорал:

— Я тебя убью!

— Эй. Это я, я.

Охранник слегка приспустил очки. Это был Сон Джэгюн. Ноздри Чхоряна раздулись. Он ткнул пальцем в сторону магазина, который скоро должен был превратиться в место фан-встречи.

— А вы-то что здесь делаете?

— Что-что. Приказ командира. Это так весело! Ты тоже переодевайся и присоединяйся.

— Ого?

«Что он несет? Этот совсем с катушек съехал?» Чхорян принюхался, подозревая, что их всех ударило молнией. Кроме искусственных ароматов, он вдруг уловил сильную энергию из загробного мира…

— Оп!

На эскалаторе показалась аккуратно уложенная прическа, а затем и сам Рю Довон в стильном костюме.

— О! Красавчик! — радостно воскликнул Чхорян.

— Здравствуйте, — с улыбкой поклонился Рю Довон. Было неясно, узнал ли он его или это был обычный фан-сервис, но приветствие красивого молодого человека подняло Чхоряну настроение.

Следом за ним появился Чха Минхёк, одетый так же, как и другие воины. «А это еще что за вид?» Проходя мимо ошарашенного Чхоряна, он тихо бросил:

— Охраняй пятый этаж, чтобы ни одна тварь не просочилась.

— Чего? С какой стати?

«Он тут целую армию выставил, а я ему зачем?» Поковыряв в ухе, Чхорян отступил назад, пропуская толпу людей, хлынувшую с эскалатора. Где-то прошел слух о приезде Рю Довона, и фанаты тут же бросились к магазину. Воины-телохранители кричали: «Опасно! Не бегите!», но толпа уже окружила вход.

Организаторы умоляли помочь с контролем. Воины слаженно двинулись в толпу и быстро навели порядок. Видимо, у них была установка сохранять невозмутимый вид, так что они, не касаясь людей, успокоили суету.

«Почему бы просто стулья не поставить?» — не понимал Чхорян. Зачем стоять на цыпочках, вытянув телефоны? Тем временем подбежала еще одна толпа, и ему пришлось, как в балете, изящно развернуться, успев схватить принесенного с толпой духа.

Хоть он и стоял в стороне, у магазина постоянно сверкали вспышки. «Наверное, глазам больно». Фан-встреча проходила внутри магазина, но из-за отсутствия дверей все было как на ладони, и каждое движение Рю Довона сопровождалось восторженными криками и щелчками затворов.

— Так зачем меня-то позвали? — фыркнул Чхорян, свернув шею второму духу и перехватывая третьего.

Тем временем Чха Минхёк стоял у входа в магазин рядом с организатором и выполнял важную миссию под названием «охранять Рю Довона», что на деле означало «пялиться на Рю Довона».

Получив разрешение от Царя Ёнчхона, и решив оторваться по полной перед ссылкой в Доричхон, он не только вызвал своих воинов, но и самого Короля токкэби, чтобы оцепить весь пятый этаж. Он даже не обращал внимания на перешептывания в толпе: «А нас этим мечом не порежут?», «Что за косплей?».

В магазин вошла женщина с девочкой лет семи. Рю Довон, увидев, как ребенок робеет, встал и подошел к ней. В толпе смешались восторженные вздохи и крики. Девочка вздрогнула от шума, и Рю Довон присел, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Испугалась?

Он легонько обнял ее, и мать сказала: «Все в порядке, Хаюль. Ты же так хотела увидеть оппу Довона, что даже спать не могла. Вот же он». Оказывается, это ребенок был его фанатом, а не мать. Девочка смущенно теребила пальцы. Рю Довон, улыбнувшись, развернулся так, чтобы загородить от нее толпу. Чха Минхёк, поняв его манёвр, встал посреди магазина, заложив руки за спину.

— Наша Хаюль, ты хотела увидеть аджосси? — ласково спросил он.

— Ты не аджосси… — пролепетала девочка.

— Не аджосси? — переспросил Рю Довон.

Маленькое личико закивало.

— Довон-оппа…

— Нуна, можно мне быть для Хаюль оппой? — шутливо обратился он к матери.

Та, обрадованная обращением «нуна» больше, чем ее дочь, рассказала, что Хаюль с самого утра просила заплести ей косички с ее любимыми заколками. Девочка, надув губы, прошептала, что это неправда. Рю Довон, умиленный ею, взял горсть шоколадок.

— Хотел бы угостить тебя чем-то повкуснее, но сейчас есть только это. Наша Хаюль любит шоколад?

— Дааа…

— Ешь. А сколько тебе лет?

— Восемь…

— Ух ты. Значит, ты уже в первом классе? Так здорово!

— Дааа…

Она так стеснялась, что даже не поднимала глаз. Рю Довон продолжал ласково разговаривать с ней, чтобы она расслабилась. И хотя он обращался к дочери, глаза-сердечки были у матери, которая рассказала, что у Хаюль на заставке телефона его фото, и что перед сном они всегда смотрят его видео.

Рю Довон слушал мать, но не сводил глаз с ребенка. Камеры фанатов, которым не мешала стена по имени Чха Минхёк, усердно снимали эту сцену.

— Хаюль, а почему тебе нравится аджосси?

— Ты не аджосси…

— Хм. Хорошо. Тогда почему тебе нравится оппа?

— Он красивый…

— Вот беда. Придется аджосси всегда быть красивым, чтобы нравиться Хаюль.

— И еще он классный… Но ты не аджосси…

Чха Минхёк, слушая нежный голос Рю Довона, скрипел зубами. Он не то чтобы ревновал к ребенку, но такого теплого, ласкового тона в свой адрес он еще не слышал.

Рю Довон был воплощением нежности со всеми фанатами. Он и руки им пожимал, и с фанатами-мужчинами в обнимку фотографировался. «Это фан-встреча или соревнование по объятиям? Мне он ни пососать, ни потрахаться не дает, а тут, блядь, пожалуйста, все для всех!» Тёмные очки воинов, казалось, потешались над ним. Внешне он оставался невозмутим, но внутри кипел от ярости. Он сцепил зубы так, что заходили желваки. А Рю Довон все продолжал фотографироваться с девочкой. Чха Минхёк терпел, терпел, а потом повернул голову, чтобы взглядом показать, что пора закругляться.

Рю Довон, согнувшийся в три погибели, чтобы держать девочку за руку, провожал их.

— Спасибо вам. Для Хаюль это будет лучшее воспоминание! Я буду усердно работать и обязательно приведу её еще раз! — сквозь слёзы сказала растроганная мать. Рю Довон лишь улыбнулся в ответ. Чха Минхёк пристально смотрел, как он тут же стряхивает с себя мимолетную грусть.

На фан-встрече были и новые, и старые, знакомые лица. И со всеми ними Рю Довон прощался. Только сейчас Чха Минхёк понял, почему он был сегодня таким особенно нежным и добрым. «И как тут прикажешь вмешиваться?»

— Пока-пока.

— Да. Пока-пока. До новой встречи, Хаюль.

Проводив мать и дочь, Рю Довон выпил воды и встал, чтобы поприветствовать следующего фаната. Чха Минхёк, бросив взгляд на то, как он сцепляет пальцы с фанаткой, ткнул локтем организатора.

— В чем дело? — добродушно спросил тот, оторвавшись от умилительного зрелища.

— Эй. Как получить автограф? — не отрывая взгляда от Рю Довона, спросил Чха Минхёк.

— Что?

— Я тоже хочу. Надо все, что здесь есть, купить?

Ему хотелось, чтобы и с ним Рю Довон был таким же нежным. Прощание прощанием, а ревность никуда не делась.

— Н-но вы же телохранитель?.. — заикаясь, пролепетал организатор.

— А что, телохранителям нельзя автографы брать?

— Но период подачи заявок уже закончился, и даже если вы купите что-то сейчас, это, строго говоря, розыгрыш…

— Я заплачу.

Его тон был наглым и вызывающим. Фанаты поблизости начали бросать на них косые взгляды. Организатор, вспотев, попытался ускользнуть, но Чха Минхёк, ослеплённый ревностью, схватил его за воротник, и тот, издав стон, ударился спиной о стену. Звук был достаточно громким, чтобы фанат, получавший автограф, и сам Рю Довон повернулись в их сторону.

— Я сказал, я тоже хочу. Его автограф.

— Н-но это лотерея для покупателей, купивших товар в установленный срок, я ничего не могу поделать!…

— Я заплачу! Кто говорит, что я хочу бесплатно?

Даже воины-телохранители, до этого наслаждавшиеся своей ролью, обернулись на них. Среди них был и Чхорян, который, переодевшись в костюм, держал в одной руке букет из отрубленных голов духов. Спустив очки на нос, он с интересом снимал происходящее на телефон, явно намереваясь разослать это видео всем.

Рю Довон, оценив ситуацию, попросил у фаната прощения и взял ручной микрофон.

«А-а, проверка микрофона».

— Минхёк-хён.

Раздался невероятный зов. Чха Минхёк резко обернулся. «Что, что он сказал?.. Неужели я ослышался?..» Его сердце пропустило удар, а широко раскрытые глаза застыли в изумлении. Рю Довон улыбался.

— Это мой телохранитель. Красивый, правда?

Все взгляды тут же устремились на Чха Минхёка. Но тому было всё равно — он едва сдерживался, чтобы не расплыться бесформенной лужей от одного этого простого «Минхёк-хён».

— Хён, спасибо тебе за всё. Пожалуйста, позаботься о безопасности всех, кто здесь, — Рю Довон одарил его улыбкой до ушей, от которой глаза превратились в полумесяцы, и положил микрофон.

Словно ничего и не было, он вновь повернулся к фанатам и переплёл с ними пальцы. Шёпот, до этого момента направленный на Чха Минхёка, теперь вновь сосредоточился на Рю Довоне.

Чха Минхёк спрятал за спину дрожащие руки. Чем больше он думал об этом, тем более дерзкой и коварной казалась выходка актёра. Хён. Да не просто «хён», а «Минхёк-хён».

«Вот же ж, да я его сейчас…»

— Ого, ну и ну. А красавчик-то у нас тоже не промах, — протянул Чхорян, медленно отступая назад. Он тут же отправил снятое видео Ким Сокхо с коротким комментарием: «Обязательно посмотри, это весело».

✧✧✧

В ночь, когда луну прятали густые кроны деревьев, Чха Минхёк вынес огромный мусорный мешок и принялся методично собирать разбросанные по саду вещи. Осколки битых бутылок он сложил в картонную коробку и оставил за воротами, а пластиковые предметы домашнего обихода отсортировал в отдельный белый пакет. Устроенный погром исчезал с поразительной скоростью.

Зажав в зубах сигарету, Чха Минхёк поднял сразу и пузатый мешок для мусора, и пакет с пластиком, поставил их рядом с коробкой и закрыл ворота.

— Хм.

Он окинул взглядом густые заросли диких трав, служившие ему защитным барьером. Выпустив струйку дыма, он начал вырывать сорняки в нескольких местах. Каждое утро на рассвете он убирал ошмётки плоти злых духов, что оставались висеть на этом барьере, чтобы Рю Довон, не дай бог, не увидел это отвратительное зрелище. Но кое-где на листьях всё ещё оставались чёрные следы.

Этот барьер, с виду обычный бурьян, при обнаружении злого духа превращал свои листья в острые лезвия, которые кромсали тварей, не давая им сбежать. Проще способа и придумать было нельзя. Чха Минхёк всегда считал, что чем больше барьеров, тем лучше, и пусть дом хоть заброшенным считают — он позволял траве расти, сколько ей вздумается. Но для тренировок придётся немного расчистить место.

Докурив сигарету до самого фильтра, он бросил её в кучу вырванных сорняков. Вспыхнуло ярко-синее пламя.

[КЯ-А-А-АХ!]

Из огня, горевшего без единой струйки дыма, раздался предсмертный человеческий вопль. Это был крик злого духа, чью плоть разорвали травы-лезвия, — звук, до странности похожий на плач косули. Чха Минхёк присел перед этим пламенем на корточки и протянул руки, словно греясь у костра. На тыльной стороне его правой ладони виднелся бледный шрам — след от удара люминесцентной лампой.

Шрамы на его теле остались ещё с тех времён, когда он был человеком. После перерождения любые, даже самые страшные раны заживали без следа. Так почему сейчас всё иначе? Обычно, как бы сильно его ни ранили, шрамов не оставалось. Чёрт возьми, даже раздробленные кости срастались, не оставляя и намёка на перелом.

Он отчётливо помнил то мгновение, когда схватился за разбитую лампу, не давая Рю Довону наброситься на злого духа. Осколки впились ему в ладонь и тыльную сторону кисти. Больно не было, но он и представить не мог, что останется шрам. «Это что же получается, не ножевое ранение, а… ламповое?»

Странно, конечно… Но с тех пор, как он оказался рядом с Рю Довоном, ничего из ряда вон выходящего не происходило, так что и зацепиться было не за что. Чха Минхёк решил пока отмахнуться от этого. «Ну, бывает».

«Если когда-нибудь доведётся встретить Рю Довона, уже ставшего Жнецом, первым делом покажу ему этот шрам. А если он, с начисто стёртой памятью, посчитает это бредом… что ж, пусть так. Что я смогу поделать?»

По правде говоря, вероятность их встречи была ничтожно мала. Кто знает, на сколько господин запрёт его в Доричхоне? А Рю Довон за это время может дослужиться до Стратега или Чхаса, и тогда они точно не пересекутся. «Хотя нет, не "может", а скорее всего, так и будет…»

— Как же бесит, — невольно вырвалась наружу его истинная мысль.

Пламя погасло. Чха Минхёк опустил руки и поднялся на ноги.

— Тут кто-то кричал? — раздался голос. Из дома вышел Рю Довон, уже обутый в кроссовки.

— Косуля, — беззаботно бросил Чха Минхёк, смерив его взглядом с головы до ног. Довон был одет в тот же удобный спортивный костюм, в котором выходил на утренние пробежки.

— Косуля? Крик был такой жуткий.

— Они всегда так орут, — равнодушно ответил Минхёк и носком кроссовка подцепил лежавший на земле меч. Взлетев в воздух, тот плавно лёг ему в руку. Он протянул оружие Рю Довону. — Готов морально?

— Да.

— Будет намного тяжелее, чем на тех занятиях. Ты и сам, думаю, понимаешь: один только вес меча чего стоит.

На самом деле, во время подготовки к съёмкам Рю Довон ни разу не держал в руках настоящий меч. Всё, чем ему доводилось махать, — это тамбурин, согочхэ и ветка дерева. В отличие от тех дней, когда Чха Минхёк, показывая приёмы с тамбурином, угрожал, что «без точного повторения к следующему этапу не перейдём», сейчас в его голосе слышалось неподдельное беспокойство.

Эта перемена в тоне говорила об одном из двух: либо обращение с мечом само по себе опасно, либо это потребует от тела чудовищных усилий. В каком-то смысле, это было очевидно. Ведь теперь это не постановочные движения для красивого кадра, а техника защиты, способ уничтожить злого духа, жаждущего его поглотить.

Серьёзность Чха Минхёка, стоявшего перед ним с настоящим клинком, помогла Рю Довону собраться.

— Я справлюсь.

Чха Минхёк смерил его долгим взглядом, а затем качнул рукой, державшей меч.

— Не напрягайся, просто возьми. Будешь зажиматься — вывихнешь плечо.

— Я уже держал его однажды. Тяжело, конечно, но терпимо.

— Не зазнавайся.

Послушно расслабив тело, Рю Довон взялся обеими руками за грубые ножны. Чха Минхёк, убедившись, что тот крепко держит меч, медленно убрал свою руку.

— Ох!

Вся тяжесть разом обрушилась на него, руки резко потянуло вниз. Рю Довон на миг растерялся, но тут же поймал равновесие и выпрямил пошатнувшееся тело. Он попробовал поднять меч, используя правильное дыхание, будто выполнял силовое упражнение, и посмотрел на Минхёка. Тот внимательно следил за каждым его движением, отмечая, в какую сторону смещается центр тяжести и насколько равномерно он использует оба плеча.

— Я делаю становую тягу со 150 килограммами. По ощущениям — примерно то же самое.

— Не знаю я ни про какую твою становую. Одной рукой поднимешь?

— Попробую. В прошлый раз получилось, так что, думаю…

— Только не урони.

Даже когда он осторожно опускал меч на землю, из-за его веса тело кренилось, и ему приходилось напрягать ягодицы и бёдра, чтобы устоять. Рю Довон сделал глубокий вдох, крепко сжал рукоять правой рукой и рванул меч вверх. Все мышцы руки натянулись как струны, плечо пронзила острая боль, но он его поднял. От одного этого усилия на коже мгновенно выступил пот. Когда он попытался вытянуть руку вперёд, она задрожала так сильно, что на шее вздулись вены.

А Чха Минхёк носил два таких меча, причём в одной руке. Разница в силе была колоссальной. Дрожа всем телом, Рю Довон стиснул зубы и терпел. Его лицо уже блестело от пота, но он не жаловался, стараясь выстоять любой ценой. Чха Минхёк, скрестив руки на груди, с цоканьем провёл языком по нёбу.

— Опускай.

Он видел, что Довон вот-вот рухнет, и легонько придержал лезвие пальцем. Этого хватило, чтобы вес немного уменьшился. Рю Довон смог безопасно опустить меч и, тяжело дыша, выпрямился.

— Ха-а… он… тяжелее, чем я думал…

— Не сможешь поднять — не сможешь и пользоваться.

Переделывать меч уже поздно. Честно говоря, ему хотелось сказать: «Зачем тебе меч, когда есть я?», но в глазах Рю Довона пылал азарт, настоящее упрямство. Подливать сейчас масла в огонь — значит, подталкивать его к серьёзной травме. «Исцелить-то я его смогу. Но безрассудство допускать нельзя».

— Минутку. Я сейчас принесу фиксаторы.

Рю Довон скрылся в доме и через мгновение вернулся, туго затягивая на запястьях и коленях защитные повязки. Капли пота, стекавшие по его волосам, и сладковатый запах разгорячённого тела внезапно ударили Чха Минхёку в нос. Он почувствовал, как в паху всё напряглось. Рю Довон в промокшей от пота, облепившей тело одежде… Выступившие на коже вены и напряжённые сухожилия — всё это оказалось невероятно возбуждающим.

— Я готов.

Слюна наполнила рот, грозя хлынуть наружу. Кадык Чха Минхёка дёрнулся.

— На сегодня хватит. Просто привыкай к весу. Для человека поднять такое одной рукой — уже огромное достижение. Так что не переусердствуй.

— Хорошо.

«Какое же я конченое чмо». Стоять с эрекцией перед этим решительным, упрямым взглядом... Он даже не пытался прикрыть набухающий бугор в штанах. Вместо этого, пытаясь унять дыхание, он неотрывно следил за влажными, то и дело пересыхающими губами Рю Довона, за его готовыми лопнуть мускулами на руках, за грудью, обтянутой мокрой тканью.

— Ха-а… кажется… я немного привык.

«Бля, я сейчас с ума сойду». В отличие от Рю Довона, сияющего от чувства выполненного долга, у Чха Минхёка в штанах всё стояло так твёрдо, что, казалось, вот-вот прорвёт свободную ткань, уже пропитавшуюся влагой. Хорошо хоть, штаны чёрные.

— Прошло всего 30 минут. Это ведь быстро, да? — спросил Рю Довон, взглянув на часы и утирая пот.

Чха Минхёк поднял затуманенный взгляд на луну, снова скрывшуюся за деревом.

«Тридцать минут… Интересно, кто из нас больший отброс? Рю Довон, который за полчаса научился без проблем управляться с этим тяжеленным мечом, или сумасшедший ублюдок, который за те же полчаса не просто возбудился, а намочил штаны? Безусловно, второй. Хотя нет, постой, я же не кончил, так? Просто… приготовился к бою». От абсурдности собственных мыслей он расхохотался.

— Что с вами?

Рю Довон, который как раз собирался спросить, можно ли уже вынуть меч из ножен, раз уж он привык к весу, удивлённо уставился на него. А потом скользнул взглядом ниже, обнаружил неестественную выпуклость на штанах Минхёка и нахмурился.

— …Почему у вас... в?.. — он не смог закончить вопрос.

Чха Минхёк резко оборвал смех и опустил голову. Уголок его рта криво пополз вверх.

— А-а. Кажется, я окончательно свихнулся.

Рю Довон услышал это бормотание и, прижимая фиксатор на левой руке к глазу, в который попал пот, ответил:

— Я никогда так не думал.

— О чём?

«Надо было и глазные капли захватить», — подумал Рю Довон. Он до последнего не выпускал меч из правой руки, лишь раз за разом зажмуриваясь, чтобы унять жжение.

— Я никогда не думал о вас в плохом смысле. Ни разу. Так что не говорите о себе такого.

«Вот черт». Эти слова добили Минхёка окончательно.

— Эй.

В голосе не было и тени смеха. Чха Минхёк подошёл вплотную и выхватил меч. Правая рука, вмиг освободившаяся от тяжести, повисла в воздухе. От резкой смены веса плечо пронзила странная, выворачивающая боль. Рю Довон охнул и схватился за пылавшее огнём плечо.

— Назови меня хёном.

Приказ, произнесённый почти в самые губы, опалил их горячим дыханием.

— Почему так внезапно? — отозвался Рю Довон, глядя прямо в глаза Чха Минхёка. Тот стоял так близко, что его напряжённый член, твёрдый, как камень, упирался ему в живот сквозь слои ткани. Ну и учитель. Прервать занятие только потому, что у него стоит…

— Ты же назвал меня так раньше. Перед людьми не постеснялся, а наедине со мной не можешь? Предупреждаю, спать ты сегодня не ляжешь. Я заставлю тебя написать мне двести автографов, и вообще, ты сделаешь для меня всё то же, что делал для тех людей.

Мало того, что ведёт себя как ни в чём не бывало, так ещё и наглости набрался. Непредсказуемый. Рю Довон стёр каплю пота с подбородка.

— Автографы я могу дать, но не двести — правая рука слишком болит. И вообще, мы с вами, Минхёк-ним, делаем то, чего фанатам и не снилось. Зачем вам что-то ещё?

— И что же это?

— Наклонитесь.

— А?

Чха Минхёк послушно наклонил голову. Его отяжелевшие штаны почти впечатались в спортивный костюм Рю Довона. Член, вставший уже давно, казалось, и не думал успокаиваться, лишь сочился смазкой…

И тут что-то дёрнулось. Отчётливо. Прямо под тонкой тканью спортивных штанов Рю Довона.

— …Хён.

Томный шёпот вонзился в самое ухо. Зубы легонько прикусили мочку. Член Чха Минхёка, и без того твёрдый до предела, запульсировал, источая ещё больше влаги.

Только сейчас он понял, насколько опасным может быть слово «хён». Он и не подозревал, что этот зов способен вспороть нутро, словно когтями. Мокрый язык скользил по мочке, проникал в ушную раковину. Чха Минхёку отчаянно захотелось, чтобы его ухо навсегда осталось во рту Рю Довона — настолько это было возбуждающе.

— Я делаю это только с хёном.

От этого тихого шёпота дыхание Чха Минхёка стало тяжёлым и прерывистым. Рю Довон провёл горячей ладонью по его затылку. Когда Минхёк попытался прижать его к себе и грубо потереться пахом, Рю Довон ловко оттолкнул его, легонько стукнув по груди.

— Давайте сначала закончим то, что начали… А секс оставим на потом, когда можно будет не торопиться. М?

Чха Минхёк с такой силой выдохнул через нос, что, казалось, мог бы разрыть землю в саду, а затем издал рёв, от которого даже косуля в ужасе бросилась бы прочь.

— А-а-а!

Крик был таким громким, что не стало бы сюрпризом, если бы соседи с обеих сторон начали колотить в ворота. Тяжело дыша, Чха Минхёк, вне себя от ярости, обернулся к Рю Довону. А тот, кто довёл его до такого состояния, стоял с обычным невозмутимым видом. Это безразличие сводило с ума ещё больше. Вот и сейчас: сначала довёл до исступления одним словом, а теперь спокойно вытирает пот со лба.

— Просто играешь со мной...

Рю Довон сделал вид, что не заметил его рычания, и снова поднял меч. На этот раз это далось ему заметно легче.

— Я привык к весу. Можно снять ножны?

Чха Минхёк просипел:

— А я хочу снять твои штаны.

— Считаю это разрешением, — он невозмутимо потянул за ножны. — Снимаю.

— Что? Можно снять штаны?

— Ножны, — уточнил Рю Довон.

— Твою мать. У нас обоих стоят члены, а мы тут… Ха-а, — Чха Минхёк уже сам не понимал, как они умудряются вести этот диалог.

Ножны тоже оказались довольно тяжёлыми, поэтому, хоть это и выглядело нелепо, Рю Довон сел на землю, чтобы отделить их от клинка. Сняв «одёжку», он почувствовал, что меч стал значительно легче. С таким весом, возможно, получится наносить удары и одной рукой. Не обращая внимания на собственный пах, требующий внимания,  Рю Довон позвал Чха Минхёка:

— Что дальше?

— Да твою ж мать, — выругался тот, но всё же начал объяснять следующий этап.

Рю Довон послушно следовал его указаниям, как прилежный ученик, и лишь изредка с трудом сдерживал рвущийся наружу смех.

По правде говоря, ему самому отчаянно хотелось схватить этого мужчину за волосы и впиться в его губы поцелуем. Терпел здесь не только Чха Минхёк.

✧✧✧

Если перенапрячь мышцы во время тренировки, жар начинает жечь тело еще до того, как наступит настоящая мышечная боль. В работе актёра было много трудностей, но самой тяжёлой всегда была необходимость набирать или сбрасывать вес для роли. И Рю Довону набор веса давался куда сложнее, чем похудение.

От природы он не был склонен к полноте. Когда он ходил по подиуму, достаточно было питаться строго по расписанию, выверяя каждую калорию, и в меру тренироваться. Проще говоря, от модели требовалось лишь поддерживать себя в форме «вешалки». Но когда он стал актёром, то, что раньше казалось простым, превратилось в настоящее испытание.

В начале карьеры ему досталась роль бойца спецназа, и за месяц нужно было набрать семь-восемь килограммов. Чтобы нарастить массу, Рю Довон ел по семь раз в день и тренировался по четыре часа ежедневно. Вся пища должна была превращаться в мышцы, а не в жир. Без преувеличения, он думал, что сойдёт с ума. Он никогда не видел своих мышц в разрезе, но чувствовал каждую из них — как они рвутся и растут. Боль была такой мучительной, что его несколько раз рвало прямо во время тренировки.

Когда он, наконец, добился нужной формы, снялся в сцене с голым торсом и получил одобрение режиссёра, ему казалось, что ничего мучительнее в жизни быть не может. Но он ошибался. Было нечто несравнимо хуже.

— А… ах, подождите, — простонал он, не в силах даже скинуть руку Чха Минхёка со своего плеча.

Тренировка длилась всего два часа? Но за эти два часа он испытал боль, превосходящую его месячную “сушку”. Это была, без преувеличений, самая сильная физическая боль в его жизни. «Очень, очень больно». Боль была такой, словно кости треснули. Дышать он мог прерывисто и с трудом. Он понимал, что сравнение неуместно, но даже их первый секс с Чха Минхёком не был таким болезненным.

— Да чего ты так расклеился? Не так уж много и сделали.

Чха Минхёк, который принёс его, потерявшего сознание в саду, на своих плечах и даже помог ополоснуться, теперь ткнул пальцем в распухшее плечо, призывая не притворяться.

«Конечно, ты же не человек, откуда тебе знать, что это за боль…»

— Не трогайте… не трогайте, больно.

Даже Чха Минхёку было видно, что тело Рю Довона в ужасном состоянии. Правая рука и плечо, подвергшиеся нечеловеческой нагрузке, были багровыми и отёкшими, с явными признаками воспаления, а спина и левая рука были покрыты синяками. Со стороны могло показаться, что его жестоко избили.

Чха Минхёк осторожно, кончиками пальцев, провёл по коже, словно обрисовывая контуры, проверяя его состояние.

На самом деле, для такого состояния, меч ещё был очень милостив к своему новому хозяину. «Когда я сам получал свой клинок от Владыки, то несколько раз был на волосок от смерти. Конечно, тогда я не был человеком, а уже прославленным Воином Преисподней, но всё же… То, что человек смог удержать в руках меч, созданный Командиром Гвардии Ада, — это уже само по себе достойно похвалы».

И дело было не в том, что Рю Довон, благодаря постоянным тренировкам, был в хорошей физической форме или обладал прекрасными природными данными. Честно говоря, уже то, что он не умер на месте, было чудом.

Создавая меч, Чха Минхёк не просто вырезал его из дерева и камня. Он вложил в клинок свою энергию и тёмную силу, точно так же, как Владыка когда-то наделил силой его собственный меч. Это многократно увеличивало убойную мощь оружия и надолго сохраняло его остроту. Даже его подчинённым было бы непросто управиться с этим клинком, а Рю Довон продержался целых два часа. Он перешёл черту человеческих возможностей. Он выстоял исключительно на силе духа и упрямстве.

«Если отбросить все личные чувства, Рю Довон — прирождённый Воин. Оставив в стороне все эти кипящие эмоции, я понимаю, что он — невероятно ценный кадр, и у меня чешутся руки просто похитить его и сделать своим Воином. А, так, конечно, нельзя… но какого чёрта такой целеустремлённый и сильный духом парень должен тратить вечность, будучи обычным Жнецом?..»

Чха Минхёк не знал, сможет ли Рю Довон пользоваться этим мечом после пересечения Линии смерти… Жнецы не используют мечи, так что, скорее всего, его придётся вернуть. «Но если мы снова встретимся, я сделаю ему новый. Второй будет намного легче… Сначала уболтаю его стать Воином, а потом…»

— Тц.

…Хватит. И в настоящем дел по горло, куда уж думать о будущем. Он открыл морозилку, достал неизвестно когда замороженную бутылку с водой, вернулся и накрыл спину Рю Довона полотенцем.

— Будет холодно, не пугайся.

«Сначала сниму отёк, а потом можно будет и лечить».

Когда ледяная бутылка коснулась полотенца, Рю Довон стиснул зубы — даже это прикосновение отдавалось болью.

— А-а…

— Сильно больно?

Рю Довон, уткнувшись лицом в подушку, выдавил сдавленный стон:

— Х-х… Да, очень.

— Ты же не умер. Значит, всё в порядке.

Чха Минхёк хотел погладить его по голове, похвалить за стойкость, но передумал. Как его хвалить, если он от каждого прикосновения кричит от боли?

— У вас нет обезболивающего?

— Откуда бы ему взяться?

— А-ах…

На мгновение Минхёку показалось, что он слишком суров с ним. Но потом он одёрнул себя. Обезболивающее тут не поможет. Тело в таком состоянии, потому что в него проникла энергия меча. Эту боль нужно принять и перетерпеть самому.

«Да уж, как же хорошо было, когда у меня просто стоял член». Он планировал заняться с ним сексом после тренировки, но теперь, когда он в таком состоянии, это исключено. Чха Минхёк принялся аккуратно прикладывать лёд, заодно прощупывая другие мышцы.

— Поясница?

— Там нормально.

— А здесь? — его рука скользнула с ягодиц на внутреннюю сторону бедра.

Рю Довон слабо замотал головой.

— Больно…

— Ох, опять это «больно». Когда ты перестанешь притворяться?

— Я не притворяюсь, мне правда больно.

— Хотя да. Если подумать, я ни разу не видел, чтобы ты симулировал.

Он всегда лишь упорно трудился, стремясь научиться чему-то новому. Быстро согласившись с этим, Чха Минхёк убрал бутылку, с которой уже ручьями стекала вода. Когда он снял полотенце, стало видно, что отёк заметно спал.

— Не двигайся. Лежи смирно.

Он поднялся, поставил колени на кровать по обе стороны от Рю Довона и навис над ним. Когда Рю Довон, лежавший на животе, почувствовал жар его тела так близко, он напрягся, а затем шумно выдохнул, расслабляясь.

Губы Чха Минхёка коснулись его шеи. Тёплое дыхание окутало кожу. От одного этого прикосновения по телу разлилась нега. Рю Довон почувствовал, как тот прижался губами к его больному плечу и замер. Он слегка повернул голову, чтобы посмотреть на него краем глаза, и мельком увидел его острый взгляд, скрытый прядями волос.

— …

На мгновение в затуманенных глазах Чха Минхёка промелькнул хищный огонёк, а в следующую секунду его губы коснулись похолодевшей кожи плеча, оторвались и снова прижались. Он целовал медленно, словно пытался вобрать в себя всю плоть, а затем просунул руку, на которую опирался, под живот Рю Довона. Его тело тяжестью навалилось сверху, но, как ни странно, вместо боли это принесло чувство защищённости. Рю Довон кончиками пальцев вцепился в простыню.

Он оказался зажат между кроватью и Чха Минхёком, но молча, без единого стона, принимал его ласку. Это молчание придало Минхёку смелости. «Всё ведь начиналось с лечения… как мы дошли до такого? Чёрт, да какая разница». Он с силой потёрся лицом о его щёку, почти сминая нос, и прижался бёдрами, медленно, но настойчиво потираясь членом между ягодицами Рю Довона.

— Ха… — горячее дыхание рассыпалось по подушке.

Чха Минхёк опустил руку, что была под животом, и осторожно обхватил его мягкий член. Плечо Рю Довона дёрнулось, но боль, кажется, и вправду стала меньше. Сдавленные стоны тоже почти прекратились…

— Всё ещё сильно болит? — прошептал он, повторяя прошлую выходку Рю Довона и легонько покусывая его ухо.

Рю Довон пошевелил правой рукой и выдохнул:

— Не то чтобы совсем прошло, но уже легче.

— А вот это уже похоже на притворство, а? Тебе же нравится, как я трогаю твой член, ты даже бёдрами двигаешь.

— Я же сказал, поясница не болит…

— А-а, вот как, — низкий смешок застрял в самом ухе.

Чха Минхёк перекатывал в ладони член Рю Довона, пока тот не затвердел окончательно. Когда тугая, налитая кровью головка, начала выскальзывать из пальцев, Довон сам начал двигать бедрами, втираясь в его ладонь и сминая простыни под собой.

— Ха-а…

Прежде чем его дыхание успело рассеяться, Чха Минхёк принялся покрывать поцелуями его щёку. Из-за неудобного положения до губ он добраться не мог, лишь с досадой касался уголка рта. Это томление было невыносимым. Рю Довон приподнял голову и наискось встретил его губы своими.

— Подождите… — пробормотал он, не разрывая поцелуя, и попытался приподнять корпус.

Правая рука всё ещё ныла, но та мучительная боль, что не давала даже пошевелиться, странным образом исчезла.

Чха Минхёк на мгновение отстранился, и Рю Довон, перевернувшись на спину, поднял левую руку.

— Ещё раз. Идите сюда.

Как только расстояние между ними сократилось, он притянул его за затылок и впился в губы поцелуем, одновременно разводя ноющие ноги, чтобы освободить ему место. Чха Минхёк, не стесняясь, вжался между бёдер, вгрызаясь в его рот. Их эрегированные члены соприкоснулись.

— Отсосать… ха… тебе отсосать? — выдохнул он сквозь опухшие губы.

Рю Довон замотал головой и с силой надавил кончиками пальцев на ягодицы Минхёка. Таким толчком его было не сдвинуть, но он почему-то поддался, повалился на него и начал с силой тереться своим членом о член Рю Довона, имитируя толчки.

— Н-х… ха-а… — Рю Довон запрокинул голову, издав громкий стон.

Этот грубый напор довёл его до предела. Чёлка Чха Минхёка растрепалась, капли пота падали на грудь и живот Довона.

— А-ах!

От сильного трения прозрачная смазка, сочившаяся из головок, превратилась в белую пену. Всё смешалось — волосы, члены, пена, которая стекала вниз, пачкая мошонку и промежность, но Чха Минхёк не останавливался. Весь жар, что до этого пылал в плечах и руках, теперь сосредоточился в паху, разжигая нетерпение. Рю Довон левой рукой крепче прижал его к себе и впился в губы отчаянным поцелуем.

— М-мф… н-х!

— Ха-а… ах!..

Стон Довона потонул в поцелуе, когда он достиг пика. Низ живота, напряжённый до предела, покраснел, смоченные пеной лобковые волосы встали дыбом. Бёдра окаменели.

— Кх!

В момент оргазма он, сам того не заметив, прокусил Чха Минхёку нижнюю губу. Во рту тут же распространился солоноватый привкус крови. Левая рука, обнимавшая его тело, безвольно упала на простыню.

— Ха-а… ха-а… — его выдох был долгим, полным неги.

Рю Довон обвёл комнату помутневшим взглядом. Чха Минхёк, так и не кончивший, покрывал его правую руку мелкими поцелуями, оставляя на коже горячее дыхание. Его член был измазан в сперме Рю Довона. Рю Довон, почувствовав, что правая рука снова слушается, поднял её и погладил Минхёка по голове.

— В контейнере есть презервативы и смазка… — его голос был хриплым и низким.

Чха Минхёк, уткнувшись в его руку, переместил губы к соску и начал его покусывать, а пальцами другой руки размазывал сперму по его лобку.

— Презервативы?

— Ну, средства контрацепции…

— Да я, блять, знаю, что такое презервативы!

«А, знает. Ну хорошо». Уголки его губ тронула слабая улыбка. Эта улыбка, кажется, разозлила Чха Минхёка, и он укусил сосок сильнее.

— Ай, не надо так кусать. А смазку знаете?

— Издеваешься?

— Да нет…

— За кого он меня вообще держит? И зачем нам презервативы? Мне нужно кончить в тебя, чтобы мет… чтобы, блять, опять забыл слово. Короче, чтобы был эффект.

«Если речь о метке, то особого эффекта я не заметил».

— Просто признайтесь, что хотите без него.

— Хочу без него, — честно подтвердил Минхёк.

— Тогда принесите только смазку. Она нужна. Такая розовая, продолговатая бутылочка.

Выгнанный из постели, голый и перепачканный в сперме, Чха Минхёк, всё ещё со стоящим членом принялся рыться в вещах Рю Довона. Он нашёл пластиковый контейнер и открыл крышку. «Твою мать, докатился». Он уже тайком заглядывал в этот ящик в том доме, так что примерно знал, что там, но розовой бутылочки, как ни старался, найти не мог.

— Да блять.

Терпение лопнуло. Чха Минхёк перевернул контейнер. Всякое барахло посыпалось на пол, и из-под него показалась та самая смазка. «И зачем она ему? Моего языка что ли мало?» — с этим вопросом он машинально открутил крышку.

«Блять, стоп. Обычно на новых тюбиках есть защитная плёнка, а тут… Неужели он использовал это с кем-то другим и теперь собирается использовать со мной?»

Кровь ударила ему в голову. «Вот же сучёныш».

— Эй. Ты с кем это исп… — начал было он, тяжело дыша, но замолчал.

Рю Довон спал.

Убаюканный «лечением», он мирно сопел, даже не подозревая, какая буря бушует в душе Минхёка. Глядя на гель в руке, Минхёк скрипнул зубами. «Спит? Он серьезно?»

— Довон-а. Хорошо тебе спится? После того как ты довел меня до такого состояния? Сунул мне в руки ЭТО и просто вырубился?

Лицо Чха Минхёка тут же скривилось от недовольства. Всё из-за этой чёртовой смазки в его руке. «Думаешь, я дам тебе поспать?»

…Он дал ему поспать. Время было позднее, а вставать всё равно через несколько часов. «Но кончить-то надо», — решил он и на коленях забрался на кровать, раздвигая ноги Рю Довона. Расслабленные мышцы бёдер выглядели так соблазнительно, что захотелось впиться в них зубами.

Он выдавил на ладонь злополучную смазку. Она вышла не сразу, а с характерным чпоканьем, и прозрачная жидкость залила ладонь. Смазка была какой-то странной, не слишком вязкой. Он сжал её в кулаке. Она тут же согрелась до температуры тела и растеклась по всей руке.

— Ха-а, блять. Ну и жесть.

Этой рукой он провёл по своему члену. Скольжение было приятным. Глядя на измазанный спермой пах Рю Довона, он начал мастурбировать. Но кончить не получалось.

«Раз уж на то пошло… — он покосился на смазку. — Сделать или нет?»

Пока он колебался, в его голове возникли Ким Сокхо и Сон Джэгюн, спорящие друг с другом.

«Генерал Чха! Нельзя! Он же спит! Вы знаете, как важен сон для человека? Трогать спящего — это низко!»

«А что такого? Кандидат в Жнецы сам хотел этого и попросил принести смазку».

«Трогать спящего человека — это в любом случае низко!»

«Но он же дал согласие, в чём проблема?»

Почему в голове всплыли именно они, он не знал. Чем-то это напоминало битву добра со злом. Отбросив лишние мысли, Чха Минхёк поддался инстинкту и снова открыл тюбик. А чтобы Рю Довон не проснулся от холодного прикосновения, он растёр смазку между ладонями, согревая её.

Чха Минхёк провёл ладонью по всей промежности Рю Довона, и от ощущения податливой, нежной кожи у него перехватило дыхание. Он пощекотал пальцем анус и осторожно ввёл кончик внутрь.

— О.

Он ввёл палец на одну фалангу, но Рю Довон не проснулся.

«Не больно, что ли?»

Тогда он ввёл палец до конца, стараясь не задеть стенки, и вытащил. Рю Довон по-прежнему ровно дышал.

«То ли он так устал, то ли и правда ничего не чувствует». От того, как упругая плоть обхватила палец, во рту скопилась слюна. Чха Минхёк осторожно ввёл второй палец. Стало теснее, но благодаря смазке войти было нетрудно. И вот, когда он уже ввёл оба пальца… проснулась совесть. Будто его несуществующая мораль кричала, что он последняя скотина.

Но что поделать? Если воин вытащил меч из ножен, он должен что-то сделать. Он начал медленно двигать пальцами взад-вперёд. Хотя на самом деле ему хотелось немедленно всадить в него свой член.

— Можете… ещё один… — раздался голос прямо возле его головы.

Чха Минхёк машинально ответил:

— Сейчас вставлю.

И тут же резко поднял голову. Рю Довон, проснувшись, протирал лицо и зевал. Чха Минхёк застыл, не вынимая пальцев.

— Простите… А… сам не заметил, как уснул.

Рю Довон взял вторую подушку, подложил себе под поясницу и развёл ноги. Это было недвусмысленное приглашение, но Чха Минхёк, вопреки своей натуре, медлил. Рю Довон, продолжая зевать, вытер выступившие слёзы.

— Со смазкой и правда не больно. Надо было раньше купить.

— …Она новая?

— Да. Пару дней назад купил.

«Если бы я спросил, с кем он её использовал, это был бы полный пиздец. Я бы стал не просто мусором, а тем, что даже на переработку не годится». Он давно забыл, кто были его предки, да и, по сути, он сам был предком клана Чха, но в этот момент ему показалось, что это неведомые предки уберегли его от роковой ошибки.

— Подождите…

— А? Что, я опять в чем-то виноват? — Минхёк дёрнулся, явно чувствуя за собой какой-то грешок, хотя Довон еще ничего не успел сказать.

Рю Довон коротко кашлянул. От этого его мышцы непроизвольно сжались, крепко стиснув пальцы внутри. Чха Минхёк сглотнул. «Хочу его трахнуть».

— Нет. Не в этом дело. Просто тут внезапно подумал…

— О чём?

— А почему снова я снизу?

— Что?

— Знаю, поздно спохватился, но мне просто интересно. Теперь это стало само собой разумеющимся, что пассив — это я?

Чха Минхёк уставился на него так, будто ему только что дали подзатыльник. И это говорит человек, в котором сейчас находятся два его пальца?

— Я буду очень стараться, — вместо того чтобы спорить, он выдал искреннее и горячее обещание.

Рю Довон прикрыл лоб тыльной стороной ладони и прошептал на выдохе:

— Если будет как в прошлый раз, то лучше я вас.

— Говорю же, я буду аккуратным, больно не будет. Я учусь всему, что связано с телом, гораздо быстрее тебя. Ты же сказал, сейчас не больно.

— Это благодаря смазке. А то — совсем другое, — он ткнул кончиком пальца ноги прямо в член Чха Минхёка.

От этого простого жеста тот стиснул зубы.

— А-а… Довон-а. Хён сейчас просто с ума сойдёт, понятно? Я сделаю всё нежно, просто доверься мне. Ты же не хотел, чтобы я отсосал, и я не стал.

Рю Довон замер. Во-первых, Чха Минхёк, который всегда обращался к нему на «эй», вдруг назвал его по имени. А во-вторых, он сам назвал себя «хёном» и попросил довериться… это… это оказалось неожиданно возбуждающим. Абсурд.

Он убрал руку со лба и глубоко вдохнул.

— Хорошо, — выдохнул он вместе с ответом.

Получив разрешение, Чха Минхёк снова задвигал пальцами. Чем больше он думал, тем более дерзким казался ему Рю Довон. Хотелось искусать его с головы до ног. Ещё недавно он был в ярости от мысли, что тот купил смазку, чтобы трахаться с кем-то другим, а теперь, узнав, что она предназначена только для него, радовался, как ребёнок. От этой мысли его обдало новой волной жара. Он согнул пальцы, поглаживая внутренние стенки. Брови Рю Довона дрогнули.

— А, ощущения… неплохие, но…

Это означало, что чего-то не хватает.

— Уже не говоришь, что больно?

— Чувство инородности есть, но… боли не чувствую.

Осознав всю пользу смазки, Чха Минхёк сжал тюбик так, словно хотел его раздавить, выливая холодный гель прямо на мошонку Рю Довона. Тот вздрогнул и заёрзал. Смазка потекла по промежности, скапливаясь в ладони Минхёка. Воспользовавшись этим, он ввёл и безымянный палец.

— М-м…

Три пальца давили ощутимо сильнее, чем два. Ноги Рю Довона напряглись, внутренняя поверхность бёдер натянулась. С каждым движением влажных пальцев он чувствовал тупое, но странно-приятное возбуждение. Ему хотелось большего, но он не мог понять, где именно. Часть его желала, чтобы Минхёк нашёл ту самую точку, а другая — чтобы он уже просто вставил член, раз ощущения всё равно похожи. Одно было ясно: во время первого секса он ничего подобного не испытывал.

Чем осторожнее вёл себя Чха Минхёк, обычно такой грубый и прямолинейный, тем нетерпеливее становился Рю Довон. Он и сам не заметил, как разгорячился. Его кожа покраснела, и он начал двигать бёдрами, приподнимая поясницу на подушке.

— Кх, ха-а…

«Кажется, попал? Нет, не то…» Рю Довон медленно вращал бёдрами, пытаясь найти нужную точку, словно пальцы Чха Минхёка были его членом. «Внутри… а, нет, не здесь… вот оно…»

— А-ах!

Попал.

В тот же миг остатки сна улетучились, тело натянулось как струна. Ощущение было сложным, многогранным. Щекотно, но если нажать сильнее, в голове всё белело. Это было так ошеломляюще, что становилось страшно, но в то же время хотелось ещё и ещё.

— Не могу больше…

С того момента, как Рю Довон начал извиваться, а его анус — сжиматься вокруг пальцев, в голове Чха Минхёка что-то щёлкнуло. А когда его тело пробила дрожь, все предохранители сгорели окончательно. Он разом выдернул пальцы, заставив Рю Довона содрогнуться, закинул его ноги себе на плечи и резко вошёл.

— А-ах!

На этот раз он вошел гораздо глубже, чем в их первую ночь. Довон не закричал от боли — он лишь хрипло дышал, обхватывая ногами талию Минхёка.

Растаявшая смазка вспенилась от трения ещё сильнее, чем раньше. Чха Минхёк, теряя голову от того, как податливая плоть липнет к его члену, сжал ягодицы Рю Довона с такой силой, будто хотел их раздавить, и начал двигаться без остановки.

— А, ха-а!..

Рю Довон, который вначале только стонал от боли, теперь закусил губу, но уже от удовольствия. Чха Минхёк рассмеялся как безумец.

— И вот так, ха, ты собирался меня трахать? Ты хоть понимаешь, ха-а, как сильно сейчас возбуждён?

— Х-х!..

Как бы он ни старался сдержаться, выносить это было невозможно: член то скользил по простате, то с силой ударялся в неё. Хриплые стоны прорывались сквозь прикушенные губы.

— Н-х! Ха-а, ах! Подож… а-а!..

— Блять, я сейчас сдохну… кх.

Он был горячим. Всё его тело покраснело, даже щёки пылали. Рю Довон был похож на спелый фрукт. Он был так возбуждён, что даже не осознавал, как выглядит со стороны. Чха Минхёк никогда бы не подумал, что парень примерно его же комплекции может выглядеть до сумасшествия сексуально. Он был на грани, готовый растаять от того, как туго Рю Довон сжимал его каждый раз, когда он задевал простату.

— Больно, да? Ха-а, больно?

— Нет… нет… х-х…

Член Рю Довона, вставший быстрее, чем от ласк рукой или ртом, упирался ему в живот. Чха Минхёк выдернул из-под его поясницы подушку и отшвырнул её. Прежде чем тело Рю Довона успело прогнуться, он подхватил его под спину и усадил на себя.

— Ха-а!

Оказавшись на бёдрах Чха Минхёка, Рю Довон задрожал, чувствуя, как член вошёл в него до самого основания. Его собственный член покачивался, ударяясь о пресс Минхёка.

— Ха, ха-а, м-мф…

Впившись в его губы, Чха Минхёк начал поднимать и опускать его бёдра, вбиваясь в него. Обессиленное тело Рю Довона накрыло его, как вторая кожа.

Не думая о времени, не скованный никакими рамками, отбросив привычное чувство долга, Рю Довон сгорал. Он был похож на раскалённую пустыню. И Чха Минхёк был готов на всё, чтобы стать для неё единственным источником влаги. Напоить, пропитать до конца, даже если в итоге всё превратится в грязь. Если Рю Довон попросит, он сделает всё, что угодно.

Он облизал его голубые, видящие духов глаза. Широкий язык прошёлся по глазному яблоку, затем по веку, вылизывая каждую ресничку. Рю Довон сомкнул влажные веки. Губы Минхёка опустились на его щёку.

— Я… я тебя…

«Кажется, я и правда очень, очень сильно тебя люблю. А может, и больше, чем люблю. И каждый раз, когда я осознаю это, в дверь моего сердца стучится непонятная тоска». Совершенно новое чувство. Чем яснее он понимал, что любит Рю Довона, тем сильнее он задавался вопросом, как будет жить без него потом.

Чха Минхёк опустил голову, вбирая в себя всю картину их беспорядочного, страстного соития.

— Я… сейчас… с ума сойду…

Расслабленное тело снова напряглось. Рю Довон переживал второй оргазм. Струя спермы ударилась о шею Чха Минхёка и потекла вниз. Возбуждение было таким сильным, что, сгори он сейчас дотла, это показалось бы ему высшим благом.

— Ха, кх!

Словно весь жар и напряжение, что терзали тело, вернулись, — горячая струя выстрелила глубоко внутри него. Чха Минхёк подхватил обмякшее тело Рю Довона, уложил поудобнее и продолжил двигаться, пока его член всё ещё извергался. Он собирал стекающую сперму и размазывал её по соскам и животу, снова и снова целуя его мокрое от пота лицо.

С каждым толчком сперма то втягивалась внутрь, то вытекала обратно. Красивые мышцы пресса Рю Довона мелко подрагивали. Чха Минхёк нежно прикусил кожу на его веках.

Когда Чха Минхёк попытался отстраниться, Рю Довон, наслаждаясь последними мгновениями близости, схватил его за запястье. Минхёк вынул член и посмотрел на него, уже проваливающегося в сон.

— Не оставляй меня одного… спи со мной…

Его голос затихал. Тяжёлый день Рю Довона подошёл к концу. Чха Минхёк смотрел, как рука, державшая его, безвольно разжалась, а затем снова вложил своё запястье в его ладонь.

«А, к чёрту всё». Он лёг рядом и уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу. Ровное дыхание Рю Довона разливалось по комнате, согревая остывшую кожу. Чха Минхёк повернулся на бок, так и не высвободив своей руки.

«Было бы лучше, если бы мы встретились в Преисподней? Без всех этих сложностей».

— Я ни о чём не жалею…

«Но теперь я жалею даже о том, что вызвался заняться тобой, чтобы после передать Ли Чонъюну».

— Я никогда не делаю того, о чём могу пожалеть.

«Но самое смешное, что я не жалею о встрече с тобой».

— Твою мать…

Он совершенно не понимал, что ему делать. Чха Минхёк закрыл глаза, пытаясь подавить роящиеся мысли. Обычно он спал только во время написания отчётов, и то всего по паре часов. Но сейчас, рядом с Рю Довоном, он впервые за долгое время погрузился в глубокий, спокойный сон. За окном была светлая ночь.

✧✧✧

— Блять…

«Давно я так не спал». Чха Минхёк сел, держась за гудящую голову, и покосился на пустую половину кровати. Он потрогал простыню — она давно остыла. Они оба уснули, перепачканные спермой и смазкой, но теперь и его тело, и постель были чистыми.

— Что за…

Неужели Рю Довон его помыл и даже сменил постельное бельё? И он при этом не проснулся?

Чха Минхёк никогда не спал по-настоящему глубоко. К нему не нужно было даже прикасаться, чтобы он вскочил с мечом наготове от малейшего подозрительного шороха снаружи. А тут он не почувствовал, как Рю Довон встал. Это было не просто невероятно, это было невозможно.

За окном светало. Рассвет был таким же голубым, как Духовные Глаза Рю Довона. Чха Минхёк кое-как сполз с кровати и огляделся.

Кажется, Рю Довон привёз с собой три комплекта постельного белья. Это было не то, что он постелил по приезду.

Значит, Рю Довон действительно перенёс его в ванную, помыл, а потом сменил простыни и одеяло. А он, Чха Минхёк, всё это время дрых без задних ног.

«Да мне в отставку пора с поста командира. Или, может, меня по голове ударили перед тем, как я проснулся? Отсюда и головная боль? …Но я всё равно не мог не проснуться».

На нём была пижама, которую он не помнил, как надевал, а под ней — даже трусы. Чха Минхёк, полуголый, со взъерошенными волосами, вышел в гостиную. Рю Довона там не было. Зевая, он заглянул в ванную и в другие комнаты. Пусто.

«Просил спать вместе, а сам натворил милых дел и ушел тренироваться? Ишь ты. Чем больше я об этом думаю, тем больше схожу с ума. Как такое могло случиться со мной?»

Он поднял с дивана пачку сигарет, вытащил одну, зажал её в зубах и открыл входную дверь…

…и замер на пороге.

— Проснулись?

Рю Довон стоял в саду и махал мечом. Рядом с ним громоздилась целая гора из останков злых духов, похожая на чёрный могильный холм.

«Блять, что здесь происходит? Ещё вчера он с трудом поднимал этот меч, как он смог в одиночку перебить столько тварей? Прошло всего несколько часов, рука ещё даже не зажила, а он уже так орудует им? Да ещё и так чисто».

Чха Минхёк попытался вытащить сигарету изо рта, но фильтр прилип. Он дёрнул его пальцами, содрав кожу с губы. На фильтре осталась кровь. В шоке, он почти бегом спустился по ступенькам, не чувствуя босыми ногами холода земли.

Рю Довон, который прошлой ночью едва справлялся с мечом, теперь владел им с поразительной лёгкостью.

— Ты…

Чха Минхёк подскочил к нему и вырвал меч из рук. Клинок был красным от крови злых духов. Он принялся осматривать плечи и руки Рю Довона, но не нашёл ни вчерашней опухоли, ни воспаления. Однако…

— Я вышел потренироваться, и меч вдруг стал таким лёгким. Я почти не чувствовал его веса. И управлять им стало так просто. Такое бывает?

Их взгляды встретились. Губы Чха Минхёка сжались в тонкую линию. Его взгляд скользнул мимо Рю Довона. Вокруг тела актёра клубилась слабая, едва заметная, но такая же красная, как у него самого, аура.

— Тихо, тихо, помолчи.

Рю Довон, источающий энергию… Чха Минхёк с предельным вниманием осмотрел меч. В это время очередной злой дух попытался перелезть через ворота, и он, не глядя, отшвырнул его ударом ладони. Барьер из сорняков тут же, словно только этого и ждал, набросился на тварь и разорвал её на куски.

[Кхэ… гха-а!]

Немало сорняков уже было измазано ошмётками плоти. И всё это Рю Довон сделал сам. Этим мечом. Это было не просто «значительным прогрессом», это было… невозможно. И эта аура, которой вчера ещё не было…

Чха Минхёк тщательно осмотрел рукоять и лезвие. Он подумал, не подменил ли кто-то меч, пока он спал, но нет — это была его работа.

— Где-нибудь болит?

— Нет.

«Ничего не болит… Даже после моего исцеления боль от меча должна была оставаться ещё долго…»

Чем серьёзнее становился Чха Минхёк, тем сосредоточеннее выглядел Рю Довон. В его словах не было и тени лжи. Он проснулся после, как ему показалось, долгого сна, но прошло всего два часа. Он хотел смыть с себя засохшие следы их ночи и пошёл в душ. Чха Минхёк в это время спал как убитый. Так крепко, что его можно было выносить из дома — он бы и не заметил. Рю Довон, беспокоясь о том, что делать с его перепачканным телом, осторожно поднял его, чтобы сменить простыни, и обнаружил, что Чха Минхёк, на удивление, не такой уж и тяжёлый.

Мыть его он не решился — поскользнётся ещё, упадёт, поранится. Поэтому, сменив постель, он уложил Чха Минхёка обратно и протёр его тело влажным полотенцем. Тот так и не открыл глаз. После этого Рю Довон попытался уснуть сам, но сон не шёл. Тогда он решил продолжить тренировку с мечом.

Он и сам понимал, что дело не только в смазке. Он помнил, как мучился до секса. И хотя Чха Минхёк его исцелил, боль не исчезла полностью даже во время близости. Просто… удовольствие помогало её терпеть. Но после короткого сна тело стало лёгким, как пёрышко, силы прибавилось настолько, что он смог поднять Чха Минхёка, а тяжеленный меч стал легче гантели.

— Да, это определённо странно.

Чха Минхёк молчал. Сам по себе сон не был проблемой. Но то, что он спал, пока Рю Довон был один, — вот это была огромная проблема. Этот сон, которому он не придал значения, теперь мог стоить ему всего.

Он уже переживал нечто подобное однажды. Когда его вместе с качком изгнали в мир людей, вслед за их господином. Неужели то дерьмо, о котором он даже вспоминать не хотел, повторится снова?

— Блять, только не это…

Во рту стоял привкус крови. Простая ранка на губе до сих пор не заживала. С одной стороны, в переменах Рю Довона не было ничего странного. Можно было сказать, что намерение Чха Минхёка сделать его сильнее наконец-то принесло плоды.

Проблема была не в Рю Довоне, а в нём самом. Недоброе предчувствие ударило в голову. Чха Минхёк схватил Рю Довона за руку.

— Потерпи, будет немного больно.

— Хорошо.

Он впился клыками в кончик безымянного пальца Рю Довона. Палец пронзила острая боль. Чха Минхёк принялся высасывать выступившую кровь, останавливая её.

На коже остался чёткий след от укуса, плоть была разорвана. Глядя на палец, Чха Минхёк взял меч Рю Довона и полоснул себя по руке. Хлынувшая кровь, которую нельзя было сравнить с несколькими каплями на пальце, ручьями потекла по руке, окрашивая землю.

— Что вы твори...?! — закричал Рю Довон, который до этого даже не вздрогнул от укуса.

Чха Минхёк крепче сжал его руку.

— Стой смирно.

Такая рана должна была зажить почти мгновенно. Но кровь продолжала течь, собираясь в тёмную лужу на земле.

— Ха?

Чха Минхёк отпустил его руку. Короткое ругательство сорвалось с его губ. На пальце Рю Довона уже не осталось и следа от укуса. Тело того, кто скоро покинет этот мир, готовилось сбросить свою оболочку, а тело того, кто жил в Загробном мире, вновь обретало плоть, превращалось в человеческое.

«— Минхёк-а. Берись только за то, с чем сможешь справиться».

Приказ вернуть меч и отправиться в Доричхон был не наказанием, а шансом. Вот оно, истинное наказание Владыки. Чха Минхёк опустил взгляд на свою рану, которая начала медленно затягиваться. Под застывшими потёками крови особенно отчётливо виднелся шрам на тыльной стороне ладони.

✧✧✧

Статья 3 (Сопровождение согласно Линии смерти)

① Жнецы, Чхаса и Воины обязаны без погрешностей следовать Линии смерти умершего человека и сопровождать его в Загробный Мир. В процессе сопровождения усопшего недопустимы угрозы, насилие или вымогательство; сопровождение должно осуществляться с должным усердием.

Статья 3.1 (Запреты, касающиеся Линии смерти)

① В случае, если человек, чей жизненный срок ещё не истёк, вынужден пересечь Линию смерти, окончательное решение принимает Царь Ёнчхон. (В соответствии с пунктом 2 статьи 1.3, при наличии законных оснований, полномочия могут быть переданы Командиру Стратегов).

② Во всех остальных случаях Жнецы, Чхаса и Воины не имеют права самовольно заставлять человека пересекать Линию смерти.

Статья 3.2 (Взыскания)

① Нарушивший пункт 2 статьи 3.1 наказывается обращением в человеческое тело. В зависимости от тяжести преступления могут быть применены дополнительные наказания.

② Срок наказания определяется Царём Ёнчхоном и может быть бессрочным.

— Сумасшедший ублюдок, — выдохнул Кё Субок, отбрасывая официальный документ.

Он управлял этим отделением в мире живых уже больше ста лет, но никогда не думал, что ему снова придётся перечитывать законы Загробного Мира, которые Царь Ёнчхон переписал, придя к власти. Когда Ким Сокхо передал ему конверт, кто бы мог подумать, что в приложении окажется выдержка из свода законов?

Прошли сутки с визита Ким Сокхо. Кё Субок до сих пор не мог решить, что делать с этим документом. Он снял очки, достал аккуратно сложенную салфетку и принялся протирать линзы, погрузившись в раздумья. Когда первый гнев утих, и он смог взглянуть на ситуацию трезво, стали очевидны некоторые несостыковки.

Обычно в официальных документах не указывались полные имена. Какой смысл скрывать одну букву в имени кружком, если должность «Командир Воинов» остаётся? Это не маскировка, а профанация. Тот факт, что Командир Стратегов лично доставил документ с открытыми личными данными, означал: дело — особой секретности.

Кё Субок замер, так и не надев очки. Он протянул руку, крутанулся в кресле и схватил настольный календарь. Сегодня 20 мая. До Линии смерти Кандидата в Жнецы осталось десять дней.

«Нужно упростить, а не усложнять. Разложим всё по полочкам».

Первое: этот документ — результат того, что Царь Ёнчхон прочитал все мысли Чха Минхёка. Второе: Чха Минхёк ещё не совершил преступления. Третье: Ким Сокхо принёс заранее подготовленный документ и, напирая на их дружбу, попросил Кё Субока позаботиться о Чха Минхёке. Четвёртое: он имел в виду «позаботиться» после того, как всё случится?

Размышления завели в тупик. Вернёмся к началу: к полному имени в документе.

«Неужели Царь Ёнчхон приказал составить особый документ ради Чха Минхёка? Нет». Кё Субок был в этом уверен. Их господин никогда бы так не поступил. Как бы он ни ценил Чха Минхёка, в вопросах иерархии и порядка он был непреклонен. Поэтому он и приказал заранее составить приказ о суровом наказании за преступление, которое ещё не было совершено, — в качестве предупреждения. Если бы в документе не было имени Чха Минхёка, Кё Субок обработал бы его немедленно.

…В конечном счёте, всё это означало, что Ким Сокхо умолял его о помощи. Умолял убедить Чха Минхёка не делать глупостей.

— Ну надо же…

Кё Субок снова надел очки. Из-за этого придурка, который непонятно, друг или враг, у него вечно одни проблемы. До чего же надо было довести ситуацию… чтобы сам Командир Стратегов пришёл просить о помощи. И как просить! Прямо сказать не мог, чтобы это не выглядело как должностное преступление, и до последнего твердил о «дружбе».

Кё Субок потёр ноющие виски. Если Чха Минхёк что-то и выкинет, то это случится до Линии смерти Кандидата в Жнецы. То есть, у Кё Субока есть десять дней, чтобы вмешаться. Если ему удастся, этот документ можно будет просто порвать.

— Если так печётся о нём, мог бы и сам рискнуть головой, чтобы его остановить…

Но что толку винить других? Если кто и виноват, так это он сам — надо было давно порвать с Чха Минхёком все связи. Он поднял трубку и набрал не внутренний номер, а другой, пробегая глазами пометки в календаре.

— А! Генерал Кё!

— Командир Ким, это Кё Субок. Я звоню по поводу приказа об аудите Командира Воинов.

— Я так верил в вас, генерал… то есть, начальник! Я знал, что вы поймёте мой истинный замысел. Мы ведь на одной волне, так? — в голосе на том конце провода звучал восторг.

Кё Субок отвёл взгляд от календаря и ответил почти измученным голосом:

— Да. Не знаю, на одной ли мы волне, но на крючок я попался.

Глава 7

Ещё вчера на рассвете Рю Довон не просто поднял меч одной рукой, а владел им совершенно свободно, но уже к вечеру его свалила с ног непонятная хворь. Сначала его бил озноб, как при простуде, и он списал это на переутомление из-за плотного графика последних дней. Но когда после ночного радиоэфира он садился в машину Чха Минхёка, мир перед глазами поплыл. Он не успел даже толком устроиться на пассажирском сиденье, как его качнуло в сторону. Если бы Чха Минхёк не подхватил его, он бы рухнул на землю.

— Ты чего такой горячий?

Чха Минхёк, держа его за руку, приложил ладонь ко лбу Довона, и его лицо тут же стало каменным. Жар был таким сильным, что Чха Минхёк в его глазах троился.

— Всё в порядке.

— Какое, к чёрту, в порядке?

Голова не кружилась, и его не тошнило. Вместо этого было ощущение, будто он бесконечно проваливается сквозь землю. Рю Довон из последних сил цеплялся за ускользающее сознание. Он никогда не болел. У этой внезапной хвори должна быть причина.

Это точно не было переутомлением. Рю Довон мог сниматься по несколько суток без сна и не заболеть. Он гордился своим умением следить за собой лучше, чем кто-либо другой.

Что же тогда? Из недавних событий — новость о смерти 31-го числа, обретённая за одну ночь сверхчеловеческая сила, позволившая с лёгкостью управляться с тяжеленным мечом, и способность к самоисцелению… Было ли это побочным эффектом? Или всё-таки переутомление? Ему нужно было знать причину.

Поэтому Рю Довон собирался сказать Чха Минхёку, чтобы тот ехал домой. Если бы только тот, остановившись у приёмного покоя, не подхватил его на руки и не побежал внутрь.

«Тело такое тяжёлое… А ведь когда садился в машину, казалось, ещё могу держаться».

Голос Чха Минхёка, говорившего, что он горит, как в огне, доносился откуда-то издалека. Вопросы медсестры о личных данных влетали в одно ухо и вылетали из другого.

— Нет, открой глаза, отвечай!

«Я не знаю… Что отвечать?.. Хочу спать… так хочется спать…»

— Нельзя спать! Вставай! Отвечай, я сказал!

Этот яростный крик вонзился в него, как стрела. Рю Довон с трудом разлепил веки, словно выныривая из-под воды. Мир был белым и размытым. Белые халаты мельтешили вокруг, отовсюду доносились неразборчивые крики.

«Я и правда в больнице?..» Он медленно повернул голову. Прямо перед ним стоял Жнец в чёрном дурумаги и традиционной шляпе-кат. Ленточки от шляпы, завязанные под подбородком, щекотали ему щёку.

— У тебя имя спрашивают! Говори! Идиот! Ты что, умирать собрался?! — громко тараторил Жнец, с которым он давно не виделся. Он так шумел и топал ногами, что спать расхотелось. «И что значит "умирать собрался"? С чего бы мне умирать?»

— Пациент! Как вас зовут?

Рю Довон с трудом разлепил губы.

— …Рю До… Вон.

— Дата рождения?

— 18 августа, 19*... года.

Странно, но как только он ответил, желание спать исчезло. Он перевёл взгляд с капельницы на Жнеца, плюхнувшегося на пол, а затем на мужчину, стоявшего чуть поодаль и смотревшего в его сторону, засунув руки в карманы брюк.

— Когда капельница с жаропонижающим закончится, пройдёте обследование. Вставать нельзя.

Медперсонал ушёл, задёрнув занавеску. Как только фигура мужчины скрылась за ней, сознание Рю Довона, до этого плавающее, прояснилось. Он сжал кулак. Толстая игла, воткнутая в правую руку, дёрнулась.

— Ну наконец-то! Я уж думал, придётся тебя хоронить! — воскликнул Жнец, вскакивая на ноги.

Рю Довон посмотрел на его мертвенно-бледное лицо.

— Давно не виделись, Жнец-ним.

Несмотря на ситуацию, он поздоровался мягко. Жнец зыркнул на него.

— Давно не виделись? Что значит давно?! Я прятался, потому что боялся Командира Воинов, но я всё время за тобой наблюдал, издалека! Ни разу не отлучался, так что потом не смей говорить обратное, а то я тебе устрою!

— Да…

«Так куда же делся тот самый Командир Воинов, из-за которого вам приходилось прятаться?» Он попытался сесть, но Жнец замахал руками, останавливая его.

— Звонить… звонить пошёл. Он мне строго-настрого приказал не давать тебе двигаться, так что даже не думай.

— Звонить?

— Наверное, пошёл кому-то жаловаться, что у тебя температура. Характер у него, конечно, дерь… кхм-кхм. Считай, что ты этого не слышал. Но мне кажется, что ты заболел не просто так… — Жнец начал было тараторить, но тут же захлопнул рот.

Видимо, после того как он в прошлый раз сболтнул лишнего, и Рю Довон от него отвернулся, а Чха Минхёк чуть не уничтожил, он стал осторожнее. Рю Довон, глядя сквозь занавеску в ту сторону, где должен был быть Чха Минхёк, ответил:

— Если не собираетесь договаривать, то и не начинайте.

Жнец надул губы от такого колючего ответа.

— Это всё потому, что ты в меня книгой швырнул, я теперь всего боюсь. — Он попытался переложить вину.

Рю Довон промолчал. Жнец приложил руку к его лбу и склонил голову набок.

— Сказали, что вкололи убойную дозу жаропонижающего, а температура не спадает. Похоже, это не обычный жар…

— Наверное, потому что время умирать пришло.

Лицо Жнеца тут же вытянулось.

— Что ты такое говоришь…? В списке мертвецов твоего имени ещё нет. Ты хоть знаешь, в каком ты был состоянии? Глаза закатил, дышать толком не мог!

Откуда ему было знать? Он даже во время прямого эфира не чувствовал себя больным, а в машине мир перевернулся. Сейчас его волновал только Чха Минхёк.

Занавеска резко отодвинулась.

— Ай! Я пошёл! — Жнец, увидев Чха Минхёка, тут же выскользнул за занавеску. Он двигался быстро, как ветер.

Чха Минхёк, не обращая внимания на сбежавшего Жнеца, сел на край кровати и остановил Рю Довона, который пытался подняться.

— Не вставай.

Он приложил одну руку к своему лбу, другую — ко лбу Рю Довона, постоял так некоторое время и цокнул языком. Затем убрал ладонь и легонько помассировал ему затылок.

— Может, уже пойдём? Я в полном порядке, — спросил Рю Довон, не вставая.

Чха Минхёк фыркнул.

— Ты что, не слышал, что врач сказал? Прокапаешься, пройдёшь обследование, потом пойдёшь.

— Я знаю своё тело лучше всех.

— Да что ты говоришь? Такой знаток, что вчера на рассвете устроил в саду такое, что я чуть с ума не сошёл, а потом и вовсе в обморок упал?

Рю Довон не стал возражать. Чха Минхёк провёл рукой по своему осунувшемуся лицу. За один день он и сам заметно помрачнел. Взгляд Рю Довона упал на закатанный рукав Чха Минхёка. Точнее, на рану, которую тот нанёс себе его мечом. Рану, которая не заживала уже целый день.

«Почему она не заживает? К этому времени от неё и следа не должно было остаться. Что происходит? Почему все эти перемены навалились одновременно? То, что я смог поднять тот тяжёлый меч, — это просто совпадение? Или моё тело не выдержало такой нагрузки?»

Всё изменилось слишком внезапно. Рана на руке Чха Минхёка до сих пор кровоточила, а Рю Довон, испытав прилив нечеловеческой силы, упал в обморок, как выразился Минхёк.

Это было слишком странно. Неужели, как он и сказал Жнецу, это потому, что его смертный час близок? Чха Минхёк тоже выглядел задумчивым, перекатывая в руке пачку сигарет.

— Ты уверен, что хочешь завтра работать? — вдруг спросил он.

Рю Довон кивнул.

— Постараюсь сделать всё, что смогу.

— Но ты же болен.

— Надеюсь, это временно. Но даже если нет, ничего не поделаешь.

— И как это назвать: глупостью или чрезмерной ответственностью?

— Ни то, ни другое. Я просто стараюсь выполнять свою работу по максимуму. Кстати, как ваша рука, Минхёк-ним? Всё в порядке?

Чха Минхёк взглянул на рану и ответил, словно это была сущая мелочь:

— Никаких проблем.

— По-моему, лечить нужно в первую очередь не меня, а вашу руку…

— О себе беспокойся, а не обо мне. Кто из нас сейчас лежит? Я, что ли?

Рю Довон, кажется, начал понимать, когда Чха Минхёк меняет тему. Тот ненавидел, когда о нём беспокоятся. Словно любая, даже мимолётная забота ложилась на него тяжёлым грузом. Это была не защитная реакция, а искреннее недоумение во взгляде: «С чего это ты обо мне беспокоишься?» И сейчас он смотрел на свою рану, которая, в отличие от всех предыдущих, не заживала, с мыслью: «Ну, когда-нибудь заживёт». Это было не столько оптимизмом, сколько безразличием. Обычно люди ставят себя на первое место, но у Чха Минхёка этого не было и в помине. Он был из тех, кто прёт напролом, даже не помышляя об отступлении. Поэтому Рю Довон не знал, как проявить навязчивую заботу.

— Прокапаешься, пройдёшь обследование. А завтра нам нужно будет кое-куда съездить, — Чха Минхёк взял его за руку, прерывая его мысли.

Рю Довон посмотрел на падающие капли капельницы, затем опустил взгляд.

— Хорошо. Я немного посплю. Разбудите меня.

— Угу.

Но, в отличие от того раза, когда ему так хотелось спать, сейчас уснуть не получалось. Он закрыл глаза, и мир перед ним окрасился в чёрный цвет.

Чха Минхёк не отпускал его руку, даже когда дыхание Рю Довона стало ровным и глубоким. В голове крутился разговор с Ким Сокхо:

«Генерал Чха, это естественно. Люди, у которых открывается Духовный Глаз, обычно становятся либо шаманами, либо экзорцистами. Если бы у Кандидата в Жнецы было много времени в запасе, он бы тоже стал одним из них. Будь он экзорцистом, его бы официально зарегистрировали в Ассоциации».

В случае с Рю Довоном всё было иначе, потому что Чха Минхёк появился рядом с ним ещё до того, как его зрение открылось. Но обычно к таким людям тут же слетаются мелкие духи, пытаясь стать их покровителями. Заполучить себе «тело-вместилище». Это было непросто, потому что людей с открытым Духовным Глазом было меньше, чем духов, и между последними шла ожесточённая борьба.

Если такой человек вступал в контакт с одним из множества божеств и проходил обряд инициации, он становился шаманом, служащим этому божеству. Если же до обряда у него проявлялись неожиданные способности к уничтожению нечисти, Воины оценивали его потенциал и вносили в список официальных экзорцистов. С другой стороны, можно было всю жизнь отказываться от становления шаманом и проходить обряды подавления — это тоже не создавало особых проблем. Если, конечно, к тебе не начинают липнуть злые духи.

«Да, лучше бы это был мелкий дух. Или хотя бы дух-хранитель. Но я — божество, стоящее на недосягаемой для них высоте. Они для меня — и не соперники вовсе».

В его глазах, смотрящих на Рю Довона, читалась печаль и озабоченность. Человеческое тело, до предела наполненное божественной силой, не выдержало, когда тот взял в руки меч и высвободил эту энергию наружу. Конечно, его бросило в жар.

— Ха-а.

Всё это было предсказуемо. Хоть он и не показывал вида, Чха Минхёк начал вливать в Рю Довона свою силу задолго до этого. Во время лёгких прикосновений, во время сексуальных контактов под предлогом «метки», в тот момент, когда Рю Довон поднял меч против злого духа в своём доме, и даже когда он оправдывался, что медлил с обучением не из-за нежелания, а просто потому что время не подходило.

Чха Минхёк постепенно, незаметно для Рю Довона, накапливал в его теле свою энергию. И то, что такой чувствительный и восприимчивый человек, как Рю Довон, только сейчас заметил изменения в себе, было лишь потому, что Чха Минхёк постоянно находился рядом.

Это была своего рода «предварительная обработка», только в стиле Чха Минхёка. Причин было много, но главная — решить проблему, возникшую из-за открывшегося Духовного Глаза.

Самый простой и эффективный способ был под рукой. Лучший способ опровергнуть предсказание Ли Чонъюна о бесчисленных страданиях — это передать Рю Довону свою силу, свою энергию. Так он сможет защитить себя сам, не полагаясь на талисманы.

И это работало. Пока Рю Довон был рядом с Чха Минхёком, он жил вполне спокойно, если не считать проблем, связанных с его грёбаными родителями. Чха Минхёк сам по себе был для него щитом, а во время работы, даже находясь на расстоянии, он постоянно поддерживал вокруг него свою ауру.

Решив проблему с Духовным Глазом, он поочерёдно разобрался и с остальными. Думаете, Рю Довон просто так смог с лёгкостью управляться с мечом? Как бы хорошо он ни был натренирован, он всё ещё человек. Его ненормально возросшая сила была исключительно влиянием Чха Минхёка.

Рю Довон впитывал его энергию, и его тело начало меняться, уподобляясь телу самого Минхёка в его истинной форме. Это было беспрецедентно. Честно говоря, даже Чха Минхёк был поражён, он не ожидал, что Рю Довон так быстро усвоит его силу и начнёт сбрасывать человеческую оболочку.

Конечной целью Чха Минхёка было довести Рю Довона до такого же состояния, в котором он находился сам, — до полного воплощения. Эта цель появилась у него с того момента, как Ли Чонъюн упомянул о теле, которое останется на земле. Раз причина смерти исчезла, зачем тогда делать его мертвецом и забирать в Преисподнюю? Если превратить его в воплощённое божество, просто носящее человеческую оболочку, всё закончится мирно. И никто из людей не увидит его мёртвого тела.

Судя по быстрым изменениям в Рю Довоне, это было вполне возможно. Даже если и был способ лучше, мозг Чха Минхёка додумался только до этого. И это уже было на пределе его возможностей.

Но почему… почему, когда всё идёт по плану, на душе так тревожно?

«Всё равно до его Линии смерти осталось всего ничего. Сейчас ему, конечно, тяжело, потому что его сосуд — человеческое тело… но под твоим влиянием ему будет гораздо легче пересечь черту и адаптироваться».

Ким Сокхо это прекрасно понимал. Рю Довон никогда бы не стал шаманом, так что Чха Минхёк не мог стать его божеством-покровителем. Он просто делился силой. Поэтому в глазах Ким Сокхо, как и в глазах Кё Субока, Рю Довон был всего лишь «рыбкой, которой повезло попасться на крючок». Удачливый человек, которого выбрали Кандидатом в Жнецы, который получил силу Командира Воинов Ада и даже меч, созданный им. Человек, которому так повезло, что, кажется, даже накопленные за прошлые жизни добродетели не могли бы обеспечить такой удачи.

Человек, который, наконец, сможет сбросить человеческую оболочку и попасть в Ад.

Смерть Рю Довона наступит при пересечении реки Самдочхон. Безболезненная, естественная, как дыхание. Такая тихая, что он даже не поймёт, что умер. Он просто закроет глаза, а откроет их уже в Преисподней, с чистой памятью, готовый к новой жизни. Ему будет дарована благородная смерть.

Вот в чём заключалась конечная цель всех действий Чха Минхёка: он делился силой, учил владеть мечом, шёл против всех, защищая и оберегая его.

«Проблема в тебе… генерал Чха, в тебе. Ты же не мог не заметить, правда? Ты же знаешь. Знаешь, что превращаешься в человека».

Ким Сокхо беспокоился о нём, но Чха Минхёку было плевать на его заботу. Он даже не собирался выяснять, почему он превращается в человека и в чём его обвиняют.

Честно говоря, на мгновение, на одно лишь короткое мгновение, он подумал: «Вот дерьмо». Одно дело — воплощаться в мире живых, чтобы свободно передвигаться, и совсем другое — полностью стать человеком.

Но его прямолинейная натура не позволяла ему долго копаться в этом. Он предчувствовал это ещё во время визита Царя Ёнчхона. Тот лично приказал ему сдать меч и отправиться в Доричхон. Значит, он будет заточён там, будучи человеком…

«Блять, да какая разница. Стану человеком, так стану. Умру ещё раз, и всё. Дважды умирал, что изменится от третьего раза?» — После этих слов Ким Сокхо надолго замолчал.

«Я, конечно, догадывался, но то, что ты даже не спросишь о причине, меня поразило. Генерал Чха, ты совсем не меняешься…» — он лишь вздохнул.

Чха Минхёк, послав его к чёрту, бросил трубку.

Он взял руку Рю Довона. Глядя на его спящее лицо, он подвёл итог разговору с Ким Сокхо.

Его мысли и планы не изменились. Наоборот, они стали лишь твёрже. Чха Минхёк всю жизнь слепо шёл к своей цели. Он был из тех, кто предпочтёт сразу убить, чем тратить время на то, чтобы заманивать жертву в ловушку. Он не знал обходных путей и всегда шёл напролом.

Поэтому он сотрёт и это грёбаное клеймо «кровных уз», прилипшее к Рю Довону. Он не хотел, чтобы в его новой жизни остался хотя бы малейший изъян. И ему было плевать, если кто-то будет тыкать в него за это пальцем.

— Всё просто, если смотреть прямо. Просто нужно делать по-своему. Но эти болтуны вечно всё усложняют. А я этого не люблю, — прошептал он. — Но в конечном итоге, я всегда оказываюсь прав.

«Так что хватит уже раздувать из мухи слона. Повторяю: стану человеком, так стану. Умру, так умру. Один раз, два, три, да хоть десять, блять, раз — сделаю, что велят. Что могут понять эти идиоты, которые даже не знают, что такое слепо любить кого-то?»

Он грубо провёл рукой по щеке. Чха Минхёк, который за всю свою жизнь просил лишь о переводе в кабинет получше, впервые по-настоящему чего-то захотел.

✧✧✧

Дремавшая на веранде Кумихо потёрла глаза передней лапой. «Вот же… В последнее время не ела свежей печени, и время, которое я могу поддерживать человеческий облик, сильно сократилось». Она тщательно вылизала лапку, улеглась в позу «буханки» и, наслаждаясь тёплым весенним солнцем, пошевелила усами. «Хорошо-то как, хорошо. Солнышко…» Семь её пушистых хвостов лениво покачивались.

— М-м-м… мур-м-м… — она даже замурлыкала. — «Погода отличная, вот бы сейчас свежей печёночки, было бы вообще идеально».

Перевернувшись на спину, белая лиса начала крутить в воздухе лапками, будто ехала на велосипеде.

— Здравствуйте.

— М-м-м, привет, — машинально ответила она и замерла. — «Кто это?! Здесь некому здороваться со мной на "вы"!».

Её веки дёрнулись, и она нахмурилась. Тень, упавшая на неё, была такой же большой, как в тот раз, когда приходил Чха Минхёк…

— А-а-а!

«Чёрт! Опять он! Уже и на "вы" перешёл, думает, я не отреагирую?!»

Вскочив, белая лиса кувыркнулась в воздухе и, вспыхнув, обернулась человеком. Не оглядываясь, она бросилась на задний двор и вскарабкалась на крышу.

— Уходи! — крикнула она, даже не посмотрев вниз.

Мужчина под крышей смущённо улыбнулся.

— Я пришёл к Кумихо-ним. Вы не уделите мне время?

— Кто ты?! Кто такой?! Ты же Чха Минхёк!

— Я? Меня зовут Рю Довон.

— Рю Довон, Чха Минхёк, какая разница!.. А?

«Рю Довон?» Имя было знакомым, но лица она не видела. Кумихо осторожно выглянула из-за края крыши. Внизу, улыбаясь ей, стоял мужчина, ростом похожий на Чха Минхёка, но с совершенно другим, очень красивым лицом.

«Красивый человек…» На мгновение она засмотрелась, но тут же встряхнула головой. «Чха Минхёк может наблюдать откуда-нибудь! Нельзя терять бдительность!»

— А… а ты, ты зачем меня ищешь? — несмотря на настороженность, в её глазах вспыхнул огонёк при виде такого красавца.

Рю Довон протянул руки.

— Простите, но не могли бы вы спуститься и поговорить? Если боитесь, я вас поймаю.

— По… поймаешь меня?..

— Да.

Он стоял и ждал, всё так же улыбаясь. Алые глаза Кумихо забегали. Он не притворялся добрым, как Чха Минхёк, а был добрым по-настоящему, и от этого сердце забилось чаще. Эти сильные руки, широкая грудь… казалось, он действительно безопасно поймает её и крепко обнимет. Кумихо прижала лапки к груди, но тут же замотала головой.

«Не ведись! Чха Минхёк тоже так делал! Тоже говорил "милая, я поймаю", протягивал руки, а когда я спрыгнула, схватил за шкирку, обругал и вытряс из меня талисман… стоп».

—Талисман?

Её алые глаза остановились. «Рю Довон… Точно, я слышала это имя. Это тот самый кандидат, для которого Чха Минхёк вытребовал у меня талисман. Почему пришёл он, а не Чха Минхёк? Что ему нужно?! Неужели срок действия талисмана истёк, и он пришёл за новым?»

Рю Довон всё ещё смотрел на Кумихо. Когда их взгляды встретились, её лицо залилось румянцем. «Какой же он ошеломительно красивый… Может, он добрый? Если я попрошу у него немного печени, он с радостью вспорет себе живот? Он ведь не такой, как Чха Минхёк».

Её мысли катились и катились, пока она сама, незаметно для себя, не спустилась по столбу и не оказалась перед Рю Довоном, который был на голову её выше.

— За-а-ачем я тебе-е?

Это точно был не Чха Минхёк. Тот бы уже схватил её за шкирку и обложил матом, а этот просто стоял и смотрел сверху вниз. «Странно… почему он всё время улыбается?..» В тот момент, когда его улыбка показалась ей жутковатой…

— Эй, а мы часто видимся.

Снизу, срезая мечом заросли роз, поднимался Чха Минхёк. Кумихо запоздало подпрыгнула.

— Так я и знала! Опять меня обманули! Опять! Кья-а!

Рю Довон подхватил её на руки, не давая сбежать, и принялся поглаживать по спине, пока она вырывалась.

— Успокойтесь. Всё в порядке.

— Пусти! Пусти-и! Отпусти, говорю!

Он крепко держал её бьющееся тело и продолжал успокаивающе гладить по спине. Под его большой и горячей ладонью она, казалось, начала успокаиваться, но, увидев сверкающие яростью глаза Чха Минхёка, в ужасе спряталась в объятиях Рю Довона.

— И-ик, я его боюсь. Я его ненавижу!

— Похоже, вы и правда его ненавидите, — сказал Рю Довон, обернувшись к Чха Минхёку.

— Да! Ненавижу! Даже если сдохнет, буду ненавидеть! — ответила за него Кумихо.

Чха Минхёк, понаблюдав за этим представлением, почесал переносицу.

— Совсем с ума сошла, хочешь, чтобы я тебе снова хвост отрубил? Говорить нормально не можешь?

— Сам говори нормально! И что мне делать, если я тебя ненавижу?! Ненавижу и всё!

— Думаю, хорошо, что я поднялся первым, — сказал Рю Довон и, укачивая Кумихо, как ребёнка, поудобнее перехватил её.

Чха Минхёку на мгновение вспомнился ребёнок на фан-встрече, и его сердце дрогнуло, но, увидев, как Кумихо коварно трётся головой о грудь Рю Довона, зарычал:

— Блять… эй, ты куда свою башку суёшь? Реально хвост отрубить?

— Вот видите! Видите, как он себя ведёт? И как мне его после этого не ненавидеть? — пожаловалась Кумихо Рю Довону, но, испугавшись угрозы, всё же сползла с его рук.

Рю Довон, посмотрев на спрятавшуюся за его спиной лисицу, встретился взглядом с Чха Минхёком, словно спрашивая разрешения. Тот недовольно кивнул.

— Кумихо-ним, не сочтите за наглость, но не могли бы вы мне помочь? — Рю Довон присел перед ней на корточки и осторожно взял её за пушистую белую лапку.

Кумихо, чья трансформация была неполной, отчего лапа осталась комком шерсти, покраснела, когда Рю Довон взял её.

— Что-о?..

«Красивый. Невероятно красивый». Его лицо могло очаровать даже привередливого духа. Рю Довон опустил брови, и его лицо тут же приняло трагическое выражение, словно за ним стояла сотня печальных историй. Кумихо, уже поплывшая от его красоты, лишь тупо хлопала глазами.

— Я уже второй день лежу с температурой, мне очень плохо. Но Минхёк-ним сказал, что если я обращусь к вам, вы сможете мне помочь. Сказал, что вы, Кумихо-ним, среди всех духов самая… всемогущая.

— …Чха Минхёк?

— Да.

В глазах Кумихо снова появился блеск. При звуке имени «Чха Минхёк» её улетевшее в облака сознание вернулось на землю и начало лихорадочно генерировать возражения. «Этот ублюдок никогда бы такого не сказал! Человек, который так говорит, не может иметь такие манеры!»

— Не ври. Он так сказал? — она метнула на Чха Минхёка испепеляющий взгляд.

Тот, кажется, понял, о чём она думает, и, заложив руки за спину, лишь растянул губы в улыбке.

— Да. Но мне правда сейчас очень плохо. Чувствуете, какой у меня жар? — Рю Довон приложил её пушистую лапку к своему лбу. — Ну как?

Он посмотрел на неё снизу вверх. Кумихо сглотнула. Его лоб и правда был раскалённым. И руки, и шея, которую она осторожно потрогала, тоже.

Он не врал, он был болен. Кумихо бросила взгляд на Чха Минхёка, а затем снова заглянула в глаза Рю Довону. Её алые глаза встретились с его голубыми, духовными. Взгляды переплелись. Она не могла моргнуть, словно кто-то держал её веки.

Чха Минхёк, заложив руки за спину, наблюдал за этой сценой, постукивая мечом по пятке. Он своими глазами видел, как в больнице у Рю Довона спала температура, и результаты анализов были в норме, так что их отпустили домой. Но стоило им вернуться, как жар поднялся снова. Температура подскочила до 39, и жаропонижающие, которые он принимал каждый час, не помогали.

Но Рю Довон, даже в таком состоянии, упрямо ходил на работу. Глотал бесполезные таблетки и улыбался на камеру. Упрямства ему было не занимать.

На самом деле, особого решения не было. Всё это происходило потому, что Чха Минхёк был рядом, а Рю Довон хотел его. Таблетки и уколы давали лишь временный эффект. Он не особо надеялся на Кумихо, но пришёл к ней, потому что она, по крайней мере, умела обращаться с талисманами и могла хоть что-то попробовать сделать. По дороге он рассказал Рю Довону, как сильно его ненавидит Кумихо, и тот вызвался пойти первым, что и привело к этой сцене…

Левая бровь Чха Минхёка подёргивалась. «Сможет ли эта пушистая тварь сбить жар и направить его энергию в нужное русло? Что-то я сомневаюсь».

— Всё не так. Энергия этого ублюдка, Чха Минхёка, просто переливается через край, — долго всматриваясь в глаза Рю Довона, покачала головой Кумихо.

«Так я и знал». Чха Минхёк сорвал росший у ног сорняк и принялся его жевать.

— Но чтобы так переполняться энергией… м-м… это не так-то просто… Обычно, когда у людей только открывается Духовный Глаз, они самые лакомые кусочки, но-о… м-м, тут… слишком много энергии. Конечно, его будет лихорадить. У-гу.

Бормоча себе под нос, Кумихо, кажется, нашла причину. Она вскочила, схватила Рю Довона за штанину и громко закричала:

— Ты что, спал с ним?!

Издалека к ним приближались голубые огоньки. Это были Токкэби, пришедшие, чтобы выгнать человека, умудрившегося прорваться через их барьер, и этого грёбаного Чха Минхёка. Рю Довон, заметив парящие в воздухе огоньки, нахмурился, подумав, что ему показалось.

— Что это?

— Ты что, Токкэби никогда не видел? Так ты спал с ним или нет?!

«А, Токкэби… Теперь я и их вижу. Странное чувство — вроде бы удивительно, а вроде и нет». Рю Довон, который и не подозревал, что встреченный им дважды Чхорян был Токкэби, посмотрел на Кумихо и ответил:

— Да, спали.

Кумихо издала пронзительный визг.

— Ты что, собираешься принять этого разбойника своим божеством, раз спишь с ни-и-им?!

Её крик эхом прокатился по горам. Чха Минхёк, наблюдавший за этим, с криком «да я тебя сейчас!» выхватил меч. При виде меча огоньки Токкэби тут же окружили их, готовясь к бою. Ситуация стала взрывоопасной.

— Я не злю-ю-юсь, — тут же сдулась Кумихо, понизив голос.

Рю Довон ждал, пока всё уляжется. И хотя он не вмешивался, обстановка быстро разрядилась. Чха Минхёк уже собирался убрать меч. И тут…

— Думаю, я здесь самый младший, но я всё-таки совершеннолетний.

— М-м?.. — Кумихо непонимающе посмотрела на Рю Довона.

Тот тоже посмотрел на неё.

— Я не несовершеннолетний. Почему я должен выслушивать упрёки в том, что занимался сексом, от того, кого вижу впервые? — спокойно спросил он.

Кумихо вздрогнула. Чха Минхёк серьёзно кивнул. «Стопроцентно прав. Он же не ребёнок. Хотя, по сравнению со мной, конечно, совсем юнец. Хм, почему я вдруг почувствовал себя старым развратником? Но я же красивый и крутой. Значит, имею право. Или этого недостаточно?»

— Н-но… но это… — Кумихо не нашлась, что ответить, и лишь вращала глазами.

Рю Довон протянул руку к приблизившимся огонькам Токкэби. Те тут же шарахнулись в сторону. От этого пылающего жаром человека исходила мощная аура Чха Минхёка.

— Что значит «принять божеством», я не понимаю. А что касается секса, то это уже случилось, и прошлого не воротишь. И я не могу обещать, что этого больше не повторится.

Каждое его тихое слово вводило в ступор нечеловеческих существ. Лишь Чха Минхёк улыбался улыбкой победителя. «Не может обещать, что этого больше не будет… Значит, ему понравилось. Говорю же, я хорош в этом деле».

Рю Довон снова присел перед застывшей с глупым выражением лица Кумихо и взял её за лапку, покачивая её, как будто играя с котёнком или щенком.

— Меня интересует только одно. Вы можете хоть немного сбить мне температуру? Из-за болезни я не могу нормально работать.

Он улыбнулся, прищурив глаза, как делал это для фанатов.

— Ч-что-о… что-о-о…

Ноги Кумихо подкосились, и она неловко плюхнулась на землю.

✧✧✧

Сидя на веранде рядом с Чха Минхёком и глядя на плывущие по небу облака, Рю Довон спросил:

— Это правильно?

Чха Минхёк, державший между пальцами незажжённую сигарету, повернулся к нему.

— А что, сомневаешься? По-моему, ты её отлично соблазнил. Сказал же, что тебе нужно только сбить жар.

Кумихо, которая веками соблазняла людей и пожирала их печень, была сражена наповал фансервисом. Рю Довон коротко вздохнул.

— Да. Но… знаете, это так странно. Я никогда не был в такой ситуации. Думал, что смогу ко всему приспособиться, но в то же время сомневаюсь, можно ли ей доверять. Наверное, такова человеческая природа. Или это я такой подозрительный.

Он говорил это просто так, от нечего делать. Можно было бы списать это на бред из-за температуры, но Чха Минхёк выслушал его и дал дельный ответ:

— Кумихо — та ещё истеричка, но она не врёт.

— Да, — тихо усмехнувшись, ответил Рю Довон.

Он смотрел на грязный синий комок, катавшийся по земле. Этот комок — маленький Токкэби — с самого начала носился по двору, фыркал и кувыркался, требуя к себе внимания. Рю Дово-то молчал, но Чха Минхёк не выдержал:

— Эй! Хватит мельтешить!

Аги-токкэби замер посреди кувырка в нелепой позе. Одноногий, он плюхнулся на землю и с такой силой фыркнул, что поднял облако пыли. Красивым его назвать было сложно, но всё равно он был милым. Наверное, потому что ребёнок.

— Он старше тебя, — равнодушно бросил замечание Чха Минхёк, словно прочитав его мысли.

Рот Рю Довона немного приоткрылся.

— А, вот как. Тогда, Минхёк-ним, сколько вам лет? Если этот Токкэби-ним старше меня…

— Мне? Сколько же мне лет… — Чха Минхёк на мгновение закатил глаза, пытаясь сосчитать, но бросил это дело. Он и не помнил, когда в последний раз считал свои года. Разница в возрасте с Рю Довоном была настолько огромной, что её даже не имело смысла считать. Настоящий старый развратник.

Но даже если он и забыл, сколько ему лет, было важно, какой тип предпочитает Рю Довон: старше, младше или ровесников.

— …Тебе нравятся постарше? — он надеялся, что ответ будет положительным.

Рю Довон пожал плечами.

— Я никогда особо не думал о возрасте… Но если так подумать, я ни разу не встречался с теми, кто младше. Я и сам не такой уж старый. Тот, кто младше меня, — совсем… ребёнок.

«Двадцать семь лет — это разве не ребёнок? По сравнению со мной — да, новорождённый младенец… но по сравнению с его ровесниками — вроде не так уж и молод. И, кстати, он так тонко намекает, что у него было немало отношений. Мне сейчас злиться или просто пропустить мимо ушей? Может, ему нравится меня бесить? Но нельзя показывать вида. Потому что, потому что!..»

— А мне нравятся те, кто младше, — важно произнёс Чха Минхёк. Он должен был показать все добродетели (очень) старшего партнёра, который не позволяет собой манипулировать.

Рю Довон закинул ногу на ногу. Аги-токкэби покосился на него. Кажется, он хотел поиграть.

— И на сколько же я вас младше?

«Вот же ж… Я даже не сказал, что имею в виду его, а он сам всё понял». Чха Минхёк кашлянул. У него, конечно, был временный возраст для мира живых, но это была фикция, так что говорить об этом не стоило.

— Я не знаю.

— А когда у вас день рождения?

Чха Минхёк задумался, почёсывая щеку.

— Этого я тоже не знаю.

— Вы ничего не знаете. Вы не хотите отвечать или правда не помните?

— Правда. Я даже не помню, когда умер, откуда мне знать день рождения? Я так давно не считал свои года, что всё забыл. Если бы помнил, нашёл бы предлог, чтобы что-нибудь с тебя содрать.

Рю Довон не стал больше расспрашивать. Это было в духе Чха Минхёка. «А мы ведь, кажется, впервые говорим о таких обычных вещах?.. Столько времени провели вместе, даже не зная возраста друг друга. Хотя вначале я даже его имя неправильно запомнил».

Они познакомились в марте, а уже близился конец мая. Рю Довон долго смотрел на дату «22 мая» на экране телефона. Восемь дней. Через восемь дней его не станет в этом мире.

Для кого-то это были долгие восемь дней, для кого-то — слишком короткие. А для него, того, кто умрёт через восемь дней? Он приехал в глухой лес, где даже телефон не ловит, чтобы сбить температуру, и теперь ждёт лекарство от Кумихо, глядя на катающегося по земле Токкэби.

«Смешно. Какая же смешная жизнь. Но если бы она не была смешной, она была бы трагичной. Я мог бы умереть в муках, не в силах вырваться из плена секундной стрелки. Может, смешная жизнь — это и лучше? Стоит ли мне благодарить Чха Минхёка за то, что он вытащил меня на этот уровень?»

— Тогда можно я придумаю вам день рождения?

Чха Минхёк посмотрел на него, как на сумасшедшего. Рю Довон показал ему экран телефона.

— Как насчёт сегодняшней даты? 22 мая. Голубое небо, немного облаков. Тёплый, ласковый ветер.

— …

— Отличный день для дня рождения, правда?

— Что за…

Вот так, ни с того ни с сего, у него появился день рождения. Так просто.

— Если вам не нравится дата, можно выбрать другую.

День рождения… Для Чха Минхёка это было что-то исключительно человеческое. У него и в человеческой жизни не было дня рождения, и, глядя на людей, которые так трепетно к нему относились, он всегда думал: «И что в этом такого?»

— …Мне всё равно.

Но когда этот особенный день подарили ему, он растерялся.

— Хорошо. С днём рождения.

Чха Минхёк ошарашенно уставился на него. Ему никогда в жизни не говорили «с днём рождения», и он не знал, как реагировать, поэтому просто сидел, как идиот. Он даже не мог съязвить и потребовать подарок. Он подумал, может, Рю Довон бредит из-за температуры, но тот лишь легко коснулся его щеки, а затем снова стал смотреть на пейзаж, спокойный, как дуновение ветра.

«Чёрт, внутри всё так чешется. Не могу же я вытащить свои внутренности, почесать их и засунуть обратно! Может, у меня сейчас глаза, нос и рот разбегутся по лицу и начнут кататься по земле, как у этого Токкэби? Или это из-за того, что я превращаюсь в человека, и мои эмоции скачут?»

Аги-токкэби подкрался и свернулся у ног Рю Довона. Тот, как ни в чём не бывало, стряхнул с него грязь и ласково спросил, как его зовут.

«Он и мне день рождения придумал так же просто, как спросил имя у этого малыша? Нет ведь? Нет. Я же другой. Я не этот грёбаный Токкэби. Стряхнуть грязь и придумать день рождения — это совершенно разные вещи. Такое делают только для тех, кто нравится».

— Эй.

«Я тебе нравлюсь?» — хотел спросить он. Но не успел. Из-за дома, где она долго гремела посудой, вышла Кумихо с глиняной пиалой, наполненной тёмной жидкостью.

Чха Минхёк покачал головой, глядя на Рю Довона. Аги-токкэби обнял его ногу и начал тереться. Хоть Чха Минхёк и понимал, что тот просто ластится, его это раздражало. Он схватил Токкэби за шкирку и отцепил.

— Ты чего к ребёнку пристал, он же ничего не сделал?! — взвизгнула Кумихо.

Рю Довон посмотрел на малыша, который тут же начал враждебно плеваться в сторону Чха Минхёка. Его поразила такая резкая смена настроения — с ним он был таким ласковым. «Почему они так не любят Чха Минхёка? Из-за его грубости? Резких слов? Но за этой грубостью скрывается забота».

— Пей. Не знаю, поможет ли, но я старалась, — протянула Кумихо пиалу.

Рю Довон взял её и перевёл взгляд с чёрной жидкости, напоминающей яд, на семь её покачивающихся хвостов. Может, ему показалось, но они выглядели заметно поредевшими.

— Это можно пить? — с усмешкой спросил он.

Кумихо подпрыгнула.

— Ты думаешь, я бы дала тебе яд? Ты меня подозреваешь? Меня? После того, как я дала тебе талисман, ты смеешь меня подозревать?!

— А что вы туда добавили?

— Не спрашивай, а пей скорее, пока не выдохлось! Ничего плохого там нет.

Запаха не было… Он посмотрел на Чха Минхёка. Тот с отсутствующим видом кивнул, мол, пей. На глазах у Кумихо и малыша-Токкэби Рю Довон поднёс пиалу к губам. Чёрная жидкость коснулась губ и тут же, словно всосавшись, исчезла в горле. На вкус это напоминало заваренный сигаретный пепел.

— Глотай, глотай.

Протеиновый коктейль, который он пил каждое утро, по сравнению с этим был нектаром. Сдерживая рвотный позыв, Рю Довон допил всё до дна, вернул пиалу и прикрыл рот рукой. Увидев его скривившееся лицо, Кумихо протянула ему на ладони красный, как её глаза, шарик.

— И вот это съешь.

— А это… ха… это что? — от отвратительного вкуса его передёрнуло. Он быстро замолчал, боясь, что его стошнит, и постучал себя по груди.

Чха Минхёк, до этого сидевший молча, встал, взял шарик из её руки и рассмотрел его.

— Это же леденец. Подумаешь, великая вещь.

— Ничего ты не понимаешь! Чтобы перебить горький вкус, леденец — лучшее средство! — гордо заявила Кумихо, но, увидев, что Чха Минхёк замахнулся, чтобы бросить леденец, спряталась за спину Рю Довона.

Чха Минхёк протянул леденец Рю Довону.

— Скажи: «А-а»,

— Дайте, я сам. — Он прикрыл рот, опасаясь, что от него пахнет, но Чха Минхёк убрал его руку. А затем и ту, что прикрывала рот.

— Что…

Не успел он ничего сказать, как его губ коснулось что-то мягкое. Губы Чха Минхёка. Рю Довон от неожиданности приоткрыл рот, и тот тут же засунул ему леденец внутрь и отстранился.

— Чем от тебя может пахнуть? Ничем не пахнет, — невозмутимо пробормотал он и пошёл за своим мечом.

Щека Рю Довона раздулась от леденца. Кумихо застыла с открытым ртом, не веря своим глазам.

— …

— …

В тишине каркнула птица. Рю Довон, перекатывая во рту леденец, уставился в небо.

— Ик… ик… — с опозданием начал икать Аги-токкэби.

Кумихо, очнувшись, закрыла ему глаза и завопила:

— Совсем с ума сошёл! Тут же две пары глаз смотрят, что ты творишь?! Бесстыдник! Стыда у тебя нет! Аги-токкэби уже всё понимает!

Чха Минхёк, не обращая внимания на её вопли, приложил руку ко лбу Рю Довона. «Вот это да». Что бы она ему ни дала, но раскалённый лоб тут же стал прохладным. Он ни на что не надеялся, а результат превзошёл все ожидания. «Всё-таки эта лиса — не просто истеричка».

— А что, ты никогда не видела, как принимают подарок на день рождения? — лениво бросил он, не желая утруждать себя ответом.

Кумихо моргала так, словно её ударили по голове этой самой глиняной пиалой.

Неизвестно, как долго продержится жаропонижающий эффект, но результат был мгновенным. «Значит, можно будет потом тихонько прийти, когда Рю Довон уснёт, и взять ещё пару порций». Чха Минхёк обнял Рю Довона, который стирал пот со лба. Тот, молча обдумывая его слова о «подарке на день рождения», слегка оттолкнул его.

— Я потный.

— Это потому, что жар спал. Пойдём, — Чха Минхёк прижался к нему ещё плотнее, словно ему было плевать на пот, и даже наоборот.

— Подождите. Я только попрощаюсь.

— С кем ещё прощаться? — недовольно проворчал Чха Минхёк, но Рю Довон всё равно поклонился застывшим, как статуи, Кумихо и малышу-Токкэби.

— Мы пойдём. Не знаю, когда увидимся, но… — алые глаза Кумихо забегали. Рю Довон, глядя ей прямо в глаза, сказал: — Спасибо за помощь. Если будет возможность, увидимся снова.

— …

— Тогда, — …кхык, — Аги-токкэби икнул и помахал ему рукой.

Кумихо тупо смотрела вслед уходящим Рю Довону и Чха Минхёку, а затем пробормотала себе под нос:

— Что это было…? Какой ещё день рождения… Ещё кто-нибудь подумает, что он человек…

✧✧✧

По дороге в Сеул Рю Довон спал. Чха Минхёк хотел сказать ему, чтобы тот лёг на заднее сиденье, но боялся, что если разбудит, тот больше не уснёт, поэтому оставил его спать на пассажирском, хоть это и выглядело неудобно.

Глядя на Рю Довона, который, прислонившись головой к стеклу, спал как убитый, Чха Минхёк каждые десять минут трогал его лоб. В отличие от больничных лекарств, снадобье Кумихо действовало долго. Даже когда они съезжали с автомагистрали, лоб Рю Довона оставался прохладным. От спавшего жара он вспотел, но его дыхание было ровным и спокойным.

Машина, въехав в город, направилась не в сторону горы Буксан, а в Чхондам-дон. Всё из-за одного звонка от директора агентства, поступившего, когда они проезжали пункт оплаты. Директор, думая, что трубку возьмёт Рю Довон, предложил заехать в офис, чтобы обсудить расписание на следующую неделю. Но на звонок ответил Чха Минхёк и обложил его матом, обозвав безмозглым ублюдком.

Ошарашенный директор, заикаясь, спросил, кто это. Чха Минхёк хотел было ответить «не твоё дело», но, подумав о Рю Довоне, сказал: «Телохранитель». Директор, который был весьма благосклонен к Чха Минхёку, списал его грубость на стресс от вождения и снова попросил заехать.

«Тащить в офис парня, у которого только-только спал жар, блять…» Но Чха Минхёк всё равно ехал в офис. Он решил, что сам заберёт все материалы, раз уж он притворяется и менеджером, и телохранителем, а Рю Довон пусть ещё немного поспит в машине. В Сеуле даже днём в будни были пробки, но Чха Минхёк, боясь разбудить Рю Довона, вёл машину на удивление спокойно, не поддаваясь своему обычному нетерпению.

— Ах… — Рю Довон, пошевелившись, открыл глаза.

Чха Минхёк как раз искал парковочное место. Увидев в дальнем углу свободное пространство, он поехал туда, но обнаружил, что там впритык припаркована малолитражка. Он недовольно скривился.

— Чёрт. Неужели нельзя было нормально припарковаться? — он вывернул руль и поехал дальше по парковке.

Рю Довон, глядя на ворчащего Чха Минхёка, который жаловался, что на платной парковке нет мест, указал в сторону.

— Вон там есть место.

— Где?.. А, проснулся. Как себя чувствуешь?

— В порядке.

— Ты всегда так говоришь.

— Правда, в порядке. Жар спал, и телу стало так легко, жить можно.

Бумажные полотенца были на заднем сиденье, поэтому Рю Довон, вытащив салфетку, промокнул пот, огляделся и взял бутылку воды. После жара его мучила жажда. Выпив полбутылки, он почувствовал, как туман в голове рассеивается. За это время Чха Минхёк припарковался и отстегнул ремень. Его большая ладонь легла на лоб Рю Довона.

— Спала.

— Да. Похоже, то лекарство хорошо помогло.

— Обычно то, что невкусное, — полезное, — сказав это, он подумал, что сравнение, возможно, неудачное, но главное, что жар спал.

Чха Минхёк вышел первым, обошёл машину и открыл пассажирскую дверь, протянув руку, чтобы помочь Рю Довону выйти. «В этом нет необходимости…» Взявшись за горячую, как его недавний жар, руку, Рю Довон вышел и потянулся.

— Мы на парковке агентства?

— Ага. Этот твой, как его, дружок-недомерок, попросил заехать. Он позвонил, когда ты спал, я ответил.

— Директор?

— Угу.

— Наверное, по поводу расписания…

— Мог бы и по телефону всё сказать, обязательно было тащиться сюда?

Рю Довон усмехнулся. Он понимал, что Чха Минхёк, хоть и ругался, делал это ради него. Они шли, держась за руки, но на выходе с парковки Чха Минхёк отпустил его руку. Рю Довон замер с рукой в воздухе, глядя на него.

— Почему вы отпустили?

Чха Минхёк кивнул на людей, идущих по улице.

— Чтобы у тебя не было проблем. Вдруг кто-нибудь сфотографирует, как мы идём за руку.

— А.

«Он это из заботы». Рю Довон пожал плечами.

— Такое чувство, будто у нас тайный роман.

— Так говорят только те, у кого были романы. У меня не было, — от его простого ответа Рю Довону захотелось рассмеяться. «Мило».

«А что такое роман? Ты целуешься, занимаешься сексом и живёшь с человеком, которого сейчас держишь за руку. Если это не роман, то что тогда?» — хотелось поддразнить ему. В то же время стало интересно, что Чха Минхёк вкладывает в это понятие. Неужели он из тех, кто считает романом только то, что начинается с официального признания с букетом цветов?.. К сожалению, Рю Довон не мог ему этого дать. Дней, которые он прожил, было уже гораздо больше, чем тех, что ему остались.

«Как же больно». Осознавать и признавать, что твоё сердце не просто принадлежит кому-то, а тянется к нему всей тяжестью, но не иметь возможности сделать шаг навстречу. Он тянулся к нему, преодолевая пол, само существование, но не мог показать этого. Если бы они встретились раньше… то есть, если бы не продолжительность жизни… если бы их история была похожа на сюжет из дорамы или фильма, со случайной встречей и романтикой на грани жизни и смерти.

«Может, тогда было бы не так горько?»

Но мечты, которым не суждено сбыться, зашли слишком далеко. На самом деле, для сюжета дорамы или фильма больше подходили не его фантазии, а то, что происходило прямо сейчас. Человек, который после смерти станет Жнецом, и Командир Воинов Ада, охраняющий остаток его жизни. Где ещё найдёшь такой синопсис?

Рю Довон, как ни в чём не бывало, коснулся плеча Чха Минхёка, а затем обнял его, положив руку на другое плечо и легко похлопав.

— Что такого в том, что мужчины держатся за руки? Люди, которые видят в этом что-то странное, всё видят в странном свете.

— Правда?

— Да. А если и появятся фотографии, я просто скажу, что мне было плохо, и вы меня поддерживали.

— А, вот оно что. Ты умный.

Лицо Чха Минхёка просияло, и он тут же схватил его за руку. Их плечи соприкоснулись. Рю Довон и правда чувствовал головокружение после жара, и, опираясь на Чха Минхёка, идти было легче. Прохожие узнавали его, бросали косые взгляды, но открыто фотографировать никто не решался.

Войдя в здание, Рю Довон отпустил руку. Чха Минхёк, обменявшись лёгкими приветствиями с сотрудниками, последовал за ним не в переговорную, а прямо в кабинет директора. Его скучающее выражение лица постепенно сменилось на озадаченное. Чем ближе они подходили к кабинету директора, расположенному вдали от рабочих мест, тем сильнее становился гнилостный запах злого духа. На полу виднелись тёмные пятна его слизи.

Чха Минхёк поднял голову. Помимо смрада, в воздухе витал ещё один, очень, очень знакомый запах. Точнее, не запах, а след…

…След Кё Субока. Он отчётливо ощущался из-за двери. Чха Минхёк плотно сжал губы.

Рю Довон, тоже что-то почувствовав, обернулся. Их взгляды встретились и одновременно устремились на закрытую дверь кабинета.

Чха Минхёк, наложив барьер, чтобы никто не мог войти, одним рывком сократил расстояние и встал перед Рю Довоном. Красный отблеск, вспыхнувший в его зрачках, залил всё глазное яблоко. Его красные, как угли, глаза, казалось, просвечивали сквозь дверь.

— Ты оставайся здесь. Не входи, пока я не позову.

— …

Чха Минхёк распахнул стеклянную дверь. Взгляд Рю Довона метнулся в открывшийся проём. Силуэты директора на диване и мужчины напротив были размытыми, но по мере того, как дверь закрывалась, становились всё чётче. Проседь в сальных волосах, смуглая кожа, тучное тело, неопрятная одежда — как только все эти детали сложились в единую картину, Рю Довон забыл, как дышать.

Это был его отец.

Как только он осознал это, его сердце бешено заколотилось.

Он не ошибся. Это точно был его отец.

Рука, согретая теплом Чха Минхёка, похолодела, кровь отхлынула от лица, устремляясь к ногам. Стук сердца был таким громким, что казалось, он его поглотит.

«Отец. Отец, отец там. Почему. Зачем. Зачем?!»

— Хак, хх…!

Дыхание перехватило, сердце, казалось, застряло в горле, перед глазами всё поплыло. Не удержавшись на ногах, Рю Довон рухнул на пол и пополз, словно пытаясь спастись бегством.

Он думал, что когда повзрослеет, всё пройдёт. Думал, что взросление станет оружием, которое поможет подавить его ужасную обсессию, и что, если он когда-нибудь снова встретит родителей, то сможет поздороваться с ними спокойно, по-взрослому. Иногда приветствие — это демонстрация силы. Приветствие, обращённое к тому, кто не заслуживает прощения, — это безупречная защита. Он хотел показать им, что у него всё хорошо. Но нет. Причина его обсессии превратила взрослого в ребёнка. Детство Рю Довона обрушилось на него ураганом.

В ушах снова зазвучало тиканье часов, которые, как он думал, давно сломал.

Тик-так, тик-так, тик-так.

Невидимые напольные часы снова возникли перед ним, показывая три часа ночи. Но это было не просто тиканье — по всему телу Рю Довона разливалась мучительная боль, словно он был заперт внутри этих часов, подвешенный за шею на их стрелках.

— Кх… ха-а… х-ха… — он судорожно дёргался, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл дальше гортани.

Пальцы, отчаянно цеплявшиеся за пол, согнулись, сжимаясь в кулаки.

Слизь, оставленная злыми духами, приняла причудливые формы и поползла к Рю Довону, извиваясь вокруг него.

[Довон-сси! Вы в порядке?]

[Довон-сси! Довон-сси!]

[Довон-сси! Я спрашиваю, вы в порядке?!]

[Довон-сси! Хи-хик, Довон-сси! Довон-сси!]

Голоса, скачущие по разным тональностям, превращались в тиканье множества часов, готовых сомкнуться на его горле. Чем громче становился этот хор из ошмётков плоти, тем сильнее Рю Довон сжимал кулаки. Он собрал все оставшиеся силы и заставил себя подняться. Его глаза налились кровью, став такими красными, что голубой цвет Духовного Глаза полностью исчез.

[Ки-ик! И-ик! Довон-сси, Дово-он!]

[До… кья-а!]

Раздавленная подошвой его ботинка слизь зашипела и прилипла к полу. Джик, джик. Рю Довон продолжал яростно растирать испачканную слизью подошву по полу.

[И-ик!]

[Уэ-э-э… э-э-эк!]

Капли пота падали на пол, туда, где от слизи не осталось и следа. Призрак напольных часов исчез. Бесконечное тиканье стихло. Рю Довон тяжело, прерывисто дышал. Он справился. Впервые. Впервые он остановил тиканье сам.

Он так сильно сжимал кулаки, что ногти впились в ладони, оставив на них багровые полумесяцы. Тук-тук-тук. Сердце всё ещё бешено колотилось. Его налитые кровью глаза устремились к закрытой двери кабинета. Он сделал один шаткий шаг, и в этот момент…

БА-БАХ!

Дверь с такой силой распахнулась, что едва не слетела с петель, и из неё вышвырнули чьё-то крупное тело. Рю Довон ошеломлённо посмотрел на мужчину, катавшегося у его ног.

— Кх… а-а… и-ик!

Мужчина, скорчившийся от боли, был его отцом.

Этот жалкий, дрожащий человек, что сжался в комок, закрыв голову руками, как напуганный ребёнок, был его отцом. Отцом, который разрушил его детство. Его тело было покрыто ошмётками злых духов, превратившими его в ходячую кучу нечистот.

Рю Довон застыл на месте. Он не мог пошевелиться. Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, он может умереть прямо сейчас, даже победив это грёбаное тиканье. Руки затряслись.

Рю Сончхоль. Шестьдесят два года.

Он никогда, ни на одно мгновение, не забывал ни имени, ни возраста своего отца. Эта простая информация сейчас царапала его кожу.

— Куда бежишь, а?

Чха Минхёк, переступив через лежавшего без сознания директора, схватил мужчину за шкирку и рывком поставил на ноги. Тот забился в припадке.

— Пусти! Пусти-и! Отпусти, говорю!

Слюна брызгала из его рта. Он даже не узнал сына, стоявшего прямо перед ним. Его лицо, залитое слезами и соплями, взгляд, полный ужаса, и штаны, пожелтевшие от мочи, — всё это вызвало в Рю Довоне бурю неописуемых эмоций.

«Ха». Рю Довон, наконец выпустив застрявший в горле воздух, прошептал, глядя на мужчину, бьющегося в истерике:

— Почему… вы так живёте?

«Почему. Почему ты до сих пор такой? Почему?» Он думал, что забыл, думал, что похоронил это под толщей времени, но это была ложь. В тот миг, когда их взгляды встретились, все воспоминания семилетнего ребёнка нахлынули разом. Отец крушит мебель. Отец, с трудом волочащий свой жирный живот, бьёт маму. Отец, швырявший вещи в его одеяло, где он прятался, хохочет, обзывая «уродцем».

Отец, который и был тем самым тиканьем часов.

И вот этот отец стоял перед ним — жалкий, ничтожнее бумажного листа. Рю Довон не чувствовал облегчения. Наоборот, его захлестнула такая ярость, что он не мог её контролировать. Слёзы хлынули из глаз. Казалось, бешено колотившееся сердце переместилось ему в глазницы, и вместо слёз наружу рвался кипящий плач.

— А-а-а-а!

Чха Минхёк одной рукой грубо схватил мужчину за лицо и швырнул его обратно в кабинет. Дверь, которую он даже не трогал, закрылась сама.

Он сделал вид, что не замечает беззвучно плачущего Рю Довона, чьи глаза были красными от гнева и слёз. Его бесило, что тот, кто не проронил ни слезинки, узнав о собственной смерти, теперь плачет из-за этого. И чем сильнее это его бесило, тем меньше ему хотелось оставлять в живых человека, заставившего Рю Довона плакать. Линия смерти, назначенная на 30 мая… Что ж, можно просто передвинуть её на пару дней.

— Не плачь. Зачем плакать из-за такого дерьма?

Но он всё равно не выдержал и повернулся. Невозможно было оставаться в стороне. Он грубо вытер слёзы с лица Рю Довона тыльной стороной ладони и посмотрел ему прямо в глаза.

— …

«Ах. Как описать это чувство?» У ощущений много форм, но то, что он испытывал сейчас, глядя в эти налитые кровью глаза, — хуже худшего. То хрупкое подобие счастья, что он ощутил, было разрушено в одно мгновение, и это вызывало чудовищную ярость.

Он знал, что Рю Довон плачет не от горя. Он, как и сам Чха Минхёк, плакал от ярости, которую не мог сдержать. Но ему было ненавистен сам факт, что он тратит эмоции на этого ничтожного человека.

«Пятно. Ты тот, на ком не должно быть пятен. Почему на твоём последнем жизненном пути должно остаться это пятно? Я этого не хочу».

— Я так… так зол… — это было сказано не Чха Минхёку, а скорее самому себе.

Но Чха Минхёк, подавив собственную ярость, заставил себя слушать.

— Знаю. Я не могу понять всё, что ты сейчас переживаешь, но я сочувствую.

Рю Довон опустил голову. Сверху на него упали слова Чха Минхёка:

— Но у тебя ведь есть я.

Широкие плечи дрогнули.

— У тебя есть я, — повторил Чха Минхёк, вбивая эти слова, как гвозди.

Неважно, зол ли ты, грустишь, рад или сбит с толку от смеси всех этих чувств. Не бойся. У тебя есть я.

Рю Довон не отвечал, по-прежнему опустив голову. Чха Минхёк бросил взгляд за барьер, где уже собрались Ли Чонъюн и отряд Жнецов. Их было немного, но если они здесь со своим командиром, это означало одно из двух: либо имя отца Рю Довона внезапно появилось в списке мертвецов, либо они предвидели, что Чха Минхёк сам всё уладит, и прибыли заранее. В любом случае, они подготовили ему сцену.

Чха Минхёк кивком разрешил им войти. Ли Чонъюн и его отряд прошли сквозь барьер. Чха Минхёк тыльной стороной ладони погладил Рю Довона по волосам. «Раз Ли Чонъюн здесь, он сотрёт все воспоминания о том, что здесь произошло».

— … Не делайте этого, — прошептал Рю Довон, не поднимая головы.

«Что он имеет в виду? Что "не делать"? Стирать воспоминания? Или убивать человека, который является твоим отцом?»

Рю Довон не обернулся на тех, кто стоял позади. Он поднял голову и, не отрывая взгляда от Чха Минхёка, твёрдо повторил:

— Не убивайте его. И не стирайте мои воспоминания.

— …

— Прошу вас. Не делайте этого…

Это была просьба? Мольба? Или нечто среднее? Но какими бы ни были истинные намерения Рю Довона, на этот раз Чха Минхёк не собирался его слушать. Он наклонился и прижался губами к его веку. Он мягко, но настойчиво поцеловал дрожавшую кожу, словно ставя печать, и прошептал:

— Забудь. Ты ничего не видел.

Это прозвучало как приказ, который он отдавал уже не раз. Рю Довон закусил губу, ощущая знакомое тепло на своей ледяной коже.

Чха Минхёк прикрыл ладонью лоб Рю Довона и холодно распорядился:

— Стирайте.

Пускай это решение и выглядело безжалостным, для Рю Довона так было намного лучше.

Ли Чонъюн, всё это время ждавший в стороне, глубоко вздохнул и шагнул к нему. Рю Довон пустым взглядом следил за спиной Чха Минхёка, скрывшегося за дверью кабинета. Его глаза, ещё мгновение назад налитые кровью, стали совершенно чистыми, словно ничего и не было.

— Прошу прощения. Не беспокойтесь, боли не будет.

В тот же миг всё погрузилось во тьму. Ли Чонъюн сказал, что больно не будет, но Рю Довон почувствовал, как его горло словно слегка сжали, перекрывая дыхание. А затем откуда-то снизу, от самых ступней, поднялась горячая волна и затопила сознание.

Он не успел даже осознать, какой горячей была ладонь, накрывшая его глаза и лоб, как его собственная рука безвольно упала. Один из ждавших Жнецов подхватил его обмякшее тело. Ли Чонъюн снова приложил ладонь ко лбу Рю Довона.

— А-а-а-а-а!

В ту же секунду из кабинета директора донёсся чудовищный вопль. Он был похож на предсмертный крик, но, к счастью или к несчастью, жизнь в человеке, принимавшего на себя всю ярость Чха Минхёка, ещё теплилась.

Прошло какое-то время. Крики сменились всхлипами и жалкими мольбами о пощаде. Дверь открылась, и вышел Чха Минхёк. Он огляделся и заметил Рю Довона, который сидел, прислонившись к дальней стене без сознания.

— Моя нога! Моя нога! А-а-а! Вызовите полицию!

— Скотина. Я тебя в живых оставил, а ты всё никак не заткнёшься? — процедил он свозь зубы, даже не взглянув в его сторону, Мужчина, истошно вопивший секунду назад, тут же захлопнул рот. Чха Минхёк молча указал Ли Чонъюну, который ждал, в сторону кабинета директора.

— Этим тоже сотрите.

Ли Чонъюн удивлённо повёл бровью — выбор Чха Минхёка был неожиданным, — но кивнул и жестом подозвал ожидавших Жнецов. В отличие от Жнецов низшего ранга, на их поясах висели мечи. Чха Минхёк мельком глянул на них, подхватил обмякшее тело Рю Довона на руки и плечом толкнул дверь аварийного выхода.

✧✧✧

В горах темнело рано. Уже в шесть часов вечера становилось темно, как глубокой ночью, поэтому Кумихо ложилась спать с закатом, а просыпалась ещё до рассвета. Она расстелила футон, принесла с веранды колыбельку и поставила её рядом с толстым одеялом. Кумихо с нежностью посмотрела на малыша-Токкэби, который с аппетитом сосал свои синеватые пальчики.

— Сегодня был весёлый день, мы видели такого красивого человека. Правда?

— Пок! Ппок!

Аги-токкэби, ещё не умевший говорить, издал звук, означавший согласие. Кумихо взяла гребень и принялась расчёсывать свои семь лоснящихся хвостов.

— Хотелось бы увидеть его снова. Красота — это такая редкость, неважно, человек это или вещь. Ах, будь у нас чуть больше времени, я бы обязательно попросила у него кусочек печени.

— Ппок!

Кумихо, каким-то чудом угадавшая смысл этого «Ппока», замахала рукой с гребнем.

— Не-е-ет, Чха Минхёк не считается. Неважно, какая у него красивая оболочка, я его всё равно ненавижу!

Да и как можно было поцеловать этого красавчика прямо на глазах у ребёнка?! Ну и бесстыдник! Таких бесстыдников ещё поискать! Даже она, когда проворачивала свои тёмные делишки, всегда делала это тайно. А этот — просто сумасшедший, которому неведом стыд. И плевать, какая у него смазливая оболочка! Что толку от красивой обёртки, если внутри — гниль и сумасшествие?

— Ппок!

— У-у. Я его ненавижу. И мириться с ним не собираюсь. Хмпф.

— Почему это? Давай, мирись со мной.

— Я же сказала, нет! Мне до сих пор в кошмарах снится, как он мне хвосты отрубил!

— Сколько раз повторять: это было из-за Ли Чонъюна.

— А я сколько раз говорила, что тебе не нужно было… Погоди, кто это мне тут отвечает? А-а-а?!

Она выглянула наружу и от шока выронила гребень. Тот ударился о стену и покатился по полу. Кумихо увидела Чха Минхёка, который только что ушёл, стоящим во дворе. Она протёрла глаза, думая, что ей померещилось. Но Чха Минхёк не исчез, наоборот, стал виден ещё отчётливее. А на его спине безвольно висел Рю Довон.

— Что?! Кто это у него на спине?!

Кумихо выскочила из дома и принялась кружить вокруг Чха Минхёка. Рю Довон не проснулся, даже когда она ткнула в него пальцем. «Он что, без сознания?..»

— Он что, опять в обмороке от жара? Так быстро лекарство перестало действовать?

Чха Минхёк, глядя сверху вниз на низкорослую Кумихо, без спроса скинул обувь и поднялся на веранду. Он вошёл в комнату и уложил Рю Довона прямо на её футон. Аги-токкэби в своей колыбельке тут же сел, поджав ножку, и уставился на них, моргая.

— Ты что творишь! Зачем ты кладёшь его на мою постель!

Кумихо влетела в комнату, схватила колыбель, оттащила её в самый дальний угол и встала, загораживая Рю Довона. Чха Минхёк наклонился к ней, опускаясь до уровня её глаз. Его алые, как драгоценные камни на рукояти его меча, глаза мерцали в полумраке.

— Ли Чонъюн стёр ему память. Его лицо кажется спокойным, но, возможно, сейчас он видит кошмар.

Он не язвил, не насмехался и не говорил грубостей, как обычно. Эта несвойственная ему серьёзность немного ослабила её бдительность.

— …Почему?

— Он увидел кое-что плохое. Я приказал стереть.

Что же такое он увидел, раз пришлось просить Командира Жнецов стереть ему память? «Этот ублюдок Ли Чонъюн хоть и умеет копаться в воспоминаниях, но не способен стирать их выборочно. Значит, он вырезал весь пласт недавних событий. То есть, это случилось после того, как он днём ушёл отсюда». И если Чха Минхёк снова вернулся в эту глушь…

— Что плохое? — спросила она, вращая глазами.

Чха Минхёк, вопреки её ожиданиям, не выругался, а ответил:

— Первопричину того, кем он стал. И… мне нужно идти. А это единственное место, где я могу оставить его без сознания.

Это была «просьба». Не приказ. Кумихо нервно облизнула пересохшие губы. «То он говорит про день рождения… то ведёт себя так… не как обычно. Будто собрался умирать».

Она искоса глянула на колыбель. Аги-токкэби, уже набравший в рот слюны, чтобы плюнуть, сглотнул. Кумихо снова посмотрела на Чха Минхёка.

— По-позаботиться… то есть, мне можно… заглянуть в его сон?

Чха Минхёк провёл тыльной стороной ладони по лбу и щеке Рю Довона, который, казалось, мирно спал.

— Да. И сделай его… красивым. Приукрась всё. Будто того, что было, никогда не случалось.

«Красивым? Что значит "красивый сон"?.. Ну ладно, войду — разберусь». Тут она заметила, что Чха Минхёк положил один из своих двух мечей у изголовья Рю Довона.

— А это зачем оставляешь?

— Не твоего ума дело, так что не лезь.

— Хмф! Не очень-то и хотелось знать! И что я получу взамен за помощь?

— Охуеть, — без паузы ответил Чха Минхёк. — Ты думаешь, это сделка? Ты что, разницу между просьбой и сделкой не видишь? Когда я прошу, я сам решаю, чем платить, а не ты. Или что, перейти на угрозы?

Шерсть на загривке Кумихо встала дыбом от этого потока ругани, который тут же вернул её к образу настоящего Чха Минхёка.

— Да что, и спросить нельзя?! Это что, преступление?!

Она попыталась огрызнуться, но для Чха Минхёка её рычание было не страшнее щенячьего тявканья. Аги-токкэби, решив, что его подруге угрожают, принялся яростно плеваться в Чха Минхёка синей слюной. Тот, с ругательством «да блять», едва сдержался, чтобы не пнуть колыбель. Ему нужно было торопиться, Рю Довон мог очнуться в любую минуту.

Переступив порог, Чха Минхёк сунул ноги в ботинки и уже собрался уходить, но, словно что-то вспомнив, обернулся и ткнул в Кумихо пальцем.

— Не смей трогать Довона. Попытаешься его сожрать, я тебе эти хвосты не просто отрублю, я их сожгу.

«Ага, как же, "состояние не то". Просто притворялся!» Аги-токкэби снова набрал в рот слюны. Кумихо выпустила когти.

— Не доверяешь — так забирай его! Зачем ты его здесь оставляешь?! И кого «сожрать»?! Да как я сожру этого бугая, он же с дерево размером! Мне бы самой не быть съеденной!

В этом была доля правды. Чха Минхёк несколько секунд молча смотрел на Рю Довона. «Конечно, я хочу его забрать. Но почему я его оставляю?..»

— Он тебе доверяет. Чёрт, и какого хрена то твоё лекарство так хорошо помогло?

— П-правда? Жар не вернулся? — с надеждой спросила Кумихо.

Чха Минхёк кивнул.

— Не вернулся.

— Ух ты! — Кумихо прикрыла рот лапками, сияя от радости.

Как ни крути, было приятно видеть результат своих трудов. Она вбухала в то лекарство столько сил, чуть все хвосты не ощипала, и оно сработало! Даже на человека, переполненного энергией Чха Минхёка! «Я и правда великий дух!» Она захихикала, подпрыгивая на месте, и Аги-токкэби, отменив плевок, тоже радостно замахал ручками.

— Он давно должен был проснуться, но раз он всё ещё спит…

— М-м? — Кумихо, всё ещё улыбаясь, посмотрела на него.

Чха Минхёк не закончил фразу. Он постоял, чертя носком ботинка по земле, а затем тихо выругался.

— Это, наверное, его последний спокойный сон. Так что… помоги ему. Сделай так, чтобы у него остались только хорошие воспоминания.

Это означало, что жизнь лежащего перед ней человека подходила к концу. Улыбка медленно сползла с её лица. «Мне кажется, или его плечи и правда поникли?..» Она смотрела ему вслед, пока он не растворился в темноте, а затем позвала малыша:

— Ккэби-я. Почему людям всегда так тяжело живётся?

Аги-токкэби выкатился из колыбельки и подкатился к ней. Кумихо с тоской посмотрела на Рю Довона, который спал так крепко, что даже не шевелился.

Она привыкла видеть только таких невыносимых ублюдков, как Чха Минхёк и Ли Чонъюн, а этот человек… мягкий, вежливый, добрый… он ей сразу понравился. И это было не желание съесть его печень, а что-то другое, похожее на привязанность. Ей было жаль его. «Почему он должен умереть таким молодым? Если бы не это, мы могли бы когда-нибудь случайно встретиться…»

Она смутно помнила, что, когда делала для него талисман, его первоначальной причиной смерти было «падение». Кумихо всмотрелась в его закрытые веки. Она никогда не видела такого Духовного Глаза — нежного, голубого, но полного такой глубокой печали. И дело было не в его красоте. В его глазах застыла тоска. Причин «смерти от падения» могло быть много, но Кумихо, однажды заглянувшая в его Духовный Глаз, смогла распознать истинную причину.

Самоубийство.

«Что же заставило его пойти на такое? Что случилось? Насколько ему было тяжело?» Это была не жалость, а искреннее, глубокое сочувствие, затопившее её сердце.

— Эх-х. Никто не знает своей судьбы.

Она притащила столик, достала несколько листов жёлтой бумаги для талисманов, кисть и тушечницу. Аги-токкэби, подражая Чха Минхёку, приложил свою ладошку ко лбу Рю Довона и покачнулся.

Кумихо принялась растирать тушь, причитая:

— Я так и знала, что этот псих когда-нибудь вот так же попадётся. Но зачем же так раскисать… только сердце мне размягчил. Эх, и почему я такая добрая…

Кисть, пропитанная тушью, в которую, пока она её растирала, примешалась алая энергия её глаз, принялась летать по бумаге. Иероглифы, похожие на рисунки, вспыхивали красным светом. Это был «Талисман Сновидений» (Монджунбу) — техника, доступная только духам. Она нарисовала два. Один она положила Рю Довону на грудь, а второй, свернув, сунула в рот и проглотила. Талисман внутри неё тут же вспыхнул жаром. Тот, что лежал на груди Рю Довона, бесшумно истлел, превратившись в пепел.

Глаза Кумихо закрылись. Аги-токкэби забрался обратно в колыбель и засопел. Порыв ветра пронёсся по комнате, и старая лампа несколько раз мигнула. Когда свет стабилизировался, Кумихо открыла глаза.

— …Что? А мне и не нужно входить в его сон. Он уже видит что-то хорошее.

«Красивый сон», о котором просил Чха Минхёк, она создать не сможет. Сон Рю Довона и без того был безмерно счастливым. Она хотела было проверить ещё раз, но побоялась спугнуть его.

Её взгляд упал на меч у изголовья.

Алая энергия, скопившаяся в ножнах, вытекала из них и окутывала Рю Довона тёплым, мягким коконом. Словно сам меч охранял его.

— Хм-м, — Кумихо плюхнулась на пол рядом с ним и принялась вылизывать лапку. — «Меч и сам справляется, а этот псих просил его защитить и сон приукрасить. Ничего не понимаю».

Кумихо, у которой не нашлось лишнего одеяла, повертелась на голом полу и, решив, что пора наконец поспать, сладко зевнула. Но её раскрытый в зевке рот так и застыл на несколько секунд.

— Нельзя! Открой глаза! Вставай! Тебе нельзя продолжать спать!

Вскочив на ноги, Кумихо начала отчаянно трясти Рю Довона, погружённого в сон.

✧✧✧

Во сне в руках семилетнего Рю Довона был зажат огрызок карандаша. Он чиркал по страницам потрёпанного альбома, выводя цветы и деревья, потом нарисовал щенка и плачущего младенца. Карандаш то и дело выскальзывал из маленькой ручки, но мальчик упрямо хватал его снова и усердно заполнял лист.

Вскочив, он сбегал на кухню за восковыми мелками и снова улёгся на живот. Открыв грязную коробочку, он выбрал самый короткий мелок — телесного цвета. От усердия он так сосредоточенно надул губы, что они стали похожи на клювик.

Не обращая внимания на грязные руки, мальчик раскрашивал бесцветный лист. Рисунок не назовёшь хорошим, но, преисполненный гордости за проделанную работу, он, даже не вымыв рук, уставился на своё творение. Несколько деревьев и белый пёс.

«Хочу щенка…»

Ровесников и друзьями-то назвать было нельзя. Единственным, кто играл с Рю Довоном, был бродячий пёс.

«Но если я принесу щенка домой, мама будет ругаться, да?» Мальчик покосился на плотно закрытую дверь комнаты, вздохнул и, оставив эту затею, натянул тапочки с цыплятами.

Он добежал до околицы и присел на корточки на своём обычном месте. Скоро должен был приехать автобус из детского сада. Рю Довон, снова в надежде завести друзей, пригладил торчащие волосы и ладошками протёр лицо. На одежде нет пятен от еды. Может, сегодня они захотят с ним поиграть? Надежда росла, становясь такой же большой, как жёлтый автобус, показавшийся на холме.

Автобус остановился. Дети, которых он видел каждый день, вышли, держась за руку воспитательницы. После обмена бодрыми прощаниями, автобус уехал, оставив детей одних. Они тут же заозирались по сторонам. Рю Довон тоже посмотрел на них. И тут он заметил, что мам, которые обычно встречали детей, сегодня ещё не было.

Это был шанс подружиться. Рю Довон поднялся с напряжённым лицом. Дети, в свою очередь, старательно делали вид, что не замечают ровесника, который с таким явным желанием познакомиться таращился на них, и продолжали болтать.

«Эй…»

Мальчик наконец набрался смелости и, переминаясь, сделал шаг. Но тут вдалеке послышались радостные крики.

— Суджин-а!

Лица детей просияли. Пробежав мимо Рю Довона, они бросились к подошедшим женщинам, цепляясь за их юбки.

— Мама-а!

— Ох, Минджун-а! Почему ты сегодня так рано!

— Не знаю. Мам, а ты почему опоздала?

— Мы с мамой Суджин делали кимчи, вот и задержались. Пойдём.

— Кимчи? Острое?

— Нет. Я же знаю, что Минджун будет есть, сделала не острое. И Суджин тоже сможет.

— Ура!

Такие ласковые голоса. Полные любви слова. Рю Довон никогда не знал такой теплоты. И сегодня он снова остался один. Обиженно надув губы, он плюхнулся обратно на землю и принялся швырять камни. Тук... Тук-тук... Он бросал и бросал, вымещая свою обиду, — от крошечных, размером с ноготь, до здоровенных, в два пальца толщиной. Но тут перед ним остановились начищенные ботинки.

— Тц. Ты только посмотри на этих сопляков. У них что, совесть померла?

Рука Рю Довона, занесённая для нового броска, застыла в воздухе. Он поднял голову. Перед ним, засунув руки в карманы, криво ухмыляясь, стоял незнакомый мужчина.

Нет. Знакомый. Он был до боли знаком, но почему казалось, будто он видит его впервые? Из-за этого страшного шрама под глазом? Или из-за шрамов, видневшихся из-под одежды? Или потому, что он бесцеремонно говорит такие страшные вещи?

— Знаешь, кем такие вырастают? Злом общества. Просто злом. А потом подыхают, и усложняют работу Жнецам, точнее... блин, не важно. С таким отребьем лучше с самого начала не дружить.

Но мальчик не испугался. Наоборот, несмотря на пугающую внешность и ещё более пугающую манеру говорить, он почувствовал необъяснимую близость и медленно поднялся на ноги. Мужчина почесал мизинцем под носом и, глядя сверху вниз на Рю Довона, который не доставал ему и до пояса, широко улыбнулся.

— А ты и правда был крошечным. Эй, ты что, даже ребёнком был красивым? Ты вырос точь-в-точь таким же.

— А-а?

— Ладно, сейчас можешь не вникать. Слушай, у тебя есть время? Хочешь с аджосси потусоваться?

— А-а?

— Аджосси тебе и говядины купит, и протеинового порошка. И что там ещё… Другом твоим стану. А? Заманчиво, правда?

«Говядина?» Говядину он ел очень редко — пульгоги раз в три месяца. Даже на день рождения он ел лишь суп из водорослей с моллюсками. Для Рю Довона говядина была роскошью, едой для богатых. Ему даже почудился звук шипящего на сковороде мяса, и рот тут же наполнился слюной.

Но, каким бы знакомым ни казался этот человек, идти за незнакомцами нельзя. Мальчик посмотрел на него в упор.

— Вы это не для того говорите, чтобы меня похитить, пообещав говядину?

Выражение лица мужчины тут же стало кисловатым. Так, будто он был оскорблён, что его приняли за какого-то там жалкого похитителя.

— Эй. Я что, разбогатею, если тебя похищу и продам? И вообще, я и без этого сказочно богат, понял?

— Тогда почему вы хотите купить мне говядину?

— Потому что ты сейчас тощий, как щепка. Чтобы ты хорошо поел, набрал вес, видел только хорошее и вырос большим и сильным.

— Зачем вам это? Мама говорила не ходить с незнакомыми людьми.

Мужчина смерил взглядом не по-детски упрямого Рю Довона и вдруг усмехнулся, явно довольный. Если без улыбки его лицо казалось просто суровым, то с улыбкой он становился похож на злодея.

— Правильно. Если кто-то другой вот так к тебе подкатит, подозревай и сразу убегай. Но со мной можешь не напрягаться. Потому что я прилипну к тебе и не отстану, даже когда ты вырастешь.

— Почему?

— Эй. Хватит спрашивать. Мне лень придумывать ответы.

В его развязном поведении, в этом раздражённом тоне, с которым он, тем

не менее, терпеливо отвечал на каждый вопрос, было что-то удивительно родное. Что-то необъяснимо знакомое, что мальчик ослабил бдительность. Но…

— Хорошо. Но сегодня не могу.

— Блин, почему? — тут же нахмурился мужчина.

— Скоро мама скажет мне ложиться спать.

Мужчина недоумённо склонил голову набок.

— Сама не спит, а тебя заставляет?

Мальчик замялся. «Можно ли ему рассказать про папу? А он не пойдёт и не нажалуется ему? Тогда мне придётся считать секунды до самого утра. А что, если папа меня опять ударит?»

Но вместе со странной узнаваемостью росло и доверие. Ему вдруг показалось, что с этим мужчиной ему и отец будет не страшен. Они не могли быть друзьями — слишком большая разница в возрасте, — но, может, он станет первым человеком, с которым он по-настоящему сблизится? Эта мысль наполнила его надеждой и волнением.

Впервые в жизни мальчик решил поделиться своим секретом. Он потянул мужчину за край одежды. Тот послушно наклонился, и мальчик, прижавшись к его уху, тихо-тихо рассказал о всём, что творил его отец.

— Хм, — мужчина внимательно выслушал его и выпрямился.

Мальчик смотрел на него снизу вверх. Мужчина о чём-то задумался. Его лицо было сосредоточенным, но вот уголки губ снова поползли в широкой усмешке.

— Эй. Хочешь, я тебе тоже один секрет открою?

— Какой? — заинтересовавшись, мальчик приподнялся на цыпочки.

Он всё равно не доставал ему даже до груди, но ему хотелось, чтобы этот мужчина, как и он, поделился с ним чем-то тайным. Однако тот, глядя на него с высоты своего роста, совершенно серьёзно произнёс:

— Твой отец умрёт.

— …А?

— Я его убью.

— …!

«Папа умрёт? Почему? Зачем этот мужчина убьёт моего папу? Он же никогда не видел моего папу, почему он хочет его убить? Значит, этот мужчина — убийца, которых показывают по телевизору? Он хочет убить папу, поэтому покупает мне говядину и предлагает подружиться? Но почему? Зачем ему убивать моего папу...»

Большая ладонь взъерошила волосы на голове растерянного мальчика. Он уже открыл было рот, чтобы спросить, почему тот хочет убить его отца, как вдруг из ниоткуда появился тот самый бродячий пёс и принялся царапать лапкой его лодыжку.

— Ай-ай. Не слушай его. Это плохие слова.

Собака заговорила по-человечески.

Рю Довон был так потрясён и удивлён тем, что пёс, которого он видел каждый день, умеет говорить, что тут же забыл всё, что сказал мужчина. Он подхватил пса на руки и посмотрел на мужчину.

— Ого! Дяденька, собака разговаривает!

— Не поймёшь, кто из вас больше похож на собаку, — пробормотал мужчина.

— А?

— Не расслышал, и ладно.

Пёс на руках заскулил, просясь на землю. Мальчик присел и отпустил его. Щенок лизнул его лодыжку и неторопливо потрусил прочь. И тут его хвост раздвоился, а затем и вовсе разделился на целых семь.

— Это правда волшебный щенок! У него семь хвостов, вы видели, дяденька? Я так хотел с ним подружиться! И он сам ко мне пришёл, хотя я его даже не звал.

Мальчик восторженно тараторил, махая рукой вслед исчезнувшему псу. Внезапно он почувствовал на своей макушке широкую тёплую ладонь и поднял голову. Его рука медленно опустилась. Мужчина неотрывно смотрел в его тёмные зрачки, в глубине которых разгоралось голубой огонёк Духовного Глаза. Его гладкие губы приоткрылись.

— Эй. Ты всё ещё не понял, кто я? Давно пора бы проснуться.

— …А?

В тот же миг мир вокруг мальчика исказился. Старые дома на их тихой улочке начали рушиться, скручиваясь в воронку. Асфальт, на котором останавливался жёлтый автобус, пошёл трещинами и провалился в бездну. Но что самое странное — не было ни звука. Рю Довон, оглядев безмолвное разрушение, вдруг опустил взгляд на свои руки.

Маленькие ладошки, перепачканные карандашом и мелом, исчезли. Теперь это были руки взрослого мужчины, с проступившими венами и сухожилиями. Он коснулся горла — нащупал выпуклый кадык. На ногах были не тапочки с цыплятами, а туфли. Брюки. Строгая рубашка с застёгнутыми пуговицами. Рю Довон поднял глаза.

— …

Перед ним стоял Чха Минхёк. Ничуть не изменившийся. Он сжимал в руке меч, лезвие которого опасно поблёскивало. Рю Довон шагнул к нему.

«Проснись! Ты должен проснуться!»

Откуда-то донёсся пронзительный крик, ударивший по ушам.

«Вставай! Ты не должен этого видеть!»

Но Чха Минхёк был прямо здесь. С мечом наготове, словно собирался кого-то убить. Рю Довон, словно не расслышав призыва, сделал ещё один шаг. И в тот же миг декорации сменились. Они стояли уже не на улочке, а на пешеходном мосту над оживлённым шоссе.

— Не надо, — отчаянно попросил он.

Тревожное предчувствие кололо кожу. Предчувствие, что Чха Минхёк сейчас совершит непоправимое. Сон был пугающе реальным, и Рю Довон упрямо шёл вперёд. Чха Минхёк больше не ухмылялся, как при встрече с ним-ребёнком. Он просто смотрел вниз, на четырёхполосную трассу, по которой неслись машины. Рю Довон даже не взглянул туда. Им двигал лишь инстинкт — остановить. Он протянул руку и схватил Чха Минхёка за правое запястье.

— Прошу вас. Не делайте этого.

Чха Минхёк медленно повернул голову. Его тёмно-красные, почти чёрные глаза, казалось, смотрели в самую бездну.

— Забудь, — прошептал он.

В тот же миг Рю Довон резко распахнул глаза.

— …!

— Проснулся?! — прямо перед ним сверкали алые глаза Кумихо. Яркие, пронзительные, совсем не похожие на тёмный, приглушённый красный Чха Минхёка.

Рю Довон, не успев даже перевести дыхание после кошмара, отчаянно спросил:

— Минхёк-ним. Где он?

Кумихо, у которой подкашивались ноги, прижала руку к груди. «Фух, как же страшно. Проснись он на мгновение позже, и увидел бы, как Чха Минхёк убивает его отца. Успела».

— Я не знаю! Он оставил тебя здесь и исчез. Наверное, скоро вернётся, так что жди… Эй! Ты куда?! В горах сейчас опасно!

Рю Довон оттолкнул её и уставился на свой меч, лежавший на подушке. Чха Минхёк, который никогда не расставался с оружием, на этот раз оставил его. Специально.

Это было прощание.

Кончики пальцев задрожали. Чха Минхёк оставил ему меч, но сердце от этого невыносимо болело.

✧✧✧

Кё Субок закончил с делами и погасил свет в кабинете. Настенные часы показывали 1:32 ночи. Все сотрудники, включая стажёра-кумихо и Исибиряна, давно ушли, и в пустом офисе царила гнетущая тишина.

Он вставил в уши наушники. За то время, что он провёл в мире живых, управляя этим отделением, он так и не вышел из своей человеческой оболочки. Ему стало в ней комфортнее, чем в истинном облике. Жизнь, ничем не отличающаяся от человеческой. Обычно Кё Субок ездил на работу и домой на маршрутке, но если засиживался допоздна, как сегодня, то шёл пешком.

Офис находился на полпути к вершине горы, и вокруг раздавались ночные крики животных. Кё Субок уже собрался спускаться, но замер.

— Эй, бесправный ублюдок. Опять на этой беличьей повозке домой собрался?

Перед ним, ухмыляясь, стоял Чха Минхёк. Кё Субок одарил его ледяным взглядом.

— Ты, который даже не знает, во сколько прекращает ходить автобус, смеешь вообще здесь появляться?

— Откуда мне знать? Я, в отличие от тебя, не так усердно притворяюсь человеком.

Насмешка Чха Минхёка расколола ночную тишь. Кё Субок сглотнул подступившую ярость, услышав это «притворяюсь человеком». «Уж кто бы говорил».

— Мне больше нечего тебе сказать, — он стиснул зубы, вспоминая, на что пошёл из-за этого ублюдка.

— Не пизди. Думаешь, я сюда поболтать приехал? Ты сам вынудил. Это ведь ты, сука, облепил того человека злыми духами? Ты?

Чха Минхёк, словно прочитав его мысли, тоже заскрипел зубами. Кё Субок, уже было прошедший мимо, резко остановился. Худая спина мелко задрожала. Он развернулся. Его лицо было искажено яростью.

— Так ты пришёл пожаловаться, что я не дал тебе убить его, как ты планировал? Да? — он шагнул к Минхёку, готовый вцепиться ему в горло. Каждое слово он чеканил так, что оно вбивалось в уши.

Чха Минхёк, не вынимая рук из карманов, кивнул на свою машину с всё ещё заведённым двигателем.

— Садись. По дороге поговорим.

— С чего бы мне ехать с тобой? Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Разбирайся со своими делами сам.

— Ха, — Чха Минхёк раздражённо посмотрел на тёмное небо и шумно выдохнул.

Он мог в любой момент выхватить меч. Кё Субок, не расслабляясь, коснулся кинжала под одеждой. Но…

— Ладно, просто садись. Я отвезу тебя домой. В целости и сохранности.

Он не бесился. Он уговаривал. Чха Минхёк, пытающийся контролировать эмоции? Кё Субоку стало смешно. «И когда это ты был таким спокойным?»

Чха Минхёк, не дождавшись, сел в машину и высунулся из окна.

— Эй. Ты всё равно не выглядишь страшным. Хватит притворяться злюкой, садись.

— Притворяться? — Кё Субок чуть не швырнул наушники на землю. Чха Минхёку было всё равно.

— Что? Нас тут только двое. Хочешь, разнесём тут всё к хуям? Повырываем деревья? Устроим драку?

— Ах ты, ублюдок…

— Ты же не хочешь. Или хочешь?

— …

Этот вопрос обезоружил. Кё Субок на мгновение задумался, как же он воспринимал Чха Минхёка до сих пор. «Нет, это не моя вина, это результат нагромождения его многолетних выходок. Так почему он ведёт себя так… странно?»

— Я занят. Хватит артачиться, садись, блять. Почему я всегда матом должен просить, а?

А вот это уже был тот Чха Минхёк, которого он знал. Кё Субок вздохнул. Туман, застеливший очки, тут же рассеялся. Он развернулся и сел на пассажирское сиденье. Места для ног было слишком много. Он потянулся к рычагу, чтобы подвинуть кресло, но Чха Минхёк махнул рукой. Машина резко тронулась.

— Не трогай. Это место Довона. Потерпишь одну поездку, не двигай.

Кё Субок остолбенел, так и оставшись в полулежачем положении. «Потерпишь? Это он мне предлагает "потерпеть"?»

— Останови машину.

Чха Минхёк проигнорировал его, съезжая с горы.

— Так зачем ты прицепил злых духов к Рю Сончхолю? И зачем оставил на них свой запах?

Тот снова проигнорировал его слова. Кё Субок, убирая наушники в футляр, ответил:

— Не заблуждайся. Я сделал это не ради тебя.

— Я и не заблуждался, я спрашиваю о причине. Айщ! Субок-а, хватит всё переворачивать с ног на голову. Ты даже добрые намерения выставляешь дерьмом.

Шум леса остался позади. Кё Субок усмехнулся. Он сделал это после тайной просьбы Ким Сокхо. Его терзала мысль — «Как сделать так, чтобы этот грёбаный ублюдок не стал человеком?» — и решил прицепить злых духов к Рю Сончхолю, отцу Рю Довона.

Тот всё равно был прогнившим отбросом. Он бы долго не продержался и сам пересёк черту. А «запах», о котором говорил Минхёк? Кё Субок мог бы этого и не делать, но, в отличие от Чха Минхёка, он был педантом и всегда готовил три-четыре запасных плана. Он оставил свой запах на духах намеренно. Ради Чха Минхёка.

«Если ты ещё считаешь меня другом, ты не перейдёшь черту. Если у тебя остался хоть грамм разума. Ты не убьёшь человека, от которого несёт моим запахом».

Это было всё, что Кё Субок мог сделать. Вмешиваться глубже было опасно, он мог и своё место потерять.

— Ко мне приходил Командир Ким. Он не мог просить напрямую, но умолял меня сделать всё, чтобы ты не стал человеком, — честно сказал он. «Пусть ценит заботу Ким Сокхо».

Чха Минхёк, кажется, ожидал этого, и даже не улыбнулся.

— И это всё?

— А должно быть что-то ещё?

— Я-то думал, причина была весомее. С чего бы великому Кё Субоку мне помогать? Говори честно. Ты сделал это, потому что боялся, что я всё же прикончу его? Боялся, что меня превратят в человека, а тебя затащат в это дерьмо следом? — он спросил это, улыбаясь.

Кё Субок с подозрением посмотрел на него. Чха Минхёк вёл себя странно. Вроде бы его обычные шуточки, развязная манера, но что-то было не так. Он был похож на себя, и не похож одновременно. Словно в него вселился злой дух.

— Кто ты? — Кё Субок выхватил кинжал и приставил его к горлу Чха Минхёка.

Лезвие было острым. Но Чха Минхёк в ответ лишь вытянул шею, подставляясь под удар. «А вот это уже похоже на него…»

Кё Субок не ослаблял хватку, лезвие оставалось наготове. Но Чха Минхёк выпрямился, и кончик кинжала, вспоров кожу, вошёл в шею.

— Субок-а, — Чха Минхёк хрипло позвал его, не обращая внимания на боль.

Глаза Кё Субока за стеклами очков сверкнули. У Чха Минхёка по шее текла кровь, но он лишь насмешливо стукнул по запястью Кё Субока.

— Давай глубже. Думаешь, это меня убьёт?

Он сам попытался вдавить рукоять кинжала себе в горло. Кё Субок рефлекторно напряг руку, не позволяя лезвию войти глубже.

Увидев эту заминку, Чха Минхёк усмехнулся, растянув губы.

— И это Воин? Такая нерешительность… А?

— Ты…

— Слушай сюда. Неважно, попросил тебя кто-то или ты сам решил мне «помочь». Больше не лезь.

— …

— Этот ублюдок выжил сегодня благодаря тебе. Но в следующий раз я его убью. Я приму наказание, которое заслужу, и не собираюсь искать лазейки, чтобы спасти свою шкуру.

Машина остановилась на светофоре. Чха Минхёк резким движением выбил кинжал из руки Кё Субока и вытащил его из своей шеи. Теперь окровавленный кончик кинжала был направлен на самого Кё Субока. Тот, в свою очередь, посмотрел на Чха Минхёка так, словно был готов разбить окно, вылезти на крышу машины и пробить её насквозь.

В тесном салоне автомобиля их ауры враждебно сталкивались.

— Я спросил, кто ты такой, — процедил Кё Субок.

Чха Минхёк рассмеялся. «Надо же, ну и упрямец. Маленький, а не боится». Он крутанул кинжал и протянул его Кё Субоку рукоятью вперёд.

— Хватит нести чушь. Кто же ещё? Совсем страх потерял, на Командира Воинов кидаешься? Думаешь, раз мы друзья, тебе всё можно?

Кё Субок не опускал кинжал, пока Чха Минхёк, взбешённый тем, что машина впереди не трогается на зелёный, не начал как сумасшедший сигналить и орать матом. Только тогда Кё Субок убрал оружие.

— Зачем ты начал нести всякую чушь, чего раньше не делал?

— Если уж говорить о том, кто из нас чего не делал, придётся вернуться далеко в прошлое. Во времена, когда мы ещё не были друзьями.

— …Командир Жнецов подал рапорт о том, что Кандидату в Жнецы стёрли память.

— У этого ублюдка что, болезнь? Если не доложит, умрёт? — равнодушно бросил тот.

Кё Субок вздохнул. Рана на шее Чха Минхёка не заживала, продолжая кровоточить. Кё Субок, не выдержав, выдернул салфетку и швырнул ему.

— Почему ты не убил того человека?

Чха Минхёк зажал в зубах сигарету и предложил пачку Кё Субоку. Тот молча взял одну и тоже зажал фильтр в зубах.

— Я спросил, почему ты его не убил. Ты ведь не из-за меня сдержался. Говори как есть.

Чха Минхёк чиркнул зажигалкой и поднёс огонь к сигарете Кё Субока. Густой дым тут же вылетел в приоткрытое окно.

— Он попросил не убивать, — выдохнул Чха Минхёк вместе с дымом.

— Ты только что сам сказал, что в следующий раз убьёшь.

— Верно. В следующий раз. В этот раз Довон попросил, и я не стал.

— А если и в тот «следующий раз» Кандидат в Жнецы попросит тебя не убивать?

Чха Минхёк склонил голову набок, искренне не понимая, к чему этот вопрос.

— Я уже один раз послушал. Достаточно. Что у них, чёрт возьми, за «кровные узы» такие, чтобы я слушался дважды?

— Вот именно, почему ты решаешь? Это человек, который не имеет к тебе никакого отношения! Зачем ты раздуваешь эту проблему, создавая всем неприятности?

Кё Субок сорвался на крик. Он чувствовал, что ещё немного, и он заработает себе нервный срыв от общения с этим непрошибаемым ублюдком. Он полностью опустил стекло.

За окном проносился знакомый пейзаж — пригородный посёлок у горы Буксан, где жили они оба. Кё Субок — в первом доме у дороги, Чха Минхёк — почти у самой вершины. Соседями их можно было назвать с большой натяжкой.

Чха Минхёк потушил сигарету в стаканчике из-под кофе, а потом забрал окурок и у Кё Субока.

— Субок-а.

Кё Субок молчал. Он хотел одного — поскорее выбраться из этой машины. Чха Минхёк, словно угадав его желание, остановился у въезда в посёлок. Кё Субок, отшвырнув ремень безопасности, потянулся к ручке двери.

— Ты ведь никогда никого не любил, да?

Если бы не этот безумный вопрос.

— Что? — Кё Субок нахмурился и обернулся, не веря своим ушам.

Чха Минхёк приобнял руль, и, повернув голову, с усмешкой посмотрел на него.

— Эй, когда кого-то любишь, знаешь? Хочется сделать для него всё. У тебя просто сносит крышу. Я и сам не знал, пока не столкнулся. Хотя, откуда тебе знать, ты же только в своём кабинете сидишь и бумажки перебираешь?

— …

— Ладно, я же лучше тебя, я должен тебя понять. Иди, иди, — он махнул рукой, не отрываясь от руля.

Кё Субок, глядя на него как на нечто омерзительное, содрогнулся. Чха Минхёк с наслаждением наблюдал, как тот брезгливо отряхивается. Стекло со стороны водителя опустилось.

— Эй.

— Ещё одно слово, и я тебя прикончу, — прошипел Кё Субок.

Чха Минхёк усмехнулся.

— Ой, как страшно, даже говорить боюсь. Иди. И это… бывай. Кто знает, когда ещё увидимся.

Последние слова он произнёс почти шёпотом, легче выдоха. И, вместо того чтобы поехать вверх по холму, к своему дому, он развернул машину и поехал обратно.

Кё Субок, осмысливая его прощание, провёл рукой по волосам. «Хочется сделать всё, потому что любишь? Да он только что признался, что готов выкинуть на помойку и честь, и гордость. И это существо, прислуживающее Владыке Ада, безвозвратно вляпалось в какого-то человека».

— Сумасшедший ублюдок.

«Что ж, Ким Сокхо, прости». Кё Субок отряхнул руки. Больше он в это не ввяжется. Да и Чха Минхёк, похоже, этого и хотел. Этот наглец не то что не поблагодарил, а ещё и пригрозил, чтобы он не лез. После такого помогать ему не было ни малейшего желания. «Конченый псих». От бессилия хотелось выть, но вместо ругательств с его губ срывался лишь усталый вздох.

✧✧✧

Высадив Кё Субока, Чха Минхёк направился к шоссе. Он припарковался на обочине, оставив машину мигать в темноте аварийными огнями. Отстегнув ремень, он вышел и поднялся на пешеходный мост. Когда по трассе проезжали грузовики, мост дрожал. Чха Минхёк посмотрел налево. Там, на пустыре, светилась одинокая теплица, затянутая непрозрачной тканью. Это было логово, где каждый день устраивали азартные игры.

Он неторопливо наблюдал. Вскоре из теплицы донёсся шум, и оттуда, шатаясь, вывалилась толпа пьяных мужчин. Они громко галдели, пересчитывая в руках мятые купюры. Все как один выглядели жалко. Среди них был и отец Рю Довона — тот самый, которого Кё Субок намеренно «облепил» злыми духами.

Мужчина, хихикая, зажал в зубах сигарету. Злые духи вновь облепили его с ного до головы. Тех, что прицепил Кё Субок, Чха Минхёк давно уничтожил в офисе, а это были новые твари, привлечённые остатками скверны. Они роились вокруг, пытаясь отхватить кусок его плоти, дрались между собой за право захватить его тело. Ленивый взгляд Чха Минхёка стал ледяным.

Мужчина, собиравшийся подняться на мост, пошатнулся и побрёл в другую сторону. Чха Минхёк не пошёл за ним, лишь наблюдал. Мужчина ковылял под криво подстриженными деревьями, хватаясь за бок, шатаясь. Его ноги странно заплетались, но он упрямо шёл вперёд.

Еще в офисе Чха Минхёк сломал ему суставы пальцев и перерезал ахилловы сухожилия. С обычной человеческой регенерацией он бы и шагу сделать не смог. Идти он мог только благодаря злым духам. Это было доказательством того, что его Душа уже почти полностью пожрана.

Мужчина прижал пачку денег к губам, радуясь выигрышу. И чем сильнее он радовался, тем активнее духи пожирали его. В таком состоянии он мог умереть в любой момент, и его Душа и тело полностью перешли бы во владение тварей.

Чха Минхёк всем говорил, что убьёт этого человека, но теперь в этом не было нужды. Кё Субок, прицепив к нему духов, именно этого и добивался. Создать ситуацию, в которой любой Воин, изгоняя духов, мог «случайно» убить его, и это не вызвало бы подозрений. Точно так же, как Чха Минхёк когда-то подбил на это своего подчинённого, прикрываясь «справедливостью».

Кё Субок рисковал оказаться соучастником, но всё равно сделал это, ещё и прикрываясь Ким Сокхо. И хотя он говорил, что делает это ради качка, Чха Минхёк знал правду. Жалкое состояние этого человека — результат «трогательной дружбы» Субока.

— …

Но Чха Минхёк не был благодарен Кё Субоку. Неважно, был бы этот человек здоров или при смерти, — погибнуть он должен был от руки Чха Минхёка.

Просто не сегодня. Если он умрёт сегодня, Рю Довон станет главным скорбящим на похоронах. Стал бы он на это спокойно смотреть?

— Конечно, нет, — ответил он сам себе.

Ему было плевать, устроят ли тому похороны, но он не мог позволить Рю Довону быть главным скорбящим этого куска дерьма. Роскошь, которую он не заслужил. Именно поэтому Чха Минхёк назначил Линию смерти этого человека на ночь 30 мая. Пока полиция будет устанавливать личность умершего и искать его семью, Рю Довон уже благополучно пересечёт свою черту. Разница в один день. Этот ублюдок пересечёт реку Самдочхон первым. План был идеален. Поэтому сегодня он его не тронет.

Если Кё Субок руководствовался «трогательной дружбой», то Чха Минхёк — «трогательной любовью». Он, прислонившись к перилам, смотрел вслед исчезающему мужчине. И тут ветер донёс до него знакомый голос:

«Не надо».

Это была просьба Рю Довона. Или мольба? И то, и другое ему не нравилось. Чха Минхёк недовольно приподнял бровь.

«Прошу вас. Не делайте этого...»

«Что? Почему… почему я это слышу? Эта чёртова Кумихо! Я же просил её позаботиться о сне! Я же сказал, что это, возможно, последний раз, когда Рю Довон сможет спокойно поспать, а она и тут напортачила! Сука. Да я ей сегодня точно все хвосты обрублю…»

Чха Минхёк оттолкнулся от перил, вглядываясь в темноту. Его ответ, брошенный в пустоту, прозвучал так же безапелляционно, как и тогда, в офисе:

— Забудь.

Ветер стих. Чха Минхёк почесал в ухе и развернулся. Если голос Довона донёсся до него, значит, тот, кто был без сознания, скоро очнётся. «Нужно торопиться, чтобы он не испугался, проснувшись один». Он оставил ему меч на всякий случай, раз теперь он умеет с ним обращаться… но его присутствие — совсем другое дело.

Он легко сбежал по лестнице и сел в припаркованную машину. За окном мелькнул силуэт уродливо ковыляющего и хихикающего мужчины, от которого шарахались прохожие, но Чха Минхёк не удостоил его даже мимолётным взглядом.

Он гнал и гнал. Лишь раз остановился на заправке, чтобы залить бак, и, не теряя больше ни секунды, помчался к горе. Бросив машину у подножия, он начал подъём. В кромешной тьме не было видно ни зги, но он шёл по лесу без фонаря, как по двору собственного дома, и, завидев вдали огни Крепости Токкэби, ускорил шаг.

Его начищенный ботинок проехался по мокрой земле, и он, нелепо взмахнув руками, едва не упал. Говорят, и обезьяна падает с дерева; вот и он, обычно такой ловкий, оступился из-за спешки.

— А-а, чёрт, — он отряхнул налипшую грязь и, срезая путь, широкими шагами устремился вверх по склону. Крепость Токкэби была всё ближе.

— Вот же ж, — уже на месте он осмотрел себя. Ботинки и брюки были в грязи. Он принялся нетерпеливо стряхивать её и вдруг замер, не разгибаясь, — почувствовал чьё-то присутствие.

Прямо перед барьером, окружавшим Крепость, кто-то сидел. Слишком крупный для Токкэби или Кумихо. Он медленно выпрямился. Паника, гнавшая его вперёд, сменилась мелкой, нервной дрожью.

— …

Рю Довон, сидевший на расколотом валуне, поднялся.

Он мог бы спросить: «Где ты был?» Мог бы упрекнуть. Но он просто стоял и смотрел. Его глаза, видящие духов, в темноте отливали мягким голубым светом, словно драгоценные камни в ночи. «Сколько же я потратил времени впустую, пытаясь закрыть эти прекрасные глаза…»

Чха Минхёк сглотнул подступивший к горлу ком. Он остановился в нескольких шагах от Рю Довона, не решаясь подойти. Сердце, не дрогнувшее ни разу за всю его проклятую жизнь, сейчас бешено колотилось. Они провели вместе столько рассветов, но почему именно сейчас, когда все звёзды на небе, казалось, отражались в его глазах, он выглядел так невыносимо прекрасно?

— Хорошо спал? Встречать меня вышел?

К счастью, голос не дрогнул. Но в ответ на этот простой вопрос лицо Рю Довона страдальчески исказилось, будто невидимая рука сжала его горло.

Чха Минхёк, не выдержав этого молчания, одним шагом сократил дистанцию.

— Эй. Почему ты молчишь? Что, голова болит? Хотя не должна…

— …

— Или сон плохой приснился? Или эта лиса тебе что-то сделала?

— …

— Эй.

— …Я, — голос Рю Довона был глухим, полным подавленной боли.

Чха Минхёк посмотрел на меч в его руке. Он сжимал рукоять с такой силой, что рука дрожала, а на коже вздулись вены.

— Я думал, что привык к тому, что меня бросают.

Рука Чха Минхёка, уже было потянувшаяся, чтобы коснуться его, застыла в воздухе. Лицо Рю Довона скривилось от муки.

— Но оказалось, это не так. На самом деле, мне всё ещё… очень страшно.

«Это не так. Я не бросал тебя. Я просто хотел, чтобы ты в последний раз поспал спокойно».

Он должен был сказать это, оправдаться, объяснить. Но мог лишь молча смотреть, как дрожат ресницы Рю Довона.

— Поэтому я ждал. Думал, если буду ждать до рассвета, вы вернётесь. А если не вернётесь, то придёте ночью.

Рю Довон судорожно втянул воздух.

— Вы вернулись до рассвета, значит, я зря себя накручивал... значит, что-то случилось... Я должен был просто успокоиться. Но когда я вас увидел... почему... почему мне так больно?

Пока он слушал этот тихий, надломленный голос, Чха Минхёк вдруг с какой-то сумасшедшей ясностью осознал, как его бесят собственные грязные ботинки и штаны. Как бесят руки, испачканные землёй. Как бесит эта дрожь во всём теле, причину которой он не мог понять.

Он несколько раз открывал и закрывал рот. Слова, которые так легко слетали с языка в споре с Кё Субоком, сейчас застряли в горле. Он не мог даже пошевелиться. Невероятно. Лучше бы вернуться в тот день, под цветущую сакуру, и снова рухнуть на землю. Тогда, по крайней мере, можно было всё свалить на Моцарта.

— Я не хотел говорить. До последнего. И сейчас, наверное, не лучший момент.

— …

— Но если я не скажу сейчас, то не скажу уже никогда, до самой смерти.

Рю Довон провёл рукой по лицу, закрывая глаза, потом убрал ладонь. Он посмотрел на небо, на тёмный лес, на грязные ботинки Чха Минхёка, а затем на его бледное, как полотно, лицо.

Губы Рю Довона медленно, словно в фокусе, приоткрылись.

— Вы мне нравитесь.

В тот миг, как он это услышал, Чха Минхёк застыл, не в силах выдохнуть.

«Почему? Почему это признание звучит так… безнадёжно?»

Он долго держался, но этот выдох Рю Довона окончательно его сломил.

Глава 8

Что вообще такое любовь?

До встречи с Рю Довоном для Чха Минхёка любовь была чем-то обременительным. Единственным примером этого зудящего чувства был его господин, сошедший с ума по своему партнёру. Поэтому Чха Минхёк и воспринимал любовь как акт самопожертвования, когда ты, не задумываясь, отдаёшь жизнь, чтобы спасти любимого.

«А, так вот что такое любовь. Нужно окончательно свихнуться, чтобы так легко отказаться от жизни. Ну, нам с качком такое точно не грозит». Так он беззаботно думал.

Поэтому, когда Кё Субок и другие называли его сумасшедшим, он бесился. Потому что тогда он был уверен: то, что он чувствует к Рю Довону, — это одно, а любовь — совсем другое.

Он горел диким желанием прикасаться к нему, целовать, вылизывать его тело, но, как уже было сказано, у него и в мыслях не было жертвовать собой. Даже если бы он своей рукой убил и убрал все сорняки, мешающие спокойной жизни Рю Довона. Даже если бы в конце концов он сам стал человеком.

Он считал любовь чем-то, что его не касается. И и не подозревал, что окажется в самом эпицентре урагана. Поздняя, неосознанная первая любовь в одночасье разрушила все его убеждения.

«— Вы мне нравитесь».

За всю свою жизнь Чха Минхёк слышал только два типа «признаний». Первое — от Ким Сокхо: «Генерал Чха, я пытался решить вопрос на своём уровне, но Начальник Кё сказал, что если вы лично не перепишете отчёт, он аннулирует ваш пропуск в Управление». Второе — от провинившихся подчинённых, когда они сдавались с поличным. Никто и никогда не признавался ему в любви.

А теперь — признались. Рю Довон сказал, что он ему нравится.

Но почему... он не рад? Разве он должен быть на седьмом небе от счастья? «Может, потому что это в первый раз? Или потому, что лицо Рю Довона в этот момент было таким печальным? Почему от этих слов мне не хочется летать, а наоборот, тошно, будто я тону в озере Доричхона?»

До этого признания он и сам был уверен, что нравится Рю Довону. Он дразнил его сексом, и каждый раз его захлёстывали дешёвые мальчишеские эмоции. Но в тот миг, когда Рю Довон произнёс эти слова, всё улеглось, вернувшись в то состояние, когда он его ещё не знал.

Но это не означало, что ему было неприятно. Напротив. Несмотря на всю тоску, его трясло. Трясло так сильно, что он не мог посмотреть ему в глаза. Он повернулся спиной к Рю Довону, который ждал ответа. «Посмотри, какие грязные у меня брюки и туфли, сейчас темно, ты точно упадёшь», — сказал он, и заставил залезть на спину. Рю Довон на удивление послушно подчинился. Но тепло его тела, прижавшегося к спине, обжигало. Он не помнил, как спустился с горы.

Донести кого-то на спине — обычное дело. Он таскал так двоих своих подчинённых. Но пока он спускался с Рю Довоном, ему приходилось то задерживать дыхание, то судорожно выдыхать, словно его сердце билось где-то между лопатками.

Когда он спустил Рю Довона на землю, его спина была мокрой от пота, а тело дрожало, как от перенапряжения. Он, Чха Минхёк, который не проронил ни капли пота даже в Одиннадцатом Аду.

Они приехали домой поздно. Молча приняли душ. Молча сели рядом на диван. Рю Довон не сводил с него настойчивого взгляда, но не торопил. Чха Минхёк сидел так близко, что их кожа соприкасалась, но он не двигался, как монах, давший обет молчания, и пялился на картину тушью на стене. Он всё ещё чувствовал то влажное тепло, что прожигало ему спину.

Они не сказали друг другу ни слова. В ту ночь они даже не занимались сексом. Просто спали, держась за руки. Но как только Рю Довон уснул, Чха Минхёк встал и до утра курил в саду.

Так прошло два дня. Наступило 25 мая.

Рю Довон отправился на съёмки, ведя себя так, словно никакого признания и не было.

— Минхёк-ним, дайте, пожалуйста, глазные капли.

— А. Вот.

— Если жарко, включите кондиционер.

— Не жарко.

— Хорошо.

Чха Минхёк тоже усердно исполнял роль менеджера-телохранителя. Они разговаривали только по необходимости.

— Следующая встреча в Сангам-доне, верно?

Рю Довон, который всегда сидел на пассажирском сиденье, сел назад. От этой, казалось бы, мелочи у Чха Минхёка всё внутри оборвалось.

Он смотрел на него в зеркало заднего вида.

— Доедем — разбудите.

Рю Довон взял планшет, сверился с расписанием и закрыл глаза. «Мы едем не в тонированном вэне, а в моей личной машине с защитным талисманом. Обязательно… обязательно было садиться на заднее сиденье?»

— …

Чха Минхёк застыл, вцепившись в руль. Рю Довон открыл глаза. Он сжимал руль так, будто хотел его раздавить.

— Вы не едете?

— …

— Минхёк-ним.

— …

— Да что с вами?

«А, ну да. Он, наверное, думает, что я его отшил, и теперь держит дистанцию. Поэтому и говорит только о работе, сам сел назад и даже ест отдельно в гримёрке». Чха Минхёк изо всех сил пытался выдавить из себя хоть каплю понимания, чтобы войти в его положение, но…

— Какого чёрта ты там сидишь?

Не смог.

— Что?

— Я спрашиваю, почему ты сидишь там? Почему не разговариваешь со мной? Почему ешь отдельно? Ты вообще доел?

Рю Довон ошарашенно посмотрел на него, а потом вдруг усмехнулся.

— А вы разве не этого хотели?

— Да когда я… — он даже не смог рявкнуть «что за бред», как сделал бы обычно, потому что улыбка Рю Довона мгновенно угасла.

— Тогда мне не ждать?

Опять эти странные вопросы. Чха Минхёк был ужасно слаб в понимании метафор и намёков. Он воспринимал только то, что было сказано прямо. Это не имело отношения к догадливости — просто такая уж была натура.

— Чего не ждать? Это я жду! Жду, когда ты пересядешь вперёд!

Рю Довон на мгновение хотел было возразить, но лишь покачал головой. Длинный разговор — только себе во вред. Он просто молча открыл дверь и пересел на пассажирское сиденье. Чха Минхёк посмотрел, как тот пристегнулся, выжидающе взглянув на него, и невольно сглотнул.

— Так лучше?

— …

— Опять молчите. Сами же попросили пересесть.

В такой ситуации Чха Минхёк уже должен был бы либо запустить пальцы в его волосы, либо впиться в губы поцелуем, но он лишь сидел с видом загнанного зверя, вцепившись в руль. Рю Довон, который терпеливо ждал, пока тот успокоится, начал чувствовать раздражение. А это было редчайшим зрелищем — Рю Довон теряет терпение. Такое случалось раз в год, не чаще.

— Ха-а. Хён.

При слове «хён» Чха Минхёк дёрнулся. К этому обращению у него так и не выработался иммунитет.

— Хён, я… Я держусь на расстоянии не потому, что считаю, будто вы меня отвергли.

— …А? Не поэтому? — в тёмно-красных глазах, до этого полных тоски, вспыхнул огонёк.

Рю Довон взял его руку, лежавшую на рычаге коробки передач.

— Если бы вы меня отвергли, вы бы не несли меня на спине с горы.

— А. Ну да, — кивнул тот с самым серьёзным видом.

Рю Довон погладил его руку. Чха Минхёк, ведущий себя как неопытный влюблённый, казался ему донельзя милым.

— Я просто даю вам время. Я жду. Можете не торопиться, всё обдумать и ответить, когда будете готовы.

— …

— По правде говоря, мне осталось жить меньше недели, так что я немного нервничаю, но я же не могу давить на вас, это было бы невежливо. Верно?

Кадык Чха Минхёка дёрнулся.

«Точно. 25-е мая. Осталось всего шесть дней. Для кого-то это целая вечность, а для кого-то — короче одного дня. А я, придурок, потратил два дня на бессмысленные терзания. Вот же мудак».

— Поэтому я и не хотел ничего говорить до последнего. Это было бы давлением для нас обоих. Поехали.

Рю Довон отпустил его руку и отвернулся к окну, оперевшись локтем о дверь. Чха Минхёк, как во сне, завёл машину. Он чувствовал, как тяжело на душе у Рю Довона, который, вместо того чтобы надеяться на взаимность, уже готовился к своему концу. И Чха Минхёку снова стало тоскливо.

— Я не хочу ворошить прошлое… И, честно говоря, я не помню, что мне приснилось в ту ночь. Сны, хорошие или плохие, всё равно улетучиваются к утру.

Что бы там ни сделала Кумихо, Рю Довон был прав — сны мимолётны. Но Чха Минхёк не хотел упускать ни одной детали, касающейся Рю Довона. Даже если ради этого ему пришлось приказать вмешаться в его сон.

— По правде говоря, то признание было минутным порывом, эмоции захлестнули. А когда я проснулся и увидел только свой меч, у меня сердце ушло в пятки. За те несколько секунд в голове пронеслись самые разные мысли…

Наконец-то. Шанс объясниться. Чха Минхёк остановился на красный и заговорил:

— Я не бросал тебя. Я оставил меч на всякий случай, потому что теперь ты умеешь им пользоваться.

— Да. Теперь я знаю.

«"Теперь" — значит, тогда он не знал. Тогда он был во власти страха».

Чтобы спуститься от дома Кумихо к Крепости Токкэби, нужно было пройти через густые заросли. Путь хоть и короткий, но ночью там было темно, как в преисподней. А Рю Довон ждал его там, хрупкий, словно готовый вот-вот разбиться. И теперь он называет своё признание «минутным порывом». Он говорил это спокойно, но на самом деле винил себя. И вот этого Чха Минхёк вынести не мог.

— Ты мне тоже нравишься.

Это признание, вырвавшееся из глубины души после двух дней самокопаний, прозвучало до смешного пресно. Слишком много сил ушло на внутреннюю борьбу. Но именно поэтому оно прозвучало так честно. Рю Довон, однако, не улыбнулся в ответ.

— Да, спасибо.

Он просто принял это к сведению. Чха Минхёк стукнул себя кулаком в грудь.

— Эй. Ты не мог бы хоть немного обрадоваться? Ты же сам сказал, что я тебе нравлюсь, так почему у тебя такое лицо?

— А, так это не было сюрпризом. Я и так знал. Я могу, конечно, сыграть радость, но зачем, если мы оба всё понимаем?

«И этот человек говорил что-то о том, чтобы не давить…» Он просто манипулировал Чха Минхёком, как хотел.

— Что? Откуда ты знал?

— Так вы же сами всё показали, хён Я давно заметил.

«И опять он называет меня "хён"». Чха Минхёк закусил губу, до боли сжав её зубами.

— …Сильно заметно было?

Глаза Рю Довона сощурились в улыбке.

— Только идиот бы не заметил.

«Правда? Не может быть. Я, конечно, не умею скрывать чувства, но чтобы настолько…» Чха Минхёк засмотрелся на его улыбку и очнулся только от сигнала сзади. Он резко вдавил педаль газа в пол. На удивление, даже не выругался. Рю Довона мотнуло так, что он оторвался от сиденья, но он даже не вздрогнул — давно привык к такому стилю вождения.

— Впереди камера.

Довон просто указал на знак. Чха Минхёк резко убрал ногу с газа, проехал камеру и тут же снова вдавил педаль в пол. На своей машине он бы просто пролетел, но платить штрафы за Рю Довона ему не хотелось.

Рю Довон, глядя на то, как Чха Минхёк то разгоняется, то тормозит, продолжил:

— Он тогда сказал, что когда я пересеку Линию смерти, мои воспоминания сотрут.

«Он» — это Ли Чонъюн. Но Рю Довон говорил не о том, что случилось в офисе, а о том, что было в доме Чха Минхёка, на следующий день после их первого секса.

— Ага. Говорил, — Чха Минхёк сделал вид, что это пустяк, и крепче сжал руль.

Ли Чонъюн тогда стёр всё, что было связано с отцом, так что Рю Довон помнил только, что они ездили в офис. Чха Минхёк ничего не объяснил. Он не хотел ни врать, ни оправдываться. К счастью, Рю Довон списал свой провал в памяти на то, что у него снова поднялась температура, и он потерял сознание.

— А можно их не стирать?

— …

— Просто не стирать, и всё. А ещё лучше — вообще не умирать.

Руль скрипнул в его руках. Эти слова, сказанные безразличным тоном, полоснули по шраму на его руке.

«Ты никогда не узнаешь, Рю Довон. Что твои воспоминания стирали уже дважды. И даже в твои сны влезали».

Память мёртвым стирали по трём причинам. Во-первых, чтобы избавить их от привязанности к миру живых. Во-вторых, чтобы вернуть их в состояние «ничто». В-третьих, чтобы их грехи могли быть оценены справедливо.

Иногда Жнецы давали отсрочку. Например, когда нужно было отделить от тела с божественным началом (как у шаманов и экзорцистов) внутреннее божество, если оно упиралось, не желая отпускать своё «вместилище». Тогда Жнецам приходилось звать Воинов. В таких случаях смерть могла быть отложена на день или два, и Чха Минхёк подавал официальный рапорт. Других случаев почти не было, разве что какой-нибудь Жнец из жалости давал отсрочку человеку, к которому привязался, или просто по халатности упускал Душу. Но за Рю Довоном следили все. Его заберут секунда в секунду.

Тот факт, что ему убрали причину смерти, — уже была неслыханная милость. Привилегия, в которую никто бы не поверил. Ни один человек до него не избегал своей участи — падения или несчастного случая — и не отправлялся в Загробный Мир на своих двоих. То, что Владыка пошёл на это, означало, что он и правда ценит Чха Минхёка. Но в то же время это было предупреждением: «Не смей желать большего».

«Стоп. Сегодня же 25-е. Его имя уже должно быть в списке мертвецов».

У Чха Минхёка было только два пути. Первый: упасть в ноги своего властелина и умолять оставить Рю Довона в мире живых. Второй: в решающий момент перебить всех Жнецов и Воинов и сбежать с ним.

— …

Даже не смешно. Это был самый идиотский и невозможный вариант. При всей своей безбашенности Чха Минхёк знал границы дозволенного.

«Но… но, может, стоит хотя бы попробовать? Поговорить? Я же в итоге нашёл способ, как влить в него свою силу, хотя до этого бился над тем, как закрыть его Духовный Глаз. Может, есть и другой выход?»

— Как бы я ни старался принять неизбежное… как бы ни хотел избежать этой боли… иногда меня просто накрывает.

Признание было коротким, а вот горечь сожаления обещала быть долгой. Рю Довон, казалось, видел Чха Минхёка насквозь. Тот, остановившись на светофоре, откинулся на сиденье. Его губы медленно приоткрылись.

— Не знаю, что ты там себе думаешь, но мне тебя ни капельки не жаль, — тихо начал он.

Рю Довон невольно поджал губы. Чха Минхёх провёл языком по внутренней стороне щеки и стукнул по рулю.

— Ни то, что ты рано умрёшь, ни то, что тебе сотрут память, — ничего этого мне не жаль. И сочувствия нет. Может, потому, что я слишком часто такое видел. Неважно, чего ты здесь добился, — в конце все плачут, всем обидно и все считают это несправедливым. Наверное, и я когда-то был таким же.

Эти слова должны были прозвучать жестоко. Рю Довон мог бы вспылить, огрызнуться, что они в совершенно разном положении, но он молчал. Он молчал, потому что, вопреки своим словам, Чха Минхёк сжимал руль с такой силой, словно пытался его сломать.

— Но если в твоём нежелании принять всё это… так велика моя доля…

Он замолчал. Что-то подступило к горлу. Он стиснул зубы, сдерживая рваный выдох. Любовь, которую он так внезапно осознал, принесла за собой целый ворох сожалений. Это новое, тёплое чувство, захватившее их обоих, щекотало до безумия.

Но не сейчас. Всему своё время. Главной целью Чха Минхёка было душевное спокойствие Рю Довона. Ради этого он и заварил всю эту кашу, пойдя наперекор правилам. Раз он начал, он должен сдержать обещание, данное самому себе, — только так можно будет перейти к следующему этапу.

«Когда-нибудь, неважно когда, мы будем видеться так часто, что это надоест. И тогда все эти страхи покажутся смешными. Нужно просто дождаться правильного момента…» Он пытался успокоить себя, но сердце бухало в груди, отказываясь подчиняться.

— Я возьму это на себя. А ты просто живи спокойно. Когда попадёшь в Загробный Мир, будешь по уши в делах, даже не вспомнишь обо мне.

— …

— А потом, когда-нибудь, случайно, мы столкнёмся. И если ты, без всякой на то причины, почувствуешь, что до безумия рад меня видеть… просто скажи мне.

Это было так абсурдно. Рю Довон совершенно серьёзно переспросил:

— Меня сейчас… отшили?

— Нет! — тут же взорвался Чха Минхёк. — С чего ты взял, что тебя отшили?! Ты вообще слышал, как я пять минут назад сказал, что ты мне нравишься?

— Звучало так, будто меня отшили…

— Нет. Ты правда мне нравишься. Но это — лучший способ, чтобы мы в итоге остались вместе. Я тебя не отталкиваю. Честно, — в его голосе прозвучала отчаянная мольба.

Рю Довон провёл ладонями по лицу и устало пробормотал:

— Да, я примерно понял. Но не могу согласиться, что это лучший выбор.

— Не пойми меня неправильно. Я не умею говорить намёками и юлить. Говорю как есть.

— Я вижу. Проехали. Так что, если я в будущем встречу вас и снова начну подкатывать?

Чха Минхёк с силой шлёпнул по рулю.

— Да я на тебя голым наброшусь, тут же! Что за вопросы?

— Хорошо… если такое случится в будущем. Но, хён, вы-то сами… будете в порядке?

Чха Минхёк дёрнулся от этого непривычно ласкового обращения. «Хён…» Сколько бы он ни слышал, это слово щекотало нервы. Ему на мгновение стало так хорошо, что пальцы сами собой дёрнулись, но вопрос «будете в порядке?» эхом отозвался в голове, обрывая все мысли.

«Буду ли я в порядке? После того, как меня забудут, после того, как я исчезну из твоей памяти?» Он уже думал об этом, но так и не нашёл ответа.

— Увижу, когда дойдёт до дела. Сейчас не знаю, — честно ответил он.

Вот и всё. Они только что признались друг другу в чувствах, но не могли позволить себе ничего, кроме этого странного, рваного диалога. Чха Минхёк замолчал. Рю Довон тоже больше не отвечал. В машине повисла тяжёлая тишина.

Они ждали съезда на парковку телестудии. За окном виднелись фанаты, ждавшие своих кумиров-айдолов. Рю Довон смотрел на их лица — скучающие от долгого ожидания, но в то же время полные трепета. Он знал, что они ждут не его, но перед глазами всё равно всплыли лица его собственных фанатов из фан-кафе, соцсетей, с автограф-сессий.

Он изо всех сил старался казаться спокойным перед Чха Минхёком. Но на самом деле ему было грустно, обидно, он был зол, и это его бесило. Ему хотелось всё крушить. Хотелось кричать. Внутри бушевал ураган.

Но он не мог выпустить его наружу.

Он боялся, что если покажет своё отчаяние, то лишь усугубит боль Чха Минхёка, который и без того едва держался. Рю Довон просто проглотил подступивший к горлу ком.

✧✧✧

Они приехали в дорогой ресторан традиционной корейской кухни, чтобы встретиться с Учителем. Встреча должна была быть короткой, втиснутой между съёмками, но прямо перед выездом позвонил директор агентства. Вечернее и завтрашнее расписание были отменены. Рю Довон не помнил, чтобы съёмки отменяли по инициативе телеканала — обычно это случалось только по его вине. Он спросил, в чём дело, но директор медлил с ответом, а потом тяжело вздохнул.

— Днём вышла статья о том, что тебя сняли с дорамы. Скорее всего, из-за этого отменят и остальные проекты. И, блять, не знаю, откуда они пронюхали, но следом пошёл шквал каких-то злобных, заказных статей. Мне нужно сначала разобраться с этим. В общем, сегодня отдыхай, а завтра подъезжай в офис, поговорим.

Рю Довон, слушая подавленный голос директора, не смог вымолвить ни слова. Он так и сидел с телефоном в руке, глядя на уличные фонари за окном. Чха Минхёк, слышавший разговор, молча вёл машину. До самого ресторана они не проронили ни слова.

— Прошу вас, сюда.

Сотрудник в строгом костюме проводил их вглубь. Миновав просторный холл с фонтаном в виде ангела, они пошли по длинному коридору с чередой отдельных кабинетов. В воздухе плыла тихая классическая музыка. Сотрудник остановился у самой дальней, самой большой VIP-комнаты.

— Приятного вечера. Блюда скоро подадут.

Он вежливо поклонился и открыл им дверь. Внутри стоял длинный массивный стол, а вся стена оказалась панорамным окном, из которого открывался вид на гору Буксан. За столом в полном одиночестве сидел Учитель, глядя в телефон, лежавший далеко на другом конце стола. Апперитивы — чай и таракджук* — на вид были совершенно холодными.

п/п: Таракджук (타락죽 / Tarakjuk) — это традиционная корейская молочная каша, которая исторически считалась роскошным лечебным блюдом.

— Ох. Пришли.

— Учитель. Простите, я опоздал.

Рю Довон, казалось, полностью стёр с лица ту растерянность, что была в машине. Он почти подбежал к старику и, как сын, крепко обнял его. Чха Минхёк, оставшись у двери, перевёл взгляд с Учителя, похлопывавшего Рю Довона по спине, на экран его телефона. Тот был забит статьями о снятии Рю Довона с роли.

«Ублюдки учуяли кровь». Все заголовки были написаны так, словно их единственной целью было разорвать человека на куски. Чха Минхёк, едва взглянув на них, тут же, словно в режиме сканирования, запомнил имена и лица журналистов, чьи имена всплыли в его сознании. «Злые духи? Вот они, злые духи, ничем не лучше».

Он запомнил каждого. Когда-нибудь он найдёт этих ублюдков и размозжит им головы.

Он сверлил взглядом потемневший экран, а потом посмотрел на Учителя, который всё ещё обнимал Рю Довона, гладя его по спине. Вокруг старика вилось слабое, едва заметное сияние. Взгляд Чха Минхёка опустился на его правое предплечье, на вены, вздувшиеся, как горные хребты. Это была рука пациента, проходящего почечный диализ.

Он смотрел, как они, наконец, расселись друг напротив друга. Рю Довон, похоже, не замечал состояния старика. «Ну да, его Духовный Глаз связан с Загробным миром, так что он и не должен этого видеть».

— Учитель, вы, должно быть, проголодались. Я так опоздал. А, каша совсем остыла. Я попрошу принести новую.

— Не надо, — Учитель остановил его, не дав нажать на кнопку вызова, и взял ложку. — К чему эта суета? Я уже попросил, чтобы всё несли сразу. Ешь давай, и поезжай домой, отдыхай. На тебе лица нет. Вид, как у больного.

«Даже старик видит, что Рю Довон лишь притворяется бодрым». Левая бровь Чха Минхёка дёрнулась. «Может, и правда сегодня же отправиться на охоту на этих репортёров?..»

— Я не болен.

— Кого ты пытаешься обмануть, негодник? Совсем тощий стал. Кстати, что это у тебя за меч? — Учитель указал на оружие, которое Рю Довон принёс с собой.

Тот спохватился и положил меч на соседний стул.

— Это реквизит со съёмок. За мной тут в последнее время один сталкер увязался, вот, ношу для острастки. А всем говорю, что репетирую новую роль.

— Сталкер? — встревожился Учитель, широко раскрыв глаза. — В полицию заявил? Ты не пострадал? Что за псих?

Рю Довон тут же замахал руками.

— Да, да. Директор этим занимается. Не волнуйтесь, я в порядке, не пострадал.

— Психов в мире развелось… Нигде от них спасу нет. Раз не пострадал — и то хорошо, но тебе надо с охраной ходить, причём не с одной. А кто этот твой друг?

Учитель кивнул на Чха Минхёка, стоявшего у двери.

«Ну, ясно. Сейчас представит меня телохранителем или менеджером. Лучше я уйду и не буду им мешать. Всё равно они видятся в последний раз». Чха Минхёк уже собрался открыть рот, но Рю Довон опередил его.

— Это… хён, который мне очень нравится.

— …А?

— …М-м?

И Чха Минхёк, и Учитель одновременно издали этот недоумённый звук. Точнее, Учитель просто удивился, а у Чха Минхёка сердце ухнуло в пятки. «"Хён", да ещё и "который мне очень нравится"? Перед посторонним человеком?!»

Рю Довон, протирая руки влажной салфеткой, спокойно пояснил:

— Менеджер Ким, который вёл мои дела, попал в аварию… А этот хён и раньше работал у меня телохранителем. Я сейчас, можно сказать, на его попечении. Он мне и со сталкером очень помогает.

Это было сказано настолько буднично, что любой, кто придал бы этому иное значение, почувствовал бы себя неловко. Учитель и вправду воспринял это как должное и даже пригласил Чха Минхёка присоединиться к ужину. Но тот, всё ещё оглушённый фразой «хён, который мне очень нравится», лишь уставился на ночной пейзаж за окном, мыслями витая где-то далеко, и, очнувшись, повернул голову.

Рю Довон, при всей своей непохожести на Чха Минхёка, в одном был с ним схож — он тоже не умел ходить вокруг да около. И от каждого его прямолинейного выпада сердце Чха Минхёка ухало в пятки.

— Вы двое ешьте в своё удовольствие. Я буду снаружи. Ешьте медленно, ме-е-едленно и побольше, — почти пропел он, растягивая слово.

Рю Довон молча наблюдал за ним, но тот упорно избегал его взгляда. Внимание Минхёка было приковано к правому предплечью Учителя. Рю Довон тоже проследил за его взглядом и посмотрел на вздувшиеся вены старика. Чха Минхёк хотел что-то сказать, но лишь пожал плечами.

— И ты там... тоже ешь побольше, — бросил он и, не попрощавшись, вышел из комнаты.

Учитель добродушно рассмеялся ему вслед, делая вид, что возмущён:

— Этот паршивец… он что, сейчас со мной на «ты» разговаривал?

«Видимо, да». Рю Довон отвёл взгляд от руки Учителя, на которую так пристально смотрел Чха Минхёк.

— Совсем молодёжь обнаглела. Ты с ним не дружи.

«Этот "молодой" на самом деле, может быть, на сотни лет старше вас, Учитель… Да и, по его меркам, это он ещё был вежлив». Рю Довон смочил губы водой.

— Он хороший человек.

— Да уж. Наглости не занимать, но «физиономия» у него и вправду неплохая.

«Он даже не человек…» — пронеслось в голове, и Рю Довон невольно усмехнулся.

«Раз Чха Минхёк ушёл, значит, здесь безопасно. Да и я теперь не тот, кто пасует перед злыми духами. Ничего не случится. Нужно расслабиться…» Они видятся в последний раз. Но он должен вести себя как обычно, словно их встреча не последняя. Подавив подступивший к горлу ком, Рю Довон мягко улыбнулся.

— Учитель, как прошёл ваш день?

— Да как… проснулся, погулял немного, поел, съездил на диализ, вздремнул.

— Погода, по крайней мере, не душная, хорошо, наверное, было гулять.

— Розы в этом году цветут просто буйно. Тебе бы тоже на цветы почаще смотреть.

Учитель надел очки для чтения и, взяв телефон в чехле-книжке, принялся возиться с экраном. Он, не моргнув глазом, свернул окно интернет-браузера, забитое статьями об уходе Рю Довона из дорамы, открыл галерею и протянул ему телефон с фотографией цветка. Рю Довон взял устройство и принялся листать снимки.

В альбоме были только цветы, растения и фотографии внуков. Это вызвало у него тёплую улыбку. Но вдруг он замер, наткнувшись на снимок со съёмочной площадки, который когда-то сделал один из сотрудников. Это была дорама, где они с Учителем играли отца и сына.

Он не мог пролистнуть дальше.

На фотографии он обнимал Учителя сзади, словно тот и правда был его отцом, и выглядел при этом безмерно счастливым. Таким счастливым, что его собственное отражение в потемневшем экране телефона показалось чужим.

— Раз уж смотришь, глянь, как мой внук выступает. Не знаю, в кого он пошёл, в отца или в мать, но талант уже виден.

Рю Довон, глядя на Учителя, который не упустил случая похвастаться, с трудом сглотнул.

— …Да.

Он заставил себя улыбнуться и коснулся экрана. Пытаясь открыть папку с видео, он промахнулся, и на экране всплыло несколько свёрнутых окон. Он машинально нажал на одно из них, где увидел своё имя, и застыл.

[Главный актёр «Градуса любви» Рю Довон покинул проект… Кто следующий?]

[Рю Довон уведомлён об уходе из дорамы SBC «Градус любви»…]

[Дерзость или глупость? Звёздная болезнь восходящей звезды]

Вся страница была забита новостями о нём. «Значит, Учитель смотрел на это всё то время, пока ждал меня». Он не знал, что было большим предательством — то, что он опоздал, или то, что он сейчас здесь.

Рю Довон так и не смог посмотреть видео с внуком. Он вернул телефон.

— Цветы очень красивые.

Он не должен показывать свою боль перед человеком, которого так уважает. Это была установка, почти приказ самому себе.

— Весной даже полевые цветы прекрасны. Так что ты, парень, бросай свои эти пробежки и спортзал. Научись смотреть на природу, успокаивай разум. Кажется, что это ерунда, но это очень помогает. И не позволяй каким-то буквам, нацарапанным безликими ублюдками, выбить тебя из колеи.

Так, по-своему, Учитель утешал своего ученика, которого любил, как сына. Рю Довон не смог сдержать горькой усмешки.

Снаружи доносился тихий гул — это Чха Минхёк разговаривал с кем-то из персонала. Рю Довон встретился взглядом с Учителем, который сдвинул очки на лоб. Стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее, он начал:

— Учитель. Я должен вам кое-что сказать…

Старик долго молча смотрел на него, а потом кивнул на кнопку вызова.

— Сначала поедим. А то мы оба тут с голоду помрём.

Рю Довон закусил губу. Из сдавленного горла вырвался едва слышный ответ:

— …Да.

✧✧✧

Чха Минхёк вышел из комнаты и, скрестив руки на груди, прислонился к двери, слушая классическую музыку, льющуюся из динамиков. Скука была почти осязаемой. Он не хотел этого, но почти физически ощущал, как Рю Довон прощается. Парень, так одержимый временем, сейчас не следил ни за минутами, ни за секундами.

«Ну и денёк выбрали для встречи». Чха Минхёк опустил руки и засунул их в карманы.

Сияние, исходившее от старика, было доказательством того, что он прожил достойную жизнь. Такое сияние даровало не Загробный Мир, а Небеса. Это было то, что люди называют «спасением», и Чха Минхёк догадывался, что оно коснётся его болезни — возможно, найдётся донор для пересадки.

«А, да какая мне разница до этих человеческих дел. Почему во рту такая пустота? Или это не во рту, а внутри?» Он снова вспомнил заголовки статей в телефоне старика.

…Уход из дорамы. Часть жизни, от которой Рю Довон отказался сам. Бремя, которое он сбрасывал с себя перед скорым концом. То, что Чха Минхёк никогда не понимал — эти людские привязанности, — теперь копошилось в его пустой душе. «Нет, так не пойдёт».

— Эй. Жвачка есть? — бросил он в пустоту.

Из ниоткуда появился Ли Чонъюн. Чха Минхёк, не глядя на него, протянул руку.

— Нет, — покачал тот головой.

Только тогда Чха Минхёк удостоил его взглядом.

— Чёрт. Даже жвачки у него нет.

— Не думаю, что за это стоит извиняться, но… да, простите.

— Ладно, проехали. Зачем пришёл? Какого чёрта ты за мной таскаешься? Тоже приставлен следить за мной, как качок?

Он уже несколько дней замечал, что Ли Чонъюн ходит за ним тенью. В ответ на полный раздражения вопрос тот завёл руки за спину.

— Нет. Сокхо-ним не давал мне никаких распоряжений. Я здесь просто на всякий случай.

— «На всякий случай»… ублюдок. Лишь бы ляпнуть что-нибудь, раз уж рот есть.

Даже его ругань звучала устало. Нет, не устало. Тревожно. Все его мысли сейчас были там, за дверью. Ли Чонъюн посмотрел на меч в руке Чха Минхёка и заговорил:

— Раз уж мы встретились, я должен вам доложить. В список мертвецов были внесены Рю Сончхоль и Ли Джинсук. Даты разные. Ли Джинсук — 1 июня, вторая половина дня. Со временем Кандидата в Жнецы не пересекается, можете не волноваться.

— И что?

Он ожидал града вопросов, но реакция была неожиданной. Ли Чонъюн удивлённо склонил голову.

— Я думал, вам будет интересно. Разве нет?

— Причина смерти? — бросил Чха Минхёк.

— Болезнь.

— Ясно.

Минхёка, похоже, совсем не волновала женщина, которая, по сути, и отвела маленького Рю Довона в приют. Ли Чонъюн пожал плечами.

— А о Рю Сончхоле не спросите?

Чха Минхёк смотрел на стену напротив. Он помолчал, о чём-то размышляя, поцокал языком, а затем повернулся к Ли Чонъюну.

— А Довон?

Сегодня Минхёк был не в себе. Говорил он как обычно, но в нём чувствовалась несвойственная ему осторожность. Те, кто не знал его, не заметили бы разницы, но Ли Чонъюн, не раз сталкивавшийся с его безумным нравом, прекрасно её ощущал.

— Его внесение в Книгу Судеб подтверждено. Но, поскольку у него нет причины смерти, в графе стоит прочерк.

«Сейчас он спросит о точной дате». Ли Чонъюн прищурился. Но Чха Минхёк лишь постучал кончиком меча о каблук и шумно выдохнул.

— Ты же сказал, что сам его заберёшь.

Ли Чонъюн опустил руки.

— У вас что-то болит?

— Хочешь, чтобы у тебя что-то заболело? — мгновенно огрызнулся тот.

Ли Чонъюн покачал головой.

— Я спросил, потому что вы ведёте себя не как обычно. Да. Я лично его сопровожу.

Мимо них проехал официант с тележкой, полной еды. Чха Минхёк дождался, пока тот войдёт в комнату, выйдет и скроется в конце коридора, и только тогда сказал:

— Нет нужды оставлять его тело на земле. За то время, что он был со мной, он почти избавился от человеческой оболочки и скоро достигнет того же состояния, что и я. Судя по всему, из него выйдет отличный Воин или Жнец... Не нужно начинать всё с нуля, когда он станет Жнецом. Оставь его в этом состоянии.

Чха Минхёк замолчал. Ли Чонъюн стал серьёзным.

До того, как он стал Командиром Жнецов, отбор происходил иначе. Не из числа живых, а из душ, уже прибывших в Зал Суда. Трое Судей отбирали самые чистые Души и давали им новую жизнь в качестве Жнецов.

Ли Чонъюн и сам был таким. Те болтливые Жнецы, что сейчас называли его «командиром», были его товарищами оттуда.

Поскольку Жнецы изначально были мертвы, они не могли по-настоящему воплотиться в мире живых — они всегда парили над землёй, оставаясь полупрозрачными, как призраки. Чтобы обрести плотную, полностью человеческую оболочку, как у Чха Минхёка, рядовой Жнец должен был получить повышение и стать Воином, Жнецом-чиновником (Чхаса) или Стратегом (Чхэкса).

Процесс воплощения для Жнецов, начавших свой путь как мертвецы, был невероятно мучительным. Это было равносильно созданию нового тела из ничего. Ли Чонъюн сам провёл сотни ночей в агонии, прежде чем обрёл плоть.

А теперь Чха Минхёк, видя потенциал Рю Довона, хотел с самого начала оставить его в воплощённом состоянии. Ли Чонъюн и сам возлагал большие надежды на Кандидата, которого выбрал лично, и был отчасти согласен с Чха Минхёком, но… это было не в его власти.

— Прежде всего… нам нужно подать официальный запрос, — произнёс Ли Чонъюн.

Пачка сигарет в руке Чха Минхёка завертелась, как стрелки часов на ускоренной перемотке.

— Я сам пойду и получу разрешение. Так что свой запрос можешь подавать потом.

— У Царя Ёнчхона?

Чха Минхёк кивнул. Пачка сигарет замерла.

— Для Рю Довона моментом смерти станет тот, когда он будет пересекать с тобой реку Самдочхон.

— …

— Сотри ему память начисто. Чтобы его смерть была без сожалений.

— …Я вас понял. Но… вы-то сами будете в порядке, Командир? — в голосе Ли Чонъюна прозвучала неподдельная тревога. «Ты-то сам… выдержишь это? Не сорвёшься?»

Чха Минхёк потёр бровь углом пачки. Лицо, наполовину скрытое ею, казалось мрачным.

Он не ответил.

Ли Чонъюн молча ждал. Не для того, чтобы предложить неуместное утешение. А потому, что за время их разговора обстановка в комнате, от которой он отвлёкся, изменилась.

Тихая классическая музыка давно стихла. Когда их разговор прервался, в коридоре повисла оглушающая тишина.

Из-за двери доносился тихий, едва различимый для обычного человека плач. Рю Довон плакал. Он не рыдал, не всхлипывал. Он плакал так, как и жил, — тихо, сдержанно, почти беззвучно.

Чха Минхёк бессильно опустил руку. Пачка сигарет в его ладони смялась, потеряв форму.

— Иди, — его голос был хриплым.

Губы Ли Чонъюна сжались в твёрдую линию.

— То, что вы сказали… вы, конечно, сами обратитесь к Царю Ёнчхону, но… для скорейшего одобрения я тоже обсужу это с начальником Кё.

— Я понял, просто уходи.

— Да. Увидимся в час его ухода, — Ли Чонъюн поклонился и исчез за поворотом коридора.

Чха Минхёк слышал мягкий, отеческий голос старика, утешавшего Рю Довона, и с силой ударился затылком о стену. Тук. Тук. Стена отозвалась гулким стоном.

— Не плачь. Ну, не плачь… — шептал он в пустоту и, наконец, бессильно уронил голову.

✧✧✧

Прошло какое-то время. Дверь открылась, и из неё вышел Учитель, заложив руки за спину. Он поискал глазами уборную, затем бросил взгляд на Чха Минхёка, который, не глядя на него, сверлил стену напротив, и постучал по косяку.

— Ты бы поел.

Не поворачиваясь, Чха Минхёк бросил:

— Сами ешьте в своё удовольствие.

Голос был скучающим. Но старик, вместо того чтобы обидеться на эту вопиющую наглость, лишь усмехнулся.

— Вижу, вы с Довоном близкие друзья. Я пройдусь немного, переварю съеденное, а ты… утешь его. Он плакал. Так горько, так отчаянно. Я его сколько знаю, ни разу не видел, чтобы он так плакал.

Чха Минхёк смотрел вслед медленно удаляющейся спине старика, а затем шумно выдохнул. «Впервые видел? А я впервые слышал. Я видел, как он плачет от ярости. Но чтобы так… от горя… никогда».

Он помедлил, несколько раз взялся за ручку двери и отпустил, но всё же толкнул её.

Рю Довон сидел к нему спиной. Его плечи казались на удивление широкими и прямыми. «Интересно, груз скорби всё ещё лежит на них?» К счастью, Рю Довон не шмыгал носом и не дрожал. Чха Минхёк лишь заметил на столе несколько аккуратно сложенных салфеток. Спина Рю Довона вздымалась — он пытался отдышаться.

— Тяжело вздыхаешь — удачу отпугиваешь. Решил всё своё счастье по ветру пустить? — Чха Минхёк нарочно говорил развязно, пытаясь скрыть собственное волнение.

Рю Довон, услышав его голос, тут же сгрёб салфетки со стола и выбросил их в урну. Когда он обернулся, его лицо было бледным, только глаза покраснели.

— Не хотите поесть? Я попрошу накрыть заново, поедим вместе.

Он, должно быть, долго плакал — его голос сел. «И как нужно было сдерживаться, чтобы плакать так беззвучно, что сорвал голос?» Он сел так низко, что стал похож на Чхоряна.

— Нет, спасибо. Ты ешь. Что это еды столько осталось?

— Я много съел.

— Врёшь. Небось, плакал, кусок в горло не лез?

Чха Минхёк подошёл и тяжело опустил руку ему на голову. Рю Довон прокашлялся. Он не стал отрицать, что плакал, просто сделал несколько глотков воды.

— Снаружи было слышно?

— Старик твой настучал, — соврал Чха Минхёк. — Сказал, ты ревел, велел мне тебя утешить. Совсем с ума сошёл? Не я же тебя довёл, почему я должен утешать?

Он не стал добавлять, что слышал всё — от начала и до конца. Рю Довон медленно снял его руку со своей головы.

— Всё в порядке. Я не так уж и много плакал. Просто… разговорились с Учителем, вот и нахлынуло.

В ушах Чха Минхёка всё ещё звучали тёплые слова старика:

«Довон-а, в мире живут люди не только с круглыми сердцами. Есть и квадратные, и треугольные, и в форме звёзд. А есть и такие, чью форму и не разберёшь. И как можно прожить идеальную жизнь в мире, где все эти люди трутся бок о бок?»*

п/п: Круглые Сердца (둥근 사람) Круг — символ гармонии, гладкости, завершённости. «Круглые сердца» — это люди, которые живут легко, обладают гибким характером, склонны к компромиссам, легко вписываются в общественные рамки и не создают «острых углов» в отношениях. Треугольные/Звёздообразные Сердца (네모, 세모, 별 모양) Эти фигуры с острыми углами и гранями символизируют людей с яркими, сложными, упрямыми, или «колючими» характерами. Это могут быть люди с твёрдыми убеждениями, те, кто не желает подстраиваться, или даже те, кто причиняет боль другим (сознательно или нет).

А он в это время говорил Ли Чонъюну, чтобы тот начисто стёр Рю Довону память.

«Жизнь — это череда бесконечных усилий, но критериев "правильной жизни" не существует. Все просто живут. Так что не копи в себе гной. Даже если ты сломаешься в этой погоне — ну, сломался и сломался. Когда-нибудь срастётся. И неважно, какой формы будет твоя душа в этот момент».

Он слышал тихий плач и всё равно говорил это. Чха Минхёк не умел давать таких красивых советов. Он, по правде говоря, вообще не понимал, как это должно было помочь. Для него люди были лишь мертвецами, ждущими своей переправы через Самдочхон.

Но когда он остался один и слушал эти тихие, сдавленные рыдания, ему казалось, что он сходит с ума. Было ли это потому, что Рю Довон ему нравился? Или потому, что он его любил? Или потому, что они любили друг друга, но им предстояла долгая разлука? Чха Минхёк и сам не мог понять, отчего ему так больно.

Но он не хотел показывать Рю Довону свою слабость. Его ноша была куда тяжелее.

— Немного ты ревел, много или дохера — результат один: ты ревел. Ты что, отмеряешь слёзы по граммам?

— Если так подумать… то да, — Рю Довон слабо улыбнулся.

Чха Минхёк, глядя на него сверху вниз, наклонился и, прижавшись губами к его щеке, прошептал, словно открывая великую тайну:

— Эй. Будешь плакать, а потом смеяться — волосы на лобке вырастут.

Рю Довон легонько похлопал его по щеке, а потом повернул его лицо к себе и коротко поцеловал в губы.

— Вы же их уже видели.

«…А? Точно. Видел». Он так долго тёрся своим членом о его лобок, так долго потом перебирал мягкие, ухоженные волосы на нём, что успел запомнить каждую деталь. «Кажется, поговорка была не про лобок, а про другое место? Про что там было?..» Пока Чха Минхёк впал в короткую задумчивость, Рю Довон погладил его по талии.

— Спасибо, что утешили.

Чха Минхёк, в чьей голове пронёсся рой вопросов, тут же вытряхнул их. «Спасибо? Какое же щекотное слово».

— Да ладно… Что я такого сделал-то?

— Я знаю ваш характер. И то, что вы погладили меня по голове, и попытались пошутить… Я ценю эти усилия. Так вы точно не будете есть?

— Ты ешь. Тебе надо.

Да и хотел он сейчас не еду, а эти губы, что коснулись его легко, как пёрышко. Но он почувствовал, что к комнате кто-то идёт. Он быстро и громко, со звуком, впился в губы Рю Довона и тут же отстранился. Рю Довон потянулся было к нему, но в этот момент дверь открылась.

— Ну что, друг тебя утешил? — в комнату, смеясь, вошёл Учитель.

Рю Довон, как ни в чём не бывало, опустил руку.

— Сидите, сидите, времени у вас полно, — сказал Чха Минхёк, обращаясь к Рю Довону. Он хотел, чтобы каждая оставшаяся минута была для него не сожалением, а облегчением.

Учитель остановил Чха Минхёка, который уже собрался уйти.

— Садись и ты, друг Довона. Хватит о грустном, давай о весёлом. Так сколько тебе лет-то?

Довон тоже схватил Минхёка за руку. «Ну что вы делаете? Я же хотел дать вам нормально попрощаться». Ему ничего не оставалось, как сесть рядом. Заметив, что тарелка Довона пуста, он подгреб к нему все блюда со стола.

— Сколько мне лет, вас волновать не должно. А день рождения у меня 22 мая. Уже прошёл, так что потом подарите что-нибудь Довону.

— Как это? День рождения твой, а подарок Довону? — опешил Учитель.

Чха Минхёк, не обращая на него внимания, вложил Рю Довону в руку палочки. Влажные от слёз глаза встретились с его взглядом. «Какой же он, чёрт возьми, красивый. Только такой и мог пробить мою чёртову броню».

Он кивнул на гору еды в тарелке:

— Ешь. Живо.

✧✧✧

— Я слышал, к тебе приходила директор Чхве из «Шимпхё»?

Сигаретный дым, сорвавшийся с губ директора, серой пеленой окутал конференц-зал и вытек в приоткрытое окно. Рю Довон порылся в воспоминаниях, пытаясь понять, о чём речь, и наконец вспомнил недавнюю короткую встречу с директором Чхве поздно вечером в кафе. Однако об этом не знал даже менеджер Ким, а значит, директор агентства имел в виду ту встречу у съёмочной площадки в Нонхён-доне.

Он кивнул.

— Да. В тот день у меня были съёмки для журнала. Она подошла прямо к студии.

— Она что, сманивала тебя в «Шимпхё»? Пообещала, что даст любую роль, какую захочешь?

Вопрос, заданный с хитрым прищуром, был с подвохом. Директор явно хотел проверить, не является ли этот «длительный отпуск» лишь прикрытием для тайных переговоров о переходе в другую компанию. Ещё вчера он вёл себя так, словно Рю Довон ему младший брат, а сегодня смотрел на него как на предателя.

26 мая. Оставалось от силы дней пять.

Рю Довон и прежде отличался спокойным нравом, но сейчас не чувствовал ни злости, ни вообще ничего.

— Директор, сколько у меня осталось по контракту? Кажется, месяцев девять.

— К чему этот вопрос? Ты что, и вправду решил сбежать в «Шимпхё»?!

Директор с силой затушил сигарету в пепельнице и грохнул кулаком по столу. Рю Довон мельком взглянул на силуэт за стеклянной дверью. Чха Минхёк стоял, не меняя позы, — руки скрещены на груди.

Тот, кто слышал даже самые тихие слёзы Довона, не мог пропустить громогласного рёва директора.

Но раз уж он не врывается, значит, уверен, что Рю Довон справится с ситуацией сам. И, конечно, Довон был на это способен.

Если бы угроза перешла определённую черту, он бы не стал упрямиться и принял помощь Чха Минхёка. Прошлый Рю Довон попытался бы решить всё в одиночку, но с тех пор, как он начал доверять Минхёку, он перестал излишне рисковать. Только для того, чтобы не взваливать на того лишнее беспокойство.

— Такого не будет. И прошу вас, когда контракт закончится, не продлевайте его. Просто завершите.

— Что? Почему так внезапно? Довон-а, ты вообще о чём думаешь! Или тебе уже сделали предложение? А, ну да, конечно. Наверняка уже сделали, и не одно. Но, Довон-а, неважно, сколько денег тебе предложили другие, мы же с тобой больше десяти лет…

Опять эта нудная, набившая оскомину пластинка. Рю Довон потянулся к открытой пачке сигарет директора и несколько раз стукнул её уголком о стол, выбивая сигарету.

— Я не собираюсь бить вас ножом в спину, не волнуйтесь. Просто какой смысл в продлении, если я могу взять перерыв на несколько лет?

— И всё равно! Как можно знать наперёд? Зачем вот так сразу сообщать о расторжении?

«Да, — мелькнуло в голове у Довона, — если бы я не знал будущего, то, может, и поддался бы на уговоры».

Он опустил взгляд на пять сигарет с пожелтевшими фильтрами. Говорят, когда человеку совсем паршиво, он тянется к куреву, даже если бросил. Но, видимо, он так надышался дымом директора в этой тесной комнатушке, что… желания закурить не возникло. Дым сигарет Чха Минхёка не был таким отвратительным.

Рю Довон придвинул помятую пачку обратно к директору.

— Лучше ведь спокойно договориться, чем потом тратить время на суды.

— Господи, суды… Ты так спокойно бросаешься страшными словами. …Довон-а. Ты из-за того, что я в прошлый раз твоего отца упомянул?

Рю Довон промолчал.

Честно говоря, отец вообще не входил в список его забот. Если бы директор не заговорил, Довон до самой смерти о нём бы и не вспомнил. «Я скоро умру, при чём тут вообще отец? Какое мне дело до родителя, который ни разу в жизни мне не помог? Какое, к чёрту, влияние он может оказать на мою смерть, до которой осталось четыре дня?»

На губах появился призрак горькой усмешки.

— Директор.

Рю Довон сцепил пальцы в замок и положил руки на стол.

— Я ведь принёс вам кучу денег.

— Что?

Директор вытаращил глаза, будто ослышался. Рю Довон позволил себе лёгкую улыбку.

— Вы при каждой встрече вспоминаете то, что было десять лет назад. Хватит оглядываться на прошлое, посмотрите на настоящее. Здание компании, ваша машина, дом, акции. Я всё это вам вернул, причём вдвойне. А может, и больше.

— …

— Будете отрицать?

Тон Рю Довона оставался таким же спокойным и мягким, как обычно. Но в этой мягкости сквозил яд. Ошарашенный директор смотрел на него в полном остолбенении.

— Ты… ты когда…

— Просто… считайте, что я для вас — севшая батарейка. Которая всё ещё держится, но уже почти бесполезна. Батарейка в часах, которые вот-вот остановятся.

— Ты…

— Я устал. Очень устал. Когда я увидел ту статью о моём уходе из дорамы, я окончательно это понял.

— Довон-а! Я же всё проверил, это те ублюдки из «Шимпхё» всё устроили! Я позвонил знакомым репортёрам, приказал завалить всё новыми статьями. Всё чисто, я всё уладил. Так что не волнуйся об этом. Я буду заботиться о тебе ещё лучше…

Директор, казалось, вот-вот расплачется. Он поспешно протянул руку и схватил Рю Довона за сцепленные пальцы. Шершавая, сухая ладонь отчаянно пыталась его удержать, но Рю Довон мягко высвободил руку.

— Даже после окончания контракта можете использовать моё имя в маркетинге, если нужно. Впереди ещё продвижение фильма. Что касается аккаунтов в соцсетях… лучше передать данные через менеджера Кима? Или отправить вам лично?

— …Ты всерьёз хочешь со мной порвать?

Силуэт Чха Минхёка за дверью дёрнулся. То ли он решил, что этот затянувшийся разговор пора прекращать, то ли какие-то слова директора задели его лично. Рю Довон, не отрывая взгляда от огромной тени, потянувшейся к дверной ручке, тихо произнёс:

— Мы же с вами не встречались, чтобы «порвать». Это была работа. Теперь просто идём разными путями.

Силуэт замер. А потом снова прислонился к стене, скрестив руки. Какая прозрачная реакция. Рю Довон почувствовал, как неуместная улыбка рвётся наружу, и опустил голову, пряча её.

— Довон-а. Ты сегодня что-то страшное говоришь. Почему ты так давишь?

Директор откровенно трусил. Если бы Рю Довон злился, кричал, возмущался — это было бы одно. Но он требовал расторжения контракта с обычным, спокойным выражением лица, и это пугало до дрожи. Будь на его месте кто-то другой, директор швырнул бы в него сигаретой и велел не валять дурака. Но это был Рю Довон, и оставалось только затравленно озираться.

— Не понимаю, что вас так пугает. Я всего лишь озвучил своё решение.

Рю Довон пожал плечами. Директор в отчаянии запустил пальцы в волосы и яростно их взъерошил.

— …Я тебя понял. Понял. Но не сейчас. Не сразу. Мне нужно обсудить это с советом директоров, да и с тобой мы ещё не раз встретимся. Ты же не порвёшь со мной все связи, даже если уйдёшь из компании?

— С июня будете общаться с моим адвокатом. Я всё равно не смогу приезжать в компанию, так что он будет моим представителем. Считайте, что говорите со мной, и не стесняйтесь.

— Да что с тобой такое, Довон-а! Почему ты ведёшь себя так, будто всё давно решил? Ты же не был таким. Если ты так нервничаешь из-за травмы менеджера Кима и этой истории со сталкером, я сниму тебе новый дом! Найму охрану! Если чего-то не хватает — скажи. Мы же можем всё обсудить и исправить. И отца твоего… я сделаю так, чтобы он больше не появлялся. Просто потерпи ещё немного, а?

— После той статьи о дораме все мои графики отменили?

Директор посмотрел на Рю Довона, сменившего тему, дрогнувшим взглядом и тяжело вздохнул. Он понял, что любые попытки уговорить или подкупить его бесполезны. Сердце Рю Довона было закрыто. Возможно, он принял это решение ещё до прихода в компанию. Или даже намного раньше… Кто знает, как долго этот парень ждал сегодняшнего дня. Зная характер Довона…

— Что-то отменили, что-то отменили мы сами. …Да, Довон-а. Впервые за десять лет у тебя появилось свободное время.

Директор сдался и снова тяжело задышал.

— Вот как. Тогда я пойду. С менеджером Кимом я ещё увижусь и попрощаюсь отдельно… Берегите себя, директор.

— Ты правда больше не хочешь меня видеть? Довон-а, ты сможешь жить, не видя меня? Оставишь рядом с собой этого охранника, которого и не знаешь толком, а со мной порвёшь?

Не успел директор договорить, как стеклянная дверь с грохотом распахнулась.

Тот самый «охранник, которого он и не знает толком» вошёл с пугающим выражением лица и резким движением поднял Рю Довона на ноги.

Директор, едва взглянув на Чха Минхёка, почувствовал, как у него от ужаса высохли слёзы. Он не понимал, почему, но один вид этого человека вызывал у него животный, глубинный страх, от которого по всему телу мгновенно побежали мурашки.

— Ты что, спишь с Рю Довоном? — прорычал Чха Минхёк. — А, сучий пёс? Я слушал-слушал, но ты, похоже, в край охуел?

От хриплого, полного угрозы голоса по спине директора пробежал ледяной озноб. Тот, кто всегда казался приятным и вежливым охранником, вмиг превратился в дьявола. На улице было тепло, но в комнате вдруг стало по-зимнему холодно. Директор инстинктивно оттолкнул стул и вжался в стену. Хоть Ли Чонъюн и стёр его воспоминания, подсознательный страх никуда не делся.

— С этой минуты он на связь не выйдет, так что не ищи. Позвонишь с этой хернёй ещё раз — я вернусь. Понял?

Визитка, извлечённая из внутреннего кармана пиджака, полетела на стол. [Юридическая фирма «Сониль», адвокат Ким Сокхо]. Она приземлилась прямо перед директором.

Рю Довон удивлённо посмотрел на Чха Минхёка. Он ведь не говорил, что нанял адвоката, но Минхёк действовал так, словно всё подготовил заранее.

— Т-т-т…! — Директор затрясся, как осиновый лист.

Чха Минхёк похлопал Рю Довона по плечу.

— Пойдём. У нас много дел.

Рю Довон сглотнул, но всё же повернулся к мертвенно-бледному директору и склонил голову.

— Я тогда пойду. Берегите себя.

Больше ни слова. Это было безупречно вежливое и лаконичное прощание. Простой финал, в одночасье обесценивший все те десять лет, о которых так любил твердить директор.

Он не смог остановить ни Чха Минхёка, ни Рю Довона, покинувших конференц-зал.

Дверь закрылась.

Сотрудники, ещё не знавшие, что Рю Довон сегодня пришёл в компанию в последний раз, приветливо с ним здоровались. Он вежливо и участливо отвечал каждому, и только оказавшись на парковке, задал вопрос:

— А что это была за визитка?

Чха Минхёк вытащил из внутреннего кармана пиджака целую пачку и протянул ему. Там были не только визитки юридической фирмы, но и карточки специалистов из самых разных областей, все с логотипом «Сониль». И на всех стояло одно имя: Ким Сокхо.

— Кто такой Ким Сокхо?

— Качок.

«Качок?..» — Рю Довон недоумённо склонил голову.

— И кто это? Он ведь не адвокат, правда? А это, между прочим, чистой воды мошенничество.

— Ну так иди и заяви.

С видом, выражавшим крайнюю степень безразличия, Чха Минхёк всё же проследил, чтобы Рю Довон сел на пассажирское сиденье, обогнул капот и сел за руль.

Довон тем временем перебирал разномастные визитки.

— Куда поедем?

— Не знаю, кто этот ваш Ким Сокхо, но адвоката я найму сам, у меня есть знакомый. Я не могу доверить дела по контракту человеку, который даже не юрист.

— Не парься. Среди всех людей, вместе взятых, не найдётся ублюдка с более шустрыми мозгами, чем у него. Так куда ты хочешь поехать?

Это было странно. Чха Минхёк всегда говорил так небрежно, бросал слова сквозь зубы, но они внушали доверие. Рю Довон на мгновение задумался, потом сложил разложенные веером визитки и потянулся к навигатору.

— Я как-то был на съёмках в одном месте. Далековато, но там тихо и очень красиво. Поедем туда. …А, подождите. Простите, мне нужно ответить. …Да, Учитель. Это Довон. Да, да… Что?

Чха Минхёк смотрел на экран, где высветился пункт назначения — «Чхунджу», но тут же перевёл взгляд на Рю Довона, чьё лицо резко изменилось. Даже в тот первый раз в горах Мугван, когда он услышал шёпот духов, он не выглядел таким потрясённым. Сейчас он сидел, приоткрыв рот, и ошеломлённо моргал.

— Учитель. Правда? Ох, какое счастье! Нет, послушайте, Учитель. Операция пройдёт хорошо, так что не волнуйтесь слишком. Просто сделайте это. Да. Да. А, да-да. Да.

Чха Минхёк отключил навигатор и тронулся с места. Из трубки доносился голос Учителя: ему позвонил координатор по донорству, операция была назначена на ближайшее время, и он как раз готовился к госпитализации.

Минхёк предвидел это ещё вчера вечером, поэтому лишь едва заметно дёрнул бровью. Одной рукой он вёл машину, а другой принялся гладить по волосам Рю Довона, который, хоть и радовался как за себя, старался не подавать виду. Касания Чха Минхёка, казалось, успокоили бешено колотившееся в груди Довона сердце, и он сумел закончить разговор ровным голосом.

— Сказал, что ему позвонили из больницы и он сейчас едет туда. Это… это то, о чём вы вчера говорили?

Он не успел закончить вопрос. Чха Минхёк тыльной стороной ладони нежно провёл по его щеке. Этот жест был красноречивее любых слов: «Разве ты сам не понимаешь?»

Чха Минхёк просто ехал, куда катились колёса.

Внезапно он подумал, что эта дорога без определённой цели очень похожа на них с Рю Довоном. Они просто едут, чтобы в конце концов остановиться где-то вместе и провести это время друг с другом. Эта неизвестная конечная точка — она и была ими.

✧✧✧

— Эй, генерал Чха. Я тут сейчас просматриваю этот контракт, отчёты за десять лет и всё остальное…

Они остановились у почти безлюдного озера, на которое наткнулись совершенно случайно. В наши дни каждый клочок земли у воды был застроен огромными кафе, но здесь стояло лишь несколько обшарпанных скамеек. Место оказалось на удивление атмосферным для спонтанной остановки.

Чха Минхёк докурил и направился к Рю Довону, сидевшему на самой дальней от воды скамейке.

— Ну, — бросил он в трубку.

— Какого чёрта ты скинул это на меня? И почему я вообще адвокат? — в голосе Ким Сокхо слышалось искреннее недоумение.

И было отчего. Рю Довон, как и велел Чха Минхёк, связался с Ким Сокхо по указанному номеру и переслал ему всё, что хранилось в телефоне: контракт с агентством и всю финансовую отчётность. Он сделал это не потому, что доверял Ким Сокхо, а потому, что доверял Чха Минхёку. А Ким Сокхо, отложив все свои дела, теперь скрупулёзно во всём этом копался.

— Ты издеваешься? Я, что ли, эти визитки делал? Ты сам их напечатал. Сказал использовать, когда понадобится. Вот я и использовал. Какого хрена ты теперь ноешь?

— Кхм.

Возразить было нечего, и Сокхо сдавленно кашлянул.

— Так. Что там?

— Хм… Надо ещё посмотреть… Но первое впечатление: компания у твоего Кандидата в Жнецы — та ещё дыра. В контракте куча лазеек, да и с цифрами они явно мухлевали.

— Что? Су-ука. Это ещё что значит? — левая бровь Чха Минхёка резко дёрнулась вверх.

Чем громче в трубке шуршали переворачиваемые страницы, тем злее становился его взгляд.

— Короче говоря, ему тупо недоплачивали. Я вижу следы подделки в отчётах как минимум за пять лет. Так, погоди… Нашёл следы фирмы-однодневки. Знаешь, это дело не для меня. Скажи своему Кандидату, пусть на оставшееся время наймёт профессионального юриста.

— То есть ты хочешь сказать, что этот ублюдок, эта вонючая мошонка, просто охуевший мудак?

— Эм. Ну, да.

— Пока.

«Не время тут с Рю Довоном прохлаждаться. Не зря этот урод лип ко мне, как будто мы тысячу лет знакомы. Раз уж всё равно, блять, подыхать, так хоть прихвачу его с собой. Руки-ноги вырву, контору сожгу, а ему на лбу выжгу „поджигатель‟».

Чха Минхёк сжал телефон с такой силой, будто собирался швырнуть его в озеро.

— Стой! Не клади трубку! Пожалуйста! Умоляю, не вешай! Я… Я всё решу! Генерал Чха! Не отключайся!

Ким Сокхо, прекрасно знавший взрывной характер Минхёка, закричал отчаянно, почти панически. Но тот уже безжалостно оборвал звонок и быстрыми, почти бегущими шагами направился к Рю Довону.

Довон, до этого спокойно смотревший на воду, поднял голову. Перед ним стоял Чха Минхёк, пышущий багровой аурой и готовый кого-то убить, — левая бровь дёргалась. Взгляд Довона метнулся к телефону в руке Минхёка и вернулся к его лицу.

— Что случилось?

Чха Минхёк шумно выдохнул, разметав упавшую на лоб чёлку.

— Ты же не идиот. Какого хрена ты позволял им так с собой обращаться?

Рю Довон склонил голову набок.

— Вы не назвали имени…

— Кто тут ещё, кроме тебя? Какого хрена ты это терпишь?

Он кипел от негодования. Рю Довон пристально посмотрел на него и вдруг тихо рассмеялся, кажется, поняв причину его гнева. «Так вот из-за чего он так завёлся, пока говорил по телефону…»

— А… расчёты. Да, я знал.

— Знал? Знал?! З-з-знал?! Так, вставай. Возвращаемся.

Минхёк, бушевавший как вулкан, уже развернулся, но Рю Довон успел схватить его за край куртки.

— Я хочу побыть с вами.

— Я…

Чха Минхёк не мог унять кипевшую в нём ярость. Несмотря на то что Довон его держал, он рвался обратно в компанию.

— Тебе что, даже не обидно?!

— Сначала сядьте. Я не хочу, чтобы из-за этого портилось наше время.

Чха Минхёк упирался, даже когда Довон потянул его за куртку, но в конце концов тяжело, с громким фырканьем, плюхнулся рядом. Рю Довон удобно устроился, расставив ноги, и устремил взгляд к далёкому горизонту озера.

— Когда я только дебютировал, у директора и правда были большие финансовые трудности. Поэтому, когда я замечал, что он потихоньку выводит деньги, я закрывал на это глаза. Не то чтобы я корчил из себя святого… просто мне хотелось, чтобы он быстрее вернул то, что вложил в меня, и компания встала на ноги. Году на шестом отчёты стали чистыми, и я подумал: «Ну вот, теперь, кажется, мы выживем».

— Эй. Ты вообще знаешь, что такое контракт? Да у нас, блять, даже у Жнецов контракт на повышение подписывается именем самого Царя! Какое «вернул»? Ты сказал «вернул»? Это, сука, инвестиции! А не то, что он «возвращает»!

Рю Довон наклонился, оперевшись локтями о колени, и подпёр подбородок рукой. Снизу вверх он посмотрел на Чха Минхёка. На его губах, как ни странно, играла улыбка.

— Ну, зато я сообщил о расторжении контракта, когда захотел. Директор сейчас, наверное, рвёт на себе волосы. У него голова раскалывается. Я доверился вам и отправил те документы, но вообще-то я уже давно нашёл специалиста в этой области. Он получит свой гонорар и сделает всё как надо. Так что хватит злиться.

Сначала вывел его из себя, а теперь просит не злиться? Чха Минхёка бесило это олимпийское спокойствие Рю Довона. Дело было не в том, что он достиг просветления за несколько дней до своей Линии смерти. Нет, он, похоже, всегда был таким, и это выводило из себя ещё больше.

Рю Довон посмотрел на кипящего от ярости Минхёка, протянул вторую руку и медленно провёл ладонью по его бедру, твёрдому как камень. В этом жесте не было сексуального подтекста — лишь попытка успокоить того, чей гнев, казалось, достиг небес.

Но Чха Минхёк, реагировавший на каждую клетку тела Рю Довона, просто не мог остаться равнодушным к его касаниям. Его густые брови дрогнули. Заметив эту мгновенную реакцию, Рю Довон намеренно добавил в свои прикосновения толику провокации — его пальцы стали чуть настойчивее.

— Если честно… я просто хочу отдать эту проблему другим и выкинуть её из головы. Единственное, что сегодня имеет значение, — это хорошие новости от Учителя. И то, что мы с вами приехали сюда. Больше ничего. Я, пока мы ехали, ни разу не посмотрел на часы.

Чем медленнее ладонь Довона скользила по бедру, тем сильнее Чха Минхёк стискивал зубы. Гнев гневом, но от этих ласк его член уже напрягся, выпирая под тканью брюк. Рю Довон провёл рукой выше, накрыл ладонью бугорок на штанах и усмехнулся.

— Злитесь, а всё равно возбуждаетесь.

Ни характер, ни тело… ни в чём не было ни капли лжи. Рю Довон сделал вид, что собирается встать. Как и ожидалось, не успела его задница оторваться от скамейки, как Чха Минхёк схватил его за запястье и рывком усадил обратно.

— Куда это ты собрался, доведя меня до такого?

Рю Довон тихо рассмеялся.

— Я просто сделал вид.

«Ах ты ж… Нельзя его отпускать».

Чха Минхёк подвинулся, прижимаясь к Рю Довону вплотную, и широко расставил ноги. Их бёдра плотно соприкоснулись. Рю Довон откинулся на спинку скамейки.

— Знал бы, что мы так далеко поедем, захватил бы смазку.

Чха Минхёк, несмотря на стояк и плотный телесный контакт, никак не отреагировал. Он лишь поджал губы и впился взглядом в поверхность воды, высматривая, не покажется ли голова какого-нибудь водяного. Его тело и разум существовали отдельно друг от друга.

— У тебя больше нет жара, — внезапно констатировал он.

Рю Довон закинул ногу на ногу. Их бёдра разъединились, и Чха Минхёк тут же повернул к нему голову.

— Не-а.

— То, что меч держать стало не так тяжело, я давно заметил.

— Да. А к чему вы это?

Чха Минхёк задумчиво потёр щеку.

— Боялся, что ты бредишь из-за жара.

Рю Довон, улыбаясь, покачал головой.

— Это не бред.

По спокойной глади воды пробежала мелкая рябь. Какая-то рыба поднялась на поверхность и снова ушла в глубину. Щека Чха Минхёка надулась, как выпуклость на брюках, но он прикусил её изнутри, и положил руку на скрещенные ноги Рю Довона.

— Раз ты говоришь, что не бред, — ладно. А теперь слушай.

Шепча, он придвинулся к нему на расстояние поцелуя. Опущенный взгляд Рю Довона скользнул по оказавшемуся в тени лицу Чха Минхёка. Тот замер совсем близко. Его глаза проследили линию от подбородка Довона и остановились на его глазах — тех самых, в которых он пробудил Духовный Глаз. Между ними разливалось густое, осязаемое тепло.

— Если это касается тебя, для меня нет ничего невозможного.

— …

— Поэтому, сколько бы времени это ни заняло, я верну всё, что принадлежит тебе по праву. Знай это.

— …

— Поехали. Мне срочно.

Горячая рука, схватившая его за запястье, и пылкая, нежная аура, такая же горячая, как это прикосновение, мгновенно затопили всё его существо, с головы до пят.

Нет, похоже, жар всё-таки был. Но этот жар был временным симптомом — реакцией на неистовый напор Минхёка.

Рю Довон, чувствуя, как горит кожа, ощущая всю эту любовь, исходящую от Минхёка, отчаянно пожелал, чтобы смерть — конечная станция этой страсти — отложили. Хотя бы на день. А если не на день, то на полдня. А если нет — то хотя бы на десять минут.

— Ах, да. Вы хотите что-нибудь получить в подарок на день рождения?

Он ведь только назначил дату, но так ничего и не подарил, и теперь Довону хотелось хоть как-то это исправить.

Чха Минхёк дождался, пока Рю Довон пристегнётся, и так резко рванул с места, что машину дёрнуло.

— Нет.

— Подарок — это не обязательно вещь.

— Эй. У меня сейчас член взорвётся, я ничего не слышу. Поговорим позже.

Взгляд Рю Довона упал на пах Чха Минхёка, где его эрегированный член, казалось, вот-вот прорвёт ткань брюк. Дорога, вся в заплатках, была такой же беспокойной, как и то, что творилось у Минхёка в штанах. Машину то и дело подбрасывало. На этой скорости они пролетели «лежачего полицейского», и Довон едва не приложился головой о потолок. На этот раз и впрямь показалось, что они взлетают.

Чха Минхёк вёл, стиснув зубы. Если бы не очевидный бугор на брюках, можно было бы подумать, что ему отчаянно хочется в туалет. Рю Довон посмотрел на спидометр. Сто сорок километров в час. И это не на скоростной трассе, а на обычном шоссе. Глаза Чха Минхёка лихорадочно метались, выискивая место, где можно остановиться.

Рю Довон отстегнул ремень.

— Хён, сбавьте скорость.

— Зачем?

— Сказал, значит сбавьте.

Чха Минхёк каждый раз испытывал странное удовольствие, когда Рю Довон проявлял твёрдость. Проблема была в том, что в такой возбуждающий момент это, наоборот, срывало ему все тормоза. Стрелка спидометра готова была пересечь опасную черту.

Рю Довон подался к водительскому сиденью и накрыл своей ладонью руку Минхёка, лежавшую на руле.

— Я сейчас прикоснусь к вам. Не дёргайтесь и не жмите на газ.

Рука, сжавшая на мгновение тыльную сторону его ладони, соскользнула вниз и расстегнула молнию на брюках Чха Минхёка. Тот сглотнул вязкую слюну.

Тёплая, хотя и чуть прохладнее его собственной рука Довона скользнула под бельё и сжала член, уже блестевший от смазки. Ему было неудобно в такой позе, но он умело обхватил ствол, едва помещавшийся в ладони, и начал ритмично двигать рукой. Головка, выглядывавшая из кольца его пальцев, была крупной и на удивление аккуратной формы, что никак не вязалось с паршивым характером её владельца.

Большой палец Довона настойчиво потёр уретру, а затем нежно, словно лаская лепесток, провёл вниз по стволу. Набухшие вены, бугрившиеся под кожей, щекотали ладонь. Чем крепче он сжимал руку, тем сильнее дрожали бёдра Минхёка.

Взгляд, до этого опущенный, поднялся на дорогу. Не прекращая ласкать Минхёка, Довон пробормотал:

— Нужно ехать нормально, а не вылезать на чужую полосу.

— Ай, чёрт.

Кадык Чха Минхёка то и дело дёргался. Во рту пересохло. Ему хотелось немедленно впиться в эти губы. Смазка, обильно выступившая из головки, полностью покрыла руку Довона, делая трение мокрым и скользким. Горячее, сбившееся дыхание Минхёка обжигало тыльную сторону ладони Довона. Он так напрягся, что, казалось, вот-вот врежется в то дерево впереди, и с трудом убрал ногу с педали газа. Машина, летевшая словно на крыльях, сбавила ход до разрешённой скорости.

— Ху-у… ха… блять, я сейчас кончу.

— Держите руль прямо.

— Держу… ах, чёрт!

Они подъезжали к военной базе. Уличные фонари исчезли, уступая место густым зарослям. Чха Минхёк свернул на боковую дорогу рядом с базой. Это был узкий, крутой съезд, прорубленный в склоне горы, с обеих сторон окружённый травой и деревьями. Проехав немного по извилистой тропе, машина с тихим скрипом остановилась под большим деревом с раскидистыми ветвями.

Минхёк выключил зажигание. Его рука заметалась в поисках ручника, и Рю Довон, глядя на это, шевельнул губами:

— Можно не ставить. Холм не очень высокий.

В ответ Чха Минхёк той самой блуждающей рукой схватил его за шею, притянул к себе и впился в губы. Рю Довон, ничуть не удивившись, ответил на поцелуй и, перебираясь на водительское сиденье, нажал кнопку регулировки. Кресло отъехало до упора назад и опустилось.

Чха Минхёк, оказавшийся внизу, тут же расстегнул пряжку на ремне Довона и дёрнул вниз молнию. Рю Довон, помогая ему стащить брюки, одновременно вытащил карту памяти из видеорегистратора и швырнул её на пассажирское сиденье. Не желая терять ни секунды, Минхёк приподнялся и снова прижался к его губам.

— М-м-м…

Их жаркое дыхание смешалось, влажные губы мягко тёрлись друг о друга. Чха Минхёк пару раз провёл рукой по своему мокрому члену, а затем скользнул ладонью к анусу Рю Довона. Складки плотно сжатого входа отчётливо отпечатались на кончиках его пальцев.

— Если так войду, тебе будет больно.

Он сказал это очень тихо, хотя они были одни в глуши, и никто не мог их услышать.

Рю Довон прихватил губами и оттянул мочку уха Минхёка.

— Я знаю.

— Ха-а…

— Давайте. Всё нормально. Я хочу.

Низкий шёпот, казалось, бил прямо по барабанным перепонкам. Чха Минхёк обеими руками стиснул ягодицы Довона и рывком прижал его к своему паху. От этого движения левая нога Довона соскользнула с сиденья и упёрлась в заднее, а правая неудобно застряла в проёме. «Никогда бы не подумал, что высокий рост может причинять столько неудобств».

— Погодите. Мне лучше быть снизу. Ногам жутко неудобно.

Рю Довон прикусил подбородок Минхёка, который уже начал медленно двигать бёдрами, притираясь членом к ягодицам. Минхёк посмотрел на него затуманенным, тяжёлым взглядом.

— На заднее сиденье?

— Нет. На водительском просторнее.

Они были почти одного телосложения, и одна только смена позы в тесном пространстве отняла кучу сил. Наконец, Рю Довон оказался внизу, широко раскинув ноги. Ступня со скрипом скользнула по стеклу водительской двери.

Чха Минхёк коснулся пальцами мягкого, податливого входа и, решив, что этого мало, опустился ниже, ухватив Довона за бёдра у самого паха. И тут же прижался губами к анусу, обильно смачивая его слюной и энергично посасывая.

— Ха-а…

Рю Довон вытянул руки и вцепился в подголовник, пытаясь расслабить напрягшееся тело медленным выдохом. Он опустил глаза и встретился с острым взглядом Чха Минхёка, смотревшего на него снизу вверх. Высокая переносица Минхёка настойчиво давила и тёрлась о его промежность. Губы, растягивающие вход, и язык, проникающий неглубоко, чтобы снять напряжение с ануса, — всё это было непривычно и странно, но вид его горящих глаз возбуждал так сильно, что Довон мог это вытерпеть.

Чха Минхёк не останавливался, продолжая вылизывать его. Он делал это так усердно, будто хотел полностью лишить Довона чувствительности. Только когда движения языка стали почти привычными, он ввёл палец. Пятки Довона снова и снова соскальзывали со стекла.

— А… вы так долго лизали, что я уже почти ничего не чувствую…

В ответ Чха Минхёк, тёршийся лицом о лобковые волосы Довона, обхватил губами основание его члена и рассмеялся.

— Успех. Ты и не заметил, как палец вошёл.

— Да…

— Я ведь хорош, да?

Даже в такой момент он требовал похвалы. Довон запустил пальцы в густые волосы Минхёка — он напоминал огромного, свирепого хищника, который вдруг решил поластиться.

— Намного лучше. А, нет, глубже.

— Здесь?

— Угу… ха-а…

Теперь Чха Минхёк уже не сосал так грубо. Он ласкал член Довона ртом так, словно это была драгоценность, одновременно двигая двумя пальцами внутри. Всё тело Довона размякло, но во рту пересохло. От их прерывистого, горячего дыхания стекло машины покрывалось лёгкой испариной, которая тут же исчезала.

Но когда дело доходило до головки, Чха Минхёк сжимал губы безжалостно. От резкой стимуляции внутренняя сторона бёдер Довона мелко задрожала. Рельефные мышцы напряглись, запирая лицо Минхёка между ногами. Когда тот отпустил головку, на ней выступила и потекла капля предэякулята.

— Вхожу.

Довон кивнул и обнял Минхёка, навалившегося на него сверху. Стон утонул в поцелуе, их губы снова неловко столкнулись. В неудобной, тесной позе, принимая его в себя, Довон инстинктивно раздвигал ноги шире. Его ступня пнула навигатор, задела кондиционер и наконец упёрлась в подлокотник пассажирской двери. Пятка, вжавшаяся в пластик, на мгновение побелела и снова налилась кровью.

— Ых!

Скрип, скрип. При каждом толчке Минхёка сиденье протестующе скрипело, сминая под ними одежду. Сколько бы Минхёк ни растягивал его ртом, было бы ложью сказать, что не больно. Его член был куда больше пальцев, а без смазки, на сухую, казалось, что весь жар тела сосредоточился в одной точке входа.

Рю Довон прикусил нижнюю губу и посмотрел вниз, на место их соединения. Было темно, но он видел, как Минхёк, тоже в неудобной позе, двигается, используя лишь силу поясницы.

— Тебе… ах! Вам не тяжело?

Чха Минхёк в ответ жадно, по-звериному, облизал шею и лицо Довона.

— Не знаю. Мне так охуенно, что я сейчас сдохну.

— Ха-а, ха-ха…

Стон смешался со смехом, превратившись в нечто среднее. Но если Чха Минхёку было хорошо, Рю Довон мог вытерпеть любую боль. Его ноги оплели бёдра Минхёка, скрестившись на пояснице. Он сжал их, и Минхёк, державшийся на весу, рухнул на него, прижавшись всем телом, не оставляя ни малейшего зазора.

— А!

Член, двигавшийся размеренно, теперь вошёл до самого основания. Чха Минхёк начал медленно вращать бёдрами. Одно дело — толчки вверх-вниз, но когда он начал двигаться по кругу, войдя так глубоко, податливые, мягкие стенки, казалось, вцепились в него, не желая отпускать.

— Ха… блять, вот же…

Он был на пределе еще пять минут назад, но это тесное, пульсирующее тепло не давало ему выхода, удерживая в сладком плену. Чха Минхёк, осыпая его влажными поцелуями, ускорился. Их соки смешались, превратившись из водянистой в липкую, тягучую консистенцию. Звук сталкивающихся тел становился всё громче, а поцелуи — всё отчаяннее.

— А-ах! Х-х… Ыт!

Чха Минхёк прижался своим лбом к потному лбу Рю Довона. Он медленно, мучительно медленно, словно само время остановилось, начал сокращать расстояние между их губами, дразня. Рю Довон, уже приоткрывший рот в ожидании языка, не выдержал этой пытки и сам впился зубами в нижнюю губу Минхёка. Во рту мгновенно распространился резкий, солоноватый привкус крови.

— Ай, — Чха Минхёк облизнул кровоточащую губу, притворно морщась.

— Ха-а…

Ресницы Рю Довона мелко дрожали. Да что там ресницы — всё его тело билось в конвульсиях. Чха Минхёк опустил взгляд. Налившийся член Довона уже вовсю извергал семя. Достигнув пика, его тело судорожно сжималось вокруг члена Минхёка.

Минхёк закусил губу с неопределенной гримасой — то ли улыбкой, то ли оскалом. Вид Довона, который продолжал мелко подергиваться даже после оргазма, пробудил в нем хищный аппетит. Его глаза блеснули по-змеиному. Он протянул руку и щёлкнул пальцем по тугой головке.

— Х-х-ыт!

Довон зажмурился и резко выгнулся. Он едва мог дышать, на шее вздулись вены. Минхёка захлестнуло чувство триумфа: он заставил этого обычно невозмутимого человека дойти до края. Жажда обладания вспыхнула с новой силой.

— Ык, ха-а…

Чха Минхёк и сам слегка вздрогнул, начиная кончать в это горячее, дрожащее тело. Не успела дрожь утихнуть, как горячая сперма Минхёка начала стремительно заполнять его. Рю Довон с трудом отдышался и приоткрыл глаза.

— …Кажется, этого подарка на день рождения более чем достаточно?

Чха Минхёк ухмыльнулся, снова облизывая прокушенную губу. Рю Довон обмякшими руками обнял Минхёка.

— Давайте… давайте немного так полежим… Ха-а… а потом поедем на свидание.

Не нужно было слов — их сердца бились так громко, что заглушали всё вокруг.

✧✧✧

Однако со свиданием всё оказалось непросто. Посмотрев на озеро, Рю Довон сказал, что теперь хочет к морю. Восточное или Южное были слишком далеко, так что они поехали на относительно близкое Западное побережье. Но надо же было так случиться, что именно там проходил фестиваль цветов.

Толпы людей, буквально помешанных на флоре, заполонили всё — только на парковку ушло почти тридцать минут. В довершение ко всему, был отлив, так что вместо моря их взору предстали лишь бескрайние грязевые отмели.

Но главной проблемой было вот это:

— Постойте, его же показывали по телевизору?

— О боже! Я видела его в той дораме!

— Ой, мамочки! Красивый какой, красивый! Ай, прелесть!

Люди, приехавшие поглазеть на цветы, пялились не на них, а на Рю Довона. На него были направлены десятки телефонных камер, словно он был диковинным зверем в зоопарке. Чха Минхёк никогда не недооценивал известность Довона, но не представлял, насколько он популярен, ведь он видел его лишь на фан-встречах или в окружении обожающего персонала на съёмках. Эта атака восторженных женщин среднего возраста стала для него шоком. Ему оставалось только защищать Довона.

Люди всё прибывали и прибывали. Цветы, наверное, обиделись, что на них никто не смотрит. Откуда-то прилетел перманентный маркер, о котором никто не просил, и фестиваль цветов мгновенно превратился в стихийную фан-встречу. Рю Довон с улыбкой раздавал автографы и охотно соглашался на фото. И всё это — на одном месте, в течение целого часа.

Чха Минхёк был крайне недоволен. «Скольким из них он и правда нравится? Хоть кому-то есть до него дело? Увидели, что кто-то узнал знаменитость, и тут же сбежались, как стервятники. Мучают парня». Ему-то это было очевидно, но этот наивный дурак смотрел в глаза этим эгоистичным оппортунистам, улыбался, фотографировался и ставил подпись.

Головой Минхёк всё понимал. Рю Довон — что на той фан-встрече, что на улице — никогда не отказывал тем, кто называл себя его поклонником. Наоборот, если фанат колебался, он сам махал ему рукой, подзывая. Он искренне прощался даже с незнакомцами. Поэтому он и вёл себя так сейчас. Головой Минхёк это понимал, но…

— Руками не трогать! — рявкнул Минхёк.

Терпеть, когда его бесцеремонно лапают, Минхёк не мог. Тем более после того, как они трахались в неудобной позе в машине — Довон наверняка вымотался. Чха Минхёк перехватил запястье женщины, которая уже прижалась к Рю Довону, поглаживая его по плечу и пытаясь взять под руку.

— Ах! Что вы творите! Как вы смеете распускать руки! — закричала дама в походном костюме.

Чха Минхёк смерил её перекошенное от эгоизма лицо презрительным взглядом.

— Ох. Надо же, рука соскользнула.

— Что?! Щенок невоспитанный! У тебя что, родителей нет? Сам толкнул, а теперь в отказ идёшь?!

«Родителей нет, зато есть Владыка, которому я служу», — подумал Минхёк. Ему хотелось спросить: «Это кто из нас ещё щенок — я или ты, которой лет на пятьсот меньше?», но вовремя вспомнил о репутации Довона и выдал с ослепительной улыбкой:

— Нуна. Не только ты хочешь взять его под руку. Все здешние нуны хотят, но они терпят! Чтобы не напугать Довона! Из вежливости! А ты создаёшь проблемы. Я из великодушия позволил этому автограф-шоу состояться, а ты ещё и орёшь на меня? А?

Не один Рю Довон изменился — Чха Минхёк за это короткое время тоже стал другим. Услышь это сейчас Ким Сокхо или Кё Субок, они бы решили, что он окончательно рехнулся. Чха Минхёк. Убеждает. Людей. Тот, кто никогда не занимался первым, и не снисходил до вторых. Увидь это не Сокхо с Субоком, а его господин, он бы решил, что его генерал отравился крысиным ядом.

— Хм! Хм! Мог бы и словами сказать, зачем руки распускать!

— А. Виноват. Ладно, хватит шуметь, быстро фоткайся и иди.

С ничуть не виноватым видом он выхватил у неё телефон, сделал селфи не с Рю Довоном, а с собой, и выпроводил её. Женщина, ошарашенная внезапным селфи с Минхёком, что-то пробормотала и исчезла в толпе. Рю Довон, занятый автографами, слышал всё это лишь краем уха и усмехнулся. В этой суматохе он даже не заметил, как кто-то пытался повиснуть у него на руке. Он расписался на очередном чехле для телефона и вернул его.

— Спасибо вам. Будьте здоровы. …Здравствуйте, как вас зовут?

— Ой, мамочки, мамочки. Боже мой.

Люди шли бесконечным потоком, словно на конвейере. Взгляд Чха Минхёка зацепился за одну поклонницу, которая теребила Довона и выглядела очень взволнованной. Она единственная во всей этой толпе казалась ему настоящей.

— Скажите, а вы правда ушли из дорамы, потому что заболели? Я так ждала первую серию… так волновалась, когда узнала. Мне дочка прислала статью, я как заголовок увидела, так и расплакалась. Ох, всё надеялась, что это неправда. А сейчас смотрю на вас — и правда, вид у вас больной… Что же делать…

Рю Довон поднял глаза на женщину, которая годилась ему в матери, и мягко улыбнулся ей.

— Я в порядке. Спасибо, что беспокоитесь.

— Ой, да что ж такое. У меня дома настойка из колокольчиков есть, надо было с собой привезти. Вот чувствовала же утром, что надо взять. Эх, эх. Приехал отдохнуть, а тут люди к тебе пристали, автографы просят. Мне даже неловко за них.

— Всё хорошо. Омони*, может, сфотографируемся?

п/п: Омони / Эмони (어머니) Мать (формальное/уважительное). Используется для уважительного обращения к пожилым женщинам или женщинам средних лет, которые выглядят как мать говорящего или имеют материнский статус.

— Ой, правда? Да мне и автографа хватит. Не буду я вас задерживать, вы же занятой человек… — И при этом она начала оглядываться, ища, кто бы их сфотографировал. Чха Минхёк, как раз растолкавший очередную волну людей, тут же выхватил у неё телефон.

— Омони, как позируем?

— Ой, да мне всё хорошо, всё нравится! И «Виктори» хорошо, и палец вверх, и сердечко!

Рю Довон, глядя на взволнованную, как девочка, фанатку, подмигнул ей.

— Тогда, может, я вас сзади обниму?

— Ой, господи, ой! Я сейчас в обморок упаду.

Рю Довон встал позади неё и осторожно обнял — точно так же, как тогда, на фото с Учителем. Впрочем, он лишь сделал вид, что обнял, его руки зависли в воздухе. В прямоугольнике экрана появились раскрасневшаяся поклонница и улыбающийся Рю Довон. Чха Минхёк уже занёс палец над кнопкой, но замер, глядя на эту сцену. Они выглядели как мать и сын, которых он встретил сегодня впервые, но в этом кадре было столько тепла.

— Сделаю три снимка, так что улыбайтесь шире!

…Надо было постараться и снять хорошо. В этом хаосе маленький экран смартфона вдруг вместил в себя то самое спокойствие, которого Минхёк желал для Довона, и ту редкую гармонию, которой ему так не хватало.

— Ой, мамочки, мамочки. Как же я волнуюсь!

— Омони, смотрите в камеру и улыбнитесь. А то я один улыбаюсь.

— Да-да. Да-да.  Ой, как волнительно.

Чха Минхёк нарочито громко начал считать:

— Раз, два, три!

Он нажал на кнопку съёмки, но продолжал считать, делая снимок за снимком.

✧✧✧

— Нет, ну блять. Если приехали смотреть цветы, какого хрена они на них не смотрят? — пробормотал Чха Минхёк, забирая у Рю Довона стакан ледяного американо. Он был совершенно вымотан. Даже в этом кафе им пришлось сначала раздавать автографы и фотографироваться с владельцем, и только потом они смогли сделать заказ. Чха Минхёк уже и забыл, когда в последний раз испытывал такую жажду. Он осушил стакан в три глотка, хотя и пил через соломинку.

Погремев остатками льда, Минхёк устало откинулся на спинку стула. Он-то думал, что сегодня первый день его безработной жизни в качестве менеджера-телохранителя. Оказалось, быть безработным — тоже тяжёлый труд.

— И всё-таки вы очень старательно всех фотографировали. Спасибо за труды.

Рю Довон тоже пододвинул стул и сел. Чха Минхёк молча уставился на напиток в его руке. Это была какая-то субстанция цвета шоколада, смешанного со льдом, увенчанная горой взбитых сливок и крошками печенья. Выглядело так сладко, что от одного взгляда на него сводило скулы. Таким пойлом мог бы наслаждаться только его господин, помешанный на шоколаде. Довон помешал месиво толстой трубочкой и с шумом втянул в себя. Его брови едва заметно дёрнулись.

— Вкусно? — спросил Чха Минхёк, морщась, словно сам подвергся «сладкой атаке».

— Сладко.

Рю Довон ответил с полным безразличием, снова поболтал трубочкой и приложился к ней. Чха Минхёку же эти губы, обхватившие толстую соломинку, казались куда слаще любого напитка.

— Что-то я не помню, чтобы ты раньше увлекался сладким…

— Да. Я такое не люблю. Просто подумал, когда ещё представится случай? Решил напоследок попробовать всё то, чего никогда в жизни не ел.

Слова были брошены вскользь, но Чха Минхёк мгновенно забыл о вкусе кофе, который только что пил. Он на мгновение застыл, а потом почесал затылок.

— …Ну, если захочешь ещё чего-нибудь — скажи. Всё куплю.

— Нет. Этого хватит. Менеджер Ким обожал шоколадный фраппучино. Теперь я понимаю, почему. Так сладко, что, кажется, каждая клетка в теле дыбом встала.

«Менеджер Ким… кто это?» — Чха Минхёк скрестил руки, пытаясь вспомнить расплывчатое лицо. И тут его брови поползли вверх. «А-а, тот мелкий, никчёмный хмырь, на которого мне плевать».

— Если приторно — оставь.

— Да нет, не настолько.

Хотя по лицу Рю Довона было видно, что он не чувствует никакого вкуса, он допил всё до дна. Вокруг него витал густой запах шоколада. У Чха Минхёка аж во рту свело, пока он на это смотрел.

Рю Довон, очевидно, тоже хотел избавиться от этого послевкусия. Он заказал себе ещё один ледяной американо и, едва сев, залпом его осушил. Чха Минхёк наблюдал за этим, и стоило Довону поставить стакан, как он ловко перехватил его и закинул в рот сразу два кубика льда.

— Посмотрите туда. Небо сейчас просто невероятное.

Чха Минхёк опустил стакан и бросил взгляд в ту сторону, куда указывал Довон. За окном уже садилось солнце. Наступали сумерки, цветы, казалось, тоже готовились ко сну, и закат заливал своим великолепием вереницу машин, тянувшуюся к выезду. Причудливая смесь красок на небе и уходящее светило создавали поистине красивую картину, но Чха Минхёка это не трогало. Небо — это небо, а вот…

— Ты выглядишь невероятнее. Ты красивее.

Хрум, хрум. Он жевал лёд и говорил чистую правду. Рю Довон замер, словно его мыслительный процесс дал сбой от такой откровенной чуши, а потом фыркнул.

— Вы правда так думаете?

— Я лгу только тогда, когда это необходимо.

Надо же, не стал утверждать, что не лжёт вообще. В каких-то странных вещах Чха Минхёк был до тошноты честен.

— И когда вы в последний раз солгали? — спросил Рю Довон, пытаясь сменить неловкую тему.

Чха Минхёк закатил глаза к потолку, так что стали видны белки.

— …Косуля?

— Косуля?

— Перед тем, как я начал учить тебя владеть мечом. Помнишь, был слышен вопль злого духа? Я сказал, что это косуля. Больше не было.

Рю Довон порылся в памяти. А, точно… Он усмехнулся. «Не зря же крик был похож на предсмертный». Впрочем, это была скорее отговорка, чем ложь.

Рю Довон легонько пнул под столом ногу Чха Минхёка.

— И больше ничего?

— Ничего.

— А ложь, которую вы скажете в будущем? Признайтесь сейчас, и я вас прощу.

— Что за вопросы? Ты что, лжёшь с оглядкой на будущее?

По кафе поплыл густой аромат сливочного масла. Кажется, владелец пёк печенье. Рю Довон, ощутив этот запах, так же, как и Минхёк, закинул в рот кубик льда. Взгляд Минхёка тут же прилип к его губам.

— Раньше ведь у вас, хён, а не у меня, раны заживали как по волшебству. А теперь всё наоборот, — произнёс Рю Довон. Несмотря на лёд во рту, его дикция была безупречной.

Чха Минхёк сосредоточился на его голосе, ставшем чуть ниже.

— Сколько бы вы ни твердили о своей простоте, я всё же думаю, что это не совпадение.

Рю Довон притянул к себе руку Минхёка и коснулся пальцами затянувшейся корочки на его предплечье. Лёд перекатился за другую щёку. Чха Минхёк посмотрел на свою руку, ощущая прикосновение подушечек пальцев Довона, и ошарашенно переспросил:

— Погоди-ка. О простоте? Ты меня сейчас оскорбить пытаешься?

— Хм. Если вам неприятно, могу подобрать другое слово? Вместо простой, использовать «следующий инстинктам»? Не знаю, насколько это близко по значению.

— Да какая, к чёрту, разница?

— Разница есть. Это в любом случае лучше, чем «тупой».

«Так, значит, изначально он хотел назвать меня тупым». Лицо Чха Минхёка мгновенно окаменело.

— Вау. Признаёшься в любви и тут же оскорбляешь в лицо.

— А я не лгу. Но… если это мило, то какая разница?

— …Чего?

— Я говорю, в моих глазах вы выглядите мило.

Чха Минхёк переспросил, будто ослышался, и когда Довон подтвердил, его рука мелко дрогнула. Его резали всеми видами оружия, но ни одно из них не наносило такой сокрушительной раны. От одного слова «мило» по всему телу пробежала дрожь.

Шок быстро прошёл. Ха. Ха-ха. Ха-ха-ха. Чха Минхёк рассмеялся как сумасшедший. Ему казалось, что он — небесный страж, за спиной которого выросли крылья, и он вот-вот взлетит.

«Ах, блять… Вокруг одни тупые ублюдки, которые и не знают, что такое любовь. Кому мне теперь похвастаться? Мне впервые в жизни сказали, что я милый!»

— Теперь понимаете, что я чувствовал?

Нет. К сожалению, у Чха Минхёка, пребывавшего на пике эйфории, эмпатия не работала. Припадок безумного смеха сменился блаженной, идиотской улыбкой.

Рю Довон только сейчас понял, что что-то пошло не так. Чха Минхёк выглядел так, будто готов был раздавать прохожим деньги с криком: «Я, блять, так счастлив, что сейчас взлечу, заберите мои деньги!»

И всё же… это и правда было мило. Рю Довон вспомнил, что вначале Минхёк казался ему холодным, резким, грубым и опасным типом. Удивительно, как кардинально может измениться восприятие.

Он проглотил растаявший, маленький кусочек льда.

— Так вот, возвращаясь к нашему разговору…

— Простите… это от заведения. Только из печи, горячие, будьте осторожны.

Владелец кафе с улыбкой поставил перед ними тарелку с яичными тарталетками и финансье. Разговор был безнадёжно прерван. Рю Довон, улыбнувшись смущённому хозяину, принял тарелку.

— Спасибо. Мы с удовольствием поедим.

В таких случаях лучшая благодарность — не пустые комплименты, а поднятие выручки. Рю Довон, не обращая внимания на недовольный взгляд Чха Минхёка, сделал дополнительный заказ. Хозяин пытался отказаться, уверяя, что это был просто жест гостеприимства, но Довон с притворной серьёзностью заявил, что им просто не хватило напитков.

Так перед Чха Минхёком появился ещё один стакан ледяного американо. Он надулся и уставился на Рю Довона.

Тот взял тарталетку рукой, а не вилкой, и откусил кусочек. Из-за того, что она была горячей, сладость почти не чувствовалась.

— Пожалуй, остаток разговора придётся отложить до дома.

— Блять. Ну почему везде должны быть помехи, — уныло пробурчал Чха Минхёк, раздражённо глядя в окно, за которым сгущались сумерки.

Несмотря на свой вид, он кончиками пальцев придвинул тарелку с десертами поближе к Довону. Снаружи он мог казаться погружённым в меланхолию, но на самом деле его бесило, что их уединение прервали.

Рю Довон накол вилкой финансье и протянул ему. Чха Минхёк, как и в тот раз с чуррос и мороженым, послушно взял угощение и начал жевать. Наверное, потому что это дал ему Рю Довон, но десерт, хоть и был приторным до безумия, показался вполне съедобным.

✧✧✧

После отмены всех съёмок оставшиеся дни Рю Довона кардинально изменились.

Исчезла привычка вставать ровно в 5:30 утра, чтобы заправить постель, приготовить протеиновый коктейль натощак и отправиться на пробежку вдоль реки Хан, а оттуда — в спортзал. Эта рутина испарилась, словно её и не было. Вместе с ней исчезли и панические атаки, которые раньше случались при малейшем сбое в расписании. Тиканье часов, так долго и мучительно преследовавшее его, наконец сломалось, и это принесло перемены.

— Да. Так и получилось.

— А-а-а-а-а! Нет! Ваше Высочество, одумайтесь! Вы думаете, что если сейчас отдохнёте, то мышцы не пострадают? Но один-два дня отдыха — это совсем не то! Мышцы не будут ждать вас вечно-о-о! Я и так уже извёлся, что давно вас не видел, а вы говорите, что совсем не придёте? А-а-а-а!

В отличие от спокойного Рю Довона, тренер был в отчаянии. Он буквально умолял Довона прийти и «потягать железо» хотя бы час.

Рю Довон тем временем закинул в рот горсть чипсов.

— …Ты что-то ешь? — остро спросил тренер, безжалостный в вопросах диеты.

Рю Довон посмотрел на почти пустой пакет.

— Чипсы. Со вкусом лука.

— О, господи… Ну почему именно луковые? Неужели нельзя было взять синюю пачку?

Тренер, взывавший к господу, был атеистом. Рю Довон высыпал в рот остатки крошек и аккуратно сложил шуршащий пакет. Он помыл руки и вернулся к телефону. Тренер что-то бормотал себе под нос.

— Я ходил мыть руки, не расслышал. Что вы сказали?

— Я говорю… это… это же только чипсы?.. — в голосе тренера сквозила отчаянная надежда.

Рю Довон бросил взгляд на входную дверь, за которой тридцать минут назад исчез Чха Минхёк и до сих пор не вернулся.

— А, нет. Ещё курочку буду.

Из динамика снова донёсся вопль отчаяния.

— А-а!  Ваше Высочество! Вы в своём уме?!

— Ха-ха.

— Какая? Какая курица? В соусе? Если в соусе — я этого не переживу! Только через мой труп!

Тон тренера стал строгим, хотя в голосе и слышалась дрожь. Рю Довон, который даже в «межсезонье» избегал жареного, теперь пустился во все тяжкие, и тренера можно было понять. Его вопрос, скорее, был риторическим: раз уж решил есть, то хотя бы скажи, что именно, я всё равно не отговорю.

Рю Довон попытался вспомнить, какую курицу он попросил купить Чха Минхёка.

— Кажется, «Золотая» и «Остро-хрустящая».

Тренер взревел.

— Эй! Эй, ты, придурок! Я же сказал, если берёшь курицу, то только «НеНе Бонлис»* без костей! Там хотя бы грудка! А-а-а-гх!

п/п: NeNe Boneless (네네 순살) — это популярная позиция в меню известной южнокорейской сети фастфуда NeNe Chicken (네네치킨).

— А. Знаю. Но мне надоела куриная грудка.

— Да что ж вы творите-е-е!

В этот момент входная дверь со щелчком открылась. Вошёл Чха Минхёк, и по дому тут же разнёсся умопомрачительный запах масла. Рю Довон, говоривший по громкой связи, поднёс телефон к уху.

— В общем, я буду в порядке. Вы тоже берегите себя, хён. И обязательно регулярно проверяйте печень.

— Нет, ну я правда… Слушай. Можешь не заниматься со мной, но обязательно найди хорошего тренера и ходи к нему. Понял? Не забывай, мы вложили в это тело кучу труда. Мы оба пахали как проклятые. А?

— Я понял. И вы тоже пейте в меру, хён.

— Да не в выпивке дело! Ты хоть шкурку с курицы сними, прежде чем есть! И никаких ножек или крыльев!

Тренер, до мозга костей преданный профессии, до самого конца беспокоился о мышечной массе Рю Довона. Довон тихо рассмеялся. «И всё-таки он забавный».

— С кем это ты так весело болтаешь? — спросил Чха Минхёк, опуская пакеты с курицей на стол. Взгляд у него был крайне недовольный.

Рю Довон, всё ещё улыбаясь, ответил:

— С тренером. Забавно, как он запрещает мне есть курицу.

«Хён?..» — левый уголок рта Чха Минхёка дёрнулся.

— Ты что, всех подряд «хёнами» называешь? А я-то думал, это только для меня. Оказывается, и этот хмырь у тебя «хён», и тот хмырь тоже «хён»?

Язвительный тон и раздражение, буквально сочившееся из каждой поры, — это была стопроцентная ревность. Рю Довону это показалось милым, но он намеренно ответил сдержанно:

— Ну, вообще-то, «хён», с которым я трахаюсь, только один.

— И кто же?

Можно было бы и подразнить Чха Минхёка, так по-детски жаждавшего подтверждения, но Рю Довон решил подыграть. Ему хотелось делать всё, чего бы тот ни пожелал.

— Вы, Чха Минхёк. Минхёк-хён.

— Кхм.

Уголки губ Минхёка вернулись на место и довольно дёрнулись.

Рю Довон откинул отросшие волосы и вдруг почувствовал, что его руки стали какими-то тяжёлыми. Да и всё тело… «Что-то… я какой-то тяжёлый. Будто поправился килограмма на два, не меньше».

Минхёк окликнул Довона, который уже встал и направился в сторону комнаты:

— Ты куда? А есть?

— Хочу взвеситься.

— Зачем? Ты же сейчас есть собираешься?

«Вес всё равно увеличится после еды, какой смысл взвешиваться сейчас? И что это за привычка — есть, сверяясь с весами?» — Чха Минхёк со смешанными чувствами смотрел на Рю Довона, который, казалось, так расслабился, но всё ещё цеплялся за старые рамки.

Рю Довон встал на весы, которые захватил при переезде, и цокнул языком. 75 кг.

Обычно он держал вес в пределах 71–72,5 кг, если не было особых причин. Такого не было уже много лет. «Неудивительно, что тело кажется тяжёлым». Он ощущал разницу даже в один килограмм, а тут целых три. Вялость и тяжесть были закономерным итогом.

Будь у него такой вес пару месяцев назад, он бы добавил к тренировке сорок минут кардио и сел бы на жесточайшую безуглеводную диету, чтобы вернуться к норме.

По правде говоря, ему и курицу-то не особо хотелось. Это Чха Минхёк, позвонив куда-то, составил список вариантов еды на вынос и заставил его выбирать. А потом, сказав, что его бесит звук мотоциклов доставки, сам пошёл и забрал заказ. Довон не хотел игнорировать эту заботу.

— Что делаешь?

Чха Минхёк подошёл и положил руку на плечо Рю Довона, который как раз сходил с весов. Довон кивнул на обнулившееся табло.

— Хотите попробовать?

— Я? — Минхёк недоумённо склонил голову, но на весы встал.

Цифры быстро сменились и замерли. 85 кг.

Рю Довон удивлённо округлил рот. С виду и не скажешь, что между ними такая разница, — целых десять килограммов. Он всегда чувствовал, какой Минхёк тяжёлый, когда тот был сверху, но теперь понял, что это было не просто ощущение.

— Сходите.

Чха Минхёк сошёл с весов.

— Так нет. Зачем ты всё-таки взвешивался?

— Это тоже привычка. Сейчас просто почувствовал тяжесть, вот и проверил… Раньше у меня был настоящий пунктик насчёт веса.

Рю Довон приподнял край пижамы и провёл рукой по животу, словно пересчитывая кубики пресса. Чха Минхёк замер, глядя, как Довон вдруг обнажил кожу и принялся ласкать свой рельефный живот так, будто… будто он возбуждён. Во рту мгновенно скопилась слюна.

— Кажется, рельеф уже не такой чёткий…

«Ну и какого хрена тебя это волнует? Поплыл и поплыл, живи дальше. В конце концов, как только попадёшь в Загробный Мир и начнёшь работать, все кубики сами вернутся».

Но Чха Минхёк благоразумно произнёс другое:

— Ты ешь — ты набираешь. Это же очевидно. И с твоим метаболизмом, сколько бы ты ни съел, утром всё вернётся на круги своя. Зачем ты смотришь на эти цифры и мучаешь себя?

Он не упрекал. Ему было искренне любопытно.

— И правда. Теперь это не имеет никакого значения. Привычка — страшная штука.

В каждом ответе Рю Довона сквозила тень смерти. Чха Минхёк почесал затылок. Довон не был в отчаянии или гневе, он, скорее, пытался принять реальность. И всё же Минхёку казалось, что в этих его ответах есть и его, Минхёка, вина.

Эмоции в последнее время всё чаще брали верх. Каждый раз, когда Рю Довон так буднично вплетал смерть в свою повседневную жизнь, у Чха Минхёка всё внутри переворачивалось. Он знал, что должен мыслить рационально, но срывался на эмоции. И прекрасно понимал, что это — большая проблема.

Чха Минхёк мысленно запер это чувство в самый дальний ящик и закрыл на ключ. Но оно тут же начало рваться наружу, просачиваясь сквозь щели, готовое выплеснуться наружу. Он уставился на туманный пейзаж, нарисованный тушью на стене, пытаясь медитировать. «Только бы Рю Довон никогда не узнал об этой моей слабости».

— О чём думаете? — спросил Рю Довон.

Чха Минхёк шевельнул губами. «Я искал способ тебя утешить. Но не знаю, имею ли я на это право».

— Ни о чём.

Вместо того чтобы выдавливать из себя жалкие слова сочувствия, Чха Минхёк решил, что лучше заставить его на время обо всём забыть. Он схватил Рю Довона за ягодицы и толкнул его к стене. Попятившись, Довон упёрся пятками в стену и со скользящим звуком осел на пол.

— Проголодался? Эта курица ведь необязательно должна быть съедена прямо сейчас, верно? — прошептал Чха Минхёк ему на ухо, сжимая его ягодицы.

Рю Довон слегка наклонил голову, надеясь, что Минхёк оближет его ухо, и толстый, влажный язык тут же скользнул в ушную раковину.

— Угу. Необязательно.

С кадым разом Чха Минхёк становился всё искуснее, и Рю Довона это уже начинало забавлять. Казалось, ещё вчера он делал минет так грубо, словно пытался откусить ему член, доводя до ужаса, а теперь научился дразнить, едва касаясь кожи кончиками пальцев.

Конечно, штаны он всё ещё сдирал поспешно и грубо, но это уже был огромный прогресс.

Тонкие пижамные брюки слетели вниз, и одна нога Довона взметнулась вверх. Чха Минхёк перехватил его бедро и заставил обвить себя вокруг талии. Из-за поднятой ноги Довон потерял равновесие. Чтобы удержаться, он упёрся ладонями в стену и сильнее сжал ногами поясницу Минхёка, инстинктивно распределяя вес. Превосходная физическая подготовка помогла ему найти опору даже в такой неудобной позе.

— М-м, у-ум…

Целовался Чха Минхёк по-прежнему так, будто хотел его сожрать. После нескольких поцелуев губы Довона распухли, а язык онемел. Он беспорядочно тёрся ртом о рот Минхёка, чувствуя сквозь тонкую ткань его горячий, твёрдый член. Он ощущал каждое движение, когда Минхёк с силой прижимался к нему, чувствовал, как напрягаются мышцы у него под пяткой. Рю Довон с силой запустил пальцы в волосы на затылке Минхёка.

— Кажется, ты хочешь этого даже больше, чем я… у-упф?

Глаза Чха Минхёка удивлённо расширились. Обычно в этой паре пожирал он. Но сейчас Рю Довон сам с силой вжался в его губы, намереваясь поменяться ролями.

Их прерывистое дыхание смешалось, оседая на коже, на подбородке. Довону никогда не нравился торопливый, безумный секс — лишь бы быстрее кончить. Но, кажется, с тех пор, как связался с Минхёком, он и сам заразился этой поспешностью.

Вернее, теперь всё перевернулось. Чха Минхёк стал более неторопливым, а Рю Довон — нетерпеливым.

Он опустил ногу, которой обнимал Минхёка, развернулся и сам впечатал его в стену. Чха Минхёк, с растрёпанными после хватки Довона волосами, прислонился к стене и опустил взгляд. Прямо перед ним, на коленях, была макушка Рю Довона. Изумление в глазах Минхёка сменилось тёмной, густой страстью.

Довон стянул с него мокрое бельё, провёл языком по всей длине твёрдого члена, от основания до самого кончика, и тут же взял в рот головку. Кожа в том месте, где прошёлся его язык, горела, как от ожога. «Он же, блять, никогда в жизни не сосал». Но его язык двигался на удивление умело. Чха Минхёк изо всех сил старался не вцепиться ему в волосы, пока Довон обводил языком уретру и заглатывал ствол глубже.

— Ыт, блять… а-ах…

Почему, когда он пожирал Рю Довона, ему всегда так невыносимо хотелось пить? Он впитывал его слюну, его пот, но жажда не уходила, во рту всё пересыхало. Чха Минхёк судорожно сглотнул. Его член бился о мягкие стенки рта Довона, тёрся о шероховатые бугорки у корня языка, проникая в глотку. «Кто, чёрт возьми, научил его так глубоко брать? Как он это делает?» Впрочем, Минхёк и сам не знал, он просто сосал, движимый одним желанием — доставить удовольствие. Но это…

— Эй, ты… ты, блять, точно в первый раз сосёшь?

«Ах. Вот бы член можно было отстегнуть. Я бы оставил его в этом рту навсегда».

Рю Довон с громким, чмокающим звуком втянул головку и отпустил, а затем прижался щекой к стволу и тихо рассмеялся, отчего и без того горячие яйца Минхёка вспыхнули огнём.

— Да откуда бы у меня был такой опыт?

— Тогда почему так охуенно?

Рю Довон прихватил, а затем оттянул мошонку губами и отпустил, снова усмехнувшись.

— Хм. Сила любви?

— Что за… нет, не то.

Он едва не брякнул: «Что за бред?». Чха Минхёк сжал пальцы в кулак и стукнул себя по губам.

Рю Довон потёрся щекой о блестящий от слюны и смазки ствол, поднялся на ноги и бросил взгляд в сторону открытой двери комнаты.

— Ждать, пока вы ходите за смазкой, не хочу…

— Я могу слетать и вернуться.

— Нет. Этого я тоже не хочу.

Вместо этого он взял руку Чха Минхёка и заставил его обхватить свой член. Чха Минхёк инстинктивно хотел было начать двигать рукой, но Рю Довон легко шлёпнул его по запястью, не давая этого сделать, и оставил его ладонь просто неподвижно сжимающей ствол.

— Ху-у…

Рю Довон, глядя вниз, начал двигать бёдрами сам. Чха Минхёк, хоть и не ласкал его рукой, принялся одержимо вылизывать его ушную раковину, мочку, кожу за ухом. Он то сжимал ладонь сильнее, то ослаблял хватку, пытаясь любым способом усилить стимуляцию.

— Руку… сожмите сильнее.

Чха Минхёк покорно выполнил приказ. Как только он плотно сжал кулак, Рю Довон ощутил каждую мозоль, каждый шрам на его ладони, сдавившей член. Возбуждение мгновенно подскочило до предела. Рю Довон стиснул зубы.

— …Ымх!

Рука Чха Минхёка стала мокрой.

— Как много…

Чха Минхёк разжал и сжал кулак, перепачканный в вязкой сперме. Он понял намерения Рю Довона и снова прижал его к стене. Довон, не дожидаясь, пока Минхёк схватит его за ногу, сам закинул правую ногу ему на талию. Их тела плотно прижались, и рука Минхёка, скользнувшая вниз, обильно смочила вход.

— …М-м. Хм-м…

Отвечая на поцелуй, Рю Довон полностью отдал своё тело во власть Чха Минхёка. Он расслабился, позволяя пальцам легче проникать внутрь, и обвил мокрыми от пота руками его шею. Число пальцев внутри стремительно росло, а мышцы бедер Минхёка, удерживающего вес Довона, вздулись, готовые лопнуть.

Минхёк подготовил свой член, на котором еще не обсохла слюна, и, примерившись, подхватил левую ногу Довона, стоявшую на полу. Обе ноги Рю Довона оказались в воздухе, и он в панике крепче обнял Минхёка. Гладкая головка дразняще коснулась входа, входя неглубоко и тут же отстраняясь, выжидая идеальный момент.

— Ах-х… туго… слишком.

— Не… напрягайся.

— Ы… А-а-а!

Головка, нацеленная точно на вход, вошла до конца, их тела соединились. Рю Довон, чувствуя, что соскальзывает вниз, как с горки, отчаянно вцепился ногами в поясницу Минхёка. Тот, искоса глядя на Довона, уткнувшегося ему в плечо, крепко сжал его ягодицы и начал резко толкаться снизу вверх. Сдавленные стоны горячим дыханием опаляли шею и ключицы.

— Ыт, ы-ын… Хыт!

Каждый раз, когда член выходил и снова вонзался внутрь, Довон всем телом ощущал мощь Минхёка — его испещренный шрамами пресс и напряженные бедра. Его предплечья, поддерживающие Довона, были натянуты как струны.

— Ха-а… т-тебе… тяжело?

— Спина… трётся, немного… А-а!

Минхёк специально не снимал с него рубашку, чтобы защитить кожу, но, видимо, трение всё равно было слишком сильным. Его взгляд вспыхнул яростью и страстью одновременно, движения стали еще неистовее. Тяжёлое, сбившееся дыхание Рю Довона било по барабанным перепонкам. Минхёк понимал, что нужно сменить позу на более удобную, но не мог. Безумное, пьянящее чувство удовлетворения наполняло его от мысли, что это подвешенное, беззащитное тело сейчас полностью зависит только от него.

— Ха…

Чха Минхёк улыбался, продолжая двигаться. Хоть они оба были мокрыми от пота, этот секс был на удивление… освежающим.

«Что я там нёс про отстёгивающийся член, который хотел оставить у него во рту? Беру слова назад. Ничего нет лучше, чем вот так трахать его».

— Ха-а…

Рю Довон, выдерживавший эти яростные толчки, от которых, казалось, у него внутри всё сотрётся в труху, с трудом поднял голову. Под глазом Чха Минхёка подрагивал шрам. Словно зачарованный, Довон прижался к этому шраму губами.

— Нравится…

Это было почти невесомое, выдохнутое признание. Шрам, пересекавший скулу, дёрнулся, словно услышав его.

Неважно, что именно «нравится» — Чха Минхёк или секс с ним. Важен был сам факт.

Движения Чха Минхёка стали ещё более дикими.

— А-ак! А-а-а!

Рю Довон не выдержал этого напора, его ноги ослабли и безвольно повисли в воздухе, болтаясь при каждом толчке. Глухие, влажные шлепки эхом разносились по коридору.

— Ыт!

— …Ха-ык!

В тот момент, когда член Рю Довона снова дёрнулся, извергая семя, Чха Минхёк, не в силах больше сдерживаться от того, как вязко и горячо его сжимают изнутри, тоже бурно кончил, оставаясь глубоко внутри.

— Ха-а, ха. Ха, блять.

Даже во время оргазма он не мог сдержаться и крепко обнял Рю Довона, вбиваясь в него. Их смешавшаяся сперма потекла по ногам Довона, капая на паркет.

— Х-х…

— Ха-а-а. Блять. Если мне настолько хорошо, это ведь уже ненормально, да?

Чха Минхёк вытащил всё ещё пульсирующий член и опустил ноги Рю Довона. Тот тут же рухнул на пол, тяжело дыша. Ему казалось, что его растянутый анус так и остался открытым. Не успел холодный паркет коснуться его разгорячённых ягодиц, как Чха Минхёк подхватил его на руки и усадил к себе на колени, лицом к лицу. Эта поза была куда более интимной и смущающей, чем когда его ноги болтались в воздухе.

— Что это… — хрипло выдохнул Рю Довон, обессиленный после секса.

Чха Минхёк принялся осыпать его поцелуями, касаясь губами везде, куда мог дотянуться.

— Ну вот, отлично потренировались. Теперь можно и курицу, — с довольной улыбкой сказал он, вытирая ладонью мокрое лицо Довона.

— Ха… я, правда…

Спина, покрасневшая и горевшая от трения о стену, начала остывать, и жжение сменилось зудом. Рю Довон не отстранялся от прикосновений Минхёка. Точнее, у него просто не было на это сил. «Похоже, его энергия на секс не распространяется».

✧✧✧

Выйдя из душа, Рю Довон обнаружил Чха Минхёка спящим на диване. Тот умудрился втиснуть в него своё огромное тело, и теперь лежал в неудобной позе. Довон перевёл взгляд с дивана на идеально убранный стол и стянул с головы полотенце. От влажных волос пахло мускусом.

Он опустился на пол, присев на корточки, и посмотрел на спящего Минхёка. В его взгляде плескалась тревога.

В последние дни Чха Минхёк стал спать гораздо чаще. Раньше он мог не спать сутками и оставаться бодрым, а теперь спал больше, чем сам Рю Довон, пусть и всего по несколько часов, но глубоко.

А вот Рю Довон, наоборот, мог провести весь день на ногах и не чувствовать прежней усталости.

Словно они поменялись состояниями. И раны, и сон…

Жар, который так его мучил, спал после того лекарства Кумихо. После секса с Чха Минхёком, во время которого он и выкладывался полностью, он больше не падал без сил. Спустя какое-то время он снова был на ногах, будто ничего и не было. И ему больше не было больно, в какой бы позе Минхёк в него ни входил, как бы грубо ни толкался. Он мог выдержать всё.

И что самое странное — секс был тяжёлой физической нагрузкой, после которой должен был просыпаться голод, но он его не чувствовал. Даже ту остывшую курицу съел в основном Чха Минхёк. Тот самый Чха Минхёк, который в ресторане съел всего два кусочка мяса.

«Что это?»

Он определённо чувствовал, что происходит что-то странное, неправильное. Но что?

Именно поэтому он и спросил Минхёка о будущей лжи, давая ему шанс признаться. Минхёк, куда более чуткий, чем он, не мог не заметить этих перемен. Но он молчал и вёл себя как ни в чём не бывало. А это значило, что он, во-первых, не хотел, чтобы Довон знал, а во-вторых, даже если бы Довон узнал, Минхёк молчал бы до конца.

— Заставляешь… волноваться.

Рю Довон протянул руку, чтобы поправить растрепавшуюся чёлку Минхёка, но тут же отдёрнул её. Не хотел будить.

Он знал, что Минхёк ненавидит, когда о нём беспокоятся, поэтому и не мог спросить напрямую.

Рю Довон опёрся локтями о колени и подпёр подбородок. Хоть он и не подавал виду, у него в голове роились тысячи мыслей.

Он взял телефон, посмотрел на дату. 27 мая, 23:56.

Он уставился на цифры. 57… 58… 59…

И вот, полночь. 28 мая.

До смерти осталось всего три дня. А может, и два, в зависимости от того, как считать.

Он смотрел на цифры, но никак не мог осознать их. Казалось, он только что вырвался из мира, где правил циферблат, а впереди его уже ждала вечность. Он провёл рукой по лицу.

«Не время раскисать».

Пока Чха Минхёк спит, он должен сделать то, что откладывал до последнего. Только так он сможет встретить эту нереальную дату. Он подавил подступившую тоску, позволив ей раствориться.

Рю Довон бесшумно встал и достал из шкафа коробку с новым телефоном. С полуночи прошло пять минут.

Он выключил свой старый телефон, вскрыл пломбу на коробке. Внутри лежал новенький аппарат — подарок Чха Минхёка. Довон вынул сим-карту из старого телефона, вставил в новый и включил его.

Завершив настройку, он увидел экран с базовыми приложениями. Он по привычке удалил всё ненужное, а затем снова включил свой старый телефон.

Он смотрел на два аппарата: один — полный данных, другой — девственно чистый. И почему-то эта картина показалась ему точным отражением границы между жизнью и смертью.

Он разблокировал старый телефон и вошёл в приложение-календарь. Можно было бы просто скопировать данные, но Рю Довон решил вручную ввести в новый телефон только то, что понадобится потом.

Логины от соцсетей и фан-кафе, банковские сертификаты, данные о налогах за год, информация об активах — вся личная информация перекочевала в новый аппарат.

Затем он открыл «Заметки». Долго смотрел на пустой белый экран, пока тот не потемнел в глазах. Наконец, он начал печатать.

< Завещание >

Под этим заголовком появилось несколько строк, но длинного текста не получилось. Он и умереть-то не мог многословно.

Рю Довон посмотрел на два одинаковых телефона. Взял новый. Включил камеру, прикрыв пальцем динамик, чтобы не было звука, и сделал несколько снимков спящего Чха Минхёка. Установил один из них на экран блокировки.

И, наконец, переставил сим-карту обратно в старый телефон.

Он коснулся экранов. На старом — пейзаж. На новом — спящий Чха Минхёк.

Как ни странно, ему стало смешно.

«Может, стоило заплакать?»

Но слёз не было. Слёзы, которые он так легко лил на съёмках, будто иссякли, оставив после себя лишь сухую, выжженную тоску.

«Надо проветриться».

Он оставил телефоны и на цыпочках подошёл к выходу. Медленно, бесшумно открыл дверь. И так же осторожно закрыл её снаружи.

В доме воцарилась тишина. Лишь через приоткрытое окно доносился стрёкот сверчков.

— …

Чха Минхёк, казалось, спавший мёртвым сном, медленно сел. От былой сонливости не осталось и следа.

Он взял в руки новый телефон, который Довон оставил на полу. Смахнул с экрана блокировки собственное спящее лицо.

Приложение «Заметки» было всё ещё открыто.

< Все заметки

...

< Завещание >

Это эгоистично, но я бы хотел, чтобы мои поклонники как можно дольше не знали о моей смерти.

Всё моё имущество прошу передать на благотворительность. Желательно туда, где помогают больным людям.

Большей частью займутся адвокат и налоговый консультант, так что проблем быть не должно. Но если с вами свяжутся, просто передайте, что такова моя воля.

Пишу это, и всё равно кажется, что перекладываю на вас свои дела. Простите.

Если нам суждено, мы встретимся снова. И я, наверное… буду жить только ожиданием этого дня.

И тогда… протяните мне руку первым, хён.

Это моя последняя и самая эгоистичная просьба.]

Чха Минхёк опустил телефон и повернул голову к закрытой входной двери.

За всю свою жизнь он впервые видел, чтобы кто-то оставлял завещание вот так. Да и вообще, он впервые в жизни видел человеческое завещание.

И почему, чёрт возьми, этим первым завещанием оказалось завещание Рю Довона?

Этот казённый шрифт на белом экране… Внутри всё сжалось от необъяснимой боли.

Чха Минхёк прислушался к звукам снаружи.

Сверчки надрывались без умолку.

А Рю Довон не плакал.

Минхёк всей душой желал, чтобы он сейчас заплакал. Чтобы можно было хотя бы утешить его. Он бы смог, он бы нашёл слова. Но Рю Довон лишь молчаливо страдал.

«Больно. Как же, блять, больно». Чха Минхёк был не в порядке. Совсем не в порядке. Все те звуки, которые он слышал, притворяясь спящим, теперь терзали его. Вздохи Довона. То, как он смотрел на экран. Стук пальцев — он даже не стирал и не переписывал, просто печатал с каким-то жутким спокойствием. Шумный выдох сквозь сжатые губы.

Даже удар острого меча не был бы таким мучительным.

Чха Минхёку хотелось спросить:

«Почему ты не просишь о помощи? Почему не цепляешься за жизнь?»

«Ты должен был упираться. Ты должен был сделать так, чтобы я окончательно в тебе утонул».

«Ты должен был использовать меня, заставить меня обезуметь от тебя ещё сильнее. Чтобы я, блять, поставил на кон всё, что у меня есть, лишь бы спасти тебя».

«Ты не должен был признаваться мне в любви. Ты должен был шантажировать меня этими чувствами!»

«Почему? Почему ты не сделал этого?»

«Почему ты так покорно принимаешь свою судьбу? Почему так быстро сдался? Зачем ты делаешь так, что я с каждым днём всё больше схожу с ума?»

— Блять… Я сейчас рехнусь…

Чем спокойнее и безропотнее становился Рю Довон, тем глубже в бездну отчаяния погружался Чха Минхёк.

Он запустил пальцы в волосы, сжимая их от невыносимой душевной боли. На тыльной стороне его правой ладони всё ещё алел шрам, оставленный Рю Довоном.

Глава 9

Прошлой ночью Рю Довон, пробыв на улице довольно долго, вернулся с обычным невозмутимым выражением лица. Чха Минхёк не стал снова притворяться спящим, да и Рю Довон, похоже, не сомневался, что тот не спит. Он просто протянул ему новый телефон, лежавший на столе.

«Посмотрите попозже».

Чха Минхёк молча взял устройство. Он сжимал прямоугольный предмет в руке с такой силой, словно собирался его раздавить. Рю Довон предположил, что тот, возможно, уже прочёл завещание, пока его не было, но не хотел тратить драгоценное время на мрачные разговоры и сменил тему.

«…Я придумал, куда хочу поехать. Я тут перебирал в голове разные места… Кажется, за последнее время было только одно, где мне было по-настоящему спокойно».

«Где?»

«В горах».

«В каких ещё горах? Уж не на Джихван? В дом Кумихо?»

«Да».

«И какого чёрта его туда потянуло?..» — Однако Чха Минхёк не стал задавать вопросов, а лишь кивнул.

«Ясно. Как рассветёт, так и выедем».

«А, нет, завтра… то есть, сегодня у меня встречи с адвокатом и налоговым консультантом. Давайте поедем завтра».

Адвокат и налоговый консультант. Часть того, что было упомянуто в завещании. Чха Минхёк до крови прикусил щеку изнутри. Прощание становилось всё более реальным, и от этого у него всё внутри переворачивалось. Он должен был держаться, сохранять хладнокровие, но чем спокойнее вёл себя Рю Довон, тем сильнее в нём закипала иррациональная злость.

И всё же Чха Минхёк сдержался. Сдержался и промолчал. Его собственная ярость была ничем по сравнению с той болью, что гноилась внутри у Рю Довона.

И вот, на следующий день — сегодня — Чха Минхёк вёз Рю Довона по скоростному шоссе. Оба почти не спали, но усталости не чувствовали.

— А. Слишком солёное.

Рю Довон, откусивший по кусочку от купленной на заправке картофелины и сосиски в тесте, поморщился и тут же запил солёный вкус кофе. Похоже, сладкое он ещё мог стерпеть, а вот солёное — нет.

— Открой крышку, дай сюда. Лёд пожую.

Чха Минхёк усмехнулся и протянул руку. Закинув себе за обе щеки по кубику льда, он вернул стакан. Рю Довон принял его и снова закрыл крышку.

— Любите лёд?

Хрум, хрум. Крепкие зубы Чха Минхёка крошили крупные куски.

— Да нет. Просто как-то захотелось. Нравится, как он хрустит. Когда жуёшь, аж зубы ломит.

— Ломит? Тогда вам в первую очередь к стоматологу надо.

— Да нет же. Это я образно. Нет у меня никаких проблем.

За этой пустой болтовнёй они и доехали до горы Джихван. Прежде чем выйти, Чха Минхёк приподнял водительский коврик. Защитный талисман был на том же месте, куда он его и положил.

В горах ночью, похоже, прошёл дождь — тропа была грязной и скользкой с самого начала. Чха Минхёк крепко сжал ладонь Рю Довона, переплетая их пальцы.

— Земля скользкая, смотри под ноги.

— Угу.

Но поддержки одной руки было мало. Дождь, видимо, прошёл сильный — тропа раскисла гораздо сильнее, чем можно было ожидать. Ноги то и дело увязали в грязи и соскальзывали. Чха Минхёк, решив, что так дело не пойдёт, повернулся к нему спиной.

— Запрыгивай.

Рю Довон молча смотрел на его широкие плечи и сильную спину. Он вдруг вспомнил ту ночь, когда так неловко признался в своих чувствах. Ту самую ночь, полную смятения и надежды, когда Чха Минхёк так же поворачивался к нему спиной со словами: «Здесь скользко, ты не спустишься».

— Я могу дойти сам.

— Это опасно.

— Но… у меня теперь раны быстро заживают, верно?

— …

На это Чха Минхёку было нечего ответить. Ведь именно он был причиной этих перемен.

Он почувствовал, как горячая — такая же горячая, как его собственная, — ладонь коснулась его спины и тут же отстранилась. Минхёк выпрямился. Рю Довон уже бодро шагал вперёд. Минхёк проводил его взглядом и быстрыми шагами догнал.

— Значит, за руку держаться можно, а на спину — нет? — Он шутливо ткнул Рю Довона в бок.

— Да. За руку — хорошо. Возьмёте?

Рю Довон протянул руку, словно только этого и ждал. Чха Минхёк тут же схватил её. Они поднимались в гору, по уши в грязи, но тихо посмеивались, обмениваясь едва заметными, весёлыми взглядами.

Дом Кумихо на удивление пустовал. Не было ни хозяйки, ни вечно путавшихся под ногами маленьких Токкэби. Впрочем, Чха Минхёку было плевать, дома хозяева или нет, — он, как у себя, подошёл к колонке с водой и принялся смывать грязь с ботинок.

У Рю Довона обувь была чище — Чха Минхёк вёл его только по твёрдой земле. Раньше Довон не вытерпел бы и пятнышка грязи, немедленно бы всё отчистил. Но сейчас, зная, что это Чха Минхёк так старался, чтобы он меньше испачкался, ему захотелось оставить всё как есть.

— Кумихо-ним, похоже, нет дома.

— Да и хрен с ней.

Чха Минхёк, стряхнув воду с ботинок, подошёл к нему. Рю Довон сидел на краю деревянного настила, наблюдая, как Минхёк шлёпает по мокрому двору. Тот сел рядом.

Пели неизвестные птицы, ветер шелестел в кронах деревьев. Они просто сидели, но в душе Рю Довона, затянутой тёмными тучами, воцарился мир. Будто и не было того времени, когда он чуть ли не скатывался отсюда вниз кубарем после того, как Чха Минхёк оставил свой меч.

— Я всегда думал, что люблю море. Но, похоже, горы мне подходят больше. Мне сейчас так… спокойно.

Чха Минхёк внимательно слушал его тихий голос. «Какой же у него приятный тембр».

— Какая разница, где. Главное, что тебе спокойно.

— Думаете?

— Угу.

— А Кумихо-ним? Она, наверное, считает нас незваными гостями. Ввалились без предупреждения, да ещё и расселись тут, как у себя дома.

— Да плевать.

Чха Минхёк равнодушно отмахнулся и, откинувшись, опёрся руками о настил. Рю Довон перевёл взгляд с его профиля на пейзаж перед собой.

— Раньше я такой красоты не замечал. Ну, небо красивое — сделаю фотографию на память, и всё.

— Большинство так и живёт. Я вот и фотографий не делаю.

Чха Минхёк никогда не обращал внимания на красоту природы. Его интересовали лишь растущие навыки его Воинов да люди, годные в качестве новобранцев. Природа для него была не успокаивающей, а привычной до скуки. Но… если Рю Довону нравилось, то и ладно. Он проследил за взглядом Довона. Вдалеке, со стороны Крепости Токкэби, в небо поднимался дымок.

— Оглядываясь назад… я понимаю, что вся моя жизнь была отчаянной борьбой, — пробормотал Рю Довон.

Взгляд Чха Минхёка тут же вернулся к его лицу.

— Сначала — просто чтобы выжить в этом чужом мире… А когда пошли первые, хоть и мизерные, деньги — чтобы жить хорошо. Назло родителям, которые меня бросили.

— …

— Но это оказалось так трудно. Слишком многое не зависело от моих усилий. И тогда я перестал пытаться прыгнуть выше головы и начал подстраиваться под мир. Я не делал ничего, за что меня могли бы осудить. Всегда был вежлив, всегда добр… Я не хотел ни на йоту выбиться из образа, поэтому расписал свою жизнь по минутам.

Рю Довон говорил о прошлом всё с тем же невозмутимым лицом. Чха Минхёк напрягся. Если Довон сейчас начнёт себя жалеть, он обнимет его так крепко, что у того затрещат кости. Он заранее приготовился, раскинув руки, но Рю Довон, заметив это, усмехнулся.

— Хотите меня обнять?

— Угу, — предельно серьёзно ответил Минхёк.

Рю Довон опустил его руки.

— Не надо. Я не жалею, что так жил.

— А ты знаешь, что «не надо» и «всё в порядке» — это твои самые частые слова в последнее время?

— Правда? Не замечал.

— Ну, теперь знаешь. Так что с этой минуты ходи и говори всем, что ни хрена не в порядке. Что всё так хреново, что тебя просто тошнит.

— Хорошо.

Тихий смех Рю Довона повис в воздухе и тут же был унесён ветром. Чха Минхёк по привычке достал сигарету и закурил.

— Слушаю и бешусь. Ну зачем ты так себя мучил? Ради каких-то там «родителей»? Что они вообще значат? Да ты на сто голов выше их. А?

Даже сквозь невнятное бормотание с сигаретой во рту в его голосе сквозила ярость. Чха Минхёк, кажется, сам себя завёл. Он вытащил сигарету, перехватил её пальцами и выругался: «Блять, блять!»

Рю Довон положил сцепленные в замок руки на колени.

— Это было самовнушение. Что я должен быть идеальным, чтобы иметь право на… на всё.

— А?

— Что я должен так отчаянно бороться, чтобы заслужить это право. Я не понимал этого раньше, но вчера на встречах меня вдруг осенило. Стало… пусто. Но я рад, что понял это хотя бы сейчас. Что у меня было хотя бы несколько дней, чтобы пожить… просто собой.

Чха Минхёк помнил, что вчера Рю Довон не вёл никаких особо секретных разговоров с адвокатом. Они просто обсуждали финансовые отчёты компании и дальнейшие шаги. То же самое и с налоговым консультантом. «Где он там успел «прозреть»?»

Впрочем, неважно. Хуже было то, что он, подводя итоги своей короткой жизни, ударился в этот самоанализ. Чха Минхёк не для того оставлял его одного.

Он заскрежетал зубами.

— Ну и что? Ну сделал ты выводы. Полегчало?

Рю Довон понял, к чему был этот вопрос, и пожал плечами.

— Ни хрена не полегчало. …Так?

— Да, блять. Вот так и говори.

— Ха-ха. Хорошо.

«Невыносимо добрый. Невыносимо кроткий». Чха Минхёк смотрел на него горящим взглядом, а потом не выдержал и сгрёб в охапку. Рю Довон, оказавшись в кольце его рук, не сопротивлялся, лишь покорно качался, пока Минхёк тряс его, и тихо смеялся.

— Хватит меня трясти. Голова кружится.

— Ну почему ты такой добрый, а? А? Сначала в тебе были и стержень, и ярость, я даже хотел украсть тебя, сделать Воином. Куда всё это делось? Зачем ты так… меня обезоруживаешь?

Непонятно, на кого он сейчас злился. Рю Довон зацепился за слова о «похищении в качестве Воина», но расспрашивать не стал. Он видел, что Чха Минхёк переживает сильнее, чем он сам. Если он продолжит этот разговор, то, чего доброго, доведёт его до слёз.

Чувствуя себя героем немого водевиля, он позволил большому телу крепко обнимать его, не пытаясь отстраниться.

«Изменился не только я. Чха Минхёк рядом со мной тоже сильно изменился. Стал… как человек».

Человек… Рю Довон опустил взгляд на предплечье Минхёка, где уже сошла корочка со шрама.

«Человек… Если Чха Минхёк становится человеком… И если это связано с тем, что мои раны заживают… Вот это — это и вправду не „в порядке“. Кажется, именно этого я и не вынесу».

— Пок!

Снизу донёсся странный писк. Рю Довон поднял голову. К ним, топая, бежал маленький Токкэби, тащивший люльку размером с него самого. Внутри что-то колыхалось. Довон прищурился и разглядел полный короб желудёвого желе и незрелых початков кукурузы.

— По-бок!

— …Блять. Ну почему все так мастерски умеют мешать, — прорычал Чха Минхёк, неохотно отлипая от Рю Довона.

Аги-токкэби, увидев их на настиле, подпрыгнул от радости, и желе с кукурузой в люльке подпрыгнули вместе с ним. «Зачем ему вообще люлька, если он так резво бегает?» — Рю Довон с любопытством наблюдал, как малыш, уже забыв о своей ноше, радостно кувыркается по земле.

— Пок! Пок!

— Да-да, поняла я, поняла! Иду уже! Ох, ну и приставучий же ты.

Следом, что-то напевая, появилась Кумихо. Её руки тоже были заняты тяжёлой поклажей. Рю Довон инстинктивно поднялся, чтобы помочь, но Чха Минхёк жестом остановил его и сам шагнул к ней. Кумихо, которой и без того было тяжело, вдруг ощутила, как над головой нависла тень. «Ой, что, опять дождь собирается?» — она подняла голову, увидела Чха Минхёка и от испуга плюхнулась на землю.

— О-о-ой! Опять ты?! Зачем пришёл?! Будешь так являться — плати за вход!

Впрочем, она, кажется, уже немного привыкла к его внезапным появлениям. Она тут же вскочила, злобно сверкнула на него глазами и принялась отряхивать штаны.

— Что купила?

Чха Минхёк попытался заглянуть в её сумки, но та с неожиданной смелостью шлёпнула его по руке. Рю Довон смотрел на их перепалку, когда почувствовал, что Аги-токкэби примостился рядом с ним.

— По-ок…

Малыш протянул ему дымящийся початок кукурузы. Сезон ещё не настал, зёрна были мелкими, недозревшими, с большими пробелами, да и сам початок был крошечным. И всё же Рю Довон принял это неказистое угощение. Аги-токкэби, желая показать пример, схватил свой початок и провёл по нему синеватыми губами, как по губной гармошке, а затем принялся сосать сам стебель. Видимо, дело было не в зёрнах, а в сладком соке. Рю Довон, не чувствуя ни малейшего аппетита, лишь сделал вид, что пробует.

— Нет! — раздался с той стороны пронзительный визг Кумихо.

Рю Довон, наблюдавший, как Аги-токкэби сгрыз початок целиком, поднял голову.

— Что «нет»? Ты что-то в последнее время слишком часто мне перечишь. Совсем страх потеряла?

— У меня нет для него ни одеяла, ни лишней миски! Почему ты вечно пытаешься ночевать у меня, а не у себя?! Я тебе не хозяйка гостевого дома! А ну, уходите оба! Быстро! Я устала и хочу отдохнуть!

Судя по всему, Чха Минхёк попросил её разрешения остаться здесь на ночь. Разумеется, вряд ли он просил вежливо, но, видя, как Кумихо бьётся в истерике, Рю Довон решил, что ему лучше вмешаться. Он погладил Малыша-Токкэби по голове и встал.

— Не лезь.

Но Чха Минхёк, словно предчувствуя, тут же остановил его жестом. Рю Довон замер.

Минхёк наклонился, схватил Кумихо, пытавшуюся отвести взгляд, за подбородок и заставил смотреть на себя.

— Эй. Твои глаза говорят мне, что ты врёшь. А ну, выкладывай. Какая мразь сюда приползала и напела тебе?

— Пусти! Пусти-и!

— Говори, если не хочешь получить. Кто? Ли Чонъюн?

— Да что ему тут делать?!

«Ага. Значит, не Чонъюн». — Чха Минхёк скривил губы.

— Тогда качок? Или Кё Субок?

— Да нет же!

— А. Вот как? Значит, кто-то всё-таки был? И ты всё равно молчишь? Думаешь, если хорошенько тебя встряхнуть, вспомнишь?

— Ай! Пусти, говорю!

Чха Минхёк схватил её за шкирку, и Кумихо забилась в его руке. Она отчаянно замахала, подавая сигнал о помощи, и Аги-токкэби, бросив кукурузу, кинулся к ней. Он слюнявил грудь и живот Минхёка, но тот и не думал отпускать Кумихо. Это была не шуточная угроза.

Рю Довон, наблюдавший за этим, понял, что пора вмешаться, и уже шагнул с настила, когда…

— Ц-царь Ёнчхон!

От этого панического вопля все движения Чха Минхёка замерли.

— …Что? — переспросил он почти стоном, не веря.

На тыльной стороне ладони, сжимавшей несчастную лисицу, забугрились тёмные вены. Взгляд, который до этого был хоть и злым, но всё же отчасти игривым, мгновенно изменился. Таким он бывал только на поле боя. Кумихо, не смея посмотреть ему в глаза, тряслась всем телом.

— Если ты сейчас соврала — ты труп. Говори правду, если не хочешь, чтобы твой язык принёс тебе беду. А?

— Д-да зачем мне врать, поминая имя Царя! Он… он… он вчера, вчера вечером приходил! И… и сказал мне! Если ты и Кандидат в Жнецы сюда придёте… сразу, с-сразу… выпроводить…

Кумихо захлебнулась слезами и заскулила. Фигура в руке Чха Минхёка стремительно уменьшилась, превратившись в маленькую белую лисицу. Увидев, как она плачет, Аги-токкэби пришёл в ярость и вцепился в ногу Чха Минхёка.

— Успокойтесь.

Рю Довон мягко отцепил малыша, который, казалось, готов был разорвать Минхёка на куски. Аги-токкэби, оскалив свои квадратные зубки, продолжал отчаянно плеваться.

— Кья-а-а!

Чха Минхёк разжал руку, и белая лисичка, беспомощно задёргав лапками в воздухе, полетела вниз. Он держал её довольно высоко, и падение обещало быть болезненным.

— Ай! Спасите! Спаси-и-ите!

«Мне и так отрезали два драгоценных хвоста! Если я ещё и позвоночник сломаю, я этого не переживу! — Лисичка зарыдала в полёте. — Я же разобьюсь! Точно разобьюсь! И тогда я использую всю свою божественную силу и прокляну его! Чтобы он умирал долго и мучительно!»

Шмяк!

Белая лисичка, зажмурившись, дрожала. Но земля под ней оказалась на удивление мягкой. «Наверное, после дождя ещё не просохла…» — Она приоткрыла один глаз и встретилась взглядом с Рю Довоном, смотревшим на неё сверху вниз. Вся боль и обида, которые она сдерживала, вырвались наружу.

— Я не хочу! Не хочу, чтобы мне было больно!

— Я поймал вас. Вы не ушиблись, не волнуйтесь.

— У-у-у! А-а-а! Я… я же не потому, что ты мне не нравишься, ик… а потому что… у-у-у!

— Да, Кумихо-ним, я всё понимаю. Не плачьте.

Рю Довон среагировал мгновенно и поймал её до того, как она ударилась о землю. Но, кажется, просьба «не плачьте» действовала на лис так же, как и на людей, — она зарыдала ещё громче. Аги-токкэби, тоже пребывавший в смятении, крепко обнял ногу Рю Довона.

Сам же Довон, с двумя прильнувшими к нему маленькими телами, смотрел только на спину Чха Минхёка.

Тот застыл на месте, как изваяние. Он не двигался. Чха Минхёк, который всегда действовал с молниеносной решимостью, сейчас, казалось, не знал, что делать. В его глазах смешались шок, горькое чувство предательства и в то же время слепая вера в то, что его господин не мог так поступить. Такого Чха Минхёка Довон видел впервые.

Рю Довон усадил Кумихо и Малыша-Токкэби на настил, подбежал и встал перед Минхёком.

— Хён.

Зрачки Чха Минхёка дико метались. Губы Довона дрогнули, он хотел что-то сказать, но не смог подобрать слов.

Он не знал всей подоплёки, он просто волновался за Минхёка. Он протянул руку, чтобы взять его ладонь, но Минхёк отшатнулся, и рука Довона застыла в воздухе.

— Прости. Мне нужно… мне нужно побыть одному. Обдумать.

— Успокойтесь.

— Да.

Чха Минхёк отошёл в угол, упёр руки в бока и уставился в одну точку. Он пытался своим чутьём, своей интуицией разгадать истинный смысл приказа Царя Ёнчхона, пытался хладнокровно совладать с бурей эмоций.

«У этого приказа должна быть причина. Довон пересечёт Лнию смерти через полтора дня. Наверное, Владыка просто не хочет, чтобы мы зря суетились».

«А если нет… если нет…»

«Я должен пойти к нему. Я скажу: «Владыка, я тугодум, и не могу постичь вашей воли. Объясните, почему нам нельзя в Джихван. Вы же знаете, я приму любой ваш приказ. Пусть я и превратился в влюблённого идиота, я всё ещё ваш генерал Одиннадцатого Ада, я всё пойму».

Но, чёрт возьми, как же трудно было сохранять спокойствие.

«Владыка никогда бы меня не бросил. Нельзя делать поспешных выводов». — Чха Минхёк отчаянно пытался унять хаос в голове. Он шумно выдохнул.

— …

Рю Довон, не обращая внимания на Малыша-Токкэби, который храбро встал перед Кумихо, защищая её, смотрел только на спину Чха Минхёка. Тот то дёргал плечом, то яростно чесал затылок, то снова впивался взглядом в пустоту.

Это длилось довольно долго. Наконец, он тихо выругался и повернулся.

— Так не пойдёт. Мне нужно ненадолго в офис.

Губы Рю Довона снова дрогнули. Но, глядя в его полные решимости глаза, на его крепко сжатые губы, Довон не посмел ни остановить его, ни напомнить об обещании не отходить от него ни на шаг.

— Ты останешься здесь.

В прохладном ветерке вдруг почудилось горячее дыхание Чха Минхёка, опалившее кожу. Рю Довон протянул руку вслед развернувшемуся Минхёку. «Хочу его удержать. Разве мы не можем пройти через это вместе, что бы ни случилось?»

— А.

Чха Минхёк, уже собиравшийся уходить, вернулся и вложил в повисшую в воздухе руку Довона ключи от машины.

— Если я не вернусь до шести, поезжай домой. И ни в коем случае не спускайся с горы один, когда стемнеет. Попроси этих двоих тебя проводить. Обязательно.

Он крепко сжал руку, которую Довон так и не успел отдёрнуть, и отпустил.

Минхёк дёрнул левой бровью, словно говоря: «Не волнуйся», — легко взъерошил Довону волосы и почти бегом скрылся в лесу за домом.

— …

Предчувствие было нехорошим. Рю Довон смотрел ему вслед. И его вопрос, как и его рука, повис в воздухе:

— …Там, в горах… что-то есть?

Кумихо и Аги-токкэби всхлипнули и переглянулись. Отвечать пришлось Кумихо, утиравшей слёзы и сопли:

— В горах есть несколько Врат, через них до Буксана рукой подать… Ему так всяко быстрее, чем на машине…

— …

Был быстрый и удобный способ. Но Чха Минхёк раз за разом отказывался от него, предпочитая часами крутить руль по забитым трассам. Всё ради того, чтобы хоть немного продлить время, проведённое вместе. Только ради этого.

Рука, до этого повисшая в воздухе, сжалась в кулак и стукнула по груди. Раз, другой. Эта преданность Чха Минхёка была такой тяжёлой, что, казалось, в горле встал ком.

✧✧✧

— …Генерал Чха ведь уже на пути сюда? — с тревогой в голосе спросил Ким Сокхо.

Царь Ёнчхон, швырнув телефон на стол, перекатывал в ладони пачку сигарет.

— Когда Минхёк приедет, испарись.

— …Так точно. Будет исполнено. Но, Директор, может, всё-таки стоит сообщить генералу Чха, что Линия смерти Кандидата в Жнецы снова изменилась?

Час назад в офис заходил Ли Чонъюн. Он лично передал отчёт об изменении Линии смерти Кандидата в Жнецы и служебную записку для канцелярии.

Царь Ёнчхон просмотрел отчёт, в котором говорилось, что Линия смерти Рю Довона, назначенная на 31 мая, переносится на два дня раньше — на сегодня, 29 мая. К отчёту прилагалось предложение. Раз уж Кандидат так близок к полному «воплощению», не стоит ли форсировать процесс и завершить его, не оставляя смертную оболочку в мире живых?

«Я полностью разделяю мнение Командира Чха Минхёка. Хотя выполнение земных обязанностей в воплощённом состоянии может нести некоторые риски, учитывая добросовестный характер Кандидата, я считаю, что больших проблем это не вызовет. Более того, по моему личному убеждению, он с самого начала отлично справится с обязанностями как Воина, так и Жнеца».

«Мне не нужны твои убеждения. Давай факты».

«Я представлю данные из Зеркала Кармы».

Изучив данные Зеркала, Царь Ёнчхон приказал Ли Чонъюну вернуть Линию смерти с 29-го обратно на 31-е мая. Служебную записку о «воплощении» он отложил. Ким Сокхо немедленно составил приказ о восстановлении даты и отправил его Кё Субоку.

— Всё вернулось, как было. Зачем зря языком молоть?

Царь Ёнчхон зажал сигарету в губах. На кончиках его пальцев вспыхнул огонёк. Табак зашипел, разгораясь. Ким Сокхо, стоявший за его спиной, не мог скрыть беспокойства.

— И всё же… Учитывая сегодняшний инцидент, генерал Чха может неправильно вас понять. Думаю, стоит разъяснить ему ситуацию. Он должен знать, что, хотя Линия смерти Кандидата менялась не раз, это вы, Владыка, каждый раз её отодвигали. Я… я просто считаю, что он должен это знать.

Была и другая, тайная сторона дела, о которой Чха Минхёк не догадывался. Как и сказал Ким Сокхо, после первого сдвига 12 мая Линия смерти Рю Довона менялась ещё четыре раза. И каждый раз Царь Ёнчхон, игнорируя Книгу Судеб, своей личной властью продлевал Рю Довону жизнь до 31-го числа. Пятым изменением стала сегодняшняя дата, 29-е. Но и её Царь отменил, даровав Рю Довону те самые два дня.

— Если хочешь и дальше нести чушь, можешь сдать пост и убираться.

Другой на его месте воспользовался бы случаем, чтобы показать свою заботу о подчинённом. Но Царь Ёнчхон был безжалостен.

— Так точно. Молчу. — Ким Сокхо поджал губы.

Снаружи донёсся звук подъезжающей машины. Царь Ёнчхон вдавил окурок в хрустальную пепельницу. Следующей его жертвой стал лежавший на столе отчёт. Бумаги вспыхнули синим пламенем и в мгновение ока обратились в пепел. Ким Сокхо с тоской посмотрел на то, что осталось от документов.

Тяжёлый, яростный топот по ступеням. Звук открываемого электронного замка — «ти-рик, ри-рик, рик» — прозвучал, как падающие костяшки домино. Дверь распахнулась с такой силой, будто её выбили ногой.

В офис ворвался Чха Минхёк даже не потрудившись нормально снять обувь. Ким Сокхо, следуя приказу, вышел и тихо прикрыл за ним дверь.

— Директор.

Едва они остались одни, Чха Минхёк рухнул на колени. Не на одно, как того требовал этикет, а на оба — в знак мольбы о прощении.

Царь Ёнчхон, не вставая с дивана, лишь склонил голову, оглядывая его. Весь в грязи, в прилипших листьях. Глина с его одежды осыпалась на мраморный пол.

Царь Ёнчхон потянулся за новой сигаретой.

— Директор. Директор, я прошу прощения. Я знаю. Но… я… я сколько ни думал, так и не смог найти ответа. Я осмелился явиться, чтобы спросить. Почему? Зачем вы отдали приказ о моём изгнании?

Царь прикурил и скучающе уставился в потолок.

— Честно говоря, когда я услышал это от Кумихо, я сперва подумал, что вы просто… просто не хотите меня видеть. Выгоняете меня. И, признаюсь, даже почувствовал себя преданным. Но потом я всё обдумал и понял. Вы никогда не действовали в отношении меня сгоряча. Значит, есть другая причина. Но я не могу её понять! Скажите!

— Когда я тебя зову, ты не приходишь. А когда припекло — прибегаешь вмиг, — уголок рта Царя дёрнулся в усмешке.

Чха Минхёк не стал оправдываться.

— Простите, — он лишь искренне склонил голову.

Царь Ёнчхон окинул его безразличным взглядом.

— Минхёк-а. Ты ведь в последнее время развлекался, да?

Чха Минхёк поднял голову. В его помутившемся взоре отражался его Владыка. Челюсти Минхёка сжались. Он долго молчал, прежде чем ответить:

— …Да. Развлекался. И вы знаете, что я никогда не лгу без причины.

— Это плата за твоё «веселье». Понял? А теперь убирайся.

Царь Ёнчхон затушил почти целую сигарету, давая понять, что разговор окончен. Это был второй приказ об изгнании. Но Чха Минхёк не двинулся с места.

— Не уйдёшь?

— Я ещё не всё сказал. Выслушайте меня. Если меня отправят в Доричхон, кто знает, когда мы ещё увидимся…

Чха Минхёк прикусил губу и зажмурился. Это было чистое неповиновение. За такое ему должны были отрубить голову, а он бы ещё и поблагодарил за милость. Но Царь Ёнчхон, как ни в чём не бывало, закинул ногу на ногу, словно предлагая ему говорить. Чха Минхёк приоткрыл глаза. Восприняв этот жест как разрешение, он глубоко вдохнул.

— …Я знаю, что Ли Чонъюн подавал служебную записку. Относительно воплощения Кандидата. Это я первый сказал ему, чтобы он передал его в таком виде. Может, всё и началось со случайной находки в Книге Судеб, но я был рядом. Я видел. Я судил. И я ручаюсь — Рю Довон безупречно подходит на роль и Воина, и Жнеца. Моё слово — лучшее тому доказательство.

Никогда в жизни он не говорил со своим господином так… связно. Чха Минхёк, не боявшийся ничего на свете, сейчас был напуган.

— Директор. Скажите мне хоть в человеческом обличье бегать по полям сражений, пока не сдохну, — я пойду. Исполните лишь одну мою просьбу.

— …

— Я не прошу отменить его Линию смерти. Я лишь прошу… позволить ему остаться в воплощённом теле и стать частью Загробного Мира. Я сделаю всё, что вы за это потребуете. Вы же знаете, я за всю жизнь выпрашивал у вас только ту дурацкую должность директора!

Да он готов был отказаться от всего, хоть в рядовые пойти, лишь бы Рю Довон мог уйти спокойно! Чха Минхёк пришёл сюда, поставив на кон всё. Он сам будет валяться в грязи, примет на себя удар небес, но Рю Довон будет спасён.

Однако губы Царя Ёнчхона даже не дрогнули.

— Минхёк-а.

— …Да, — голос Чха Минхёка дрожал.

— Ты пришёл ко мне… из-за такой ерунды? — Он постучал сцепленными пальцами по столу.

Чха Минхёк с трудом разлепил губы:

— …Это не ерунда.

Ради Рю Довона он был готов на всё. Стоять на коленях — меньшее из зол. Он мог пойти и на худшее. Тлеющие угли в глазах Владыки смотрели на сжатые кулаки подчинённого.

— Почему? Почему бы тебе не попросить спасти его? Или спасать не хочешь? Тебе хватит и «воплощения»?

При словах «спасти его» у Чха Минхёка перехватило дыхание. Он не мог ответить. Та ночь, когда он читал завещание Рю Довона, впилась в него тысячами игл.

Рю Довон знал, кто он, но не молил о спасении.

Рю Довон сокрушался о своей смерти, но ни разу не попытался вырваться, не цеплялся за жизнь.

Рю Довон покорно готовился к концу.

Всё это ранило его сильнее, чем любая физическая боль. Он не хотел так осознавать, какой была жизнь этого парня. Он знал, каково это, когда рвётся плоть, но он никогда не чувствовал, как рушится и рассыпается в прах Душа. От этого незнакомого ощущения разум мутился.

— …Вы единственный, кто может меня понять, Владыка, — безвольно прошептал Чха Минхёк, теряя остатки самообладания. — Вы… вы ведь тоже… весь Ад перевернули, чтобы спасти Профессора. Конечно, у нас с Довоном нет такого прошлого, как у вас, мы и знакомы-то без году неделя… Я знаю, вы можете сказать, что это другое. И будете правы. Но я… я его…

«…так сильно люблю. До такой степени, что осмеливаюсь говорить вам всё это. Я и сам не понял, как это случилось. Но ведь у вас с Профессором тоже так было, верно?»

Царь Ёнчхон молчал. Он просто смотрел на своего генерала, обезумевшего от любви. Тот начал свою речь на удивление спокойно, но чем дальше говорил, тем больше путался, перескакивая с «Владыки» на «Директора». Он велел ему называть себя «Директором» в мире людей тридцать тысяч раз. Но влюблённый идиот, похоже, решил забить на это правило.

Уголки губ Царя Ёнчхона медленно поползли вверх.

— Минхёк-а, — его голос прозвучал мягко.

Таким тёплым этот голос не был никогда. Чха Минхёк, до этого обстреливающий его словами, как безумный, зачарованно поднял взгляд.

— …Вы… звали?

Он был готов к тому, что его вышвырнут вон, что его лишат чина. Но этот ласковый зов…

Чха Минхёк склонил голову, ошарашенный такой милостью. Кажется, у него появился шанс…

— Возвращай меч. И можешь идти.

Чха Минхёк застыл, решив, что ослышался.

— Чт… Укх!

Не успел он переспросить, как Царь Ёнчхон щёлкнул пальцами. Тело Минхёка взмыло в воздух. Его с силой швырнуло о мраморный пол, а затем о потолок. Удар, ещё удар. И лицо, и всё его тело, билось о камень снова и снова. Кожа рвалась и кровоточила, словно его проволокли по асфальту.

— Кха… Ак!

Грохот! Удар!

Когда тело Чха Минхёка врезалось в пол, казалось, раскалывался затылок. Когда било о потолок — вдребезги разлетался лоб. При каждом столкновении кабинет сотрясался с таким грохотом, будто здание рушилось.

Царь Ёнчхон, засунув руки в карманы брюк, невозмутимо смотрел в окно. За его спиной Чха Минхёк, как тряпичная кукла, продолжал метаться между полом и потолком. Его конечности ломались. Он мог бы сгруппироваться, попытаться смягчить удары, но для того, кто решил его уничтожить, это было бесполезно. И всё же, будь у него желание, он бы вырвался. Но Чха Минхёк, вместо того чтобы сопротивляться, расслабил тело. Его руки и ноги безвольно обвисли.

Снаружи Ким Сокхо, дошедший до предела отчаяния, то прикладывал руку к замку, то убирал, отчего тот без умолку пищал.

— Кха…

Тело Чха Минхёка, рухнувшее на пол, было изувечено куда сильнее, чем в тот раз, когда Царь явился к нему домой. Он не мог пошевелить и пальцем.

— Во-первых, ты должен был прийти не с мольбой, а с дельным предложением.

— Ык!

— Во-вторых, даже если закрыть на это глаза, сама твоя «мольба» в корне неверна.

Щелчок. Ещё один. Царь Ёнчхон повернулся. Он поднял руку, и тело Чха Минхёка замерло, не долетев до потолка. Кровь густо капала с него, смешиваясь со слюной, и заливала разбитый мраморный пол.

— Кха, кхык…

Чха Минхёк, подвешенный в воздухе, едва мог дышать. Царь Ёнчхон равнодушно посмотрел на лужу крови.

— Больно?

— Кх…

— Ты не думал, что его смерть будет куда мучительнее, чем то, что ты сейчас испытываешь?

— Ху-ук, ык.

Чха Минхёк с трудом разлепил веки. «Да, блять, больно! Какого хрена вы напали без предупреждения?!» Но он готов был и дальше служить боксёрской грушей, если это зачтётся как плата за неповиновение. Пусть бьёт ещё, лишь бы принял его просьбу.

— «Ты ручаешься, и это лучше любых доказательств»? Так говорят, когда в тебе осталась хоть капля объективности.

Царь Ёнчхон, похоже, прекрасно понимал, почему Чха Минхёк молча терпит это избиение.

— Почему ты один так бесишься?

Удар пришёлся в цель. Веки Чха Минхёка дрогнули. Он, ослеплённый, не понимал. Он сталкивался с этим впервые. Впервые полюбил человека. Впервые пытался его защитить. Он оказался в ловушке новых, незнакомых чувств. Он, размякший и «очеловечившийся», единственный не замечал этого. Он лишь хотел… хотел, чтобы Довону было хоть немного легче… А его господин говорит, что это — ошибка.

И всё же… всё же…

— Потому что… я… люблю… его… — признание Чха Минхёка пахло кровью.

Царь Ёнчхон снова отвернулся к окну.

Вшууух!

Тело Чха Минхёка камнем рухнуло на пол и покатилось по разбитому мрамору. Теперь это было просто бесформенное месиво. Даже волосы пропитались кровью.

— Да. Я единственный, кто тебя понимает. Хороший урок.

— Хы-ык…

— И раз так, ты должен был не спорить, а выполнить мой приказ. Приказ того, кто тебя «понимает».

— Кхык… кха…

— Ты продолжаешь упрямиться, и у меня пропадает всякое желание тебя понимать.

Это был последний шанс. Чха Минхёк знал: Владыка никогда не даёт второго. Но в этот момент ему не нужны были ни его гениальная интуиция, ни его вечная уверенность в своей правоте.

— …Чтобы ему не было… больно… И чтобы люди как можно дольше… не узнали… Я, я заплачу… заплачу любую цену…

Веки налились свинцом. Чха Минхёк дёрнулся, пытаясь подняться, но его движения затихали.

Откуда-то появилась алая энергия, похожая на дракона, и окутала его. Она плыла над ним, оценивая урон, а затем впилась в рваные раны, проникая внутрь. Лопнувшая кожа на лбу, обнажившая кость, раздробленная скула, сломанный нос — всё это мгновенно затягивалось. Кости вставали на место. Мучительная боль исчезла так же быстро, как и появилась. Завершив свою работу, алый дракон выскользнул из тела Минхёка и растворился на ладони Царя Ёнчхона.

Тот посмотрел на своего генерала, безмятежно лежавшего в луже собственной крови. Ещё пара ударов — и Чха Минхёк сам пересёк бы Линию смерти. И всё же он не отступил. Вместо его воли сломалась лишь его лодыжка, которая теперь распухала. Царь Ёнчхон потёр висок. Эта готовность подчинённого сгореть дотла выводила из себя.

— Войди.

Он небрежно махнул рукой. Замок щёлкнул, и тяжёлая дверь открылась. Ким Сокхо, с лицом, полным страдания, робко вошёл и застыл в ужасе при виде того, что осталось от Чха Минхёка.

Царь Ёнчхон тем временем подобрал пиджак Минхёка и его меч — свой личный дар.

— Отправить этого ублюдка в Доричхон. Сегодня же. И готовить отделение Души Кандидата.

Решение по «воплощению» было принято. Отказ.

План Чха Минхёка, всё, ради чего он старался, рухнуло. Ким Сокхо разумом понимал решение господина, но, глядя на распростёртое тело, чувствовал нечто большее, чем просто шок. Он с трудом выдавил из себя:

— …Будет исполнено.

— Эй. В себя приди.

От ледяного окрика Ким Сокхо вздрогнул.

— Прошу прощения. Директор, Линия смерти того человека, о котором беспокоился генерал Чха… тоже сдвинулась на сегодня. И, судя по обстоятельствам, есть высокая вероятность, что сегодня ночью отец и сын встретятся…

Он осёкся, поймав себя на мысли, что Чха Минхёк, хоть и был без сознания, не мог этого не слышать. Чха Минхёк слышал не только ушами — он слышал волосами, ногтями, шрамами, кожей. Он слышал всё.

Ким Сокхо сглотнул.

— …Но времени ещё достаточно.

«Дата смерти Кандидата была перенесена на 31-е. Если отец и сын встретятся сегодня и случится несчастье, то отец с высокой вероятностью погибнет от руки сына. Зачем только господин  приказал им покинуть Джихван… Ах, так вот почему он их выгнал! Чтобы Минхёк привёз Кандидата с собой! А он…»

Ким Сокхо мысленно застонал. Он не мог винить Чха Минхёка. Тот оставил Рю Довона в горах, потому что считал, что там безопаснее. Он хотел его защитить. Понимал ли он, что тем самым толкнул его в пасть к тигру?

— Что будет с генералом Чха, когда он очнётся? К тому же, если то, о чём я думаю, случится, генерал ведь даже не нарушит запрета. Это наказание кажется несправедливым.

— Кто знает, — безразлично бросил Царь Ёнчхон и пнул Чха Минхёка по сломанной лодыжке.

— К тому же, — сглотнул Ким Сокхо, — генерал Чха сейчас в состоянии, близком к человеческому… Это уже само по себе наказание…

— У тебя хобби такое — наперёд обо всём беспокоиться?

— Что, простите? — растерянно переспросил Ким Сокхо, хотя, как Командир Стратегов, не имел права на растерянность. Он тут же хлопнул себя по лбу.

— Виноват. Но он же свой… как не волноваться. Когда генерал Чха очнётся, всё уже, скорее всего, закончится. Как он это переживёт?.. Я искренне за него боюсь, Директор.

Он так отчаянно пытался защитить этого Кандидата, поставил всё на «воплощение», довёл его почти до нужного состояния. А теперь всё не просто пошло прахом. Если он узнает, что всё, что он готовил, нарушая все мыслимые законы, провалилось… Чха Минхёк этого так не оставит.

Кандидату-то что? Ему сотрут память, и конец. Вся тяжесть воспоминаний ляжет на одного Чха Минхёка. И Ким Сокхо боялся именно этого. «Он и так уже наказан, став почти человеком… Если всё и вправду закончится трагедией, он же… он же… Стоп».

— …Директор, а вы… Вы… вы ведь не отменили приказ о его ссылке, потому что… потому что вы знаете, что он, даже в таком состоянии, всё равно нарушит запрет? И поэтому приказали отправить его в Доричхон сегодня же?

Царь Ёнчхон неспешно надевал пиджак.

— Пусть бесится. Если он совершит то, с чем не сможет справиться, придётся его заставить.

Бросив эту фразу, Царь Ёнчхон ушёл, ни разу не оглянувшись на своего генерала, который лежал на полу, как мёртвый. Ким Сокхо, провожавший его поклоном, выпрямился, только когда тот покинул здание.

— Да я с ума сойду!..

Он подбежал к распластанному, как лягушка, Чха Минхёку, проверил дыхание, осмотрел. Царь уже оказал ему первую помощь. Кроме сломанной лодыжки, остались лишь ушибы. К вечеру должен был очнуться.

— Генерал Чха, ты ведь всё слышал, да?

«Ну же, найди в этом разговоре ответ!»

Но Чха Минхёк не открывал глаз, лишь безвольно качался, когда Ким Сокхо тряс его. Ким Сокхо тряс его до тех пор, пока его собственные руки не стали багровыми от крови, а потом в устало махнул рукой, поочерёдно глядя на разбитый потолок, на треснувший пол, и на распахнутую дверь.

Если вдуматься, Царю Ёнчхону всегда было плевать, с кем спит Чха Минхёк. Да хоть с муравьём — он бы и слова не сказал. Делай что хочешь, главное — не нарушай закон. Принцип Владыки был прост. И от этого его было ещё сложнее соблюдать.

Ким Сокхо вспомнил, как Кё Субок отреагировал, когда он принёс ему приказ с печатью Царя. «Он ведь даже не пытался его отговорить. Он уже тогда знал, что господин вмешается лично».

Ким Сокхо подполз к Минхёку, схватил его за сломанную лодыжку, дёрнул в обратную сторону и с хрустом вправил её.

— …Господи, за что мне это всё…

Его жалобный стон одиноко повис в разрушенном кабинете.

✧✧✧

Рю Довон, оставшийся в крепости Кумихо, сидел на краю настила. Он смотрел то на свои смарт-часы, то на темнеющее небо. Кумихо и Аги-токкэби, обнявшись, сидели на крыше. Они не сводили глаз с длинных ног Рю Довона, свешенных вниз.

Он сидел так уже несколько часов, не меняя позы.

От Довона исходила густая, багровая аура.

— Ккэби-я… ты тоже думаешь, что я зря проболталась Чха Минхёку?..

Аги-токкэби, подражая Рю Довону, вытянул свою короткую ножку, сидя на крыше.

— По-ок… — вяло ответил он.

Кумихо крепче сжала его ручку.

— Правда? Правда? Это же не моя вина?

— По-о-ок…

— Вот! Я же говорю! У меня не было выбора! Уж лучше получить по полной от Чха Минхёка, чем сдохнуть от руки Царя Ёнчхона!

— Пок…

— Да. Мы не виноваты. Но я так за него волнуюсь… Он же… он же ничего не знает. Ай, холодное!

Кумихо подавленно зашептала и вдруг шлёпнула себя по лицу. На руке осталась влага. «Неужели я плачу?!» — она в панике посмотрела на небо. Сверху начали падать крупные капли. Кумихо обиженно надула губы. Вдобавок ко всему, начался дождь. Голубое небо с одного края начало затягивать оранжевой дымкой, а с другого наплывали тяжёлые тёмные тучи. Казалось, собирается гроза.

Кумихо встала, посадила Малыша-Токкэби на спину и неуклюже сползла с крыши. Рю Довон, сидевший на настиле, как каменное изваяние, тут же поднялся.

— Ты куда собрался?! — встревоженно спросила Кумихо, видя, что он готовится уходить.

Рю Довон, уже взявший свой меч, мягко улыбнулся им.

— Уже шесть вечера. Хочу вернуться до заката.

— Дождь собирается! Не ходи! Нельзя в дождь по горам шататься. Беда случится!

— Всё равно должен. Хён так велел.

От этого тёплого «хён» Кумихо вздрогнула, но тут же сделала вид, что ничего не заметила, и вцепилась ему в штанину.

— Говорю же, нельзя! Это правда опасно! Эта гора не простая, она полна духов! В дождь тут ходить нельзя!

— А недавно выгоняли.

— Это-о… это было до заката! И я должна была выполнить приказ… Я же говорила, это не потому, что ты мне не нравишься! Не обижайся, ладно?

Рю Довон мягко отцепил Кумихо от своей ноги и обеими руками обхватил её пушистую мордочку. Её глаза, блестящие, как бусины, были очень красивыми.

— Я не обижаюсь. Проводите меня хотя бы до подножия, хорошо?

Кумихо, ощутив тепло его ладоней на своей морде, почувствовала, как забилось сердце, и, пытаясь скрыть это, нарочно отвернулась.

— П-п-проводить-то я могу, но… может, ты всё-таки не пойдёшь? А? У меня такое плохое предчувствие. Давай завтра, на рассвете, а? У меня на самом деле и миски есть, целых три! И ложки тоже! А одеялом и одним укроемся… Не ходи-и.

Кумихо проскулила и схватила передними лапками руки Рю Довона, всё ещё державшие её мордочку. Он медленно опустил руки, ощущая мягкость её шерсти.

— Я… — Кумихо подняла голову. Её усы задрожали. Рю Довон бросил взгляд на синеватый комочек, который тут же подполз и обнял его за икру. — Я… многого не знаю. И о многом хочу спросить. О том, что происходит со мной и с Минхёк-хёном. О том, что будет дальше. И, если честно, о том, почему вы так отчаянно не хотите меня отпускать.

— Т-так! Так давай я тебе всё расскажу! Буду всю ночь рассказывать! Я столько всего знаю, ночь пролетит незаметно! Всё-всё честно расскажу, без утайки! Нет! Мы ещё Токкэби позовём! Тогда ночь вообще как один час покажется! Ну что, останешься?

Глаза Кумихо загорелись надеждой. Аги-токкэби вцепился в его ногу ещё крепче.

Рю Довон поднял голову. Капли дождя уже мочили его волосы, одежду, кожу.

— Минхёк-хён не хочет, чтобы я знал.

— И что с того? Он — это он, а ты — это ты!

— Он и ушёл один, потому что не хотел, чтобы я знал. И меч мне оставил.

— Да это потому что он говнюк! Он всегда всё делает по-своему! Он же и сюда тебя силой притащил, да?

Кумихо, похоже, решила сменить тактику и удержать его, ругая Чха Минхёка. Рю Довон покачал головой.

— Нет. Это я попросил. Я видел, что ему здесь тоже… спокойнее.

— Ай, да чтоб тебя! Да что ты в нём нашёл, что даже слова против сказать не можешь?! Ты такой же, как он!

Кумихо обиженно фыркнула, отвернулась от него и демонстративно села спиной. Аги-токкэби тут же скопировал её, прижавшись к ней. Рю Довон с улыбкой смотрел на эту парочку. Они сидели, надувшись, но то и дело косились на него — вдруг передумал? Это было очень мило.

Он молча повернулся к ним спиной. На раскрытой ладони тут же собралась лужица. Дождь усиливался.

Рю Довон пошёл прочь, оставив обиженных друзей позади. Но тут же услышал, как они с шуршанием и топотом кинулись за ним. Ноги снова вязли в грязи, как и по пути наверх.

— С ума сошёл! Я же сказала, опасно! Говорила или нет?! Вот же упрямый!

— Пок! По-бок! По-бо-о-ок!

— Сразу видно, с кем ты таскаешься!

— По-о-ок!

Они кричали и ругались в два голоса. Довон, подражая Минхёку, вытащил меч и принялся обрубать вьющиеся лианы, которые уже успели вырасти до колен и цеплялись за ноги.

— Я и один дойду. Думаю, успею спуститься до того, как совсем стемнеет.

— Что ты несёшь? Самонадеянность и гордыня — главные враги в горах!

— Ха-ха. Возможно.

Аги-токкэби обогнал их и, продираясь сквозь кусты, покатился по грязной тропе. Он катился так быстро, что, хоть и превратился в один сплошной комок грязи, в мгновение ока оказался возле Крепости Токкэби.

— Ты ещё пожалеешь, что не послушал меня! — крикнула Кумихо, кувыркнулась в воздухе и обратилась в человека.

Проблема была в том, что она не рассчитывала на это и была совершенно голой. Рю Довон, увидев это, снял с себя куртку и протянул ей. Кумихо удивлённо уставилась на куртку, потом перевела взгляд вниз и с воплем прикрыла промежность руками.

— Ой, мамочки!

Рю Довон, казалось, и не заметил этого.

— Наденьте. Или хотя бы прикройтесь.

— Ты… ты видел?!

Судя по её реакции, правильным ответом было «нет». Впрочем, он и правда не смотрел.

— Нет.

Он накинул ей куртку на плечи и пошёл дальше. Кумихо уткнулась носом в ткань, вдыхая приятный запах, хмыкнула и повязала куртку на бёдрах, как юбку. Она оказалась достаточно большой, чтобы всё прикрыть. Кумихо тут же догнала и перегнала Рю Довона.

Дождь лил не переставая. Белая футболка Довона промокла и прилипла к плечам и груди. Кумихо оглянулась, её взгляд наткнулся на его сильные руки, и она почему-то смущённо потёрла нос.

— С-стой! Иди точно след в след за мной.

— Да. Спасибо.

Рю Довон улыбнулся. Кумихо, пряча румянец, пошла вперёд, стараясь оставлять на мокрой земле отчётливые следы. Рю Довон шёл за ней, внимательно глядя под ноги. Вокруг них вспыхнули и заплясали синие огоньки Токкэби, сопровождая его. Аги-токкэби, ставший одним целым с грязью, замыкал шествие, подпрыгивая сзади.

Горы быстро погружались в сумерки. Дождь не прекращался. Огоньки Токкэби держались на расстоянии, стараясь не соприкасаться с багровой аурой, которая, словно пар, исходила от Рю Довона. Они понимали: каким бы говнюком ни был Чха Минхёк, эта аура была его отчаянной попыткой защитить этого человека. Обычно такие болтливые, Токкэби сейчас молчали, сосредоточившись на охране.

— Слушай, я хочу кое-что спросить, — нарушила молчание Кумихо, ступая на островок сухой земли.

Рю Довон, закатывая мокрые рукава, кивнул:

— Да. Спрашивайте.

— Ты хочешь умереть? У тебя… у тебя когда-нибудь было такое желание?

Огоньки Токкэби испуганно дрогнули. Даже Аги-токкэби, до этого весело скакавший сзади, замер. Рю Довон наступил точно в след, оставленный Кумихо.

— Нет.

— Вот! Я так и зна…

— Точнее, я не «хотел умереть». Я «не хотел умирать». Хотя, если честно, моментов, когда я мог умереть, было предостаточно. Но я держался. Просто потому что мне было жаль… жаль того, что я уже прожил.

— …

— Видимо, так, слой за слоем, оно и накопилось. И вот я здесь.

Кумихо резко остановилась. Рю Довон едва не врезался в неё и с трудом удержал равновесие. Кумихо дрожала. Они почти спустились, впереди уже виднелась машина Чха Минхёка.

Кумихо обернулась. Её лицо было мокрым от слёз.

— Как ты можешь так говорить?

Огоньки Токкэби гневно заплясали.

— Как? Ты должен был цепляться за жизнь! Вцепиться в Чха Минхёка, сожрать его, если понадобится! Он бы тогда пошёл к Царю Ёнчхону, он бы там всё перевернул, он бы спас тебя! Почему ты говоришь такие… такие грустные вещи?

— Мне никогда не было легко, — в ответ произнёс Рю Довон.

Кумихо удивлённо распахнула глаза. Довон смахнул с лица дождевые капли.

— У меня не было ни одного дня, когда бы я жил для себя.

— Чт-о…

— Манекену достаточно сменить одежду. А мне — нет. Я всегда жил напоказ. Даже когда внутри всё гнило, я делал вид, что это не так. Самый уважаемый мной человек говорил: «Если суждено сломаться — ломайся». Но я не мог. Я боялся, что если сломаюсь, то уже не просто сломаюсь, а рассыплюсь в прах.

Кумихо обиженно скривила губы. Рю Довон моргнул, стряхивая капли с ресниц.

— Теперь я понимаю, что это было неправильно. Но мне потребовалось слишком много времени, чтобы это понять. А сейчас… даже если бы мне сказали «живи для себя»… я бы, наверное, уже не смог. Люди ведь не меняются.

Он говорил это спокойно, от всего сердца. И вдруг сам удивился. Из алых глаз Кумихо градом катились слёзы, смешиваясь с дождём. Никто не плакал, слушая о его смерти. А она, которую он видел всего пару раз, — плакала.

— Э-э… почему вы плачете?

— А ты как хотел?! — взвизгнула она. — Если тебе было жаль — так и продолжай жалеть! Зачем ты смирился?! Я видела твои сны, там не было такого! Почему ты сейчас всё отпустил?

Рю Довон откинул мокрые волосы со лба. Одежда, обувь — всё промокло, но ему не было холодно. Странное ощущение. Он посмотрел на свою кожу, на багровую ауру, мерцавшую на ней.

Сколько бы ни лил дождь, этот жар не остывал.

Вспомнились слова Чха Минхёка, сказанные всего несколько часов назад.

«Ну и что. Сделал выводы. Полегчало?»

Оглядываясь назад, Рю Довон понимал, что Чха Минхёк защищал его всегда. Даже в самом начале, когда они едва были знакомы, он появлялся в самые опасные моменты и закрывал его собой. Он добросовестно держался рядом, прикрываясь этим фальшивым званием телохранителя и менеджера.

«Может быть, он ждал от меня того же, чего сейчас ждала Кумихо? Чтобы я умолял? «Спаси меня, я хочу жить. Сделай так, чтобы я выжил». Он ждал именно такой реакции?»

«Но почему? Я не хочу тебя использовать. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня. Это правда. К тому же, моя смерть не значит, что мы больше никогда не увидимся».

Он проглотил столько вопросов. Но теперь, глядя на Кумихо, ему захотелось спросить.

— Я выгляжу так, будто всё отпустил?

«Я выгляжу так, будто просто жду смерти? А не так, будто жду нашей следующей встречи?»

— Да! И мне от этого так обидно!

Он не хотел умирать. Это была правда. Он столько вытерпел, столько сил вложил в то, чтобы добраться туда, где он сейчас… И если бы его спросили, хочет ли он всё это бросить и умереть, — ответ был бы «нет».

Жизнь Рю Довона была чередой коротких отрезков.

Он держался, используя ненавистное тиканье часов как топливо. Это тиканье было его личным таймером обратного отсчёта. И всё же он терпел. Он хотел, чтобы хоть кто-нибудь заметил, как отчаянно он держится. Он хотел, чтобы это были родители, которые его бросили. Он надеялся, что это будут фанаты, которые его поддерживали. В конце концов, он надеялся, что это будет публика, которая вечно его судила.

Он мог поклясться, что жил усерднее, чем кто-либо другой, но эта жизнь то и дело давала трещины. Рю Довон терпел и это. Он исправно пил таблетки по рецепту и ещё строже соблюдал свой распорядок. Так было легче жить. Так он не умирал.

А на самом деле это было просто смешно. То, что он, так отчаянно цеплявшийся за всё это, встретил Чха Минхёка и всего за несколько месяцев так легко всё отпустил. Он сам себе казался до смешного нелепым. Но, как он уже когда-то думал, его жизнь была бы трагедией, если бы не была такой смехотворной.

«И всё же. В моей трагедии появился ещё один участник. И этот один участник превратил мою трагедию в фарс».

«Разве этого не достаточно?»

— Спасибо вам за заботу, пусть и недолгую. Правда. От всего сердца.

Рю Довон прижал к себе Кумихо, рыдавшую в голос. Аги-токкэби, не в силах сдерживаться, тоже с писком: «Бу-бу-буб!» кинулся к ним. Синие огоньки Токкэби закружились вокруг них, сбившихся в одну дрожащую кучу.

— Я не хочу представлять, что будет со мной дальше. Что будет, то и будет. Что бы это ни было, я справлюсь. А долг я вам верну, даже если на это уйдёт вечность.

— Хик, ик…

— Так что не волнуйтесь. И не грустите. Мы ведь тоже когда-нибудь встретимся снова. И если вы тогда будете так плакать, я буду плакать вместе с вами.

— Ы-ы-ы-ы! А-а-а-а!

— Ху-буб! Буб! П-пок!

— Ну что же вы так… Что мне с вами делать…

Ему и самому хотелось поддаться этой скорби, но слёз не было — дождь лил так сильно, что заглушал всё остальное. Какое-то время Рю Довон просто стоял, служа им зонтом. Он ждал, пока они успокоятся, чувствуя, как вода пропитывает его одежду, стекая по спине.

— Ик… я… я не знаю, когда мы ещё увидимся… но… я помогу тебе в последний раз.

Нарыдавшись, Кумихо подняла опухшую мордочку, обиженно надула губы и шлёпнула Рю Довона.

Огоньки тут же слетелись к Малышу-Токкэби и принялись его отчитывать: «Ну что ты разнылся, пострел!» Малыш, обидевшись, зашёлся ещё громче. Шум дождя, плач… В ушах стоял невообразимый гул.

— Отвернись на минутку…

Рю Довон не стал отворачиваться — он просто закрыл глаза ладонью. Кумихо сняла с себя куртку, которой прикрывала бёдра, и накинула её на промокшего Довона. А затем снова кувыркнулась в воздухе.

— Хи-яп!

Она обратилась в белую лисицу. Её шерсть вмиг вздыбилась, пронзая дождевые струи, и из неё вырвалось багровое марево — в разы плотнее той ауры, что исходила от Рю Довона. Оно заплясало в воздухе и окутало припаркованную машину. Энергия, словно защитный кокон, облепила автомобиль, а затем, издав странный, воющий звук, похожий на лисий плач, впиталась в колёса.

— Теперь иди, — Кумихо на четырёх лапах подошла к нему и стянула с него зубами куртку.

Рю Довон опустил руку. Мокрый, со стекающими по лицу каплями, он был так чертовски красив, что Кумихо чуть не ляпнула какую-нибудь глупость вроде: «Раз уж уходишь, оставь мне хоть частичку себя». Она лишь дёрнула обвисшими усами.

— Берегите себя.

Рю Довон в последний раз обнял Кумихо, поклонился Малышу-Токкэби и огонькам, а затем сел в машину, ни разу не обернувшись.

Завёлся двигатель. Фары прорезали беспросветную тьму. Машина медленно сдала назад, и фары на мгновение погасли. Чтобы не слепить их.

От этой простой заботы у Кумихо снова защипало в носу. Она смотрела вслед удаляющимся огням.

— Прости… Я всё-таки не могу тебя туда отпустить.

✧✧✧

Колёса месили грязь и мелкие камни. Ночной ливень превратил тропу в вязкое болото. Дворники метались по лобовому стеклу, но видимость была почти нулевой. В такую погоду нельзя было садиться за руль. И всё же Рю Довон вёл машину по этой размытой дороге.

Навигатор в десятый раз сообщил:

— Маршрут перестроен.

Дорога сама по себе была ужасной, и Рю Довон, изо всех сил вцепившись в руль, мельком взглянул на экран. Он уже давно кружил по окрестностям Джихван, по местам, где и дорог-то не было.

Сначала он думал, что гора просто слишком большая, а из-за дождя путь стал ещё сложнее, и вёл машину осторожно. Но прошло немало времени, а мрачный, гнетущий пейзаж не менялся. Дождь и не думал утихать. К тому же, в сильный ливень или снегопад всегда есть ощущение, что колёса слегка теряют сцепление с дорогой, парят над ней. Сейчас же, в этом потопе, он не чувствовал ни этого, ни даже того, едет он в гору или под уклон.

Подозрительно.

Рю Довон намеренно убрал ногу с педали газа. Машина, казалось, начала замедляться, но тут же вернулась к прежней скорости. Это не был автопилот. Он посмотрел на время.

— 11:16 вечера…

Он уехал от Кумихо в 8:29. Прошло почти три часа, а он всё ещё кружил здесь. Он начал спускаться в 6:03. Даже с учётом дождя, спускаться два с лишним часа по той тропе — это уже было…

И ещё. Он не встретил ни одной машины.

Лицо Рю Довона окаменело. Он резко вывернул руль вправо и со всей силы ударил по тормозам. Прямо на ограждение.

Ки-и-ик!

Раздался звук, похожий на вопль. От резкого манёвра тело бросило в сторону. Колёса заскользили по мокрой грязи. Машину понесло прямо на ограждение, она перестала слушаться. «Если я пробью его, я умру. Я знаю. Какая идиотская, безрассудная попытка».

Ки-и-ик! Кх-х-х!

Момент удара растянулся, как в замедленной съёмке. Рю Довон, готовясь к падению, выставил локоть и что есть мочи ударил в боковое стекло. Треск! Стекло, покрывшись паутиной, рассыпалось, как сахарное, и в салон хлынул дождь, смывая кровь с его руки.

Он наполовину высунулся из разбитого окна, всё ещё держась одной рукой за бесполезный руль. Ограждение, в которое врезался капот, растянулось, как жвачка, и держалось на волоске. Ещё немного — и придётся выпрыгивать.

«Неужели я ошибся?»

Даже в такой момент он думал лишь о том, верны ли были его догадки. Он сам себе поражался. В такой критической ситуации — а он спокоен. «Наверное, я и с ножом у горла буду таким же. До чего смешно».

Он повернул голову к руке, которую продолжали резать осколки. Кровь не останавливалась. Взгляд скользнул ниже, на переднее колесо.

В мокрой, тёмной, зловещей ночи, где, казалось, дышал только он один, багровая аура — такая же красная, как кровь на его руке, — обвила переднее колесо. Д-д-дык, д-д-дык! Она крепко держала машину, не давая ей сорваться в пропасть.

Рю Довон медленно убрал руку с руля. Его мокрые ресницы дрогнули.

— …

Багровая аура вспыхнула, превратившись в огненного зверя, издавшего беззвучный рёв. Он походил на горящее животное, раздувшееся до размеров машины. А когда зверь разинул пасть, он стал похож на мифического стража.

Толчок!

Машину сильно тряхнуло, и она, сорвавшись с покорёженного ограждения, отлетела назад.

Удар!

Рю Довон, приложившийся головой о подголовник, схватился за затылок. Когда он поднял глаза, в свете фар стояли две лисицы, сотканные из алого пламени, и лениво помахивали хвостами.

「Не делай глупостей.」

「Не делай глупостей.」

Сказала правая, и левая тут же повторила.

「Если поедешь сейчас, увидишь то, чего тебе видеть не следует.」

「Если поедешь сейчас, увидишь то, чего тебе видеть не следует.」

На этот раз левая сказала первой.

Рю Довон смотрел на их мерцающие силуэты и слышал голоса, отчётливо звучавшие сквозь шум ливня. Это всё так походило на кое-кого.

«— …помогу тебе в последний раз».

«Так вот почему она просила меня отвернуться…»

Только теперь Рю Довон понял, почему он три часа кружил на одном месте. Ему было не обидно, что он, не разбирая дороги, так поздно это заметил. Ему было до одури страшно, что из-за этого потерянного времени с Чха Минхёком могло что-то случиться.

«Надо было взять телефон. Не надо было его отпускать. Надо было удержать».

«Нет. Всё будет хорошо. Ничего не случилось».

«Что бы я ответил, скажи мне кто-нибудь полгода назад, что я буду так за кого-то волноваться?»

— Я поеду.

«Наверное, сделал бы вид, что не расслышал. Или проигнорировал бы. А может, записался бы к врачу».

「Нельзя. Если хочешь проехать — убей нас.」

「Нельзя. Если хочешь проехать — убей нас.」

「Ты не сможешь. Ты не сможешь меня убить, да?」

「Ты не сможешь. Ты не сможешь меня убить, да?」

Голоса мерцающих лисиц, у которых не было ни глаз, ни рта, были точной копией голоса Кумихо.

Рю Довон потянулся к мечу, валявшемуся на полу у пассажирского сиденья. «Если я не убью их, не отвергну эту «помощь»… они так и будут держать меня здесь, пока всё не «закончится»? Но что именно? Что значит «увидишь то, чего не следует»? Если они не выпускают меня отсюда…»

С каменным лицом он вышел из машины. Лисицы, заметив его приближение, беспокойно задвигались. Их ауры начали колыхаться. Но когда он вытащил меч из ножен и поднял его, они вздыбились, увеличившись до тех самых размеров, способных накрыть машину.

「Не смей!」

「Не смей!」

— Простите.

Меч Рю Довона рассёк воздух и разрубил правую лисицу надвое. Вторая замерла, глядя на то место, где только что была её пара, а затем… сжалась, словно съёжившись от горя.

「Ты всё-таки такой же, как все люди.」

Рю Довон снова поднял меч, на лезвии которого теперь мерцала алая полоса, и коротко поклонился.

— Прошу прощения.

Второй мерцающий силуэт распался на две части.

И в тот же миг безумный ливень прекратился, словно кто-то разом перекрыл кран. Покорёженное ограждение, в которое он врезался, разлетелось на тысячи осколков и зависло в воздухе. Рю Довон вложил меч в ножны, наблюдая, как мир вокруг него преображается.

Тихая, мёртвая гора, где не было слышно даже звериного крика, осыпалась, как старая кожа, и на её месте проступал город — со зданиями и уличными фонарями. Разбитая просёлочная дорога превратилась в асфальт. Снова пошёл мелкий, моросящий дождь.

Рю Довон медленно обернулся. Горы исчезли. Его окружал привычный ему мир. Он откинул мокрые волосы со лба — рука, которую он всего минуту назад рассёк осколками, была цела.

— …

Четырёхполосная дорога. Вереница фонарей. Надземный переход. А слева от перехода — ярко освещённая теплица. Он уже видел это место когда-то.

Вернувшись в машину, Рю Довон обнаружил, что разбитое им боковое стекло снова цело. Горькая усмешка сорвалась с его губ. Навигатор тоже работал как ни в чём не бывало.

— Вы всё делаете для того, чтобы я чувствовал себя виноватым…

Наверное, Кумихо хотела удержать его здесь любой ценой, даже обманом. Но он сам отверг её помощь. Ему слишком нужен был Чха Минхёк. Он был готов на всё, лишь бы ещё хоть раз увидеть того, кто пробудил в нём давно умершие чувства.

Рю Довон выровнял руль и нажал на газ. Он опаздывал, безнадёжно опаздывал. Но он надеялся, что Чха Минхёк не станет его ругать, а просто скажет «хорошо, что пришёл» и погладит по голове.

Это было его единственное, последнее желание.

Но тут…

УДАР!

Машину тряхнуло.

— !

Автомобиль, только начавший медленно набирать ход, сбил человека, выбежавшего на дорогу, пересекая сплошную. От внезапного толчка Рю Довон едва не выпустил руль, но в последний момент успел крепче в него вцепиться. Он замер, шокированный, его тяжёлое дыхание оседало на рулевом колесе.

— …Ха-а, ха…

«Что это было? Что, чёрт возьми, это было?»

Не успев отдышаться, он увидел в боковом зеркале тело, отлетевшее на несколько метров. Он выскочил из машины. Кроссовки захлюпали по лужам.

— Вы в порядке?!

Он рухнул на колени перед мужчиной, лежавшем на асфальте. Тот дёргался, изо рта шла пена. Довон приложил ухо к его груди, нащупал пульс на шее. Сердце билось. Он пошарил по карманам, но телефона, разумеется, не было.

«Что же делать? Что делать? Вокруг ни одной машины!..»

— Хы-ы…

Мужчина застонал, его брови то мучительно сходились на переносице, то расслаблялись. Рю Довон поспешно похлопал его по щекам.

— Господин! Вы меня слышите? Можете двигаться? Я сейчас же отвезу вас в боль…!

Он осторожно приподнял мужчину, собираясь взять его на руки, и замер.

Тот смотрел на него и улыбался — широко, по-детски, во весь рот.

— Хи-и…

[Довон-а, Довон-а, Довон-а! Довон-а!]

С лица Рю Довона разом исчезли все эмоции.

— Хи-хи-хи… Нашё-ё-ёл.

[Как же ты мог не узнать папочку?]

По одежде мужчины, словно муравьи, забегали тёмные ошмётки. Они переползли на руки Рю Довона, державшие его. Липкие и холодные, как присохший рис.

— Хи-хи… А ты знаешь, как долго я тебя искал?

[Это же папа, Довон-а!]

Щёлк. Щёлк. Рю Довон, словно сломанный механизм, смотрел на улыбающееся лицо отца. Он держал на руках это… нечто, в чём уже невозможно было отличить, где отец, а где — злой дух. Его руки затряслись.

Наконец, очнувшись, он в ужасе отшвырнул мужчину от себя и попятился, отталкиваясь пятками и руками, не в силах встать. Его било крупной дрожью.

— Ну что же ты? Увидел папочку — подойди, поздоровайся, Довон-а, Довон-а!

[Довон-а!]

Мужчина встал на четвереньки и, как ластящийся зверь, пополз к нему. Рю Довон замотал головой.

— Нет, нет. Нет. Нет…

— Сынок. Разве ты не знаешь, как я по тебе скучал?

[По реке Самдочхон мы плывём, греби, греби…]

Злые духи, пожиравшие мужчину изнутри, весело распевали погребальную песнь. Удовлетворённый смех хищника, увидевшего добычу, превратился в тиканье часов, впившееся в барабанные перепонки. Рю Довон зажал уши.

— Ты что, не скучал по папе?

[Говорили же тебе, сиди тихонько у этой проклятой лисы.]

[Зачем пришёл? Зачем пришёл? Зачем пришёл?]

[Жалеешь? Да? Жалко?! Жа-а-алко?!]

Пять шагов. Всего пять. Тиканье, разрывавшее мозг, как лезвие. Что-то, похожее на раздробленный череп или чей-то язык, вывалившееся из глазниц мужчины… всё это насмехалось над ним, мысленно разрывая его на куски, выпивая кровь, пожирая внутренности.

Рю Довон не выдержал.

— НЕТ! — его крик был похож на скрежет металла.

В тот же миг из салона брошенной машины донёсся глухой, гулкий удар — Ку-у-унг!

Рю Довон, так и лежавший на мокром асфальте, зажав уши, затрясся ещё сильнее.

[Ки-гек! Кке-гек! Ккэк!]

[Страшно! Страшно! Страшно!]

Из ниоткуда появились воины в масках и чёрных одеждах. С мечами наготове они выстроились перед Рю Довоном, загораживая его. Под их масками не было лиц. Это были воины из талисмана Чха Минхёка.

— Кр-р-р, — мужчина, закатив глаза, зарычал, подражая зверю.

Злые духи, облепившие его, пришли в ещё большее неистовство. Воины талисмана одновременно подняли мечи, готовясь к атаке.

Их сила была не сравнимой с мощью Чха Минхёка, но они были превосходными защитниками.Талисман, вызвавший их, всё ещё лежал под водительским ковриком.

Воцарилась тишина. Только густая, затаившаяся тьма.

Рю Довон с трудом опустил дрожащие руки. Его тело дёрнулось и начало неуклюже подниматься, словно его тянули за верёвочки.

«Это была галлюцинация. Только что. Значит, и это — галлюцинация. Я же разрубил тех лисиц, и мир изменился. Сейчас будет то же самое».

«Это не может быть мой отец. Это подделка. Ложь. Она явилась, чтобы сломить меня. Чтобы оживить то тиканье часов, которое я уничтожил. Иначе он не мог бы появиться. Не сейчас».

«Я должен убить его. Убить. Только так я смогу увидеть Чха Минхёка».

С остекленевшим взглядом Рю Довон протянул руку, пытаясь взять меч у одного из воинов. Но его рука прошла сквозь него. Он не мог коснуться оружия.

「Опасно.」— безликий воин обернулся и строго предупредил его.

Рю Довон, склонив голову набок, пробормотал:

— Точно подделка… Значит, можно убивать.

Головы всех воинов, до этого нацеленных на врага, одновременно повернулись к Рю Довону. Его зрачки вспыхнули недобрым синим огнём. От кончиков его пальцев начала подниматься мощная аура, которая вмиг окутала его до самого подбородка. Он шагнул к машине, чтобы забрать свой меч, но тут же замер.

Его ноги не двигались.

— Ык.

Он пытался оторвать ступни от асфальта, но они словно приклеились. Он бился, но не мог сделать и шага. Его тело накренилось, он упал на руки, а затем и вовсе сел на асфальт. Теперь он не мог даже встать.

Словно невидимые руки, выросшие из-под земли, оплели его, не давая пошевелиться. Его собственная аура, та, что только что бушевала в нём, теперь прижимала его к земле, блокируя любые движения.

[Нет! Нет! Нет!]

[Не выйдет! Не выйдет! Не выйдет!]

[Не-е-ет!]

Мужчина, увидев, что Рю Довон обездвижен, напевая, побрёл к нему. Даже его походка, видневшаяся между ног воинов, была тёмной. Рю Довону оставалось лишь смотреть на него широко открытыми глазами.

Бум. Бум.

Земля дрогнула. Чёрные одежды воинов, стоявших в боевой стойке, взметнулись. Поднялся невероятно сильный ветер.

— А-а-а-а-а!

[А-а-а-а-а!]

[А-а-а-а-а-а-а!]

Мужчину швырнуло ураганом, как пушинку. Он ударился об ограждение и рухнул. Его вопль боли и визг злых духов слились в один оглушительный, режущий ухо звук.

Ветер был таким сильным, что волосы и одежда Рю Довона взметнулись, а затем бессильно опали. Он, всегда такой собранный и безупречный, сейчас выглядел как измученный, потрёпанный и путник, сбившийся с пути. Он опёрся рукой о мокрый асфальт.

— …А.

Рука двигалась. Он, всё ещё сидя, согнул колени. Подошва ботинка с чавканьем оторвалась от земли. Багровая аура снова окутала его кожу.

Но Рю Довон не вставал. Он мутным взглядом смотрел на мужчину, который корчился на земле, хватая ртом воздух.

— !

Внезапно ветер и дождь ударили в обратную сторону. Одежды воинов амулета снова резко колыхнулись.

[Запах, запах, запах!]

[Запах, запах, запах!]

[Запах смерти! Он умрёт! Он умрёт!]

Мужчина, впечатанный в ограждение, начал принюхиваться с ещё большим остервенением, чем Рю Довон, что кричал недавно в припадке. Казалось, даже из его ноздрей вот-вот выскочит язык.

Злые духи, ещё мгновение назад жаждавшие пожрать Рю Довона, теперь метались в панике. Это был не обычный страх. Это был животный ужас Душ, уже познавших смерть и теперь инстинктивно чувствовавших своё полное уничтожение.

— Кхык! Гхэк!

Чем сильнее бились духи, тем сильнее бился в конвульсиях мужчина. Он дёргался, как свежевыловленная рыба, изо рта шла пена. Его бледная кожа покрывалась чёрными пятнами, ногти покрывались тленом и крошились. Жалкое, осквернённое тело на глазах теряло остатки жизни. Рю Довон, оцепенев, наблюдал за этим сквозь строй воинов.

И тут он услышал: «Тук… тук…» — тяжёлые шаги. Затем — «шмыг», — словно кто-то поскользнулся. И снова: «Тук… тук…» — упрямые, размеренные шаги.

[По ре-е-еке Са-а-амдочхон… мы плы-ы-ывё-ё-ём…]

Погребальная песнь одного из духов зазвучала, как зажёванная плёнка, и резко оборвалась.

Во взгляде Рю Довона, до этого пустом и остекленевшем, начала медленно загораться жизнь. Его сияющие духовным светом глаза всмотрелись в ночь. Он увидел, как белёсое тело мужчины взмыло в воздух и тут же рухнуло на землю. Удар был такой силы, что тело, превратившись в месиво, откатилось к ступеням надземного перехода. Мужчина больше не дёргался. Он был мёртв.

«Умер. Он умер».

Эта смерть была слишком реальной, чтобы списать её на галлюцинацию.

Но Рю Довону не было дела до его смерти. Он смотрел вдаль. Там, сквозь мутную пелену дождя, он видел, как бушует пламя, испепеляя злых духов. Алое, такое знакомое, такое родное пламя. Оно волнами расходилось по асфальту, пожирая духов, пытавшихся вырваться из мёртвого тела.

[Ки-я-а-а-ак!]

[Ык! Эк! А-а-эк!]

Рю Довон увидел его. Он парил в воздухе, спиной к огню, и его рука, казалось, дирижировала этим пламенем. Довон с трудом выдавил из себя почти неслышный звук:

— …Хён…

Этот зов был тише, чем стук капель дождя, падавших на залитый кровью асфальт. Но рука, управлявшая пламенем, дрогнула. Пальцы дёрнулись, пробежав по невидимым клавишам. Ноги, парившие в воздухе, медленно опустились на мокрую землю.

Даже сквозь пелену дождя Рю Довон видел, как тяжело вздымается его спина. Он поднял голову на тёмный силуэт, стоявший к нему спиной, объятый пламенем.

— …Я… Я… — его губы дрожали, не в силах вымолвить ни слова.

Воины талисмана, словно приветствуя своего господина, расступились и вскинули мечи.

По этому коридору, тяжело припадая на одну ногу, к нему шёл Чха Минхёк. Он посмотрел на Рю Довона, беспомощно распластанного на асфальте, и его губы скривились в улыбке, похожей на плач.

— А я уж думал, не успею, блять…

Это был он. Тот, кого Рю Довон так отчаянно хотел увидеть.

Довон протянул к нему руки, дрожа так сильно, что даже не пытался оттереть грязь с ладоней. Чха Минхёк рухнул на одно колено и рывком притянул его к себе.

От него пахло таким знакомым, тёплым запахом… и едва уловимым запахом крови. Рю Довон уткнулся ему в шею.

— Я… я… хотел… я так хотел вас увидеть… Если… если и это… галлюцинация…

Слушать этот голос, дрожавший ещё сильнее, чем руки, было невыносимо. Рю Довон, который всегда сохранял самообладание, сейчас, казалось, отпустил всё, цепляясь за этот миг, как за последнюю надежду.

Чха Минхёк крепко обнимал его, снова и снова проводя рукой по его затылку, словно говоря: «Я всё понимаю». Ком подкатил к горлу.

— …Сейчас я солгу тебе. Это ложь, так что не принимай близко к сердцу. Пусть мои слова тебя не ранят, — его шёпот был пронизан .

Рю Довон вцепился в его куртку так, будто хотел её разорвать.

— Не уходи… не уходи, не бросай меня.

За спиной Чха Минхёка один за другим начали появляться Воины в чёрных одеждах. Их было много. Чха Минхёк отстранил Довона от себя и посмотрел на него — тот мотал головой, не веря, — пустым, безжизненным взглядом.

— Ты мне не нравишься. Ты мне никогда, ни на секунду, не нравился.

Хотя на куртке, которую сжимал Рю Довон, расплывалось алое пятно.

— Я убил того ублюдка не ради тебя, а потому что это моя работа. Так что выкинь из головы всякую чушь. Ты…

Чха Минхёк стиснул зубы, не в силах продолжать, и шумно выдохнул сквозь сжатые губы. Он запрокинул голову, пытаясь не сломаться, медленно обводя взглядом тёмное небо.

К телу отца Довона уже слетелись Жнецы. Они было начали читать заупокойную молитву, но, увидев что-то, растерянно замерли.

— Душа… Душа полностью уничтожена…

Но Чха Минхёку не было до этого дела. Ли Чонъюн, стоявший позади, покачал головой, и Жнецы, поклонившись, исчезли.

— Я… я хотел… так спешил к вам… Я так опоздал… — безучастно бормотал Рю Довон.

Свет в его глазах, его Духовный Глаз, начал гаснуть. Зрачки снова становились тёмными, но в них отражался только Чха Минхёк. Эта явная, откровенная ложь рушилась под его взглядом.

И Чха Минхёк сломался.

— Да как я, блять, могу тебя не любить?!

Он не выдержал и снова прижал его к себе, уже не в силах сдержать поток рвавшихся наружу слов.

— Ты меня забудешь, но я тебя — никогда. Поэтому… когда… когда я найду тебя снова, я, блять, снова за тобой приударю. А? А ты пока… просто живи. Живи, как получится. Ты справишься, ты будешь жить хорошо. Я… я так хочу быть рядом, но, похоже, меня не будет очень долго. Я…

Лицо Чха Минхёка исказилось от боли.

— Прости. Я обещал не оставлять тебя одного, и снова оставляю.

— Я… я…

— Я клянусь, что, когда мы встретимся, я больше так не поступлю. Даже если я опоздаю…

— Не надо… Зачем… зачем вы так говорите?

Собравшиеся воины стояли с мрачными лицами. Холодный дождь стекал по их щекам, как слёзы.

Ли Чонъюн, стоявший поодаль, достал Зеркало Кармы. Полночь 30 мая давно миновала. Чха Минхёк, который должен был отправиться в Доричхон ещё до полуночи 29-го, до последнего нарушал приказ, вцепившись в Рю Довона. Что тут ещё было делать? Чонъюн вздохнул.

— Командир. Вам пора.

Чха Минхёк не шелохнулся. Они так отчаянно цеплялись друг за друга, что Ли Чонъюн не посмел повторить приказ. Он чувствовал себя последней сволочью, разлучающей влюблённых. Он обошёл их и снова вздохнул.

— Я всё улажу. Командир, прошу вас, идите. Вы и так уже опоздали.

— Командир… пойдём, — Сон Джэгюн шагнул вперёд и положил руку ему на плечо.

Квон Сунбом, стоявший в задних рядах, со слезами на глазах протиснулся вперёд.

— Командир! Ну как же так! Вы же сказали — 30-е, 11:45! Я же вам верил! Как вы могли! Как я теперь…

— Заткнись, — тихо, но страшно прорычал Чха Минхёк. Квон Сунбом тут же захлопнул рот.

Сон Джэгюн, уговаривая командира, старался не смотреть на Рю Довона. От Чха Минхёка исходила такая ярость, что, казалось, он испепелит любого, кто посмеет взглянуть на Довона. «Да уж, он и без меча — командир», — подумал Джэгюн, поддерживая шатающегося Минхёка.

— Вы приняли верное решение. Ради него.

Ли Чонъюн кивнул ему и заслонил Рю Довону глаза ладонью. Рука Довона тут же дёрнулась, пытаясь его остановить, но Чонъюн, в отличие от того, как он вёл себя с Минхёком, был непреклонен.

— Довон-ним. Если вы и вправду думаете о Командире, не усугубляйте. Вы должны мне помочь, чтобы у него не было ещё больших проблем.

Рука, на которой вздулись вены, бессильно упала. Ли Чонъюн ещё несколько мгновений держал ладонь на его глазах, а затем убрал. Рю Довон обмяк. Жнец, стоявший наготове, подхватил его.

Чха Минхёк, который шёл не оглядываясь, вдруг замер. Сквозь шум дождя он услышал тихий звук упавшего тела.

— Его память я сотру, когда он будет пересекать Самдочхон. Не волнуйтесь и доверьтесь мне.

— Командир…

Чха Минхёк снова двинулся вперёд. Расстояние между ним и Рю Довоном медленно увеличивалось. Ему хотелось обернуться, хотя бы раз, но он знал: если он обернётся, то кинется назад. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— …Джэгюн-а. У меня дома два телефона. Тот, где на заставке моя фотка, — отнеси Ким Сокхо. Второй — Ли Чонъюну. Чтобы Довон мог сделать последние звонки. И… присматривай за Чонъюном.

Его тихий, севший голос был слышен только Сон Джэгюну.

— Я понял.

— Я в Доричхоне надолго. Но если случится что-то, с чем ты не сможешь справиться, — немедленно дай мне знать.

— Я справлюсь с чем угодно, Командир. Я же твой заместитель.

— И если после того, как Довон пересечёт Линию смерти, что-то случится, — тоже сразу ко мне.

— Командир. Я понял. Думай сейчас только о себе.

Чха Минхёк продолжал говорить, цепляясь за эти бессмысленные слова, лишь бы не уходить. Он делал вид, что держится, но был в куда худшем состоянии, чем Рю Довон, лежавший без сознания. Сон Джэгюн молча кивал, пока они не дошли до Врат в Ад. Они были уже далеко.

Только тогда Чха Минхёк обернулся.

Там уже никого не было.

Дождь продолжал лить слёзы.

✧✧✧

Кё Субок в десятый раз перебирал бумаги, лежавшие перед ним. Напротив сидел Ким Сокхо с измученным, серым лицом. Он передал документы и уже полчаса сидел молча. Кё Субок отложил истрёпанные листы.

— Значит, Чха Минхёка отправили.

Ким Сокхо провёл рукой по лицу.

— …Да.

— Ну, ему там придётся несладко. Особенно в таком теле.

— И это… Да, вы правы…

В прошлом, во время восстания Царя Ёнчхона, они с Чха Минхёком вдвоём, в человеческих телах, как-то добрались до Одиннадцатого Ада, самого дальнего в Загробном Мире… Эх, да что уж там. Оставалось лишь надеяться, что Чха Минхёк, который умел приспосабливаться где угодно, и там выдержит. «Но в человеческом теле… если он там по неосторожности сожрёт какую-нибудь ядовитую траву Доричхона, беды не миновать». Беспокойство снедало его.

Однако, в отличие от Ким Сокхо, который места себе не находил от мыслей о Чха Минхёке, Кё Субок был спокоен.

— Кандидат в Жнецы сегодня в полночь тоже благополучно пересечёт Линию смерти. Наконец-то эта нудная история закончилась.

Ким Сокхо едва не ляпнул: «Начальник Кё, как вы можете быть таким спокойным? Вы же его старейший друг! Вам совсем не жаль?» Но Ким Сокхо не был Чха Минхёком, а потому лишь промолчал, задав этот вопрос про себя.

Кё Субок поставил чашку и внимательно посмотрел на него.

— А вы, Командир Стратегов, почему так мрачны?

«Да вы издеваетесь… почему, вы спрашиваете?..»

— …Как-то не по себе. Я, конечно, знал, что всё так и кончится, но последствия оказались тяжелее, чем я думал.

— Понимаю. Чем дольше находишься в «воплощении», тем больше эмоции становятся похожи на человеческие.

И это говорил Кё Субок, который провёл в «воплощении» куда больше времени, чем Ким Сокхо. Ким Сокхо снова погрузился в свои мысли. Кё Субок прав, дело закрыто, так почему же на душе так паршиво?

Он вспомнил вчерашний день. Сначала он перетащил избитого Чха Минхёка на кровать в комнате отдыха при кабинете. Потом, пока тот не очнулся, он потратил пять часов, отмывая офис, а затем ремонтируя пол и потолок. Когда он закончил выбрасывать окровавленные тряпки и стройматериалы, солнце уже садилось.

Ким Сокхо приготовил таз с водой и полотенце и осторожно вошёл в комнату. Чха Минхёк уже дышал ровно. Хоть и медленнее, чем у «воплощённого», но раны затягивались. По сравнению с тем, что было пять часов назад, ему было гораздо лучше.

Царь Ёнчхон и раньше его поколачивал, но так Чха Минхёк не был избит ещё ни разу. Ким Сокхо, хоть и понимал, что это было испытание, несколько раз порывался ворваться в кабинет и остановить господина. «А если бы Минхёк тогда взбунтовался?.. Ха-а, даже думать не хочу». Но он также знал, что Чха Минхёк сознательно принимал эти удары.

«Генерал Чха. Слушай меня внимательно. Когда за тобой придут, ни в коем случае не показывай, что защищаешь Кандидата. Там будет слишком много глаз. Ты отправишься в Доричхон, но ему придётся начинать всё с нуля. И если они увидят, что ты открыто его защищаешь, расплачиваться за это придётся ему одному».

Ким Сокхо стирал запёкшуюся кровь с лица Минхёка.

«Жнецы и так уже видели, что ты… ну… чрезмерно опекал его. Если ты и там дашь волю эмоциям, будет только хуже. Они до сих пор думают, что он — обычный мертвец. Ты же понимаешь, что будет, если ты набросишься на них на глазах у Кандидата, который к тому же потеряет память? Понимаешь?»

Полотенце мгновенно пропиталось кровью. Ким Сокхо перевернул его, и вытер шею и руки Минхёка. Ладони, привыкшие держать меч, с мозолями и шрамами, сейчас выглядели странно беззащитными.

«Владыка не зря забрал твой меч. И… я сделаю всё, чтобы Кандидат сохранил то, о чём ты так беспокоился, пусть его тело и останется в этом мире. Ты только помни, о чём я тебя просил. Если захочешь что-то передать — скажи своему заместителю».

Ким Сокхо потрогал распухшую лодыжку. Затем достал из шкафчика чистую одежду — рубашку и брюки. Это была просто одежда, но ему почему-то показалось, что она похожа на саван. Он помотал головой, аккуратно сложил её и положил в изножье кровати.

«Прощай… А, если честно, я тебя не понимаю. Совсем. Но я уважаю твой выбор. Береги себя там, генерал Чха… До встречи. Я постараюсь сделать так, чтобы мы встретились как можно скорее».

Он тихо закрыл за собой дверь и ушёл.

Это была их последняя встреча.

Сидя в Доричхоне, он через Зеркало Кармы наблюдал за тем, что происходит. Он молился: «Только бы не убийство. Пожалуйста, не делай этого. Владыка и директор Кё не для того всё это устроили. Успокойся, Минхёк. Ради Кандидата, не делай этого». Он сложил руки в мольбе, глядя, как отец Рю Довона корчится на земле. Ему и так оставалось жить считанные минуты после атаки воинов талисмана. «Просто оставь его!»

Но в итоге… в итоге он нарушил запрет.

Ким Сокхо с трудом подавил желание осыпать Чха Минхёка, который скоро должен был здесь появиться, всеми известными ему проклятиями. Хотелось напиться. Он знал, что Минхёк на это способен, но не думал, что он действительно это сделает.

Царь забрал у него меч, так этот идиот использовал огонь. Ким Сокхо привык видеть его фехтовальное мастерство, но то, как он управлял пламенем… он был так похож на Владыку, что становилось втрое тоскливее. «Когда он, чёрт возьми, научился этому?»

「Я убил того ублюдка не ради тебя, а потому что это моя работа.」

«Ну, хотя бы попытался сделать, как я сказал». В тот момент Ким Сокхо даже немного за него порадовался. Но ненадолго.

「Да как я, блять, могу тебя не любить?!」

Услышав этот отчаянный вопль, Ким Сокхо схватился за голову.

Вернувшись в офис, он обнаружил, что Чха Минхёк, уходя, прибрал за собой постель и унёс окровавленную одежду. Почему-то от этой мелочи на душе стало ещё гаже.

Утром зашёл Сон Джэгюн, передал телефон, как и велел Минхёк. Ким Сокхо похлопал его по плечу — тот выглядел ещё хуже, чем он сам, — и проводил. А потом изучил содержимое телефона и завещание. «Раз Минхёк поручил ему это, значит, всё-таки доверял».

— Десять лет…

Такой срок был указан в приказе. Десять лет по земному исчислению. Ирония. Как раз столько лет прошло с момента, как они «потеряли» Кандидата.

Кё Субок налил свежий чай в свою чашку, а затем вылил остывший чай Ким Сокхо и наполнил его чашку тоже. Тот, очнувшись от своих мыслей, залпом отхлебнул, тут же обжёгся и выплюнул всё обратно.

— Кха! А-а, горячо!

Кё Субок невозмутимо протянул ему салфетку.

— Вытирайтесь.

— С-спасибо.

— Похоже, ему впаяли по полной. Если Кандидат и вправду так хорош, как о нём пёкся Чха Минхёк, то за эти десять лет он успеет раз пять сменить цвет пояса. Раз Царь Ёнчхон лично установил этот срок, значит, это возможно.

У Жнецов было семь рангов. И ни один из ныне живущих не дослужился до седьмого. Либо не доживали, либо, как Ли Чонъюн, досрочно становились Чхаса.

— Я уже совсем не понимаю, что происходит…

Кё Субок пожал плечами.

— Вам, как Командиру Стратегов, положено понимать. В любом случае, приказ я одобряю. У Командира Жнецов и Командира Воинов теперь будет много работы. Впрочем… за заместителя Минхёка я не волнуюсь. У него, в отличие от Чха Минхёка, голова на плечах есть.

Кё Субок, как всегда, язвил. Казалось, ему и правда нет дела до судьбы Чха Минхёка. Ким Сокхо вытер стол и поднялся.

— Начальник Кё, я тогда пойду. У меня тоже дела…

Кё Субок кивнул.

— Да, идите. Ах, да. Ещё кое-что.

Ким Сокхо остановился. Кё Субок достал из ящика стола маленький тканевый мешочек и протянул ему. Внутри оказались крошечные, похожие на драгоценные камни, шарики. Ким Сокхо взял один.

В тот же миг перед его глазами возникла картина: двор Кумихо, полный цветов, и сама Кумихо, выдирающая у себя остатки шерсти из хвоста и капающая кровью на эти шарики.

Ким Сокхо задохнулся от неожиданного прилива чувств. «Так вот он какой, Кё Субок. Снаружи — ледышка, а на деле… Когда он только успел?..»

— Начальник Кё… — растроганно начал он.

Но Кё Субок уже вернулся на своё место и скрылся за горой бумаг.

— По одной в день. И он без проблем протянет в Доричхоне.

Оттуда донёсся только его ровный голос. Ким Сокхо низко поклонился.

— Спасибо вам. И за то, что было раньше, и за это. Генерал Чха, когда узнает, будет вам очень благодарен.

Ответа не последовало. Лишь привычный шелест бумаг. Ким Сокхо крепко сжал мешочек в руке.

— Ха-а…

Только когда Ким Сокхо ушёл, Кё Субок развернул кресло к окну. Ещё вчера дождь лил как из ведра. А сегодня, в день, когда Кандидат в Жнецы завершал свою земную жизнь, небо было ясным.

— Невыносимый ублюдок, — пробормотал Кё Субок и достал сигарету. Ту же марку, что курил Чха Минхёк. «И угораздило же нас иметь одинаковый вкус к табаку…»

Он зажал сигарету между пальцами. Его взгляд упал на другой приказ, лежавший на столе.

Это было прошение от Ли Чонъюна о присвоении Кандидату в Жнецы сразу второго ранга.

Глава 10

С каких это пор?..

— Вам холодно?

«С каких это пор я так спокойно принимаю смерть?» — Он пришёл в себя. — «И… я вообще умер?»

— Нет, — ответил Рю Довон и повернул голову. Ещё мгновение назад он закрыл глаза, лёжа в постели, а теперь, открыв их, оказался здесь. Мир утопал в густом, плотном тумане, сквозь который мерцала лишь слабая, призрачная синева.

Он опустил взгляд. Под ним плескалась вода. Гладкая, тёмная поверхность казалась то совершенно прозрачной, то бездонной, такой, что кружилась голова. Он и представить не мог, что снова окажется в лодке-долблёнке, совсем как на съёмках недавнего фильма.

Он провёл пальцами по гладкому дереву. Ли Чонъюн, сидевший напротив, снял свою шляпу-кат и положил её на колени. Он смотрел, как Рю Довон растерянно озирается.

— Вы пока ещё не осознали.

Рю Довон даже не спросил, где они. Он просто смотрел на незнакомый мир, окутанный клочьями тумана, и слушал доносившийся издалека крик, похожий на вопль Красной Птицы. Рука, гладившая борт лодки, соскользнула и коснулась воды.

— Это река Самдочхон. Река, что соединяет Мир Живых и Мир Мёртвых. И, чтобы не было недопонимания, — обычно Души переправляются на большом лайнере. Вы в лодке лишь потому, что ваш путь лежит не к общему месту прибытия, а в восьмой ад. Но не волнуйтесь, условия здесь не так уж плохи.

Рю Довон опустил голову и встретился с ним взглядом.

— А. Понятно.

В его голосе не было ни капли эмоций. Лодка, которую не нужно было гнать вёслами, сама по себе повернула к Восьмому Аду.

— Вода не кажется вам холодной, верно? И цвет у неё красивее, чем у любого моря в мире живых. И всё же, я бы советовал вам убрать руку. Глубины Самдочхона — это кладбище душ, что пытались сбежать с лайнера.

Рю Довон очень медленно вытащил руку из воды и безвольно уронил её на колени. «Впрочем, какая разница, выскочит оттуда какая-то Душа или нет…»

— Вы… хорошо завершили свои дела?

Этот вопрос — о том, каково это, когда твоё имя стирают из мира живых, — застал его посреди дороги в Загробный Мир. Рю Довон погрузился в воспоминания.

«Как я умер?»

Когда он пришёл в себя, он был не в доме Чха Минхёка, где они жили вместе, а в спальне своей собственной квартиры. Он тут же кинулся в гостиную, но у выхода стоял Ли Чонъюн, разглядывавший следы защитного талисмана у двери. Путь был отрезан.

Недолго думая, Рю Довон инстинктивно рванул к окну. Он решил спрыгнуть с двадцать пятого этажа. Он был уверен, что 31-е число ещё не настало, а значит, он не умрёт.

Он распахнул окно. Ветер ударил в лицо. Но когда он уже переносил ногу через перила, он замер. В его глазах была пустота. И дело было не в страхе высоты.

…воспоминаний не было.

Он отчётливо помнил, как простился с Кумихо. А всё, что было после, — провал. Пустота. Как он спустился с горы? Как оказался здесь?

Он резко обернулся. «От меня что-то скрывают. Кто-то что-то от меня скрыл». Ли Чонъюн, словно и не сомневавшийся, что Довон не прыгнет, повернулся к нему.

«Если вы так хотите создать себе новую причину смерти взамен той, что мы с таким трудом отменили, — я не стану вас останавливать. Но надеюсь, свои последние дела вы завершите без сожалений».

Он достал из кармана телефон Рю Довона — тот самый, что остался в доме Чха Минхёка. Рю Довон, как заворожённый, подошёл.

«Как он у вас?..»

«Просьба Командира Воинов».

«Передал Чха Минхёк? Значит, Ли Чонъюн уже видел его. Но Минхёк не мог уйти, не попрощавшись со мной!» Рю Довон в панике схватил Чонъюна за рукав.

«Мин…»

«Командир Воинов уже ушёл».

Ли Чонъюн отцепил его руку и кивнул в сторону спальни.

«Это ваш последний шанс. Постарайтесь оставить как можно меньше сожалений».

Рю Довон, сжимая телефон в руке, ещё секунду буравил Ли Чонъюна взглядом, но потом всё же вернулся в комнату. Он звонил Чха Минхёку, но тот не ответил ни на один звонок. Вращающийся кружок загрузки сменялся короткими гудками, словно насмехаясь над ним.

Кажется, он долго сидел в оцепенении. Час, а может, и больше. Потом он зашёл в фан-кафе и оставил последнее сообщение. Написал длинное письмо Учителю, который должен был приходить в себя в реанимации. Снова и снова набирал номер Чха Минхёка, но так и не услышал голоса, по которому отчаянно тосковал.

Он отказывался от многого ради Минхёка, но этот его последний отказ… Сердце рвалось на части.

Какое же бессилие.

«…Прошу, уничтожьте телефон. Чтобы никто не нашёл следов нашего… общения».

Это была его последняя просьба в качестве человека. Ли Чонъюн приложил ладонь к его глазам, и сознание снова угасло. А очнулся он уже здесь, посреди реки Самдочхон.

— Какой теперь смысл в сожалениях?

Его тихий голос растворился в тумане. Ли Чонъюн согласно кивнул.

— Вы правы. Я сейчас не сопровождаю Души, но, когда я был простым Жнецом, я насмотрелся на тех, кто сожалел.

— Могли бы и не спрашивать.

— Да. Вы правы. Это было лишним.

Без Чха Минхёка Ли Чонъюн снова стал таким же холодным и бесстрастным, как при их первой встрече. «Так даже лучше». Ли Чонъюн едва заметно улыбнулся.

— Могу я попросить вас об одном?

Ли Чонъюн смерил его взглядом и снисходительно изогнул бровь:

— Да. Говорите.

— Мои воспоминания… Если это возможно… не стирайте их. Я могу притвориться, что всё забыл.

— Хм. Из-за Командира Воинов?

Рю Довон помедлил, а затем устало провёл ладонями по лицу.

— Да. Я ему многим обязан.

Ли Чонъюн скрестил руки на груди, глядя на бескрайнюю водную гладь. Он тоже, как и Рю Довон, не спешил с ответом.

Прошло несколько минут.

— В конце концов, это всё равно не будет иметь значения, — сказал он.

— …

— И память не принесёт вам радости.

— А если я хочу сохранить её не ради радости? Мне в жизни никогда не было радостно.

Ли Чонъюн замер. Он поднял руку, и лодка, до этого медленно скользившая по воде, остановилась.

— Что там, что здесь — всё равно ад, — продолжил Рю Довон. — Но если только благодаря ему я хотя бы ненадолго почувствовал, что живу… Разве этого недостаточно?

Говоря о Чха Минхёке, он смотрел на Ли Чонъюна в упор. Его Духовный Глаз сиял синевой, а алая аура окутывала тело. Он был мёртв, его плоть осталась в мире живых, но он выглядел почти так же, как и при жизни. И это была не мольба. Это было давление.

— Ха. Ха-ха… Забавно, — Ли Чонъюн усмехнулся.

Он-то думал, что это Чха Минхёк чрезмерно опекал Рю Довона. Но всё было не так.

Мало кто мог вот так, без угроз и насилия, одним лишь взглядом и голосом, полностью подавить противника. Иногда мягкость ранит куда сильнее отточенного меча. Рю Довон был из тех, кто мог бы одними словами поставить на колени целую армию Жнецов.

«Теперь понятно, почему Минхёк так настаивал на «воплощении»… Не зря он так в него верил».

Ли Чонъюн с удовлетворением смотрел на Рю Довона, осмелившегося давить на него. «Какой прекрасный материал. Если его правильно обработать, из него выйдет нечто невероятное».

— К сожалению, — легко ответил он, — я не могу выполнить вашу просьбу.

— !

Рю Довон хотел было возразить, но вдруг почувствовал, как что-то щекочет ступни, поднимаясь вверх по ногам. Он нахмурился. Ли Чонъюн в воздухе описал ладонью круг.

Крик Красной Птицы стих. Вместо него из-под воды поднялся хор призрачных голосов, от которого стыла кровь.

Греби веслом по реке Самдочхон, плыви вперед…

Это была Погребальная Песнь — мелодия, стирающая память мёртвых. Рю Довон почувствовал, как щекотка сменилась ледяными тисками, которые тащили его на дно. Он ослабел и вцепился в борт лодки. Он изо всех сил пытался не закрывать глаза, которые слипались против его воли.

Там, впереди, Загробный Мир лежит.

Ли Чонъюн внимательно следил, как гаснет Духовное Глаз Рю Довона. Он беззвучно вторил песне. Тёмные зрачки Довона не могли сопротивляться, взгляд становился пустым.

Лодка снова двинулась. И воспоминания Рю Довона, одно за другим, начали исчезать в обратном порядке.

«Не знаю. Мне так охуенно, что я сейчас сдохну».

Короткий, как вспышка, роман с Чха Минхёком.

«Точно. Рю Довон».

Первая встреча с ним.

«Выключите радио, пожалуйста. Голова болит от линз».

Бесконечные съёмки, расписания, тиканье часов, приступы паники, день, когда он один сел в автобус до Сеула, оставив позади приют…

Грехи, свершенные в былом, водой снесет поток...

…мать, ведущая его за руку в приют… ребёнок, съёжившийся под одеялом, молящий, чтобы тиканье часов прекратилось…

Рю Довон окончательно обмяк и уронил голову на грудь.

И скорбь земную в этих водах похороним мы...

Греби веслом... плыви вперед...

Песня, прозвучавшая дважды, стихла. Туман, до этого скрывавший всё вокруг, рассеялся. Вдалеке показался Страж у Врат Восьмого Ада. Ли Чонъюн посмотрел на Рю Довона, сидевшего без движения, и щёлкнул пальцами. Его плечи дёрнулись.

— Мы почти прибыли.

Пальцы Рю Довона дрогнули, сжались в кулак и разжались. Он медленно поднял голову.

— Здравствуйте.

Ли Чонъюн поклонился.

— …

Это был совершенно другой человек. На его лице не было и тени эмоций. Он смотрел на Ли Чонъюна так, словно видел его впервые. Этот взгляд не был растерянным.

— …Кто вы? И где я?

Что до стирания памяти, что после — Рю Довон остался прежним. Он не паниковал, не кричал, а лишь спокойно задал вопрос, пытаясь оценить обстановку. Ли Чонъюн намеренно молчал, и тогда во взгляде Рю Довона появилась сталь. Таким же он был и при их первой встрече.

— Большинство, потеряв память, пугаются, не в силах вспомнить даже собственное имя. Вы — определённо другой случай.

Ли Чонъюн встал, надел шляпу и оправил одежду. Рю Довон следил за ним хищным, немигающим взглядом. Казалось, не получи он ответа, он схватит его и швырнет в реку. Ли Чонъюн, улыбаясь, поправил ленты на шляпе.

— Добро пожаловать, стажёр-Жнец Рю Довон. Меня зовут Ли Чонъюн, я ваш начальник и Командир Жнецов Ада.

Левая бровь Рю Довона дёрнулась. Ли Чонъюн мысленно цокнул языком. В этом мимолётном жесте он увидел Чха Минхёка. Даже полное стирание не смогло вытравить его до конца.

— Я не понимаю ничего из того, что вы сказали.

— Поначалу все так говорят.

Растерянность на лице Рю Довона тут же исчезла, сменившись привычной непроницаемой маской. Он лишь слегка склонил голову, обдумывая информацию. Ли Чонъюн посмотрел на прояснившееся небо, а затем снова на него.

— Итак. Вы готовы начать новую жизнь?

В глубине тёмных глаз Довона зажёгся холодный, синий огонь.

<«Линия смерти». Конец 1-й части.>

Том 4

Глава 1

Речной ветер, прилетевший издалека, трепал полы одежды. Прохладный, студящий кожу.

— Стоять в строю, не нарушать порядок!

Причал на реке Самдочхон — место сбора Душ, пересёкших Линию смерти, и первая остановка на пути к Залу Суда — считался самым беспокойным и суетливым местом во всём Загробном мире.

Обычно тёмно-синие воды Самдочхона текли спокойно, являя собой величественное зрелище. Но стоило сюда хлынуть толпе мертвецов, как всё величие улетучивалось, и причал превращался в галдящий базар. Жнецы, привыкшие к этому шуму, деловито направляли Души, не обращая внимания на то, как ветер треплет ленты их шляп-«кат» и полы тёмных одеяний.

Лица мертвецов, выстроившихся в ряд под присмотром Жнецов, выражали разное: одни дрожали от страха, другие были полны обиды, не в силах принять собственную смерть, третьи же глазели по сторонам со странным любопытством и даже восторгом, впервые узрев Загробный мир.

Над головами разнёсся пронзительный, похожий на вопль, крик:

— Ка-га-гак!

Собравшиеся в ужасе вскинули головы.

— Что это? Феникс?

— Это птица? Почему такая огромная?

В толпе шепчущихся мертвецов раздавалось отчётливое чавканье.

— Милый, а ты откуда? Такой молоденький.

Молодая женщина с распущенными волосами и не взглянула на птицу. Всё её внимание было приковано к юноше, стоявшему рядом. Он один во всей этой толпе мертвецов был одет, как эти проклятые Жнецы: чёрный халат, волосы собраны в высокий пучок. Но на лице не было этой жуткой белой пудры. «Значит, не Жнец», — решила она, и решила с ним заговорить.

Юноша проводил взглядом Красную Птицу, скрывшуюся в тумане, и лишь потом молча опустил взгляд на женщину.

— Ты что, немой? — снова спросила она, не дождавшись ответа.

Юноша, не меняя позы — руки по-прежнему были за спиной, — пожал плечами. Внезапно он подался вперед, заглядывая ей прямо в лицо, словно пытаясь рассмотреть, что именно она так усердно жует.

— Жвачку жуёте?

Женщина так вздрогнула от этого вкрадчивого низкого голоса, что едва не прикусила язык. Лицо, которое издали показалось ей просто симпатичным, вблизи оказалось ошеломляюще красивым. И голос… голос ему под стать. «Явись за мной такой Жнец, я бы и не пикнула, — подумала она. — И почему мне кажется, что я его где-то видела?..»

— …Я и пить, и курить бросила, а вот со жвачкой совладать не смогла. Вечно хочется чем-то рот занять. Так и померла с ней, а когда обмывали, видать, не заметили. Или сестра специально мне её оставила... Не знаю, меня сразу сюда притащили.

Юноша не сводил с неё взгляда, и женщина, смутившись, отступила на шаг. Он улыбнулся.

— А-а. Вот оно что.

— …А ты что, на съёмках умер? Прикид у тебя странный. Как у них, — она кивнула на Жнецов. Юноша молчал. — Массовка? Да нет... С такой физиономией в массовке не сидят. Непризнанный гений? Хм, тоже вряд ли...

Юноша, не переставая улыбаться, шагнул к ней.

— Вам нравится моё лицо?

— …Ох. Ох, ну, то есть…

Он снова оказался слишком близко. Она хоть и была мертва, но ей показалось, что сердце вот-вот остановится. Женщина с трудом сглотнула.

— Ну... красивый, что уж там.

— Благодарю. Вы тоже прелестны.

Он игриво вскинул левую бровь и отстранился. Женщина облегченно выдохнула, прижимая ладонь к груди.

— Ух, чертяка... И чего он так придвигается? Пугает.

Пока она приходила в себя, юноша, смутивший её своей внешностью, уже покинул строй и направился к самой кромке воды. Жнецы строго-настрого запрещали расходиться, и Души, покорно ждущие своей участи из страха перед наказанием, принялись активно шушукаться, глядя на смельчака.

Этот парень выглядел спокойнее всех — хотя, может, он просто окончательно лишился рассудка от горя? Но он не просто нарушил строй, он решился заговорить с теми, перед кем остальные боялись даже вздохнуть.

— Что там? — женщина, с которой он только что беседовал, привстала на цыпочки.

Он о чём-то переговорил с напудренными Жнецами, а потом кивнул в её сторону. Жнецы тут же посмотрели на неё.

Один из них направился к ней, и женщина тут же приняла максимально независимый вид. Бледное, как луна, и жутко размалёванное лицо склонилось к ней. Жнец протянул морщинистую руку.

— Что… что вам нужно? — пролепетала она.

Жнец с явным раздражением потряс рукой.

— Выплёвывайте.

— Да что выплевывать-то?..

— То, что во рту. Проносить еду на лайнер строжайше запрещено.

— Да вы что, из-за жвачки… Постойте. Этот парень что, настучал на меня? Эй! Ты! Какого чёрта ты ябедничаешь?!

Женщина в ярости закричала ему вслед, но юноша лишь издали пожал плечами, даже не обернувшись. Жнец же стоял над у неё над душой, пока несчастная не выплюнула липкий комок со следами зубов ему на ладонь. А потом еще долго ворчала под нос, проклиная несправедливость загробных порядков.

У-у-у-у!

В этот момент над темно-синими волнами Самдочхона, окутанными густым туманом, разнесся протяжный гул. Из серой хмари величественно выплыл огромный белый лайнер.

— Эй, мог бы и сам разобраться с такой мелочью. Я не твой подчинённый, почему я должен выполнять твои поручения? — проворчал Жнец, брезгливо заворачивая жвачку в кусок ткани.

— Благодарю вас, — юноша лишь отвесил вежливый поклон, не вступая в спор.

Лайнер приближался, и его размеры поражали воображение — казалось, эта махина способна проглотить весь берег вместе с Душами. Когда судно

пришвартовалось, юноша первым взошел на трап. Недоуменные взгляды

покойников сверлили его спину.

— Добро пожаловать. Этот лайнер доставит вас в Зал Суда Второго Ада. Я — ваш сопровождающий, Жнец второго ранга, Рю Довон.

— …!

— А?! Что он сказал?

У мертвецов, считавших Рю Довона таким же, как они, отвисли челюсти. Женщина со жвачкой захлопала ресницами, будто увидела призрака среди призраков. Рю Довон невозмутимо дёрнул левой бровью.

— Я обеспечу вашу безопасность на пути к Залу Суда.

Удивление и шок в глазах мертвецов были для него делом привычным — он видел это сотни раз. Повернувшись к ним спиной, он начал профессионально инструктировать пассажиров:

— Начинается посадка. Всего пятьдесят два человека. Прошу соблюдать осторожность при подъёме. Плату за переправу держите в руке.

Заминка длилась недолго. Подгоняемые Жнецами, Души нестройной гурьбой потянулись на борт. Рю Довон встречал каждую Душу улыбкой, но, когда подошла та женщина, он виновато опустил уголки губ.

— Простите, со жвачкой иначе было нельзя. Впереди сложный участок пути, и любые посторонние предметы во рту могут быть опасны. Надеюсь на ваше понимание.

— А, ну… так бы и сказали… — стушевалась она.

— Не хотел вас смущать. Пожалуйста, проходите и занимайте любое свободное место.

Когда последний пассажир взошел на борт, Довон поднялся следом. Двери сомкнулись. Снова раздался протяжный гул, возвещающий об отплытии.

Рю Довон покинул салон и поднялся на нос судна. Лайнер резал туман, навстречу бил освежающий ветер. Широкие полы черного дурумаги и ленты шляпы-кат неистово плясали на ветру, но он не обращал на это внимания, всматриваясь в серую даль.

Уже три года, как это вошло в привычку. И наполненный Душами лайнер, и встречный ветер с туманом в лицо на носу корабля.

В салоне за его спиной царила почти праздничная атмосфера, напоминающая встречу старых друзей. Разговоры были предсказуемы: кто откуда, кто как умер, и как всё это не похоже на дорамы... Души вели будничные беседы, еще не зная, что вскоре их память будет стерта. Глядя на них, Довон всегда ощущал странную, щемящую пустоту.

До поры до времени это судно полностью соответствовало своему названию «круизный лайнер». Люди любовались красотами реки Самдочхон, знакомились и делились историями. Но вскоре предназначение рейса должно было измениться.

Рю Довон продолжал смотреть вдаль. Когда лайнер достиг середины реки, двигатели сбавили обороты, и буруны у бортов утихли. Именно в этот момент он оторвался от созерцания тумана и твердой походкой направился обратно в салон.

Мрачная, заунывная песнь разлилась над рекой Самдочхон:

Греби веслом по реке Самдочхон, плыви вперед,

Там, впереди, Загробный Мир лежит.

Грехи, свершенные в былом, водой снесет поток...

И скорбь земную в этих водах похороним мы...

Греби веслом... плыви вперед...

Голоса в салоне мгновенно смолкли. Шумная толпа погрузилась в благоговейное оцепенение. Довон спустился по ступеням и окинул взглядом пассажиров — их глаза начали терять блеск, взгляд становился расфокусированным. Лайнер, теперь везущий людей без прошлого, снова прибавил ход.

Он прошел между рядами, где сидели тени с зажатыми в руках монетами, и ритмично щелкнул пальцами.

Щелк, щелк.

Звук заставил Души встрепенуться. В их глазах вновь появилось подобие жизни, и все они, как по команде, уставились на Довона.

— Здравствуйте. Вы находитесь на лайнере, пересекающем реку Самдочхон. Я — ваш провожатый. Скоро мы прибудем к Залу Суда. Пожалуйста, приготовьте плату за переправу и передайте её Стражу у ворот при выходе.

На этот раз он не называл ни имени, ни ранга. Встретившись взглядом с каждым, он произнес свою неизменную финальную фразу:

— Надеюсь, ваше недолгое путешествие было приятным.

Лишенные памяти Души потянулись к выходу, покорно отдавая монеты стражу. Довон стоял на палубе и провожал их взглядом, пока последний человек не скрылся за исполинскими вратами. Лишь когда створки с тяжелым грохотом захлопнулись, он позволил себе отвернуться.

Страж Второго Ада, лениво пересчитывая собранную медь, бросил на Довона короткий, изучающий взгляд.

— Тебе я платить не буду.

Они виделись по три-четыре раза на дню, но этот старый пройдоха не

пропускал ни единой возможности завести свою шарманку. Страж Врат был

помешан на богатстве похлеще любого Токкэби. Довон лишь сокрушенно покачал головой.

— Мне и не нужно. Оставьте себе.

— Хм-м.

И этот испытующий взгляд он тоже видел по три-четыре раза в день. Страж любил бахвалиться, что копит деньги на тот день, когда сможет воплотиться в Мире Живых. У него были грандиозные планы: купить добротный дом под черепичной крышей и сшить себе нарядный дурумаги цвета розовой азалии. Увы, стоило часам пробить час Хэси*, как все собранные монеты превращались в пепел и развеивались по небу Загробного мира. Но на следующее утро страж, словно жертва заклятия, начисто забывал о вчерашнем, и с новой силой принимался наполнять свой бездонный кувшин.

п/п: Час Хэси или Час Свиньи (해시) — двенадцатый час по двенадцатичасовой системе, соответствует периоду с 9 до 11 часов вечера. п/п: Свинья в восточной культуре символизирует богатство и сытость. Тот факт, что именно в «час Свиньи» деньги Стража сгорают, — это тонкая ирония автора над его жадностью.

Однажды Рю Довон из любопытства спросил об этом у Ли Чонъюна. Тот, не моргнув и глазом, объяснил:

«А, Страж Второго Ада? Ха-ха, не волнуйтесь. Этому парню никогда не суждено попасть в Мир Живых. Когда-то он был способным Жнецом четвёртого ранга, почти получил повышение, но совершил преступление и был разжалован в Стражи. Естественно, и ранга он лишился».

«Могу я спросить, что за преступление?»

«Вымогательство».

Согласно закону, Жнецы, Чхаса и Воины не имеют права прибегать к угрозам, насилию или грабежу при сопровождении Душ. Нарушителей ждало наказание. Жнец четвертого ранга, посягнувший на имущество мертвых, в одночасье стал никем и был обречен вечно преследовать призрачное богатство, которое рассыпалось прахом каждую ночь. Отсюда и эта его одержимость платой за переправу. «И стоило оно того?..»

— Мне пора.

Рю Довон взмахнул рукой, и издалека, рассекая воду, показалась маленькая лодка-долблёнка. Страж, запихивая мешочки с монетами за пазуху, кивнул на неё.

— Что, и четвёртый рейс будет?

Переправа мертвецов проходила четыре раза в день. Иногда, если Душ было мало, обходились тремя, но сегодня случился аншлаг, и Довону нужно было возвращаться..

— Да, сегодня многовато, — коротко подтвердил он.

Больше мертвецов — больше платы. Уголки губ Стража довольно дёрнулись. Лодка тем временем развернулась у причала, готовая принять пассажира.

— А ты почему всё время таскаешься на этой скорлупке, а не на огромном лайнере, который тебя ждёт?

Страж, несмотря на свой свирепый вид, был до смешного любопытен. Беда лишь в том, что из-за проклятия он забывал ответ сразу же, стоило его услышать, и на следующий день спрашивал снова. При этом он мертвой хваткой цеплялся за свои сокровища, не желая выделить Довону и жалкой монеты.

— Мне слишком одиноко плавать на этом огромном корабле одному, — дал Рю Довон неизменный ответ.

Не обращая внимания на то, как Страж недоумённо склонил голову, Рю Довон уже занёс ногу, чтобы ступить в лодку, но вдруг обернулся.

БА-БАХ!

Массивные, наглухо закрытые ворота в Зал Суда содрогнулись.

БАМ! БАМ!

Из-за  донёсся отчаянный вопль грешника, который буквально бросался всем телом на преграду. Вибрация от ударов, казалось, передавалась самой земле.

— Почему я! Блять! Почему я должен идти?! Пусти! Пустите, сукины дети! Пустите, говорю! Сдыхайте сами, если так хочется, мать вашу!

Любой человек на месте Стража уже бросился бы проверять запоры, но тот лишь невозмутимо мурлыкал под нос какую-то мелодию. Ворота не откроются, сколько в них ни бейся. Довон сел в лодку.

В Зале Суда Трое Судей решали судьбу Души — перерождение или уничтожение. Миновать это место невозможно, если только ты не прыгнул за борт лайнера прямо в Самдочхон. Погребальная песнь стирала всё, оставляя мертвецам лишь их голую суть, их инстинкты. Кто-то, как этот несчастный за дверью, впадал в ярость, кто-то рыдал, а кто-то смиренно принимал свою долю. Реакции были разными.

Внутри Зала было достаточно Жнецов и Воинов, чтобы справиться с бунтом, так что…

За три года службы в чине Жнеца второго ранга Рю Довон насмотрелся всякого. Столкновения с буйными покойниками стали для него привычнее, чем обед. Наблюдая за ними, он порой задумывался о том, какими разными бывают люди, но в конце концов всё это казалось бессмысленной суетой. Что вообще такое — жизнь и смерть? Впрочем, из-за огромного объема работы эти философские терзания быстро затухали, не успев оформиться в четкую мысль.

— Я скоро вернусь.

Страж лишь небрежно махнул рукой на прощание.

Довон вытянулся в лодке, возвращавшейся к причалу. Он закинул руки за голову, используя твёрдое дерево вместо подушки, и уставился в небо Загробного мира. Единственным источником света здесь была сияющая полная луна, безразлично освещавшая этот мрачный мир.

Смерть.

Что такое смерть?

Он ведь и сам её пережил. Но, как ни странно, не помнил об этом ровным счётом ничего. Наверное, Погребальная песнь Самдочхона стёрла и его воспоминания…

Он не мог этого осознать. Куда отчетливее Довон помнил тот миг, когда он, еще не способный вспомнить даже собственного имени, оказался не в Зале Суда, а в Восьмом Аду — месте, пропитанном враждебностью и тяжелыми взглядами.

С того момента в его пустую голову хлынул поток новой информации: отныне он не человек, а стажёр-Жнец; работы будет много; времени на рефлексию о прошлой жизни не будет.

«К-командир! Что этот человек здесь делает?»

«Это против всех правил!»

«Сразу в стажёры, ми-минуя Зал Суда?!»

«Надо же, «блатным» теперь даже не стыдно…»

В его первых «файлах» памяти голоса старших Жнецов занимали львиную долю. Не успев даже придумать, как представиться, Довон был втянут в бесконечный водоворот дел.

Три года ушло на то, чтобы привыкнуть к этому чужому, багровому небу.

Поначалу было тяжело: беспричинные придирки старших, дедовщина и изнурительные рейсы через Самдочхон по нескольку раз в день. Не успевал он привыкнуть к одной задаче, как на него наваливали еще три. Порой ему было так хреново, что от одного вида очередной партии мертвецов начинало тошнить.

Возвращаясь в свои покои в полном изнеможении, когда руки и ноги казались свинцовыми, он иногда падал в траву в пустынном лесу между Вратами и лежал там часами. Тогда это был его единственный способ перевести дух, но, увы, недолгий. За этим делом его однажды застукал Ли Чонъюн — Командир Жнецов и его непосредственный начальник.

«Тяжело?»

«А… Командир. Нет, всё в порядке».

«Крепись. В нашем деле побеждает тот, кто умеет терпеть».

«Слушаюсь».

Начальник ушел, оставив Довона в раздумьях: было это напутствие или скрытая угроза?

С того дня Довон никогда не показывал слабости ни перед Жнецами, ни тем более перед Ли Чонъюном. Ему не хотелось выглядеть жалко в глазах «необщительного» босса, который даже не соизволил объяснить, почему Довона считают «блатным». А уж проигрывать старшим, которые явно пытались его сломать, он ненавидел еще больше.

И Довон начал работать на износ. Если работы становилось больше, он просто отказывался от отдыха, пока не доводил дело до конца. Даже когда взбешенные Жнецы подкидывали ему задачи, не соответствующие его рангу, он брался за них с упрямством камикадзе. И при этом — ни единой жалобы.

В итоге, после трех лет этой негласной войны на истощение, первыми сдулись старшие. Они лишь шипели ему в спину: «Он и при жизни, наверное, был таким же упрямым, несносным ублюдком». Самого же Довона, не помнившего о своей жизни ровным счетом ничего, подобные характеристики совершенно не трогали.

Жнецы могли сколько угодно завидовать его привилегиям, но, памятуя об инциденте многолетней давности, предпочитали не переходить черту. Те, кто лично наблюдал за безумными событиями с участием Чха Минхёка — бывшего военачальника, ныне томящегося в Доричхоне — благоразумно держали язык за зубами. Кроме того, их собственный командир, Ли Чонъюн, строго-настрого запретил даже упоминать об этом, пригрозив лишением чина и ссылкой.

Благодаря этому Рю Довон до сих пор ничего не знал о Чха Минхёке. Знал лишь, что был такой Командир Воинов, что он в Доричхоне, и что всем, кроме высших чинов, вход туда воспрещён.

«За что же его так? Целого Командира Воинов…»

Но строить догадки было бессмысленно. Излишнее любопытство — яд.

«Говорят, в Доричхоне невероятно красиво… Жаль, конечно, что не увидеть». Но и Самдочхон, если не обращать внимания на багровое небо, очень даже ничего. Пейзажи, скрытые туманом, имели свое мрачное очарование. Отличное место для отдыха.

— Ха-а…

Он выбирал лодку вместо лайнера на обратном пути вовсе не из-за «одиночества», как он соврал Стражу. Ему просто хотелось тишины. Лайнер, даже пустой, всё еще хранил тепло и запахи сотен Душ, а в его каютах и салонах эхом отдавались их страхи, поэтому он технически не был там наедине с собой. А здесь, на старой посудине, тишина была абсолютной.

Лодка замерла посреди реки. Волны едва заметно покачивали её, словно убаюкивая. Довон глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Виски сдавило тупой, пульсирующей болью, заныло в глазницах. Эта боль приходила время от времени — иногда лёгкая, а порой такая, будто голову разрывало на части.

«А… голова раскалывается…»

После четвёртого рейса нужно будет сдать отчёт о Душах в Архив Шестого Ада.  Для Жнеца второго ранга это была колоссальная нагрузка, но Довон, привыкший пахать с первого дня стажировки, выполнял всё безукоризненно.  «Если у Жнецов есть судьба, то моя, видимо — пахать до седьмого пота». Впрочем, уж лучше быть занятым, чем маяться от бездельья.

Он продолжал лежать, прислушиваясь к плеску воды, как вдруг снизу раздался глухой звук.

Тук… тук…

Стучали по дну лодки. Снаружи.

Довон рывком сел, перевесился через борт и заглянул в воду. В темной глади отразилось его собственное лицо с волосами, собранными в пучок. Шанс был один на миллион, но вдруг кто-то из тех, кто прыгнул с лайнера, не исчез окончательно и теперь цеплялся за жизнь?

Довон коснулся поверхности воды, разбивая отражение, и в этот миг…

— Апчхи! Уф!

Из-под тёмной воды неожиданно вынырнула огромная рука и крепко уцепилась в борт лодки. Рю Довон даже бровью не повел — он слишком хорошо знал эти пальцы, унизанные увесистыми золотыми перстнями.

— Чхорян-ним? — спокойно уточнил он.

В следующий миг лодка опасно накренилась. Огромная туша, подняв каскад брызг, буквально ввалилась на борт. Суденышко жалобно скрипнуло, качнулось из стороны в сторону и наконец замерло, когда Чхорян распределил свой немалый вес по центру.

— Ну почему ты уплыл без меня! Я из самого Второго Ада тебя звал! Четыре раза крикнул! — обиженно завопил Чхорян, отряхиваясь и заливая дно лодки водой.

— А… Простите, я не слышал, — Довон виновато склонил голову и выудил из складок дурумаги полотенце.

Он всегда носил его с собой на случай, если по неосторожности сам окажется в водах Самдочхона. Чхорян принял подношение и принялся деликатно промакивать лицо, словно боясь повредить кожу, хотя шею и руки вытирал уже без всяких церемоний, размашисто и грубо.

— На лайнере совсем мест не было, да?

В голосе великана прозвучала скрытая надежда — он хотел убедиться, что его не бросили намеренно.

Рю Довон кивнул.

— Да. И я правда вас не слышал.

— Ну-у, тогда ладно, тогда всё понятно! Я так и знал, Довон-саза-ним* не из тех, кто бросит друга. Не то что некоторые. Да?

п/п: Саза - рядовой Жнец

— Разумеется.

Чхорян, Великий Король Токкэби, был тем еще персонажем. С того самого дня, как Довон стал стажером, он беспардонно навязался ему в друзья, полностью игнорируя субординацию и ранги, которыми так дорожили другие Жнецы. Поначалу Довон, по горло заваленный работой и непривычный к чужой доброте, держался отстраненно, но Чхорян, обладая поистине демоническим обаянием, сумел пробить эту броню. В итоге он стал единственным в Реестре*, с кем Довон мог поговорить по душам.

п/п: Реестр - обиходное бюрократическое название Загробного мира.

Интересно было и то, что Чхорян «тыкал» всем подряд, независимо от статуса, но с Довоном — рядовым Жнецом — неизменно переходил на вежливое «вы». Точнее, это была странная смесь из панибратства и почтения, которая, впрочем, Довона нисколько не отталкивала.

Лодка, отяжелевшая под весом гиганта, натужно заскользила по воде. Любого другого на месте Довона взбесило бы, что законный отдых прерван болтовней этого пустомели, но он не выказал ни тени раздражения.

— В Зале Суда такой кавардак! Приволокли одного покойничка, видать, при жизни в банде состоял — весь в дырках от ножей, — затараторил Чхорян, активно жестикулируя. — Так этот ирод мало того что шестерых Жнецов раскидал, так еще и орал так, что уши закладывало! Думал, козел, что он всё еще на твердой земле и может права качать. Тьфу, прости господи, устроил цирк!

— Вот как… — «Так это, наверное, и был тот, кто выламывал ворота», — подумал Рю Довон, но тут же отбросил эту мысль. Душа была доставлена, остальное его не касалось. — Вы теперь в Мир Живых?

Чхорян, только что красочно описывавший потасовку, шмыгнул носом.

— Ага! Пора! Заказов на утро — вагон и маленькая тележка, надо успеть всё подготовить!

Довон знал, что в мире людей Чхорян вместе с другими Токкэби держит лавку рисовых пирожков. Когда он впервые услышал об этом, то искренне удивился: зачем Королю Токкэби заниматься таким странным бизнесом? Но Чхорян тогда гордо выпятил грудь и заявил: «Потому что это весело!». И, надо сказать, к своему «веселью» он относился с поразительной ответственностью — ни одного пропущенного рабочего дня.

— Должно быть, вы очень заняты.

— Как-нибудь выберешься в Мир Живых — я тебя угощу! — Чхорян подмигнул. — Наш хит — маленькие белоснежные пэксольги. Знаменитости их пачками заказывают для своих фанатов, представляешь?

п/п: Пэксольги (кор. 백설기) — это разновидность традиционного корейского рисового пирога (тток), приготовленного на пару. Его название буквально означает "белый снежный тток", что отражает его цвет и мягкую, пушистую текстуру, напоминающую снег.

Довон со времен стажировки не покидал пределов Ада, но благодаря рассказам имел общее представление о том, как устроен мир «наверху». В конце концов, он и сам когда-то был человеком, и пускай память стерлась, какое-то подсознательное узнавание, видимо, осталось.

— Спасибо, очень мило с вашей стороны.

— Хм-м… Довон-саза, а вам самому-то не хочется «наверх?» Пора бы уже и на полевую работу выйти. Обычно Жнецы, как только получают второй ранг, сразу рвутся Души собирать. Я всё гадаю: что этот пронырливый Ли Чонъюн задумал? Зачем он тебя, такого талантливого, на этот лайнер посадил? Я из-за этого спать спокойно не могу!

«Казалось бы, при чём тут его сон?..» — мысленно усмехнулся Довон, потирая затылок.

Вопрос был резонным. Он и сам, признаться, не раз об этом думал. Старшие прожужжали ему все уши о том, что он «особенный» новичок, но почему его уже два года маринуют на переправе, вместо того чтобы отправить «в поле»?

Ради него даже сместили прежнего сотрудника. «Пришлый камень выбил коренной» — так о нем говорили. Почему? Зачем нужно было вытеснять того, кто был на этом месте? И почему эта «временная» работа так затянулась?

Старшие, особенно те, кто работал в Мире Живых, не стеснялись в выражениях. Они шипели, что на «земле» острая нехватка кадров, а новичок, вместо того чтобы вкалывать, получил «тёплое местечко». И всё это, разумеется, благодаря покровительству Ли Чонъюна. Особенно их бесило, что Довон не наносит на лицо традиционный белый грим. Для них это было верхом наглости.

Но Довону было плевать на чужое мнение. Он добросовестно выполнял свою работу, и совесть его была чиста. Когда ему в спину язвительно бросали: «О, наш принц соизволил явиться», он лишь вежливо кланялся и желал доброго здоровья. Когда требовали отчеты, он предоставлял их немедленно. В конце концов за ним закрепилась слава «психа с железными нервами», и большинство коллег просто предпочли объявить ему бойкот.

— …Эти остолопы всё еще тебя достают? — Чхорян, у которого уши были повсюду, не мог не знать о травле.

Рю Довон пожал плечами.

— Не знаю. Я как-то не обращаю внимания.

— Эх, Довон-саза-ним, ну ты и ледышка! Другой бы на вашем месте уже в ногах валялся, помощи просил, а ты стоишь как скала: «собаки лают, караван идет». Это их и бесит больше всего! Хочешь, я им трепку задам?

— Ха-ха, нет, спасибо.

— Ну почему-у?

— Мне правда всё равно. Я не чувствую… потребности мстить. Пошумят и успокоятся. Сейчас они просто делают вид, что меня не существует, и меня это вполне устраивает.

Чхорян недовольно поскрёб воображаемую бороду.

— Тогда, может, мне всыпать Ли Чонъюну? Спросить, какого чёрта он позволяет издеваться над моим другом! А? Заманчиво?

— Вот этого точно не надо.

— Тц, — Чхорян разочарованно ковырнул в ухе.

Причал был уже близко. Рю Довон хотел забрать у него полотенце, но Король Токкэби тут же спрятал его за спину.

— Можете оставить себе.

— Нет! Я постираю и верну! Я как раз новую стиралку купил, там даже сушилка есть!

— А, вот как?

— Да! Технологии у людей — просто закачаешься. Диву даюсь, до чего их головы додуматься могут.

— Понятно.

На самом деле он не понимал. Для Рю Довона, который ни разу не был в Мире Живых с тех пор, как стал Жнецом, слова «стиралка» и «сушилка» были пустым звуком. В Загробном Мире одежда, как бы сильно она ни испачкалась, к следующему утру становилась безупречно чистой сама по себе. Поэтому он не мог разделить энтузиазм Чхоряна.

Когда лодка пришвартовалась, Чхорян первым выпрыгнул на берег и галантно протянул руку Довону, чтобы помочь сойти. Довон мягко проигнорировал жест и сошел сам. Великан ничуть не обиделся.

— Знаешь, говорят: «Лучше валяться в навозе, но в Мире Живых». Я там пожил и скажу тебе — везде есть свои плюсы и минусы.

Лодка, высадив пассажиров, медленно отчалила обратно в туман. Довон окинул взглядом пустую пристань, которая скоро снова заполнится плачущими и кричащими Душами. Если честно… Мир Живых его не особо манил.

— Тебе разве не любопытно?

Судя по горящим глазам Чхоряна, если Довон не спросит, тот страшно расстроится. Пришлось подыграть.

— Любопытно. И какие же?

— К смерти привыкаешь, — вдруг серьёзно сказал Чхорян. — Но иногда… она бьёт по тебе так, будто ты видишь её впервые.

Довон посмотрел на него, пытаясь уловить смысл. Для него, видевшего только мертвых, это утверждение казалось слишком запутанным.

— Мир Живых, должно быть, сложное место, — наконец констатировал он после долгой паузы.

Лицо Чхоряна просветлело в мгновение ока. Вскинув руки, он энергично замахал ими.

— Да везде одинаково, где люди живут! Ладно, я побежал! Полотенце через пару дней верну! Ещё увидимся!

«Везде одинаково?» — подумал Довон, глядя ему вслед. — «Даже у мертвецов у каждого свой характер, как они могут быть одинаковыми? Ничего не понимаю…»

— Счастливого пути.

Довон проводил его взглядом без дальнейших расспросов. Он остался на пристани один. Ветер трепал полы его черного одеяния, на миг обнажая простой алый пояс на талии — единственный яркий акцент в этом бесцветном мире.

✧✧✧

— Следующий вопрос на повестке дня: целесообразность использования Доричхона.

Ли Чханнам, Стратег Восьмого Ада, передал свиток Ким Сокхо — Командиру Стратегов. За столом сидели и другие чиновники, чьи лица выражали крайнюю степень раздражения. Ли Чхоннам, Стратег Восьмого Ада, раздал свитки остальным Стратегам и положил один перед главой стола — Ким Сокхо.

После того как Царь Ёнчхон во время восстания обезглавил большинство из Десяти Царей Ада (кроме Пятого и Восьмого), а новая реформа полностью изменила структуру Загробного мира, многим Стратегам стало просто некуда идти.

Их всех объединили под началом Ким Сокхо. Но Стратеги, чьих повелителей убили, а их самих отдали под командование «друга», ненавидели его. В отличие от Воинов, которые быстро сплотились под началом Чха Минхёка, Стратеги постоянно грызлись.

Лишь недавно Ким Сокхо, ценой неимоверных усилий, сумел навести подобие порядка. Но бывшие советники Десяти Царей всё ещё цеплялись за свою утерянную гордость и саботировали любое, даже самое пустяковое, решение.

— Доричхон закрыт до тех пор, пока Чха Минхёк не выйдет. Что тут вообще обсуждать? — начал Юн Хагун, бывший Стратег Седьмого Ада.

Остальные тут же его поддержали:

— Сейчас хоть дышать спокойно можно, пока Минхёка и его тупоголовых вояк нет рядом. Зачем вообще поднимать эту тему?

— Кому это в голову пришло?

— Ты что, опять за своего дружка просишь? Мало тебе петиций, решил ему срок скостить? Можешь не стараться. Мы против.

Ким Сокхо из последних сил подавлял желание разразиться проклятиями в адрес этих людей. Они обладали удивительным талантом — выводить его из себя, едва он успевал успокоиться. Даже Ли Чханнам, самый робкий из них, лишь испуганно вращал глазами, посылая Ким Сокхо полные мольбы взгляды: мол, «сделай же что-нибудь, пока они снова не вцепились друг другу в глотки».

— Огрызки недоделанные... Работать толком не умеют, так с какой стати нам им поблажки делать?

«Я должен терпеть. Только моё терпение сохраняет этот хрупкий мир. Да, именно так», — убеждал себя Сокхо.

— Нет, ну согласитесь! Если бы эти типы работали нормально, мы бы тут не сидели! Стратег Ким, вы ведь и сами это понимаете, а?

Ким Сокхо вместо ответа властно постучал пальцами по столу, призывая к порядку. Однажды, в порыве гнева, он уже разнес подобный стол в щепки, и с тех пор Стратеги затихали, едва он касался его поверхности. Вот и сейчас они моментально прикусили языки.

Ким Сокхо повернулся налево.

— Для начала, Стратег Хван. Вы помните? Когда вы подняли шум из-за того, что не желаете переправлять Души, только прибывшие на Самдочхон, во Второй Ад? Я тогда лично договорился с Командиром Жнецов и передал эту обязанность им.

— Э-это… это другое!

Взгляд Ким Сокхо переместился направо.

— И Стратег Кам. А вы помните, сколько раз я закрывал глаза на ваши промахи на Поле Наказаний? И в итоге мне всё равно пришлось идти к Командиру Жнецов, чтобы всё уладить.

— Кхм… кхм!

Советники Хван и Кам, придавленные грузом собственных прегрешений, дружно захлопнули рты. Ким Сокхо сцепил пальцы в замок и кивнул Ли Чханнаму, который заметно расслабился и перевел дух.

— Продолжайте.

— Фух… Так вот. Доричхон изначально был местом отдыха для всех обитателей Реестра. Но после того как военачальник Чха Минхёк начал отбывать там свое наказание, вход закрыли для всех. Прошло уже три года, и недовольство среди Жнецов растёт. Мнение таково: даже если нельзя пускать вглубь, стоит открыть хотя бы окраину леса. Полная блокада — это слишком.

— Бред! У них есть свои общежития, зачем им в Доричхон?!

— Вы так говорите только потому, что сами не Жнецы, — неожиданно огрызнулся Ли Чханнам, чувствуя за спиной поддержку Ким Сокхо.

Советники сжали кулаки, мечтая придушить выскочку, но под тяжелым взором Ким Сокхо лишь натужно закашлялись.

— Командир Воинов находится в глубине леса, у Крепости Красной Птицы. Три года полного запрета на вход — Жнецы могут счесть это несправедливым.

Сам Сокхо не был в Доричхоне уже больше двух лет и, если честно, сам начинал по нему тосковать.

— И… и я тоже немного согласен… Я любил гулять в Доричхоне. Без него такая тоска, хоть вешайся… — робко добавил Ли Чханнам.

Доричхон был единственным местом в Аду, которое по праву можно было назвать прекрасным. Там, под пронзительно-желтым лунным светом, раскинулись пруды, подернутые золотистой дымкой, цвели деревья и травы, пульсирующие живой энергией. Неудивительно, что лесные тропы были излюбленным местом для прогулок и сокровенных разговоров Жнецов.

Запереть там Чха Минхёка и закрыть вход на три года — неудивительно, что все извелись. Конечно, были общежития, построенные в Третьем и Четвёртом Аду, но этот «Город Легионов» представлял собой унылые ряды одинаковых домов на голой земле, и годился только для сна.

Ким Сокхо потёр подбородок, глубоко задумавшись, и наконец кивнул.

— Я предложу это Царю Ёнчхону. Обсудим границы… Думаю, открыть доступ до озера вполне реально. В конце концов, когда там прятался Имуги, все всё равно гуляли, и ничего.

Разумеется, разница была колоссальной: Имуги прятался там, спасая свою шкуру, а Чха Минхёк сидел под стражей. Но Сокхо был уверен, что сможет убедить «верхушку», если подберёт правильные слова.

— Тц. Совсем страх потеряли, крутят законами как хотят, — недовольно проворчал Стратег Хван. — На кой черт тогда вообще было сажать Чха Минхёка в Доричхон? Заперли бы в Одиннадцатом Аду — туда бы и так никто в здравом уме не сунулся.

— И то верно! — подхватил советник Кам, с силой хлопнув по столу. — С какой стати отдавать Доричхон, когда есть пустой Одиннадцатый Ад?!

Ким Сокхо промолчал. Он знал ответ, но не собирался делиться им с этими ворчунами. Все его мысли были заняты другим: как через частичное открытие леса проложить путь к досрочному освобождению Чха Минхёка.

— Это в назидание остальным, — раздался внезапный голос.

В зал вошёл Ли Чонъюн. Несколько пар глаз тут же уставились на него. Ким Сокхо медленно обернулся.

— И вам, господа, я советую строго соблюдать законы и слушаться главу совета, если не хотите повторить судьбу Командира Воинов. Поверьте, список дел, которые этот человек решает единолично, куда длиннее, чем вы думаете.

— Ах ты, наглый щенок! Молоко на губах не обсохло, а туда же! — взвился Стратег Кам, ненавидящий Ли Чонъюна за быстрый карьерный взлёт.

А вот Ли Чханнам, наоборот, смотрел на вошедшего с обожанием, едва ли не сложив руки в молитвенном жесте. С появлением Ли Чонъюна мрачный зал словно озарился светом. Сердце Ли Чханнама разрывалось пополам: с одной стороны — прекрасный Ли Чонъюн, с другой — внезапно набравший популярность Жнец второго ранга, чей облик тоже сводил с ума. Но Ли Чонъюн… он всё же был вне конкуренции: красив, статен и всегда так...

— Прошу прощения, что прерываю, — вежливо прервал его мысль Ли Чонъюн. — Возник срочный вопрос, требующий немедленного обсуждения, и мне пришлось вас побеспокоить. Стратег Ким, можно вас на пару слов? Это займет не больше трех минут.

...безупречно вежлив. Ким Сокхо, который на миг тоже залюбовался гостем, тряхнул головой и поспешно встал. Ли Чханнам вскочил следом.

— Да! Конечно! У меня есть время! Сколько угодно!

На него тут же посыпались недоуменные взгляды: «А тебя-то кто спрашивал?» Ли Чханнам, осознав, что ляпнул, запоздало прикрыл рот ладонью. Ким Сокхо посмотрел на него как на умалишённого и указал на дверь.

— Поговорим снаружи. Объявляю перерыв.

Ли Чонъюн с улыбкой вышел следом за Ким Сокхо. Едва дверь закрылась, его голос стал серьёзным.

— Сокхо-ним. Похоже, в ближайшие годы я займу место одного из Трёх Судей.

— …Что? Так внезапно? — Сокхо опешил, словно услышал, что солнце завтра взойдет на западе.

— Я только что от Владыки. В последнее время суждения одного из Трёх Судей стали… неточными. Было несколько случаев, когда Души, заслуживающие наказания, попадали в списки на перерождение.

— Что-о?!

— Вот и я так же отреагировал. Владыка сказал, что пока понаблюдает, но раз он вызвал меня… значит, мне пора готовиться. Я решил сообщить вам первым.

— Н-нет, постойте… Если вы уйдёте в Судьи, кто займёт место Командира Жнецов?..

Это была проблема. Ким Сокхо был главой Стратегов, а не Жнецов.

Трое Судей изначально подчинялись Царю Яме, но сохранили нейтралитет во время восстания и выжили. Они работали в Зале Суда без выходных и славились своей неподкупностью. После реформы, когда Ли Чонъюн стал Командиром Жнецов, их должность стала скорее почётной, но всё-таки крайне важной. И вот теперь один из них начал совершать ошибки...

Сокхо не на шутку встревожился. Если один из Судей уйдёт на перерождение (а это была самая вероятная награда за службу), его место займёт Ли Чонъюн. Но кто сможет заменить самого Ли Чонъюна? С его-то объёмом работы? Есть ли вообще среди нынешних Жнецов кто-то способный на это?.. Это катастрофа.

— У вас уже есть кандидат на примете? Впрочем, нет, это слишком внезапно...

Ли Чонъюн задумчиво потёр подбородок.

— Есть один. Конечно, лучше бы нынешний судья пришел в норму, но после таких промахов это вряд ли возможно. В общем, просто имейте в виду. Я посчитал нужным вас предупредить.

— Да, да… Я понял. Мне тоже нужно будет поговорить с Владыкой.

— Благодарю. Тогда я пойду.

Закончив разговор, Ли Чонъюн свистнул, и из небесной выси к ним спикировала крупная Красная Птица. Сокхо думал, что она прилетела за своим хозяином, но птица вдруг начала неистово царапать когтями пол. Сокхо присмотрелся к корявому рисунку, оставленному на камнях..

— …Ножницы?

Кра-ак! — птица согласно качнула головой, издав гортанный звук.

— Похоже, Командир Воинов что-то просит, — ответил за неё Ли Чонъюн.

В этот момент появилась вторая птица. Ли Чонъюн достал Зеркало Кармы, сверился с ним и сел на спину птицы, которая спустилась ниже.

— Н-ножницы… зачем?..

Кра-кра-ак! — оставшаяся птица нетерпеливо толкнула Сокхо клювом. «Живо давай, что просят, и не шуми» — явно читалось в её поведении.

— Нет. Это опасно. Не дам.

Птица захлопала крыльями, возмущаясь, но Ким Сокхо был непреклонен.

— Может, просто дадите ему ножницы? — мягко предложил Ли Чонъюн, наблюдая за сценой.

Ким Сокхо замотал головой.

— Волосы, наверное, отрасли… Я бы сам пошёл и подстриг, если бы мог… Но давать ему в руки лезвие — нет. Вы же знаете состояние генерала Чха… Да, именно так.

Ли Чонъюн, не улыбаясь, пошутил:

— Вы прямо как комитет по предотвращению самоубийств.

Ким Сокхо посмотрел на него с ужасом — мол, что за жуткие шутки, — но Ли Чонъюн лишь пожал плечами.

«…Похоже, это не шутка».

Ли Чонъюн улетел. Ким Сокхо посмотрел на оставшуюся птицу.

— В общем, нет. Передай генералу Чха: «Категорически нет».

Птица обиженно каркнула, явно костеря Сокхо последними словами, и сорвалась с места.

✧✧✧

Казармы для Воинов, Чхаса и рядовых Жнецов располагались на территории бывшего Третьего и Четвёртого Ада, ныне называемой «Город Легионов». Жилой комплекс, построенный по образцу земных многоэтажек, состоял из пяти корпусов: «Ка» — для командиров, «На» — для Воинов, «Да» — для Чхаса, а «Ра» и «Ма» — для Жнецов.

Жнецов было больше всего, и их селили в корпусах «Ра» и «Ма» в порядке иерархии, начиная с нижних этажей. До появления Рю Довона все теснились в корпусе «Ра». Корпус «Ма» был самым просторным и комфортабельным, но у него был один фатальный недостаток, который перечеркивал все его достоинства.

А именно — соседство. Прямо за корпусом «Ма» начинался Первый Ад, также известный как «Поле Наказаний».

Стоило открыть окно, и можно было совершенно бесплатно наслаждаться тем, как грешники в бесконечных муках пытаются искупить свою карму. К их истошным воплям невозможно было привыкнуть — они служили идеальным катализатором для хронической бессонницы. Среди Жнецов даже ходила весьма правдоподобная теория, что корпус «Ма» построили исключительно в качестве шумового барьера. Неудивительно, что даже при условии единоличного владения целым зданием, желающих поселиться там не находилось.

И всё же один жилец там был.

Рю Довон — Жнец без году неделя, которому не досталось места в корпусе «Ра», — стал полноправным (и единственным) обитателем «пентхауса» на верхнем этаже корпуса «Ма».

Разумеется, он и понятия не имел о дурной славе этого места. Никто не предупредил его о «живописном» виде и адском шуме. И никто не заикнулся о том, что для жизни здесь требуются стальные нервы.

В первую же ночь Довон, даже наглухо закрыв все окна, не смог сомкнуть глаз: крики грешников просачивались сквозь стекло. Казалось, они вопят не где-то там внизу, а прижимаются губами прямо к его уху. Довон мог спокойно смотреть на любые ужасы, но к звукам был крайне чувствителен — этот шум был для него невыносим.

Так продолжалось день, два… целый год.

Когда его терпение лопнуло, он спросил у старшего Жнеца, не освободилась ли комната в корпусе «Ра», на что получил исполненный презрения ответ:

«Да не так уж там и громко. Ты же у нас такой стойкий, а тут вдруг раскис?»

«…»

«Ещё чего не хватало — позволять молокососу выбирать. Даже если место будет, тебе его не дадут».

Переезд не состоялся.

Именно поэтому Рю Довон всё свободное время проводил в лодке, дрейфуя по реке Самдочхон. Раз он не мог спать в доме, который для этого предназначался, приходилось отдыхать здесь. Хоть он и не был соней, минимальный отдых был необходим для работы. А корпус «Ма» будто специально существовал для того, чтобы свести его с ума.

Вот и сегодня он лежал на дне лодки посреди реки, ожидая прибытия первой партия мертвецов. После воплей грешников тихий плеск воды казался ему высшей формой гармонии. Незаметно для себя он задремал. Лодка сама подошла к причалу.

Жнецы, уже собравшиеся на берегу, увидев спящего Рю Довона, скривились.

— Ишь, дрыхнет как ни в чем не бывало.

— Совсем страх потерял, наглец.

— …А.

Услышав тихий, недовольный шёпот, веки Довона дрогнули и открылись. Не обращая внимания на злобные взгляды, он встал и поправил шляпу.

— Здравствуйте.

— А вот тебе не здравствуйте, — проворчал Юн Хэпхён, Жнец третьего ранга. Он был любимчиком Юн Хагуна, бывшего Стратега Седьмого Ада, и, пользуясь такой высокой протекцией, вел себя крайне заносчиво. — А ты, я вижу, сладко почивал?

Он бесцеремонно ткнул Довона указательным пальцем в плечо, пытаясь оттолкнуть. Довон на мгновение задумался, стоит ли подыграть и отшатнуться, но остался стоять на месте. Его крепкое плечо даже не дрогнуло, а палец Хэпхёна едва не сломался. Тот явно смутился, встретив такой отпор, но, чтобы не выглядеть жалко перед остальными, поспешно убрал руку.

— В первой партии много народу. Есть среди них одна «шишка» из Мира Живых, так что смотри у меня, не облажайся.

— Что значит «шишка»? — бесстрастно уточнил Довон.

— Сын депутата парламента.

— И почему меня должно это волновать? — искренне не понял Довон.

Сын президента, сын депутата — какая разница? Смерть всех уравнивает. Рю Довон считал, что нет ничего глупее, чем кичиться статусом после смерти. Но Юн Хэпхён почему-то всегда суетился вокруг «важных» покойников.

— Слышь, тебе сказано — делай. Ты что, с каждым днем страх теряешь? Думаешь, раз получил второй ранг сразу после стажировки, так тебе море по колено?

Другие Жнецы пытались подать Хэпхёну знаки, мол, «остынь», но тот, засучив рукава, решил во что бы то ни стало проучить «выскочку», и на этот раз толкнул Довона в плечо уже ладонью. Тот качнулся и медленно перевел взгляд на место, которого коснулась рука старшего.

— Не понимаю, чего я должен бояться. И не вижу причин для особого отношения. Память всё равно сотрут.

— О-о-о! Вы только посмотрите на него! Он ещё и огрызается! — Хэпхён картинно возмутился, призывая коллег в свидетели, а затем, подавшись вперед, прошипел Довону в самое ухо: — Скоро я стану Чхаса и воплощусь в Мире Живых. И вот тогда я сам займу «высокое положение». А когда ты туда попадёшь, кто знает? Может, я буду тем, кто будет тебя там встречать...? Так что лучше бы тебе вести себя хорошо.

Довон слышал, что некоторые Жнецы после повышения начинают бредить мирской властью. Оказывается, Юн Хэпхён был из таких. Что ж… неудивительно.

Довон демонстративно потер ухо, словно пытаясь стряхнуть с него слова собеседника.

— Для этого вам нужно сначала выбраться из своего третьего ранга. Не рановато ли строить такие планы? А что, если я возьму и доложу о ваших амбициях?

— А ты попробуй! Иди и настучи! Думаешь, раз Ли Чонъюн тебе покровительствует, так ты пуп земли? Не воображай о себе лишнего.

Разговор принимал опасный оборот. Наблюдавшие за сценой Жнецы поспешили вмешаться и оттащить Хэпхёна. Довон же, скользнув по ним безучастным взглядом, принялся готовиться к приему Душ. Он проверил пристань и убрал следы предыдущих партий возле Врат, пока коллеги продолжали сверлить его глазами.

— Кстати, слышали? Доричхон сегодня открыли. Правда, только опушку, но всё же.

— Ого! Из-за кого закрыли, из-за того и открыли? Тьфу. Наверняка там надзирателей на каждом шагу понаставили.

— Всё равно хочу сходить, сто лет там не был. Пойдешь?

— Посмотрим. Сегодня дел по горло.

Рю Довон, игнорируя шёпот, закончил уборку. Сейчас был час «Мё*» , и в эту партию обычно входили те, кто скончался между поздней ночью и рассветом. Число таких Душ всегда было непредсказуемым, а причины смерти чаще носили насильственный характер: аварии, падения, несчастные случаи. Из-за этого на пристани часто случались инциденты, и нужно было быть начеку с того самого момента, как откроются Врата.

Осмотр лайнера длился с часа Ча* до часа Ин*, так что судно должно было прибыть без опозданий.

п/п: Час Мёси (묘시): Час Кролика  — Четвёртый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 5:00 до 7:00 утра. Час Инси  (묘시): Час Тигра. Третий час из двенадцати страж. Соответствует времени с 03:00 до 05:00

Довон сверился со Списком Душ, а затем посмотрел на Жнецов в белом гриме.

— Итого сто три человека. Первая партия большая, будет тесно. Прошу вашего содействия.

— Мне кажется, или он нам приказы раздает?

— Командир нашелся… Только рожей и вышел.

Довон и это проигнорировал. Честно говоря, всё это казалось ему настолько детским и ничтожным, что он не видел смысла тратить силы на ответ.

Врата открылись, и на пристань хлынул поток покойных. Сопровождавшие их Жнецы выглядели изможденными — видимо, дорога далась им нелегко.  Ждущие на берегу сотрудники начали быстро выстраивать прибывших в шеренги. Довон лавировал между ними, выискивая тех, кто пытался пронести еду или спрятать оружие.

Среди прибывших в час Кролика часто попадались как пьяные «гуляки», так и жертвы трагических случайностей. Большинство смотрело в пустоту остекленевшим взглядом, но встречались и буйные. Их нужно было отсеять до посадки.

Взоры мертвецов устремились на Довона. Какой-то подвыпивший тип даже попытался схватить его за рукав, желая «поговорить по душам». Довон профессионально уклонялся, пока не замер перед мужчиной в безупречном дорогом костюме.

— Чё вылупился?

Мужчина, который был на голову ниже Рю Довона, злобно зыркнул на него. Довон заметил характерное шуршание пластика под пиджаком и обернулся к коллегам. Формально его полномочия начинались только на борту лайнера, на пристани же порядком заправляли другие Жнецы. Довон указал на мужчину:

— У него за пазухой подозрительный сверток.

Юн Хэпхён, приподнявшись на цыпочки, взглянул в ту сторону и вдруг расплылся в подобострастной улыбке.

— О, Хён Джун-ним! Какая честь! Столь занятой человек — и в наших краях.

Мужчина смерил Жнеца презрительным взглядом и криво усмехнулся.

— Эй, блять… С каких это пор Жнецы меня знают и кланяются?

— Мы наслышаны о вас, Хён Джун-ним. Не беспокойтесь ни о чем, я лично позабочусь, чтобы ваш путь был комфортным.

— Что, блять, у вас тут тоже связи решают? Ну и дыра этот ваш Ад.

— Ну, вы же сами понимаете... — заискивающе протянул Хэпхён.

Открыто лебезить перед покойником… Довон хотел вмешаться, но его придержали за рукав. Другие Жнецы качали головами — мол, не лезь. Не потому что боялись Хэпхёна, а потому что не хотели проблем с его покровителем, Стратегом Юном.

Но Довон высвободился и решительно направился к парочке. Хэпхён, прервав свою любезную беседу, одарил его испепеляющим взглядом.

— Сдайте сверток.

— Чё ты вякнул, ушлепок?

— Рю-саза, не лезь не в свое дело! Иди готовь лайнер!

— На прогулочное судно строго запрещено проносить любые посторонние предметы, особенно продукты питания.

— Это не еда!

— Всё равно. Там находится то, что вы собираетесь проглотить.

— Рю-саза!

Несмотря на окрик Хэпхёна, Рю Довон стоял на своём. Мужчина, прищурившись, смерил его издевательским взглядом и вдруг вскинул руку. Довон инстинктивно хотел отступить, но, повинуясь какому-то странному импульсу, вместо этого чуть наклонил голову вперёд.

Шлёп!

Хлесткий удар маленькой ладони обжег щеку Довона.

На шумной пристани воцарилась гробовая тишина. Даже Юн Хэпхён замер с открытым ртом, глядя на Довона, чье лицо дернулось от удара.

— Слышь, ты хоть знаешь, кто я такой, чтобы мне указывать? А? — мужчина, гадко ухмыляясь, схватил Довона за подбородок, заставляя смотреть на себя.

Довон молча смотрел на него сверху вниз. На его щеке медленно проступал багровый след от пальцев. Взгляд мужчины был мутным и расфокусированным — он явно был под кайфом.

— Твою мать... Думаешь, раз я сдох, то не смогу с тобой разделаться?

— Х-хён Джун-ним... Послушайте, не надо, здесь нельзя... — Юн Хэпхён, обливаясь холодным потом, вцепился в плечо скандалиста.

Рю Довон не сопротивлялся. Он позволял мужчине вертеть свою голову как угодно, лишь безмолвно и пристально глядя ему в глаза. Поодаль Жнецы, оцепенев от ужаса, прикрывали рты ладонями, наблюдая за этой сценой.

Казалось бы, такое пристальное внимание должно было вызвать хоть каплю неловкости, но Довон оставался невозмутим. Получил пощечину, был схвачен за челюсть, подвергся публичному унижению — и всё это время он стоял с видом человека, которого происходящее не касается вовсе.

Мужчина, взбешенный отсутствием реакции, еще пару раз хлестнул Довона по щеке тыльной стороной ладони. Голова Жнеца безвольно моталась из стороны в сторону. Юн Хэпхён, чье лицо стало белее собственного грима, наконец сумел оттащить дебошира.

— Прошу вас, не надо! Будут большие проблемы! — лепетал он.

— Да срать я хотел! Какие еще проблемы?!

Чем больше его пытались урезонить, тем сильнее он бахвалился. Теперь он уже замахивался ногой, намереваясь пнуть Довона. Тот замер с повернутой набок головой, а затем медленно и тяжело выдохнул.

— Вы закончили истерику?

— Что?!

— Тогда отдайте сверток. Повторять причины я не стану.

Мужчина, задохнувшись от возмущения — надо же, какая наглая тварь попалась! — швырнул пластиковый пакет прямо под ноги Довону. Внутри перекатывалось несколько таблеток.

— Подавись, мразь!

Довон спокойно нагнулся, подобрал пакет и передал его Юн Хэпхену. Тот в замешательстве сжимал вещдок в руках, переводя растерянный взгляд с покойника на Жнеца.

У-у-у-унг…

К пристани медленно подходило прогулочное судно. Довон чувствовал на себе десятки взглядов, пока поднимался на борт, но его голос звучал так же ровно, как и сотни раз до этого.

— Добро пожаловать. Этот лайнер доставит вас в Зал Суда Второго Ада. Я — ваш сопровождающий, Жнец второго ранга, Рю Довон.

Подчиняясь его указаниям, мертвецы начали подниматься на борт — скорее подталкиваемые страхом после недавней сцены, чем по доброй воле.

Несмотря на то, что салон был забит до отказа, внутри стояла тишина — куда более гнетущая, чем когда на борту было всего десять человек. Люди застыли, боясь лишний раз коснуться друг друга плечом. Проверив плату за переправу у каждого, Довон поднялся на нос корабля.

Туманный ветер обдал лицо, остужая горящую щеку. За время службы здесь Довон повидал всякое, но чтобы покойник ударил его и так открыто оскорбил — это случилось впервые.

И всё же он сдержался.

Мертвецы отчаянно нуждались в проводнике, так что в этой иерархии сил он стоял неизмеримо выше. Да и глупо было тягаться с тем, чья память вот-вот развеется по ветру под звуки погребальной песни.

«Пусть он забудет всё, а я на всю жизнь запомню вкус этой пощечины... но раз я сильнее, мне и полагается терпеть».

Он поднял глаза на Красную Птицу, с криком пролетевшую над головой, и попытался успокоиться, решив списать всё на «новый опыт». Но тишину прервал знакомый голос:

— Эй ты, говнюк высокомерный!

Тот самый мужчина покинул салон и направлялся к нему на нос корабля. А ведь на борту лайнера власть Довона была абсолютной. Ласковый ветерок, остужавший щеку, почуял добычу и мгновенно превратился в ледяной штормовой порыв. Мужчина покачнулся и, чертыхаясь, судорожно вцепился в борт.

— Твою мать! Что за херня?!

Довон, заложив руки за спину, опустил веки и посмотрел на него сверху вниз.

«Ах… Я ведь хотел просто забыть об этом, но он продолжает действовать мне на нервы....»

Взгляд Жнеца стал ледяным, в нем больше не было и тени того смирения, что на пристани. Мужчина, почувствовав резкую перемену в атмосфере, невольно попятился, охваченный необъяснимым первобытным страхом.

— Ч-что? Чего ты смотришь?!

— Вернись на место.

То, что Довон перешел на «ты», было знаком: он дает последний шанс. Лишенный грима, Жнец сейчас напоминал героя исторической драмы — статного, сурового и бесконечно далекого от всего человеческого. Его аура подавляла. У мужчины непроизвольно застучали зубы.

— И что ты мне сделаешь, а?! Слышь?! — он всё еще пытался храбриться, повышая голос, чтобы заглушить дрожь в голосе.

Довон оценил положение судна и равнодушно наблюдал за тем, как мужчина, сам того не замечая, прижимается спиной к перилам.

— Слушай сюда. Стереть тебя из бытия для меня — раз плюнуть.

— …

— Вернись на место. Третий раз повторять не буду.

Довон начал отсчитывать секунды, прищелкивая языком по нёбу. Цок. Цок. Цок.

— Да пош… А-А-А!

Внезапно тело мужчины резко качнуло назад. Верхняя часть туловища перевалилась за перила, а следом ухнули и ноги. Казалось, сама вода вцепилась в него и потянула вниз — всё произошло слишком быстро, чтобы он успел схватиться хоть за что-то.

— У-а-а-а-а!

Река Самдочхон, словно хищник, заждавшийся обеда, приняла облик исполинского дракона и широко разинула пасть. Падая, мужчина отчаянно сучил ногами в воздухе, пытаясь спастись.

— Помо... кха-пхы... кха!..

В мгновение ока река поглотила его, не оставив на поверхности даже мелкой ряби.

Обычно в таких случаях сопровождающий должен был броситься в воду и спасти Душу, но Довон лишь безучастно отвернулся. Словно и не было никакого шума. Словно река всегда была так спокойна.

По реке Самдочхон мы плывём, греби, греби…

Вскоре над рекой поплыли звуки похоронного гимна. В салоне взгляды мертвецов начали туманиться. Довон беззвучно шевелил губами, повторяя слова песни, которую слышал тысячи раз. След от пощечины на его лице бесследно исчез — кожа снова стала гладкой, будто его никто и не трогал.

Усталость навалилась уже в первую смену. Если так пошло с самого начала, то к третьей он будет выжат как лимон. А если дойдет до четвертой — весь день пойдет прахом. Хотелось поскорее высадить этих бедолаг и снова растянуться в лодке, наслаждаясь тишиной. Довон лениво разминал затекшую шею, пропуская мимо ушей второй куплет заунывного гимна.

Внезапно он вспомнил обрывок разговора Жнецов. Доричхон открыли.

«Действительно ли там так красиво? Раз все там побывали, кроме меня, значит, место стоящее... Говорили, что один лишь взгляд на озеро, залитое лунным светом, приносит покой. Интересно, правда ли это? Неужели это лучше, чем просто дремать в лодке, покачиваясь на волнах?»

Почему его закрыли именно три года назад? И как раз тогда, когда он прибыл в Реестр.

Довон задумчиво посмотрел на далекие очертания Зала Суда. Раз лес открыли впервые за долгое время, там наверняка будет толпа. А в толпе нет покоя.

Ему, живущему в вечном шуме между наглыми Жнецами и кричащими грешниками, тишина была дороже золота.

«Схожу позже. Когда там никого не будет… Хотя вряд ли там когда-нибудь будет пусто. Ну, когда станет поспокойнее…»

А пока ему нужно было сдать сто две Души и написать объяснительную, почему одна из них утонула в Самдочхоне.

✧✧✧

Кар-р! Кар-р!

Голодный крик Красной Птицы эхом разнесся по густому лесу. Он вспорол мирную тишину, нарушив покой колышущихся на ветру крон. Каждый раз, когда эти здоровенные пичуги перепрыгивали с ветки на ветку в поисках пропитания, земля под деревьями глухо гудела.

Треск-треск-треск!

Пернатые бестии недоуменно крутили головами. На деревьях не было ни единого плода. Если не считать шести ядовитых деревьев на самой опушке Доричхона, остальные были вполне съедобны, и птицы привыкли ими лакомиться. Но сегодня плоды словно испарились. Злые, голодные глаза птиц шарили по веткам, а из клювов вырывался яростный клекот.

Внезапно из густой листвы огромного дерева раздался сонный, раздраженный голос:

— Эй, блять… Вы когда-нибудь заткнетесь?

Птицы испуганно замерли. Ленивое предупреждение прозвучало для них как прямая угроза: «Закройте свои клювы, а не то пущу на жаркое». Лишившись возможности орать, птицы начали яростно топать. Земля задрожала, заходила ходуном, горы опавшей листвы протестующе зашуршали.

Листва на ветке вздрогнула, и через мгновение на вибрирующую почву мягко приземлился человек. Чха Минхёк небрежно отбросил назад длинные, до пояса, черные волосы, которые явно ему мешали. Шрам под его глазом гневно дернулся.

— Разбудили меня... Неужели вам так не терпится сдохнуть сегодня?

Он был в десять раз меньше любой из этих птиц, но в его позе не было и тени страха — только жгучее раздражение. Птицы, разинув клювы, ответили ему нестройным хором, готовые в любой момент проглотить наглеца целиком.

— Цыц. Рты закрыли и замерли.

Он лениво наклонился, подобрал тонкий прутик и сорвал длинную травинку. Траву он сунул в рот и принялся методично жевать, а прутиком кое-как перевязал волосы в хвост. Несмотря на спешку, прическа вышла довольно аккуратной.

— Как же бесит эта грива, сил нет, — проворчал он сквозь зубы и зашагал вглубь леса.

Птицы, не сводя с него глаз, двинулись следом. Минхёк подошел к огромному холму из сухих листьев и достал откуда-то лопату. Когда любопытные птицы попытались подойти ближе, он обернулся:

— Я же сказал — замерли.

Даже лишившись оружия и отбывая ссылку в облике обычного смертного, он сохранял величие, которому позавидовал бы сам Владыка Ёнчхон. И Красные Птицы не смели перечить. Даже безоружный, он излучал ту же неистовую мощь, что и в бытность военачальником.

Лопата в его руках мелькала с невероятной скоростью. Прокопав траншею длиной в семь деревьев, он наконец остановился. Из ямы пахнуло свежим ароматом фруктов. Птицы возбужденно захлопали крыльями, но Минхёк поднял руку.

— Жрать хотите?

Он оперся ногой на лопату, вонзенную в землю, и обвел взглядом обезумевших от запаха птиц. Все лесные плоды были здесь, в этой яме. Минхёк сплюнул разжеванную травинку.

— Только вот работаете вы хреново. Так что я передумал вас кормить.

Кхээ-эк!

Птицы заголосили наперебой, притаптывая лапами от нетерпения.

— А-а, «в этот раз точно всё сделаете как надо»? И я должен в это поверить?

Минхёк усмехнулся и выдержал театральную паузу под нетерпеливое карканье. Наконец, он поднял взгляд и, указывая пальцем на каждую птицу по очереди, начал раздавать приказы:

— Ты летишь к Ким Сокхо и передаешь: если он, сука такая, не принесет мне ножницы, я ему лично яйца отчекрыжу. Ты летишь к Джэгюну и узнаешь, решил ли он тот вопрос, о котором я просил. А ты…

В отличие от первых двух, третья птица замешкалась. Когда пара её сородичей синхронно взмахнула крыльями, поднялся настоящий вихрь из опавшей листвы: он ударил Минхёка в грудь, осыпая ворохом сухих листьев, и вымел из его тайника несколько припрятанных плодов. Птица, не теряя времени, жадно впилась клювом в укатившийся фрукт и, проглотив его, принялась ещё неистовее топать лапами, требуя продолжения банкета.

Чха Минхёк долго молчал, его губы едва заметно подрагивали, прежде чем он нехотя процедил:

— Ладно... Для тебя дела нет. Сделай круг над лесом и возвращайся. Считай, тебе повезло.

Птица мощно взмыла ввысь, и новая волна листвы разлетелась в противоположную сторону. Минхёк стоял в опустевшем, притихшем лесу, отрешённо глядя в пустоту, а затем резким движением выдернул лопату из земли и отшвырнул её в сторону.

Тонкая лоза, служившая подвязкой, наконец не выдержала веса густой шевелюры и с сухим щелчком лопнула. Волосы тяжёлым шёлковым водопадом рассыпались по плечам, закрывая спину до самой поясницы.

— Твою мать...

Волосы росли с какой-то пугающей, ненормальной скоростью. Если всё остальное на теле оставалось прежним, то в этих прядях словно поселился мстительный дух: стоило их обрезать или сбрить, как они тут же отрастали заново. Поначалу он пытался с этим бороться, но в конце концов устал и махнул рукой — теперь они уже едва не достигали ягодиц.

Минхёк замер, мысленно пересчитывая прожитые здесь дни.

Три года. Прошло долгих три года.

Из назначенных десяти ему оставалось ещё семь. С того момента, как он расстался с Рю Довоном, они не виделись целую вечность.

Когда-то он самонадеянно верил, что десять лет — сущая мелочь. Учитывая, сколько он уже прожил на этом свете, десятилетие должно было пролететь незаметно, тем более что в Аду время течёт куда быстрее, чем в Мире Живых. Но на деле Чха Минхёк на собственной шкуре ощутил, что такое истинная бесконечность, заключённая в каждой секунде.

Весь первый год он буквально изводил Ким Сокхо, требуя ежедневных отчётов о жизни Довона. Он не ждал, что тому будет легко, но когда услышал, что парень стоически сносит издевательства и мелочные придирки других Жнецов, Минхёк едва не сорвался. Несколько раз он был в шаге от того, чтобы с боем прорваться из Доричхона. Мысль о том, что его добрый, чистый Рю Довон вынужден прогибаться под гнётом каких-то ничтожеств, выжигала Минхёка изнутри, лишая рассудка. Однако Ким Сокхо держал оборону до последнего.

— Генерал Чха... Раз уж ты добровольно вошёл в Доричхон, сиди тихо, хотя бы для видимости. Только так мы сможем добиться одобрения прошения о помиловании.

И Минхёк смирял свой нрав. Десятки раз в день он подавлял вспышки ярости, понимая: единственный способ убрать с дороги тех ублюдков, что донимают Довона — это выбраться отсюда как можно скорее.

В какой-то момент он понял, что вести от Сокхо медленно сводят его с ума, и запретил другу упоминать имя Довона. Тогда Сокхо начал говорить сам, словно невзначай: мол, парень держится молодцом, всё такой же немногословный и стойкий, как в бытность человеком. Минхёк слушал с каменным лицом, не выдавая бушующего внутри шторма. Но то, что он перестал спрашивать, не значило, что он перестал тосковать.

Предел наступил быстро. Ему хватало одного звука «Р», чтобы в груди всё сжималось от невыносимого желания увидеть его.

— Не приходи, пока я сам не позову.

Ким Сокхо смиренно принял это условие. С тех пор Доричхон стал для Минхёка по-настоящему безмолвной тюрьмой, где компанию ему составляли лишь крикливые Красные Птицы. В этом ослепительно прекрасном мире, залитом золотым светом гигантской луны, Минхёк в полном одиночестве дотягивал свой третий год ссылки.

Три года... Он с силой провёл ладонями по лицу, ощущая сухость кожи. Время превратилось в липкую, тягучую массу. Он вспомнил какую-то дораму, увиденную мельком в мире людей: там главный герой страдал и клялся, что умирает от тоски, не видя любимую всего пару дней. Минхёк лишь криво усмехнулся этой мысли. Его собственная тоска, перевалившая за трёхлетнюю отметку, бесконечно копилась, обрушивалась внутрь него и снова застывала, превращаясь в нечто твёрдое и острое, как гранит.

Когда это чувство становилось совсем невыносимым, он смотрел на свою ладонь. Там белел шрам — след от того дня, когда он перехватил руку Рю Довона, сжимавшего осколок люминесцентной лампы. У него было множество шрамов от демонических когтей и мечей, но взгляд всегда цеплялся именно за этот.

— ...

Он медленно сжал руку в кулак. Кожа натянулась, и рубец слегка побелел и увеличился. Постояв так какое-то время с бессильно опущенными руками, Минхёк, словно окончательно смирившись с неизбежным, легко, по-звериному взобрался на дерево.

Просветы между густыми листьями вряд ли можно было назвать уютными, но места вполне хватало, чтобы пристроить усталое тело.

Широкие одежды Воина небрежно свисали с ветки. У Чха Минхёка не было зеркала, чтобы взглянуть на себя со стороны, но по тому, как болталась на плечах ткань и как остро выпирали кости на запястьях, легко было понять — он сильно исхудал. Было бы странно остаться прежним, когда на обед лишь алые пилюли, всученные Ким Сокхо, а сон превратился в тревожное забытьё.

«Твою мать... Если я вот так подохну от голода, может, хоть тогда избавлюсь от этой человеческой оболочки».

Минхёк ворочался на ветке, подставляя лицо холодному лунному свету, который пробивался сквозь листву.

Он отправлял птиц вовсе не потому, что ждал ответа. Нет, он ни разу на это не надеялся. На самом деле он хотел спросить у этих трёх пернатых тварей лишь об одном.

«Как там сейчас Рю Довон? Забыл ли он меня и живёт ли в своё удовольствие — так же сильно, как я по нему тоскую? Если он счастлив... тогда пусть всё остаётся как есть. Так будет правильно».

— ...

Минхёк медленно закрыл глаза. Ему больше никого не хотелось видеть.

✧✧✧

Перед Ким Сокхо, который уже заканчивал сборы в Мир Живых, внезапно возникла огромная туша, преградив путь с глухим звуком: Ку-ун.

Поднялось такое облако пыли, что Сокхо зашёлся в кашле, чувствуя песок на зубах. Он отчаянно замахал руками, разгоняя завесу, сквозь которую проступил знакомый алый силуэт.

— Опять ты?!

Кар!

Красная Птица, не пропускавшая его уже несколько дней, вонзила острые когти в землю и принялась яростно скрести почву, давая понять: просто так он не уйдёт. Казалось, ещё секунда — и она пойдёт на таран.

— Ты хоть объяснила генералу Чха, почему я не могу передать ему ножницы?

Птица могла сколько угодно распинаться на своём языке, для Сокхо это оставалось лишь невнятным клёкотом. Тем не менее, она расправила крылья с таким важным видом, будто совершила великий подвиг. Глядя на эту раздутую самоуверенность, Ким Сокхо лишь тяжко вздохнул.

— Ну да. Генерал Чха скорее отрежет себе волосы этими ножницами, чем додумается заколоть ими кого-то... или себя.

Птица согласно топнула лапой. Сокхо, однако, продолжал терзаться сомнениями. Всего лишь пара ножниц, но для человека достаточно одного лезвия, чтобы оборвать жизнь. Конечно, даже если Минхёк решится на крайний шаг, срок его изгнания не сократится... Да и Сокхо в глубине души знал: Чха Минхёк не из тех, кто сдаётся так просто.

«А может... он просто соскучился и использует ножницы как предлог? Мы ведь не виделись два года...»

Знал бы он, что всё так обернётся, всучил бы ему Зеркало Кармы тайком, как передачку заключённому. Но сейчас связаться с Минхёком можно было только через этих птиц или явившись в Доричхон лично. После недолгих мучений Сокхо принял решение.

— Сейчас не получится. Передай ему, что скоро я сам приду в Доричхон.

Кра-а-а-а-ак!

Птица буквально обезумела. От взмахов её крыльев поднялся такой шквал, что Сокхо едва не унесло, словно сдувшийся воздушный шарик. Он, словно заправский воин, припал на одно колено и упёрся ладонью в землю, пытаясь удержать равновесие, но ярость пернатой бестии была сильнее. Сокхо кубарем покатился по земле.

Но тут же вскочил, опасливо озираясь — не видел ли кто этого позора. Его безупречная одежда и тщательно уложенные волосы теперь были перепачканы в грязи и пыли.

— Ах ты!.. Да что этот Чха Минхёк там делает в Доричхоне, раз даже птицы ему так подчиняются?!

Секрет был прост: Минхёк лишил их самого святого — еды.

— Скажи ему, что я скоро буду! Скоро!

Сокхо попытался проскочить мимо, но острый клюв уже клацнул прямо у его поясницы, намереваясь вцепиться в мягкое место. Птица сегодня была настроена решительно: пан или пропал. Ким Сокхо, чьи бёдра и икры были налиты крепкими мышцами, припустил во всю прыть. Птица, неуклюже переваливаясь, бежала следом, уже расправляя крылья для решающего броска, как вдруг...

Кар-р-р!

Прямо в затылок птице прилетела тяжёлая корзина. Пернатая тварь резко крутанулась на месте, её глаза налились безумием в поисках нападавшего, но тут до её клюва донёсся приторно-сладкий аромат.

Из укатившейся в сторону корзины по земле рассыпались сочные лесные плоды. Птица мгновенно забыла о погоне и принялась с жадностью заглатывать угощение.

— Ха... ха...

Ким Сокхо, чьё бегство вполне могло бы называться «Поймают — убьют», наконец остановился, хватая ртом воздух. Он терпеть не мог потеть, но сейчас его лоб был буквально залит потом.

— А вы отлично бегаете.

Ли Чонъюн, который, судя по всему, наблюдал за этой картиной с самого начала, негромко похлопал в ладоши. Ким Сокхо, тяжело дыша, прижал руку к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Красная Птица тем временем окончательно потеряла рассудок от вида угощения: забыв о приказе Чха Минхёка, она самозабвенно вгрызалась в сочные плоды.

— Чонъюн-ним, вы меня просто спасли... Уф, я чуть коньки не отбросил, — выдохнул Сокхо.

— Хотите, я составлю вам компанию в Доричхоне?

— А?

Вопрос застал Сокхо врасплох — он издал какой-то неопределённый звук, не то «да», не то «что». Ли Чонъюн тем временем скользнул взглядом по птице, которая, дочиста склевав все ягоды, теперь остервенело тыкала клювом в землю, надеясь отыскать ещё хоть одну.

— Хотелось бы навестить Командира Воинов, давно мы не виделись.

— С чего бы... это вдруг? — осторожно уточнил Сокхо.

Чха Минхёк терпеть не мог Ли Чонъюна. Причина была до смешного проста: Минхёка бесило в нём всё — от манеры держаться до каждого слова.

— Я ведь, в некотором роде, на его стороне, — невозмутимо ответил Чонъюн.

Он произнёс это с такой уверенностью, что возразить было трудно. Хотя Сокхо прекрасно помнил, как Минхёк, не доверяя Ли Чонъюну даже в вопросе сопровождения Души Рю Довона, приставил к нему Сон Джэгюна для подстраховки. «С каких это пор вы стали союзниками?» — вертелось на языке у Сокхо, но он лишь молча смахнул капли пота со лба.

Хотя, если отбросить эмоции и рассуждать логически... союзник — слово верное. Именно Чонъюн, будучи начальником Довона, так умело «гонял» того в статусе стажёра, что выжал из его талантов максимум, позволив Рю Довону перепрыгнуть через несколько рангов.

— Э-э... Хорошо. Тогда я быстро закончу с бумагами в офисе и спущусь. Вам удобно будет завтра?

Ли Чонъюн мягко, почти неуловимо улыбнулся.

— Да. Мне тоже нужно завершить кое-какие дела перед уходом.

От этой вежливой улыбки Сокхо стало не по себе. «Чёрт, почему это выглядит так, будто я приглашаю его на свидание, а он деликатно уточняет время?» — он тряхнул головой, отгоняя нелепые мысли.

— Договорились. Тогда встретимся завтра в Восьмом Аду.

Ли Чонъюн кивнул с таким видом, будто ему совершенно всё равно, где именно встречаться. Ким Сокхо шмыгнул носом и поспешил скрыться в здании Реестра.

✧✧✧

— Ой, мамочки! Сколько лет, сколько зим!

— А здесь совсем ничего не изменилось. Красота-то какая!

Жнецы, идущие под руку, восторженно вздыхали, впервые за три года ступая на золотистый песок Доричхона. В этом лесу, где долгое время единственными гостями были лишь опальный Командир Воинов да крикливые птицы, всё так же сияла огромная луна. Хруст песка под ногами приятно успокаивал, словно смывая накопившуюся от бесконечной работы усталость.

Поболтав о том о сём, Жнецы уселись на берег, вытянув ноги.

— Ух... Прямо чувствую, как весь стресс уходит.

— И не говори. Давно пора было открыть это место. А то в мире людей — дёргают мертвецы, до смерти — донимают живые, а теперь ещё и эти, с Духовным Глазом, прохода не дают. Я уж думала, развоплощусь от этой нервотрёпки, честное слово.

— Может, искупаемся?

— Полотенец не взяли, так что как-то... О! Смотри, рыба!

Одна из Жнецов ткнула пальцем в дрожащую гладь. Обычно неподвижная, словно зеркало, вода Доричхона сейчас шла мелкой рябью, покрываясь сетью живых, искрящихся морщинок. Жнецы, истосковавшиеся по отдыху, восприняли это на свой счёт: мол, даже озеро радуется их приходу, и дружно захлопали в ладоши.

— Ну надо же! Ты тоже по нам скучало, да? Ох, в общежитии столько лишних глаз, даже не поболтаешь толком...

— Какая луна красивая...

— И не говори. Нам тоже нужно иногда переводить дух, иначе какая это работа!

Их беззаботная болтовня лилась бесконечным потоком, и чем громче они щебетали, тем сильнее становилось волнение воды. Глубины забурлили, на поверхность начали вырываться крупные пузыри. Жнецы, наконец почуяв неладное, осеклись и замерли, во все глаза глядя на бурлящий центр озера.

Внезапно вода с грохотом расступилась, и из бездны, вздымая каскад брызг, медленно поднялся исполинский тёмный силуэт. Жнецы вскрикнули в унисон, их голоса сорвались на ультразвук:

— А-а-а!

— Мамочки!

Одна от ужаса повалилась навзничь, дрыгая ногами, вторая застыла соляным столбом, лишь пальцы мелко и часто подрагивали.

Неведомое существо, возникшее без всякого предупреждения, поплыло к берегу. Его волосы были настолько длинными, что распластались по воде огромным веером — невозможно было понять, волосы это или копна склизких водорослей. По мере приближения «чудовища» Жнецов начала бить крупная дрожь; казалось, ещё секунда — и они опозорятся прямо здесь, на золотом песке.

— К-к-кт... К-кто вы?! К-кто это?! — взвизгнула та, что осталась стоять, заикаясь от шока.

Существо, до этого плывшее, выставляя над водой лишь глаза, наконец встало в полный рост. В расширенных зрачках Жнеца запечатлелась жуткая и одновременно величественная картина: брызги воды, разлетающиеся в лунном свете, и обнажённое мужское тело, покрытое жгутами сухих, жёстких мышц. Однако больше всего внимания — совершенно не к месту — привлекло его внушительное мужское достоинство, на котором не было ни единого волоска.

— Ох...

Вторая, не выдержав культурного шока, тоже рухнула в обморок. Виновник их бесславного падения небрежно откинул назад липнущие к лицу пряди и раздражённо дёрнул левой бровью.

— Эти-то что здесь забыли?

Это был Чха Минхёк, решивший пойти и просто помыться. Он никак не мог взять в толк: если кто и должен был испугаться, так это он сам, но почему эти клуши при виде него пустили пену и повалились вповалку? Минхёк сгреб свои волосы в охапку и принялся с силой выжимать их. Его босая нога брезгливо пнула одну из лежащих.

— Эй. Я спросил: вы что здесь делаете?

Ответа, разумеется, не последовало. Минхёк подхватил брошенное на песке полотенце, кое-как обтёрся и огляделся. Вдалеке он заметил то, чего быть не должно: ворота Доричхона, всегда запертые наглухо, оказались распахнутыми.

— Это ещё что такое...

Забыв про одежду, он так и пошёл к выходу — абсолютно нагой, лишь с полотенцем, перекинутым через плечо. Из-за проклятой гривы, которую он только что вытирал, спина снова была мокрой. Та птица, которую он посылал за ножницами к Сокхо, вернулась ни с чем, за что и была лишена пайка, так что волосы Минхёка по-прежнему усложняли жизнь.

Впрочем, сейчас это его мало заботило.

Глядя на сияющий проём ворот, Минхёк замер в нерешительности между робкой надеждой на досрочное освобождение и холодным подозрением. Стоит ли выходить? Или это ловушка?

«Как пить дать — проверяют меня».

За три года, проведённых в абсолютной изоляции, его чувства обострились до предела. В лесу заняться было нечем: в человеческом теле магические силы были заблокированы, а чтобы скостить хотя бы год срока, нужно было подавлять в себе даже те крохи мощи, что остались.

Каждый раз, когда силы покидали его, он вызывал в памяти образ Рю Довона. Он представлял, как они встретятся, как он поздоровается с ним, словно они едва знакомы, и как они начнут строить новые отношения — с чистого листа, без груза прошлого, который Минхёк тащил на себе в одиночку. Жить так, чтобы им никто не мешал.

Для этого нужно было выбраться. И как можно скорее. Даже если тело с каждым днём становилось всё слабее.

Минхёк стоял у самого порога, его бровь то взлетала вверх, то опускалась. Сделать шаг или...

— Скорее всего, генерал Чха ещё не в курсе.

С той стороны ворот донёсся голос Ким Сокхо. Судя по звуку, тот как раз входил во Врата. Минхёк замер, его голова машинально склонилась в одну сторону, затем в другую.

— ...Постойте, кажется, кто-то уже здесь, в Доричхоне?

Значит, Сокхо припёрся не один. Минхёк медленно стянул с головы полотенце. Первая мысль — хорошо, что не вышел. Вторая — какого хрена этот придурок притащился без спроса? Третья — эх, надо было всё-таки настоять на ножницах... Но закончить размышления он не успел.

— ...А? Генерал Чха! О-ох!

Ким Сокхо издал звук, подозрительно похожий на предсмертный хрип тех Жнецов в обмороке, и мешком осел на землю.

— Сокхо-ним?

Ли Чонъюн, появившийся следом, наткнулся взглядом на абсолютно нагого Чха Минхёка. Он негромко выдохнул: «Ох...» — и вежливо прикрыл глаза ладонью. Левая бровь Минхёка взлетела так высоко, что, казалось, выше уже некуда.

— Да господи! — взорвался Ким Сокхо. — Стремление к чистоте — это прекрасно, но, ради всего святого, надень на себя хоть что-нибудь!

Он в спешке сорвал с плеч свой верхний халат и протянул его другу. Минхёк даже не взглянул на предложенную одежду. Вместо этого он небрежно обмотал бёдра мокрым полотенцем, закрепив его тяжёлым узлом.

— Давно не виделись, Командир Воинов, — произнёс Ли Чонъюн, всё ещё не отнимая руки от лица.

Минхёк смотрел на незваных гостей исподлобья, с явным неудовольствием. В его голове уже зрел план: если эти двое сейчас начнут нести чушь, он вышвырнет их из Доричхона поочерёдно.

— Мы... э-э... мы можем войти? — осторожно спросил Сокхо.

— Да, Минхёк-ним. У нас есть к вам дело.

Минхёк долго молчал, испытывая их терпение. Врата за его спиной и не думали закрываться. Видимо, на этот раз их действительно решили распахнуть настежь...

Он медленно поднял правую руку. Ким Сокхо и Ли Чонъюн, словно заворожённые, проследили за этим движением. Минхёк, слегка склонив голову набок, ткнул пальцем в сторону выхода из врат.

— Ты. Вали обратно и сначала принеси мне ножницы. А ещё новую зубную щётку и побольше пасты. Ах да, гель для душа захватил? Эта дрянь кончается чертовски быстро, как её ни экономь.

Сокхо стоял, не зная, что ответить. Он ведь притащил с собой целую кучу вещей, которые могли понадобиться изгнаннику, включая те самые ножницы... Но то, что их первая за два года встреча началась с бытовых претензий, совершенно выбило его из колеи.

✧✧✧

Как только ножницы оказались в его руках, Минхёк первым делом принялся за опостылевшую гриву. Волосы были настолько густыми и тяжёлыми, что он едва мог обхватить их пятернёй. Послышался резкий, сухой хруст — чик-чик — и на песок упали первые чёрные пряди. Он кромсал их не глядя, в два захода, оставляя на концах неровные, рваные срезы. Ким Сокхо, глядя на это варварство и на то, какими клочьями теперь висят волосы на затылке друга, лишь тяжело вздохнул и отобрал инструмент.

— Генерал Чха, не вертись.

Вместо того чтобы спокойно замереть под умелыми руками Сокхо, который принялся подравнивать стрижку, Минхёк начал бесцеремонно копаться в принесённых узлах.

— Два года — срок немалый... но ты, я вижу, ни капли не изменился, — пробормотал Сокхо себе под нос, надеясь на какую-то иную реакцию.

Минхёк коротко и едко усмехнулся:

— А ты не в курсе? Говорят, если человек резко меняется — значит, скоро сдохнет.

Сокхо аж поперхнулся. «Человек». Минхёк назвал себя человеком. То ли это была горькая самоирония, то ли шутка такого уровня, которую Сокхо не мог осознать. Изгнание явно наложило свой отпечаток.

Минхёк выудил из сумки какой-то маленький острый предмет, покрутил его между пальцами и вопросительно приподнял бровь:

— А это ещё что за хрень? Бритва? Что мне с ней делать? Молиться, чтобы волосы на яйцах выросли?

Рука Сокхо дрогнула, и он чуть было не выстриг лишнего на затылке Минхёка. Беспрецедентная наглость этого преступника, который вместо благодарности сыпал издёвками, вызывала желание выбрить ему на голове «автостраду», но Сокхо сдержался.

— Умоляю... твои интимные подробности меня совершенно не интересуют.

— Тогда нахрена ты её припёр? Издеваешься, что ли, блять?

«Может, он специально называет себя человеком, чтобы не терять связь с реальностью?» — пронеслась мысль в голове Сокхо.

— Да все ими пользуются! — вскипел он, не выдержав. — Я думал, тебе тоже надо!

Он хотел было высказать всё, что думает об этом неблагодарном Воине, но слова застряли в горле. Вблизи стало отчётливо видно, как сильно исхудал Минхёк с их последней встречи. Тот казался тенью самого себя: острые лопатки, тонкие запястья — казалось, тронь его, и он рассыплется. И всё же он сидел здесь, доверяя свою голову другу.

— Ты вообще ел что-нибудь, пока меня не было? — тише спросил Сокхо, откладывая ножницы.

Минхёк привычным жестом, словно отгоняя назойливую муху, стряхнул с плеч остриженные волосы.

— Ты же сам давал мне ту дрянь, что сделала Кумихо.

Он имел в виду те самые алые шарики, которые Кё Субок раздобыл у лисицы. Когда Сокхо навещал его в начале ссылки, он строго-настрого велел принимать по одной штуке в день. Но таблетки были такими крошечными, что отсчитывать их по одной Минхёку быстро надоело.

Он просто зачерпывал их горстью и глотал. Иногда три, иногда больше десяти. А бывало, пропускал несколько дней, и тогда на него наваливалась такая свинцовая усталость, что он проваливался в беспамятство на сутки.

Во время этого сна его тело горело, будто пожираемое изнутри невидимым пожаром, но он не просыпался. Напротив, после такой «отключки» ему становилось легче. Поэтому он продолжал игнорировать дозировку, чередуя приступы жара и долгий, тяжёлый сон.

Поразительно, но в человеческом теле он умудрился продержаться в Доричхоне три года. Почти ничего не ел, кроме редких лесных плодов и воды из пруда, иссох до костей, но жизнь в нём теплилась с каким-то яростным упрямством. Словно внутри пустой оболочки продолжало гореть неугасаемое пламя.

— Так зачем припёрлись? И что это за придурки были на берегу? — Минхёк резко сменил тему, заметив сочувствие в глазах друга. Жалость была последним, в чём он нуждался.

Сокхо вздохнул. Он хотел спросить о самочувствии, о странных реакциях организма, но промолчал. Они знали друг друга слишком долго и слишком хорошо.

— Вход в Доричхон решено открыть для посещения.

— О-о, блять. И что, теперь мне и в озеро залезть нельзя будет?

— Нет, не в этом дело. Будут установлены часы посещения, так что ваши графики не пересекутся. Это не доставит тебе особых хлопот, не переживай.

— Слушай, если вам так хочется превратить это место в проходной двор, просто закопайте меня на нижнем ярусе Поля Наказаний на оставшиеся семь лет. Так всем будет проще, не находишь?

Минхёк язвил, но было заметно, что его былая угрожающая мощь значительно поутихла. Для любого другого он всё ещё оставался воплощением опасности, но для Ким Сокхо он сейчас выглядел как раненый зверь, пытающийся огрызаться из последних сил.

«Боже... Он выглядит таким... хрупким».

Это слово — «хрупкий» — никак не вязалось с образом великого Командира Воинов, но Сокхо с горечью видел лишь слабую, едва заметную алую дымку энергии, всё ещё мерцающую вокруг Минхёка.

Минхёк повертел в руках тонкую веточку, словно заправскую сигарету, и с тихим вздохом отбросил её в сторону.

— Я думал, вы обосновались здесь с бόльшим комфортом, раз уж забрались в самую чащу. Но вы даже деревья не тронули.

Из тени деревьев неспешно вышел Ли Чонъюн, сопровождая своё появление коротким, почти светским замечанием. Место, где укрылся Чха Минхёк, находилось в самой глубине Доричхона — там, куда почти не дотягивался призрачный свет гигантской луны. Здесь всегда царила одна и та же температура: не холодно и не жарко. Здесь не было насекомых, не нужны были одеяла. Постелью Минхёку служила крепкая ветка, а подушкой — собственная рука. Кроме чистоты, он не желал и не требовал ничего.

Доричхон был местом пугающего, абсолютного спокойствия. И в этом заключалась кара Чха Минхёка: наказание миром, в котором ничего не происходит. Для Командира Воинов, который всю жизнь нёс на своих плечах судьбу шумного, вечно воюющего мира, этот покой был изощрённой пыткой.

Иногда эта безмятежная красота наваливалась на него тяжестью вечности, вызывая приступы удушливой тошноты. В такие моменты внутренности скручивало узлом, и желчь подступала к горлу. Он вцеплялся в корявый корень дерева, и пока его рвало накопленной горечью и раскаянием, перед глазами неизменно всплывала та самая ночь. Ночь, когда он оставил Рю Довона.

«Я так хотел... так хотел увидеть вас, прийти быстрее... Но я опоздал... слишком поздно...»

Слабый, прерывистый шёпот. Гаснущий свет голубых глаз. Кончики пальцев, которые он не мог выпустить из своих рук до самого конца.

«Проклятье... Опять».

Минхёк, грубо оттолкнув Ли Чонъюна, метнулся в сторону и буквально рухнул на колени перед деревом, вцепившись в него так, что костяшки пальцев побелели. Ким Сокхо, не успев даже слова вымолвить, в ужасе наблюдал, как содрогается спина друга от приступов рвоты. Чонъюн, которого едва не сбили с ног, лишь бесстрастно коснулся языком нёба.

— Его состояние куда серьёзнее, чем я предполагал, — вполголоса произнёс он.

Сокхо сглотнул, чувствуя, как в горле встал ком. Минхёк долго не мог подняться, прижимаясь лбом к холодной коре, прежде чем, пошатываясь, наконец встал на ноги.

— Проваливайте. Оба. С воротами я сам как-нибудь разберусь.

Хриплый голос выдавал его предельное истощение; в нём слышалась лишь мольба о том, чтобы его оставили в покое. Ким Сокхо попытался унять дрожь в руках. Он и раньше догадывался, что снадобье Кумихо — не панацея. Наверняка и Кё Субок, добывший его, не питал иллюзий. Это была лишь попытка хоть немного приглушить боль. Ведь невозможно человеку — будь он даже великим Чха Минхёком — долго выживать в Аду, когда его тело фактически медленно умирает.

И всё же... гордый Командир Воинов, который никогда не позволял себе слабости, только что на их глазах рухнул на колени. Будь он в прежней форме, он бы уже сыпал угрозами смерти любому, кто видел его таким, но сейчас он просто стоял, делая вид, что ничего не произошло.

Сокхо с трудом подавил рвущиеся наружу слова. Три года в Доричхоне. Чха Минхёк медленно угасал.

— Минхёк... — позвал он, но голос сорвался.

Минхёк проигнорировал его. Он прошёл мимо друзей к озеру и сел на корточки, чтобы умыться и прополоскать рот. Глядя на его поникшие плечи, Сокхо перевёл взгляд на Ли Чонъюна. Тот с непроницаемым лицом изучал своё Зеркало Кармы, но, почувствовав на себе взгляд Стратега, вежливо улыбнулся.

— Прошу прощения. Возникли дела, мне пора идти.

— Что-то срочное?

— Хм. Скорее, дело, в котором мне нужно прояснить намерения одного человека. На Самдочхоне случился небольшой инцидент, я решил не придавать ему значения. Но вот ситуация повторилась.

— Что? Неужели... это связано с ним? — Сокхо пальцем начертил в воздухе иероглиф «Рю».

Даже став человеком, Минхёк не мог не услышать имя Довона на таком расстоянии, поэтому приходилось прибегать к подобным шифрам. Ли Чонъюн скользнул взглядом по Минхёку, который как раз возвращался от озера, вытирая лицо, и едва заметно кивнул.

— Какая досада. Почему именно сегодня... — прошептал Сокхо, стараясь сохранить невозмутимый вид перед приближающимся другом.

Чонъюн убрал артефакт в складки одежды и слегка поклонился Минхёку.

— Я откланяюсь первым. Наслаждайтесь вашим воссоединением. До встречи.

Он направился не к главным воротам, а в самую чащу. Там, в самом сердце леса, находился тайный портал, пробитый когда-то самим Минхёком — аварийный выход, ведущий прямиком в Восьмой Ад, о котором знали лишь единицы.

Минхёк принялся рыться в вещах, достал самокрутку, которую принёс Сокхо, и глухо спросил:

— Этот индюк зачем припёрся?

— Да... просто порталы открыли, вот он и решил зайти, поздороваться заодно.

— С каких это пор мы с ним такие друзья?

Сокхо не решился признаться, что Чонъюн ушёл из-за Довона. Он с замиранием сердца наблюдал за тем, как Минхёк сосредоточился, пытаясь высечь искру на кончике пальца. Маленький огонёк вспыхнул, поджёг край самокрутки и тут же погас.

— Командир, я давно хотел спросить... Как ты вообще научился управлять огнём?

Огонь, который подчинился Минхёку, едва теплился. Будь он сейчас в Мире Живых, человеческое тело не стало бы помехой для магии. Но здесь, в Аду, плоть и кровь становились обузой, высасывая силы и лишая способностей.

Даже этот крохотный огонёк дался ему с трудом — плечи Минхёка заметно поникли. Сизый дым медленно поплыл между деревьями. Он глубоко затянулся, но тут же зашёлся в сухом, мучительном кашле.

— Блять, даже курить нормально не могу... — прохрипел он, втирая окурок в землю и убирая его обратно в сверток. — А тебе-то какая печаль до моего огня?

— Ну, огонь — это исключительная сила Владыки... Я был поражён, когда увидел, как легко ты с ним справляешься.

Сокхо ожидал, что прежний Минхёк тут же начнёт хвастаться своей мощью, мол, знай наших.

— Оставь. Я устал. Хватит ворошить прошлое, проваливай.

Но Минхёк лишь закрыл глаза, прислонившись спиной к дереву, всем видом показывая, что разговор окончен. «Прошлое...» Сокхо вспомнил тот хаос, который он видел через Зеркало Кармы в день ссылки друга, и понял, что ляпнул лишнее.

— Ладно, я пойду, — он поднялся и отряхнулся. — Если что понадобится — не гоняй этих бедных птиц, я сам буду заходить. И... в Доричхоне сейчас будет шумновато из-за посетителей, потерпи немного. Пожалуйста.

Ким Сокхо аккуратно составил раскрытые узлы с вещами рядом с другом, задержав долгий, полный затаённой тревоги взгляд на его мертвенно-бледном лице. Ноги Стратега казались налитыми свинцом, шаги давались с трудом. В глубине души он отчаянно надеялся, что Чха Минхёк не выдержит и спросит о Рю Довоне. Ведь они так долго не виделись.

Если бы он только спросил, Сокхо тут же заверил бы его: «Тебе не о чем беспокоиться. Довон держится молодцом, он невероятно сильный, и скоро наверняка придут благие вести». Он так хотел хоть немного облегчить ту ношу, что Минхёк добровольно взвалил на свои плечи.

На самом деле, Сокхо согласился на открытие Доричхона во многом из-за Минхёка. Рю Довон был единственным из обитателей Реестра, кто ещё ни разу не ступал на эти земли. Даже если Довон холоден и безучастен, в нём могло проснуться простое любопытство, и тогда их случайная встреча стала бы неизбежной. Сокхо искренне верил, что если Минхёк увидит Довона хотя бы издалека, в него вдохнётся новая жизнь. Пусть Довон потерял все воспоминания о земном прошлом и их отношения придётся выстраивать с чистого листа — это всё равно лучше, чем медленное угасание в одиночестве.

Однако Чха Минхёк хранил молчание до тех пор, пока Сокхо не скрылся за пеленой Врат. Вероятно, он сам подумал о Довоне, едва услышав новость об открытии леса. Поняв, что гордость друга не позволит ему заговорить первым, Сокхо с тяжёлым сердцем покинул Доричхон.

— ...

Когда в лесу снова воцарилась звенящая пустота, Минхёк открыл глаза. Вдалеке поверхность пруда, залитая лунным светом, переливалась призрачным серебром, и в этих бликах ему на мгновение почудился знакомый силуэт: прямая спина и мягко колышущийся подол форменного халата.

— Ты... — сорвалось с его сухих губ.

Минхёк судорожно закрыл лицо ладонями, пытаясь отогнать видение. Это была лишь очередная игра воображения, одна из тех галлюцинаций, что преследовали его все эти годы. Ничего не изменилось: он по-прежнему один. И даже если призрак станет реальностью, время для их встречи ещё не пришло. Но почему тогда от одного лишь мимолётного образа сердце заходится в неровном ритме, а к горлу подступает знакомый комок?

Минхёк не стал искать ответ. В этом не было никакого смысла.

✧✧✧

Шестой Ад, известный как Великое Хранилище, представлял собой исполинское здание, где хранилось всё: от текущей документации между мирами до личных дел каждой Души. Его ещё часто называли Вселенской Библиотекой. Огромные стеллажи, уходящие в бесконечную мглу, образовывали настоящий лабиринт, в котором легко можно было плутать днями, если потерять бдительность.

Обычно Жнецы использовали Зеркала Кармы в качестве навигатора, но даже это не всегда спасало — просьбы о помощи от заблудившихся сотрудников раздавались здесь по нескольку раз на дню.

То, что Ли Чонъюн назначил встречу именно здесь, а не в кабинете, означало одно: разговор должен остаться строго между ними. Рю Довон, ещё не имевший собственного артефакта-Зеркала, замер у входа в Архив, закрыл глаза и по памяти восстановил путь к рабочему месту начальника.

Довон был промокшим до нитки. Тяжёлые капли срывались с полей его шляпы-кат и с мерным стуком разбивались о каменный пол. Виной всему был инцидент на переправе. Обычно порядок на причале обеспечивали шесть-семь Жнецов, чей состав менялся в зависимости от смены, но сегодня на службу вышли лишь двое старших. И это в «Час Мё», когда поток мертвецов был самым плотным.

Довон горько усмехнулся про себя, вспомнив, что сегодня была очередь Юн Хэпхёна. Видимо, высокородный Жнец третьего ранга решил выразить своё недовольство недавними событиями таким мелочным способом — просто не явившись.

— Почему вы не поддержали их забастовку? — спросил Довон у двоих оставшихся коллег.

Те лишь испуганно переглянулись, потирая руки. Они ждали, что Довон начнёт расспрашивать о прогульщиках, но он спросил совсем о другом.

— Ну... работы ведь много... — пробормотал один.

— Да и тебе одному было бы не справиться... — добавил второй, пряча глаза.

Довон посмотрел на них долгим, пронизывающим взглядом, а затем его губы тронула вежливая, но холодная улыбка.

— Понимаю. Благодарю за помощь. Нас всего трое, рук будет не хватать, но я приложу все усилия.

Несмотря на мягкий тон, в его глазах на мгновение вспыхнул такой ледяной блеск, будто он готов был лично отправиться на поиски Юн Хэпхёна и вытрясти из него душу. Испуганные коллеги поспешили отвернуться.

А затем, во время первой ходки, всё окончательно пошло наперекосяк. Один из мертвецов, с самого начала извергавший проклятия, внезапно выкрикнул, что раз он уже мёртв, то бояться ему нечего, и сиганул в реку Самдочхон ещё до того, как лайнер причалил. Его безумный порыв, словно искра в сухой траве, передался остальным — ещё несколько Душ, поддавшись панике или отчаянию, с громким плеском бросились в воду вслед за ним.

Перепуганные старшие Жнецы метались по палубе, тщетно пытаясь утихомирить вопящих покойников, в то время как Рю Довон, не раздумывая, бросился в ледяные воды Самдочхона. Именно поэтому сейчас он стоял в Архиве, напоминая собой промокшее речное привидение.

— Ха-а...

У него не было и минуты, чтобы переодеться: из Зала Суда его вызвали прямиком в Шестой Ад.

«Там же кругом бумага... Я всё залью водой, если войду в таком виде» — подумал Довон и замер на пороге.

Медля, он снял шляпу-кат и стянул тяжёлый от воды дурумаги. Нижняя одежда — чёрный чханъот из тонкой ткани — облепила тело, как вторая кожа. Холодная влага пробирала до костей, но без верхней одежды он хотя бы не выглядел таким громоздким. Довон принялся выжимать края рукавов и полы рубахи, а затем расслабил промокший, налившийся свинцом пояс.

Голышом входить нельзя, но в таком виде — уже терпимо. Оставив шляпу и халат в углу, Довон вошёл в Архив. Он чётко следовал внутренней карте, проходя мимо бесконечных стеллажей к рабочему месту Ли Чонъюна.

Миновав сотни рядов, он достиг зоны, где висела густая, почти осязаемая стена тумана, за которой не чувствовалось и капли влаги. Довон обернулся: за ним тянулась цепочка тёмных мокрых следов.

— Командир. Жнец второго ранга Рю Довон прибыл.

Из-за пелены донёсся знакомый спокойный голос:

— Да. Входите.

Туман разошёлся, открывая проход, похожий на дверной проём. Довон шагнул внутрь и склонился в поклоне перед Ли Чонъюном, который сидел за столом, изучая массивный том Книги Судеб. Чонъюн поднял голову и медленно, с нескрываемым интересом оглядел Довона, выглядевшего как промокший под ливнем зверёк.

— Ваш вид оставляет желать лучшего.

— Вы и сами всё знаете, — ровным тоном отозвался Довон.

Не было смысла объясняться: Чонъюн наверняка наблюдал за всем через Зеркало Кармы. Тот лишь вальяжно откинулся на спинку кресла.

— Знаю. Потому и позвал только вас.

Это был негласный приказ объяснить, что он думает о саботаже старших коллег. Довон не стал вытирать каплю воды, застывшую на кончике его подбородка; он просто ждал, пока она сорвётся вниз. Главное — не капнуть на Книгу Жизни и Смерти, это было бы фатально.

— Разве вы не видели это в Зеркале?

Чонъюн прищурился, в его взгляде промелькнула искра азарта.

— И что же я должен был увидеть? Например то, что Жнец третьего ранга Юн Хэпхён в очередной раз решил выплеснуть на вас личную неприязнь и устроил забастовку?

«Ну вот, опять. Всё он знает, но заставляет говорить». Довон промолчал, безучастно глядя на корешки книг.

— Хм. Какое-то чрезмерное просветление, вам не кажется? Насколько я знаю, вы далеко не святой... Неужели вы собираетесь это терпеть? — Чонъюн провокационно улыбнулся.

Довон опустил голову и прикусил губу.

Он терпел не из смирения. Просто Юн Хэпхён не стоил его усилий. Довон вполне мог справиться с мертвецами в одиночку, даже если бы те двое испуганных подчинённых не вышли. Низкий ранг не означал отсутствия силы.

Он разжал зубы и со вздохом ответил:

— Я просто буду стараться ещё усерднее.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Ли Чонъюна.

— Раз это случилось впервые, я научу вас, как действовать в подобных ситуациях, если они повторятся.

Он встал и медленно пошёл вдоль стеллажей с секретными документами, скользя по ним холодным взглядом.

— Прежде всего, вы должны прибежать ко мне, своему начальнику, объяснить ситуацию и потребовать для них заслуженного наказания.

Слушая этот «совет», звучащий почти как издевательство, Довон едва сдержал сухую усмешку. «Стать обычным ябедой? И так все шепчутся за спиной, что я заделался любимчиком командира».

— Нет. В этом нет необходимости.

Чонъюн замер, не оборачиваясь.

— Я предложил вам самый быстрый и эффективный способ. Он вам не по душе?

— Вопрос не в том, нравится мне это или нет. К подобному я уже привык, это не причиняет мне вреда, так что я могу просто проигнорировать ситуацию. Рано или поздно им самим надоест беситься. Зачем мне тратить на это силы?

— Хм-м... — Чонъюн задумчиво кивнул, признавая логику его слов. — Тогда как насчёт другого способа? Его можно использовать лишь однажды. Но не уверен, что ваша добрая душа на это способна.

«Он точно надо мной издевается...» — Довон хотел было огрызнуться, но внезапно нахмурился.

Вспышка резкой, острой боли пронзила голову, заставив его тело непроизвольно напрячься.

«Чёрт, почему именно сейчас...»

Боль пульсировала в висках, но он заставил себя стоять прямо. Хорошо, что Чонъюн стоял спиной — нельзя было показывать слабину. Защитная реакция Довона постепенно перерастала в навязчивое желание скрывать любую уязвимость от всех окружающих.

Чонъюн медленно развернулся и впился взглядом в лицо Довона, сохраняющее маску ледяного спокойствия.

— Возможно, сейчас ещё слишком рано говорить об этом, но я уже давно наметил вас, Довон-саза, своим преемником на пост Командира Жнецов.

— Что?!

Довон, чьё лицо обычно не выражало ничего, кроме вежливого безразличия, не смог скрыть крайнего изумления. Новость была настолько нелепой и шокирующей, что даже головная боль, собиравшаяся расколоть его череп, на мгновение отступила. Чонъюн, явно ожидавший такой реакции, снова мягко улыбнулся.

— Что такое? Удивлены?

— Командир, я...

— Думаете, почему я общаюсь с вами на «вы» и прощаю вам столько оплошностей? Почему вызываю сюда какого-то Жнеца второго ранга?

— ...

— Немного логики — и ответ станет очевиден.

И это было правдой. Ли Чонъюн был беспощаден к своим подчинённым. Он считал, что каждый, кто носит шляпу Жнеца и служит в Реестре, обязан выполнять работу безупречно, а если и совершит ошибку — должен уметь исправить её самостоятельно.

Но для Рю Довона это правило не работало. Чонъюн был к нему необъяснимо снисходителен, и эта снисходительность проявлялась в том, что он гонял Довона «в хвост и в гриву», нагружая работой сверх всякой меры.

Довон и сам догадывался, что львиная доля тех непосильных задач, которыми его заваливали старшие Жнецы, исходила от самого Ли Чонъюна. Тот смотрел сквозь пальцы на то, как «деды» помыкают новичком, хотя обычно пресекал подобное на корню.

Поэтому Довон, как бы тяжело ему ни было, молча выполнял всё, что поручали. Он ни разу не пожаловался, ни разу не попросил пощады. И ту жуткую боль в голове он скрывал по той же причине.

Честно говоря, придирки коллег его почти не трогали. Его лишь мучил вопрос: зачем Ли Чонъюну всё это нужно? И сегодня он получил ответ. Оказалось, его готовили в Командиры. Довон не выдержал и издал короткий, саркастичный смешок.

— Как вы сами заметили, я всего лишь Жнец второго ранга. О таких должностях я даже не помышлял.

Когда Жнец получает повышение, перед ним открываются три пути: стать Стратегом, Чхаса или Воином. Для Рю Довона всё это было делом далёкого будущего, призрачным и туманным.

— Неужели вы думаете, я завёл этот разговор лишь для того, чтобы послушать ваши скромные отговорки? — Ли Чонъюн прямо заявил, что Довон — единственный кандидат. В его голосе звучала непоколебимая уверенность: если однажды тому придётся выбирать, он без сомнений выберет стезю Чхаса.

— Командир.

— Ах, неужели вы мечтаете стать Стратегом или Воином? Я лишь заранее помечаю территорию, чтобы вы не вздумали смотреть в ту сторону.

— Чонъюн-ним, послушайте же...

— Я ведь всё равно проигнорирую ваши слова, сочтя их недостойными внимания, и продолжу говорить о своём, верно?

— Ха-а...

Довон тихо выдохнул. Почему этот человек бывает таким несносным и упёртым?

— Я и дальше буду нещадно гонять вас, Довон-саза. Чтобы занять моё место, вы должны выдержать куда больше, чем сейчас. Вы ведь справитесь?

— ...

— Если не собираетесь вечно прозябать в низших рангах, придётся постараться. Считайте это своего рода фаворитизмом, если угодно.

Ли Чонъюн видел всё. Он выжидал, наблюдая из тени, а затем наносил точный удар — словом или действием. Именно за эту проницательность, граничащую с жестокостью, подчинённые и боялись своего командира.

Довон смахнул со лба каплю воды, затерявшуюся в складках повязки-мангона. Это было искушение, приправленное сладким ядом. Будь он зелёным стажёром, он бы отказался, но теперь, когда он знал о внутреннем устройстве Ада слишком много...

— И в чём заключается ваш метод?

Перемена в его настроении была мгновенной, словно стёртая капля воды. Ли Чонъюн, явно довольный таким поворотом, поудобнее устроился в кресле и, опершись локтями о стол, поднял указательный палец.

— Бунт. Я разрешаю вам нарушить субординацию. Ровно один раз.

Утихающая было головная боль вспыхнула с новой силой. Довон ожидал чего-то действительно стоящего, а услышал...

— Вопрос не в том, что я не могу этого сделать, а в том, почему я должен.

— Именно поэтому вы обязаны сделать это хотя бы раз. А я, в свою очередь, вынесу вам «соответствующее» дисциплинарное взыскание.

— Ха-а...

Если он совершит этот «бунт» и понесёт официальное наказание, сплетни о том, что он прячется за широкой спиной Командира, утихнут сами собой. Довон провёл влажной ладонью по лицу.

Там, где он стоял, вода с одежды натекла в небольшую лужицу. Температура тела упала, его наверняка должен был бить озноб, но Довон стоял неподвижно, и лишь мышцы, туго обтянутые мокрой тканью, иногда едва заметно перекатывались под кожей.

Спустя долгое время Довон наконец заговорил:

— И каков предел? Могу ли я дойти до грани развоплощения?

Ли Чонъюн картинно вскинул брови, изображая крайнее изумление.

— Ого. Похоже, у вас накопилось немало желания поквитаться?

— Вовсе нет.

— Не калечьте его физически. Души мертвецов и так напуганы, не стоит их шокировать лишний раз.

— ...Я понял.

Чонъюн удовлетворённо улыбнулся на этот лаконичный ответ и перевернул страницу Книги Судеб, пестревшую именами людей, чьи дни были сочтены.

Как он и ожидал, Довон не стал расспрашивать о деталях наказания. Они поняли друг друга без лишних слов. Когда Чонъюн небрежно махнул рукой, отпуская его, Довон замялся, но всё же решился спросить:

— Могу я задать ещё один вопрос?

Чонъюн поднял взгляд:

— Слушаю.

— Насколько вы близки со Стратегом Юн Хагуном?

Вопрос о Хагуне прозвучал совершенно внезапно. Прежде чем осознать его подоплёку, Чонъюн вдруг весело, открыто рассмеялся.

— Мы не близки. И даже при разных должностях, этот Стратег по рангу стоит гораздо ниже меня.

— Ясно.

На этом странный разговор был окончен. Довон отвесил церемонный поклон, и на его спине сквозь мокрую ткань чётко проступили острые лопатки. Ли Чонъюн негромко произнёс ему вслед:

— Когда станет совсем невмоготу от раздражения, сходите в Доричхон. Вам там понравится.

Довон на мгновение замер, затем снова поклонился и скрылся в тумане. Ли Чонъюн ещё долго смотрел на сиротливую лужицу воды, оставшуюся на полу, прежде чем достать чистый бланк и начать составлять приказ о дисциплинарном взыскании.

✧✧✧

Ему снился сон. Сон, в котором весь мир был поглощён густым, вязким багрянцем. Всё, что видел Чха Минхёк, казалось алым, будто он смотрел на реальность сквозь кровавые стёкла.

«Блять... чертовски больно...»

Стоило осознать, что это лишь видение, как реальность отозвалась невыносимой мукой — словно кто-то медленно проворачивал клинок в открытой ране. Но Минхёк не мог пошевелиться. Он так и лежал в луже собственной крови, задыхаясь от жара. Алая капля, сорвавшись с мокрой пряди волос, мягко шлёпнулась ему на щеку.

«Как же я докатился до такого состояния?..»

Он просто не хотел, чтобы Рю Довон страдал. Ради этого он пришёл к своему Владыке с единственной просьбой: пусть смерть Довона будет безболезненной, пусть он пересечёт Линию смерти в своём человеческом облике. Это было дерзко, это было почти невозможно. Это была его надежда, за которую пришлось платить.

Надеялся ли он на милосердие Царя Ёнчхона? Никогда. Но любовь — этот дорогой и беспощадный инстинкт — заставила даже Минхёка, не привыкшего склонять голову, изнывать от отчаяния.

Его дрожащие пальцы нащупали рядом с собой тёплую, липкую жидкость.

Больно.

Всю свою жизнь он не выпускал меча из рук. Клинок был его гордостью, его сущностью. С мечом в руках он был непобедим, и никто не смел бросить ему вызов.

Конечно, за эту силу пришлось платить годами изнурительных тренировок: Минхёк падал, разбивался в кровь, ломал кости. Не раз и не два он задыхался от боли, не в силах сделать и вдоха. Но каждый раз он вскакивал, сжимая рукоять меча.

Так было нужно. Так было правильно. Он был единственным телохранителем своего господина.

И поэтому верный Воин Чха Минхёк не чувствовал обиды на Владыку, который сейчас превращал его тело в руины. Окровавленная рука бессильно дёрнулась. Жар, блуждающий по венам, словно зажигал огни в каждой клеточке его существа, пробуждая спящие чувства.

«Стань сильнее».

Миллионы ощущений слились в один-единственный голос, звучащий лишь для него. Тело горело, горло превратилось в растрескавшуюся пустыню. Казалось, огонь высасывает всю влагу, превращая его в пепел. Эта боль была несравнима с той, что он испытывал во время тренировок с мечом. Даже когда он учился владеть клинком, подаренным господином, всё было иначе.

«Раз у тебя появилось то, что ты хочешь защитить, ты должен сделать это, даже если придётся разорвать свою жизнь в клочья».

Голос Владыки отдавался эхом в его сознании.

«Вот о чём ты должен просить меня. Теперь ты понимаешь?»

Стать сильнее.

Минхёк и без того был достаточно силён, чтобы повергнуть любого, но Царь требовал невозможного.

У него не было сил даже на то, чтобы возмутиться завышенным требованиям. Он метался в беспамятстве, боясь, что сейчас сам превратится в огненный ком. Однако снаружи всё выглядело иначе: его тело лежало неподвижно, а лицо оставалось безмятежным, словно он видел сладкие сны.

Можно ли назвать это борьбой? Ситуация была за гранью понимания, но ощущалась пугающе знакомо. Нет, сражаться в одиночку против целой армии было куда проще.

Минхёк с трудом принимал в себя силу дракона, вживляемую в его клетки и сосуды. На него обрушилась мощь, от которой любой другой давно бы рассыпался прахом. «Я же сгорю к чертям, блять!..» — беззвучный крик застыл в горле. Сердце колотилось на пределе возможностей, дыхание срывалось, но внешне Минхёк по-прежнему казался глубоко спящим.

«Десять лет. За это время ты должен подчинить эту силу».

Голос Царя Ёнчхона въедался в каждую обожжённую клетку.

Минхёк не открыл глаз даже тогда, когда Владыка велел Ким Сокхо войти в покои. Слишком горячо. Слишком больно. Слишком мучительно. Несмотря на то что вся боль мира обрушилась на него, а сознание твердило, что нужно немедленно бежать к Рю Довону, он не мог шевельнуть и пальцем. С другой стороны, он был даже рад, что никто не видит его в таком состоянии.

Он пытался впитать эту ярость огня в себя. Это было не то же самое, что рваная рана от меча или сломанная кость — это пламя пожирало его изнутри, не оставляя места для вдоха.

«Генерал Чха. Слушай внимательно. Перед теми, кто придёт за тобой, ни в коем случае не выдавай Кандидата в Жнецы...»

«Блять, что он несёт...»

Он чувствовал, как Сокхо перекладывает его на мягкую постель, пытался запомнить советы друга, но половина слов пролетала мимо. Он хотел слушать, но боль была слишком, слишком сильной.

И вот когда он наконец открыл глаза...

Первым делом Минхёк стёр с лица влагу — то ли пот, то ли остатки крови — и переоделся в одежду, которую заботливо приготовил Сокхо. Затем он сменил испорченное постельное бельё и настежь распахнул окно. Это было почти инстинктивное движение — ему нужен был воздух.

Он опёрся о подоконник, и повреждённая лодыжка отозвалась резкой болью. Минхёк подавил стон, и в тот же миг энергия, дремавшая в его теле, вспыхнула ярким пламенем.

«С ума сойти. Что это за чертовщина?»

Глядя на свои руки, он осознал, чем именно поделился с ним Царь Ёнчхон. Это был огонь — исключительная, божественная сила самого Владыки.

Даровать после меча ещё и свою силу! По всем законам приличия он должен был пасть ниц и благодарить господина за такую милость, но, честно говоря, Минхёку было трудно даже дышать. Лодыжка, которую сломал Царь и которую потом вправлял Сокхо, двигалась тяжело, словно налитая свинцом. Но Минхёк, не колеблясь ни секунды, шагнул с подоконника в пустоту.

Воспоминания о том, как он, отыскав Рю Довона через Зеркало Кармы, едва ли не летел к нему, в памяти стёрлись, оставив лишь смутные, рваные образы. Холодный асфальт, проливной дождь и распростёртое, безжизненное тело Довона в луже воды — эта картина выбила почву из-под ног, заставив рассудок помутиться. Он помнил, как прижимал к себе дрожащего юношу, как сквозь пелену паники пытался вспомнить наставления Ким Сокхо и что-то бессвязно выкрикивал, но всё перекрывало одно леденящее осознание: Довон был слишком холодным. «Довон-и никогда не был таким... У него не может быть такой низкой температуры...»

К горлу подкатила тошнота. Этот приступ мути был настолько осязаемым, что Минхёк окончательно убедился: он всё ещё во власти тяжёлого сна.

Отправив Довона за Линию смерти и оказавшись в Доричхоне, Минхёк ни на секунду не задумывался о том, как ему, человеку, выжить в этих лесах долгие десять лет. Если есть воля к жизни — способ найдётся. Будет ли его оболочка человеческой или нет, он собирался выгрызать каждый день своего существования. В тот момент в его голове не было места для него самого — все мысли, до последней капли, были заняты лишь судьбой Рю Довона.

— А, чёрт...

Вечная история. Он был уверен, что спит, видел сон, но в какой-то момент грани стирались, и кошмар бесшовно синхронизировался с реальностью. Минхёк с силой провёл ладонью от груди к солнечному сплетению, стараясь унять тошноту. От бесконечных приступов рвоты в горле застыл привкус желчи — едкий и отвратительный.

Тем не менее три года, проведённые в изоляции в этом ослепительно-мирном Аду, подарили ему нечто новое: несвойственную прежде рассудительность.

«Блять, да почему я всё ещё жив? Я почти не жру, сплю урывками... Почему я не сдох?»

Сначала он клялся себе, что выживет вопреки всему, а теперь сам же недоумевал, почему смерть обходит его стороной. Противоречие казалось абсурдным, но если вдуматься, в нём была пугающая логика. В прошлые времена, когда он вместе с Ким Сокхо спускался в мир людей в человеческом обличье, они не выдерживали и пары дней, погибая в сражениях. Чха Минхёк стал первым, кто продержался в Загробном Мире в облике смертного целых три года.

Конечно, если очень захотеть — выживешь. Он и сейчас так считал. Но был огромный разрыв между тем, когда тобой движут лишь голые инстинкты, и тем, когда в голове выстраивается чёткая иерархия смыслов, рождая холодный расчёт. Человеческий век ограничен. Как бы ни была сильна воля, у плоти есть предел. И это правило работало даже в Мире Живых, что уж говорить о преисподней.

— ...Десять лет.

Минхёк вновь и вновь прокручивал в голове срок своего приговора. Десять лет...

Владыка приказал: «За десять лет ты должен подчинить себе дарованную силу».

«Так, ещё раз. Десять лет — мой срок. И за эти же десять лет я должен сделать этот огонь своим. При этом я ставлю рекорды выживаемости в теле смертного...» Ситуация была настолько странной, что не вызывать подозрений она просто не могла.

В голове Минхёка зародилось смелое предположение. «А что, если я уже... не совсем человек?»

Именно ради проверки этой догадки он так яростно требовал у Сокхо ножницы, прикрываясь отросшими волосами. В глубине души он не верил, что Царь Ёнчхон действительно превратил бы своего лучшего Воина в обычного смертного за нарушение запрета. Это было бы слишком просто.

Царь Ёнчхон — Владыка всех кругов Ада. И каким бы сильным ни был Минхёк, принять в себя мощь правителя Преисподней, будучи в бренном теле, было физически невозможно. Его бы просто разорвало.

Даже сейчас, спустя три года, Минхёка периодически накрывало: кожа горела, будто её подпаливали живым огнём. Это не было просто жаром от болезни — это была испепеляющая боль, от которой не существовало лекарства. Самым паршивым было то, что он не знал, как сбить эту «температуру».

Пока Доричхон был закрыт, он мог позволить себе кататься по земле от боли, не заботясь о достоинстве. Свидетелями были лишь Красные Птицы. Но теперь, когда лес стал доступен для посещения, Минхёк зубами вгрызался в собственную гордость, лишь бы никто не увидел его слабости. Хотя, видит бог, перед Сокхо и этим выскочкой Ли Чонъюном он всё-таки сорвался. Одно воспоминание об этом вызывало жгучее желание захлебнуться в первой же луже.

«В любом случае, ни один человек не выдержал бы такой боли, не потеряв сознания. Даже я бы не смог».

— Что ж, сейчас проверим.

Минхёк легко спрыгнул с ветки и достал спрятанную лопату. Он отмерил расстояние между деревьями, стоящими в ряд, остановился у шестого. И начал копать. Спустя пару минут из рыхлой земли показался свёрток — бритвенный станок, обёрнутый в сухие листья. Тот самый, что он втихомолку припрятал, когда Сокхо принёс вещи. Изначально он хотел спрятать ножницы, но этот комок мышц так вцепился в них, едва отрезав первую прядь, что украсть их не вышло.

Для эксперимента подошло бы что угодно: острая ветка, обломок камня или даже край лопаты, но для чистоты опыта и мгновенного результата требовалось лезвие. Минхёк действовал решительно, словно его нервные окончания полностью атрофировались.

Он отделил острое лезвие от станка и огляделся. Сегодня в лесу было непривычно тихо, даже Красные Птицы куда-то подевались. Он почти физически ощущал на себе взгляд Владыки через Зеркало Кармы, но отсутствие какого-либо вмешательства лишь подтверждало его теорию: Царь ждал от него именно этого. Им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга — верность и доверие ковались веками.

Ветер с тихим шелестом прошёлся по кронам, и тысячи листьев-глаз уставились на него. Сжав лезвие в правой руке, Минхёк одним резким движением глубоко полоснул себя по левому предплечью. Он замер, глядя на то, как на коже выступают первые капли. Резкая боль обожгла руку, заставив мышцы напрячься.

Алые капли срывались вниз: сначала редко — кап, кап, кап, — а затем слились в густую, тяжёлую струю. Кровь быстро пропитала опавшую листву под ногами, расплываясь тёмным пятном.

— ...

Минхёк сжал кулак, заставляя рану раскрыться ещё шире, провоцируя обильное кровотечение. Он не отрывал взгляда от пульсирующего пореза.

— ...

Постепенно его губы сжались в тонкую, жёсткую линию.

— Ха-а...

Он опустил взгляд. Кровь на предплечье уже запеклась, покрыв кожу грязно-бурой коркой, но под ней... под ней не осталось и следа от недавнего глубокого разреза. Рана исчезла, будто её и не было.

— ...Я так и знал.

С губ сорвался сухой, ломкий смешок.

Если подумать, всё к тому и шло. За всё время, проведённое в этом лесу, Чха Минхёк не то что раны — даже царапины на себе не видел. Сначала он списывал это на чудодейственное лекарство Кумихо, которое передал Кё Субок. Он принимал его исправно, а когда начал глотать горстями, внезапно осознал: эти алые крупицы почти не влияют на его состояние.

Да, без них его накрывала невыносимая сонливость, заставляя пить их снова и снова, но Минхёк списывал это на обычные побочные эффекты. Точнее будет сказать, что он глотал их из простого чувства благодарности за заботу Субока и Кумихо.

Первый год ссылки пролетел как затяжной ливень — все мысли занимал лишь Рю Довон. На второй год Минхёк начал тихую войну с удушающей тишиной, поставив себе единственную цель: дотянуть до конца срока. Он мучился от жара, его выворачивало наизнанку, но он продолжал жить, фанатично следя за чистотой своего тела и пространства. Им двигало лишь одно желание: если когда-нибудь в Доричхон забредёт Довон, он должен увидеть Минхёка в безупречном виде. Его воля к жизни и способность адаптироваться оказались поистине чудовищными.

И до, и после изгнания в его мире существовал только Рю Довон. Именно это стало его оправданием — он был так занят тоской по другому человеку, что совершенно наплевал на самого себя. «Он-то наверняка живёт и в ус не дует, а я тут заперся, как последний кретин, и только и делаю, что извожу себя воспоминаниями. Языком болтать горазд, а великую милость Владыки разглядел только сейчас. Поделом мне, если сдохну».

Если бы Ким Сокхо знал о его истинном состоянии, он бы обязательно намекнул. Этот горой мышц старый друг, с которым они прошли огонь и воду, не стал бы молчать. Но Сокхо лишь смотрел на него с бесконечной жалостью и не проронил ни слова. А значит — он и сам до сих пор ни о чём не догадывается.

Мысли в голове Минхёка завертелись с бешеной скоростью. Вынужденное одиночество сделало его рассудительным, но и ленивым; теперь же, чтобы заставить мозг работать на полную, приходилось буквально выжимать из себя последние силы.

Если вдуматься, его аномальная слабость и вид «краше в гроб кладут» тоже могли быть результатом приёма лекарства. Скорее даже не побочным эффектом, а естественной реакцией: снадобье, созданное для человека, дало сбой в организме того, кто человеком уже не являлся. Ну, или он просто дошёл до ручки из-за того, что почти ничего не ел. Вариантов было много, и рубить с плеча не стоило.

Но как быть с раной? С тем, как медленно заживал шрам на руке раньше, и как мгновенно затянулся порез сейчас? Минхёк посмотрел на старый рубец на тыльной стороне ладони.

— Это-то ещё что такое...

Глядя на него, он почему-то подумал о слове «сожаление». Словно он специально оставил этот след как единственную осязаемую связь с Рю Довоном... Нет, бред. Шрам — это не татуировка, да и сам он никогда не отличался излишней сентиментальностью.

Минхёк прижал ладонь ко лбу. «Так, стоп. Давай сначала. Без лишних сложностей. Только факты».

— ...

На данный момент все, кроме Царя Ёнчхона, считают его человеком. Ким Сокхо, Кё Субок — все. Даже он сам осознал правду лишь минуту назад. И если Владыка, который доверяет Сокхо как самому себе, скрыл это даже от него...

Взглянув на испачканное кровью предплечье, Минхёк пришёл к окончательному выводу. Это игра длиной в десять лет. Испытание, уготованное ему господином. А значит, раз фигуры расставлены, он обязан во что бы то ни стало подчинить себе дарованную силу.

Время осознания прошло, пора было действовать быстро, чтобы наверстать упущенные годы. Боль и сонливость больше не имели значения. Раз он решил выжить — он выживет, просто руководствуясь своей ослиной привычкой переть напролом.

Минхёк прислушался к звукам, доносящимся со стороны пруда и ворот. Срок ссылки не сократится сам собой от простого сидения под деревом. Всё зависит от него. От того, как быстро он сделает силу Владыки своей, зависит, проторчит он здесь все десять лет или выйдет гораздо раньше.

— Ну и дебилом же я был.

Он коротко, самокритично усмехнулся и резко развернул плечи. Первым делом нужно было закрыть Доричхон, который так некстати превратили в проходной двор.

Минхёк отшвырнул лопату и зашагал к пруду, откуда слышались голоса. С каждым шагом его лицо становилось всё более бесстрастным, превращаясь в холодную маску Воина. Лишь в самой глубине его зрачков внезапно вспыхнули и начали разгораться крошечные, яростные огоньки.

✧✧✧

На следующий день Рю Довон, явившись на службу к первой смене, снова обнаружил на причале лишь двоих Жнецов.

— Сегодня мы опять втроём? — спросил он ровным тоном.

Похоже, Юн Хэпхён и остальные решили окончательно забить на работу. Что ж, в каком-то смысле их отсутствие даже упрощало задачу — под ногами никто не путался.

— Юн-саза... он скоро будет, — донёсся до него неуверенный голос одного из коллег, осматривающих причал.

Довон лишь едва заметно усмехнулся.

— А... Понятно. Впрочем, раз такое дело, можете передать ему, что он может отдыхать и сегодня.

— ...Тебе что, совсем не обидно?

Юн Хэпхён явно рассчитывал на другую реакцию. Он хотел, чтобы Довон сорвался, устроил скандал, который дошёл бы до Командира Жнецов. Тогда Довон получил бы заслуженное взыскание, а Юн Хагун, который и так точил на парня зуб, с удовольствием раздул бы из этого пожар. Весь этот саботаж был шит белыми нитками.

Но Довон оставался невозмутим. Более того — он предлагал обидчику отдохнуть.

— Обидно, конечно, — так же спокойно ответил он.

Жнец, не ожидавший честного ответа, опасливо покосился на него:

— Тогда почему ты молчишь? Потому что ты здесь самый младший?

— Если я буду давать волю гневу всякий раз, когда он возникает, всё рано или поздно закончится плохо. Это не значит, что я просто терплю. Это значит, что я обязан подавлять такие чувства.

Его голос звучал размеренно, почти поучительно. Со стороны казалось, что он не «терпит» как младший, а скорее «прощает» с позиции сильного.

«...Какой-то двусмысленный ответ, вам не кажется?»

«И ты так думаешь?»

Жнецы снова начали переглядываться. Если бы их бегающие взгляды можно было измерить, они бы уже дважды достигли Мира Живых и вернулись обратно.

— Сонбэ-ним.

Старшие коллеги вздрогнули от неожиданного обращения. И неудивительно — до этого Довон всегда обращался к ним подчёркнуто официально — «Жнец такой-то», а тут вдруг — «старшие коллеги»... Они переглянулись и, словно сговорившись, уставились на него.

— На самом деле... мы против тебя ничего не имеем.

— Да-да. Ты нам не то чтобы нравишься, но и ненависти мы не питаем. И вообще, мы считаем, что вчера Юн-саза действительно перегнул палку.

Они переминались с ноги на ногу, выдавливая из себя скупые, робкие оправдания. Довон молча наблюдал за ними, а затем его губы тронула едва заметная, вежливая улыбка.

— Благодарю, — мягко ответил он.

И это всё? Старшие Жнецы замерли, обмениваясь растерянными взглядами, но Довон лишь указал подбородком на медленно открывающиеся Врата.

— Первая партия Душ скоро прибудет. Раз остальные задерживаются, сегодня я снова рассчитываю на вашу помощь.

— А? Да... конечно...

Предчувствуя, что лишние разговоры сейчас могут закончиться чем-то скверным, Жнецы принялись за дело с утроенным рвением.

С началом первой смены Довон отбросил привычную мягкость в обращении с Душами. После вчерашнего изматывающего дня он понял: когда рук не хватает, любезности — непозволительная роскошь. Его синие призрачные глаза вспыхнули ярким, пронзительным светом, сканируя толпу не хуже магического детектора. Он безошибочно выхватывал тех, кто пытался пронести через черту еду или вещи, не предназначенные для иного мира. Жнецы едва успевали изымать запрещёнку и перенаправлять покойников на посадку.

К счастью, сегодня поток был не таким плотным, и никто не пытался совершить заплыв в Самдочхон. Несмотря на усталость, работа спорилась — вчерашняя практика сплотила их маленькую группу, и теперь они понимали друг друга с полуслова.

— Кхм.

Вдалеке показался Юн Хэпхён в сопровождении остальных прогульщиков. Они шествовали неспешно, с достоинством истинных аристократов, ничуть не заботясь о том, что смена давно в разгаре. Двое измотанных помощников Довона, завидев Хэпхёна, тут же набросились на него с упрёками.

— Юн-саза, почему ты только сейчас явился?!

— Ты хоть представляешь, как нам было тяжело!

— Да ладно вам. Я смотрю, работа уже почти закончена, так чего шуметь? — Хэпхён пренебрежительно фыркнул и скользнул взглядом по Рю Довону.

Тот как раз отправил на борт последнего мертвеца. Довон шумно выдохнул, сдувая со лба невидимую пылинку, и медленно поднял голову.

Их взгляды встретились.

Юн Хэпхён демонстративно отвернулся, делая вид, что крайне увлечён изучением горизонта. Довон же, не отрывая от него пристального взора, медленно намотал завязку своей шляпы-кат на указательный палец, потянул и... плавно распустил узел. Затем он снял головной убор и, держа его в одной руке, вдруг широко и открыто улыбнулся.

— Эй... С чего это этот ублюдок мне улыбается?

Хэпхён, ожидавший чего угодно — от холодной ярости до покорного молчания, — явно занервничал и ткнул локтем стоящего рядом коллегу.

— М-не знаю... Может, он этой шляпой тебя огреть собирается? — предположил тот, не менее озадаченный.

Жнецы, которые всё утро вкалывали плечом к плечу с Довоном, предпочли благоразумно отойти в сторону.

Топ. Топ. Топ.

Размеренные шаги Довона гулко отдавались от каменных плит причала. С каждым его движением остальные невольно пятились назад, ощущая, как воздух вокруг молодого Жнеца начинает буквально вибрировать от с трудом подавляемой силы.

Шляпа-кат в руках Рю Довона больше не казалась просто аксессуаром — в этот миг она выглядела как остро заточенный клинок, готовый в любой момент вспороть пространство. От одного лишь его взгляда у присутствующих по коже пробежал ледяной озноб. Юн Хэпхён, судорожно сглотнув, попытался скрыть за охрипшим криком подступающую панику:

— Что?! Что ты мне сделаешь?! Подумаешь, заставили зелень немного попотеть! Ты что, припёрся сюда права качать перед старшими только потому, что тебе обидно стало?!

Брови Довона сокрушённо поползли вверх. Его лицо выражало искреннюю печаль, но алая аура, тяжёлыми волнами исходившая от тела, говорила об обратном — она буквально прижимала нерадивых Жнецов к земле своей мощью. Довон был на голову выше коллег и гораздо крепче сложен, но пугало не это. Пугал сам его дух... та незримая сила, что дремала внутри.

— Ну что вы, как можно. Вы говорите такие обидные вещи... — голос Довона звучал вкрадчиво и сладко, почти неестественно, словно он играл роль в какой-то изысканной пьесе. — Я лишь искренне желал, чтобы вы, Юн-саза-ним, и сегодня насладились безмятежным отдыхом. Пожалуйста, не стоит превратно истолковывать мои добрые чувства.

Юн Хэпхён окончательно растерялся и начал часто моргать, не зная, как реагировать на этот вежливый яд.

— Превратно?.. Да как это, блять, вообще можно истолковать иначе?! — пробормотал он себе под нос.

Довон отвесил ему безупречный поклон, вновь надел шляпу и привычным жестом затянул узлы на подбородке. Остальные Жнецы, застывшие неподалёку как ледяные статуи, проводили его взглядом, опасливо перешёптываясь между собой.

— ...Смотри, ему будто всё нипочём.

— Эй, вы что, вчера совсем не упахались?

— Да ты шутишь?! У меня подошвы до дыр стёрлись! Мы втроём вкалывали до третьей смены, ты хоть представляешь, каково это?!

— Но почему он тогда выглядит так, будто только что вышел на прогулку?

— Издеваешься? Он же работал больше всех нас вместе взятых!

Их голоса, доносившиеся издалека, оседали в ушах Довона бесполезным шумом. Он поправил поля своей шляпы, глядя сверху вниз на Хэпхёна, который за эти секунды успел отступить ещё на пару шагов.

Ли Чонъюн прямо предложил ему устроить бунт, но Рю Довон считал, что тратить такую возможность на ничтожество вроде Хэпхёна — непозволительная роскошь. Его раздражение ещё не достигло той точки, когда терпение лопается с треском. Выдержка Довона была куда монументальнее, чем мог предположить Командир Жнецов.

— Очень рассчитываю на вашу помощь во вторую смену. Я-то справлюсь, но вот остальные вчера изрядно измотались. До встречи.

Едва он развернулся к ним спиной, вежливая улыбка мгновенно исчезла с его лица. Довон ещё раз кивнул ошарашенным коллегам, смотревшим на него как на диковинное чудовище, и зашагал обратно к причалу. Юн Хэпхён лишь обиженно пробурчал вслед:

— Да что это за ублюдок такой...

Довон сделал вид, что не расслышал.

У-у-у-у-ун...

Лайнер издал протяжный гудок, возвещая об отплытии. Оставшиеся на берегу Жнецы молча провожали судно глазами.

— Впечатляет.

За этой сценой, притаившись в отдалении, наблюдали двое: Чхорян и Сон Джэгюн. Король Токкэби, прибывший заранее, с нескрываемым азартом следил за развитием драмы. Джэгюн же, прилетевший в Реестр, едва услышав об открытии Доричхона, оказался втянут Чхоряном в роль невольного зрителя.

— Просто, просто-о-о превосходно! Вери, вери гуд! Где это видано, чтобы Жнец второго ранга обладал такой выдержкой и силой духа! — Чхорян, скрестив руки на груди, с гордостью похлопал себя по сердцу.

Сон Джэгюн лишь задумчиво хмыкнул.

— Слушай, а чего они вечно грызутся и делятся на какие-то жалкие кучки?

— А ты как думал? Это даже фракциями не назовёшь. Так, кодла подонков, которые решили, что им всё можно.

— А?

— Пф. Они же видят, что Довон-саза-ним слишком хорош. Вот у них в задницах и свербит от зависти, аж усидеть не могут.

— Э-э... Серьёзно?

Джэгюн, который почти всё время проводил в Мире Живых и был бесконечно далёк от кабинетных интриг Ада, озадаченно почесал затылок. Чхорян же важно погладил свои воображаемые усы, принимая величественный вид.

— Эх ты, солдафон недалёкий. Понимаю, Генерал Чха заперся в своём Доричхоне и свалил на тебя всю работу, но надо же хоть немного интересоваться политикой Реестра! Ты посмотри: нашего несчастного новичка, которого мы ждали десять лет, шпыняют и в хвост и в гриву все кому не лень. Разве это справедливо? А? Разве это по закону?!

Джэгюн посмотрел на удаляющийся лайнер. На «загнанного» Довон походил меньше всего — скорее уж он выглядел победителем в этой стычке. Однако Джэгюн, в отличие от некоторых, обладал развитой эмпатией и решил поддержать праведный гнев собеседника:

— Конечно, несправедливо. Если бы в моём отряде кто-то так себя повёл, Командир бы их всех в бараний рог согнул и довёл до грани развоплощения.

— Вот именно! Так и должно быть! Но ты посмотри на Ли Чонъюна — творится такой беспредел, а он и глазом не ведёт. Сухарь чёртов.

Похоже, разговор плавно перетекал в классическое перемывание косточек Командиру Жнецов...

Однако Сон Джэгюн, умевший вовремя включить голову, не позволил Чхоряну втянуть себя в эту авантюру. Будь на его месте «тот самый человек», он бы уже давно ворвался в кабинет к Чонъюну с претензиями.

— Знаешь, Чхорян, ты слишком завёлся. Тебя это, по совести говоря, вообще не касается.

— Что?! Что ты сказал, наглец?!

Стоило Сон Джэгюну проявить капельку здравого смысла, как в глазах собеседника он тут же превратился в такого же «подонка». Впрочем, Джэгюн обладал на редкость покладистым характером, а потому лишь добродушно усмехнулся в ответ на ворчание Короля Токкэби. Именно за это спокойствие и внутренний свет его любили и уважали все без исключения — от простых Воинов до высших чинов. Он кивнул в сторону Жнецов, которые теперь, когда Довон ушёл, принялись самозабвенно грызться между собой, выясняя, кто больше лодырничал.

— Понимаешь, если бы Довон-саза действительно не справлялся, зашивался или падал от усталости — это было бы одно дело... — Джэгюн поправил перевязь на плече. — Но посмотри на него: он же великолепен. Всё сделал в лучшем виде. Так к чему этот твой праведный гнев?

— Эх ты, солдафон, — Чхорян картинно вздохнул, возводя очи к небу. — Твоя эмпатия то бьёт через край, то высыхает в самый неподходящий момент. Сразу видно: ты «его» верный зам. Одного поля ягоды.

— Эй-эй, не смей за глаза поносить нашего Командира.

— Тьфу на тебя, дубина стоеросовая.

Сон Джэгюн, не обращая внимания на выпады, задумчиво почесал бок. Его взгляд стал серьёзным, проницательным.

— Как по мне, Командир Жнецов делает всё это намеренно. Он ведь мог решить проблему одним щелчком пальцев, но предпочёл остаться в тени и просто наблюдать.

— Что-что?

Чхорян аж глаза выпучил от удивления, его брови взметнулись к самому краю шапки.

— Это такая закалка, — продолжил Джэгюн, и в его голосе промелькнули нотки профессионального признания. — Я смотрю на них и понимаю: Ли Чонъюн и наш Минхёк одновременно и разные, и пугающе похожи. Минхёк — тот бьёт в лоб. Если кто-то косячит, он зажимает виновного в угол и разносит в пух и прах, пока тот не начнёт выдавать идеальный результат. Помнишь Квон Сунбома? На первой же тренировке наш Командир прилюдно смешал его с грязью. Сказал, что если тот и дальше будет махать мечом как палкой, то пусть лучше валит в Стратеги — там бумажки перекладывать умений не надо. Такой вот у него метод: разжечь в человеке ярость, чтобы та превратилась в боевой задор.

— Ого.

— А вот Командир Жнецов... Тот сам в руки плеть не берёт. Он просто использует других, подставляя Довона под удары, пока парень сам не окрепнет настолько, чтобы раздавить обидчиков. «Честно говоря, по мне так лучше получить в лоб, чем терпеть такие изысканные издевательства. Мерзкий способ, если вдуматься».

Чхорян слушал, и на его лице отражалась сложная гамма чувств: он так и не понял, хвалил сейчас Джэгюн своего начальника или втихую поливал грязью обоих Командиров сразу. Он подозрительно прищурился, глядя на Воина, который в ответ лишь беззаботно покачал головой.

— В общем, это явно какая-то особая тренировка Ли Чонъюна. Мне такой подход не близок, но это чужой монастырь. Кстати, мы ведь тут не за этим стоим. Ты не забыл, что мы собирались в Доричхон? Минхёк... Ой, — Джэгюн запнулся, по привычке назвав начальника по имени. — Командира навестить не хочешь?

И правда. Сон Джэгюн ведь летел сюда на всех парах именно ради встречи с изгнанником. Чхорян прикинул, сколько времени он уже продержал занятого Воина на причале, и тряхнул головой, отгоняя мысли.

— Ой, да ладно тебе. Всё равно он там ещё несколько лет проторчит, никуда не денется.

— Думаешь? Кстати, я тут видел одного из твоих... как их там? Девяносто седьмой или девяносто восьмой рян? В общем, тот, что с Кумихо вечно таскается. Он уже спустился в Реестр.

Глаза Чхоряна стали размером с блюдца.

— Что?! Мой Аги-токкэби здесь?! Этому ребёнку всего-то тридцать девять лет исполнилось, кто ему разрешил в такое опасное место соваться без спроса?!

Сон Джэгюн лишь неопределённо пожал плечами, пряча в уголках губ понимающую улыбку.

— Кумихо и этот Аги-токкэби пришли сюда раньше меня. Сказали, что не поплывут на лайнере, чтобы не попасться на глаза, и пойдут в обход через Врата. Думаю, они уже на подходе к Доричхону.

— Ах ты, паршивец! — взревел Чхорян, и его голос яростным громом раскатился над причалом.

— В общем, я тоже пошёл, — бросил Сон Джэгюн.

Едва лайнер скрылся в тумане, Воин коротко выдохнул, концентрируя энергию в ногах. С резким, сухим выкриком он сорвался с места, развивая нечеловеческую скорость — лишь пыль взметнулась столбом. Джэгюн пробежал несколько десятков метров, а затем, словно оттолкнувшись от самой плотности воздуха, мощным рывком взмыл ввысь, превратившись в едва заметную точку на фоне темнеющего неба.

— Гусибгурян*! Ну, погоди у меня, пришибу негодника!

п/п: 99-й рян

Гневный вопль Короля Токкэби, адресованный дерзкому младшему, ещё долго вибрировал в холодном воздухе Самдочхона.

.

✧✧✧

— У-у... Кто это меня тут поминает недобрым словом? Ккэби-я, ты ничего такого не слышал?

Кумихо поправила на голове платок, кокетливо повязанный пышным бантом под самым подбородком. На её переносице красовались огромные, вызывающе чёрные очки, за которыми она пыталась скрыть свой лисий прищур.

— Наверное, это меня ругают, — отозвался Гусибгурян, опасливо вжимая голову в плечи.

— Кто посмел ругать нашего крошку?! — Лисица картинно всплеснула руками.

Аги-токкэби за это время заметно вытянулся. Он давно перерос свою колыбель и теперь выглядел как вполне крепкий юноша с широким разворотом плеч. Услышав привычное кудахтанье Кумихо, он глуповато, но донельзя искренне улыбнулся. При этом у него застенчиво показался кривой клык — та самая «детская» черта, которая осталась неизменной, несмотря на то что ростом он теперь мог поспорить с вершинами горы Джихван. Лицо его всё ещё светилось той простодушной мягкостью, от которой у Кумихо всегда теплело на душе.

— Я ведь ушёл из Крепости, не спросив разрешения у Великого! Представляю, как он будет метать громы и молнии, когда узнает. Даже старики в пытались меня остановить, махали руками, мол, не ходи, пропадёшь... Хе-хе.

— Ой, да брось! Раз я с тобой, какие могут быть проблемы? Сейчас я твой официальный опекун! — Кумихо самодовольно выпятила грудь, поправляя дужки очков.

— Точно! Михо — мой самый главный защитник!

Они весело зашагали вперёд, крепко вцепившись друг другу в предплечья и обмениваясь шутками, которые понимали только они двое.

Миновав крутые перевалы и бурные потоки, эта странная парочка наконец добралась до Врат Доричхона. Они замерли у самого входа, прислушиваясь к шорохам листвы.

— Никого нет? — прошептала Кумихо.

— Ага! — радостно подтвердил Гусибгурян.

— ...Странно. Не должно быть так пусто, — лисица недоверчиво нахмурилась и чуть сдвинула очки на кончик носа. — Совсем мне это не нравится. Говорили же, что Жнецы теперь тут толпами шастают. Почему же ни одной шляпы не видно?

Они так тщательно продумывали свои наряды, боясь, что их узнают и немедленно доложат Ли Чонъюну, но, похоже, весь этот маскарад оказался напрасным. Гусибгурян приставил палец к виску, изображая глубокую задумчивость, а затем весело притопнул ногой, отчего земля под ним слегка вздрогнула:

— Но разве это не здорово? Раз никого нет, значит, нас никто не поймает!

Это было бы… идеально, но надеяться на то, что их визит останется незамеченным, было верхом наивности. Огромное Зеркало Кармы, принадлежащее Царю Ёнчхону, наверняка уже транслировало их «секретную операцию» во всех деталях. Впрочем, самого Владыку Кумихо не слишком опасалась. Её главной целью было избежать встречи с Ли Чонъюном — тем самым тираном, из-за которого она когда-то лишилась своих хвостов.

«Эх, была не была! Будь что будет!»

Стоило ей немного расслабиться, как семь пушистых лисьих хвостов, которые она так тщательно прятала, с мягким звуком — понг! — выскочили наружу.

— Ох-хо-хо... Мы же не шпионский боевик снимаем. Чтобы навестить этого мерзавца, приходится идти на такие жертвы.

Кумихо крепче сжала руку Гусибгуряна, и они вместе одним махом перемахнули через Врата. Ноги утонули в мягком, податливом песке, а в алых глазах лисицы отразилась бескрайняя, сияющая гладь пруда.

— Ого... Как же красиво. Неужели Доричхон всегда был таким сказочным?

— Уа-а-а-а!

Гусибгурян, впервые оказавшийся в этом месте, тут же выпустил руку Кумихо и с громким топотом припустил к воде. Песок фонтанами разлетался из-под его ноги. Кумихо с нежностью посмотрела на (весьма крупного) сорванца, который счастливо плескался у берега, а затем перевела взгляд на лес. Там, за стеной деревьев, царила мёртвая тишина.

Где-то там, в самой чаще, скрывался этот несносный, неблагодарный тип. Тот самый «бэд бой», который выживал лишь благодаря её магии и крови, и который сейчас, должно быть, стал слаб и беспомощен.

Кумихо обиженно выпятила нижнюю губу, сдвинула солнцезащитные очки на макушку и ещё раз огляделась. Похоже, часы посещения Доричхона действительно подходили к концу — вокруг не было ни души. Что ж, ей же лучше.

Оставив Малыша-Токкэби развлекаться в одиночестве, Кумихо скользнула в лесную тень, пробираясь на цыпочках, стараясь не тревожить опавшую листву. Она углубилась в чащу уже довольно прилично, но цели всё не было вид...

— Кья-а-а!

Внезапно чья-то костлявая, но невероятно сильная рука мертвой хваткой вцепилась ей в загривок.

Кумихо подпрыгнула от неожиданности, её тело забила мелкая дрожь. Дрожало всё: руки, ноги, болтающиеся в воздухе, и даже зрачки. От рывка очки съехали с макушки прямо на глаза, погрузив мир в кромешную тьму, отчего страх удвоился.

Но эта хватка... эта знакомая, непреклонная сила... Это мог быть только...

— О-отпусти!

Она попыталась обернуться, чтобы посмотреть в лицо нападавшему, но шея от ужаса словно одеревенела — удалось лишь слегка повернуть голову. Чха Минхёк, держа её за шкирку, как провинившегося котёнка, склонил голову набок и медленно, сверху вниз, оглядел её — от вставших дыбом волос до втянутых от страха плеч.

— П-п-послушай! Это же я! Я!

— ...

— Я, говорю! Ты что, совсем меня не помнишь? Забыл?!

Кумихо сорвала очки и уставилась на него умоляющим взглядом. Любой нормальный человек на его месте уже разжал бы руку, но хватка Минхёка не ослабла ни на йоту.

— Да что с тобой?! Почему ты смотришь на меня так жутко?!

«Неужели он действительно меня забыл? Всего три года прошло... Хотя...»

Она вспомнила, что в прошлый раз, когда он явился к ней за защитными амулетами, они не виделись лет двенадцать... или тринадцать. А тут — всего три года, и такая амнезия?

«Он издевается. Точно издевается». Кумихо надула щёки.

— Я Кумихо! Та самая божественная лисица, которая дала тебе талисманы!

Она ожидала, что после этого он прекратит спектакль и выдаст какую-нибудь свою фирменную колкость, но Минхёк оставался неподвижен. Напротив, его взгляд стал ещё более тяжёлым и колючим. В самой глубине его зрачков, словно крошечные искры, плясали языки яростного пламени. От этого зрелища даже подшёрсток у Кумихо встал дыбом.

— П-почему у тебя в глазах...

— Ты.

Минхёк вдруг растянул губы в пугающем, хищном оскале. Маленькое сердце лисицы зашлось в бешеном ритме, предчувствуя неладное.

— Ой!

Мир на мгновение перевернулся. Кумихо почувствовала, что летит, а затем с глухим звуком приземлилась прямо в кучу прелой листвы. Минхёк отшвырнул её, словно мешок с ненужным хламом. Лисица, нелепо запутавшись в собственных хвостах, обиженно захныкала:

— А-ай... Больно же...

— Убирайся.

Этот ледяной, режущий голос вонзился в неё не хуже меча. Кумихо замерла, чувствуя себя героиней дешёвой мелодрамы, которую бросили в самый неподходящий момент. Её подбородок мелко задрожал. Она не ждала теплых объятий, но если бы он просто съязвил или нагрубил, как раньше, это было бы привычно. Но вот так — выкинуть и выставить вон...

— Как же обидно... — едва слышно прошептала она.

— Убирайся. Пока я тебя не убил.

Но предупреждение Минхёка было лишено всяких эмоций. Это не была пустая угроза — это была констатация факта. В глазах Кумихо скопились крупные, горькие слёзы.

«Понятно, почему в Доричхоне никого нет. Да сюда под дулом пистолета никто не зайдёт! Кто захочет терпеть такое обращение? Я... я из-за кого! Ради кого я сюда тащилась через все круги Ада! Пришла навестить старого знакомого, подготовилась, замаскировалась... а он даже не спросил, как дела, просто взял и вышвырнул!»

Может, дело в том, что они слишком долго не виделись? Или в том, что пребывание в человеческом теле в этой глуши окончательно выжгло его душу? Он исхудал до костей, стал похож на ходячий скелет, и его и без того скверный характер, похоже, окончательно испортился.

«Неужели это из-за моих лекарств? Нет, исключено...»

Кумихо всегда подходила к созданию снадобий с аптекарской точностью, вкладывая в них всю свою магию. За сотни лет она не допустила ни одной ошибки в рецептах. А значит, и лекарство для Чха Минхёка было безупречным.

— Так почему же ты так себя ведёшь?.. И почему от тебя веет силой Царя Ёнчхона? До жути.

Кумихо изо всех сил пыталась найти хоть какое-то оправдание его поведению, но когда Чха Минхёк посмотрел на неё этим ледяным взглядом, в котором она значила меньше, чем сорная трава под ногами, волна обиды захлестнула её. Она в отчаянии ударила маленьким кулачком по куче сухой листвы.

— Ты невыносим! Просто отвратителен! Ты... ты даже хуже, чем Ли Чонъюн, ты настоящий мерзавец!

Минхёк не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Если ты со мной так обращаешься, то как же ты изводишь остальных? Почему... почему ты стал таким?..

Кумихо, шмыгая носом, вдруг резко вскинула голову. Её осенила догадка.

— Ты... ты ведь не из-за того случая на горе Джихван так злишься?! Тогда, когда я тебя выставила вон?! Это... это не я так решила, это было... Ой!

Что-то массивное с воем разрезало воздух. Кумихо инстинктивно откатилась в сторону, и в то же мгновение лопата с глухим, костяным звуком вонзилась в землю прямо там, где она только что сидела. Лисица замерла, глядя на дрожащий черенок. Представив, что это железо могло прошить её насквозь, она почувствовала, как ноги стали ватными.

— Ты... ты бросил в меня лопату?! Лопату?! Ты действительно хочешь меня убить?!

— Михо! Что случилось?!

Из-за деревьев, тяжело дыша и поднимая тучи брызг, выскочил Гусибгурян. Он был мокрым до нитки — видимо, успел вдоволь наплескаться в пруду. Аги-токкэби загородил собой Кумихо, а Минхёк лишь мазнул по нему равнодушным взглядом и снова уставился на лисицу.

— Слышь. Ты вообще кто такая?

— ...Ч-что? — Кумихо застыла с открытым ртом.

Ей показалось, что она ослышалась. Но Чха Минхёк смотрел на неё как на пустое место, как на незнакомого прохожего. Вокруг его измождённого тела вибрировало марево, похожее на призрачное пламя.

— Я спросил: кто ты? В этот лес позволено входить только чинам уровня Командира и выше. Ты мне не знакома. Так что либо убирайся, либо сдохни. Выбирай.

— Хватит паясничать! Я же сказала, что извиняюсь за тот случай!

— Паясничать? — Минхёк иронично скривил губы.

Его кисть едва заметно изменила положение. Кумихо похолодела. Это движение... так держат рукоять меча. Она протёрла глаза, надеясь, что это морок. Руки Минхёка были пусты, но он замер в боевой стойке, словно сжимал невидимый клинок, готовый к смертельному выпаду.

Да, раньше он постоянно угрожал ей расправой, но Кумихо всегда знала — это лишь слова. Однако сейчас... Этот жест, эта сосредоточенность профессионального убийцы... Лисицу затрясло.

— Н-не может быть. Неужели память потерял не Довон, а ты?!

Она вцепилась в опавшие листья, не веря своим глазам.

— Заткнись и вали отсюда. В следующий раз — прикончу.

Перед ней больше не было того наглого, вечно сквернословящего, но живого Чха Минхёка. Перед ней стоял жуткий призрак Командира Воинов, лишённый всяких чувств. Гусибгурян в ярости притопнул ногой.

— Неблагодарная скотина! Михо, пойдём отсюда. Зря мы вообще пришли!

— Погоди... Да подожди же...

Кумихо оттолкнула Токкэби, который пытался её поднять, и сделала шаг к Минхёку. Она робко коснулась его предплечья, но тут же отпрянула, как от удара током. Кожа была ледяной.

— К-как так...

Это не было теплом живого человека. Ощущение было такое, словно она дотронулась до окоченевшего трупа. И это при том, что Минхёк выглядел так, будто он сейчас сгорит в собственном жару.

— Ты правда меня не узнаёшь?! Я же Кумихо! Как ты можешь меня не знать?! Что... что пошло не так? Клянусь, лекарство было идеальным! Я... я вложила в него все свои силы! Почему ты всё забыл? Так не должно быть!

Пока лисица пребывала в полном смятении, Гусибгурян выдернул из земли лопату, отшвырнул её подальше в кусты и подобрал упавшие очки Кумихо. Он силой заставил дрожащую подругу забраться к нему на спину.

— Михо, хватит. Пошли домой.

— Нет... нет, подожди... Чха Минхёк, ну что с тобой? Я же пришла помочь! Я не хотела ничего плохого, просто принесла новое снадобье, хотела проверить, как ты... Ой!

На них упала огромная, тяжёлая тень. Кумихо вскрикнула от смеси ужаса и невыносимой обиды. Минхёк подошёл вплотную, глядя на них сверху вниз — всё так же холодно, как на незваных вредителей.

— А-а, так это ты мне подсовывала это дерьмо.

Он достал из-за пазухи матерчатый мешочек с лекарством и брезгливо бросил его под ноги. Кумихо провожала взглядом катящийся по листьям мешочек, и её глаза наполнились крупными, горькими слезами.

— Забирай это. И чтобы я тебя здесь больше не видел.

— Кх... — Кумихо сжала губы, пытаясь сдержать рвущийся наружу икающий всхлип, но слёзы одна за другой уже катились по щекам, пропитывая ткань на плече .

Это больше не было просто обидой или мимолётным огорчением. В её плаче слышалась глубокая, почти осязаемая скорбь, граничащая с отчаянием. Гусибгурян, не снимая лисицу со спины, тяжело наклонился и рывком поднял с земли матерчатый мешочек. Его обычно добродушные глаза сейчас горели холодной, недетской яростью, когда он уставился прямо на Минхёка.

— Ты действительно паршивый человек. Только благодаря Михо ты всё ещё коптишь это небо в своём нынешнем виде, а ты смеешь так ранить её? Знай: эта боль вернётся к тебе стократ и будет преследовать до конца твоих дней. Просто запомни это.

Аги-токкэби выплеснул эти слова, словно припечатал клеймом, и, поудобнее перехватив Кумихо, сердито буркнул:

— Хм! Пошли, Михо. Уйдём отсюда и съедим что-нибудь по-настоящему вкусное!

Кумихо, всё ещё содрогаясь от рыданий и уткнувшись лицом в шею своего защитника, в последний момент приподняла голову. Сквозь пелену слёз она бросила короткий взгляд назад. Чха Минхёк уже стоял к ним спиной, недвижный и холодный.

Но почему... Почему её не покидало странное чувство?

Почему эта широкая, костлявая спина казалась ей сейчас олицетворением нечеловеческого напряжения, будто он из последних сил сдерживал нечто, рвущееся изнутри? Словно тот, кто только что осыпал её ледяными угрозами, на самом деле пытался похоронить в этой тишине крупицы собственных чувств. «Неужели мне показалось?» — пронеслось в её голове, но обида тут же заглушила робкую догадку.

Кумихо снова зашлась в плаче, по-детски выпятив губу.

— Хнык...

— Не плачь. Я и раньше это знал, но теперь убедился — он просто законченный мерзавец. Настоящий подонок.

— Хы-ы-ы... а-а-а-а... кх...

— Проклятый эгоист! Давай вместе пожелаем ему, чтобы он гнил в этом лесу до скончания веков!

Утешения Гусибгуряна, произносимые с такой искренней злостью, эхом разносились между деревьями, заставляя птиц в испуге взмывать ввысь. Кумихо не переставала плакать, пока они окончательно не покинули пределы Доричхона.

Глава 2

— Что, простите?

Ким Сокхо замер, не веря собственным ушам. Он переспросил, надеясь, что это какая-то нелепая шутка.

— То, что слышали. Меня он даже на порог не пустил, выставил как последнего просителя, — Сон Джэгюн с досадой поскрёб затылок.

Рука Сокхо, собиравшаяся поправить бумаги на столе, так и зависла в воздухе.

— То... то есть вы хотите сказать, что генерал Чха потерял память? Вот так вдруг? Просто взял и забыл всё?

Если бы у слов были крылья, вопрос Сокхо улетел бы в пустоту, как пушинка одуванчика. Мысли Стратега путались, земля уходила из-под ног.

Джэгюн опустил руку и тяжело вздохнул:

— Именно. Он помнит, что он Командир Воинов, помнит, за какой грех его сюда сослали и какой срок ему мотать... Но всё, что сверх этого — пустота. Он утверждает, что никого из нас не знает.

Сокхо лихорадочно соображал. Когда он заходил к Минхёку в последний раз, тот был измождён, да, но рассудок его был чист. Три года он держался молодцом, и вдруг такие новости... Совершенно внезапно?

— Постойте-ка.

— Да?

Сокхо вспомнил вчерашний день. Жнецы, которых он случайно встретил в коридорах Реестра, что-то шептали о Доричхоне и Командире Воинов, выглядя при этом смертельно напуганными. Тогда он решил, что сам всё увидит, когда пойдёт навещать друга, и не стал их расспрашивать. Но теперь...

— Скажите, Заместитель Командира, а не было ли в поведении Минхёка чего-то... наигранного? Он не мог просто притвориться?

— Чтобы это понять, нужно хотя бы видеть его лицо. А он даже не показался! Голос был такой, что кровь в жилах стыла. Хуже, чем когда мы только познакомились. Хотя нет, в нашу первую встречу он хотя бы скалился и выглядел довольным жизнью.

Джэгюн говорил о потере памяти своего командира с таким будничным видом, будто обсуждал меню на обед. Ким Сокхо невольно поразился этому хладнокровию. «Кто из нас двоих его прямой подчинённый? Кто должен рвать на себе волосы и кричать о катастрофе?»

«Надо было всё-таки прижать тех Жнецов к стенке... Нельзя было идти вслепую, надо было вытрясти из них все подробности...»

— Боже... Да что же это творится...

Ким Сокхо, окончательно потеряв самообладание, медленно сполз по стене и сел прямо на пол. Его душили одновременно и тревога, и подозрения. Умел ли Чха Минхёк играть? Его характер всегда был прямым и острым, как лезвие меча; он не был мастером интриг или обмана. Но с другой стороны... вся эта история с ножницами и странной бритвой... Неужели амнезия — это следствие какой-то болезни или истощения? «Если он так сильно страдает, что начал терять себя... что же мне делать?..»

— Ну, может, это временно? — Джэгюн пожал плечами с поразительным спокойствием. — Пройдёт время, и всё вернётся на круги своя. А если нет... ну, когда он вернёт себе прежнюю силу, память наверняка тоже подтянется.

Казалось, Заместителя Командира эта ситуация вообще не задевала. Он стоял перед убитым горем Сокхо в таком безмятежном расположении духа, что это выглядело почти сюрреалистично.

— А я ведь так надеялся... думал, увидимся спустя столько времени, поговорим по душам. Жаль, конечно, что не вышло.

Джэгюн снова почесал затылок, а затем помахал рукой перед лицом Сокхо, который сидел с отсутствующим взглядом, словно только что потерял всё своё имущество. Когда в зрачках Стратега наконец промелькнул огонёк сознания, Сокхо медленно, опираясь о стену, поднялся на ноги.

— Возможно... возможно, так даже лучше. Забыть обо всём и просто отбывать срок... Быть может, это поможет ему выжить в Доричхоне...

Слова были правильными, но лицо Сокхо оставалось серым от забот.

— Знаете, Стратег-ним...

— Да?

Джэгюн на несколько секунд задрал голову, глядя на небо. Пепел, летящий со стороны Поля Наказаний, тёмными хлопьями усеивал багровый небосвод.

— Я думаю, что в жизни нашего Командира никогда и ничего не было «к лучшему».

Он произнёс это веско, подтверждая свои слова уверенным кивком. Самый верный соратник Минхёка добавил:

— То, что он стал таким, то, что потерял память и выставил меня вон... Это не «к лучшему». Это просто дерьмово, вот и всё. Никаких плюсов я тут не вижу.

— ...

— Но знаете, притворяется он или действительно всё забыл — мне, честно говоря, плевать. Потому что тот Минхёк, которого я знаю, всегда прорубал себе путь сквозь любые неприятности. Своим собственным способом.

— ...

— И в этот раз будет так же. Единственное, что меня по-настоящему беспокоит — это его физическая оболочка, а не его дырявая голова. Но я не мастер разглагольствовать, так что не знаю, поняли ли вы мою мысль. Ха-ха!

Джэгюн не смог до конца донести свою идею, но Сокхо уловил самую суть. Чха Минхёк остаётся Чха Минхёком, с памятью или без неё. Глядя на непоколебимую верность этого Воина, Ким Сокхо, хоть и был гражданским до мозга костей, почувствовал укол зависти. Среди Стратегов, где каждый на совете тянул одеяло на себя и кичился гордостью, такой сплочённости не было и в помине.

Впрочем, сейчас это было не главной проблемой.

Сокхо долго смотрел вслед уходящему Джэгюну, который насвистывал какой-то весёлый мотивчик, явно собираясь вернуться к делам. Стратег снова обхватил голову руками.

Что делать? Доложить Владыке? Но разве это что-то изменит? Просить о смягчении приговора?

«Бесполезно. Царь Ёнчхон никогда не меняет своих решений».

У Владыки отродясь не водилось сострадания. Если бы в его груди билось хоть каплю этой никчёмной жалости, он никогда не запер бы Чха Минхёка в Доричхоне, сковав его дух немощной человеческой плотью.

«Да уж. Надо идти самому, это единственный выход. Даже если меня снова выставят вон, даже если он встретит меня ещё более дерзко и по-хамски, чем обычно... Сначала я должен увидеть всё своими глазами, а уже потом решать, что делать дальше».

— Ха-а... Да что же с ним не так? — Ким Сокхо в сердцах едва не вырвал клок волос на собственной макушке.

✧✧✧

[А-а-а-а-а!]

[Кха-а! Убейте меня! Смилуйтесь!]

Стоило Рю Довону миновать Врата, ведущие в «Город Легионов», как до него донеслись привычные, леденящие душу крики. Сегодня служба ограничилась тремя сменами, так что он освободился раньше обычного и теперь возвращался из Шестого Ада. Возле беседки, уютно устроившейся между жилыми корпусами «Ка» и «На», сидели двое. Заметив проходящего мимо Довона, они окликнули его, прерывая свою неспешную беседу.

— Эй, постой.

— А?.. Да?

Довон слышал их голоса ещё до того, как вошёл в портал, но собирался пройти мимо, не желая мешать. Он остановился и вопросительно взглянул на незнакомцев.

— Ты ведь тот самый Жнец второго ранга? Который прибыл к нам спустя десять лет затишья?

Они были одеты не в традиционные одежды Подземного мира, а в современные деловые костюмы. Волосы их не были убраны в пучки под шляпами, а были коротко подстрижены и аккуратно зачёсаны назад. Глядя на такой «светский» облик, Довон сразу понял: перед ним не Стратеги и не обычные Жнецы. Это были либо Чхаса, либо Воины высшего звена.

Довон не стал удивляться тому, что его знают в лицо. В своё время слухи о Жнеце, появившемся впервые за десятилетие по земному времени, разлетелись по Загробному миру со скоростью пожара, и его физиономия успела изрядно всем примелькаться.

— Здравствуйте, — Довон ответил на приветствие вежливым, но коротким поклоном. Даже понимая, что перед ним стоят чины рангом повыше, он не собирался лебезить.

— Впервые видимся вживую. Я — Пак Чжину, а это — Ё Ынха. Мы почти всё время проводим «наверху», в Мире Живых, так что здесь бываем редко.

— Рад знакомству. Я Рю Довон, Жнец второго ранга.

— Знаем-знаем.

Ранги с первого по седьмой присваивались лишь рядовым Жнецам, не имеющим чёткой специализации. Когда Жнец шёл на повышение и получал должность, его статус определялся уже не цифрой, а кругом обязанностей и личными талантами.

Особое место в этой иерархии занимали Чхаса — нечто среднее между Воинами и Стратегами. Стройная система в их рядах появилась лишь тогда, когда пост Командира занял Ли Чонъюн. До него Чхаса по старинке делились на тех, кто работает в Мире Живых, и тех, кто сопровождает Души в Аду, и эти две группы практически не пересекались. Чонъюн же провёл масштабную реформу, сделав отряд посланников мобильным и универсальным.

Пак Чжину и Ё Ынха прошли с Ли Чонъюном долгий путь ещё с тех времён, когда тот был обычным Жнецом. Они получили свои назначения на три года позже него и с тех пор служили глазами и ушами своего командира в Мире Живых, обладая превосходной реакцией и недюжинными боевыми навыками.

У каждого Чхаса в отряде были свои уникальные задачи, но система была выстроена так, что в случае развоплощения одного, остальные могли без труда подхватить его работу. В каком-то смысле это были самые надёжные и подготовленные кадры во всём Реестре. Впрочем, за это приходилось платить — девизом Чхаса было «Один против сотни», что подразумевало запредельные нагрузки.

Наверное, поэтому среди Чхаса ходила шутка, что они за версту чуют тех, кому суждено вместе с ними вариться в этом «трудовом котле». Именно поэтому три года назад, когда Рю Довон только заступил на стажировку, они издалека наблюдали за ним с плохо скрываемым азартом. Завистливые взгляды других Жнецов, которыми те буравили новичка, их совершенно не волновали — они видели в Довоне не конкурента, а будущего соратника по несчастью.

«В самый раз».

«Это тот самый парень, из-за которого было столько шума?»

«Ага. По лицу видно — наш человек».

«Красота. Если продержится пару лет, у нас наконец-то станет на одну пару рук больше».

Разумеется, Рю Довон не знал об этом разговоре. Ли Чонъюн не просто так прочил его в будущие посланники — он видел в нём тот самый стержень, который отличал элиту от рядовых исполнителей.

— Ого, сегодня удачный день! Встретить Довон-саза в таком месте... Рада знакомству.

— И я. Она просто все уши мне прожужжала, как хотела с вами увидеться, — Пак Чжину с улыбкой кивнул на свою спутницу.

Довон, несмотря на неожиданно тёплый приём, не стал допытываться о причинах такого интереса. Это не было самонадеянностью; просто его никогда не тяготило внимание незнакомцев. Он принимал всё — и чужие взгляды, и новую обстановку — с какой-то естественной лёгкостью. Его раздражал только шум и когда тщательно выверенные планы шли прахом.

Вид людей в строгих костюмах в самом сердце Ада казался привычным и в то же время слегка чужеродным. Здесь почти не носили мирскую одежду, а на лице Ё Ынха, в отличие от напудренных масок рядовых Жнецов, лежал слой едва заметного, искусного макияжа.

«Если бы они надели форму Чхаса, то мало чем отличались бы от меня. Почему же контраст такой сильный?» — подумал Довон, но при этом легко вписался в их компанию.

— Уф, ну и жара, — Ынха расстегнула пуговицу приталенного жакета и слегка помахала лацканами, нагоняя прохладу. — Одежда Жнецов — это просто кошмар. Сами увидите, когда получите повышение. Не знаю, какой гений её придумал, но в ней совершенно нет «гибкости». Странно звучит по отношению к ткани, да? Но это правда. Костюмы куда удобнее. Я и сама этого не понимала, пока не сменила гардероб.

Пак Чжину поправил узел галстука и добавил:

— После формы Воинов одежда Чхаса — самая лёгкая. Наденешь воинское одеяние — и такое чувство, будто на тебе вообще ничего нет. В хорошем смысле — как будто крылья за спиной.

Довон снял шляпу и, положив её на колено, негромко спросил:

— Вы носили одежду Воинов?

— Хи-хи. Сказать по правде, когда нам с Чжину присвоили звание Чхаса, мы, пока получали свою форму, умыкнули один комплект Воинов. Эй, не смотрите на нас так! Мы только разок примерили и сразу вернули.

— Вот как. Понимаю, — серьёзно кивнул Довон.

Чжину рассмеялся, видя, как легко парень принял их маленькое признание.

— Да шутим мы. На самом деле у нас есть знакомый среди Воинов, мы просто поменялись на время. Если не нарушать приказы, никто и слова не скажет за такую шалость.

— Думаю, вам любая одежда к лицу, — заметил Довон.

— О-о! Чжину, иди-ка ты один. Я остаюсь здесь, буду болтать с этим молодым человеком хоть до самого рассвета!

— Ха-ха...

— Нет, серьёзно, — Ынха картинно прижала ладонь к груди, делая вид, что сейчас лишится чувств от такого комплимента. — Мы ведь только познакомились. Как у вас получается отвечать так вежливо и при этом так обезоруживающе?

Она в шутку навалилась плечом на Пак Чжину, который с мученическим видом подставил ей локоть.

— Она слишком падка на красивые лица, — вполголоса «пожаловался» Чжину, указывая подбородком на коллегу.

Довон лишь вежливо улыбнулся в ответ на их непринуждённую пикировку.

— А если серьёзно... Тяжело приходится, да? — Чжину вдруг посерьёзнел, его взгляд стал внимательным. — Мы хоть и обитаем в основном «наверху», но слухи до нас доходят.

Довон моргнул и слегка пожал плечами.

— Не знаю, что именно вы слышали... Но я в порядке.

— Да бросьте. Нам сказали, что какой-то Жнец третьего или четвёртого ранга решил вам подгадить. Устроили коллективный саботаж, оставив вас одного разгребать завалы. Сумасшедшие придурки... Они даже не понимают, что этим только себе вредят. Вот потому и сидят веками в одних чинах, только сами этого не осознают.

Ё Ынха в выражениях не стеснялась. Пак Чжину попытался её осадить, мол, выбирай слова, но она лишь отмахнулась: «А что такого? Это же правда».

— Ну, я был не один. Со мной остались ещё двое, — мягко поправил её Довон, восстанавливая справедливость.

Ынха оперлась подбородком на колено и пристально посмотрела на него.

— И что, Командир не велел вам всё там перевернуть и поставить наглецов на место?

Она спросила это с такой проницательностью, будто видела Ли Чонъюна насквозь. Довон невольно задумался: неужели намерения его начальника настолько очевидны? Ведь Чонъюн был мастером масок. Возможно, эти двое просто слишком долго с ним работали.

«— Возможно, сейчас ещё слишком рано говорить об этом, но я уже давно наметил вас своим преемником».

Даже если они друзья, вряд ли Ли Чонъюн разболтал им о своём решении назначить Жнеца второго ранга будущим Командиром Жнецов. Довон поставил бы на то, что это секрет. Будь иначе, в глазах Пака Чжину и Ё Ынха сейчас читалось бы не дружелюбие, а как минимум настороженность.

Стать Командиром Жнецов — значит возвыситься над ними всеми. Жнец низшего звена, перепрыгивающий через головы ветеранов... Это вызвало бы бурю.

«Действительно... До чего же нелепая затея. О чём он только думал, что он во мне увидел?..» — Довон едва заметно выдохнул.

— Он сказал нечто подобное, — ответил он.

Разговор с Чонъюном был конфиденциальным, поэтому, вне зависимости от того, насколько искренним был начальник, Довон мог позволить себе лишь такой обтекаемый ответ. Ынха разочарованно цокнула языком.

— И почему же вы терпите? Командир сам расстелил перед вами ковёр, а вы не спешите по нему идти и опрокидывать этих выскочек.

— Ынха, ну хватит уже.

— Да если бы я была на его месте, я бы их в порошок стёрла! — она не унималась, игнорируя попытки напарника её осадить. — Довон-саза и так посильнее их всех будет, да ещё и способности, что он притащил из человеческой жизни... Кхм. В общем, талантов ему не занимать.

— Ха-ха, Довон-саза сам разберётся, — Пак Чжину принуждённо заулыбался, бросая на Ынха многозначительные взгляды.

«Способности из человеческой жизни?»

Довон перевёл взгляд с Чжину на Ынха. Те явно пытались замять тему, но недосказанность повисла в воздухе тяжёлым облаком. Обычно он пропускал подобное мимо ушей, не желая копаться в том, что его не касается, но упоминание о прошлом, скрытом за пеленой забвения, заставило его сердце на миг ёкнуть.

— У вас есть какие-то сведения обо мне? — всё же спросил он.

Интерес был скорее прагматичным: в Аду любая информация о себе могла стать инструментом выживания или ключом к пониманию собственной силы.

— Ты о том, кем ты был до смерти? — уточнила Ынха.

— Да.

— Эй, Ё Ынха! — Чжину предостерегающе поднял руку, но лисицу в юбке было уже не остановить.

— Ты был невероятно красив. Нет, если честно, сейчас ты даже лучше — в тебе появилась какая-то благородная холодность. И от поклонников у тебя отбоя не было, буквально прохода не давали.

— ...Простите?

Этого он точно не ожидал. Левая бровь Довона удивлённо дёрнулась вверх. Пак Чжину, видя, что секрет Полишинеля* раскрыт, зашёлся в неестественном хохоте, громко хлопая в ладоши.

п/п: Секрет Полишинеля — это тайна, которая всем и так известна. Это ситуация, когда кто-то делает вид, что владеет эксклюзивным секретом, в то время как окружающие давно в курсе событий, но, возможно, просто подыгрывают из вежливости или иронии.

— Ты был актёром, Довон-саза. Знаменитостью. Думаю, до этого уровня секретности мне разрешено дойти?

— В Мире Живых он всё равно наткнётся на свои портреты, так какая разница, — фыркнула Ынха и вдруг замерла, глядя на Довона. — Ой, а ты совсем не удивлён? Разве новость о том, что ты был знаменитостью, тебя не шокирует?

Довон медленно провёл пальцами по щеке — той самой, на которой ещё недавно горел след от пощёчины мертвеца.

— Я просто не совсем понимаю, в каком месте я должен начать удивляться...

«Актёр... Значит, привычка к чужим взглядам — это просто эхо профессионального прошлого». Теперь стало ясно, почему повышенное внимание коллег не вызывало у него ни тени смущения. Но само это открытие не вызвало в его душе никакого отклика. Это было похоже на чтение чужой биографии: познавательно, но совершенно не касается его лично. Будь он в прошлом великим героем или последним мошенником — сейчас это не имело значения. Рю Довон всегда жил «здесь и сейчас». Прошлое — это лишь горстка пепла, и он не собирался позволять ему влиять на своё настоящее. Память стёрта, и он не испытывал ни малейшего желания ворошить её угли.

— Это самая правильная реакция, — мягко произнёс Пак Чжину, заметив его отрешённость. — Память стирают для того, чтобы вернуть нас к состоянию «пустоты». Твоё прошлое больше не принадлежит тебе. Когда ты попадёшь в мир людей, ты неизбежно увидишь следы своего былого существования, но, поверь, ты будешь смотреть на них так же, как сейчас. Словно на незнакомца, который просто чем-то на тебя похож. Любопытно, но не более.

Довон слушал внимательно, не пропуская ни слова. Чжину говорил как человек, уже прошедший через это. Довон кивнул, понимая, что его собственное безразличие — не патология, а естественный щит.

[Гр-р-а-а-а-ах!]

Внезапный, рвущий барабанные перепонки крик со стороны Первого Ада полоснул по нервам. Ынха поморщилась и плотно прижала ладони к ушам.

— Господи, я никогда к этому не привыкну. Вот поэтому я и ненавижу сюда возвращаться. Какой идиот решил построить общежития прямо рядом с Полем Наказаний?

— Да брось, я почти ничего не слышу, — отозвался Чжину. — Ты просто слишком чувствительная.

— Чувствительная?! Да тут мёртвого подбросит! Довон-саза, скажите, вам ведь тоже этот шум спать не даёт?

Довон ответил с предельной искренностью:

— Терпеть его не могу.

— Вот! Видишь? — Ынха победно ткнула пальцем в сторону Чжину. — Мы не капризничаем, это действительно невыносимо.

Усталость, которую Довон сдерживал весь день, внезапно навалилась на него тяжёлым свинцовым плащом. Плечи невольно поникли. Он попытался подавить подступающий зевок, и из-за этого усилия его глаза мгновенно увлажнились, а белки слегка покраснели. Голова отозвалась тупой, пульсирующей болью.

— Довон-саза, а у вас Зеркала Кармы ещё... — Ынха осеклась на полуслове.

Она во все глаза смотрела на Довона: в лунном свете его покрасневшие от недосыпа глаза и блестящие на ресницах капельки непроизвольных слёз выглядели так, будто он вот-вот сорвётся.

— Так, Чжину, забирай меня отсюда, — пробормотала она, — а то я сейчас сама расплачусь. Нам пора.

Пак Чжину поспешно поднял напарницу со скамьи. Довон тоже встал, поправляя одежду.

— Уже уходите?

— Да, пришёл вызов. Работа в мире людей не ждёт. Кстати, не переживай насчёт артефакта — Зеркало Кармы тебе скоро выдадут, без него «наверху» как без рук. Думаю, мы скоро снова свидимся. Держись тут.

[А-а-а-а-а-а-а!]

— Да. Благодарю вас, — Довон отвесил им прощальный поклон.

— И ещё, Довон-саза...

[Кха, кха-а-а! Смилуйтесь!]

Очередной вопль, полный нечеловеческой муки, бесцеремонно оборвал Ё Ынха на полуслове, заставив её в сердцах топнуть ногой.

— Да чтоб тебя! Из-за этих криков скоро вообще разучимся разговаривать.

— Это знак, что нам пора закругляться, — Пак Чжину подмигнул Довону, комично «поиграв» бровями — они задвигались вверх-вниз, напоминая живую волну. — И последнее, Довон-саза. Если ещё не были в Доричхоне — обязательно загляните. Мы как раз проходили мимо недавно... Говорят, сейчас там многолюдно, но мы, видимо, поймали удачный момент. Было на редкость тихо и спокойно.

Довон, на миг отвлёкшись на причудливую мимику собеседника, лишь молча кивнул в ответ.

— Доброго пути.

— Ой, Чжину, ну я не хочу уходить!

— Надо, Ынха. Надо.

— Не пойду!

— Тише ты... пошли.

Ынха, которую напарник буквально тащил за собой за рукав, успела напоследок громко выкрикнуть:

— Ещё увидимся!

Довон проводил их коротким поклоном. Оставшись один, он почувствовал, как тупая пульсация в затылке превращается в острую, сверлящую боль. Он поспешил к своему корпусу. Нужно было немедленно снять мангон, впившийся в кожу, и распустить санту — туго затянутый узел волос так сильно оттягивал кожу на лбу, что веки едва не немели. Только так можно было хоть немного унять этот пожар в голове. Впрочем, даже это не спасло бы от бесконечных воплей за окном, превращавших отдых в насмешку.

— ...

«Почему все они так настойчиво зовут меня в Доричхон? Командир Чонъюн, Пак Чжину, Ё Ынха... Словно сговорились».

Что это — очередное испытание? Или это место действительно так прекрасно, что о нём не может умолчать даже самый чёрствый Жнец?

— Ха-а...

Дойти до Доричхона не составляло труда. Собственно, он и сам давно собирался это сделать, но дела вечно не пускали.

[А-а-а-а! Хватит! Довольно!]

Крики, разрывающие глотки грешников, отдавались в ушах болезненным эхом. Если сравнивать со звуками мира людей, это было похоже на мерное, безжалостное тиканье секундной стрелки — звук, бьющий точно в одну и ту же воспалённую точку мозга.

Пи-и-и-и-и...

В голове зазвенело. Довон судорожно обхватил ладонями виски, пытаясь заглушить этот нарастающий гул. Он уже стоял на верхнем этаже корпуса «Ма», — пальцы почти коснулись дверной ручки, — но войти не смог. Боль нахлынула внезапно, парализуя волю. В последнее время эти странные, беспричинные приступы участились. Казалось, сами глазные яблоки сейчас лопнут от внутреннего давления.

— А... Блять, да сколько можно... — хрипло вырвалось сквозь стиснутые зубы.

Рю Довон редко позволял себе грубость, но сейчас даже его железная выдержка дала трещину. Юношеская зависть и подковёрные игры старших коллег казались детским лепетом по сравнению с этим адом в собственной голове. Если бы он был чуть менее скрытным и хоть каплю доверял окружающим, то на вопрос Чхаса, почему он не ответил Юн Хэпхёну, он бы честно признался: «Этот ничтожный ублюдок не доставляет мне и сотой доли той боли, что я чувствую сейчас».

Почему... почему эта пытка возвращается снова и снова, доводя его до исступления? Хорошо хоть, что рядом никого нет. Стоило бы кому-то увидеть его в таком состоянии, и по Загробному миру поползли бы ненужные, раздражающие слухи. И это было единственным утешением.

Одна рука упёрлась в дверь, удерживая равновесие, а другая, дрожа, потянулась к завязкам на затылке. Довон рванул шнур, и налобная повязка-мангон наконец ослабла. Санту, державшийся на честном слове, рассыпался, и волна чёрных, слегка вьющихся волос тяжело упала на шею, принося мимолётную прохладу.

В глазах горело, как от калёного железа. Довон прикрыл их, позволив волосам скрыть лицо от тусклого света факелов. В узком поле зрения остались лишь носки его чёрных туфель-хыкпихе, упавшая на пол шляпа и скомканная повязка.

Спустя долгие минуты Рю Довон медленно поднял голову, откидывая пряди назад. Боль не ушла, но стала терпимой. Он развернулся и, вместо того чтобы войти в комнату, решительно зашагал вниз по лестнице.

✧✧✧

Ким Сокхо вошёл под своды Доричхона, терзаемый неясными предчувствиями. Лес, ещё пару дней назад кишевший любопытными Жнецами, встретил его пугающей, почти осязаемой пустотой. Стратег занервничал: не выдержал ли Чха Минхёк, не вышел ли к пруду, чтобы расправиться с незваными гостями? Но официальных жалоб пока не поступало, и Сокхо решил лично проверить обстановку, пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля.

Тишина Доричхона давила на уши.

Он углубился в чащу, добравшись до места стоянки Минхёка, но не обнаружил там ни души. Сжимая в руках тяжёлый узел с вещами, припасённый как предлог для визита, Сокхо негромко позвал:

— Генерал Чха... Ты здесь?

Где-то в вышине Красная Птица отозвалась резким клёкотом, словно смеясь над его тревогой.

«Куда он мог подеваться? Неужели ушёл? Нет, за пределы леса он выйти не мог...»

Взгляд Сокхо упал на брошенную в корнях лопату и старые вещи, всё ещё висящие на ветках. Значит, Минхёк где-то рядом, просто не хочет показываться. Сокхо чувствовал, как ладони становятся влажными от волнения. Несмотря на отсутствие прямых доказательств, в его душе уже крепла уверенность: случилось нечто непоправимое.

— Генерал Чха... — снова позвал он, и в его голосе прорезались умоляющие нотки.

Над его головой густо зашуршала листва.

— Ох! Минхёк, ты там? — Сокхо вскинул голову, стараясь придать лицу радостное выражение.

Сквозь переплетение ветвей просочился голос — сухой, безжизненный, лишённый всякой узнаваемой интонации:

— Ты кто?

Сердце Сокхо пропустило удар. Это не было шуткой, не было привычным ворчанием. Это был вопрос незнакомца.

— Это я, Ким Сокхо. Командир Стратегов. Мы с тобой... мы очень близки...

Он не успел договорить. Ветки разошлись, и Минхёк легко, по-звериному бесшумно спрыгнул на землю прямо перед ним. Сокхо невольно отступил на шаг.

Перед ним стоял чужак.

Это не был тот Чха Минхёк, которого он знал веками. Не тот, кто высокомерно разгонял Жнецов или доводил Кумихо до слёз. На Сокхо смотрел человек с ледяным, выжженным взглядом, в котором не было ни тени узнавания.

— Цель визита?

От этой лаконичной, режущей фразы Сокхо едва не потерял равновесие. Его тело словно одеревенело.

— А... я... я подумал, что тебе может что-то понадобиться, и принёс вещи.

«Спокойно. Не паникуй. Рано делать выводы, может, он просто в плохом настроении». Сокхо лихорадочно искал оправдания. Он до последнего не хотел верить, что такой прямолинейный и гордый человек, как Минхёк, опустится до притворства. Но если это не игра... если он действительно всё забыл... значит, его состояние критическое.

Сокхо опустился на корточки и дрожащими руками развязал узел. Он начал выкладывать припасы: еду, способную поддержать силы в человеческом теле, новые чистые одежды, мягкие полотенца. Он старался не смотреть Минхёку в глаза, боясь увидеть в них окончательный приговор их дружбе.

Минхёк скользнул равнодушным взглядом по подношениям, не задерживаясь ни на одном предмете.

— Мне это не нужно. Забирай и уходи.

Не дав Сокхо вставить ни слова, он резко развернулся и одним мощным прыжком скрылся в кроне дерева. Листья сомкнулись, пряча его от мира. Сокхо замер, прижимая ладони к шершавой коре дерева. Отчаяние захлестнуло его.

— Чха Минхёк! Неужели ты и меня забыл? Или ты помнишь, кто я, но не помнишь всё, что было раньше?

Сверху донёсся бесстрастный ответ:

— Я не обязан перед тобой отчитываться.

В этом голосе сквозило такое глубокое раздражение, что Сокхо стало не по себе. Это было совсем не похоже на привычное «Да не хочу я говорить!» прежнего Минхёка. В новых интонациях чувствовалась какая-то странная, пугающая дисциплина.

«Почему мне кажется, что я уже где-то слышал этот тон... Это пугающее дежавю...»

— Даже если не хочешь, ответь мне! Для тебя это, может, и пустяк, но для меня — вопрос жизни и смерти! — Сокхо почти кричал, вкладывая в слова всю свою боль.

— С чего бы мне тебя знать? Я заперт здесь как преступник, и мне плевать на то, что было до этого.

Ледяные слова окончательно обрубили нить разговора. Сокхо бессильно опустил голову, чувствуя, как внутри всё выгорает. Как же так...

Он не хотел верить в худшее, но слова Ли Чонъюна о том, что Минхёку совсем плохо, теперь набатом били в голове. Сокхо лихорадочно перебирал варианты, пытаясь найти способ пробить эту стену забвения. И тогда он решился на последнюю, самую опасную проверку.

— ...Ты встречался с Довоном?

Он замер, ловя каждый шорох, каждое движение воздуха. Он был уверен: имя Рю Довона — это единственный триггер, способный вызвать реакцию даже у мёртвого. Но в кроне дерева царила мёртвая тишина. Минхёк даже не шелохнулся.

Сокхо в отчаянии ударил кулаком по стволу.

— Знаешь, кто такой Довон-саза? Он тот, ради кого ты...

— Моё терпение к Командиру Стратегов не бесконечно. Убирайся.

Этот короткий приказ заставил Сокхо замолчать. В голосе Минхёка не было ни ярости, ни любопытства — только абсолютная, стерильная пустота.

«Значит, это правда. Не игра. Если он не вздрогнул, услышав это имя... значит, он действительно потерял самое дорогое, что у него было».

Чха Минхёк перестал быть собой.

Сокхо чувствовал, как к глазам подступают слёзы. Ему было невыносимо больно видеть, во что превратился великий Воин. Он аккуратно завязал узел обратно и оставил его у корней дерева.

— ...Это временно. Я уверен. Наверняка это побочный эффект от лекарств или Доричхон так на тебя влияет. Я буду ждать. Когда вспомнишь — просто дай знать.

Чха Минхёк ничего не ответил. Ким Сокхо не знал, стоит ли считать удачей то, что его хотя бы не выставили взашей, как остальных, позволив уйти самому.

Выйдя из леса, Командир Стратегов, терзаемый горьким смятением, принялся ожесточённо растирать лицо ладонями, словно пытаясь смыть с себя этот липкий морок, как вдруг замер на месте, вздрогнув всем телом. Прямо перед ним, только что миновав врата Доричхона, стоял Рю Довон.

Он шёл, полностью распустив санту; густые, непослушные пряди мягкими волнами обрамляли его лицо, и Довон как раз небрежно зачёсывал их назад рукой, когда заметил Ким Сокхо. Застигнутый врасплох, Жнец неловко замер и поспешно опустил руку, явно чувствуя себя неуютно из-за своего растрёпанного вида.

«Боже милостивый... Какая злая ирония судьбы». Ким Сокхо не находил слов. Не прошло и нескольких минут с тех пор, как он произнёс имя Рю Довона перед Чха Минхёком, пытаясь вызвать в том хоть искру памяти, и вот теперь сам виновник его тревог предстал перед ним во плоти.

— О, Довон-саза! Добро пожаловать. Решили прогуляться?

Ким Сокхо встретил его с такой лучезарной улыбкой, будто и не он мгновением ранее был свидетелем той тяжелой, разрывающей душу сцены. Довон поспешно склонил голову в вежливом поклоне, чувствуя неловкость за свой вид.

— Здравствуйте. Прошу прощения за мой облик, я не ожидал встретить кого-то...

Он попытался поправить растрепавшиеся одежды, но Сокхо лишь радушно махнул рукой, продолжая потирать лицо, словно стирая с него остатки невыносимой усталости.

— А-ха-ха! Сейчас не рабочее время, так что всё в порядке, не берите в голову. Надо же, вы ведь в Доричхоне впервые? Подумать только!

Голос Командира Стратегов звучал нарочито бодро — так имитируют радость, когда на душе скребут кошки.

— Ах... Да, — неловко отозвался Довон.

— Ха-ха-ха! И надо же было нам столкнуться именно сейчас, какое совпадение! — Сокхо продолжал фальшиво смеяться, но взгляд его, цепкий и внимательный, скользнул по глазам Довона.

В этих зрачках, подёрнутых небесно-голубой дымкой Духовного Глаза, жил результат великой жертвы Чха Минхёка, запертого сейчас в глубине этого леса. Едва заметная алая аура, струящаяся вдоль тела Довона, неумолимо напоминала о шрамах Минхёка. Рю Довон даже не осознавал, что почти всё его нынешнее существование соткано из искр чужой, безгранично любящей души.

Во рту у Сокхо стало горько. «Любили друг друга так, что весь мир содрогался... А теперь один потерял память, другой — в шаге от забвения, и вот они снова в одном пространстве».

Ему казалось, будто он жует сухой песок, но ради спокойствия Довона он заставил себя выдавить еще одну улыбку:

— Красиво здесь, правда?

Довон перевел взгляд на водную гладь, искрящуюся под лунным светом, и едва заметно кивнул.

— Да. Очень красиво.

Коротко и ясно. Он не рассыпался в восторгах, как другие, и не пытался льстить начальству. Но Сокхо видел: Духовный Глаз Довона завороженно впитывал этот вечный, незаходящий лунный свет. Командиру Стратегов вдруг нестерпимо захотелось подойти и пригладить растрепанные волосы Довона — он впервые видел этого обычно безупречно опрятного человека в столь «свободном», почти домашнем виде.

«Можно ли оставлять его здесь одного?» — Сокхо обернулся, раздумывая, стоит ли открыть Довону хоть часть правды. Но лес за его спиной хранил тягостное молчание. Чха Минхёк не выдал своего присутствия ни единым звуком.

«Бред какой-то... Чтобы генерал Чха — и так молчал?»

Решив, что вмешиваться в дела двоих, потерявших связь друг с другом, — затея неблагодарная, Сокхо лишь наставительно поднял палец:

— Ах, Довон-саза, только уговор: к лесу не приближайтесь, оставайтесь у озера. Сами знаете, вход в чащу строго запрещен.

Довон посмотрел в сторону леса, куда мгновением ранее был устремлен взгляд Сокхо. Его глаза оставались пустыми и бесстрастными.

— Я понял.

Судя по его тону, нарушать запрет он не собирался. Ким Сокхо с облегчением выдохнул.

— Тогда отдыхайте! Если просто сидеть на песке и смотреть на воду, на душе становится очень спокойно.

Довон вежливо поклонился уходящему Стратегу. Сокхо, прежде чем шагнуть в мерцающий портал, еще раз оглянулся. В профиле Довона, сидевшего на песке и обхватившего руками согнутые колени с застывшим на водной глади взглядом, не было ни капли того, что напоминало бы о Чха Минхёке.

✧✧✧

Первым впечатлением от Доричхона была «тишина».

Сказать по правде, само озеро не слишком впечатлило Довона — работая на переправе, он каждый день видел причал Самдочхона. Крошечные пузырьки пены, набегающие на берег, были ему слишком знакомы. Единственным отличием был этот свет.

И из окон своей обители, и с берега реки он часто видел луну вдалеке — тусклую и холодную. Но здесь, в «Доме Луны», он почувствовал себя раздавленным огромной сияющей сферой, которая, казалось, готова была его поглотить. Потоки света были лишены тепла, но Довону чудилось, что он заперт в самом эпицентре невыносимого жара.

Он пристально вглядывался в диск светила. Скучно ли на это смотреть? Пожалуй, да. Красиво ли это? Безусловно. Но в его душе не рождалось никакого трепета — он давно привык к своей эмоциональной притупленности.

Зато тишина была настоящим подарком. Плеск воды и свежий ветер здесь мало отличались от тех, что на Самдочхоне, но здесь было в разы спокойнее. Тупая головная боль, которая весь день терзала его виски, наконец начала отступать. Довон с силой надавил ладонями на лоб, растер лицо и невольно зевнул. Тишина и лунный свет убаюкивали.

Но вдруг ярко-желтая луна начала медленно наливаться багрянцем. Довон зажмурился, решив, что это галлюцинация. Но когда он открыл глаза, кровавый цвет уже поднимался от самой воды, словно призрачное пламя, заставляя огромную сферу раскаляться.

«Что это?..»

Он потер глаза. Сияние, освещавшее иссиня-черное небо, исчезло, и внутри у Довона всё перевернулось, словно кто-то бесцеремонно ворвался в его мысли и смахнул на пол всё содержимое. Духовный Глаз вспыхнул синим, вступая в яростное противоборство с окровавленной луной.

«Вставай. Тебе нельзя здесь оставаться».

Луна, поглощенная пожаром, заговорила с ним. Этот голос... он определенно его уже слышал. Низкий, чуть хрипловатый, с характерным дерзким ритмом.

«Иди сюда».

Откуда это странное чувство радости? Словно он ждал этого зова целую вечность. Колени, до этого расслабленно согнутые, выпрямились сами собой. Довон, даже не отряхнув песок с одежды, словно в трансе двинулся в сторону леса.

Мягкий песок сменился твердой почвой. Носки его черных туфель сухо хрустнули по опавшей листве. От этого звука Довон на мгновение пришел в себя и посмотрел под ноги. Но еще отчетливее хруста листвы он ощутил чье-то присутствие впереди. Чуть глубже. Не совсем рядом, но и не так далеко, чтобы не дотянуться.

Левая нога наступила на листву, правая сделала еще шаг.

— ...!

В этот момент его прошило осознание: он идет неведомо куда, с распущенными волосами, в одной исподней рубахе. Довон лихорадочно откинул пряди с лица, пытаясь пригладить их пальцами. Он хотел выглядеть опрятно, хотя сам не понимал, перед кем пытается красоваться. Он стряхнул песок с подола и коснулся лица, жалея, что под рукой нет зеркала.

Шаг, еще шаг. Медленно, осторожно он пробирался вглубь. Чужое дыхание — тяжелое, влажное — словно оседало прямо на его барабанных перепонках. Стоило на секунду отвлечься, и оно бы исчезло, слившись с шелестом леса.

Оставив лунный свет за спиной, он замер там, где слой листвы был особенно густым. Земля здесь была изрыта, будто кто-то в ярости кромсал её лопатой. Только тогда Довон поднял голову.

Он оказался в самом центре леса, куда не проникал ни один луч. Только сейчас до него дошло, что он, словно безумец, забрел в запретную зону.

«Что я творю?..»

Он в смятении закрыл лицо рукой. Командир Стратегов ведь предупреждал его, заклинал не входить, а он... У опушки луна сияла ослепительно ярко, но здесь, в глубине, атмосфера была иной. Золотистое сияние лишь изредка пробивалось сквозь кроны, создавая призрачные тени. Красной луны, что звала его, не было. Светило снова стало жёлтым.

«Наверное, я просто поддался чарам... Говорили же, что Доричхон дурманит новичков».

Нужно возвращаться. Нарушение табу никогда не доводит до добра. Пятки Довона дрогнули, и он уже готов был развернуться, чтобы сбежать.

Но дыхание раздалось совсем рядом. На этот раз оно было прерывистым, почти болезненным, полным скрытой агонии.

— Уходи.

Грубый, срывающийся голос ударил по ушам. Тот самый голос, что привел его сюда. Всего слово, одна короткая фраза — но Довон почувствовал, что его ноги словно приросли к земле.

— Гх...

Странное, пугающее чувство захлестнуло его. Головная боль, которая едва утихла, вернулась с удвоенной силой. Глаза пронзила такая резкая боль, будто их прижигали каленым железом. Тщательно уложенные волосы снова рассыпались по плечам. Довон зажмурился, до боли стиснув зубы.

— А... черт...

Всё, что он чувствовал раньше, было лишь тенью этой муки. Голова буквально раскалывалась, череп будто дробили топором. Не выдержав, Довон рухнул на колени. Казалось, та призрачная красная луна всё-таки настигла его и теперь сжигает изнутри.

Жарко. Невыносимо жарко и больно.

— Кха, кха..!

Его скрутило в приступе сухой тошноты. Довон уперся руками в землю, хватая ртом воздух и сжимая в пальцах влажную почву. За его спиной послышались шаги. Тот, кто дышал в темноте, приближался. Листва зашуршала, словно от ледяного зимнего ветра, и Довон кожей почувствовал волну жара, созвучную его собственной лихорадке.

И среди этой боли снова зазвучал голос:

«Сейчас я солгу тебе. Это ложь, так что не принимай близко к сердцу. Пусть мои слова тебя не ранят».

Слова шелестели у самого уха, тяжелые и влажные, будто впитавшие в себя сырость озерной воды. Довон всё еще сидел, сжавшись в комок. Его пальцы судорожно впились в землю, кроша сухие листья в пыль.

— Уходи. И никогда больше не возвращайся.

Этот вслух произнесенный приказ, сорвавшийся с губ мужчины, смешался с тем призрачным шепотом о «лжи» и вонзился в воспаленный мозг Довона.

Вспышка!

В пустых, расфокусированных зрачках внезапно вспыхнул ясный блеск. Довон вздрогнул. Боль, только что разрывавшая голову, исчезла в одно мгновение, будто её и не было.

Он лихорадочно огляделся. Вокруг были только деревья, листва и цветущие кусты, утопающие в ночной тени. Ни тяжелого дыхания, ни жара, ни того голоса, что гнал его прочь. Всё исчезло. Словно испарилось.

Пошатываясь, Довон поднялся и медленно обернулся вокруг своей оси, глядя в пустоту остекленевшими глазами.

— Кто здесь?.. — сорвалось с его пересохших губ.

Но ответом ему был лишь далекий, тоскливый крик Красной Птицы.

Довон слышал краем уха, что в этом лесу заточен Командир Воинов, но ходили слухи, будто он — человек. Если это правда, если тот, с кем он только что столкнулся, и есть легендарный военачальник из преданий… Тогда почему дыхание и голос этого совершенно незнакомого мужчины вызвали в нем такую неистовую бурю?

Было ли это последствием лунного дурмана или за этим крылась иная, неведомая причина — Рю Довон обязан был это выяснить. Он был лишь Жнецом второго ранга, низшим чином в загробной иерархии, но еще никому не удавалось довести его до такого состояния полной, унизительной беспомощности.

Ярко-желтое сияние прошивало лес насквозь, подобно золотым спицам. Только сейчас Довон в полной мере осознал, как глубоко он забрел в запретную чащу. Луна безмолвствовала, холодная и безучастная, но почему же это место казалось ему таким родным? До прихода в Доричхон он даже не задумывался о существовании этого пленника.

«Это ложь, так что не принимай близко к сердцу».

— Да кто ты такой? — прошептал Довон в пустоту. — Ты что, знаешь меня?

Он с трудом сглотнул вязкую слюну.

— Я... — его голос окреп, в нем зазвенела сталь. — Я приду снова.

Разодранные о землю ладони нестерпимо саднило, но для упрямого игрока, привыкшего идти до конца, эта боль была лишь очередным стимулом. Стоя посреди леса, взъерошенный и перепачканный в земле, Довон негромко бросил в тишину:

— В следующий раз я приду в подобающем виде.

Ответа не последовало. Только шелест листвы проводил его до опушки.

✧✧✧

— Это несправедливо!

Услышав возмущенный возглас Юн Хэпхёна, Ли Чонъюн, не спеша перелистывавший Реестр Перерождений, медленно поднял голову.

— И что же именно кажется тебе несправедливым?

— Это!.. — Хэпхён задохнулся от возмущения.

Чонъюн назначил Хэпхёну и другим Жнецам, самовольно прогулявшим службу, дисциплинарное взыскание: два дня работы на Поле Наказаний. Это место славилось как самое тяжелое и изнурительное во всем Аду. Два дня там за один прогул! Уж лучше было бы сто раз отправиться в Мир Живых за самыми строптивыми Душами. Как ни крути, плата за один свободный день казалась непомерно высокой.

— Я жду ответа. В чем несправедливость? — вкрадчиво, почти ласково переспросил Командир Жнецов.

Жнецы, стоявшие плечом к плечу с Хэпхёном, начали испуганно переглядываться. Все знали: чем мягче и любезнее становится тон Ли Чонъюна, тем хуже обстоят дела. Его голос был сигналом: «Заткнитесь, если хотите выжить».

Юн Хэпхён помедлил, но потом, решив «была не была», зажмурился и выпалил:

— Командир!.. Будем честны, мы все видим, что вы благоволите Довону! И мы молчали, пока он был новичком, которого нужно опекать!

Чонъюн захлопнул Реестр и, скрестив руки на груди, уставился на Хэпхёна, поощряя его продолжать. Остальные Жнецы в ужасе косились на своего смельчака-лидера.

— Но это уже слишком! Имея второй ранг, он должен не на лайнере прохлаждаться, а в Мире Живых в поте лица вкалывать, сбивая ноги в кровь! Что в нем такого особенного, что вы отдаете ему всю самую легкую и «чистую» работу? Мы, его старшие коллеги, годами торчим на причале — это обидно! Мы тоже не с улицы пришли, у нас есть способности, но ваша лояльность к Рю Довону просто колет глаза!

Выплеснув всё, что накопилось, Хэпхён гордо выпятил грудь, хотя внутри у него всё сжалось от страха. Судя по взглядам коллег, они были согласны с ним по сути, но явно считали его самоубийцей. Ли Чонъюн обвел их взглядом, расцепил руки и взял кисть.

— Похоже, тебе нужно не «справедливое отношение», а мое личное внимание, — произнес он, слегка склонив голову. — Хочешь, чтобы я тебя полюбил?

Хэпхён вздрогнул. Жнецы за его спиной, синхронно кашлянув, отступили на шаг.

— Боюсь только, я не вижу причин испытывать к тебе нежные чувства. Может, кто-то из присутствующих может мне объяснить, за что именно я должен тебя ценить?

Тон оставался безупречно вежливым, но слова полоснули по коже острее меча. Хэпхён оглянулся, но его соратники уже вовсю рассматривали свои ботинки. Чонъюн достал чистый лист бумаги и на мгновение замер, макая кисть в тушь.

— Какая жалость. Желающих не нашлось.

— Командир!

— Раз ты считаешь работу на Поле Наказаний несправедливой... — Чонъюн на секунду задумался. — Что ж. Жнецы Юн, Ким и Им — завтра вы втроем в полном объеме отвечаете за весь участок от причала до самого лайнера. Весь день. Послезавтра — вторая тройка.

Хотели как лучше, а получилось как всегда. Жнецы Ким и Им, до этого хранившие молчание, теперь впились в Хэпхёна яростными взглядами. Тот, покраснев до корней волос, выкрикнул:

— Хватит над нами издеваться! Вы думаете, раз вы стали командиром раньше нас, то можно превращать службу в шутку?!

Чонъюн лишь молча улыбнулся. Жнецы, знавшие его еще со времен рядовой службы, при виде этой улыбки похолодели и бросились оттаскивать Хэпхёна.

— Пустите! Я еще не договорил!

— Юн-саза! Замолчи! Как ты смеешь так разговаривать с Командиром?!

— Как?! Вы слышали? Он заставляет нас троих пахать за всех целый день!

— Да замолкни ты-ы! — Жнец Им низко поклонился Чонъюну. — Командир, просим вас, забудьте эти слова. Юн Хэпхён в последние дни сам не свой, приболел. Он не со зла.

— Хэпхён-а.

Тихий, почти нежный оклик заставил всех замереть. Ли Чонъюн поднялся с места и не спеша поставил Реестр Перерождений на полку.

— Как ты думаешь, что произойдет быстрее: я отрежу голову Юн Хагуну и принесу ее тебе на блюде, или Рю Довон разрубит тебя на восемь частей и отправит в небытие?

Он произнес это совершенно буднично, без тени эмоций. Жнецы застыли с разинутыми ртами — такие слова из уст их начальника звучали за гранью реальности. Чонъюн взял вчерашний отчет Довона и начал каллиграфическим почерком переносить в список имена тех грешников, что были приговорены Судом к окончательному уничтожению.

— Если ты так жаждешь спровоцировать мятеж — я не стану тебе мешать. Но помни: чем больше ты будешь наглеть, тем сильнее я буду выделять Жнеца Рю. Тебе это ясно?

— Но это...

— И если ты исчезнешь, я и слезинки не пророню. А ведь мне бы так не хотелось, чтобы наш дорогой Хэпхён уходил в небытие с такой горькой обидой в сердце.

Каждое его слово сочилось ядом и издевкой. Хэпхён, задыхаясь от унижения и ярости, лишь шумно выдыхал носом. Жнецы, не дожидаясь продолжения, буквально вытолкнули его из кабинета.

— Мы его успокоим, Командир! Завтра всё будет исполнено в лучшем виде... — пробормотал Жнец Им, пятясь к выходу.

Ли Чонъюн, не глядя на них, вложил исписанный лист в конец папки и бросил вслед:

— Та троица на лайнере за весь день не совершила ни единой ошибки.

— Мы... мы будем стараться.

— Вы — старшие, ваш ранг выше, чем у младшего Жнеца. Было бы позором ошибиться в такой простой работе. Хэпхён-а, если хоть одна Душа у тебя пропадет — я лично пойду за скальпом Юн Хагуна. Понял?

Чонъюн насмешливо приподнял уголок губ, глядя в спину застывшему Хэпхёну.

— Свободны.

Он небрежно махнул рукой в сторону призрачной стены тумана. Жнецы гурьбой вывалились в коридор и тут же наткнулись на Рю Довона, который ждал своей очереди.

— Приветствую, — Довон ответил на их взгляды вежливым, бесстрастным поклоном.

Жнецы снова обменялись красноречивыми знаками. Довон стоял смирно, не пытаясь пройти, пока они не освободят дорогу. Казалось, он не слышал ни слова из их перепалки за стеной. Хотя туманная завеса была плотнее любого камня, по его каменному лицу всё равно ничего нельзя было понять.

— Радуешься, да? — Юн Хэпхён, вырвавшись из рук коллег, полоснул его ядовитым взглядом. — За наш счет два дня отпуска урвал. Не слишком ли жирно для сопляка? Брови Довона едва заметно дрогнули.

— О чем вы?

— Тварь везучая. Чтоб ты сдох в муках.

Выплюнув это оскорбление, Хэпхён намеренно сильно пихнул Довона плечом и зашагал прочь. Остальные Жнецы, чертыхаясь, поспешили за ним. Довон коснулся ушибленного плеча. Ему было почти жаль Хэпхёна, но, честно говоря, его это совершенно не волновало. Он привык к шепоткам за спиной, а лай Хэпхёна значил для него не больше, чем шум ветра.

Все его мысли были заняты Доричхоном. А точнее — тем, кто сидел в лесной чаще и гнал его прочь этим хриплым, надтреснутым голосом. Первым делом он хотел подтвердить, был ли это тот самый Командир Воинов. А потом...

«— Уходи».

«Сказал бы просто "уходи", так нет же — "никогда больше не возвращайся". Словно специально подначивает прийти и спросить, «почему». Если хотел прогнать — мог бы звучать и пострашнее. А это его "это ложь, не верь"...»

Ему должно было быть всё равно, но почему этот голос так засел в голове? Интонации, тембр... Вопросов было слишком много. Почему от этого голоса его едва не вывернуло наизнанку? Как бы сильно ни болела голова раньше, он всегда умел это скрывать. А там, в лесу, он не просто потерял контроль — его буквально раздавило болью.

«Если это всё — лишь игры лунного света, я должен убедиться лично. Лучше один раз увидеть, чем сто раз гадать».

— Ах...  — Он понял, что простоял в дверях слишком долго. Довон тряхнул головой и обратился к туманной стене: — Командир. Жнец второго ранга Рю Довон прибыл.

— Дверь открыта.

Довон вошел. Ли Чонъюн, не поднимая глаз от бумаг, спросил:

— Слышали?

Довон кивнул.

— Да.

Несмотря на мысли о Командире Воинов, он слышал каждое слово за стеной. Хотел он того или нет, Духовный Глаз и слух не давали ему выбора.

— Значит, объяснять не нужно. Жнецы, работавшие с вами, получают два дня отдыха. Справедливая награда.

«В прошлый раз обещал справедливое наказание за дерзость, теперь — справедливую награду». Довон стоял, заложив руки за спину с озадаченным видом. Чонъюн поднял на него взгляд:

— Вы работаете больше трех лет, это ваш первый настоящий отпуск, а радости на лице — ноль.

— ...Юн-саза ни разу в жизни не управлял лайнером.

Чонъюн не выдержал и расхохотался — искренне и громко.

— И это всё, что вас беспокоит? Вы падали в Самдочхон и знаете — там не умирают.

— Дело не в этом...

Переправа — это зона ответственности Довона. Если Хэпхён и остальные за эти два дня наворотят дел, разгребать это всё придется ему самому на третий день. Хлопотно. Уж лучше бы и не отдыхал вовсе. Но приказ есть приказ. Довон лишь вздохнул.

— Я сам разберусь с последствиями.

— Именно так. Вы и сами всё слышали, так что понимаете — ставки растут. Юн Хэпхёна я «простимулировал» достаточно — какое-то время он будет вести себя как паинька.

«Вряд ли это можно назвать "паинькой"», — подумал Довон, вспоминая перекошенное от злобы лицо коллеги, но вслух лишь коротко отозвался:

— Да.

Он никогда не задавал лишних вопросов, предпочитая лаконичность долгим рассуждениям.

— Что ж, тогда желаю вам приятного отпуска, — Ли Чонъюн широко улыбнулся и тут же уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция окончена.

Однако Рю Довон не шелохнулся. Он остался стоять на месте, прямой и неподвижный, словно изваяние. Тик-так. В голове Довона секундная стрелка отсчитывала мгновения с безупречной точностью. Время утекало в пустоту, минута за минутой. Прошло полчаса абсолютной, звенящей тишины, прежде чем Довон наконец разомкнул губы.

— …Командир.

Ли Чонъюн отложил кисть, прислонив её к краю чернильницы, и посмотрел на него с притворным удивлением:

— Ого, а вы настойчивы. Я уж начал гадать, сколько вы ещё собираетесь молчать, прежде чем обратитесь ко мне.

— Почему…

— Говорите.

Довону стоило больших усилий озвучить вопрос, который он все эти тридцать минут перекатывал на языке, пробуя на вкус.

— Почему вы сказали, что мне понравится в Доричхоне?

— И ради этого вопроса вы так долго здесь стояли?

— Да.

— Видимо, Доричхон пришелся вам не по душе, раз вы решили спросить об этом меня.

Чонъюн достал из ящика стола Зеркало Кармы — небольшой артефакт размером чуть меньше жетона Жнеца. Поверхность нового Зеркала была безупречно чистой и блестела так ярко, что в ней отражался каждый блик светильников.

— Не то чтобы не по душе… Просто… — Довон запнулся.

Ощущение морока под луной было для него в новинку. И этот голос… совершенно чужой, но в то же время такой болезненно знакомый, словно он слышал его в другой, давно забытой жизни. После того как он пообещал «вернуться в подобающем виде», чувство смятения не покидало его. Ему казалось, что Ли Чонъюн знает ответы на все загадки. И хотя Довон не питал к нему слепого доверия, он надеялся, что слова Командира помогут развеять хотя бы одну из туманных мыслей.

— Забирайте. Вообще-то я не собирался отдавать его сегодня, но раз уж вы зашли, пусть будет при вас.

Чонъюн протянул артефакт. Довон взял Зеркало Кармы — оно оказалось на удивление легким, почти невесомым.

— Как им пользоваться, разберётесь сами. А насчет того, почему я посоветовал вам Доричхон… Хм… — Чонъюн посмотрел на Довона так, словно надеялся, что это сияющее стекло станет для Жнеца компасом, коим оно служит для Стратегов в бесконечных архивах. — Думаю, когда-нибудь вы сами всё поймёте. Как поймёте и то, как пользоваться Зеркалом.

Этот ответ не прояснил ровным счетом ничего.

✧✧✧

— Ах, блять…

Едва открыв глаза, Чха Минхёк согнулся пополам в мучительном приступе рвоты. Его вывернуло наизнанку прямо под деревом. Он выругался, не меняя позы. Очнуться после забытья, которое больше походило на обморок, чем на сон, и сразу столкнуться с такой дурнотой — тут уж не до любезностей. Потирая ноющее солнечное сплетение, он выпрямился и сорвал с ветки аккуратно сложенное полотенце, которое оставил там заранее.

Минхёк вышел к опушке леса и осмотрелся. То, что на берегу никого не было, объяснялось временем, но следы пребывания гостей были уже старыми.

«Неужели те, кто еще недавно поднимал шум из-за открытия Доричхона спустя три года, так быстро охладели к этому месту и схлынули, как отлив?» — подумал он. Раньше здесь всегда было полно народу.

«Что за гадкое чувство...» — Минхёк скользил взглядом по песчаному берегу, на ходу развязывая небрежные узлы своего боевого облачения — мусабока. Ткань скользнула по рукам, открывая широкие плечи.

Его взгляд невольно метнулся к луне. Столкнувшись с её ядовито-золотым сиянием, он внезапно вспомнил встречу со Жнецами — теми самыми, что пришли погулять и которых он выставил вон. Он был уверен, что, когда они уйдут и нажалуются, Ким Сокхо тут же прикроет вход. Но Врата по-прежнему были распахнуты настежь.

«Или просто слух прошел, что соваться сюда не стоит? Сокхо или Ли Чонъюн уже давно должны были прийти и высказать мне всё, что думают. Черт, почему на душе так паршиво?»

Минхёк отложил полотенце и в распахнутом одеянии направился к озеру. Обычно он раздевался на берегу, но после того, как пара Жнецов едва не лишилась чувств, увидев его нагим, он решил заходить в воду одетым. Одежда всё равно останется плавать на поверхности, а на выходе можно накинуть её обратно.

Мелкий песок под ногами становился влажным, и пенные гребешки волн лизнули ступни. Но Минхёк замер. Он долго смотрел вниз, наблюдая, как набегающая волна накрывает его пальцы и медленно отступает. Внутри всё дрожало. И это не было тошнотой. Это было… чувство чужого присутствия. Кого-то бесконечно дорогого, чьи следы еще не остыли. Словно этот кто-то стоял здесь совсем недавно, и его тень всё еще вибрировала в воздухе.

Он поднял голову. Лунный свет обрушился на него, ослепляя, выжигая всё лишнее. Это не было просто «чьим-то» присутствием. Это был след настолько мощный и узнаваемый, что он ударил сильнее любой океанской волны.

— …А… нет, нет, нет… — он отчаянно затряс головой.

Этого не могло быть. Рю Довон не мог прийти сюда так, чтобы он, Минхёк, этого не заметил. Как он мог пропустить его? Он, который тосковал по нему каждую секунду, который бредил им!

— Как я мог не почувствовать его?.. — шептал он, отступая назад. Отражение луны в воде теперь казалось ему не украшением, а удавкой, затягивающейся на шее.

В его сознании замелькали обрывки видений: Рю Довон, сидящий на песке; Рю Довон, входящий в лес; Рю Довон, которого точно так же корчит от боли; Довон, чьи глаза полны непонимания…

«О, боже… Нет. Как это возможно? Как я мог не знать?»

Голова пошла кругом. Минхёк дрожащими руками попытался завязать пояс на одежде, но пальцы не слушались. Простой узел занял целую вечность. Под влажными стопами скрипел мягкий песок. В ушах, перекрывая друг друга, зазвучали два голоса: его собственный, безжалостный и резкий, и голос Довона.

«Уходи».

«В следующий раз я приду в подобающем виде».

Этот голос… его интонация, решительный взгляд, твердо сжатые губы — всё это напомнило Минхёку тот день, когда Довон впервые решил взяться за меч. Минхёк закрыл лицо руками, чувствуя полное опустошение.

Спотыкаясь, он вернулся в лес. Место, ставшее ему родным за три года, теперь казалось чужим и враждебным.

«Уходи».

«Пошел вон, пока я тебя не пришиб».

«Исчезни и не смей шуметь».

Тени его собственных слов, которыми он годами гнал Кумихо, Сон Джэгюна, Ким Сокхо и безликих Жнецов, теперь эхом отдавались в его сознании, насмешливо спрашивая: «Ну что, хорошо поспал?»

Минхёк поднял руку. На ладони, покрытой шрамами и мозолями, вспыхнула крошечная искра. Сон? Обморок? Он думал, что просто теряет сознание от истощения, но всё оказалось гораздо хуже. Расщепление личности? Тяжелейшая форма лунатизма? Как вообще могло произойти нечто настолько абсурдное?

Когда он учился владеть мечом, подаренным Владыкой, он терпел боль, сравнимую с тем, как если бы красный дракон живьем отрывал ему конечности. Кости дробились, суставы вылетали. Он знал, что и в этот раз обучение Магии Огня будет стоить ему жизни. Но он никак не ожидал, что цена окажется такой — потерей контроля над самим собой.

Минхёк в смятении оглядывал чащу. Он всего лишь хотел скрыть свои тренировки, прогнать любопытных, но всё обернулось катастрофой. Если это временное помутнение, побочный эффект от усвоения силы огня — еще есть шанс. Но если это состояние станет постоянным… тогда дело дрянь.

«Почему? Почему, блять, это происходит со мной? Это из-за того, что Владыка сильнее меня?»

«Пусть бы мои кости дробились в порошок, но почему моё сознание предало меня? Это же моё тело!»

«Почему тот, другой «я», вернул лекарство Кумихо? Почему он заставил меня спать, чтобы натворить всё это?»

Но самым страшным ударом было осознание того, что он наговорил Рю Довону.

«Уходи. Не возвращайся». Какой безумец мог сказать такое самому дорогому существу на свете?

Если Довон вернется, а Минхёк снова будет «не в себе»… Если он снова встретит его как последний кусок дерьма, то, придя в сознание, он, пожалуй, сам перережет себе глотку. От обиды и злости хотелось выть, но и рассказать об этом было некому.

«Спокойно. Надо найти выход. Сейчас я должен верить только своей логике».

Первое и самое важное: он должен подчинить себе эту силу. Овладеть ею в совершенстве. До мельчайшей искры. Только так он поймет, закончится ли этот кошмар или ему суждено длиться вечно.

— С ума сойти можно… — Минхёк прижал ладонь к обжигающему лбу. Несмотря на пляшущие искры, ладонь была мокрой от холодного пота.

Внезапно пронесся резкий порыв ветра. Минхёк опустил руку. Остаточное свечение огня еще покалывало кожу, но все его чувства мгновенно обострились. Кто-то только что пересек границу Врат.

Всё внимание Минхёка сосредоточилось на опушке леса. В нос ударил резкий, ни с чем не сравнимый запах воды реки Самдочхон. Этот запах никогда не исходил от озера в Доричхоне. А следом до слуха донесся характерный шорох грубой ткани одеяния Жнеца.

Сердце Чха Минхёка сорвалось в бешеный галоп.

Тихий вздох, размеренная походка, лишенная всякой суеты, и знакомый до дрожи аромат, который проступил сквозь выветрившийся запах речной воды. Тот самый запах, что Чха Минхёк когда-то вдыхал, зарываясь губами в ложбинку между ухом и шеей Довона...

Бум.

Земля под ногами вздрогнула. Наверное, где-то неподалеку бродили Красные Птицы, но их криков не было слышно — только этот глухой, утробный толчок. Минхёку казалось, что его сердце сейчас разорвется на сотни осколков и вытечет наружу через каждую пору тела. В его расширенных зрачках вспыхнуло пламя, столь яркое, что оно затмило ядовитое сияние луны за пределами леса.

Он приближался. Рю Довон, по которому Минхёк тосковал до полного безумия. Всё ближе. Ещё шаг. Ещё один...

— Вы здесь?

Низкий, бархатистый голос мягко окутал бьющееся в агонии сердце. Для Минхёка, которого в одно мгновение захлестнуло лавиной чувств, эта встреча была сродни стихийному бедствию. Его зрачки дрожали в такт сердцебиению, а мышцы лица двигались сами собой, не подчиняясь воле. Он до смерти боялся, что это очередная галлюцинация, и от этой мысли жгучая обида подступила к горлу, мешая дышать.

«Если я увижу его... если я снова встречу Довона, что я должен спросить?» — лихорадочно думал он. Даже если это морок, даже если этот голос — лишь плод воображения, у него были заготовлены сотни вопросов. Но сейчас все те пустые фантазии, что он бесконечно прокручивал в одиночестве, бесследно испарились.

Он крепко зажмурился, и слезы градом покатились по щекам, оставляя темные пятна на одежде. Минхёк с трудом узнавал самого себя в этом плачущем существе; он стиснул зубы, пытаясь подавить рыдания. За всю свою жизнь он плакал едва ли трижды. Он не понимал, почему слезы льются сами собой — он ведь только услышал одну фразу, только почувствовал отголосок родного запаха... А вдруг всё это лишь жестокий обман?

— Простите за беспокойство, вы — Командир Воинов?

Голос прозвучал совсем рядом. Минхёк стремительно, по-звериному, запрыгнул на ветку ближайшего дерева. Сквозь густую листву он увидел его. Своего Довона. Но теперь на нём был не привычный костюм из Мира Живых, а строгое одеяние Жнеца... Тот самый Довон, чьё тело он когда-то покрывал поцелуями.

Это не морок. Не галлюцинация. Настоящий. Живой Рю Довон.

Минхёк почувствовал, как из груди вот-вот вырвется всхлип, и, чтобы не выдать себя, со всей силы впился зубами в тыльную сторону ладони. Он укусил себя так сильно, что во рту мгновенно разлился металлический вкус крови, напрочь перебивший аромат Довона.

Кап. Кап...

Слезы всё равно продолжали течь. Одна из них соскользнула с листа и крошечной каплей упала прямо на плечо Довона. Это было мимолетное, почти неощутимое прикосновение, легче капли дождя, но Довон мгновенно вскинул голову. Минхёк поспешно вытер лицо ладонями.

«Заметил? Конечно, заметил». Было бы странно, если бы нет. Если бы он действительно хотел скрыться, нужно было уходить глубже в лес, быстрее, тише... Но какая-то часть Минхёка, вопреки здравому смыслу, отчаянно желала быть узнанной.

— Здравствуйте. Меня зовут Рю Довон, я Жнец второго ранга.

Довон, словно отвечая на немое желание Минхёка, смотрел прямо на дерево, в кроне которого тот прятался.

— Я знаю, что входить в лес запрещено... Но в прошлый раз я ушел, даже не поздоровавшись, да еще и в таком непотребном виде. Это не давало мне покоя, поэтому я решил вернуться.

Минхёк вспомнил себя «другого» — того, кто в беспамятстве гнал Довона прочь, — и ему захотелось молить время повернуть вспять. Его губы, влажные от слез и крови, беззвучно шевельнулись, но он так и не смог заставить себя произнести ни слова.

Довон терпеливо ждал ответа. В его манерах не было ни капли спешки, но взгляд, пронзающий листву, был тяжелым и пристальным. Минхёк вытер мокрое лицо предплечьем, испещренным шрамами. Если бы не их общее прошлое, он мог бы принять этот пристальный взгляд за осуждение: мол, что это за Командир Воинов такой, который распустил нюни? Но Минхёк знал правду.

Это было беспокойство. Рю Довон искренне переживал за него — за совершенно незнакомого ему мужчину, чьей единственной защитой сейчас были лишь слои зеленых листьев.

— Я... — заговорил Довон спустя долгое время, когда слезы на лице Минхёка наконец высохли. — Я получил два дня отпуска. Это мой первый отпуск.

Он произнес это так, будто специально выжидал, пока собеседник успокоится.

— Я не знаю, как правильно отдыхать, и мне особо некуда идти... Можно мне остаться здесь?

Довон смотрел прямо туда, где затаился Минхёк, ожидая его решения. Тот закусил губу.

«Ты и при жизни-то только и делал, что работал как проклятый, почему и после смерти ничего не изменилось? Ты здесь уже три года, почему это твой первый отпуск? Что за сволочь этот Ли Чонъюн, как он смеет так тебя эксплуатировать?! Три года... почти четыре... Ох, нужно было придушить эту лисью морду, пока была возможность...»

Ярость кипела внутри, но, на удивление, она не вызывала тошноты. А потом один кроткий взгляд Довона — этот ясный синий взгляд, который был ярче лунного сияния — заставил все гневные мысли испариться.

Это он, Минхёк, заставил этот Духовный Глаз пробудиться. Это он целовал эти веки до изнеможения, он ласкал это тело, пока язык не немел, он впитывал сладость его дыхания... Минхёку до боли захотелось снова коснуться этих губ. Прижать его к себе так, чтобы ребра затрещали. Зарыться лицом в изгиб шеи и вдыхать его запах до полного изнеможения.

«Хочу обнять. Не могу больше. Как же я скучал... Ты меня не помнишь, но я ни на миг не забывал...»

— ...Ах.

Короткий, рваный вздох сорвался с губ. «Сумасшедший», — теперь Минхёк ругал самого себя. Говорят, привычки не меняются: не видел его три года, а в голове — только похотливые и безумные мысли. И это сразу после того, как рыдал в три ручья...

Минхёк резко отвернулся. Самое смешное, что эти греховные мысли о Довоне, потерявшем память, помогли ему прийти в себя лучше любого холодного душа.

Минхёк откашлялся. Он дождался встречи, о которой грезил, но на сегодня хватит и того, что он просто увидел его лицо. Да. Как бы ни тянуло к нему, сегодня правильнее всего будет отпустить его вовремя. «Приди в себя, Минхёк».

— ...Делай, что хочешь, — наконец выдавил он. Голос прозвучал совсем не так властно, как он планировал, и Минхёк мысленно влепил себе пощечину.

— Спасибо, — Довон улыбнулся и вежливо поклонился.

Он отошел к соседнему дереву и сел на землю. Его длинные ноги изящно вытянулись на ковре из опавших листьев. Довон развязал завязки шляпы-кат, положил её на колени и расслабленно откинулся спиной на ствол.

«Э... нет, я не это имел в виду. Я... а, впрочем, какая разница... Сказал же, что идти некуда. Но Ли Чонъюн, этот сукин сын... гонять парня три года без продыху — ну и мразь же...»

Завершив этот сеанс самооправдания, Минхёк несколько раз моргнул и тяжело закрыл глаза. Эмоциональное истощение брало своё.

✧✧✧

Рю Довон в это время задумчиво вертел в руках Зеркало Кармы. Артефакт был незаменим: для идентификации Душ, вызова подмоги или отправки отчетов. И всё же Довон до последнего оттягивал момент его получения. Ему претил шум, который это устройство могло поднять в любой момент. Без этой безделушки его не беспокоили по пустякам. Лично для него жизнь без гаджетов Ада была куда спокойнее.

Он не раз видел, как старшие коллеги пользуются этим прибором, так что освоить его не составило бы труда. Но сейчас его занимало другое.

«— Почему вы сказали, что мне понравится в Доричхоне?»

«— Думаю, когда-нибудь вы сами всё поймёте. Как поймёте и то, как пользоваться Зеркалом».

Слова Командира по-прежнему казались бесполезными. Довон поднял взгляд на безмолвное дерево. Ему сказали искать ответ самому, и он охотно вернулся в Доричхон, но мужчина, прятавшийся в ветвях, так и не показал своего лица.

«Значит, это и есть тот самый Командир Воинов...»

Странно. В этот раз не было ни головной боли, ни тошноты. Он пришел сюда на собственных ногах, осознанно, а не ведомый лунным мороком. Да и сам Командир вел себя совсем иначе, чем во время их первой встречи.

«И он плакал...»

Довон задумчиво прикрыл глаза. Ситуация в корне изменилась. Резкий, властный тон человека, который явно что-то подавлял в себе, сменился тихими слезами. А вместо «уходи и не возвращайся» прозвучало «делай, что хочешь».

Почему он плакал? Из-за чего?

Если бы Довон видел его лицо, он бы нашел способ его утешить. Может быть, он слишком долго был один и просто истосковался по общению? Нет, это не объясняло той пропасти между их первой и второй встречей. Стоило найти ответ на один вопрос, как тут же расцветал новый.

Довон воскресил в памяти то немногое, что успел заметить сквозь листву: линию челюсти, тень от ладони, когда тот кусал себя за руку... Сейчас мужчина сидел на ветке, вытянув одну ногу и согнув другую в колене. Из-за ракурса были видны лишь край его одежд и четкая линия шеи.

Довон поймал себя на мысли, что отчаянно хочет увидеть его лицо. И тут же задался новым вопросом: почему его так тянет к этому человеку? Вряд ли дело только в слезах. Ему никогда не было дела до чувств окружающих, но этот мужчина вызывал в нём почти неуправляемое любопытство. И это после двух коротких встреч, в которых он даже не видел его толком!

Внезапно до его слуха долетел тихий вздох, похожий на легкое дуновение ветра.

Рю Довон опустил взгляд на Зеркало Кармы, которое всё еще перекатывал в ладонях. Его красивые брови едва заметно дрогнули, изобразив подобие волны. Он кожей чувствовал: мужчина на дереве сосредоточен на нем.

— Командир Воинов.

Листья на ветке мелко затрепетали. Это была отчетливая, нескрываемая реакция на его голос. Довон, откинув голову на ствол дерева, продолжал смотреть на мужчину по диагонали вверх. Кончик его языка скользнул по нёбу, прошелся по зубам и на мгновение уперся в щеку, образуя небольшой бугорок. Казалось, он уже позвал собеседника, но всё еще выбирал нужные слова.

Через несколько секунд его губы разомкнулись.

— Я только сегодня получил это Зеркало и совсем не знаю, как им пользоваться. Если вам не трудно, не могли бы вы научить меня?

На самом деле он хотел спросить совсем другое: «Почему вы плакали?»

— Я не очень лажу с подобными вещами, — добавил он. «Почему вы здесь заперты? В чем ваше преступление?» — пульсировало в его сознании.

— Разговаривать с самим собой так одиноко... — пробормотал он, нарочно провоцируя реакцию.

И крона дерева снова отозвалась дрожью. Мужчина реагировал на каждый его выпад с обезоруживающей честностью. Как ни посмотри, это был совсем не тот суровый страж, которого он встретил в первый раз... Довон обратился к колышущейся листве:

— Командир, а вам не одиноко здесь одному?

Ответа не последовало. Но на этот раз Довон не собирался просто ждать.

— Вы ведь слышите мой голос, верно?

В ответ на этот мягкий, но настойчивый призыв до ушей Довона наконец долетел нерешительный голос.

— …Зеркало Кармы — это зеркало души.

Ка-р-р! Кар! — где-то вдалеке послышался крик Красной Птицы. Низкий, немного хриплый голос мужчины едва не утонул в этом шуме, но Довон отчетливо его разобрал. Этот голос определенно был ему знаком — он отзывался где-то глубоко в груди.

— Тебе не нужно ничего говорить вслух. Просто подумай о том, что хочешь сделать... нет, представь это. Зеркало само подчинится воле хозяина и сработает...

Довон скрестил руки на груди, не меняя позы. Слушая внимательно, он заметил, что Командир Воинов запинается, словно обрывая самого себя на полуслове. Впервые в жизни Довон почувствовал жажду — жажду слышать этот голос еще и еще. Его шея, прижатая к коре дерева, напряглась.

До этого дня слухи о Командире Воинов были для Довона лишь фоновым шумом. У него не было привычки перемывать кости незнакомцам или слушать чужие сплетни. Даже если кто-то пытался втянуть его в разговор, он забывал подробности через минуту. Но теперь всё изменилось.

— Ты быстро привыкнешь, так что не суетись из-за этой безделушки.

— …

— Если не получится, то в следующий раз…

— Значит ли это, что я могу спросить вас в следующий раз? И тогда вы покажете мне свое лицо?

Довон перебил его, и листва на дереве пришла в сильное движение. Вероятно, мужчина неловко покачнулся от такой прямоты. Это была почти дерзость — Жнец второго ранга осмелился так резко отвечать Командиру Воинов. Довон списал это на необъяснимое чувство дежавю.

Ответ пришел не сверху, а из зеркала в его руке.

「Эй! Рю Довон! Немедленно лети к Самдочхону! А-а, быстрее!」

Зеркало включилось само собой, озарив всё вокруг холодным голубоватым светом, и из него раздался истошный вопль Юн Хэпхёна. Звук был таким громким, что, казалось, стекло вот-вот треснет. Красные Птицы вдали испуганно загалдели. Довон не растерялся и внимательно посмотрел на изображение. Юн Хэпхён в салоне лайнера был окружен разъяренными Душами покойников, которые явно намеревались его поколотить.

「Ах ты, паршивец! А ну повтори, что ты сейчас вякнул? "Заслужили смерть"? Думаешь, раз нацепил белое, так тебе всё можно? Перед тобой старшие, щенок!」

「Хочешь тоже сдохнуть? Раз уж мы здесь, давай заберем тебя с собой! А ну выходи!」

「А-а-а! Эй! Рю Довон!」

Даже по этой короткой сцене Довон понял, что произошло: Хэпхён снова начал задирать покойников, кичиться статусом или оскорблять их. Вот поэтому Довон и не хотел получать артефакт так рано. Он ответил равнодушно, не сводя глаз с дерева:

— У меня отпуск.

На экране мелькали кулаки и ноги мертвецов, а Хэпхён продолжал орать:

「Какой, к черту, отпуск! Лети сюда! Как ты смеешь игнорировать приказ старшего?!」

— Насколько я знаю, вы работаете втроем. Почему бы вам не попросить помощи у коллег?

「Эй!」

— Да. Я слушаю.

「Ты понимаешь, что тебе влетит за это?!」

«Ах… как же он раздражает…» Вместо того чтобы стыдиться собственной некомпетентности, Хэпхён имеет наглость требовать помощи у младшего во время его отдыха.

В этот момент крона дерева заходила ходуном сильнее прежнего. Довон увидел, как с ветки спрыгнул человек. Длинные ноги, развевающиеся полы черного халата — в то мгновение, когда его глаза запечатлели это поджарое тело, шум из Зеркала просто испарился, унесенный ветром.

Мужчина был примерно одного с ним роста. Линия его челюсти была резкой и волевой. Шрам, пересекающий лицо под глазом, казался старым и глубоким. Шея, тыльная сторона ладоней — всё было покрыто отметинами былых сражений. Его взгляд, странным образом избегающий прямого контакта, скрывал темно-красные зрачки. Аура, исходящая от него, напоминала тлеющее пламя.

Зеркало, выпавшее из рук Довона, покатилось по земле и зарылось в опавшие листья. Крики Хэпхёна теперь доносились приглушенно, откуда-то из-под кучи листвы. Первое впечатление Довона от встречи лицом к лицу было странным: он видел это лицо впервые, но чувствовал, что знает его. Но почему?.. Внутри него, начиная от самых пят, начало подниматься неведомое, томящее чувство.

Мужчина прошел мимо него, поднял Зеркало, отряхнул его от земли и протянул Довону. Тот впился взглядом в крупный шрам на правой руке незнакомца.

— Уходи. Больше не приходи сюда. Тебе здесь не рады.

…Опять. Снова «не приходи». Не прошло и двадцати минут с тех пор, как этот человек мягко учил его пользоваться артефактом. Эта резкая смена настроения, этот холодный, безразличный тон отозвались колющей болью в голове Довона.

Делая вид, что берет Зеркало, Довон намеренно коснулся руки мужчины. Совсем недавно тот вздрагивал от каждого его слова, а теперь не проявил ни малейшей реакции на прикосновение. Тело его буквально источало жар, но кожа была ледяной. И взгляд — таким же морозным.

Довон поднялся. Теперь они стояли лицом к лицу. Он посмотрел прямо в глаза мужчине — в них мерцало то же яростное пламя, что исходило от его тела.

— Сначала вы говорите «делай, что хочешь», а теперь — «не приходи»… Под какую музыку мне прикажете танцевать? — медленно произнес Довон.

Мужчина молчал. Красный и синий взгляды скрестились, как клинки. Довон надел шляпу и принялся завязывать ленты. Всё это время они не отрывали глаз друг от друга. Затянув аккуратный узел, Довон вдруг улыбнулся:

— Простите, но мой отпуск длится до завтра. Как я уже сказал, мне некуда идти, так что можно я приду еще на один день?

Левая бровь мужчины дернулась. Это была первая живая эмоция после того, как он показал лицо. Что бы там ни говорили слухи, для Довона Командир Воинов был человеком-загадкой, которого невозможно было прочесть.

— Или всё-таки не приходить?

— …

— Серьезно?

Несмотря на улыбку Довона, мужчина оставался непоколебим. Что ж, тогда ничего не поделаешь.

— Если я вам так мешаю, то, полагаю, мне стоит сдаться. Я понял. Прощайте.

Довон отвесил легкий поклон и повернулся спиной. Его туфли размеренно хрустели по листьям. Он удалялся от леса, тяжелая ткань его черного одеяния развевалась на ветру. Когда он уже был готов шагнуть из тени деревьев в яркий лунный свет, чья-то рука резко обхватила его запястье.

Мгновенный, обжигающий жар пронзил руку Довона, словно вспыхнуло пламя. Эта энергия начала циркулировать и в его собственном теле. Бровь Довона дернулась в точности так же, как до этого у мужчины.

Рука больше не была холодной. Та ладонь, которую он касался мгновение назад, была ледяной, но эта — эта могла оставить ожог. Слишком резкая перемена, чтобы быть просто колебанием температуры.

Почему? Из-за того, что Хэпхён прервал их момент? Или из-за того, что Довон увидел его настоящего? Глядя на мужчину, который, несмотря на холодный лунный свет, извергал яростный жар, Довон почувствовал, как внутри него что-то обрывается и летит в пропасть. Вопрос «кто ты такой?» застрял в горле.

В глазах мужчины быстро сменялись цвета: золотое сияние луны, иссиня-черная гладь озера, пульсирующая зелень леса и, наконец, отражение синих «духовных глаз» Довона, которые словно пытались погасить это пламя.

— Тебя… — голос того, кто только что был вооружен ледяным безразличием, жалко дрогнул.

В голове Довона вместо привычной боли на миг вспыхнул мягкий свет.

— Я… я не знаю, как мне с тобой быть.

В этом взгляде, полном отчаяния и смятения, Довон инстинктивно считал правду: причина заточения Командира Воинов как-то связана с ним. И он в этой истории — далеко не на последних ролях.

✧✧✧

[А-а-а-а-а!]

[Умри-и-и!]

Крики, просачивающиеся сквозь оконные щели, заставили Рю Довона откинуть темно-синее шелковое одеяло, которым он укрывался с головой. С осунувшимся от бессонницы лицом он пятерней зачесал назад волосы, беспорядочно рассыпавшиеся по подушке.

— Ха-а... — выдохнул он.

Поле Наказаний — это сердце Ада, которое не засыпает ни на секунду. Это самое активное, жаркое и шумное место во всем Загробном мире. А значит, крики грешников здесь не смолкают никогда. Довон знал об этом, но у него не было другого выбора, кроме как вернуться в свою обитель.

Попытка поспать здесь была ошибкой. Если бы не старшие коллеги, подменяющие его, он бы лучше вздремнул в лодке на реке Самдочхон. А может, стоило остаться в Доричхоне? Там наверняка спится крепче.

Довон подумал, что, когда просил у Командира Воинов разрешения вернуться, стоило заодно спросить, можно ли там заночевать. Его волосы, спускавшиеся до плеч, казались сейчас непосильно тяжелыми. Он с силой надавил на виски и коротко зевнул.

— А-а-ах!

Теперь он окончательно понял: в этом хаосе не уснуть. Он встал, аккуратно заправил постель и поправил подушку.

— Хочется чего-нибудь... — пробормотал он.

Дело было не в голоде — Жнецы его почти не чувствуют. Просто иногда возникало подсознательное желание совершить привычное «жевательное движение». Довон достал фрукт, сорванный в лесу между Вратами, сполоснул его под проточной водой и откусил. Кислый сок мгновенно заполнил рот.

Пожевывая, он смотрел в окно, где вперемешку с искрами летали отголоски чужих страданий. Поддавшись порыву, он распахнул створку. В комнату ворвался ветер, заставив широкие штанины пижамы неистово хлопать. Крики стали еще громче — настоящая симфония трагедии.

«— Я не знаю, как мне с тобой быть».

Смятение в глазах Командира Воинов было похоже на эти летящие искры: такое же хаотичное и неуловимое. Довон вспомнил, как не смог заставить себя попросить мужчину отпустить его руку. Вернее, он просто не хотел, чтобы тот её отпускал.

Он видел искры в этих глазах, видел холод в его ответах, но голос и рука мужчины дрожали. А тепло его ладони... оно было обжигающим. Довон хотел оставаться рядом, пока тот не успокоится. В тот момент Командир выглядел пугающе уязвимым.

«Смятение ли это было? Или он меня с кем-то спутал?»

В противном случае, как мог Командир Воинов — правая рука самого Владыки — вести себя так мягко с обычным Жнецом второго ранга? Если только его превращение в подобие человека не сделало его эмоции нестабильными.

«Интересно, он со всеми такой?»

Довон перестал жевать. Рука с огрызком фрукта безвольно опустилась.

— Мне это не нравится.

Если Командир так реагирует на каждого встречного, если он говорит «Я не знаю, как с тобой поступать» всем подряд... это действительно паршиво. Он захлопнул окно, отсекая шум. Оставив надкушенный фрукт на столе, Довон направился в душ.

Струи горячей воды быстро намочили волосы и потекли по лицу. Довон стоял, зажмурившись, подставляя тело под поток. Вода стекала по крепкой спине, бедрам и уходила в слив. Он открыл глаза и начал бездумно считать капли, падающие на его ступни, как вдруг... капли превратились в колючие ледяные струи дождя.

В голове вспыхнули кадры из прошлого:

Мокрый черный асфальт. Непроглядная стена дождя. Он сам, упавший на колени от отчаяния. И край чужого темного халата, преграждающий ему путь, словно единственная защита в этом мире...

Довон зажмурился. Голова взорвалась острой болью. Он пошатнулся и оперся о стену, в ушах стоял невыносимый звон. Пытаясь заглушить приступ, он заставил свой мозг работать. Что это было? Галлюцинация? Или воспоминание о прошлой жизни? Галлюцинации лживы, прошлое — мертво. Ему нужно было решение для настоящего.

«Моя причастность к его заточению — это не догадка. Это факт».

Если смятение Командира было направлено именно на него, а не на случайного прохожего... кем они могли быть друг другу? Обычно на ум приходят варианты: друзья, семья, враги.

«Друзья? Может ли друг смотреть так? Этот взгляд был слишком страстным, он буквально обжигал. Значит, не семья».

Оставались враги. «Больше не приходи. Тебе здесь не рады». Враги говорят такое, но они не дрожат от прикосновения. Юн Хэпхён — его враг, и он ведет себя просто мелочно и желчно. Командир вел себя иначе.

Какие еще бывают отношения? Довон замер. Боль, терзавшая его секунду назад, внезапно исчезла, словно мозг выдал правильный ответ на сложный тест.

— Да ладно... — прошептал он, глядя на льющуюся воду. — Это вообще возможно? Мы были... любовниками?

✧✧✧

— Почему бы и нет? — легко ответил Ли Чонъюн, протягивая фрукт из корзины.

Ким Сокхо в замешательстве принял угощение и переспросил:

— Вы серьезно?

— Вполне.

— Я благодарен, конечно... но не слишком ли поспешное это решение?

Чонъюн вытер фрукт о рукав халата и откусил кусок.

— Я бы не сказал, что оно поспешное. Скорее, наши с вами интересы совпали в нужное время.

Ситуация была следующая: Ким Сокхо, несколько дней не смыкавший глаз из-за проблем с памятью Чха Минхёка, пришел к выводу, что Рю Довон — это единственный «ключ» к возвращению его личности. Это казалось слишком простым решением, но для прямолинейного Чха Минхёка сложные схемы не работали. Даже потеряв память, он сохранил свою суть. Сокхо решил действовать грубо, но эффективно: шоковая терапия. Психологическое потрясение часто возвращает утраченные воспоминания.

Он предложил Чонъюну «наказать» Довона за какую-нибудь провинность и запереть его в Доричхоне на пару дней. Сокхо чувствовал уколы совести — использовать чужого подчиненного в своих целях было не очень порядочно. Он ждал отказа, но Ли Чонъюн неожиданно согласился подыграть.

— Чонъюн-ним, могу я спросить? Что вы имели в виду под «совпадением интересов»? — спросил Сокхо, вертя фрукт в руке.

Чонъюн проследил взглядом за криком Красной Птицы вдали.

— Помните, я говорил, что присмотрел себе преемника на пост Командира Жнецов?

— Ах... да, конечно.

— Это Рю Довон.

— Ого...

Сокхо удивленно замолчал, а потом понимающе кивнул. Так вот почему Довона так нещадно «гоняли» всё это время. Чонъюн улыбнулся, подтверждая его мысли.

— Довон об этом знает, хотя верить или нет — его личный выбор.

— Понятно. Значит, мой план не требует корректировок? Если у вас есть свои идеи...

В этот момент ветер принес облако пепла, которое осело на волосах Сокхо. Чонъюн протянул руку и осторожно стряхнул серые хлопья. Сокхо часто заморгал от этого неожиданного жеста.

— Лидерами не рождаются, — небрежно заметил Чонъюн. — Чтобы стать одним из нас, он должен проявить себя. А для этого ему нужно столкнуться со своим прошлым лицом к лицу.

Сокхо неловко откашлялся, чувствуя странный зуд в том месте, где только что были пальцы Чонъюна.

— Кхм. Да-да, конечно, общественное мнение — вещь важная, но...

— Именно. К тому же, у Довона сегодня последний день отпуска. Его нет ни в лесах между Вратами, ни на реке Самдочхон. Значит, он нашел себе укромное местечко — он ведь терпеть не может лишний шум.

Ким Сокхо перебирал в уме тихие уголки загробного мира: леса, берег реки, Одиннадцатый Ад... и, наконец, Доричхон.

— Ой! Неужели он уже там?! — глаза Сокхо округлились от удивления.

Ли Чонъюн, заметив этот ошарашенный взгляд, небрежно выбросил огрызок фрукта на землю.

— Я наблюдал за этим еще до того, как вы пришли ко мне, Сокхо-ним. Просто заманить его в Доричхон мало. Довон должен осознать свою истинную силу, а для этого нужна встряска посерьезнее.

Всё сходилось. Ли Чонъюн мастерски использовал Чха Минхёка, чтобы «пробудить» своего подчиненного и повысить его ранг, а Ким Сокхо использовал Рю Довона, чтобы вернуть память другу.

«Это же чистой воды сговор двух негодяев... Мы ведем себя как настоящие злодеи», — подумал Сокхо, глядя на безмятежное лицо коллеги.

— Сейчас, пока Довон в отпуске, я как раз занимаюсь наказанием тех Жнецов, что отлынивали от работы на Самдочхоне. А работа, как известно, становится куда интереснее, когда она сваливается на голову в разгар отдыха.

Сокхо внутренне содрогнулся. Если выбирать из них двоих большего злодея, то это определенно Ли Чонъюн. Его идее превратить отпуск в «тренировку на выживание» позавидовал бы и сам дьявол.

— Может, выберем другой день? Это ведь его первый отпуск, жалко парня...

— У вас доброе сердце, Сокхо-ним. Хорошо, пусть отдыхает... пока.

— Доброе, как же... Кстати, вы ведь лучше всех знаете о потенциале Довона, но вы ведь помните, что он сейчас всего лишь Жнец второго ранга, верно? — Сокхо с сомнением посмотрел на человека, который решил скормить подчиненного легендарному Командиру Воинов.

— Я делаю это ради его же блага.

«Понимает ли он, что эта фраза звучит максимально подозрительно?» — Сокхо хотел было возразить, но красноречие Чонъюна снова взяло верх. Он слушал план действий, не в силах оторваться, пока фрукт в его руке не стал совсем теплым. Их «совещание» затянулось надолго.

✧✧✧

А что же в это время поделывал главный герой заговора двух великих интриганов?

— ...

Рю Довон уже несколько минут стоял перед Вратами Доричхона, мучительно решая: входить или нет.

— Ха-а...

Стоило его туфле коснуться невидимой границы, как Врата с гулом распахнулись. Довон посмотрел на серебристое озеро вдалеке и отступил. Врата тут же послушно закрылись.

«— Я не знаю, как мне с тобой быть».

«Я тоже не знаю. Кем мы были друг другу?»

Как он ни старался найти иное объяснение, на ум приходило только одно: любовники. Если не семья, не друзья и не враги — значит, либо случайные прохожие, либо возлюбленные. Довон горько усмехнулся. Возлюбленный Командира Воинов? Звучит так же нелепо, как если бы он завтра стал Верховным Судьей Ада.

Если они и были вместе, то это было минимум три года назад. Значит, он, будучи простым смертным, крутил роман с легендарным Воином? Это не лезло ни в какие ворота. В мире случаются чудеса, но не такие же...

...И всё же. Тот дрожащий голос не давал ему покоя. Смятение мужчины заставило Довона вернуться.

— С ума сойти можно, — он вздохнул и решительно шагнул вперед. Чем больше он медлит, тем быстрее уходит время. Сколько драгоценных минут отпуска он уже выбросил, топчась перед входом…

«Ладно. Идем. Были ли мы любовниками или просто господином и слугой — если буду продолжать сталкиваться с ним, соберу хоть какие-то крохи правды».

Решившись, он ступил левой ногой за черту. Врата открылись с тяжелой вибрацией. Довон вошел, даже не взглянув на озеро, и сразу направился в глубь леса. Лунный свет померк под густыми кронами, под ногами захрустели сухие листья, а воздух стал свежим и бодрящим. Он подошел к дереву, на котором обычно отдыхал Минхёк, и задрал голову. Под толстой веткой он увидел край воинского одеяния.

— Командир Воинов. Я пришел.

Тишина. Довон прислушался, но не услышал даже дыхания. Он сделал осторожный шаг вперед. Черный силуэт наверху был отчетливо виден, но...

— Командир? Это Рю Довон. Вас там нет?

И тут за его спиной пронесся ледяной ветер. Довон почувствовал неладное и уже начал оборачиваться, когда...

— Кх!

Чья-то мощная рука схватила его за горло сзади и начала душить. Хватка была такой силы, что лицо Довона мгновенно покраснело, а кислород перестал поступать в легкие.

— Кх... ах!..

Довон отчаянно забился. Он бил локтем по руке, сдавившей шею, пинал врага по голеням, вкладывая в удары всю свою ярость, но хватка не ослабевала. Глаза налились кровью, в ушах зашумело: он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание, а может, и вовсе развеется прахом.

Он решил сменить тактику: обмяк и притворился, что лишился чувств. Теперь его тело держалось только на силе руки нападавшего. В такой момент противник обычно невольно ослабляет бдительность — и это был единственный шанс для контратаки.

— Тебе мои слова кажутся шуткой? — раздался над самым ухом ледяной, знакомый голос. Довон приоткрыл глаза. — Я же сказал: не приходи.

В этот момент Довон ощутил нечто странное. От руки, душившей его, исходила мощнейшая энергия — как бушующий кровавый прилив. Но при этом сама кожа была мертвенно-холодной, лишенной того вчерашнего жара.

— Отпустите... — прохрипел Довон, едва шевеля синеющими губами. Он коснулся ладонью предплечья мужчины. — Пожалуйста... от... пустите...

Чха Минхёк даже не вздрогнул. Напротив, он издал тихий, издевательский смешок, от которого по спине Довона пробежал холодок.

— Попробуй вырваться сам. Если в тебе нет даже такой капли дерзости, не стоило и возвращаться.

Этот вкрадчивый, колючий голос... Довон нахмурился, насколько позволяла хватка. Это был не тот человек, который вчера не знал, как с ним поступить. Тот мужчина не издевался — он был охвачен жаром, он был напуган и одновременно жаждал близости. Если у них и был роман, то явно с «тем», а не с этим ледяным чудовищем, лишенным чувств.

Довон понял: перед ним другая грань личности. Но как с ней бороться? Силой его не одолеть — разница в рангах была пропастью. Значит, нужно действовать примитивно и рискованно.

«Если мы были любовниками, тело должно помнить». Даже если разум расколот, инстинкты остаются. Это была ставка на всё — либо он вырвется, либо будет уничтожен здесь и сейчас.

Довон медленно, осторожно прижался губами к руке мужчины. Это не было похоже на борьбу — скорее на капитуляцию через ласку. Когда его зубы слегка прикусили кожу, рука Минхёка заметно вздрогнула.

Сработало быстрее, чем ожидалось. Довон начал поглаживать губами предплечье, покрытое старыми шрамами, покусывая его резцами, чтобы усилить воздействие. Он чувствовал жесткую, мужественную кожу воина, пахнущую озоном и холодом.

— Хх... — тяжелый, сдавленный вздох обжег ухо Довона.

Тело мужчины мгновенно окаменело. Довон продолжал тереться щекой о его руку, опустив глаза, чтобы не выдать своего триумфа. Ледяная кожа под его губами начала стремительно нагреваться, словно в мертвый камень вдыхали жизнь.

— Ты... что ты творишь... — голос за спиной сорвался, теряя свою властную твердость.

Довон почувствовал, как рука, только что собиравшаяся лишить его жизни, бессильно соскользнула вниз. Хватка исчезла. Как только живительный кислород хлынул в легкие, Довон упал на колени, содрогаясь в приступе мучительного кашля. К лицу начала медленно возвращаться краска.

— Кха! Кха-кха!

Чха Минхёк стоял неподвижно, глядя на свою руку, на которой всё еще горело фантомное ощущение поцелуев. Он ошеломленно наблюдал за кашляющим на коленях Жнецом, и в его темно-красных глазах снова заплескалось то самое, вчерашнее смятение.

— Кха-а... кх... ха... Серьезно... — Рю Довон с трудом восстановил дыхание, которое буквально вырвалось из него одним махом, и посмотрел на Чха Минхёка.

Его взгляд был полон негодования, почти ярости. Поднявшись на ноги, Довон вытер губы тыльной стороной ладони и спросил охрипшим голосом:

— Вам понравилось?

Взгляд Чха Минхёка мгновенно сменился выражением абсолютного ужаса. Его широко раскрытые глаза неистово дрожали от шока.

— А... ты... ты в по-по-порядке?..

— Нет, не в порядке. Я был в шаге от того, чтобы исчезнуть навсегда.

— Я... я... я тебя...

Чха Минхёк беззвучно открывал и закрывал рот, словно внезапно забыл, как произносить слова. Он поспешно спрятал за спину руку, которой только что коснулись губы Довона, и отступил на пару шагов. Довон, усмиряя сбитое дыхание, сделал решительный шаг к нему.

— Да. Вы, Командир Воинов, душили меня.

— Как я мог... как...

Страх. Тот, кого в Аду считают непобедимым мастером меча, сейчас был охвачен первобытным ужасом лишь потому, что применил силу к обычному Жнецу. Он мог бы всё отрицать, сослаться на разницу в чинах или повести себя нагло, но вместо этого он смотрел на Довона с таким сокрушительным отчаянием, что самому пострадавшему стало его жаль.

— Посмотрите на меня.

Этот мужчина, пребывающий в полном смятении, был тем самым человеком, о связи с которым Довон размышлял весь путь сюда, то яростно отрицая, то допуская возможность их романа.

— Прости. Я... черт, я просто сошел с ума. Прости меня. Тебе больно? Дай посмотрю шею... Я... я убью себя за это. Прости. Как я мог так с тобой... Блять, как я мог поднять на тебя руку...

Рю Довон крепко сжал кулаки. Честно говоря, за то, что его душили, ему хотелось избить Минхёка до полусмерти, отплатив вдвойне, но... Как только кожа на руке, которую он поцеловал, нагрелась, поведение Командира изменилось. И Довон, который изначально планировал это как тактический маневр, получил доказательство более примитивное и убедительное: сквозь плотную ткань одежды он отчетливо видел реакцию Минхёка. Тело мужчины говорило яснее любых слов: они были любовниками.

Можно было бы просто списать всё на то, что Командир — извращенец, который возбуждается во время насилия, и перестать с ним знаться. Но Довон не мог этого сделать, потому что и его собственное тело, вопреки всем попыткам отрицания, отреагировало так же.

Это была ситуация, в которой не хотелось даже смеяться: сочетание извращенца, который возбуждается во время акта агрессии, и безумца, который испытывает то же самое, будучи жертвой. Однако, в отличие от реакции тела, рассудок Довона стал кристально ясным. Чем быстрее примешь правду, тем слабее будет удар. «Ладно, допустим, мы были парой. Нет, мы точно были парой. И что дальше?»

Довон больше не искал лазеек. Он схватил Минхёка за руку, которую тот прятал, и с силой дернул на себя. Пусть его казнят за дерзость, но сначала он получит ответы.

— С каких пор это началось? — спросил Довон.

Рука, которую он держал, обжигала. Прямо перед ним, под тонкой тканью воинских одежд, была видна напряженная плоть — самая честная реакция из всех возможных. Минхёк перевел взгляд вниз, понимая, что и Довон находится в похожем состоянии. Его глаза снова расширились. Казалось, он сам на грани безумия.

— ...Явно же не о члене спрашиваешь, — пробормотал он себе под нос, не удержавшись от нервного комментария. Довон не улыбнулся.

— Я спрашиваю, кто из них — «вы». Тот, что сейчас предо мной, или тот, что был мгновение назад?

Вместо ответа Минхёк попытался заглянуть ему под подбородок.

— Сначала дай я посмотрю шею.

— Командир Воинов.

— К счастью, глубоких ран нет, но... синяк точно будет. Как тебе дышится? Нет ли тяжести в груди?

— Перестаньте уходить от вопроса.

В отличие от Довона, который сверлил его взглядом, Минхёк не мог вынести зрительного контакта. Он отводил глаза, его снова ловили, он опять отворачивался... А Довон всё это время продолжал крепко держать его за руку. Наконец Минхёк в изнеможении закрыл лицо свободной рукой.

— Довон-а... Я так сильно хотел тебя увидеть, что едва сдерживался. И когда я снова увидел тебя... я правда, правда подумал, что готов после этого умереть.

«Довон-а...» — так он его назвал? Имя прозвучало настолько естественно, будто он произносил его тысячи раз. Довон невольно нахмурился. Настроение этого мужчины менялось слишком резко. Сначала он угрожает как тиран, а через секунду выглядит самым отчаявшимся существом в мире. Наверное, так даже проще различать его состояния. Но всё же... говорить такие нежные слова в подобном физическом состоянии — это было за гранью.

Довон сжал его руку сильнее. Ему казалось, что Минхёк пытается манипулировать им через этот избыток чувств.

— Сейчас я боюсь, что могу причинить тебе боль. Меня бесит, что я чувствую это к тебе, бля, я просто в ярости от самого себя.

Дрожащая рука Минхёка потянулась к шее Довона. Он коснулся багровых следов на коже с таким выражением лица, будто сам мечтал сейчас оказаться на  его месте.

— Но всё же...

— Да.

— Всё же я не могу заставить себя сказать тебе «не приходи».

Довон вздохнул и убрал его руку от своей шеи.

— Вы понимаете, Командир, что сейчас находитесь в неадекватном состоянии?

— Понимаю.

— И те слова, что вы только что произнесли, называя меня по имени... они предназначались именно мне?

Минхёк покорно кивнул:

— Да. Я говорил это тебе.

Значит, он четко разделяет объекты своих чувств. И возбуждение вызвано именно присутствием Довона. Проверять что-то еще не имело смысла.

— Вот как. — Довон дотронулся до своего горла. Видимо, из-за огромной силы Командира естественная регенерация Жнеца почти не справлялась. — Простите, но я не могу вам доверять. Вы сами признали, что не в себе. Было бы странно, если бы я поверил вам на слово. К тому же, бояться здесь должен я. Вы были тем, кто душил, а я — тем, кого душили.

Его слова били точно в цель. Левая бровь Чха Минхёка дернулась. Довон внимательно наблюдал за ним. Он и сам не помнил, когда у него появилась привычка дергать левой бровью, но у Командира был точно такой же жест.

— Это сделал я, — Минхёк понурил голову. — У меня нет оправданий. Твое недоверие заслуженно. И то, что я прошу тебя вернуться после всего... это действительно бред сумасшедшего.

«Он сейчас снова разрыдается», — подумал Довон. Если надавить еще немного, тот точно зальётся слезами. Довон нахмурился, в точности повторяя выражение лица Минхёка.

— Однако... — Чха Минхёк кусал губы. Он долго колебался, прежде чем продолжить. — Однако...

Но в итоге так ничего и не сказал. Рю Довон видел в своей жизни много разных людей: загадочного Ли Чонъюна, вечно недовольного Юн Хэпхёна, прямолинейного Чхоряна или Жнецов, которые завидовали ему, но радовались похвале. Но Довон редко позволял себе сопереживать кому-то.

Так почему же сейчас он так остро реагировал на это виноватое, полное скорби лицо? Почему он чувствовал себя так, будто сам тонет, глядя в затуманенные глаза этого мужчины? Ему не хотелось этого признавать, но он был слишком уязвим перед эмоциями этого человека.

— Я спрошу еще раз, — голос Довона звучал подчеркнуто равнодушно. — С каких пор это длится? Если вы действительно хотите, чтобы я продолжал приходить — говорите правду.

Стая Красных Птиц пролетела над лесом, подняв сильный ветер. Несмотря на то, что Минхёк никуда не собирался улетать, Довон крепко переплел свои пальцы с  с пальцами Минхёка, чтобы не дать ему сбежать от ответа. Тепло их сомкнутых рук было обжигающим.

✧✧✧

Когда Рю Довон вернулся на службу, взгляды коллег были далеки от дружелюбных. Юн Хэпхён, который словно только и ждал его появления, сразу направился к нему, как только Довон сошел с лодки на берег Самдочхона.

— Ах ты, паршивец! Ты всё-таки получил Зеркало Кармы, да?

Довон первым делом вежливо поклонился старшим коллегам, стоявшим за спиной Хэпхёна.

— Спасибо за вашу работу в эти два дня.

— Кхм!

— О да, мы навкалывались. Благодаря «кое-кому».

— Пока кто-то прохлаждался в отпуске, мы тут зашивались.

Саркастичные замечания посыпались со всех сторон. В обычной ситуации Довон ответил бы мягкой улыбкой, но после событий в Доричхоне у него не осталось терпения.

— Да, я уже поблагодарил вас. Мне нужно сказать что-то еще?

В его голосе прозвучала такая холодная угроза, что старшие Жнецы поспешили разойтись.

— Эй! Ты что, игнорируешь меня? Я спросил: ты получил Зеркало или нет?!

— Да. Получил.

— И почему не пришел на помощь? Старший вызывает, а ты и носом не повел? Где твои манеры?

— Рад, что вы справились. Хорошо, что никто не пострадал.

Этот тон — притворное сочувствие, смешанное с ледяным безразличием — бесил Хэпхёна сильнее любой ругани.

— И это всё?! Да у тебя язык без костей!

Хэпхён ткнул Довона пальцем в плечо. Довон был выше почти на голову, и Хэпхёну приходилось задирать подбородок. Он уже подумывал, не встать ли ему на цыпочки, как вдруг заметил странные отметины на шее Довона. Он прищурился, рассматривая их.

— Опа... А это еще что у тебя на шее? С какими это «сувенирами» ты вернулся из своего тихого отпуска?

Рю Довон, от которого все ожидали привычного безразличия, неожиданно для самого себя резко оттолкнул подошедшего Юн Хэпхёна. Тот пошатнулся и широко раскрыл глаза от изумления.

— Эй! Ты что, меня только что толкнул?! — взвизгнул Хэпхён. — Ты не просто открыто игнорируешь старшего, ты еще и силу применяешь?!

— ...А, да. Простите. Это была случайность, — ответил Довон, хотя в его голосе не было ни капли раскаяния.

«Черт, за этот один толчок он теперь вцепится в меня мертвой хваткой. Подумаешь, какой-то синяк на шее. Надо было просто дать ему посмотреть, и он бы отвязался», — пронеслось в голове Довона.

— «Простите»? Эй, такое простое слово, а из твоих уст его чертовски неприятно слышать! — Как и ожидалось, Юн Хэпхён начал цепляться даже к интонации.

Даже те Жнецы, что обычно сдерживали его пыл, за эти два дня на лайнере натерпелись от всякого сброда, и теперь их злость искажала лица.

— Нужно говорить не «вы потрудились», а «спасибо»!

— Никакого уважения к старшим, вообще никакого!

— Раз ты отдохнул за наш счет, должен был хоть что-то принести в руках! Ты действительно бессовестный!

Пока Юн Хэпхён самодовольно расправлял плечи, у Рю Довона так сильно разболелась голова, что он перестал контролировать выражение лица. Сначала появилась резкая колющая боль, а затем весь череп начал ныть и пульсировать. Довон стиснул зубы. Он не должен показывать слабость. Нельзя, ни в коем случае нельзя давать им повод зацепиться за его уязвимость.

— Эй. Ты чем там вообще занимался? — Хэпхён прищурился. — Как ты так «отдыхал», что явился с этакой отметиной на шее?

Хэпхён бесцеремонно провел указательным и средним пальцами по шее Довона сверху вниз. Как только это неприятное, липкое прикосновение коснулось кожи от подбородка до ключицы, Духовный Глаз Довона вспыхнул потусторонним светом.

— Говори уже. Что ты делал? Кувыркался голышом с каким-то мужиком? Нашелся еще один безумец, готовый с тобой переспать? Как же вы там кувыркались, что ты с такой отметиной при... а-а-а-ак!

Хэпхён пронзительно закричал. Пальцы, которые мгновенно перехватил Довон, хрустнули и выгнулись под неестественным углом. Пораженные Жнецы бросились гурьбой, пытаясь оттащить Довона, державшего обидчика мертвой хваткой, но стоило Довону сделать резкий взмах свободной рукой, как их всех отбросило мощной волной энергии.

Довон даже не касался их напрямую, но, увидев коллег, разлетевшихся в разные стороны от одного его жеста, Хэпхён в ужасе заголосил:

— Отпусти, отпусти! Отпусти меня, псих! А-а-а-ак!

Довон с силой потянул Хэпхёна за вывернутые пальцы на себя и прошептал прямо в лицо:

— Вы сказали: «нашелся еще один безумец, готовый со мной переспать»?

— Что... что за бред ты несешь!

— Юн-саза, вы только что это сказали. Что есть «еще один» безумец, который спит со мной. И я спрашиваю: о ком речь? Кто этот безумец, деливший со мной ложе раньше?

— А-а-а! Кто-нибудь, уберите его от меня! Команди-и-ир!

Сколько бы он ни взывал к Ли Чонъюну, тот не появлялся. Хотя Зеркало Кармы в руках Командира Жнецов наверняка вовсю сияло от экстренного вызова, он хранил полное молчание. Очевидно, их начальник намеренно позволил этой сцене свершиться. Но Довона это уже не волновало. Ему нужен был ответ Юн Хэпхёна.

«Может быть, это было давно, а может и нет. Я не знаю точно. До открытия Доричхона туда почти никто не заходил. Но ясно одно: Юн Хэпхён знает то, чего не знаю я».

Доричхон открылся спустя три года забвения. Командир Воинов томится в заточении ровно три года. И ровно три года назад Рю Довон попал в Реестр. До встречи с Минхёком это казалось случайным совпадением, но теперь Довон видел в этом пугающую предопределенность. И тут Юн Хэпхён открыто намекает на его прошлое.

Голова болела так, будто её разрывали на части раскаленными щипцами. Чтобы скрыть приступ боли, Довон угрожающе провел свободной рукой по собственной шее, не сводя глаз с Хэпхёна.

— Вы думаете, я стою здесь смирно только потому, что не знаю, как убить вас, Юн-саза?

От этого низкого, вибрирующего голоса у Хэпхёна похолодело внутри. Духовный Глаз Довона сиял так ярко, будто был готов испепелить его на месте.

— Ч-что! Я... я правда не знаю!

— Последний раз спрашиваю. Говорите. Кто этот мужчина?

— Я просто ляпнул первое, что пришло в голову! Клянусь!

Хэпхён понимал: если он выдаст тайну о Командире Воинов, Ли Чонъюн уничтожит его быстрее, чем Довон. Уж лучше вытерпеть ярость новичка сейчас. Когда Хэпхён продолжил строить из себя дурачка, Довон холодно ответил:

— Хорошо. Значит, просто ляпнули.

— Вот именно, так что... а-а-а, отпусти!

— Тогда и я могу «просто» сломать вам пару пальцев.

В тот момент, когда Хэпхён закричал, готовясь к неминуемой боли, пространство содрогнулось. Врата, ведущие к пристани, с оглушительным треском разлетелись в щепки. Жнецы в ужасе закричали:

— Злой дух! Это нашествие!

— Командир! А-а-а, это злые духи!

[Гр-р-р-а! А-а-а-ак!]

Пристань в мгновение ока превратилась в сущий ад. В синих глазах Рю Довона отразилась толпа злых духов, хлынувшая на берег. Обычно их быстро устраняли Воины, но сегодня они неслись так, будто задались целью стереть всё живое и мертвое. Это было похоже на то, как клочья грязных волос в стоке отчаянно пытаются вырваться наружу.

Пока Довон отвлекся на врагов, Юн Хэпхён быстро улизнул и с размаху прыгнул в реку Самдочхон. Намокшее одеяние мгновенно облепило его.

— Лодка! Лайнер! Где лайнер?! — закричал он, барахтаясь в воде. Но лайнер уходил прочь, подавая прощальный гудок. В отчаянии Хэпхён просто уткнулся носом в воду, притворившись мертвым.

— Что он творит, — пробормотал Довон и развернулся к духам. Их было шестнадцать. То, что они миновали все посты, не могло быть случайностью. Неужели и это — часть сценария Ли Чонъюна? Довон огляделся, но Командира не было видно. Значит, он наблюдал со стороны.

Довон, которого никто никогда не учил сражаться, инстинктивно подобрал с земли толстую длинную ветку и быстро оборвал мелкие сучки, превращая её в подобие меча.

«Твоя цель — покрасоваться?» — голос Командира Воинов в голове заставил Довона вздрогнуть. Словно он снова оказался под чарами лунного света.

«Тогда тебе нужно держать в руках зеркало, а не меч».

Да, это был тот самый голос. Тот самый голос, что привел его в лес. Довон замер посреди хаоса, глядя на ветку в своих руках.

«А если я не был одурманен луной... Если я знал его раньше, и тот

мужчина, о котором говорил Хэпхён — это он? И если он заперт там три года именно из-за меня...»

«Надо же. Есть время на посторонние мысли?»

Довон медленно поднял голову на звук голоса.

[Кх-я-а-ак!]

Злой дух с разинутой пастью летел прямо на него. Рука, сжимавшая ветку, сработала на инстинктах. Пригнувшись и полоснув веткой по горизонтали, словно в руках у него был настоящий меч, Довон рассек тело духа надвое; густая черная жижа брызнула во все стороны.

Вжух, вжух! Довон, вздымая песок, бросился в самую гущу врагов. Он взмахнул веткой, и голова очередного духа слетела с плеч.

[Кх-эк!]

Обезглавленное тело задергалось на песке и превратилось в липкую лужу. Духи, только что пировавшие Душами, почуяли запах крови сородичей и с диким воем бросились на Довона.

Подул ветер, пригнавший густой туман. Довон использовал его как завесу, чтобы перевести дух. Сквозь белую пелену до него доносился вой духов, от которого закладывало уши. Всё его тело буквально горело.

— [Идем! Идем! Идем!]

— [Гр-р-ра-а!]

Глядя вниз, он увидел алую ауру, мощным потоком извергающуюся из его пор. Ладони были стерты до мяса, запястья ныли.

«Когда меняешь направление, силу вкладывай не во всё запястье, а только в указательный и средний пальцы».

Низкий голос Минхёка звучал так отчетливо, будто он стоял прямо у него за спиной. Довон размял затекшую руку и перехватил ветку поудобнее. Духи тем временем уже бросились в реку Самдочхон, направляясь к Хэпхёну, который всё еще отчаянно притворялся мертвым.

— А-а-а! Спасите!

Юн Хэпхён вскочил и, отчаянно барахтаясь, бросился на глубину, но тут же споткнулся и ушел под воду. Судя по поднимающимся пузырькам, он еще не достиг дна. Туман, словно приветствуя Рю Довона, расступился перед ним, как море перед Моисеем. Довон крепко сжал покрытую черной слизью ветку, словно рукоять меча.

Вжик! Раздался свист рассекаемого воздуха. Довон инстинктивно уклонился и выбросил левую руку вперед, перехватывая летящий в него предмет. Поймав его на лету, он сам удивился своей реакции, а взглянув на «подарок», замер: от рукояти до самого кончика лезвия на клинке не было ни единого гладкого места. Стандартные мечи Жнецов были куда более гибкими и блестящими, а этот — грубый, тяжелый и в десятки раз более пугающий, чем любое казенное оружие.

Отбросив ветку, Довон перехватил меч правой рукой. Удивительно, но шершавая поверхность легла в ладонь как влитая, будто этот клинок ковали специально для него. Рукоять, учитывавшая каждую мозоль на его руке, ощущалась невероятно комфортно, и даже разодранная веткой кожа на ладонях перестала ныть.

«Этот уродливый меч мне тоже знаком. Да сколько же всего здесь скрывают от меня одного?»

Довон поднял голову. Вдалеке на толстой ветке дерева, скрестив руки на груди, за ним наблюдал Ли Чонъюн. Вместо того чтобы самому уничтожать духов, он швырнул меч Жнецу, который даже не имел права на оружие... Похоже, он действительно твердо намеревался сделать Довона своим преемником. Довону не хотелось обманывать чужие ожидания, но от того, как бесцеремонно ему навязывали эту роль, внутри шевельнулось глухое раздражение.

Он коротко и сухо усмехнулся. Впрочем, раз уж для него подготовили такую сцену, он не собирался разочаровывать зрителя. Энергия, текущая по его телу, достигла клинка; красное свечение превратилось в кольца и обвило запястье. Будто проверяя право владения, алая нить осторожно скользнула до самого острия, после чего впиталась в тыльную сторону ладони Довона. Это было согласие.

[А-а-а-а-а-ак!]

Довон взмахнул мечом — четким, выверенным движением, в котором не было ни капли лишнего. Он двигался как опытный воин, прошедший через тысячи битв. Трое или четверо духов, разрубленных одним ударом, испустили вопль, который эхом разнесся по горным пикам. Черная жижа летела на лицо и одежду, туго завязанная повязка ослабла. Волосы, аккуратно собранные в узел, растрепались, и несколько прядей выбились наружу.

— [Кха-а-ак... а-а-а...!]

— [А-а-а-ак!]

— [Гха...!]

Когда последнее эхо затихло, Довон снова огляделся. По пристани летали ошметки духов и останки недоеденных Душ, а Жнецы, попрятавшиеся по углам, дрожали, выставив одни только испуганные глаза. Юн Хэпхён, которого едва не сожрали, покачивался на поверхности воды — то ли в обмороке, то ли просто парализованный страхом. Довону было плевать на мокрую одежду: он вошел в реку Самдочхон и за загривок вытащил Хэпхёна на берег. Капли воды, стекавшие с тела старшего, брызнули Довону в лицо, смешиваясь с кровью духов.

— Юн-саза. Вы живы?

«Умер, что ли... Не реагирует». Довон, прижав меч к боку, слегка похлопал Хэпхёна по щеке.

— Всё закончилось. Приходите в себя.

— Ы-ы... хы... а-а-а! От-отпусти! Пусти!

Едва открыв глаза и увидев перед собой Довона, Хэпхён забился в истерике. Довон разжал пальцы, и тот снова плюхнулся в воду. Хэпхён закашлялся, барахтаясь на мелководье, но Довон даже не пошевелился, чтобы помочь.

— Командир! Кха... кх... Командир, спасите! Помогите! Команди-и-ир!

Довон проследил за его взглядом и обернулся: позади стоял Ли Чонъюн с загадочной улыбкой на губах. Довон отвесил ему короткий поклон и протянул меч.

— Спасибо. Пригодился.

Ли Чонъюн качнул головой.

— Этот меч изначально принадлежал вам, Довон-саза.

— ...Что?

— Вы же сами видели. Меч так обрадовался, встретив хозяина спустя столько времени.

— О чем вы...

«Неужели он о том, как энергия вошла в клинок, а потом обвила мое запястье? И это... это была радость меча?» Довон, который не дрогнул перед толпой злых духов, сейчас выглядел совершенно растерянным.

— Так, все, кто прятался, можете выходить. — Ли Чонъюн хлопнул в ладоши, и Жнецы начали несмело выбираться из своих убежищ. Все они косились на Довона с опаской. Хэпхён, стоило Довону сделать шаг в его сторону, тут же забился за спины других. Ли Чонъюн по очереди оглядел перепуганных подчиненных и Довона, который всё еще рассматривал свой меч.

— Кажется, вы все здорово напуганы. У всех лица каменные. — Это не было попыткой разрядить обстановку — скорее констатацией факта. Жнецы уже поняли, что всё это было подстроено их командиром, но у обычных служащих нет сил бороться с духами. В конце концов, защищать их — работа Чхаса и Воинов. И если бы не «вмешательство» Довона, многие из них могли бы быть растерзаны.

— Думаю, долгие объяснения не нужны. — Жнецы синхронно сглотнули. — С этого момента Жнец второго ранга Рю Довон повышается до пятого ранга.

Никто не посмел возразить. Только сам Довон посмотрел на Ли Чонъюна, как на сумасшедшего. Одним словом Чонъюн поставил его выше всех присутствующих здесь старших коллег.

— Кроме того, вне зависимости от повышения, отдельно будет рассмотрено дело о нарушении субординации, когда Довон-саза, будучи вторым рангом, применил силу против Хэпхён-сазы третьего ранга. О дисциплинарном взыскании будет объявлено позже.

— ...

— Надеюсь, возражений нет?

Ли Чонъюн лучезарно улыбнулся, и полы его дурумаги красиво взметнулись на ветру. На его свист прилетела Красная Птица, подхватила его и унесла в небо.

— ...

— ...

Жнецы, которые по логике должны были возмущаться несправедливостью,

молча обходили Довона стороной. Даже Хэпхён, который должен был

радоваться новости о грядущем наказании для Довона, даже не взглянул на него и со всех ног бросился к Вратам.

— Юн-саза. — Довон догнал его и схватил за запястье. Несмотря на силу, способную сломать кости, лицо Довона оставалось пугающе бесстрастным.

— Пус...! — Хэпхён встретился с ним взглядом и застыл.

— Кто это? Тот мужчина, с которым я делил постель.

Хэпхён задрожал от ярости и страха.

— Ты... сука... Тебе мало того, что ты меня сегодня опозорил перед всеми?! Тебе обязательно нужно знать эту херню?!

— Да. Обязательно.

Честно говоря, повышение до пятого ранга его нисколько не трогало. Даже когда Чонъюн провоцировал его на конфликт со старшим, Довону было всё

равно. Но это... это он должен был выяснить. Кто тот мужчина?

— Тогда... давай заключим сделку. Если я скажу, ты попросишь Командира не наказывать меня. Лично попросишь за меня.

Довон кивнул:

— Хорошо.

— Клянись.

— Клянусь. Так кто это?

Хэпхён осторожно огляделся.

— Ты обещал. Если из-за этого у меня будут проблемы с Ли Чонъюном, я... я клянусь, я убью тебя.

Терпение Довона окончательно лопнуло. Он резко склонил голову набок. Головная боль, которая чудесным образом отступила во время боя, начала возвращаться. Прижав ребро ладони к виску, Довон вскинул на него яростный взгляд.

— Слышь, ты.

Хэпхён опешил — он впервые видел Довона таким. Тот всегда отвечал безэмоционально, как робот, а сейчас... И это «слышь»!

— Сколько еще я должен тебя терпеть?

— Что...?!

— Ты теперь под моим началом. Не понимаешь, что это значит?

Вежливая форма речи была отброшена. Хэпхён, вместо того чтобы возмутиться, лишь плотно сжал губы под гнетом ледяной ауры Довона.

— Отвечай на вопрос. Если не хочешь остаться без головы.

У-у-у-унг. Гудок лайнера торопил Довона. Несмотря на отсутствие Душ для посадки, судно ждало своего члена экипажа. Или, быть может, этот звук приветствовал его новое звание.

Хэпхён еще немного помялся и, наконец, выдавил:

— ...Ч-Чха Минхёк... Командир Воинов...

Стоило этому имени прозвучать, как в ушах Довона оглушительно зазвенело. Он до боли сжал рукоять меча.

✧✧✧

Красная Птица, приземлившись, начала яростно долбить клювом землю. Она знала привычку Чха Минхёка зарывать плоды и хотела съесть их раньше, чем он начнет свои обычные "переговоры", больше похожие на угрозы. Птица действовала спешно, переваливаясь с боку на бок и простукивая каждое подозрительное место.

— Там ничего нет, дурная ты башка, — лениво пробормотал Минхёк, который наблюдал за ней с момента её появления.

Птица резко вскинула голову.

— Кра-ак!

В вольном переводе это означало: «Врешь ты всё». Минхёк хотел было ответить в духе «не веришь — не надо», но внезапно его тело обдало жаром, сознание поплыло, и он едва не рухнул навзничь, вцепившись в ствол дерева.

Снова. Опять он едва не потерял сознание с открытыми глазами.

В последнее время такие дни случались всё чаще. Накатывала внезапная сонливость, силы покидали тело, рассудок мутился, а когда ему наконец удавалось прийти в себя и открыть глаза — он обнаруживал, что угрожает Рю Довону.

«Должно быть, именно так всё происходило с Кумихо, Сон Джэгюном и Ким Сокхо», — мрачно подумал Минхёк. Тогда он смутно списывал это на усталость и желание поспать, но это не был обычный сон. Если бы эти приступы случались в определенное время, было бы проще, но он превращался в другого человека спонтанно, без всякого предупреждения, и это сводило Чха Минхёка с ума.

Такое состояние невозможно было скрыть. Поэтому на вопрос Довона о том, когда это началось, Минхёк выложил всё как есть, без утайки. Его ответ был полон неуверенности: он и сам толком не знал, когда это началось, и лишь недавно осознал серьезность ситуации, пытаясь найти способ всё исправить.

Чха Минхёк посмотрел на свое предплечье, покрытое шрамами. Этой самой рукой он душил Рю Довона. Чуть ниже локтя, на запястье и тыльной стороне ладони, красовался крупный след, оставленный зубами Довона, и именно этой рукой он сжимал его горло, перекрывая кислород.

«Я. Того самого Рю Довона, ради встречи с которым я терпел всё это время. Собственными руками», — с ужасом осознал он.

Когда Минхёк пришел в себя и увидел Довона, который, вцепившись в его руку, кусал и облизывал её, он искренне захотел умереть. Это не было лаской — это была отчаянная борьба за жизнь. Видя багровые синяки, расцветающие на шее юноши, и слыша его надрывный кашель, Минхёк чувствовал такую судорогу во всем теле, что едва мог стоять на ногах.

Сначала было просто обидно. Он чуть не сошел с ума от несправедливости того, что его собственное нелепое тело не может совладать с силой, заставляя его вести себя как слабоумного и мешая нормальной встрече с Довоном. Теперь он понимал, что слезы, пролитые тогда, были смесью восторга и жгучей обиды.

После встречи с Рю Довоном в нем остались одни инстинкты. Стоило увидеть его один раз, и захотелось видеть постоянно; он ждал его появления в Доричхоне, словно преданный пес, тоскующий по хозяину. Мучительное чувство ожидания, питаемое одной лишь тоской, переросло в прямолинейную, неистовую жажду, такую же острую, как спешка Красной Птицы, яростно долбящей землю.

Однако результат всегда был один: не он сам, а этот проклятый «другой» первым встречал Рю Довона. Более того, даже находясь рядом, этот «другой» внезапно терял рассудок и пытался причинить ему вред. «Будь я на месте Довона, я бы возненавидел себя до глубины души, а то и вовсе отрубил бы эту бестолковую голову», — пронеслось в мыслях Минхёка. А он вместо этого только и делал, что нес всякую чушь, умоляя Довона приходить снова.

— Псих чертов... — выругался Минхёк на самого себя, поглаживая предплечье, где еще остались следы зубов Довона.

Он всё еще искал выход. Управлять огнем оказалось сложнее, чем мечом. Пламя не вспыхивало по первому велению руки; даже когда он пытался вызвать его, визуализируя цель, результат всегда был ничтожным. К примеру, когда он хотел прикурить, на ладони зажигалась лишь крохотная искра. А когда он, подражая прошлым деяниям своего господина, решил спалить это место дотла, загорелся не лес, а его собственная спина.

К счастью, пламя было не горячим, и ему удалось потушить его парой взмахов руки, но судя по тому, как скверно сила поддавалась контролю, этот путь мог быть ошибочным. Огонь — не меч, с ним нельзя просто тренироваться, а учитывая, что в любой момент его сознание могло «переключиться», подвергая Довона опасности, страдания Минхёка было невозможно передать словами.

Тем не менее, даже в этой безумной ситуации он изо всех сил старался сохранить рассудок. И всё это ради Рю Довона. Он любил его. Любит. Он симпатизировал ему. Симпатизирует. Он скучал. Скучает. Эти чувства, в которых причудливо переплелись прошлое и настоящее, заставляли Минхёка возвращаться к самому себе, даже когда его личность раскалывалась.

— Пр-р-р-ру.

Красная Птица зафыркала, подзывая Минхёка.

Но он, погруженный в свои мысли, не слышал её. «Как же выйти из этого тупика? Может, пустить себе кровь так сильно, чтобы раны не успевали заживать? Или привязать себя к водорослям на дне пруда? Может, тогда я просто утону, не выдержав?» — лихорадочно соображал он.

— ...Что за бред я несу.

«Если я привяжу себя и пойду ко дну, утонет ведь не только "тот" ублюдок, но и я сам», — подумал он. Конечно, он не был человеком, так что стоило надеяться, что он не превратится в корм для озерных рыб.

— Кра-а-ак!

Красная Птица, оскорбленная тем, что её игнорируют, внезапно просунула голову между веток, на которых сидел Минхёк. Её глаз был размером с его туловище. Она вращала этим глазом и кричала прямо в ухо, требуя внимания; учитывая её размеры и мощь голоса, Минхёку показалось, что у него лопнут барабанные перепонки. Но он лишь одарил её раздраженным взглядом.

— Ну чего тебе? Чего?

«А, стоило на секунду расслабиться, как меня снова потянуло в сон», — с досадой отметил Минхёк. Чтобы не потерять сознание, он со всей силы ударил себя по щеке. Птица от неожиданности вскрикнула, напуганная его варварским поведением.

— Эй. Хочешь орать — отойди подальше. Уши закладывает. Какого хрена ты лезешь ко мне, сука бесячая?

Минхёк, на чьей щеке красовался багровый отпечаток ладони, изрыгал ругательства. Но птица не отступала, продолжая кричать и дрожать всем телом.

— Кра! Кра-а-ак! Кра-кра-кра!

Разорялась она знатно. К тому же хлопала крыльями и топала лапой. Казалось, это не птица, а Чхорян внезапно вырос до таких размеров и начал качать права, Откуда в ней столько шума?

Но если она так усердствует, значит, у неё есть важные новости о Рю Довоне. Он пересел на ветке поудобнее, стараясь не смотреть на свое отражение в её гигантском глазу, и спросил снова:

— Ну и? Что там с Довоном?

Птица быстро завертела глазом, а затем капризно отвернулась. Это значило, что за дальнейшую информацию она требует плодов. Возмущенный такой наглой попыткой манипуляции, Минхёк раскрыл ладонь, намереваясь поджарить нахалку.

Ш-ш-ш... Руку окутал туман, а затем послышался треск и посыпались искры. Минхёк сосредоточил всё свое внимание на ладони, движимый единственным желанием — запечь эту птицу. Искра, словно издеваясь, задержалась на коже, а затем начала принимать форму пламени, закручиваясь в вихрь. У огня начал проклевываться хвост, почти сформировалась голова...

— Кра-а-а-ак!

Птица закричала и начала подпрыгивать. Земля задрожала так сильно, что дерево, на котором сидел Минхёк, едва не вырвало с корнем. Он сжал кулак, и пламя, собиравшееся во что-то превратиться, тут же погасло.

— Да что с тобой, блять, такое?!

Птица не отвечала, лишь продолжала топать. Минхёк не слышал, чтобы кто-то приближался, но всё же спрыгнул с дерева, чувствуя, как горит щека от удара. Как только он коснулся земли, Красная Птица расправила крылья и взмыла в небо. Порыв ветра закружил опавшие листья.

Ветер на мгновение разметал волосы Минхёка. Поднявшаяся пыль осела, создавая тонкую завесу. В разных углах, подобно маленьким вихрям, вспыхнуло пламя — точь-в-точь как то, что только что было у него на ладони.

— Командир Воинов.

Завеса рассеялась, и перед ним предстал Рю Довон. Чха Минхёк с трудом заставил свои тяжелые веки подняться. Его мутило, к горлу подступила тошнота. Но увидев Довона, который стоял перед ним в каких-то лохмотьях, сохраняя при этом полное спокойствие, он подавил приступ боли.

— Ну и видок у тебя...

Тут было не до приветствий. Минхёк быстро подошел к юноше и окинул его взглядом. Куда-то делась шляпа, узел волос растрепался, лицо было испачкано черной жижей, одежда порвана, а на каждом открытом участке кожи — царапины и запекшаяся кровь.

— Чем занимались эти ублюдки-Жнецы и Воины, если их коллега доведен до такого состояния? — прорычал Минхёк, стиснув зубы.

Он прошел через бесчисленные войны и даже в заточении в Доричхоне продолжал истреблять нечисть, так что ему хватило одного взгляда, чтобы понять: это дело рук злых духов, и их было не меньше пятнадцати. На пристани их быть не должно — какой безумец позволил им прорваться?

Довон не отстранился, когда Минхёк протянул к нему руку. Тот стер черную кровь духа с щеки юноши и растер её между пальцами. Это была не призрачная кровь фантомов, которых Воины использовали для тренировок, а кровь настоящих, «свежих» тварей. Пустить духов в Ад мог только кто-то ранга Командира или выше. Сам он заперт здесь, а качок на такое не способен. Значит, остается только один...

— Этот лисий выкормыш... — Минхёк скрипнул зубами.

Теперь стало ясно, почему Жнецы и Воины не вмешались. Ли Чонъюн решил устроить проверку парню, который даже толком не обучался, натравив на него такую ораву. Сам Минхёк тоже частенько выпускал духов, чтобы проверить своих бойцов, но, черт возьми, это были обученные Воины! А Рю Довон, хоть и брал у него пару уроков, учился совсем недолго, да и памяти о тех занятиях у него не осталось. И на этого парня этот сумасшедший Ли Чонъюн натравил больше пятнадцати духов!

«Я действительно убью этого лиса», — в ярости пообещал он самому себе. — Зря я здесь сижу. Нельзя было соглашаться на это заточение. Пока я торчу в этой дыре, Рю Довон является ко мне в таком виде и выворачивает мне душу наизнанку».

Сейчас ему было абсолютно плевать, вырвется ли наружу его вторая ипостась. В груди всё полыхало от ярости, а на язык так и просились самые грязные ругательства.

— Эй. А остальные придурки, стоило им завидеть злого духа, сразу бросились наутёк? — выдохнул он сквозь зубы.

— Да, это так.

— Так почему же ты не сбежал вместе с ними? Какого чёрта полез в драку? — голос Минхёка сорвался на рык, а в глазах заплясали опасные искры. — Ты хоть понимаешь, что было бы, рань он тебя всерьёз? И это делает Жнец!

Как бы он ни пытался сдержаться, один взгляд на раненого Рю Довона лишал его рассудка. Он любил его до боли, до безумия, этот человек стал для него всем миром. Но сейчас, несмотря на долгожданную встречу, виновник должен был получить по заслугам. Для Минхёка эти твари были не более чем назойливыми насекомыми, но обычные Жнецы цепенели от одного их вида. А этот упрямец мало того что не отступил, так ещё и явился в Доричхон в таком плачевном состоянии. Как тут было не выйти из себя?

Однако, вопреки бушующему внутри урагану, Чха Минхёк не смог долго изливать свой гнев. Этот несносный мальчишка, весь в ссадинах и порезах, с пятнами чужой тёмной крови на щеках, пришёл сюда только ради того, чтобы увидеть его. От этой мысли в груди разлилось щемящее чувство, а сердце болезненно сжалось.

— Где болит? — уже тише спросил он, подавляя в себе остатки ярости.

Рю Довон лишь медленно качнул головой.

— Нигде.

— А другие раны? А ну-ка, иди сюда. Сними одежду, я должен осмотреть тебя.

Минхёк по привычке потянулся к нему, намереваясь коснуться плеча, но внезапно замер. Довон не шелохнулся, покорно ожидая прикосновения — огромная разница в их статусе делала это повиновение естественным. Но Минхёк вовремя вспомнил о своей нестабильности. В любой момент его рассудок мог помутиться, превращая защитника в монстра. Он обязан был быть осторожным, но инстинкты, рождённые веками битв и любовью, снова взяли верх над здравым смыслом. Если он опять потеряет контроль...

Минхёк резко одёрнул руку. Взгляд Довона, ловивший каждое его движение, заметно потускнел, а в глубине зрачков промелькнула обида.

— Почему вы не дотрагиваетесь?

— Раз сам дошёл сюда на своих двоих, значит, смотреть там не на что, — бросил Минхёк, намеренно отводя глаза.

Всего мгновение назад он едва не метал молнии от злости, а теперь даже не решался встретиться с ним взглядом. Довон прекрасно понимал, что состояние Командира нестабильно, и уже осознал, что в прошлом их связывало нечто большее, чем служба. Зачем же тогда проводить эти бессмысленные границы? Он решил намеренно ударить по самому больному — по той вине, что изъедала Минхёка изнутри.

— Тогда взгляните хотя бы на мою шею. Вы ведь так отчаянно её сжимали, — тихо, с едва уловимой горечью произнёс Довон. — Там остались уродливые синяки?

Чха Минхёк застыл, ошеломлённый этой прямотой. Он тяжело вздохнул и прижал ладонь ко лбу, словно пытаясь унять пульсирующую боль в висках.

— Прости... Прости меня за это. Мне правда очень жаль.

В его извинении слышался приглушённый стон. Он страдал. Теперь одно лишь воспоминание о шее Довона будет вызывать у него приступы невыносимой муки. Минхёк меньше всего на свете хотел оставлять на нём такие следы.

— Я знаю, что вы сделали это не по своей воле. Теперь знаю, — Довон осторожно протянул руку и коснулся его запястья, заставляя Минхёка опустить ладонь.

Тепло чужой кожи на мгновение успокоило бурю в душе Командира. Он, обычно такой наглый и самоуверенный, сейчас стоял поникший, не зная, как себя вести.

— Я всё ещё ищу способ... способ усмирить ту сущность, чтобы она не вырывалась внезапно, — пробормотал Минхёк.

— Хорошо.

— Не могу обещать, что это не повторится, но я приложу все силы, чтобы...

Он не договорил. Довон протянул ему меч — клинок, который был знаком Минхёку до последней зазубрины на эфесе.

— Этот меч... Его ведь создали вы, Командир?

— ...Да.

Чха Минхёк давно разучился плакать, поэтому его голос прозвучал ровно, почти обыденно. Когда он ковал этот клинок, вкладывая в него свою силу, он ещё не понимал, что любит Рю Довона. Первая любовь всегда приходит незаметно. Тогда он ещё отрицал, что Довон пропитал всё его существование: мысли о нём преследовали его во время еды, прогулок, даже во сне и в каждом сделанном вдохе.

Этот меч был величайшим доказательством его любви. Но сейчас рукоять оружия сжимали пальцы, которые пострадали больше всего. Ладони Довона были стёрты в кровь, кожа висела лохмотьями, а запекшаяся сукровица смешалась с гарью. Должно быть, любое движение причиняло ему невыносимую муку, но он даже не поморщился.

«Неужели ты не понимаешь, во что превратил себя ради этой победы?» — подумал Минхёк, и в его душе вновь закипело негодование, смешанное с отчаянием.

Когда Довон был жив, Минхёк восхищался его непокорным духом и талантом мечника, мечтая забрать его в гвардию в качестве Воина. Но теперь всё изменилось. Ему хотелось, чтобы здесь Довону было легче, чем в Мире Живых. Чтобы он избавился от своих вечных тревог и наконец обрёл покой.

«Почему же всё вечно идёт наперекор моим желаниям? Я всегда полагался на своё суждение, но рядом с тобой мой разум превращается в бесполезный хлам», — с горечью размышлял он.

— Недавно я получил повышение до пятого ранга, — негромко произнёс Довон, и его голос вырвал Минхёка из раздумий. — И сразу отправился сюда.

Это не было бахвальством, скорее — простым отчётом о проделанной работе. Минхёк заставил себя сохранять видимое спокойствие, бережно рассматривая его искалеченную ладонь.

— Раз уж ты устроил такое побоище, мог бы выбить себе что-нибудь посолиднее, — ответил он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Неужели ты удовлетворён каким-то пятым рангом после того, как явился ко мне в таком виде?

Голос его звучал глухо, надтреснуто, будто он из последних сил сдерживал рвущийся наружу крик. Довон не отнимал руки, позволяя командиру и дальше сжимать своё запястье, и лишь ломко улыбнулся — так, словно эта улыбка могла рассыпаться в пыль от малейшего вздоха. Он и сам не понимал, почему этот мужчина, ничуть не уступающий ему в стати и силе, вдруг показался ему таким беззащитным. Почти трогательным. И это при том, что их разделяла пропасть в статусе: Жнец и могущественный Повелитель огня.

— Я слышал голос, — тихо произнёс Довон.

— Что? Какой ещё голос?

— Ваш, Командир. Вы шептали мне, как нужно обращаться с мечом...

Довон не договорил. Воздух застрял в лёгких, когда он увидел, что делает Минхёк. Командир, не обращая внимания на грязь и копоть, припал губами к его окровавленной ладони. Он делал это с такой нежностью и отчаянием, будто в его руках была хрупкая драгоценность, которую он едва не погубил. В его взгляде читалась невыносимая мука, но где-то в глубине зрачков мерцала слабая, почти болезненная гордость. Минхёк осторожно выдохнул, согревая израненную кожу своим дыханием, и его губы замерли на мгновение, едва касаясь рваных краёв ссадин.

Довон заворожённо наблюдал за всполохами рыжего пламени в глазах командира. Кожа Минхёка казалась ледяной, хотя Довон знал, что внутри этого существа бушует первородный пожар. Но, вопреки опасениям, Минхёк не сорвался. Он не напал, не проявил агрессии — лишь замер, изнывая от какой-то глубинной, нечеловеческой тоски.

— Не смей больше ранить себя, — прошептал он.

Говорят, что запредельно высокая температура может ощущаться как холод.

— Мне слишком больно от того, что тебе больно.

В этот миг Довон почувствовал, как стена, которой он отгораживался от реальности, рухнула. Вся боль, которую он до этого момента старательно игнорировал, нахлынула единым сокрушительным потоком. Каждая мелкая царапина отозвалась острой пульсацией. Кровь на запястье, зажатом в пальцах Минхёка, скопилась крупной каплей и сорвалась вниз, точно багровая слеза.

Даже сейчас, когда в его глазах плясали искры безумия, Минхёк оставался собой. Каждой клеточкой своего существа он кричал об одном: «Мне нужен только ты. Помоги мне». И неважно, было ли это попыткой вернуть утраченное прошлое или желанием заново раздуть пламя любви в остывшем сердце Жнеца.

— Вы... — Довон запнулся, чувствуя, как пересохло в горле. — Кажется, вы и вправду очень сильно меня любили, Командир.

Неужели эта любовь, ставшая проклятием, превратилась для него в персональный ад, из которого нет выхода?

Губы Минхёка, всё ещё прижатые к ладони, дрогнули. Он вскинул голову, и в его широко раскрытых глазах отразилось смятение.

— Неужели вы продолжаете любить меня, даже зная, что я уже совсем не тот человек, что прежде?

Командир несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, прежде чем из его груди вырвался хриплый вопрос:

— Ты что, сегодня решил окончательно меня извести?

«Я не могу путешествовать по волнам твоей памяти, — подумал Довон, глядя в это измученное лицо. — Ты заперт в прошлом, где меня нынешнего ещё не существует. Как же мне вытащить тебя в реальность?»

— Тот я, который стоит перед вами сейчас, наверняка сильно отличается от ваших воспоминаний.

— ...

— Я говорю это лишь потому, что не хочу, чтобы вы обманывались. Сейчас важнее всего вернуть вам стабильность, но моё присутствие, кажется, только сильнее всё запутывает. Даже если вы разделяете прошлое и настоящее, чувства не могут не конфликтовать...

Запястье, которое сжимал Минхёк, сначала обожгло могильным холодом, а затем опалило нестерпимым жаром. Глаза командира подозрительно покраснели.

«Да как я могу тебя не любить?»

Этот голос пронзил сознание Довона, словно ледяная игла. Он уже слышал его — там, в обрывках стёртой памяти, в ту далёкую ночь, когда чьи-то чувства изливались подобно неистовому ливню.

— Кем бы ты ни был, никогда больше не смей говорить мне подобное. Это не просьба, Довон. Это предупреждение.

«Ах... как же раскалывается голова...»

— Я справлюсь с этим состоянием, чего бы мне это ни стоило. Так что даже не думай беспокоиться.

Несмотря на измождённый вид, голос Минхёка звучал твёрдо, почти яростно. Его воля была непоколебима.

Довон отвернулся, пытаясь скрыть гримасу боли от вспыхнувшей мигрени. Он не хотел, чтобы Командир заметил его слабость. Но Минхёк мгновенно сократил дистанцию и властно обхватил его за плечи, заставляя смотреть на себя.

— Тебе плохо? Что с тобой?

Голос Минхёка доносился будто из-под толщи воды — глухо и издалека. Довон с трудом поднял тяжёлую, словно налитую свинцом руку и осторожно убрал ладонь Командира со своего плеча.

— Мы ведь были парой, верно? — спросил он, и, к его удивлению, голос прозвучал ровно и спокойно.

Там, где задерживался взгляд Минхёка, на коже Довона расцветали невидимые огненные цветы. Внезапно ему до боли, до дрожи в пальцах захотелось коснуться губами старого шрама под острым глазом Командира. Это было странное, почти пугающее в своей силе влечение. То ли головная боль породила этот морок, то ли осознание их прошлой близости пробудило в нём глухое, путаное желание...

Довон взглянул на свою ладонь. Раны затянулись, не оставив даже рубцов — лишь тепло от губ Минхёка всё ещё согревало кожу.

В одном он теперь был уверен точно: это не призраки прошлого толкали его вперёд. Это он сам, нынешний, живой и всё забывший, нестерпимо хотел поцеловать мужчину, стоящего перед ним.

✧✧✧

— Как вы себя чувствуете? — спросил Ли Чонъюн только спустя добрых полчаса.

Рю Довон, всё это время неподвижно стоявший перед ним, отреагировал с задержкой. Он медленно прижал ладони к векам, пытаясь унять тупую ломоту в глазах, и глухо ответил:

— Немного устал.

«Устал» — это ещё слабо сказано. После смертельной схватки со злыми духами любой другой на его месте уже давно бы провалился в беспамятство, но Довону пришлось выдержать ещё и визит в Доричхон. Встреча с Чха Минхёком выпила последние силы: это внезапное, почти порочное желание, вспыхнувшее внутри, эта жажда коснуться губами его кожи...

Событий для одного дня было чересчур много. И физические, и душевные ресурсы Довона были на исходе. В довершение всего проклятое Зеркало Кармы, не знавшее отдыха, надрывалось так яростно, что Довону пришлось буквально вырываться из рук Минхёка, пообещав тому вернуться позже.

За всё время службы Жнецом он ещё никогда не ощущал такого свинцового изнурения.

— О, вы чувствуете усталость? Судя по тому, что вам стали свойственны человеческие реакции, время для воплощения действительно пришло, — Ли Чонъюн ещё раз восемь перепроверил алые символы, вспыхнувшие в Книге Судеб, прежде чем перенести их в список усопших.

Довон зафиксировал слово «воплощение» в своём затуманенном сознании, но тут же выкинул его из головы. Мысли ворочались медленно, для новой информации просто не осталось места. Ему хотелось лишь одного — тишины.

«Почему же Командир Воинов... почему он остался собой?» Его тело было холодным, почти ледяным. Если это тот холод, что рождается из запредельного жара, он должен был превратиться в того монстра, который едва не задушил его. Но Минхёк не изменился. Напротив, он выглядел так, будто, кроме ран Довона, его вообще ничего в этом мире не заботило. Довон непроизвольно сжал ладонь в кулак, чувствуя фантомный зуд там, где к коже прикасались губы командира.

Заметив, что взгляд подчинённого стал совсем расфокусированным, Ли Чонъюн звонко щёлкнул пальцами перед его лицом.

— Рю-саза.

— ...А?

— Может, поговорим о дисциплинарном взыскании? Это обычно помогает взбодриться.

В синих глазах Довона мгновенно прояснилось. Он выпрямился и поправил воротник формы.

— Прошу прощения.

— Раз понимаешь — хорошо. Честно говоря, та сцена, что вы устроили, едва ли тянет на полноценный бунт, и я всё никак не могу решить, какое наказание будет уместным. Вам не кажется, что после обвинений в нанесении телесных повреждений вы ведёте себя слишком спокойно?

«О чём это он?..»

Шестерёнки в голове Довона провернулись с натужным скрипом, и в памяти наконец всплыл инцидент на берегу Самдочхона. Чха Минхёк так прочно оккупировал все его мысли, что для остального просто не осталось пространства. Довон слегка тряхнул головой, отгоняя морок.

— Он не стоил того, чтобы тратить на него больше усилий. Если бы Юн Хапхён сразу ответил на мой вопрос, ничего бы не случилось.

— Вот как? Как единственный зритель этой драмы, могу сказать: для того фаворитизма, которым я вас окружил, в ваших действиях было маловато огня. Я думал, раз уж вы решились на нарушение субординации, то пойдёте до конца.

— Я не просил меня опекать, — отрезал Довон. — И делал это вовсе не для того, чтобы развлечь вас.

— Тогда ответьте: что же такого вам нужно было узнать, ради чего вы не постеснялись сломать пальцы другому Жнецу?

Этот вопрос заставил Довона насторожиться.

— Разве вы сами не слышали?

— Ну... я был довольно далеко.

— Нет. Вы были достаточно близко, и ваши слова о том, что вы ничего не слышали, лишены смысла. Если слышал я, то вы и подавно не могли пропустить ни слова.

Ли Чонъюн отложил кисть на подставку и скрестил руки на груди. В его взгляде, устремлённом на Довона, вспыхнуло живое любопытство.

— Расскажите мне прямо сейчас, что вы слышите. Всё, до мельчайшего звука.

Довон не понимал, к чему этот допрос, но приказ начальника был недвусмысленным. Он закрыл глаза и сосредоточился, вслушиваясь в пространство за невидимой стеной тумана.

«— Да что не так с моим Зеркалом! О-о-о, за что мне это!»

«— Командир Стратегов, по поводу той книги, что я брал... можно ли продлить срок аренды?»

«— Помогите! Я опять заблудился... Хнык... я не знаю, где я!»

Голоса тех, кого он даже не видел, обрывки чужих монологов, эхо шагов, шелест бумаги, будто прямо над ухом, скрип лестницы под чьими-то ногами, трение переплётов, когда книгу втискивают в плотный ряд на полке...

— С запада дует ветер. В Архив только что вошли двое, — закончил доклад Довон и разомкнул веки.

Ли Чонъюн смотрел на него, и выражение его лица стало пугающе холодным. Довон на мгновение испугался: не выдал ли он какую-то секретную информацию, не предназначенную для его ушей? Но ведь это были сущие пустяки...

— Командир? — осторожно позвал он.

Чонъюн продолжал молча изучать его. Эта тишина затягивалась, становясь почти осязаемой. Довон начал по-настоящему нервничать, хотя, как ни старался, не мог вспомнить ни одного запретного слова в услышанном.

— Вы знаете, Довон? — наконец заговорил Ли Чонъюн. — Это ведь я стёр вашу память.

Смысл фразы ударил наотмашь. Довон невольно переспросил:

— Что?

— Вы выглядите на удивление спокойным.

— Я удивлён. Просто... с чего вдруг вы об этом заговорили?

— Вы не злитесь на меня? Не чувствуете обиды за то, что я распорядился вашими воспоминаниями без вашего согласия?

Довон на секунду задумался, а затем медленно покачал головой.

— Нет. Уверен, на то были веские причины.

Ли Чонъюн откинулся на спинку кресла. Он перевернул ладонь и начал мерно постукивать костяшками пальцев по столешнице. Тук. Тук.

— Я не жду вашего понимания. Манипуляции с памятью — это моя способность, и я просто делал свою работу. Правда, у моего дара есть особенность: я не могу удалять воспоминания выборочно. Либо я стираю всё подчистую, либо только то, что произошло совсем недавно. Чёткие плюсы и минусы.

— ...

— В то время, если не считать Владыку Ёнчхона, я был единственным в Аду, кто мог касаться памяти Душ. Благодаря этому я так быстро и получил свой пост.

Довон начал понимать, к чему клонит начальник.

— Условием для повышения Жнеца всегда является то, насколько быстро он осознает свою уникальную способность. То, что вы продемонстрировали сейчас — выдающийся дар. Однако среди Чхаса уже есть те, кто обладает подобным слухом, так что продвинуть вас по службе только за это будет сложно...

Ли Чонъюн замолчал, глядя на нахмурившегося Довона. Стук пальцев по столу прекратился.

— Почему у вас такой недовольный вид?

Довон потёр переносицу большим пальцем, пытаясь избавиться от напряжения.

— Повышение меня не интересует. Я просто пытаюсь понять, не связана ли ваша лекция с тем, почему вы допустили появление злых духов на Самдочхоне. И кажется мне, что и меч вы дали мне совсем не случайно.

— Что ж, сцена была подготовлена идеально, — усмехнулся Ли Чонъюн. — И повода, чтобы вернуть вам клинок, лучше было не придумать.

Ли Чонъюн вёл себя настолько бесстыдно, что Рю Довон, собиравшийся было съязвить в ответ, почувствовал, как весь его запал внезапно иссяк. Сил на споры просто не осталось. Он лишь тяжело вздохнул, признавая, что продолжать эту словесную дуэль бессмысленно.

— Честно говоря, я не чувствую в себе острого желания во что бы то ни стало пробудить какую-то там способность, — произнёс он, стараясь придать голосу хотя бы подобие твёрдости. — А мой чуткий слух — это, скорее, следствие болезненной чувствительности к шуму, чем дар.

— Да-да, вполне предсказуемый ход мыслей, — отозвался Ли Чонъюн, не отрываясь от дел.

Ынха-чхаса, встреченная Довоном ранее, страдала от того же недуга. Если это и была «способность», то Довон предпочёл бы от неё избавиться. Всю жизнь мучиться от какофонии посторонних звуков, а потом узнать, что это твой главный талант? От такой несправедливости хотелось отказаться от него раз и навсегда.

— Вернёмся к нашему разговору. Я назначу вам дисциплинарное взыскание, которое может показаться несколько... прямолинейным, — Ли Чонъюн отложил холодную манеру общения и вернулся в своё обычное состояние. Он оторвался от спинки кресла и принялся внимательно, по нескольку раз перепроверять списки усопших. — Завтра в Час Ча* вы отправитесь в Мир Живых через Врата Восьмого Ада. График дежурств вам составит Пак Чжину-чхаса. Пока не освоитесь наверху, к вам приставят напарника. Его ранг ниже вашего, но опыта ему не занимать, так что будьте с ним дружелюбнее, вежливей и постарайтесь обойтись без драк.

п/п: Час Часи (자시): Час Крысы. Первый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 23:00 до 01:00.

Тон его был точь-в-точь как у воспитателя, отправляющего ребёнка в детский сад. Довон, ошеломлённый тем, что его выдворяют на «землю» без какой-либо подготовки, хотел было возразить.

— Командир...

Но Чонъюн даже не дал ему вставить слова.

— М-м-м. Никаких возражений по поводу взыскания. Как только втянетесь в работу, вы будете лично сопровождать в Ад всех усопших, что придут за день.

Количество Душ, ежедневно ступающих на берег Самдочхона, не поддавалось никаким усреднённым расчётам. Довон, проработавший проводником более трёх лет, знал это лучше других. Потоки мертвецов шли волнами, и если первая смена всегда была загружена под завязку, то остальные были непредсказуемы: иногда прибывали сотни Душ в час, а иногда поток иссякал до жалкого десятка.

И теперь Довону, который раньше лишь перевозил их на лайнере, приказали лично отлавливать и доставлять мертвецов в Ад. Любой другой Жнец на его месте поднял бы бунт, посчитав это не просто наказанием, а жестокой каторгой.

Однако Довон привык полагаться на логику.

— Это невыполнимо. Даже группы из трёх Жнецов едва справляются с таким объёмом работы, как я смогу сделать это в одиночку?

— Поверьте, переправлять по сотне Душ за раз куда приятнее, чем в одиночку сражаться с шестнадцатью злыми духами. Я вам это гарантирую.

Он произнёс это с такой уверенностью, будто сам когда-то прошёл через подобное. Довон не нашёлся, что ответить.

— Иногда мне кажется, что я совершенно перестаю понимать логику ваших поступков...

Внезапная новость о ссылке в мир людей вновь пробудила уснувшую мигрень. Довон давно поклялся не показывать перед Чонъюном своей слабости, но сейчас не сдержался и с силой прижал пальцы к пульсирующим вискам. Командир Жнецов, не обращая внимания на его состояние, лишь кивнул на его пояс.

— Меч возьмите с собой. Обычно Жнецам не положено носить оружие, но раз вы продемонстрировали его силу при всех, будем считать это особой привилегией.

«Какая невероятная щедрость, прямо до земли поклониться хочется», — мрачно подумал Довон, глядя на простой с виду клинок.

Мысли о наказании на миг отодвинули образ Чха Минхёка, но теперь он вернулся с новой силой. Командир Воинов... человек, который в прошлом был его возлюбленным и который собственными руками выковал этот меч специально для него... В ушах всё ещё звучал его хриплый голос. Довон только что покинул его, но уже сейчас чувствовал странное желание вернуться в Доричхон. Казалось, только там, в тишине золотого леса, его голова перестанет раскалываться.

Он и сам не понимал: то ли он действительно хочет увидеть Минхёка, то ли просто ищет покоя в той запретной обители. Похоже, сознание действительно было перегружено.

— Приведите ровно тысячу Душ. Ни больше ни меньше. С вашими способностями это не займёт много времени, — Ли Чонъюн лучезарно улыбнулся, не замечая внутренней бури подчинённого.

— Почему именно я? — Довон задал этот вопрос с предельной серьёзностью.

Он привык к особому отношению со стороны начальства ещё со времён своего ученичества. Но какова истинная цель этого человека? Зачем использовать такие варварские методы, чтобы заставить его осознать свою силу? Неужели всё это лишь ради того, чтобы усадить его в кресло будущего Командира Жнецов?

Довон смотрел на Чонъюна тяжёлым, немигающим взглядом, давая понять, что не уйдёт без ответа. Тот лишь пожал плечами.

— В этом мире сильнее меня только двое. Один из них — Царь Ёнчхон, а второй — Командир Воинов Чха Минхёк.

При упоминании этого имени Довон невольно вздрогнул. Чонъюн тем временем перевернул страницу списка усопших.

— А вы с Командиром Гвардии были связаны крайне... тесными узами.

Он говорил об их романе. О той связи, о которой знал Юн Хапхён и о которой остальные Жнецы предпочитали лишь шептаться за спиной.

— Теперь улавливаете суть?

Ли Чонъюн был абсолютно уверен: способности Довона должны были пробудиться именно через контакт с Минхёком.

Затылок Довона обожгло тупой болью. Значит... вот зачем его на самом деле отправили в Доричхон. Всё ради того, чтобы он «осознал себя»? Ради какого-то там поста?

— Я бы хотел уважать вашу личную жизнь, насколько это возможно. На этом у меня всё, идите и попытайтесь хоть немного отдохнуть. С завтрашнего дня вы будете очень заняты. Возможно, вы даже начнёте тосковать по своей тихой реке Самдочхон.

Довон стоял, низко опустив голову, его плечи мелко дрожали от едва сдерживаемого гнева.

— Можете идти. Надеюсь, вы быстро освоитесь в Мире Живых. Впрочем, я уверен, что вы справитесь и без моих напутствий.

Ли Чонъюн бросил на него короткий взгляд и вернулся к документам. Это был ясный сигнал — аудиенция окончена. Довон, с трудом сдерживая бушующие внутри эмоции, коротко поклонился и направился к выходу. Туманная стена, преграждавшая путь, сегодня казалась ему особенно неприступной.

Том 5

Глава 3

Врата, через которые Жнецы отправлялись на работу в Мир Живых, были сокрыты в недрах Восьмого Ада и напрямую соединялись с башней Буксан. Перед собравшимися у подножия башни Жнецами предстал Пак Чжину. Одетый в безупречный деловой костюм, он бодро помахал рукой, излучая неуместный для этого места оптимизм.

— Гуд монинг!

В отличие от него, Жнецы, чьи лица были густо покрыты мертвенно-белым гримом, ответили нестройным, похоронным гулом. В мире людей часы показывали 06:55. Предрассветная суета подходила к концу, уступая место новому дню.

Пак Чжину был из тех чудаков, что бодро выкрикивали «доброе утро», даже если заступали на смену в одиннадцать ночи. Он насаждал среди подчинённых странную философию: мол, раз работа началась — значит, настало утро, и нечего делить время на сумерки и рассветы. Разумеется, никто этой логики не разделял и уж тем более не понимал, но спорить с высокопоставленным Чхасой никто не решался — иерархия в Аду была незыблема.

— Подумать только, сегодня уже четверг! Разве это не прекрасно? — просиял он.

И снова — ни одного согласного кивка. Среди Жнецов самым любимым днём считалась среда. Официальной статистики никто не вёл, но по ощущениям именно в среду поток покойников был самым скудным. А вот с четверга по воскресенье начинался настоящий ад — в самом прямом и изнурительном смысле слова. Соглашаться тут было решительно не с чем.

Пак Чжину, ничуть не смущённый гробовым молчанием, привычным жестом развернул график дежурств.

— Итак, те, кто дежурил в Час Чин*, вы отлично потрудились на этой неделе. Оглашаю расписание на следующую. Для начала — список тех, кто выходит в Час Син. Жнец второго ранга Ли Хёну, Жнец Пак Ханджин…

п/п: Час Чинси (진시): Час Дракона. Пятый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 07:00 — 09:00 утра. Час Синси (신시): Час Обезьяны. Девятый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 15:00 до 17:00.

Услышав свои имена, Жнецы покорно поднимали руки, подтверждая получение приказа.

Рабочий день Жнеца был привязан к прибытию Душ на пристань и делился на четыре основные смены: Час Чин, Час Син, Час Суль* и Час Ча*. Однако реальность всегда вносила свои коррективы: если мертвецов оказывалось слишком много или списки путались, приходилось выходить на дополнительные смены по второму, а то и по третьему кругу.

п/п:Час Сульси (술시): Час Собаки. Одиннадцатый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 19:00 до 21:00. Час Часи (자시): Час Крысы. Первый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 23:00 до 01:00.

У каждого временного отрезка были свои «прелести». Те, кто заступал в Час Ча, проводили самую долгую смену, всю ночь напролёт собирая Души. Сменившие их в Час Чин Жнецы, не успев перевести дух, должны были немедленно конвоировать уже собранных мертвецов в Ад. За этой суетой время пролетало незаметно, но выматывало до костей.

Жнецы Часа Син и Часа Суль носились по всему Миру Живых, вылавливая тех, кого упустили предыдущие смены, или разыскивая беглых духов, попутно забирая тех, чей срок подошёл по списку. Словом, работа кипела у всех, и Жнецы, прозябающие на переправе Самдочхона, даже не представляли, каково приходится их коллегам «в поле».

— Далее — список на Час Ча.

Эта смена была самой нелюбимой. Долгая, изматывающая, наполненная бесконечным потоком Душ, погибших как по естественным причинам, так и в результате несчастных случаев. Особенно досаждали «внезапно ушедшие» — они буянили, сопротивлялись и доставляли немало хлопот даже опытным служащим. Если в Час Чин ты просто занимался транспортировкой, то в Час Ча приходилось работать «охотником», выуживая каждую Душу по отдельности.

Несмотря на то, что на ночную смену выделяли вдвое больше сотрудников, желающих добровольно отправиться в Час Ча не находилось. Сейчас все присутствующие смотрели на Пак Чжину с немым мольбой: «Только не я, только не в этот раз».

— Жнец третьего ранга Ю Ханбёль, Жнец четвёртого ранга Ким Джэмин, Чхве Хён...

— А-а-ах... — вместо ответа Ю Ханбёль издал протяжный стон и вцепился в свою шляпу-кат, словно хотел вырвать её вместе с волосами.

Стоявший рядом Рю Довон слегка повернул голову.

«Раз вызвали господина Ханбёля, значит, скоро очередь дойдёт и до меня», — подумал он.

— ...и Жнец пятого ранга Рю Довон.

Как только Пак Чжину замолк, Довон коротко поднял и опустил руку, а затем ободряюще коснулся плеча Ханбёля, который уже успел надуться от обиды.

— Почему вы так приуныли? — негромко спросил Довон.

— Я дежурил в Час Ча всего две недели назад...

— Мы дежурили вместе.

— Вот именно! То, что нас обоих снова засунули в эту ночную смену — это просто произвол!

Ю Ханбёль продолжал ворчать, шёпотом обвиняя Пак Чжину в личной неприязни и предвзятости.

— Итак! Все свободны! Всем удачи в оставшиеся дни! — Пак Чжину громко хлопнул в ладоши.

Жнецы с каменными лицами синхронно повторили хлопок. Закончив развод, Чжину поймал взгляд Довона и заговорщицки подмигнул ему. Довон ответил сдержанным поклоном и, помня наставление Ли Чонъюна ладить с напарником, по-хозяйски приобнял невысокого Ханбёля за плечи.

— Ну что, пойдёмте работать?

Ю Ханбёль вскинул свои круглые глаза на Довона и смешно выпятил нижнюю губу. С самой первой их встречи этот новичок вёл себя более чем странно: то напирал своей харизмой, будто пытался очаровать, то вот так запросто обнимал за плечи или хватал за руки. Не то чтобы Ханбёлю это было неприятно, но внутри каждый раз рождалось какое-то… неловкое, тягучее чувство.

Рю Довон был Жнецом пятого ранга — выше самого Ханбёля, хоть и прослужил гораздо меньше. Это уже накладывало определённый отпечаток на их общение, но если копнуть глубже, их связывала гораздо более давняя и запутанная история.

Прошло уже четыре месяца с тех пор, как Ли Чонъюн назначил Ханбёля наставником Довона. Услышав это имя впервые, Ханбёль едва не лишился чувств от шока. До этого он работал исключительно в Мире Живых, и новости о Довоне доходили до него лишь обрывками слухов. Но когда он узнал, что этот вчерашний стажёр уже дослужился до пятого ранга, его охватил суеверный ужас. Сам Ханбёль и большинство его коллег провели на службе не менее столетия, прежде чем закрепиться на третьем ранге, что считалось вполне достойным результатом. На их фоне Рю Довон выглядел каким-то аномальным, пугающим явлением.

Пятый ранг фактически означал скорое назначение на руководящую должность. И это меньше чем за пять лет службы! Каким же одержимым нужно быть, чтобы так стремительно карабкаться вверх? Помня свои прошлые ошибки, Ю Ханбёль клялся себе, что никогда больше не свяжется с этим человеком.

Но судьба — или Ли Чонъюн — распорядилась иначе.

— Ты ведь раньше был довольно близок с Рю-сазой, вот и помоги ему адаптироваться, — отрезал тогда Командир.

— О-ой, Командир! Да не были мы с ним близки! — в ужасе вопил Ханбёль.

— «С ним»? Ханбёль-а, соблюдай субординацию, — с мягкой угрозой осадил его Чонъюн.

У Ханбёля были все причины для паники. Оставив в стороне свои клятвы, он хранил в памяти целый ворох обид. Ещё при жизни, будучи знаменитым актёром, Довон помыкал им как хотел. Из-за какой-то мелочи — из-за того, что Ханбёль посмел коснуться защитного талисмана в кармане его джинсов — Довон превратил жизнь Жнеца в кошмар, заставив его работать своим телохранителем. Он швырял в него книги, доводя бедного Ханбёля до нервного тика, а потом и вовсе упал в обморок, заставив сердце Жнеца едва не остановиться от страха за его душу. И теперь он должен быть наставником этого деспота?..

Больше всего пугало то, что спустя годы лицо Довона ни капли не изменилось. Те же черты, тот же взгляд, но другая одежда и абсолютно пустая память. Эта смесь знакомого и чужого заставляла Ханбёля робеть и заикаться. А пропасть между их рангами казалась такой же огромной, как расстояние от Восьмого до Одиннадцатого Ада.

Однако приказ есть приказ. Смирившись со своей участью, Ханбёль ожидал, что Довон, сохранивший свой скверный характер и обретший власть, сожрёт его заживо. Но, к его полнейшему изумлению, Довон вёл себя подчёркнуто вежливо, обращался к младшему по рангу на «вы» и постоянно стремился к физическому контакту. И честно говоря... это пугало Ханбёля ещё сильнее.

— Да... пойдёмте... — пробормотал он.

Спустившись немного ниже башни, они подошли к пункту управления Буксан. Там нужно было отметиться о прибытии и приступить к транспортировке Душ, собранных в Час Ча. К счастью, сегодня мертвецов было немного, и они неспешно направились к Вратам, ведущим на пристань Самдочхона.

Ханбёль искоса взглянул на мертвенно-белое лицо напарника.

— Послушайте... Рю-саза.

— Да, — отозвался Довон, не отрываясь от изучения Списка Душ.

«Рю-саза!.. Рю-ним!.. До сих пор не могу привыкнуть к этому обращению!» — подумал Ханбёль, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Переходить с фамильярного тона на вежливое «вы» было так же неприятно, как если бы по телу ползали насекомые.

Почему он так тушуется перед ним? Ведь нынешний Довон — полная противоположность тому высокомерному человеку из прошлого. Он не швыряет книги, не выхватывает меч, который висит у него на поясе. Он прилежно учится, выполняет все поручения и не пользуется своим красивым лицом, чтобы манипулировать окружающими... или всё-таки пользуется?

— Насчёт вашего грима, — выдавил Ханбёль.

— Что с ним?

Довон коснулся своей белой щеки с таким видом, будто действительно не понимал, в чём проблема.

— Ну... нельзя же так... так старательно его наносить.

— А?

— Мы ведь накладываем грим только для того, чтобы люди не путали нас с живыми. Но когда вы так тщательно всё вырисовываете, это выглядит уже не как маскировка, а как настоящий макияж. Люди могут перестать нас бояться и начнут принимать за каких-нибудь мошенников или фокусников.

Проблема была в том, что Довон был слишком красив: даже если бы он мазнул по лицу грязью, это всё равно смотрелось бы как изысканный грим. Но Ханбёль считал своим долгом наставника указать на это. И вовсе не из зависти! Хотя почему-то под пристальным взглядом Довона он почувствовал себя крайне неуютно.

Их глаза встретились. Ханбёль едва не вскрикнул. Взгляд Довона, изгиб его губ, каждая мышца лица — всё это в точности повторяло то выражение, с которым актёр Рю Довон когда-то смотрел на своих фанатов на автограф-сессиях. Нежный, обволакивающий взгляд, заставляющий сердце трепетать.

Откуда Ханбёль это знал? Да потому что до того, как они связались официально, он и другие Жнецы частенько бегали смотреть на живого Довона. Просто потому, что тот был чертовски хорош собой! Было приятно наблюдать, как этот красавец одним своим видом успокаивает толпы взвинченных людей.

Но то было в прошлом! Когда Довон был звездой! Сейчас он Жнец... хотя, надо признать, всё такой же популярный.

«Он точно не пытается меня очаровать?»

Заметив, что Ханбёль усиленно отводит глаза, Довон перестал улыбаться и внимательно посмотрел на него.

— Я наносил его в спешке, кое-как...

— Ч-что?!

— Завтра постараюсь нанести ещё небрежнее.

— Ох... да. Пожалуйста. То есть... я не это имел в виду!

Увидев, как Ханбёль стушевался, Довон негромко рассмеялся и снова крепче прижал его к себе.

— Вы нервничаете?

— В-вовсе нет!

— Мы напарники уже четыре месяца, но мне кажется, что только я считаю нас близкими друзьями. Мне даже немного обидно.

— Да нет же, это не так! Я тоже считаю, что мы... друзья!

— Правда? Что ж, тогда я буду верить, что мы — близкие люди.

«Ну почему он постоянно говорит "мы"?!» — подумал Ханбёль. Оказавшись в тесных объятиях Довона и не имея возможности вырваться, он лишь тихо пропищал:

— Но... почему вы всё время меня обнимаете? Если я что-то делаю не так, просто скажите словами...

— Потому что вы милый. И у нас такая разница в росте, что мне очень удобно использовать ваше плечо как подлокотник. Вам это неприятно?

И как прикажете отвечать на такой вопрос, когда на тебя смотрят эти бездонные синие глаза?

— Хм, кхм... Ну, пользуйтесь на здоровье, раз вам так удобно...

Ю Ханбёль старался звучать непринуждённо, но в глубине души его грызло подозрение: а не была ли эта внезапная «любезность» формой изощрённой мести за прошлое? Он ведь точно ничего не помнит, верно?

Окончательно смирившийся со своей участью, Ханбёль позволил Довону и дальше приобнимать себя за плечи, пока они двигались к цели. Низкий, бархатистый смех напарника отозвался где-то над самой шляпой-катом, и в этот же миг Зеркало Кармы на поясе Ханбёля истошно завибрировало, оповещая о вызове.

— А?

Ханбёль хотел было взглянуть на экран, как вдруг тяжесть на плече исчезла. Довон, ещё секунду назад стоявший вплотную, теперь был в нескольких шагах впереди. Он замер, пристально разглядывая землю. Ханбёль подбежал ближе и похолодел: на асфальте, окружённая едва заметным голубоватым сиянием, расплылась вязкая, чернильно-чёрная лужа — запекшаяся скверна злого духа. Перед глазами Жнеца мгновенно ожила картина из прошлого: Довон с осколком люминесцентной лампы в руках, стоящий против порождения тьмы.

— Рю-саза! Назад! Отойдите немедленно!

Этот голубой барьер был меткой человеческого экзорциста. Те, кто изгнал духа, но не смог уничтожить его останки, оставляли такие знаки, взывая о помощи к Жнецам. Сами по себе эти «кляксы» не имели силы нападать, но Жнецы ниже второго ранга не имели права к ним прикасаться — это было бесполезно и потенциально опасно.

Однако Довон, проигнорировав окрик наставника, уже опустился на корточки. Его пальцы, казалось, вот-вот коснутся ядовитой жижи.

— Рю-ю-у-саз-а-а! Да послушайте же вы меня наконец! — в отчаянии завопил Ханбёль.

Довон не обернулся, лишь слегка приподнял руку, демонстрируя испачканные в черноте кончики пальцев.

— «Велено тропой Трёх Путей идти, мёртвым средь мёртвых не быть, в грехе заблудших к свету вести...» — негромко произнёс он. — Ведь так звучит заклинание, наложенное на этот барьер?

Ханбёль опешил. Он когда-то упоминал это заклинание вскользь, в процессе обучения — неужели этот парень запомнил его с первого раза? Заметив, что Довон тянется к своей почерневшей ладони, Ханбёль замахал руками.

— Да-да, всё верно! Но я сам всё уберу! Отойдите, а то... Ах! Рю-саза!

Раздался резкий, хищный свист — меч покинул ножны, рассекая морозный воздух стальным блеском. Довон, чьи движения были пугающе точными и уверенными, направил остриё в центр чернильной лужи. Он очертил кончиком клинка ровный круг и беззвучно, одними губами, произнёс слова очищения.

В ту же секунду от меча во все стороны ударило яростное алое пламя. Клинок, словно оголодавший зверь, начал жадно впитывать в себя чёрную жижу. Металл вибрировал, издавая странный, почти довольный гул, напоминающий шёпот призраков.

Ханбёль стоял, не в силах пошевелиться. Всего за несколько секунд простой, грубоватый меч преобразился: его лезвие стало выглядеть ещё более опасным и зловещим. Довон без всякого интереса взглянул на чистое место, где только что была скверна, и привычным жестом вернул оружие в ножны. Только после этого он повернулся к напарнику.

— Пойдём дальше?

— К-как... как вы это сделали?! — пролепетал Ханбёль, чувствуя, как у него подкашиваются ноги.

— Сам не знаю. Тело будто само знало, что нужно делать. Я ведь не нарушил правила?

Судя по его бесстрастному лицу, Довон не лгал. Но в том-то и была проблема: Жнецы так не работают! Обычно для очищения использовали сложные талисманы с киноварью и кровью самого Жнеца. Использовать меч и древние заклинания могли только высшие чины — Чхаса. Для обычного Жнеца такая попытка могла закончиться параличом или полным развоплощением.

«Никто его этому не учил! Как он может это уметь? Что за монстр мне достался?» — лихорадочно соображал Ханбёль.

— Вы говорите, что не знаете? Что тело само двигалось? Но я никогда не показывал вам, как поглощать скверну! Откуда вы узнали слова? И вы вообще в курсе, что Жнецам это строго запрещено?!

Вопросы посыпались градом. Довон лишь слегка склонил голову набок.

— Понятия не имею. Раз я слышу об этом впервые, был бы признателен, если бы вы сохранили это в тайне.

— Это просто... это уму непостижимо!

— Ха-ха.

— Но почему в тай... — Ханбёль осёкся.

Довон улыбнулся — так обезоруживающе и искренне, что все возражения в голове Ханбёля просто рассыпались в прах. Он невольно залюбовался напарником. В этой форме Жнеца, под полями широкополой шляпы, Довон выглядел так, словно только что сошёл с экрана исторического блокбастера. Красота была настолько ослепляющей, что Ханбёль даже не смог выдавить из себя ни одной буквы упрёка.

— Ну... Наверное, у вас есть свои причины... — пробормотал он под нос.

Довон тут же стёр улыбку с лица. С неба начали опадать редкие, невесомые снежинки. Жнецы не чувствовали холода, но их всегда тревожило, когда погода выходила за рамки привычного. Резкие перемены климата и катаклизмы всегда означали одно — новую волну смертей.

— Рю-саза... Погода портится, нам нужно спешить, — Ханбёль ускорил шаг.

Довон последовал за ним, мимоходом взглянув на свою ладонь. Меч, оказавшийся на редкость прожорливым, подчистил даже следы на коже — ладонь была абсолютно сухой и чистой. Он поднял глаза к небу.

«Снег пошёл. А ведь ещё в прошлом месяце завывали ветра».

Время текло неумолимо. Прошло уже четыре месяца с его назначения в Мир Живых. Первый месяц пролетел за учёбой под крылом ворчливого, но старательного напарника. Второй растворился в бесконечной суете. На третий он окончательно привык к новому графику, и вот наступил четвёртый.

Говорят, в Мире Живых время бежит быстрее. Глядя на смену времён года, Довон чувствовал, как крупицы его новой жизни складываются в общую картину. Он непроизвольно коснулся рукояти меча.

Из-за череды бурных событий он почти забыл, что идёт уже четвёртый год его службы в качестве Жнеца. Четыре года в Аду, которые на Земле растянулись в целое десятилетие. Ему потребовался целый месяц, чтобы просто осознать этот временной разрыв.

Здесь он когда-то умер. На этой земле, пропитанной забытым прошлым, сейчас разворачивалось его настоящее. И пока он не нашёл ни единой зацепки, ни одного отголоска того, кем он был раньше.

— Как быстро летит время... — негромко произнёс Довон, оглядывая окутанный туманом город.

Как и предсказывал Пак Чжину, мир, где осталось его мертвое тело, не вызывал у него ровным счётом никаких эмоций.

✧✧✧

Жизнь Чха Минхёка, который, как и Довон, разменял четвёртый год своего десятилетнего срока, тоже сильно изменилась.

Прежде всего, он стал спать. С каждым месяцем его состояние не улучшалось — напротив, наваливалась непреодолимая сонливость, больше похожая на глубокий обморок. Раньше он мог сдерживать этот морок, причиняя себе боль, но теперь силы покинули его. Он чувствовал себя диким зверем, насильно впавшим в зимнюю спячку.

К счастью или к беде, просыпался он всегда в одиночестве. Довон приходил именно в те часы, когда Минхёк был в сознании — будто специально подгадывал время.

О том, что Довон больше не работает на переправе, а отбывает повинность в Мире Живых, конвоируя тысячу Душ, Минхёку сообщила Красная Птица. Выслушивая бесконечное карканье вестника, Минхёк горстями швырял птице лесные ягоды и всерьёз раздумывал, с какой части тела он начнёт свежевать Ли Чонъюна. Он бесился от мысли, что этот мерзавец так нещадно эксплуатирует Довона, но в глубине души понимал: у Чонъюна наверняка есть на то веские причины.

Сам Довон никогда не жаловался. Он мог бы рассказать о своих тяготах, и Минхёк бы выслушал, но Жнец предпочитал тратить те крохи времени, что у них были, на что-то более важное.

Довон всегда выглядел измотанным. Он приходил в Доричхон меньше чем на час, и всё это время тратил на тихие разговоры, долгое разглядывание лица Минхёка или... просто на сон. В самом буквальном смысле. Он мог уснуть, прислонившись к стволу дерева или растянувшись на ковре из палой листвы. Он просто добирал здесь те часы отдыха, которых его лишала служба.

Минхёку было и жаль его, и обидно за такую скоротечность встреч, и нестерпимо хотелось придушить Ли Чонъюна. В итоге он просто подставлял Довону своё бедро вместо подушки.

Довон не церемонился. Он обхватывал его крепкое бедро руками, словно мягкий валик, и мгновенно проваливался в сон. Минхёк каждый раз чувствовал, как по позвоночнику пробегает электрический разряд, когда сильные руки Довона сжимали его ногу.

Проблема заключалась в том, что с каждым разом Довон укладывался всё ближе к его паху. После того памятного случая с непроизвольным возбуждением, о котором Минхёк старался не вспоминать, он пытался держать себя в руках (в буквальном смысле), но перед безоружной искренностью спящего Довона его оборона рушилась.

Вчера всё повторилось. Довон всего лишь перевернулся во сне, уткнувшись лицом в его бедро, и Минхёк тут же почувствовал, как кровь прилила к низу живота. На нём было только воинское одеяние, без нижнего белья, и скрыть реакцию тела было физически невозможно. Довон, обладавший острым чутьём, не мог этого не заметить. Однако он даже не пошевелился. Напротив, он лишь крепче обнял ногу Минхёка и лениво зевнул. Его безразличие было просто запредельным.

Минхёк мучился вопросом: неужели работа изматывает его настолько, что ему плевать даже на чужую эрекцию?

— Ты очень устаёшь? — негромко спросил он однажды.

У Минхёка была своя беда: когда Довона не было, он спал мертвым сном, а стоило тому появиться и просто вздохнуть рядом — и тело командира тут же отзывалось мучительным желанием. Ситуация становилась всё более двусмысленной.

— Мне совсем не трудно, просто в общежитии, в корпусе «Ма», слишком шумно... — признался Довон. — Там я совсем не могу спать.

— А ты в каком корпусе? — нахмурился Минхёк.

— В «Ма».

«Ма»? Неужели там настолько шумно? До своего заточения Чха Минхёк почти всё время проводил в Мире Живых, так что дурная слава корпуса «Ма», стоящего аккурат рядом с Полем Наказаний, была для него лишь пустым звуком. Он рассеянно поглаживал мягкие волосы на виске Довона, изо всех сил стараясь игнорировать собственное тело. Его естество уже давно пробудилось, грозя выдать его с головой, но Минхёк стоически делал вид, что ничего не происходит. В глубине души ему было всё равно, заметит ли Довон, но ради приличия он продолжал этот маленький спектакль.

— Я распоряжусь, чтобы тебя перевели. Переезжай в мои прежние покои, — предложил он.

Конечно, оставался риск, что Ким Сокхо или Сон Джэгюн снова заявятся к нему и попадут под горячую руку, когда у него случится очередной приступ безумия (теперь Минхёк называл свою вторую ипостась не иначе как «эта дурь»). Но в крайнем случае можно было передать весточку через Красную птицу. Пока он лихорадочно соображал, как устроить комфорт любимого, Довон, всё так же обнимая его бедро, тихо и коротко рассмеялся. От этого звука и лёгкой вибрации чужого тела Минхёк окончательно потерял самообладание.

— Всё в порядке. Здесь, рядом с Вратами, мне гораздо удобнее и спокойнее.

Минхёку стоило огромных усилий подавить дикое, почти первобытное желание — рвануть на себе одежду и заставить Довона почувствовать всю тяжесть его нужды. Он ненавидел принуждение, но сейчас каждая клеточка его тела требовала близости. Ему хотелось сорвать с этого Жнеца форму, впиться зубами в его ухо, покрыть поцелуями каждый сантиметр кожи. Сладковатый аромат, исходивший от Довона там, в паху, до сих пор стоял у него в ноздрях, сводя с ума. Держать на коленях это сокровище и не иметь возможности обладать им — это была пытка пострашнее любого ада.

Тем не менее, он и пальцем не тронул Довона, когда тот окончательно провалился в сон. Он просто хотел, чтобы тот отдохнул. В конце концов, выносливость Довона была для него важнее собственного вожделения.

Закончилось всё тем, что после ухода Довона Минхёку пришлось трижды доводить себя до разрядки самостоятельно. После он отправился смыть с себя пот и возбуждение к озеру, где и уснул прямо в воде. Жнецы, обнаружившие его безвольно дрейфующим на поверхности пруда, едва не скончались от коллективного сердечного приступа.

Приходил ли в это время Ким Сокхо — Минхёк не знал. Проснувшись, он обнаружил себя в полном одиночестве и решил, что у него просто снова случился провал в памяти из-за приступа «дури».

«Главное, чтобы это не причинило вреда Довону, — раз за разом повторял он свою простую мантру. — Всё лучшее — Довону, всё худшее — мне». Он сладко потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и с силой почесал затылок. Волосы отросли невероятно быстро.

— Эй, — позвал он.

Красная Птица, кружившая неподалёку, отозвалась тяжёлым, глухим топотом. Переваливаясь с боку на бок, она важно подошла к нему. Теперь этот пернатый вестник стал для Минхёка кем-то вроде личного адъютанта.

— Ну, как я выгляжу?

Раз он проснулся, значит, скоро должен явиться Довон. Минхёку не хотелось выглядеть оборванцем; в нём неожиданно проснулось желание казаться красивым и статным. Используя блестящие бусины птичьих глаз вместо зеркала, он поправил растрёпанные пряди и подавил рвущийся наружу зевок.

«Нельзя. Я ещё не видел Довона сегодня, так что спать нельзя. Держись. Не вздумай отключаться до его прихода. Если я усну, и эта дурь проснётся, я могу ранить его. Если это случится снова, я сам надену на себя петлю».

То ли из-за этой яростной решимости, то ли из-за чистой вредности организма, но сонливость отступила. Красная Птица, внимательно изучив суетящегося Командира, кратко и ёмко выкрикнула:

— Кхэ! (Уродливо!)

— Ах ты ж тварь...

Минхёк, сидевший на ветке дерева, сорвался вниз, пытаясь отвесить птице пинка, но огромная туша с истошным криком захлопала крыльями. Началась нелепая, почти детская потасовка. Птица попыталась придавить его массой, целясь острым клювом и когтями, а безоружный Минхёк ловко увернувшись, запрыгнул ей на голову и вырвал одно из длинных гривных перьев, используя его вместо меча.

Его движения были настолько стремительными, что глаз птицы не успевал их фиксировать. Разозлённая пернатая тварь запрыгала на месте так, что задрожала земля. Деревья вокруг недовольно зашумели листвой, будто прося прекратить этот бедлам, от которого начиналась морская болезнь.

Для Минхёка это было не просто забавой. В этой схватке он проверял свою координацию, силу удара и точность контроля. Кажется, отсутствие меча не сделало его слабее. Напротив, он стал суше и ещё быстрее. Даже если в его руке будет не клинок, а птичье перо — результат будет тем же. Он был рождён убивать любым предметом.

«Странное чувство. Что-то во мне изменилось, но что именно...?»

— Кха-а-ак! Кхэ! — Красная Птица буквально зашлась в яростном вопле, раздосадованная тем, что не смогла нанести противнику ни одного стоящего удара.

— Обидно? Ты что, забыла, кто я такой? — Минхёк свысока посмотрел на зарвавшуюся птицу и для острастки отвесил ей лёгкий подсрачник.

Проверив состояние тела, он решил продолжать двигаться, чтобы не дать сну ни единого шанса. Вместо пера он подобрал с земли обычную сухую ветку.

Но не успел он начать второй раунд, как его слух уловил осторожные, тихие шаги где-то вдалеке. Минхёк мгновенно выставил ладонь перед клювом птицы, собиравшейся его клюнуть. Та возмущённо зашипела.

— Тише ты. Помолчи секунду.

Сердце радостно ёкнуло — он был уверен, что это Довон. Минхёк завертел ветку между пальцами. В памяти всплыла их самая первая встреча. Съёмочная площадка... та пыльная парковка, где он, желая испытать парня, заставил его взять в руки простую ветку. До сих пор перед глазами стоял тот решительный взгляд Довона, требующего научить его владеть мечом.

Минхёк расплылся в дурацкой улыбке, предвкушая встречу. Птица снова попыталась его тяпнуть, но он лишь отмахнулся от неё, не сводя глаз с тропинки и стараясь сохранить максимально приветливое выражение лица.

«Что мне ему сказать? Может, притвориться обиженным и спросить, почему он так долго? Теперь, когда мы стали ближе, я мог бы вернуть ту атмосферу, что была между нами раньше. Спрошу, не сильно ли его загоняли в Мире Живых, и снова подставлю колено. А может, просто обнять его и сказать прямо, как я скучал... нет, это слишком смущающе».

Шаги приближались. Чем ближе был гость, тем осторожнее он шёл. Минхёк озадаченно склонил голову. Довон никогда не ходил так... робко.

— Чх-а... Чха, генерал...

На поляне показался Ким Сокхо. Улыбка на лице Минхёка мгновенно сменилась угрюмой гримасой. Красная Птица, воспользовавшись моментом, ощутимо ткнула его клювом в спину.

— Как это понимать?! — взревел Ким Сокхо, подлетел к Минхёку и, вцепившись в воротник его формы, принялся неистово трясти. — Как?! Ты... ты всё вспомнил? Генерал Чха, ты меня узнаёшь? Это я!

Минхёк, которого Сокхо тряс с силой, присущей только его недюжинным мышцам, наконец перехватил его крепкие запястья и оттолкнул от себя.

— Да хватит уже, башка кружится.

— О боги! Это действительно наш генерал! Чха Минхёк!

Ким Сокхо запрыгал от восторга, а Красная Птица, заразившись его настроением, принялась топтаться на месте, создавая такую вибрацию, что Минхёку показалось, будто он попал в эпицентр землетрясения.

— Хватит. Твою мать, хватит уже! — рявкнул он, и только после этого поток бурных эмоций иссяк. — Обязательно нужно обложить матом, чтобы вы угомонились. Зачем пришёл? — Минхёк сплюнул, пнул ближайшее дерево и уселся, привалившись спиной к стволу.

Разочарование от того, что это не Довон, навалилось тяжёлым грузом. Глаза снова начали слипаться. Он из последних сил распахнул веки. Если он сейчас отключится, наружу вылезет тот безумец, и Ким Сокхо, который умел разве что фрукты чистить своим канцелярским ножом, с перепугу отдаст концы на месте.

Минхёк набрал горсть палой листвы и швырнул её в лицо застывшему в изумлении Стратегу.

— Я жду ответа. Зачем явился?

— Я просто... я не могу поверить своим глазам... Ты выглядишь совершенно нормально. Как память могла вернуться сама собой, без всяких усилий?

Минхёку очень хотелось спросить, как именно он выглядел до этого, раз Сокхо так реагирует, но вовремя прикусил язык. Ему не хотелось лишний раз подтверждать, что он всё помнит — это было слишком утомительно. Он сделал вид, что не расслышал, и уставился в пространство.

— Генерал Чха. Ты видел Довона?

Минхёк медленно перевёл взгляд на друга. Почему тот спрашивает об этом так, будто ничего не знает? Минхёк был уверен, что Сокхо в курсе всего. Единственный, кто мог наблюдать за Доричхоном через Зеркало Кармы, — это царь Ёнчхон, а Сокхо был его правой рукой, верным Стратегом. Неужели Владыка ничего ему не сказал?

В голове что-то щёлкнуло. Если Владыка предпочёл промолчать, то и он не обязан распространяться.

«— Мы ведь были парой, верно?»

Когда Довон произнёс эти слова, Минхёку показалось, что сердце сейчас просто проломит грудную клетку и улетит. А когда этот израненный, вымотанный человек признался, что, судя по всему, очень сильно его любил в прошлом — Минхёк готов был спалить весь Доричхон дотла от переполнявшего его восторга. Эти четыре года ожидания стоили той секунды триумфа.

Но когда Довон ушёл, вызванный этим выскочкой Ли Чонъюном, закралось сомнение. Как он смог догадаться сам? Если быть честным, Довон видел его в состоянии безумия гораздо чаще, чем в здравом уме. Откуда в этом хаосе он умудрился выудить следы любви? Конечно, сам Минхёк в редкие минуты просветления вёл себя как последний нытик и изливал душу... Да и чутьё у Довона всегда было звериным...

Минхёк полагал, что это Сокхо или Ли Чонъюн проболтались. Но, судя по ошарашенному виду этого качка, тот вообще был не в курсе последних событий.

— Видел я его или нет — тебя не касается.

— Видел... — выдохнул Сокхо. — Значит, Довон-саза действительно стал ключом.

— Что? С чего это ты так решил? — Минхёк прищурился. Только что Сокхо изображал полное неведение, а теперь выдаёт такое... — Твою мать, ты что, меня проверял?

— Не то чтобы проверял... Просто решил немного подыграть ситуации для верности. Я вовсе не хотел тебя обманывать или насмехаться.

«Что за бред ты несёшь?»

— Заткнись. Твоё актёрское мастерство на уровне табуретки, не пытайся оправдаться.

— О-о... Это точно тот самый генерал Чха! — Сокхо едва не прослезился от счастья. — Значит, Ли Чонъюн не солгал. А я до последнего сомневался, что визиты Жнеца Довона действительно сработают.

При упоминании этого скользкого типа Чонъюна лицо Минхёка исказилось в злобной гримасе.

— Я ему этот язык...

— Генерал! Ну, расскажи, каково это — снова встретить Довона? Ты был счастлив? Сердце замирало? Дух захватывало?

Минхёк промолчал. Он ни за что бы не признался, что чуть не разрыдался в ту минуту.

— Слышь. Если пришёл нести чушь — проваливай.

— Это не чушь! Это важно! Если Довон-саза — тот самый герой, который вернул тебе рассудок, ты должен выразить ему достойную благодарность.

— Какая нелепость. Даже если и так — тебе-то какое дело?

И вообще, он никогда не терял память. Но если он признается в этом сейчас, то окажется в вечном плену допросов Сокхо. К тому же, признать, что он повёлся на паршивую игру Стратега, было выше его достоинства. За четыре года Минхёк стал заметно мудрее, поэтому он просто решил держать рот на замке.

— Как это какое дело?! Мы же с тобой не разлей вода!

«Ещё не хватало, чтобы кто-нибудь подумал, будто я крутил роман с этим боровом, а не с Довоном», — подумал Минхёк и снова швырнул в него горсть листьев.

— Пошёл вон. Ты меня бесишь.

— Ну вот, теперь я узнаю прежнего тебя. А то в те моменты, когда тебя «крыло», ты был совсем другим...

— И каким же?

— Ну, во-первых, манера речи становилась точь-в-точь как у Владыки... Ой! Генерал Чха!

Внезапно перед глазами Чха Минхёка всё поплыло, веки отяжелели, и он начал заваливаться назад. Успев в последний момент выбросить руку, он мёртвой хваткой вцепился в ствол дерева. Этот приступ сонливости был настолько резким и мощным, что Минхёк сам не на шутку испугался. Ким Сокхо, вовремя подхвативший друга, замер с широко распахнутыми глазами — на его лице читался неподдельный ужас.

— Что это? Что с тобой, генерал Чха?! Тебе плохо?

— Недоедание, — буркнул Минхёк, едва ворочая языком.

— Что?

— Говорю, не доедаю я. Голодный обморок.

Минхёк ляпнул первое, что пришло в голову. Если бы Сокхо знал, что Царь Ёнчхон передал своему генералу часть своей силы, он бы не задавал таких глупых вопросов. Но он не знал.

«Почему Владыка ничего не сказал этому качку? — раздражённо подумал Минхёк. — Боялся, что Сокхо обидится, раз ему ничего не перепало? Но он ведь подарил ему веер. Или Владыке просто стыдно, что я пока не могу обуздать эту мощь? Глупости, это лишь вопрос времени, я справлюсь».

Минхёк чувствовал на себе взгляд Царя через Зеркало Кармы. Ему хотелось крикнуть прямо в пустоту: «Зачем вы так со мной? Зачем оставили один на один с этим?»

— Ох, горе мне с тобой! Ты меня в могилу сведёшь раньше срока, я из-за тебя на сто лет постарел! — Сокхо выглядел по-настоящему расстроенным. — Зачем ты был так груб с Кумихо? Лисица теперь и слышать о тебе не хочет. Как ты собрался выживать здесь без её лекарств?!

Сокхо, искренне считавший, что Минхёк теперь обычный человек, чуть не плакал от досады. В этот раз его эмоции были настоящими, без всякой игры. Минхёк не чувствовал вины за то, что обманывает друга. В голове пульсировала лишь одна мысль, рождённая действиями Владыки.

— Жди здесь. Я сейчас принесу что-нибудь поесть.

— Эй.

— А?

— Еда не нужна. Просто передай послание Владыке.

— С чего вдруг?

— Скажи, что у меня есть к нему разговор. Если он ещё не списал меня со счетов, пусть соизволит дать аудиенцию.

В горле разлился знакомый привкус меди, тело начало бить в лихорадке. Внутри всё кипело, подступая к самому горлу тошнотворным жаром.

— Что ты такое говоришь! С чего бы Владыке тебя бросать!

— Просто передай. А теперь уходи. Я хочу спать.

Минхёк достиг своего предела. Он попытался оттолкнуть Сокхо и запрыгнуть на ветку, но Стратег, чей разум был затуманен тревогой за друга, не желал его отпускать.

— Я передам, обещаю. Но ты отдохни. Тебе обязательно нужно поесть.

— Да не буду я есть! — взревел Минхёк.

Этот крик, вырвавшийся из самой глубины его чрева, заставил Сокхо отшатнуться. Это был не просто отказ — воздух вокруг завибрировал от неистовой, тёмной ярости. Сокхо ошеломлённо моргал. Минхёк никогда раньше не позволял себе быть настолько резким и агрессивным по отношению к нему.

Что-то было не так. Совсем не так. И дело было вовсе не в утраченной памяти.

— Ладно, ладно. Не принесу. Только успокойся, — Сокхо поднял руки в примирительном жесте, пытаясь сгладить ситуацию.

Но взгляд Минхёка становился всё более диким, хищным. Его тело окутало багровое марево, от которого во все стороны посыпались искры. Огненные капли падали на сухую листву, и в считаные секунды лес Доричхона вспыхнул. Пламя распространялось с невероятной скоростью, пожирая всё на своём пути.

— Боже праведный... — прошептал Сокхо, глядя на бушующее пепелище.

Яростный огонь, исходящий от Минхёка, теперь угрожал и самому Сокхо.

«Нет. Это не тот генерал Чха, которого я знаю».

Крепче сжав в руке подаренный веер, Сокхо попытался оценить обстановку. Лес горел, Минхёк выглядел так, будто решил уничтожить себя вместе со всем миром, а Красные Птицы даже не пытались взлететь, безучастно наблюдая за гибелью своего дома.

— Он не человек... — сорвалось с губ Сокхо.

Он не чувствовал обиды из-за обмана. Царь Ёнчхон всегда был мастером интриг, и если он скрыл истинное состояние генерала, значит, у него был план. По закону Минхёк должен был стать смертным на эти десять лет, но, судя по всему, наказание было исполнено лишь наполовину. Видимо, этот неуправляемый пожар и был частью замысла Владыки.

Сокхо вспомнил, как четыре года назад, в день ссылки, Минхёк сражался с отцом Довона и злыми духами, используя магию огня. Тогда это казалось случайностью, но теперь всё встало на свои места.

«Да и плевать. Главное, что этот оболтус не умрёт от голода», — с облегчением подумал Сокхо. Конечно, ему ещё предстояло объясниться с Кумихо и извиниться за поведение генерала, но это были мелочи по сравнению с тем, что Минхёк жив.

Тем временем огонь подступал всё ближе. Чтобы защититься, Сокхо раскрыл свой веер.

Фш-ш-ш...

Внезапно иссиня-чёрное небо Ада заволокло густым белёсым туманом. Дым от пожара, едва успев подняться, был придавлен этой плотной пеленой к самой земле. Туман жадно поглощал копоть и гарь, разрастаясь и окутывая горящие деревья. Огонь покорно затихал, а обожжённая кора и пожухлая листва на глазах возвращали себе первозданную свежесть.

Сокхо стоял, не смея пошевелиться. Происходящее казалось невозможным, но окружающие вели себя так, будто это было обычным делом. Он прикрыл лицо веером, во все глаза глядя на таинственную мглу.

— Что здесь... Что происходит?

Когда туман наконец рассеялся, лес выглядел так, будто пожара и вовсе не было. На листьях блестела роса, а воздух был напоен чистотой и прохладой.

В самом центре этой идиллии безмятежно спал Чха Минхёк. Его тело всё ещё окутывало слабое алое сияние, но лицо было спокойным — трудно было поверить, что этот человек только что едва не испепелил всё живое.

Всё это напоминало какой-то сюрреалистичный сон.

— Командир Стратегов.

Голос, раздавшийся за спиной, заставил Сокхо вздрогнуть. Он опустил веер и обернулся. Перед ним стоял Рю Довон. С мечом на поясе, он вежливо склонил голову в приветствии.

— Добрый день.

— Ох, это вы?..

— Простите мою дерзость, я знаю, что заходить сюда запрещено. Но я услышал странный шум и решил проверить, всё ли в порядке. Вы не пострадали?

Сокхо торопливо спрятал веер за пазуху. Он не видел Довона с того самого дня, когда заметил странности в поведении Минхёка. За это время Довон успел навести шороху на Самдочхоне и дослужиться до пятого ранга — на его красном поясе теперь красовался витиеватый узор в виде свернувшегося дракона.

— А, Довон-саза! Давненько не виделись. Всё в полном порядке, не беспокойтесь. Я тоже цел. Наверное, птицы просто слишком сильно расшумелись крыльями, вот вам и послышалось.

— ...Вот как. Что ж, это хорошо. Рад видеть вас в здравии. Простите, в прошлый раз я выглядел довольно жалко, мне неловко за тот случай.

— Ну что вы! Вы всегда выглядите безупречно, Довон-саза. Говорю вам совершенно искренне.

— Благодарю.

Они обменивались любезностями и улыбались, но в голове Сокхо роились подозрения. «Как он мог оказаться здесь так вовремя? Это не может быть простым совпадением. С какого момента он наблюдал? Знает ли он о приступах генерала? Или всё это действительно случайность?»

— Довон-ним, вы, должно быть, зашли сюда на прогулку? — Сокхо старался говорить непринуждённо. Минхёк мог сколько угодно называть его игру паршивой, но сейчас он был уверен в своей убедительности.

— Да. Только что закончил смену. Вы когда-то говорили, что луна здесь особенно хороша, вот я и заглядываю иногда полюбоваться.

Довон отвечал ровным, спокойным тоном. Он вёл себя так, будто не знал, что Сокхо только что разговаривал с Минхёком. Он даже не взглянул в сторону спящего Командира. Для Сокхо это было ясным знаком: Довон не хочет афишировать их связь перед третьими лицами.

— О, и как вам Мир Живых? Наверное, поначалу было тяжело привыкнуть к контрасту с Адом. Но я слышал, вы делаете успехи.

Решив проявить деликатность, Сокхо не стал допытываться и перевёл тему.

— Да как вам сказать... Это просто работа, я не чувствую ничего особенного.

— Понимаю. Слушайте, Довон-саза, может, как-нибудь выпьем по чашечке чая в более подходящей обстановке? — предложил Сокхо. Ему очень хотелось поговорить с Довоном с глазу на глаз и обсудить состояние Минхёка.

— С удовольствием. В любое время, когда я не на дежурстве.

Довон улыбнулся и кивнул, но не стал уточнять причину приглашения. Понял ли он подтекст? Или просто сделал вид?

Сокхо лихорадочно соображал. «А что, если это и правда случайность? Вдруг он действительно зашёл в этот лес лишь однажды и случайно встретил Минхёка? И одного этого раза хватило, чтобы память генерала начала возвращаться... Неужели чувства Чха Минхёка к этому парню настолько глубоки? Если так, то он просто...»

— ...Настоящий маньяк.

— Простите?

«Ой. Мысли вслух — это плохая привычка». Сокхо неловко рассмеялся.

— Ха-ха! Ничего, это я о своём. Что ж, тогда я посмотрю ваш график и вызову вас через Зеркало Кармы.

— Договорились.

— Пожалуй, я засиделся. Выйдем вместе?

Довон, не раздумывая, последовал за ним к выходу из леса. На них падал холодный, призрачный свет луны.

— В Мире Живых всегда всё непредсказуемо. У меня там тоже офис, вечно приходится мотаться туда-сюда...

Сокхо болтал о всякой чепухе, пытаясь развеять неловкость, но, пройдя несколько шагов вперёд, заметил, что Довон отстал. Тот стоял, задрав голову к небу.

— Довон-саза?

— ...А. Простите. Если вы не против, я бы хотел ещё немного посидеть у озера. Уж больно красивая сегодня луна.

Взгляд Довона на мгновение вспыхнул золотом.

— О, конечно! Отдыхайте. Тогда я пойду.

— Доброго пути.

Довон вежливо поклонился и снова замер, глядя на ночное светило. Сокхо, глядя на него, невольно вспомнил себя в первые годы службы — все Жнецы в начале пути были очарованы лунным светом Доричхона. Казалось, эта неземная красота способна распутать любые узлы в голове и подарить покой.

«Наверное, беднягу совсем загоняли наверху по приказу Ли Чонъюна, вот он и ищет утешения в лунном свете. Зря я подозревал его, всё-таки это была случайность. Ладно, чаепитие подождёт, сейчас важнее доложить о Минхёке».

— Нужно срочно повидать Владыку...

Сокхо бесшумно пересёк границу Врат. За его спиной пророкотал затвор, и проход закрылся. Ветер, дующий со стороны леса, колыхнул завязки на шляпе Довона, оставшегося в полном одиночестве.

Ровно через двадцать минут Довон резко развернулся. Его спокойствие как рукой сняло. Он сорвался с места и быстрым, почти лихорадочным шагом направился в глубь леса.

Довон одним стремительным рывком преодолел расстояние до самой чащи леса и первым делом схватил Чха Минхёка за обнажённую руку, проверяя температуру. Кожа была привычно тёплой. Затем он осторожно приподнял веко спящего: зрачок оставался тёмно-красным, как и положено.

— Ха-а...

Норма. Обычное состояние. Тот самый Минхёк.

Убедившись в этом, Довон с облегчением выдохнул. Он осторожно переместил голову Командира к себе на колени, но тот даже не шелохнулся.

Минхёк всегда осознавал приближение приступа «дури» по внезапно накатывающей сонливости, но с какого-то момента перестал помнить то время, когда его вторая ипостась бродила по лесу. В те редкие моменты, когда он приходил в себя и видел рядом Жнеца, он лишь искренне удивлялся: «Как ты умудряешься угадывать и приходить именно тогда, когда я в сознании?» — и послушно подставлял своё бедро.

Довон же видел всё. Каждую вспышку безумия, каждый шаг во тьме.

«Я был рядом с тобой даже в те мгновения, которые ты стёр из памяти», — подумал он.

Но Довон хранил это в тайне. Он не хотел взращивать в Минхёке чувство вины, поэтому просто молча принимал его ласку. С некоторых пор он поймал себя на мысли, что во время коротких передышек его больше не тянет к переправе на Самдочхон или к переходам между мирами. Единственным местом, где он по-настоящему отдыхал, был этот заповедный лес в Доричхоне — обитель Чха Минхёка.

Как же так вышло?

Довон попытался восстановить хронологию. Провалы в памяти Минхёка участились именно тогда, когда Жнец начал работать в Мире Живых. На лайнере график был предсказуемым, но «наверху» всё зависело от случая. Расписание менялось каждую неделю, и Довон заглядывал в Ад в любое свободное время, ломая всякую системность.

Как бы он ни тосковал по Минхёку, во время дежурства Довон заставлял себя концентрироваться только на Душах. Ошибка здесь означала провал миссии. Если на реке Самдочхон достаточно было просто выловить упавшего в воду мертвеца, то в Мире Живых игра в прятки могла длиться бесконечно. В отличие от конвоирования на Суд, первичный сбор неприкаянных Душ требовал колоссального напряжения. Он не смел думать о Минхёке в эти часы — знал, что стоит лишь на миг отвлечься, и он совершит оплошность.

Зато сразу после смены он, не заходя в общежитие, мчался в Доричхон. Иногда его встречал прежний Минхёк, а иногда — опасный безумец. Поэтому Довон приучил себя максимально обострять слух ещё до того, как переступить порог Врат.

Если с Минхёком было что-то не так, вокруг воцарялась мёртвая тишина. Это безмолвие, в котором не было слышно даже плеска воды в озере, тяжёлым грузом давило на барабанные перепонки.

Два месяца назад, в одну из сред, был именно такой день. Стоило Довону приблизиться к Вратам, как все звуки исчезли, сменившись звенящей пустотой. Он бросил взгляд на меч на поясе и вошёл. У него не было намерения использовать подарок против дарителя, но после случая с удушением Довон понимал: ему нужна хотя бы минимальная защита.

В тот день песок под ногами казался необычайно влажным. Довон чувствовал, как стопы вязнут в почве, пока он пробирался к чаще. Впереди клубился едкий дым. Он непроизвольно сжал рукоять клинка.

Предсмертный крик гибнущей природы, лишённый звука, заполнил его сознание. Довон зажмурился, фокусируясь на шуме внутри леса. Пламя то вспыхивало ярким заревом, то вытягивалось тонкими огненными нитями, пожирая листву и закручиваясь раскалёнными вихрями вокруг стволов.

Лес горел, но что-то в этой картине было глубоко неправильным. Доричхон — дом Красных Птиц. Если Минхёк устраивал пожар, эти огромные существа должны были поднять невообразимый шум, созвать всех стражей Ада, но в лесу не было никого. Более того, само пространство будто удерживало огонь внутри, не давая ему вырваться к озеру.

Из самой гущи дыма донёсся знакомый голос:

— Прости... Прости, что обещал не оставлять тебя одного... и снова оставил.

Веки Довона затрепетали. За пределами леса лунный свет оставался безмятежным. Он мог бы просто развернуться и уйти. Если бы не это странное желание касаться его, если бы не эта жажда близости — он бы так и сделал.

Но в тот момент Довон не хотел просто потушить пожар. Он хотел, чтобы Минхёк, придя в себя, никогда не узнал о том, что натворил. Чтобы это осталось неслучившимся.

И тогда тени от лунного света в лесу начали дрожать, превращаясь в капли влаги. Озеро будто вывернулось наизнанку, обрушившись на землю проливным дождём. Тёмно-красное небо Ада окрасилось в иссиня-чёрный цвет, поднялся шквальный ветер. А зыбучий песок под ногами внезапно превратился в твёрдый, холодный асфальт.

Довон стоял в самом центре этого преображённого мира.

Прямо перед ним был Минхёк. Он дирижировал пламенем, взмахивая руками, и вслед за его жестами вздымались огненные волны. Где-то вдали послышался чей-то истошный вопль.

Шёл дождь. Ветер завывал всё яростнее.

Казалось, пожар Минхёка невозможно унять. Ресницы Довона вздрогнули, когда очередная волна жара лизнула воздух совсем рядом.

И тогда из его груди, тише капли дождя, вырвалось одно-единственное слово:

— ...Хён.

Это простое обращение — такое обыденное в Мире Живых — в одно мгновение изменило направление ветра, стоило ему коснуться мокрого асфальта. Невидимый механизм сработал в обратную сторону: «озеро» вернулось на место, асфальт снова стал песком. Ливень прекратился, уступая место густому, мягкому туману.

Туман бережно впитывал в себя остатки огня и вдыхал жизнь в обугленные ветви. Капли воды, застывшие в воздухе, мерно упали на землю: кап, кап.

Довон открыл глаза. Его синий взор встретился с белой пеленой, окутавшей лес. Когда завеса рассеялась, он увидел Минхёка — тот лежал на земле в той же позе, что и сейчас.

Сегодня история повторилась.

— Хён...

Это слово всё ещё казалось ему чужим, непривычным, с трудом слетало с языка. Глядя на спящего Командира, Довон повторил тише:

— Хён.

После того случая подобное происходило ещё трижды, и каждый раз Довон убаюкивал Минхёка этим же способом. К счастью, во сне Командир выглядел абсолютно спокойным, лишённым всякой вины, и Довон никогда не будил его специально.

Он уходил, переодевался в свежую форму, приводил себя в порядок и возвращался. И тогда Минхёк встречал его так, словно всё это время преданно ждал своего единственного гостя.

«Почему ты ничего не помнишь? Словно само провидение исполняет моё желание оберегать твой покой», — подумал Довон.

После четвёртого раза Довон окончательно осознал наличие у себя той самой «способности», о которой так твердил Ли Чонъюн. Пока это были лишь догадки, но он почти не сомневался: туман, усмиряющий ярость Минхёка, был его порождением.

Он не спешил докладывать об этом, желая разобраться во всём самостоятельно, но сегодня его застукал Ким Сокхо. Довон старался играть убедительно, но не был уверен, что Стратег поверил в «случайную прогулку». Сокхо был добр и деликатен, он наверняка сохранит тайну, если его попросить, но проблема была в их тесной дружбе с Минхёком.

Довону было плевать, если об этом узнают все Жнецы Ада. Но он до дрожи не хотел, чтобы об этом узнал сам Минхёк.

Довон задумчиво перебирал отросшие пряди волос Командира.

Этот грозный Воин превращался в робкого мальчишку каждый раз, когда видел Жнеца. Он засыпал его вопросами: не обидел ли кто в Мире Живых (имена этих «смертников» Минхёк требовал немедленно), не слишком ли вымотали его Души, и предлагал стереть в порошок любого, кто посмеет Довону досадить. Его забота граничила с угрозой всему миру, но в глазах светилась такая неприкрытая нежность, что Довон лишь мягко улыбался в ответ.

Минхёк при этой улыбке неизменно хмурился и вздрагивал, а когда Довон начинал говорить ласково, тело мужчины отзывалось мгновенно. Эрекция стала для них чем-то привычным: фоновым шумом их встреч.

Довон чувствовал это возбуждение каждый раз, когда клал голову на бедро Минхёка. Это была честная, первобытная реакция. И Довон понимал: если для него их отношения — это новая глава, то для Минхёка это было бесконечное, мучительное ожидание финала.

— ...Хён...

Снова это слово. Было ли оно частью их прошлого? Неужели он действительно так сильно любил этого человека? Довон больше не пытался отрицать очевидное. Было бы глупо лгать себе после того, как он едва не поцеловал его в той тишине.

Их чувства, начавшиеся с разных полюсов, неизбежно стремились к столкновению. И чем ближе Довон узнавал Минхёка, тем сильнее он жаждал этого момента — момента, когда их миры соприкоснутся. Насколько это будет больно? Насколько сладостно?

Внезапно его запястье, запутавшееся в волосах Минхёка, перехватила сильная рука. Довон вздрогнул, встретившись взглядом с Командиром. Тот уже не спал и смотрел на него в упор.

— Почему ты меня так называешь?

Минхёк резко сел, сокращая дистанцию до минимума. Его лицо оказалось в считаных сантиметрах от лица Довона.

— Я спрашиваю: почему ты меня так назвал?

Тембр голоса, жар тела, этот жадный взгляд — перед ним был тот самый Минхёк, который когда-то был его жизнью. В его вопросе сквозило отчаяние, смешанное с надеждой. Это был не тот тон, которым он справлялся о делах. Всего одно слово — и многолетний пласт подавленных чувств дал глубокую трещину.

Их взгляды — синий и тёмно-красный — сплелись в неразрывный узел. Довон едва заметно шевельнул губами.

— Хорошо спалось?

— Что?

— У вас на щеке остался отпечаток от узора моей формы.

Довон протянул руку и коснулся левой щеки Минхёка. Тот скосил глаза, следя за пальцами Жнеца, которые казались ему обжигающе холодными.

— Не уходи от ответа.

Довон усмехнулся и убрал руку.

— Не сработало.

— Я сказал — не смей менять тему! Почему ты назвал меня «хёном»? Ты пришёл, когда я спал... я ведь не сделал тебе ничего дурного? Опять сорвался? Ты не ранен?

Минхёк лихорадочно принялся осматривать Довона. Сначала шею — на ней не осталось и следа от былых синяков — затем схватил его за руки, бесцеремонно задирая рукава дурумаги в поисках малейшей царапины. Он привык, что Довон приходит к нему, когда он в сознании, и теперь его до смерти пугала мысль, что в забытьи он мог снова причинить ему боль.

Перед глазами Минхёка снова встала та сцена: его собственные мускулистые руки, сжимающие горло Довона, хриплые вдохи парня и его собственное возвращение в реальность — слишком позднее, слишком страшное. Он дрожал от мысли, что это повторилось.

Довон перехватил его руки, когда Минхёк уже готов был сорвать с него одежду для «полного досмотра».

— Всё хорошо.

Он подался вперёд и крепко обнял Минхёка. Тот замер, а его руки так и остались висеть в воздухе, не решаясь обнять в ответ. Довона кольнуло это проявление скованности.

— Ничего не случилось. И больше никогда не случится, — прошептал он ему в самое плечо.

Довон медленно погладил Минхёка по спине. Сквозь тонкую ткань одежды он кожей ладоней ощущал каждый шрам, каждую неровность и то, как под его пальцами мелко вздрагивают мощные мускулы.

— Теперь ни вы, ни я — мы больше не одиноки.

Он повторял это как заклинание, не зная, кого убеждает больше — Минхёка или самого себя. В следующую секунду пальцы Командира судорожно, до белизны в костяшках, вцепились в ткань его одеяния Жнеца.

Глава 4

Облака неслись по небу, подгоняемые резкими порывами ветра. Вслед за белыми барашками наползали тяжёлые свинцовые тучи, стремительно окрашивая небосвод в траурные тона. Ветер становился всё злее, больно жалил кожу, а флаг на высоком флагштоке бешено бился и трепетал, издавая звуки, похожие на выстрелы.

Ещё недавно ясное небо затянуло хмарью, предвещая скорый ливень. Ученики, успевшие быстро пообедать и теперь стайками гулявшие по школьному двору, с опаской поглядывали вверх.

— Чё это с небом-то? — протянул один из подростков.

— Похоже на конец света. В той новелле, что я читаю, как раз после такого небо раскололось, открылись данжи и выскочило системное окно.

п/п: Данжи (от англ. dungeon — подземелье) — это сленговый термин из современной интернет-литературы и гейминга.

— Опять ты за своё, придурок...

— Нет, ты прикинь! Ты типа охотник SSS-ранга, но из-за козней злой ассоциации ты почти подох, но в последний момент выжил. Только вот побочкой стала амнезия, и теперь ты живёшь, думая, что ты жалкий D-ранг...

Подростки прошли мимо двух невидимых Жнецов, увлечённо обсуждая сюжет. Ю Ханбёль, посасывая фруктовый лёд, проводил их хмурым взглядом.

— Совсем не понимаю, о чём болтает нынешняя молодёжь, — проворчал он и тут же вскрикнул: — Эй! Смотрите, куда мяч пинаете!

Футбольный мяч едва не задел его по голове, но школьники, пробегавшие мимо и поднимавшие столбы пыли, даже не обернулись. Оно и понятно — они их просто не видели.

Рю Довон, стараясь не мешаться под ногами у футболистов, поднялся на трибуну для выступлений. Скрестив руки на груди, он пристально вглядывался в крышу школы. Ю Ханбёль нерешительно подошёл ближе.

— Послушайте... Рю-саза.

— Да.

Голос Довона был ровным, взгляд всё так же прикован к небу.

— На самом деле... мне больше нечему вас учить, — Ю Ханбёль замялся, ковыряя носком ботинка бетонный пол.

Довон наконец опустил голову. В разгар учебного дня на школьном стадионе такая новость прозвучала бы странно для любого, но не для них. Он принялся медленно водить носком сапога по полу, задумчиво покусывая нижнюю губу. Ю Ханбёль, привыкший перемещаться по воздуху для скорости, уже завис было над землёй, но, не дождавшись ответа, тихо приземлился обратно.

— Рю-саза... — позвал он снова.

Довон тяжело, надсадно вздохнул.

— Вы хотите сказать, что мне пора уходить?

— А? Ч-что? Вовсе нет!

— Мне ещё многого не хватает. Ваша помощь мне просто необходима, Ханбёль-ним.

«Да чего вам там не хватает?..» — подумал Ханбёль. Этот парень уже сам справлялся со скверной злых духов, собирал Души, о которых его даже не просили... Довон схватывал всё на лету: объяснишь одно — он уже делает пятнадцать. И при этом умудряется разыгрывать из себя скромника.

— Вы ведь знаете, — в голосе Довона прорезались печальные нотки. — В последнее время вы часто меня расстраиваете.

— Я? Вас? Когда?!

— Постоянно пытаетесь меня бросить.

Ю Ханбёль опешил. Довон снова отвернулся к крыше, и его профиль в этот миг казался таким меланхоличным и неприкаянным, что Ханбёль невольно усомнился в своей правоте.

— Ну... я вовсе не пытался вас бросить... — пробормотал он, чувствуя необъяснимый укол совести. Почему он оправдывается? Ведь Довон сейчас занимается откровенным шантажом, но Ханбёля всё равно грызёт чувство вины!

— Я всегда был рядом с вами... И если бы я предложил вам... ну, самостоятельность, то только ради вашего же блага. Так что не обижайтесь...

Довон ответил без тени улыбки:

— Прошу вас, оставайтесь моим наставником хотя бы до конца года. Я буду стараться ещё больше.

После таких слов Ханбёль почувствовал себя не просто «плохим парнем», а «распоследней скотиной». Ему бы поскорее отправить этого Жнеца пятого ранга в свободное плавание, вернуться к коллегам и начать искупать прошлые грехи, но Довон, кажется, слишком к нему привязался.

Ханбёль на миг допустил дикую мысль: а не влюблён ли в него Довон? Но тут же вспомнил Чха Минхёка, запертого в Доричхоне, и его передёрнуло от ужаса. Нет, исключено. Скорее уж Довону просто удобно помыкать им.

Сегодня было десятое декабря. До конца года осталось чуть больше двух недель. Пожалуй, такой срок он вытерпит.

— Кажется, сейчас каникулы начинаются позже, — неловко сменил тему Ханбёль, принимая условия сделки. — Десять лет назад в начале декабря уже почти все отдыхали.

Плечи Довона заметно опустились, он расслабился.

Раздался звонок на урок. Ученики, раскрасневшиеся и потные несмотря на холод, потянулись со стадиона в здание. Вскоре на опустевшем школьном дворе остались только двое. С пепельного неба сорвались первые тяжёлые капли.

Довон смотрел на фигуру, застывшую на самом краю серого мира. На парапете крыши, опасно покачиваясь, стоял ребёнок. Кончики его пальцев судорожно вздрагивали.

— Сорок вторая Душа. Ли Сон. Восемнадцать лет. Смерть в результате падения, — зачитал информацию Ханбёль.

Довон не стал проверять список, как того требовали правила. Он не отрываясь смотрел, как школьник медленно, сантиметр за сантиметром, продвигается к краю.

Ни учителя, ни одноклассники не вышли на помощь. Не потому, что желали ему смерти — они просто не знали. Никто и представить не мог, что этот мальчик решится на такой шаг. Все просто разошлись по классам, когда прозвенел звонок. Это была тихая, пугающе одинокая подготовка к финалу.

Губы Довона медленно шевельнулись:

— ...Что будет, если я помешаю ему прыгнуть?

Ю Ханбёль едва не выронил свой лёд.

— Ни в коем случае! Никогда! Это первое, чего вы НЕ должны делать! Я же вам говорил! Ясно! И! Чётко!

Жнец не имеет права вмешиваться в человеческую смерть. Это закон, нарушение которого карается беспощадно. Неужели Довон забыл, что даже Чха Минхёк, которого он так ценит, оказался в заточении именно за убийство человека? Ханбёль вцепился в рукав дурумаги Довона.

— Рю-саза! Нельзя-а! Ни за что! Слышите?!

Довон посмотрел на напарника, который, казалось, готов был повиснуть у него на ногах.

— Но этот ребёнок не хочет умирать.

— Вы не можете знать этого наверняка! Если так рассуждать, то ни одна смерть в результате несчастного случая не была бы преднамеренной!

В этот раз Ханбёль говорил уверенно, не заикаясь. Запрет на вмешательство был для него незыблемой истиной.

Довон кивнул. Трудно было понять, согласен он или просто делает вид, но Ханбёль решил стоять до конца. Он был готов даже припугнуть Довона правдой о Минхёке. Ли Чонъюн запретил упоминать о деталях под страхом изгнания на Поле Наказаний, но если он немного приукрасит и преувеличит последствия, возможно, этот упрямый Жнец одумается.

— Рю-саза. Видите, я даже не заикаюсь, я говорю совершенно серьёзно. Если вы меня сейчас не послушаете...

— Хорошо. Я не буду этого делать, успокойтесь.

Довон улыбнулся. Но стоило Ханбёлю расслабить хватку на его рукаве, как перед его глазами развернулось нечто невообразимое.

Дождевые капли внезапно замерли в воздухе. Они начали стремительно стягиваться в одну точку, разбухая и превращаясь в плотное, белесое облако. Это был туман. Мягкий, но непроницаемый, он окутал школьника в тот самый миг, когда тот зажмурился и подался вперёд. Невидимая, мощная сила толкнула мальчика назад, на твёрдую крышу. Раздался испуганный вскрик, и ребёнок, рухнув на бетон, отчаянно зарыдал. Этот плач восемнадцатилетнего парня, полный боли и облегчения, эхом отозвался в ушах Довона.

— Рю-саза! — взвизгнул Ханбёль.

— Да?

— Это... это сейчас... Это вы?! Это вы сделали?!

Довон посмотрел на него с видом полнейшего недоумения.

— Я? Нет.

— Тогда кто?! Кто это был?!

— Не знаю. Я сам с интересом наблюдал. Что это могло быть?

— Да какой туман может появиться вот так внезапно, будто по чьему-то приказу!

Более того, туман явно преследовал цель спасти потенциальную Душу — как только опасность миновала, он мгновенно рассыпался обратно дождевыми каплями. Ханбёль, только что тыкавший пальцем в небо, резко развернулся к Довону и замер. Тот смотрел на него с выражением глубочайшей обиды.

— Ох, Ханбёль-ним... Слышать такое от человека, который всё это время стоял рядом и следил за мной — это просто несправедливо. Вы же сами видели: я и пальцем не пошевелил.

— Э-э... ну...

— Вот об этом я и говорил. Вы снова меня расстраиваете. Обвиняете в том, чего я не совершал...

Отчаяние в его голосе было настолько правдоподобным, что даже цвет его духовных глаз, казалось, потускнел. Ханбёль замахал руками, пытаясь всё исправить.

— Рю-саза... Я просто заволновался... Нет-нет, я вовсе не хотел вас обвинять...

— Я разочарован в вас, Ю Ханбёль-ним.

— Ох...

— В любом случае, этому мальчику повезло — какое-то сверхъестественное явление спасло ему жизнь. У нас много дел, пойдёмте дальше.

Довон проверил список: имя в нём подёрнулось трещинами, сигнализируя об изменении судьбы. Он спрыгнул с трибуны и, в отличие от своего обычного мягкого стиля, холодно зашагал вперёд. Случаи, когда реестр менялся из-за аномалий, изредка бывали, так что Ханбёлю не за что было зацепиться. Он в смятении закусил заусенец. Ему нужно было извиниться за необоснованные подозрения, но он так боялся, что Довон в гневе выхватит свой меч, что не смел даже приблизиться.

«Да что же это, чёрт возьми, такое было?!»

Ю Ханбёль, не зная, как загладить вину, семенил следом.

— Подождите меня! Рю-саза, я ошибся! Просто туман появился так вовремя... Простите меня.

Довон бросил на него ледяной взгляд.

— Если собираетесь сомневаться во мне снова, заберите свои извинения обратно.

— Нет-нет! Этого больше не повторится, честное слово!

— Не уверен, я слишком разочарован.

— О-о-ох...

Оставив Ханбёля мучиться угрызениями совести, Довон перед самым выходом из школьных ворот обернулся к крыше. До него доносился приглушённый плач спасённого мальчика. Когда он выплачется, сердце успокоится, и он больше не совершит подобной ошибки.

Каждый человек хоть раз в жизни хочет умереть. Причины могут быть любыми, или их может не быть вовсе. Работа Жнеца научила Довона ничему не удивляться. Но всё же...

— Слишком молод, — прошептал он и отвернулся.

Дрожащие пальцы и горький плач ребёнка кричали о том, что он хочет жить. Если бы мир делился на тех, кто жаждет смерти, тех, кто боится её, и тех, кто её заслужил… Довон был уверен: сам он всегда принадлежал ко второй группе.

Он понял одно: в этом сером мире нет ничего страшнее смирения перед судьбой. Пусть его называют навязчивым, пусть обвиняют в превышении полномочий — ему было плевать. Довон просто хотел, чтобы этот мальчик не сдавался. Вот и всё.

Ветер стих, и из-за туч снова выглянуло пронзительно-синее небо. Довон зашагал к следующей цели, намеренно игнорируя Ханбёля.

— Рю-саза! Ну подождите! Вы ведь знаете, что у нас вся неделя забита под завязку? Я так устал...

Довон замер. Ханбёль, запыхавшись, испуганно взглянул на него.

—Р-рю-с-саза? Я что-то не то сказал?

— Нет. Всё в порядке.

— Вы всё ещё злитесь?

— Не злюсь. Я разочарован.

— Хнык...

Шёл седьмой день, как Довон не мог попасть в Доричхон.

✧✧✧

Красные Птицы с глухим стуком роняли на землю камни и обломки деревьев. Груда камней и веток уже возвышалась над головой Чха Минхёка. Под тяжестью этой ноши сухая листва превращалась в пыль, поднимая серое облако.

— Пхи-и! Апчхи!

В отличие от безучастного Минхёка, Ким Сокхо беспрестанно чихал, смешно раздувая ноздри. Минхёк, внимательно ощупывая принесённый птицей камень, нахмурился.

— Эй. Принеси другой. Этот слишком хрупкий.

— Кха-ак! Кхэ-кхэ! — Красная Птица возмущённо заклокотала. Она летала за этим булыжником в самый дальний Одиннадцатый Ад, едва челюсть не вывихнула, а этот неблагодарный заставляет её лететь снова!

— А ну цыц! — рявкнул Минхёк. Обиженная птица демонстративно отвернулась.

Ким Сокхо постучал по камню, как по арбузу, и озадаченно спросил:

— А зачем тебе камни?

Минхёк одарил друга взглядом, полным неприкрытого раздражения.

— А ты чего припёрся? Дел совсем нет? Чего ты тут ошиваешься? Если так, сдай полномочия Командира Стратегов и проваливай.

Это не было преувеличением — Сокхо теперь дневал и ночевал в Доричхоне, ничуть не смущаясь даже тогда, когда Минхёк проваливался в своё «безумие».

— Ты о чём вообще? Дел у меня завались! И я не «припёрся», а пришёл пешком — это полезно для мышц. Без меня в Аду всё прахом пойдёт. Так зачем камни-то?

Минхёк ошеломлённо посмотрел на Сокхо, который не лез за словом в карман.

— Ты что, таблеток для красноречия объелся?

— Чха, таких таблеток не существует, — отрезал Сокхо, скрестив руки на груди.

Минхёк лишь отвесил пинка Красной Птице, которая всё ещё ворчала под нос. Та в ответ угрожающе расправила крылья.

— Твою мать... Что этот боров, что эта курица — только и знают, что огрызаться. Сказал делай — значит делай, нечего пасть открывать.

Каждое предложение Минхёк сдабривал порцией отборной ругани. Ким Сокхо, видя, что генерал на грани взрыва, предусмотрительно отступил, но Красная Птица, жаждущая реванша, сдаваться не собиралась. Минхёк подхватил валявшуюся рядом корзину, намереваясь запустить ею птице в глаз.

— Кха-ак!

Птица в ужасе прикрылась крылом.

— Будешь ещё вякать? Жить надоело?

Несмотря на леденящую кровь угрозу, птица продолжала упрямо скрести когтями землю. Эта пернатая тварь никогда не слушалась с первого раза. Минхёк отшвырнул корзину и вытер руки.

— Но всё же, как ты понимаешь, твёрдый камень или хрупкий, просто потрогав его? — не унимался Сокхо. — В Одиннадцатом Аду этих камней навалом, но я бы в жизни не догадался их щупать.

В Одиннадцатом Аду, где текли реки лавы, камни рождались в огне и пепле. Те, что выживали в этом пекле, становились идеальной основой для меча — им был не страшен никакой удар. Но была и тонкость: камни у самой лавы, постоянно плавясь и застывая, становились слишком хрупкими — клинок из них ломался при первом же столкновении. А те, что лежали далеко, выветривались и становились рыхлыми, как этот кусок мусора.

— Что ты можешь в этом смыслить, если меча в руках не держал, — буркнул Минхёк.

Он перещупал тысячи мечей, лично выковал клинок для Довона и знал о металле и камне всё. Было ясно, что птица поленилась и притащила первое, что попалось под клюв. «Чёрт, как жаль, что я не могу отправиться туда сам».

— Меч? Ты собрался ковать меч? Нельзя, — Сокхо замахал руками.

«Нельзя» было его любимым словом в последнее время. Минхёк сделал вид, что ковыряет в ухе.

— Заткнись и тащи инструменты.

Он демонстративно дунул в сторону Сокхо пустой ладонью, показывая своё презрение. Инструменты... Если бы это было возможно, ему бы давно дали хотя бы ножницы. Сокхо с натугой толкнул огромный валун, и тот с грохотом покатился в сторону. Минхёк недовольно дернул бровью.

— Нельзя, генерал Чха.

— Послушай, если всё «нельзя», то какого хрена ты сюда таскаешься, а?

— Ты ведь хочешь выковать новый меч для Жнеца Довона.

Минхёк был на грани. Довон не появлялся уже неделю из-за своей проклятой занятости в Мире Живых, и генерал был готов на штурм Врат, а этот качок продолжал действовать ему на нервы.

«Довон — удивительный человек. То он обнимает меня, обещая, что мы больше не одиноки, то пропадает на неделю, оставляя меня в этой пустой конуре. И даже если я всего лишь калека-командир, он вертит мной как хочет».

— Ну и что? — огрызнулся Минхёк. — Я не себе его кую, а ему. В чём проблема? Какое тебе дело?

— У Довон-сазы уже есть твой меч. Ты сам его видел. Зачем ему ещё один?

— Твою мать, Сокхо! Ты что, трусы тоже раз в десять лет меняешь?! — рявкнул Минхёк.

Метафора была грубой, но доходчивой. Сокхо, впрочем, не сдался.

— Ты сам пользуешься мечом Владыки уже больше тысячи лет.

— Это я!

— Ну да, это ты. Но Довон-саза и так достаточно силён. В Аду его уже давно никто не воспринимает как обычного служащего. Пятый ранг — это лишь формальность, которую он скоро перешагнёт. И то, что он так быстро превзошёл пределы способностей Жнеца — это твоя заслуга. Ты сам это знаешь.

Красная Птица согласно каркнула, поддерживая Стратега. Минхёк заиграл желваками. Сокхо бил по самому больному — по логике, против которой трудно было спорить.

Минхёк и сам знал, что слишком мягок с Довоном. Но слышать это от Сокхо было невыносимо. Раздражение переросло в тупую боль в затылке.

— И что? Что в этом плохого?

— Генерал Чха, я не говорю, что это плохо.

— Я люблю его, и я буду давать ему всё, что захочу! Он умный парень, он впитал мою силу и поднялся на вершину. Это естественный ход вещей. Какого чёрта ты лезешь не в своё дело?

Сокхо ошеломлённо моргал. Он так давно не сталкивался с упрямством Минхёка, что на миг лишился дара речи. Его передёрнуло. «Ох... чуть было не втянулся в этот спор».

Стратег сделал жест, будто толкает птицу локтем в бок, и та нехотя взлетела. Очистив пространство от лишних ушей, Сокхо наконец решил заговорить о главном — о той причине, по которой он действительно здесь «ошивался».

— Ладно, ты прав. Ты влил в него столько энергии, желая помочь ему обрести воплощение, что он впитал её без остатка. Я даже готов признать, что если бы не твоя сила, злые духи на Самдочхоне сожрали бы его давным-давно.

— ...

— Но посмотри на себя, генерал Чха.

— А что я?

— Почему ты мне не сказал? Ты ведь не стал человеком. Ты заперт в Доричхоне не как смертный, а из-за силы, которую тебе передал Владыка. И ты не можешь её контролировать.

В его голосе не было обвинения — только тихая, дружеская поддержка. Минхёк горько усмехнулся.

— А я что, обязан перед тобой отчитываться? Ты решил, что раз я здесь заперт, то стал каким-то ничтожеством, о которое можно вытирать ноги?

— Я не это имел в виду, — мягко произнёс Сокхо.

— А что тогда? — огрызнулся Минхёк.

Ему было неприятно. Он прекрасно понимал, что Ким Сокхо таскается к нему всё это время вовсе не для того, чтобы читать нотации. Минхёк видел его искреннее желание помочь. Он знал, что этот добряк, несмотря на весь ужас встреч с «безумной» ипостасью генерала, упорно продолжал приходить, не боясь попасть под горячую руку.

Но на этом всё и заканчивалось. Минхёк по-прежнему терпеть не мог, когда о нём пеклись. Он хотел сам разбираться со своими проблемами и мечтал, чтобы этот качок перестал с приторной заботой заглядывать ему в глаза. Ему не нужно было сочувствие, но Сокхо, будто задавшись целью довести его до белого каления, лез во все щели со своими советами.

Да, Минхёк действительно хотел выковать для Довона новый меч. И он не собирался этого отрицать. Когда Довон впервые явился к нему с тем самым, первым клинком на поясе, у Минхёка потемнело в глазах. Этот меч был для него символом краха. Горьким напоминанием о том, что он не сумел защитить любимого человека, ядом, который он сам себе впрыскивал каждый раз, когда видел это оружие. Даже то, насколько грубым и нескладным получился тот первый клинок, казалось Минхёку личной пощёчиной. В нём была запечатана вся та нерастраченная нежность, которую он так и не смог подарить живому Довону.

Поэтому он жаждал всё исправить. Он хотел создать для него нечто совершенное. Не громоздкий длинный меч, а изящный кинжал, который Довону было бы удобно носить в Мире Живых. Этот второй подарок должен был стать новым символом...

Минхёк хотел, чтобы, даже если Довон вернёт себе память на земле, он смог бы легко отбросить прошлое и сосредоточиться на настоящем. Но Ким Сокхо встал у него на пути, твердя: «Подумай о себе».

«Как я могу думать о себе, если я его не уберёг? — мучительно размышлял Минхёк. — Я был единственным, кто мог его спасти. Но я облажался. Если бы я справился тогда, ему не пришлось бы становиться Жнецом».

— Генерал Чха. Есть кое-что, чего ты не понимаешь, — голос Сокхо звучал непривычно серьёзно. — С тех пор как ты оказался в Доричхоне, ты не прожил ни единого дня ради самого себя. Даже в те годы, когда я не мог к тебе прийти, ты, уверен, думал только о Довоне. Это же очевидно.

На Минхёка снова навалилась свинцовая сонливость. Казалось, вся кровь в его жилах ухнула куда-то вниз, к самым стопам.

— Владыка дал тебе эти десять лет, чтобы ты потратил их на своё восстановление, а не на то, чтобы ты захлёбывался в чувстве вины перед Довоном.

«Заткнись... просто заткнись...»

— Ты хоть понимаешь, почему ты отключаешься вот так, посреди разговора?

Сокхо указал пальцем куда-то вверх. Мутный взгляд Минхёка на мгновение последовал за его жестом, после чего колени генерала подкосились, и он рухнул на землю. Красная Птица, кружившая над лесом, завидев, что Минхёк впал в беспамятство, сделала прощальный круг и улетела.

Ким Сокхо сокрушённо вздохнул, глядя на спящего друга, и с силой почесал затылок.

— Тебя нужно усыплять... — прошептал он с горечью. — Только когда ты спишь, твоё время принадлежит тебе.

И это была правда.

Всё время, пока Минхёк был в сознании, он тратил на мысли о Довоне. Первый год Сокхо ещё относился к этому с пониманием: первая любовь — штука тяжёлая, всякое бывает. Но со временем эта одержимость стала пугать даже его.

Когда Минхёк в приступе ярости запретил кому-либо приходить в Доричхон, Сокхо наивно полагал, что генералу просто нужно одиночество, чтобы прийти в себя. Но он ошибался. Всё то время, пока лес был пуст, Минхёк продолжал рисовать в своём воображении образ Рю Довона.

В тот день, когда Сокхо окончательно убедился, что Минхёк не человек, он испытал лишь колоссальное облегчение. С тех пор он ещё дважды встречался с ним в лесу, и его уверенность только крепла.

Минхёк жаловался, что Сокхо заходит к нему «слишком часто», но генерал даже не подозревал, насколько он далёк от истины. На самом деле Сокхо вообще перестал возвращаться в Мир Живых и уже неделю безвылазно жил в Доричхоне. Минхёк этого просто не замечал, потому что проваливался в сон чаще, чем ел.

И каждый раз, стоило ему закрыть глаза, он начинал жечь лес. Сначала Сокхо не понимал этих вспышек ярости, но за несколько дней наблюдений всё встало на свои места. Эти обмороки, пожары и последующее мгновенное восстановление природы были частью тренировки. Тело Минхёка само обучалось контролировать новую силу. Даже его манера речи, так пугавшая Сокхо сходством с Владыкой Ёнчхоном, постепенно сглаживалась с каждым новым циклом сна и бодрствования.

То состояние, которое Минхёк пренебрежительно называл «дурью», вовсе не было раздвоением личности. Напротив, это был защитный механизм: тело принудительно усыпляло разум, чтобы выиграть время для адаптации. Если бы Минхёк осознал это, он бы очень скоро смог тренироваться в полном сознании. Именно поэтому Сокхо не мог его оставить.

Беда была в том, что, приходя в себя, Минхёк упорно продолжал гнуть свою линию. Проснувшись, он помнил только одну цель — Рю Довона. Ситуация была куда серьёзнее, чем когда генерал был на грани смерти. Сокхо, наблюдая за тем, как его боевой товарищ доходит до предела, заметил ещё одну странную деталь.

Когда пламя Минхёка начинало пожирать лес, раньше всегда появлялся туман — плотный, властный и в то же время невероятно нежный. Он укутывал генерала, усмиряя огонь и даруя ему покой. Но теперь туман исчез. И Довон тоже перестал приходить.

Туман. Довон.

Довон. Туман.

Довон, повелевающий туманом...

Сокхо только начал осознавать эту неразрывную связь, как новая волна пламени заставила его отпрыгнуть назад.

«Ох ты ж!..»

Лес Доричхон мог сгорать дотла, но он никогда не умирал. В нём пульсировала вечная жизнь. И в этом идеальном тренировочном зале Чха Минхёк умудрялся переживать за Рю Довона, чьё положение в Аду было куда завиднее. Это было нелепо, но Сокхо не мог над этим смеяться.

Красная Птица, спикировав с неба, ловко подхватила Стратега и снова подняла его в воздух. Она знала, что сейчас Минхёк закончит фазу «огня» и бросится в озеро, и поспешила унести Сокхо подальше от эпицентра.

Сидя на широкой спине птицы, Сокхо огляделся. Тумана действительно не было.

— Ну и дела... — пробормотал он, задумчиво потирая подбородок. — Послушай, пернатая, — обратился он к птице, поглаживая её жёсткие перья на шее. — Сделай милость, отвези меня к Вратам Восьмого Ада.

Птица согласно каркнула и сменила курс.

Перед глазами Сокхо стоял образ Довона — спокойного, вежливого Жнеца, который под предлогом любования луной тайком пробирался в Доричхон. Сокхо, обладавший острым умом, принял решение: «Буду помалкивать. Никому ни слова».

✧✧✧

Чем ближе был момент «освобождения» Довона от наставника, тем меньше времени у него оставалось на личную жизнь. Он добровольно задерживался в Мире Живых, фактически живя на работе. Стоило ему отметиться в пункте управления Буксан о завершении одной смены, как он тут же регистрировался на следующую. Ю Ханбёль, чьи плечи уже почти касались пола от усталости, выглядел как живое воплощение скорби.

—Рю-саза... Я правда... я очень хочу домой... — проскулил он.

— Осталось совсем немного до конца года, потерпите.

Любой другой на месте Довона отпустил бы напарника, но этот одержимый Жнец был непреклонен: работать — значит работать вместе. Ханбёль, не имея сил спорить, беззвучно плакал одними глазами, регистрируясь на очередное дежурство. График, который так старательно составлял Пак Чжину, превратился в бесполезную бумажку.

— Рю-саза... вы хоть понимаете, что мы не были дома уже почти две недели?

Голос Ханбёля был похож на шелест сухой травы. Довон, не обращая внимания на жалобы, пролистал стопку отчётов, которые он так и не сдал в Архив.

— М-м. За тринадцать дней мы собрали девятьсот восемьдесят пять Душ. Я рассчитывал уложиться в десять дней, кажется, мы немного замедлились.

— Что-о?..

Ханбёль в ужасе уставился на него. Он надеялся, что ослышался, и этот безумец не собирается ещё сильнее увеличивать темп.

—Р-рю-с-саза, если мы станем ещё «быстрее», я просто развалюсь на части! Прямо здесь! Вы думаете, смерть от истощения бывает только у людей? Я сейчас сам стану кандидатом на переправу!

Теперь на Ханбёля не действовала даже внешность Довона. Пусть тот сколько угодно строит из себя прекрасного принца, для измождённого наставника, у которого от недосыпа глаза провалились в череп, он был лишь безжалостным надсмотрщиком.

— Я ухожу! Я! Всё! Идите... идите работайте один!

— Ханбёль-ним. Вы снова хотите меня разочаровать?

— Да! Да-да-да! Разочаровывайтесь на здоровье! Считайте, что я мусор, недостойный вашего внимания!

Ханбёль в отчаянии бросился бежать, но не успел сделать и десяти шагов, как чья-то огромная ручища бесцеремонно сцапала его за шиворот и потащила назад. Это был Чхорян, на плече которого покоился огромный короб с рисовыми пирожками.

— Довон-саза-ним! — проревел Король Токкэби, сияя от радости. Он так энергично замахал Ханбёлем вместо руки, что у бедного Жнеца едва не оторвалась голова.

— Отпусти! Пусти меня, образина! А-а-а!

Ханбёль, оказавшись на земле, окончательно пал духом и разрыдался в голос. Это был плач существа, которое осознало всю несправедливость мироздания. Довон первым делом помог напарнику подняться и усадил его на стул, после чего повернулся к старому другу.

— Чхорян-ним. Давненько не виделись. Рад, что вы в добром здравии.

— И не говори! Сто лет не виделись! Подумать только, встретить Жнеца Довона прямо здесь, «наверху»! Чудеса, да и только!

Несмотря на долгую разлуку, Чхорян остался всё таким же шумным и энергичным. Он с грохотом опустил короб с пирожками и крепко сгреб Довона в охапку. Довон вовсе не был хрупким, но в руках этого великана он на миг показался совсем маленьким. Король Токкэби так искренне радовался встрече, что Довону стало неловко, и он мягко высвободился из объятий.

— Вы всё так же добры ко мне, Чхорян-ним.

— Да ладно тебе! Кстати, слыхал я, что ты уже пятый ранг отхватил? Красавец! У меня в лавке такой завал с заказами был, банкеты один за другим, что я в Ад носа не совал. Поздравляю, хоть и с опозданием!

— Благодарю.

— Ого! Смотрю, ты и мечом обзавёлся. Ну вылитый Воин, клянусь кочергой!

От этого простодушного восхищения вся усталость Довона будто испарилась. Он впервые за долгое время искренне и тепло улыбнулся.

— Чуть не забыл! Я же обещал угостить тебя пирожками, когда встретимся в Мире Живых. Помнишь?

— Да... конечно, помню.

Этот разговор случился ещё на переправе. Чхорян подвёл Довона к коробу и с гордостью откинул крышку. Внутри, окутанные аппетитным паром, лежали белоснежные кусочки рисового хлеба — пэксольги. Натянув на свою огромную ладонь латексную перчатку (Довон поразился, что такие размеры вообще существуют), Чхорян подхватил один внушительный кусок. Пирожок был настолько велик, что Довон невольно растерялся, не зная, как к нему подступиться.

— Попробуй, это правда вкусно. Я рис выбираю самый лучший, придирчиво так! Ты же наверняка и не ел толком, так хоть рисовых пирожков перехватите. Осторожно, горячо, надень перчатки. Вот так, молодец.

— Ах...

Рю Довон не хотел отвечать отказом на искреннюю заботливость Чхоряна. Он принял угощение, но пирожок оказался просто огромным. Довон обернулся, собираясь поделиться с Ю Ханбёлем, но тот, после долгого и жалобного всхлипывания, уже крепко спал, буквально утонув в кресле. «Неужели он так вымотался? Вообще-то за сбор Душ отвечал я... » Впрочем, роль надзирателя порой изматывает куда сильнее.

Делать нечего. Довон разломил белоснежный пэксольги пополам и протянул большую часть Чхоряну.

— Давайте поедим вместе.

— У-хе-хе. Ну, разве что за компанию?

Они принялись за еду.  Разжевывая сладковатый, пахнущий свежим рисом мякиш, Рю Довон вдруг осознал, что с самого момента выхода в Мир Живых не сделал и глотка воды. Он лишь носился по земле как одержимый, увлекая за собой Ханбёля и собирая Души одну за другой.

Сначала он намеренно затягивал обучение со своим наставником до конца года, прикрываясь неопытностью, чтобы выгадать время. Он понимал: как только начнется полноценное исполнение приказов Ли Чонъюна, он погрязнет в делах с головой. Довон хотел успеть насмотреться на Чха Минхёка впрок. Однако спустя несколько дней мысли изменились — лучше было разделаться со всем как можно скорее.

Разве Довон не чувствовал усталости? О, он был изнурен до предела. Сложилась ироничная ситуация: он бежал так быстро, чтобы не успевать думать о Минхёке, но в то же время делал это только ради него. Он отчаянно скучал. Казалось бы — просто приди и увидишь, но Довон знал: стоит ему встретиться с ним взглядом, и он больше не сможет заставить себя вернуться к работе. Поэтому он истязал себя трудом, чтобы поскорее покончить с долгом и броситься к тому, кто ждал только его одного.

— И как только надо было так носиться, чтобы башмаки в труху превратить? — пробормотал Чхорян, медленно пережевывая кусочек.

Довон опустил взгляд на свои черные кожаные туфли. Носки были стерты в пыль, подошва почти истончилась до дыр. Он даже не заметил этого. Взглянув на спящего Ю Ханбёля, Довон увидел ту же картину — его обувь выглядела не лучше. Неудивительно, что парень готов был разрыдаться.

— Только сейчас заметил, — тихо отозвался Довон.

— Послушай, Довон-саза-ним. Зачем так надрываться? Хочешь поскорее получить повышение? — Чхорян с любопытством склонил голову.

Ощущая тепло от едва начатого пирожка, Довон задумался. Стоит ли говорить правду?

— Ранг меня не слишком заботит.

— О-хо. Тогда какая же причина заставляет тебя стирать башмаки до дыр? — Король Токкэби взял еще кусочек.

— ...Помните, вы говорили, что люди везде живут одинаково? Что привыкаешь к смерти, а потом она вдруг снова кажется чем-то чуждым и странным?

— Я? Хм... А! Точно, было дело.

— Тогда я совсем не интересовался Миром Живых. Ваши слова казались мне чем-то далеким и непонятным.

— Ох! Так ты просто вежливо меня слушал? Какое трогательное благородство! — Чхорян просиял, не скрывая восторга.

Довон невольно усмехнулся, глядя на его бурную реакцию.

— Жизнь, смерть... какая разница. Наша задача — просто забирать их.

— Хм-м.

— Но в мире оказалось так много разных смертей. Их видов не счесть... И мне приходилось безучастно завершать каждую из них.

Чхорян снял латексные перчатки и скатал их в комок. Довон продолжал смотреть на свои изношенные туфли.

— Есть человек... которому я дорог.

— Ты про того Командира Воинов?

Довон кивнул, даже не удивившись осведомленности собеседника.

— Вы знаете.

— Довон-саза-ним, ты ведь так и не вернул память?

— Нет. Но я не спешу.

— Верный подход. От спешки только нервы в клочья. Ничего, когда-нибудь всё вспомнится.

— Да... Но мой начальник сказал, что это он стер мои воспоминания.

— Ли Чонъюн это выдал? Ах он мерзавец, ну никакой симпатии к нему нет! Зачем было об этом болтать? Может, мне пойти и проучить его хорошенько?

Довон с улыбкой покачал головой:

— Суть в том, что мою смерть забирал не Командир Воинов. Я ведь тоже прошел через одну из тех бесчисленных смертей, прежде чем стать Жнецом. И теперь я просто не смею самонадеянно судить о чувствах того, кто меня любит.

Чха Минхёк, запертый в Доричхоне, время от времени теряющий рассудок и становящийся кем-то другим. И при этом — неизменно ждущий только его одного. Когда это началось? С каких пор он изливает на Довона этот невыносимый груз чувств?

Если оглянуться назад, любовь Минхёка никогда не была Довону в тягость. Именно поэтому он не изводил себя попытками вспомнить всё немедленно, чтобы продолжить их прерванный роман. Жизнь текла спокойно, подобно водам Самдочхона, и в этот поток по капле вливались застоявшиеся чувства Минхёка.

Довону было любопытно другое: не винит ли Минхёк его за то, что по мере их сближения Довон так и не может вспомнить их счастливые моменты? Ведь если поменять их местами, обида «почему ты не помнишь?» была бы вполне закономерной.

Он понимал, что любые догадки могут оскорбить Минхёка, поэтому никогда не подавал виду. Но это не значило, что на душе у него было спокойно. Глухая, тягучая головная боль была тому лучшим доказательством.

— Поэтому я осторожничаю. Боюсь, что даже мои воспоминания о жизни среди людей могут стать для него оскорблением. Если все живут одинаково, то и я жил так же, как те Души, что я забираю...

Довон замолчал. Он слегка наклонил голову, прикрывая переносицу и подбородок рукой без перчатки. Чхорян внимательно посмотрел на него, а затем ловко выудил из его рук пирожок, который Довон держал скорее как украшение, чем еду. Тот даже не шелохнулся.

Жуя остывшее угощение, Чхорян уставился на зимние горы, окутанные предрассветным туманом.

— Хм. А ведь у меня в Управлении тоже есть кое-кто, кто мне нравится.

Довон медленно моргнул.

— И знаешь, хоть меня десятки раз посылали куда подальше, я все равно прихожу. Придумываю поводы с этими пирожками, лишь бы увидеть человека — иначе просто не живется.

Довон внутренне опешил. Это что, сеанс любовных советов? Он совсем не на это рассчитывал.

— Она такая маленькая и прекрасная. И до чего же милая! О мудрости и говорить нечего, в ней всё через край, во всем совершенство. Ах, смотреть на нее — одно мучение от избытка любви.

«Я совсем не это имел в виду...» — подумал Довон, но послушно дослушал хвастливые излияния Чхоряна, принимая их за плату за пирожки. Тем временем синева рассвета начала рассеиваться. За стенами послышались голоса сотрудников, пришедших на регистрацию к часу Мё.

— Довон-саза-ним. Когда скучаешь — просто иди и смотри, как это делаю я. Что за жизнь без этого? Вокруг полно того, на что и глядеть не хочется. Но мы держимся только потому, что есть кто-то любимый. Или вещь какая-нибудь, или мгновение. В общем, нужно насмотреться вдоволь.

Чхорян решительно сложил пустую коробку.

— Чтобы потом не жалеть. Я самонадеянно считаю, что немного знаю тебя, и скажу так: излишняя осторожность вредна. Пока ты тут раздумываешь, этот Командир Воинов, небось, уже глаза проглядел, тебя поджидая. Во всем Реестре не найти парня проще, чем он. Это я тебе гарантирую. Кхм!

— ...

— А Ли Чонъюна я точно когда-нибудь поколочу! И не вздумай меня отговаривать!

— Нет, постойте...

— Хе-хе. Ну что, полегчало на сердце?

Чхорян ободряюще похлопал Довона по плечу и весело попрощался: «Ну, я пошел! Еще увидимся!». Довон хотел было встать и проводить его, но в дверях уже столпились утренние сотрудники, кланяясь и приветствуя начальство. Момент был упущен. Он долго смотрел вслед уходящему Чхоряну, который что-то напевал себе под нос, а потом устало провел ладонью по лицу.

✧✧✧

В ту же ночь, в одиннадцать часов, Ю Ханбёль стоял у Врат, сцепив руки в замок, и наблюдал за потоком сотрудников, пришедших в час Ча.

— Это правда? Вы серьезно разрешаете мне закончить смену? — в его голосе дрожало ликование.

Довон, то и дело кивая в ответ на приветствия коллег, подтвердил:

— Да. Идите отдыхать.

—Рю-саза... Если я сейчас уйду, а вы меня вдруг снова вызовете... я тогда... я правда расплачусь...

— Разве вы не плакали совсем недавно?

— Это было другое-е!

— Ха-ха, ступайте. Вы отлично поработали.

Ханбёль, не дожидаясь, пока Довон передумает, пустился наутек. Довон же, сжимая в руках увесистую стопку Списков Душ, шагнул за Врата.

Порталы между мирами были разбросаны повсюду, и Врата горы Буксан служили Жнецам основным путем для перемещений. Среди бесконечных поклонов и приветствий Довон оказался перед выбором: повернуть к Восьмому Аду или выйти к причалу Самдочхона. Он выбрал второе. Нужно было успокоить мысли под мерный плеск прибрежных вод.

Сегодня переправка Душ была разбита на четыре этапа, и сейчас, перед началом первого, на причале царило редкое затишье. Довон вышел к воде, окутанной клочьями тумана, и глубоко вдохнул.

Влажный ветер, густой запах реки и едва слышный рокот волн принесли с собой странное чувство покоя, будто он вернулся домой. Аромат реки Самдочхон мгновенно прояснил затуманенный разум.

Ш-ш-ш...

Довон поднял голову на знакомый звук. Там, где туман стоял особенно плотно, показалась лодка, плавно рассекающая воду. Удивительно, как она всегда угадывала его появление и приходила сама.

Он слышал, что на его место назначили Юн Хэпхёна. Довона выставили в Мир Живых так спешно, что он даже не успел передать дела, и теперь гадал, справляется ли этот тип. Раз река спокойна — значит, катастрофы не случилось. Или же Хэпхёна так заездили мертвецы, что он просто смирился. Несмотря на свою скользкую натуру, дураком Юн не был. Должен справиться. Просто обязан.

— Значит, ты меня еще не забыла.

Лодка причалила, развернувшись носом так, чтобы Довону было удобнее взойти на борт. Он вспомнил, как однажды, когда Ли Чонъюн выпустил на берег злых духов, эта лодка не откликнулась на зов Юн Хэпхёна. Сейчас Довон почувствовал нечто вроде гордости — его признали. Он легко ступил на палубу и, как прежде, привычно улегся.

Как только он закрыл глаза, лодка лениво двинулась в путь. Вероятно, она везла его к Залу Суда, как обычно. Довон лениво размышлял: может, поздороваться со Стражем Второго Ада? Спросить, как там обжился Хэпхён? «Хотя нет, тот наверняка решит, что я пришел требовать долю с его сомнительных сборов...»

Кка-кка-кка!..

Вдалеке прокричала Красная Птица. Прохладный речной ветер и ласковая поверхность воды убаюкивали, словно мягкая колыбель. Довон задышал ровно и глубоко. В этой суете он даже не заметил, как вернулась головная боль. «Немного проветрюсь здесь и сразу в Доричхон...»

Лодка с уснувшим Довоном бесшумно скользила по воде, но внезапно, вопреки привычному маршруту, сменила курс. Мягко лавируя между гигантскими скалами, она углублялась в те протоки, куда раньше никогда не заходила. Вода под килем, прежде прозрачно-голубая, как Духовный Глаз Довона, начала темнеть, наливаясь чернотой, словно в нее выплеснули тушь.

Живописные пейзажи Самдочхона менялись, словно в лучах заходящего солнца. Лишь крики Красных Птиц, кружащих в небе, напоминали о том, что это всё еще то же самое пространство. Наконец, лодка замерла там, где в темные, почти черные воды обильно изливался сияющий лунный свет.

Довон открыл глаза. Первым делом его ослепило это сияние, укрывшее тело, словно расшитое серебром одеяло. Он приподнялся, оглядываясь по сторонам.

— …Доричхон.

Неужели Самдочхон и Доричхон связаны? Даже если и так, путь должен был быть неблизким, но послушная лодка безмолвно доставила его сюда, будто точно знала, куда именно стремится его сердце.

Довон ласково погладил борт верной спутницы. В ответ лодка подалась чуть ближе к берегу, ткнувшись носом в самую сухую кромку, чтобы Довон не замочил туфли. Поблагодарив её вежливым поклоном, он смотрел, как суденышко разворачивается и плавно уходит в туман.

Он проводил её взглядом и обернулся. По меркам Мира Живых его не было здесь добрых две недели, хотя в Аду, вероятно, пролетело всего несколько дней.

Всё это время он думал о Чха Минхёке. Даже когда во время работы Довон пытался задавить эти мысли, они всплывали внезапно, заставляя его с трудом сохранять беспристрастное выражение лица.

Скучал ли Минхёк по нему? Ждал ли? Чем сильнее накатывала тоска, тем спокойнее становилось на душе — никакого предвкушения или суеты, только глубокое, тихое осознание.

Над лесом не вился дым, и не было слышно тревожных криков птиц — значит, Минхёк в порядке. Довон сосредоточился, прислушиваясь к звукам лесной чащи, и направился вглубь.

Вскоре он увидел его. Чха Минхёк сидел спиной к нему, поглощенный каким-то делом. Он был настолько сосредоточен, что даже не заметил приближения Довона. От его тела исходила алая энергия, которая с едва слышным стоном впитывалась в предмет у него в руках. Довон на цыпочках подошел ближе.

Заглянув через широкое плечо, усеянное шрамами, он увидел, как огромные ладони что-то кропотливо мастерят. В одной руке Минхёк держал полоску ткани, которую обычно используют для поясов-пхумдэ, а другой... Неужели он вышивает? Синяя ткань, и на ней — изгибы дракона.

Довон замер, не веря своим глазам.

Шитьё? Чха Минхёк? Командир Воинов занимается рукоделием? Причем стежок за стежком ложились так искусно, что дракон выглядел почти живым. Рядом валялась кучка обрезков — видимо, неудачные попытки. А энергия, вливающаяся в вышивку... Довон едва сдержал улыбку, заметив, как этот огромный мужчина ссутулился, сосредоточенно выпятив губы.

— Ах ты ж, блять. Чтоб тебя, кусок тряпки, когда ты уже слушаться начнешь! — пробормотал он своими «милыми» губами, не скупясь на ругательства.

Присмотревшись, Довон заметил, что и игла у него необычная — тоньше и длиннее обычных. А когда он увидел рядом с кучей ткани осколки заточенного камня, у него окончательно пропал дар речи.

Нынешний синий пояс Довона, полагающийся Жнецу пятого ранга, был обычным казенным изделием, расшитым на машинке умельцами из отдела обмундирования. А Чха Минхёк сам выточил иглу из камня и вручную создавал этот узор.

«Неужели для себя? Но синий — это не цвет Воинов...»

Довон тихо покачал головой, отгоняя мысль, что это предназначается ему, и отошел к дереву неподалёку. Несмотря на двухнедельную разлуку, вид сосредоточенного Минхёка принес ему такое же умиротворение, как и короткий сон в лодке.

«Хоть бы спину выпрямил, что ли», — подумал он с нежностью.

— Бляха. Готово!

Минхёк отшвырнул иглу и победно вскинул пояс над головой, расправляя его. Судя по тому, какой восторг он испытывал, работа заняла не один день. Довон лениво наблюдал, как тот придирчиво осматривает результат.

«Ну и когда же ты меня заметишь?»

Стоило Довону послать едва уловимый импульс своего присутствия, как Минхёк замер и резко обернулся, так и не опустив пояс. На губах Довона заиграла улыбка. Командир и так был не маленьким, но от неожиданности словно стал еще масштабнее. Это не была вежливая улыбка актера — Довону стало по-настоящему тепло от того, каким забавным был сейчас этот грозный мужчина. Называть Командира Воинов «милым» — наверное, верх дерзости, но за последнее время Довон совершил столько мелких «восстаний», что одним больше, одним меньше...

— Здравствуйте.

Чха Минхёк застыл в позе, напоминающей участника группы поддержки, не веря, что Довон стоит перед ним, а затем неловко опустил руки. Сделал вид, что всё в порядке, хотя Довон видел его насквозь.

— Пришел — так скажи. Чего стоишь, высматриваешь?

Глаза его сияли от радости, хотя тон оставался ворчливым. Он ждал. Он очень его ждал.

— Не хотел мешать вашей работе. Вы закончили?

— Подойди-ка.

— Я? — Довон указал на себя, и Минхёк нетерпеливо мотнул подбородком: мол, живее.

Довон послушно подошел. Когда Минхёк вдруг обхватил его за талию, он невольно затаил дыхание.

Запах. От сильного мужчины ожидаешь запаха крови, пота или дикой усталости войны, но от Чха Минхёка пахло удивительно уютно. Это не был аромат цветов или парфюма — его кожа словно не имела запаха вовсе, но дарила невыразимое чувство безопасности. Довону стоило огромных усилий не уткнуться носом в его шею.

— Ты похудел, — прошептал Минхёк, и его голос вкрадчиво скользнул по ушной раковине.

— …Откуда вам знать?

— Если я и этого не замечу, то грош мне цена.

Минхёк отстранился, оставив после себя многозначительный тон, а Довон принялся рассматривать пояс, который тот примерял на его талии. Предчувствие не обмануло: это было для него. Даже наложенный поверх старого, новый пхумдэ плотно обхватывал поясницу, оставляя длинные концы.

«Такое внимание — это нечестно...»

— Придется переделывать. Ты слишком тощий стал.

В его голосе не было и тени сожаления о проделанном труде, хотя он сидел, согнувшись в три погибели, и вышивал это днями напролет. Довон перехватил запястье Минхёка, когда тот попытался снять пояс. Их взгляды встретились.

— Вы скучали по мне?

Минхёк тяжело сглотнул.

— Вы мастерили этот пояс, потому что хотели увидеть меня, но не могли?

— Эй...

— Если бы вы хотели меня видеть, вы могли бы передать об этом как угодно. У вас есть Красные Птицы, да и Командир Стратегов заходит к вам регулярно, разве нет?

Довон был настойчив. В его словах слышался немой упрек: почему ты заперся здесь и в одиночестве вышиваешь этот пояс, вместо того чтобы позвать меня? Чувствовал ли он то же самое, когда получал меч, сделанный Минхёком еще до потери памяти?

Почему? Ну почему...

Почему ты ведешь себя так осторожно? Это выматывает душу. Ты всегда такой или только со мной?

Запах Минхёка всё еще стоял в ноздрях. Горло пересохло от жажды, а пульс под пальцами на чужом запястье частил, как сумасшедший.

— А... Пожалуйста. Эй, — Минхёк зажмурился с таким видом, будто собрался уйти в глубокую медитацию. Но руку, сжатую Довоном, не отнял. — Убери лицо.

Довон, не улыбаясь, опустил взгляд. Как и ожидалось, под воинским халатом уже обозначился отчетливый бугорок. «Опять. Снова возбудился и снова терпит».

Сегодня Довон решил выяснить, к чему эта чрезмерная осторожность. Возможно, долгая разлука переполнила чашу его собственного терпения. Он ждал. Он наблюдал. Он думал, что когда память вернется, всё встанет на свои места. Но каждый раз, стоило им коснуться друг друга, Минхёк возбуждался до предела, но в последний момент отстранялся, перенося всё на «следующий раз».

Довон полагал, что тому, кто помнит всё, тяжелее, чем тому, кто всё забыл. Поэтому он присматривался. Иногда специально провоцировал, следя за реакцией, когда сексуальное напряжение становилось неконтролируемым.

«Раз он даже пояс заранее вышивает — значит, любит меня любого».

— Вы всё еще не можете забыть тот день, когда душили меня?

Минхёк открыл глаза, когда Довон отпустил его запястье.

— Что?

— Если дело в этом, то как насчет такого?

— Что...?!

Ребро ладони Довона жестко уперлось в горло Минхёка. Большим и средним пальцами он точно нащупал место, где бьется пульс, и слегка надавил. Минхёк, ошеломленный этой внезапной и абсурдной выходкой, во все глаза смотрел на Довона, который — надо же! — пытался его придушить.

— Теперь мы в расчете. Забудете об этом?

— Кх... эй.

Конечно, Минхёк не мог задохнуться от такой хватки, он мог бы вырваться в ту же секунду, даже если бы Довон вцепился в него обеими руками. Но действия Жнеца были настолько неожиданными и... дерзко-милыми, что он позволил этому случиться. Точнее, он просто впал в ступор.

— Я же говорил вам. Нынешний я — не тот, кого вы помните.

Довон еще сильнее сжал пальцы на его горле. От этого ощущения удавки внизу живота всё окончательно натянулось. Минхёк всерьез заволновался: не кончит ли он прямо сейчас, на глазах у Довона, если тот не отпустит его.

— Я скучал по вам. Но, честно говоря, во время работы старался о вас не думать. Стоит мне вспомнить ваше лицо, как голова начинает невыносимо болеть.

— Ладно, я понял, пусти на секунду...

— Но потом боль проходит. Будто это вы управляете моими мучениями. Что это, по-вашему?

— Угх!

— Я скучал. А вы... неужели совсем не хотели меня видеть?

Он шел напролом. Довон, решив провести сеанс «шоковой терапии» до конца, уже всей ладонью сдавливал шею Минхёка. На его бесстрастном лице лишь синие искры Духовного Глаза выдавали бурю внутри. Минхёк, запрокинув голову, посмотрел в глаза Довону и вдруг хрипло усмехнулся.

Такого поворота он не ожидал. Ким Сокхо орал, что меч — это перебор, поэтому Минхёку пришлось скормить Красной Птице тридцать корзин ягод, чтобы та стащила для него заготовку пояса. Потом он распускал нити со своего нового облачения, чтобы вышить узор.

Иголку эта же птица приволокла, а камень для заточки Минхёк тайком выкрал из запасов Сокхо. Он уже сам над собой насмехался — мол, до чего докатился, великий Командир Воинов, — и планировал с гордым видом вручить подарок... Кто же знал, что его в итоге будут душить?

Жнец Рю Довон был куда активнее, инстинктивнее и вдвое честнее актера Рю Довона. Но для Минхёка эти двое не были разными людьми. Довон — это Довон. И он был готов любить его любым. Даже если чувство вины за то, что не уберег, всё еще клубилось в душе тяжелым туманом.

Его ноги буквально подкашивались. И не столько от удушения, сколько от этого неистового, горящего взгляда Довона. Он был на грани.

Всё это время он держался из последних сил. Даже когда Довон клал голову ему на бедра или вызывающе беззащитно засыпал рядом, Минхёк клялся себе: лучше он сгорит заживо, чем посмеет взять его силой. Он боялся, что Довон разобьется от одного прикосновения — настолько тот был драгоценен.

Поэтому и сейчас правильнее было бы убрать его руку.

— Слышь… — выдохнул Минхёк. — Кажется, я сейчас кончу.

Это не было ни жалобой, ни угрозой — это была отчаянная мольба. «Отпусти». Он не хотел, чтобы даже малейшее его движение, направленное на то, чтобы убрать его руку, выглядело как принуждение. Он хотел, чтобы Довон отпустил сам.

— А вы знали? — Довон и не думал отступать. — Вы возбуждались каждый раз, когда я был рядом. Вы не позволяли себе разрядки при мне только потому, что я — это уже не прежний «я»?

— Ах... с ума сойти можно, — прорычал Минхёк.

Довон мельком глянул на то, как воинский халат начал заметно подергиваться в такт пульсации напряженной плоти. В его взгляде читалось: «Ты же можешь просто уйти, так зачем жалуешься?» Но Минхёк до последнего взывал к своей выдержке. Терпеть. Не трогать.

— Хотите, я помогу вам? — тихо спросил Довон.

«Проклятье. Это конец».

Минхёка окончательно доконала даже не близость разрядки, а то, как Довон провоцировал его, прекрасно понимая, что творится у него в душе. Он рухнул. Сдался. Признал поражение в битве, которая даже не начиналась.

Лицо Минхёка полыхнуло багрянцем, но он вдруг рассмеялся. В его зрачках вспыхнули опасные искры. И в прошлом, и сейчас... он не мог выиграть у него ни единого боя. Великий Командир Воинов Ада терпел сокрушительное поражение перед Рю Довоном каждую секунду их близости.

— Смотри, не пожалей потом, — выдохнул он.

В памяти Минхёка вдруг промелькнул образ из прошлого: Довон, впившийся зубами в его руку, лишь бы отстраниться, лишь бы сбежать от него. Минхёк тряхнул головой, прогоняя видение. «Плевать. Больше я на это не куплюсь».

Довон, заметив, как изменился взгляд Командира, на мгновение замер, но Минхёк не стал убирать его руку. Вместо этого он резко притянул Довона к себе за затылок. Другой рукой он грубо сорвал с него шляпу-кат и отшвырнул её в сторону. В этом движении было куда больше силы, чем когда он примерял пояс. Это была настоящая, необузданная мощь, доказывающая, что до этого момента он лишь предельно деликатно оберегал Довона.

Обычно невозмутимый взор Жнеца расширился от изумления. Рука, которую Минхёк силой заставил опуститься, застыла в нелепом положении. Горячая ладонь властно обхватила затылок Довона, а губы, еще более жаркие, впились в его рот, сминая и терзая в жадном поцелуе.

— Гх-мб-ф...

Минхёк втиснулся между его разведенных бедер, яростно втираясь своим вставшим членом в пах Довона, точно оголодавший зверь. Сквозь плотную ткань черного одеяния Жнеца отчетливо чувствовалась влага. Довон тоже начал возбуждаться, но по сравнению с Минхёком, чей член уже вовсю истекал смазкой, он был едва разогрет.

— Х-ха... ах...

Минхёк покрывал поцелуями всё лицо Довона, слизывая слюну с губ и подбородка. Это была сладкая родниковая вода для путника, умирающего от жажды. Он не хотел упускать ни капли. От этого бешеного трения между ног и поцелуев, которые больше походили на попытку вырвать губы с корнем, голова Довона пошла кругом.

Внизу всё стянуло тугим узлом. Это было наслаждение, которое невозможно было отрицать. Неужели они так часто предавались плотским утехам в прошлом, что даже обычного переплетения языков было достаточно, чтобы Довона накрыло такой неистовой волной?

Сам поцелуй казался до боли знакомым. Ничего чужого. Скорее, если бы Минхёк целовал его как-то иначе, это показалось бы странным.

Довон и представить не мог, что близость с этим мужчиной заставит его осознать их прошлую связь настолько остро. И это ему... чертовски нравилось.

— М-м-м...

Раньше он гадал: почему Минхёк молчит о том, как скучал? Была ли на то причина? Действительно ли он так терзался из-за того случая с удушением? Но теперь, сорвав с Командира эту маску сдержанности, Довон чувствовал лишь одно...

— Ах...

Ему было безумно, невыносимо горячо.

В паху разлилось тепло, а бедро Минхёка мелко вибрировало в судорогах. Тяжелое, рваное дыхание обжигало мочку уха. Недавний уютный аромат кожи сменился раскаленным жаром вожделения. Довон завороженно смотрел на капли семени, оросившие сухую листву под ногами, а затем поднял глаза. Перед ним был Минхёк, беззвучно извергающий проклятия сквозь стиснутые зубы.

— Ах...

Опомнившись, Довон тыльной стороной ладони вытер перепачканные слюной губы. Они горели и припухли — неудивительно, ведь Минхёк терзал их так, словно хотел оторвать.

Минхёк, чей лик пылал, нервно откинул волосы назад и процедил сквозь зубы:

— Вот поэтому я и не прикасался к тебе. Терпел, чтоб тебя...

— ...

— Если бы ты знал, как сильно я о тебе пекусь, ты бы сейчас передо мной в три ручья ревел, и того бы было мало.

— ...

— Я знаю. Знаю, что ты не такой, как раньше. И что с того? Какая мне разница? Разве от этого ты перестал быть собой? Ты — это ты.

В его гневном взгляде сквозила обида. Это был взрыв после долгого, мучительного сдерживания.

— И что теперь делать? А? Что мне с этим делать?! Плотину прорвало. Теперь я, блять, буду одержим мыслью о том, как тебя трахнуть, и что ты сделаешь? Снова просто ноги раздвинешь?

Он уже откровенно капризничал. И это говорил тот, кто только что кончил, втираясь в чужие бедра. Довон, несмотря на абсурдность ситуации, решил прояснить один важный момент:

— Значит, я был принимающей стороной?

Минхёк посмотрел на него так, будто Довон спросил, круглая ли земля, а затем, глядя на свои перепачканные ноги, выдавил из себя истерический смешок:

— А ты думал, это я тебе подставлялся?

Странно, но в этих словах не было никакой логики, и всё же Довон мгновенно в них поверил. Он серьезно кивнул.

— Понятно.

Минхёк не знал, как реагировать на такой сухой ответ от парня, который только что делил с ним слюну. Хотелось то ли заехать ему по лбу, то ли снова впиться в губы. Он уставился на пах Довона, скрытый плотной тканью жнеческого халата.

— Если у тебя встал — иди сюда. Я помогу.

— А.

Довон тут же качнул головой.

— Нет необходимости. Я был на грани, пока вы не закончили, но сейчас уже остыл. Ткань одеяния такая плотная и жесткая, что она, на удивление, притупляет ощущения.

— ...

Минхёку показалось, что его только что изящно обозвали кобелем, не способным контролировать свои порывы. Чувство собственного достоинства упало еще ниже. Хотелось оправдаться, но любые слова в этой ситуации звучали бы жалко.

«Ну встал, ну кончил, потому что люблю. И что теперь? Обратно не засунешь, сука. Столько терпел… готов был яйца себе отрезать, лишь бы не сорваться, и всё впустую...» — вопреки ожиданиям, раскаяние грызло не Довона, а Минхёка.

— Если вы закончили, идите умойтесь, — добавил Довон, указывая в сторону озера.

Минхёк, даже не пытавшийся прикрыть свой всё еще напряженный орган, посмотрел на него с полным опустошением в глазах.

«Если вы закончили…?»

Он же чувствовал возбуждение Довона! Чувствовал, как его твердый член терся о его собственное бедро. Как он может с таким невозмутимым лицом предлагать себя, будто это не имеет значения?

— Тебе было противно? — тихо спросил он.

Довон, который как раз разглядывал вышивку на подаренном поясе, поднял голову:

— Что именно?

— Тебе было противно, когда я тебя целовал и терся о твои ноги? Ты просто позволил мне это сделать из жалости?

Несмотря на недавнюю заминку, вопрос был задан прямо и резко. Довон посмотрел на Минхёка, прищурившись. Ответа не последовало.

Минхёк упрямо ждал. Довон продолжал смотреть на него, медленно поглаживая пальцами узор на поясе. Его движения были такими, будто он касался самого Минхёка, вспоминая вкус их общего поцелуя. После разрядки всё виделось в эротическом свете, и даже это невинное движение пальцев заставило кровь снова прилить к паху.

«Ах, сука...»

Почему у него даже пальцы такие сексуальные? Руки-то ведь самые обычные.

Минхёк понял, что если продолжит смотреть, то кончит второй раз еще до того, как получит ответ. Он стиснул зубы и отвернулся, стараясь игнорировать ноющую тяжесть внизу.

— Если бы мне было противно, я бы приложил все силы, чтобы оттолкнуть вас, когда вы схватили меня за шею.

Минхёк замер на полушаге. У него едва снова не подкосились ноги. Челюсть мелко задрожала от неимоверного усилия воли. Обернувшись, он увидел, что Довон уже примеряет пояс к своей тонкой талии. Его безмятежность вызывала у Минхёка чувство жгучей несправедливости. Особенно эти грубые руки, которые так бережно держали подарок, словно не желали с ним расставаться.

Минхёк облизнул пересохшие губы.

— Я понимаю, что момент испорчен, но я должен это сказать.

— Да?

Он просто не мог уйти, не произнеся этого вслух.

— Я правда очень скучал по тебе.

Довон поднял голову и встретился взглядом с Минхёком, который выглядел предельно серьезным, несмотря на явное возбуждение. Голос Командира, сдавленный от напряжения, вибрировал где-то у самых стоп Довона.

В этих коротких словах было столько искренности, что она ударила подобно взрыву. Левая бровь Довона дрогнула, лицо на мгновение исказилось, будто от боли. Признание Минхёка проникло глубоко под кожу. Волны в его душе зашумели — яростно, быстро, но свинцово-тяжело.

— Я понимаю, что ты занят, но... просто не забывай меня.

Бросив это, Чха Минхёк развернулся и ушел. А чуть позже, во время купания в озере — потерял сознание.

✧✧✧

31 декабря 203 года, около 22:40. Сеул, концертный зал телеканала SBC.*

— А теперь мы объявим победителя в номинации «За вклад в развитие кинематографа».

По сигналу режиссера камеры переключились. Золотая статуэтка на экране сменилась нарезкой кадров из фильмов с участием номинанта. Камеры в зале ловили лица актеров в прямом эфире: кто-то уже вытирал слезы, кто-то погрузился в воспоминания, чьи-то глаза светились искренним почтением.

Когда ролик закончился, ведущая в вечернем платье вскрыла конверт.

— Награда за вклад в кинематограф премии SBC Drama Awards 203* года достается... господину Вон Джонсопу! Поздравляем вас, Учитель!

Весь зал в едином порыве поднялся для оваций. Пожилой актер, сидевший в третьем ряду, с трудом встал при поддержке коллег и медленно направился к сцене. Его провожали сотни любящих и полных уважения взглядов.

— Поздравляем, Учитель!

— Осторожнее, Учитель, здесь ступенька.

Поднявшись на сцену под эскортом младших коллег, Вон Джонсоп принял трофей и букет цветов, после чего подошел к микрофону. Фокус камеры сменился. Прямой эфир запечатлел, как его глаза, обрамленные сеточкой морщин, обводят зал. Он не мог встретиться взглядом с каждым, но смотрел так, будто здоровался лично с каждым из присутствующих.

— Видать, и я состарился. Думал, получу награду «За вклад» года через два, не раньше, а оно вон как — уже в этом вручили.

Когда волна смеха в зале утихла, он устремил взгляд куда-то в пустоту, между камерами и будкой киномеханика в конце зала, и продолжил:

— Пока поднимался сюда, прикинул: оказывается, я в актерстве уже шестьдесят один год.

Камеры деловито выхватывали то тут, то там лица, полные изумления и восхищения.

— За этот шестьдесят один год я встретил великое множество коллег, и старших, и младших... Но почему-то именно в этот миг я вспоминаю только одного мальчишку.

В притихшем зале голос старика отозвался тяжелым эхом.

— Если позволите, я немного расскажу о нем... Помню, как наставлял его: «Если суждено сломаться — ломайся, если суждено упасть — падай». Советовал не лезть из кожи вон, лишь бы заслужить чью-то любовь. Но, говоря это, я видел, как отчаянно и опасно он балансирует на краю. В итоге он так и не сломался, и не упал... Я так хотел его за это отчитать, да не успел.

В его морщинистых глазах, всматривающихся в прошлое, промелькнула тень глубокого сожаления. Актеры в зале слушали уже затаив дыхание, кое-кто перешептывался.

— Это очень, очень долго жгло мне сердце холодом. И заставило тех, кто его любил, пролить немало горьких слез...

Многие в зале, чьи глаза сейчас повлажнели, когда-то играли с этим «мальчишкой» на одной площадке, пили с ним на прощальных вечеринках после съемок или радостно здоровались, встречаясь на новых кастингах. Это была история четырнадцатилетней давности, пролетевшая как один миг.

Вон Джонсоп замолчал, глядя в пустоту, и персонал за кулисами начал обмениваться тревожными знаками. Режиссер, следя за неумолимым бегом времени, всё же дал знак не прерывать ветерана, позволяя ему закончить речь.

Наконец, старик опустил взгляд.

— ...Оглядываясь назад, я понимаю, что за эти шестьдесят лет видел слишком много людей, которые в одиночестве держались до последнего, как и он. Друзья мои. Падайте. Ломайтесь. Рушьте всё к чертям. Это нормально. Просто скажите: «Мне было очень одиноко, обнимите меня». И поверьте, кто-нибудь обязательно вас обнимет. Не бойтесь проявлять свои чувства.

Его глаза, смотрящие прямо в камеру, повлажнели. Сообразительная ведущая приняла у ассистента салфетку и подала ему. Вон Джонсоп промокнул глаза.

— Ох... Совсем старик расклеился. Я буду играть, пока хватает сил, и верю, что когда-нибудь настанет день, когда я встречу того сорванца. ...А, и самое важное забыл! Спасибо стаффу дорамы, в которой сейчас снимаюсь...

Коротко поблагодарив всех причастных, Вон Джонсоп махнул рукой, давая понять, что закончил, и зал взорвался овациями. Младшие коллеги тут же выбежали на сцену, чтобы помочь мастеру спуститься.

Ведущий, явно тронутый речью, на секунду замешкался, но, поймав сигнал режиссера, взял микрофон. Церемония потекла своим чередом.

— Послушайте, Рю-саза...

В самом конце зала, прямо перед кинопроекторской, Ю Ханбёль осторожно позвал неподвижного Довона. Тот, не мигая, смотрел на Вон Джонсопа всё время его выступления и лишь спустя мгновение медленно повернул голову.

— А, да?

— Вы в порядке?

Довон на секунду задумался над смыслом вопроса и пожал плечами:

— А что именно должно быть не так?

— Я подумал... вдруг вы синхронизировались с чувствами того, чей срок на исходе...

Проще говоря, его интересовало, не всколыхнула ли речь старика что-то в душе Довона. Сам Довон ничего не помнил, но Ханбёль-то прекрасно знал, в каких отношениях тот был с Вон Джонсопом в прошлой жизни, и опасался внезапного возвращения памяти. Хотя даже если бы он что-то вспомнил, по правилам Жнец не должен чувствовать ничего.

Довон предсказуемо покачал головой:

— Нет. Дело не в этом...

На самом деле — чего делать в рабочее время категорически не стоило — он думал о Чха Минхёке. О том самом Минхёке, который после инцидента, окрещенного Довоном как «Первый поцелуй и односторонний оргазм», начал вести себя как капризная недотрога и попросту перестал показываться ему на глаза в Доричхоне.

Словно специально: каждый раз, когда Довон приходил в ссылку, тот прятался так искусно, что не выходил на зов. Даже когда Довон настраивал слух на максимум, он не слышал даже дыхания — командир будто испарился.

«Сам же говорил, что безумно скучал. Если скучал — значит, должен хотеть видеть меня снова, разве нет?»

Довон гадал: может, Минхёку стыдно за то, что он кончил в одиночку? Он несколько дней прождал в Доричхоне, но так и не встретил его. Ни ответа, ни привета, ни единого волоска среди деревьев. Срок ссылки еще не истек, значит, он точно где-то там прячется, но...

Довон не мог признаться Ханбёлю, что его терпение уже на исходе.

— Ну-у? Рю-саза, что вы так пугающе замолчали...

— Ничего особенного. Просто тот человек... он очень долго на меня смотрел.

— И вам не стало... ну, там, грустно или, может, радостно? Никаких таких чувств не возникло?

Ханбёль, не знавший истинных причин задумчивости Довона, окончательно разволновался. Довон тут же отсек подозрения:

— Вовсе нет. Обычно люди делают вид, что не видят меня, а он смотрел не отрываясь. Вот и я смотрел на него.

Ханбёль с облегчением перевел дух. Иногда случалось, что Жнецы во время работы в Мире Живых натыкались на следы своей прошлой жизни и впадали в одержимость — тогда Ли Чонъюну приходилось снова стирать им память, что было сущей катастрофой. Столько сил тратишь на обучение, а потом всё псу под хвост. К тому же, после повторной чистки Ли Чонъюн обычно отправлял провинившихся на Поле Наказаний, чтобы исключить рецидивы.

— А-а-а. Ну да, ну да, такое бывает. Когда Линия смерти совсем близко, люди могут видеть тех, кто пришел за ними. Все реагируют по-разному, но этот старик на удивление спокоен. Похоже, он ждал своего часа. С такими работать — одно удовольствие, вот бы все покойники были такими. Хех.

— Согласен.

Ответ был сухим и коротким. Ханбёль продолжал искоса поглядывать на напарника. Точно ли он в порядке? Не придется ли докладывать Командиру Жнецов? «Я же столько в него вложил!» Ханбёль искренне надеялся, что если Довон и дрогнул, то его актерский талант позволит ему мастерски скрыть это от всех.

С другой стороны, Ханбёлю стало как-то не по себе от мысли, что если бы Довон не умер, то, возможно, это он сейчас стоял бы на сцене и произносил речь. Глядя на Довона, который снова уткнулся в списки усопших, Ханбёль машинально спросил:

— Рю-саза, а у вас когда-нибудь были награды?

Но Довон в этот момент думал о поясе, который вышил Минхёк.

«Сам вышил пояс, сам кончил, потираясь о мои ноги... и теперь бегает от меня. Может, мне надо было тоже раздеться и показать ему свой член? Я ведь тогда тоже не сразу успокоился и доводил себя до конца уже в своей комнате. Нужно было показать ему, чтобы он потрогал? Говорил же, что скучал. По-настоящему скучал. И что, это было только на один раз?»

— Рю-саза. Рю-саза!

— ...А? Простите, что вы спросили?

— Про награ... ой. Ничего.

Ханбёль уже хотел было повторить вопрос, но вовремя прикусил язык. «С ума сошел! О чем я его спрашиваю!» В панике он просто прошел сквозь стену и исчез.

Довону следовало бы броситься вдогонку за напарником, который сбежал, даже не позвав его с собой, но он еще раз посмотрел сверху вниз на седую макушку Вон Джонсопа, наблюдавшего за награждением молодежи. «...За работу. Надо работать».

/01/203* : (2) Вон Джонсоп / 84 года / Смерть от болезни* Второй усопший 1 января 203* года — Вон Джонсоп. 84 года. Естественная смерть.*

Когда Линия смерти приближается, имя в списке начинает мигать, превращаясь в своего рода секундомер. Это сделано для того, чтобы Жнецы не допустили ошибки; если в судьбе происходят изменения, имя может быть зачеркнуто или вовсе исчезнуть — как это было с тем студентом, когда Довон вмешался, используя туман.

Вон Джонсоп должен был стать последним покойником, которого Довон забирает под надзором Ю Ханбёля. Довон наплел наставнику, что просто смотрел на старика в ответ, но на самом деле во время речи Вон Джонсопа его не покидало ощущение дежавю. Это не было похоже на то глубокое чувство, что вызывал Минхёк, но от простого взгляда на этого человека в сердце что-то кольнуло — странное, необъяснимое ощущение.

Впрочем, Довон был мастером скрывать свои мысли, и Ханбёль купился. Ну, пересекались когда-то в прошлом, бывает. Ничего особенного. Сейчас Довона куда больше заботил не этот старик, а работа, которая изменится с наступлением рассвета.

Через час с небольшим, когда наступит новый год, Довону предстоит в одиночку выполнять приказ Ли Чонъюна. Как ни крути, а веление привести тысячу Душ за раз было верхом абсурда. В руках у Довона был список на неделю вперед, но даже если сложить всех, там не набиралось и тысячи. А ведь наверняка возникнут непредвиденные обстоятельства. Значит, придется забирать Души, закрепленные за другими Жнецами.

«Он издевается надо мной, не иначе». Привести сотню Душ разом куда сложнее, чем разобраться с шестнадцатью злыми духами. Голова и так раскалывалась от рабочих задач, а тут еще Минхёк со своими прятками довел его до белого каления.

— Ха-а. И ради каких таких благ я так надрываюсь?.. — пробормотал он себе под нос и шагнул сквозь дверь.

Холл был забит фанатами и журналистами, ждущими выхода звезд, но никто не видел Довона. Точнее, никто не мог его увидеть. Довон огляделся в поисках Ю Ханбёля. Тот словно сквозь землю провалился. Неужели сбежал пораньше, раз скоро им всё равно работать порознь? Довон уже потянулся за Зеркалом Кармы, чтобы вызвать напарника, как вдруг...

— Рю Довон-саза?

Сзади послышался окрик. Голос принадлежал не Ю Ханбёлю, а кому-то другому... Обернувшись, Довон увидел незнакомца с удивительно радушным, открытым лицом. Меч на поясе и лаконичное воинское одеяние напоминали о Чха Минхёке, но сам человек был совершенно незнаком. Даже тот старик, чей срок подходил к концу, казался Довону более узнаваемым, чем этот тип.

— Привет. Мы ведь впервые видимся, верно?

Довон в недоумении изогнул левую бровь и слегка наклонил голову. Странный способ представляться — он о такой и не слыхивал. Даже Минхёк не был настолько беспардонным. Ханбёль учил его, что в Мире Живых злые духи порой прикидываются Жнецами, поэтому не стоит называть свое имя кому попало, а уж перед мертвецами и вовсе нужно следить за каждым словом и жестом.

— Я Сон Джэгюн, Заместитель Командира Воинов и близкий друг Минхёка. Ха-ха, у вас сейчас такой взгляд, будто вы считаете меня идиотом... Наверное, мне показалось? Ой. Не Минхёка, конечно, а Командира Воинов, поправочка.

Удивительно, но стоило ему упомянуть о дружбе с Чха Минхёком, как это нелепое знакомство обрело смысл, и настороженность Довона мгновенно испарилась. Как и заметил Джэгюн, оборона Довона рухнула почти до обидного легко. Жнец запоздало ответил вежливым поклоном.

— Прошу прощения. Я Жнец 5-го ранга Рю Довон.

— Ага. Ну что, го-го туда, где нас никто не услышит?

«Го-го?» Довон не сразу понял, что это значит, но Сон Джэгюн уже бодро зашагал вперед. «...А, это значит "пойдемте"».

— Прошу простить, но мне скоро пора забирать Душу, я не могу надолго отлучаться.

— Знаю. Мы как раз направляемся к месту событий.

— Вы хотите пойти со мной?

— Именно. Там всё и обсудим, так что — го-го.

Сон Джэгюн неспешно прошел сквозь вращающуюся дверь. Довон, не будучи воплощенным, просто скользнул сквозь стекло. Пересекая парковку, Джэгюн вдруг легко запрыгнул на капот чьей-то машины и взмыл в небо. Довон, не желая отставать, последовал за ним. Пронзая иссиня-черное ночное небо, они приземлились на склоне ближайшей горы и, словно играя в догонялки, стремительно преодолели барьер измерений. Между густыми деревьями просочилась непроглядная ночь, а слух резанул крик зверя.

— Ого. А вы действительно быстрый! После Командира я считал себя самым скорым, но вы, кажется, мне не уступаете, — восхитился Сон Джэгюн, оглядываясь на Довона.

Бег привел их к месту назначения — университетской клинике, где должна была оборваться жизнь старика. Взглянув на вывеску «Больница Сэён при медицинском факультете университета Сэён», Довон перевел дыхание.

— Ха-а... Вовсе... нет.

— Итак. Раз уж мы на месте, перейдем сразу к делу! — Джэгюн звонко щелкнул пальцами.

Этот ритмичный звук заставил Довона поморщиться. Он терпеть не мог такие вещи. Четкие, прерывистые звуки — вроде тиканья часов.

— Рю Довон-саза, а вы не думали податься в Воины?

— Что?

Однако вопрос Джэгюна был настолько же внезапным, насколько и его приветствие, так что Довон на миг забыл о раздражении. Пока он недоуменно разглядывал собеседника, тот уставился на ярко освещенный фасад больницы и пояснил:

— Жалко тратить такой талант на Жнеца. С вашими навыками вам самое место среди Воинов. Мы не будем задирать нос, как этот выскочка Ли Чонъюн, а встретим вас с распростертыми объятиями.

— Послушайте... Заместитель Командира.

— Да ладно вам. Давайте начистоту: наставником в фехтовании у вас был наш Командир, и то, что вы в одиночку уложили шестнадцать злых духов — тоже его заслуга. Да чего далеко ходить? Меч у вас на поясе тоже ведь он выковал.

Откуда он это знает? И главное — как этот человек, которого Довон ни разу не видел в Аду, осведомлен о деталях настолько подробно? Чха Минхёк вряд ли стал бы покидать Доричхон ради пустой болтовни. Неужели этот Сон Джэгюн тоже часть забытого прошлого?

— Поверьте мне на слово, быть Воином куда веселее. Жнецы вечно в делах, скукотища смертная.

Но если оставить всё это в стороне... Начальник этого самого Джэгюна, Чха Минхёк, собственноручно сшил Довону пояс Жнеца. Сколько бы Заместитель ни заманивал его в Воины, Командир-то подарил ему именно Жнецовский атрибут.

Но больше всего задевало другое.

— Заместитель Командира. Мы ведь сегодня разговариваем впервые, не так ли? Несмотря на то, что мой ранг значительно ниже вашего, подобные шутки кажутся мне крайне неуместными.

Минхёк хотя бы считался с его чувствами, а этот «заместитель» вел себя непростительно развязно. В конце концов, сейчас Довон подчинялся Ли Чонъюну, и если бы кто-то донес о подобном разговоре, проблемы возникли бы именно у Довона. Ему хотелось прекратить этот диалог.

— Ой-ой, кто сказал, что я шучу? И то, что вы меня не помните — это лишь в вашей голове. Я-то вас видел часто. Особенно когда вы были с Минхёком.

«...Что он сказал?»

— Ну как, заметили, как я сейчас изящно сменил тему? — Джэгюн посмотрел на Довона, и от его недавней веселости не осталось и следа.

Где-то вдали заухала птица. Земные птицы, в отличие от Красных Птиц Доричхона, кричали сдержанно и тихо. Довон пропустил эти звуки мимо ушей.

— Я прекрасно знаю, что с Командиром сейчас творится что-то неладное — он меня самого на порог не пускает. Мы знакомы больше двух тысяч лет, и я его таким никогда не видел. Но однажды я понял: Довона он примет. А когда я увидел, что Командир Стратегов в последнее время ходит с менее озабоченным лицом, я убедился в этом окончательно.

Он знал всё так точно, будто установил в Доричхоне Зеркало Кармы для слежки. Довон тяжело вздохнул. Вывеска больницы на мгновение расплылась перед глазами, а затем снова стала четкой.

— Ну, так как Минхёк? Ему хоть немного лучше? — В глазах Сон Джэгюна отразилось искреннее беспокойство старого друга.

Довон покачал головой:

— Я не вправе обсуждать это с вами.

Ах... Стоило ответить, как воспоминания снова нахлынули. То ничтожно малое расстояние между их губами, общее дыхание. Сладкая слюна. Влажное, шершавое и одновременно нежное прикосновение широкого языка, проникающего так глубоко, что казалось, он касается самого сердца. Ощущение плотной ткани воинского халата, когда мощные бедра и твердая плоть втиснулись между его ног...

Жаркая, влажная ладонь на затылке, дурманящий запах тела и эта их нелепая игра в прятки.

«— Раз у тебя встал — иди сюда. Помогу».

Довон тогда сослался на грубую одежду и сказал, что возбуждение прошло, но на самом деле его член тоже истекал смазкой. Всё было совсем не в порядке, и ничего не «остыло».

Стараясь не выдать своих мыслей Джэгюну, Довон сохранял бесстрастное выражение лица, хотя внутри всё зудело от желания сорваться. Джэгюн, изучающе смотревший на него, напоследок разочарованно протянул:

— Понимаю, у вас свои обязательства. Но что насчет службы в рядах Воинов? Это был бы отличный шанс официально «вариться» в одном котле с Минхёком.

Довон коснулся лба рукой.

— И на это я не могу вам ответить. И вообще... насколько же "близкими" мы были с Командиром, раз вы позволяете себе такие речи?

Хотя, если судить по недавним воспоминаниям, «близости» там было более чем достаточно.

— Нет, ну вы серьезно? Четыре месяца на земле, и до сих пор ничего не вспомнили? Вы что, тут только и делали, что работали?

Джэгюн притворно изумился, а затем достал листок и карандаш, нацарапал какой-то адрес и протянул Довону.

— Обязательно туда сходите.

Почерк, начинавшийся с названия района Сеула, был настолько ужасным, что требовал расшифровки.

「Рю-саза! Рю-саза, вы где?!」

Воспользовавшись тем, что Ю Ханбёль отчаянно звал его через Зеркало Кармы, Довон поспешно спрятал бумажку и отвесил вежливый поклон. Сил не осталось совсем.

— Зайду, если выдастся свободная минутка. Прощайте.

— Считайте, что плата за адрес — ваше обещание подумать о карьере Воина!

— Ха-ха...

Когда нечего сказать, лучше всего просто улыбнуться. Оставив лишь тень улыбки, Довон поспешил прочь и достал Зеркало.

— Да, Ханбёль-ним. Я у больницы Сэён. Идите к приемному покою.

Как раз в этот момент к дверям экстренного отделения, сверкая мигалками, подкатила машина скорой помощи.

— Где вы пропадали! Я вас обыскался! — Ю Ханбёль, притопывая от нетерпения, бросился к Довону.

Они сотни раз бывали в реанимациях, но там всегда было слишком шумно, чтобы сосредоточиться, а суета Ханбёля только добавляла головной боли. Довон положил ладонь на плечо напарника, мягко прерывая его поток слов.

Вокруг Вон Джонсопа, лежавшего без сознания, кипела работа. Медицинское оборудование, которое катили следом, красноречиво говорило о критическом состоянии пациента.

— Больной! Больной, как ваше имя? Слышите меня? Имя!

Спешно спустившиеся врачи окружили каталку. Один из них, слушая анамнез, который зачитывал ординатор, и на ходу разрезая одежду ножницами, поднял голову:

— Где профессор Чон Ынгю?

— Вызвали, он заканчивает операцию, будет минут через десять.

— Когда пациенту делали пересадку почки?

— В 202* году.

Среди хаоса приемного покоя лишь двое оставались безучастными зрителями: Рю Довон и Ю Ханбёль. Довон наблюдал за последними мгновениями жизни того, кто еще несколько часов назад читал речь со сцены.

«— Падайте, ломайтесь, рушьте всё... Это нормально...»

Довон не мог этого понять. Есть те, кто не может позволить себе упасть, даже если хочет. Те, для кого «сломаться» — непозволительная роскошь, а «разрушиться» — нечто невообразимое. Для тех, кто не может делать всё идеально, но обязан всё довести до конца, эти слова — самая жестокая насмешка. Одиночество можно скрыть, а последствия этой драмы — личное дело каждого. Но даже не разделяя этой позиции, он уважал чужое мнение.

Кем же был тот человек, о котором тосковал старик? Тот, кто не мог ни упасть, ни сломаться?

— Рю-саза. Душа начинает отделяться, — прошептал Ю Ханбёль.

Довон, задев краем одеяния молодого профессора, склонившегося над пациентом, сверился со временем в списке. До последнего вздоха старика оставалось 2 минуты 21 секунда.

Говорят, что нужно трижды выкликнуть имя покойного, чтобы пробудить его Душу и отделить её от тела, но Рю Довон никогда так не делал. Возможно, из-за долгой службы проводником на лайнере сухая процедура выкрикивания имен никак не ложилась ему на язык — это было единственное правило Ю Ханбёля, которое он систематически нарушал.

Если бы в законе было четко прописано «обязан», он бы подчинился, но сколько бы Довон ни искал, прямого указания не нашел, а потому продолжал упрямо гнуть свою линию. И вообще... Душа и так отделялась сама, когда приходил срок. Проблемы возникали только тогда, когда покойный начинал бунтовать или пытался сбежать, не желая идти в Реестр.

Шляпа-кат надета, халат Жнеца на плечах, лицо выбелено гримом. Люди и так прекрасно понимают, кто перед ними, — неужели нужно еще и имя выкрикивать в такой манере? Тем более что им всё равно вместе идти до самого причала.

По мере того как Душа Вон Джонсопа отделялась от плоти, она обретала объем, словно отливка, принимающая форму прозрачного слепка. Когда на месте пустых глазниц прорисовались черты лица, зрачки Души медленно шевельнулись и уставились на двух Жнецов перед собой. Довон отвесил вежливый поклон полностью отделившейся сущности.

— Здравствуйте, Вон Джонсоп-ним.

Ю Ханбёль приложил ладонь ко лбу — «опять он за своё». Вон Джонсоп пристально посмотрел на Довона, а затем обернулся на свое тело, над которым в тесном приемном покое бились профессора и медперсонал, проводя сердечно-легочную реанимацию. Врачи, обливаясь потом, сменяли друг друга, отчаянно борясь за его жизнь. Старик заложил руки за спину и снова повернулся к Довону.

— Значит, я помер?                 -

Довон медленно и утвердительно кивнул.

— Ха-ха. А ведь в сериале еще три серии не отснято... Как же быть-то? Пойду хоть режиссеру словечко замолвлю...

— Вам пора идти, уважаемый.

У мертвецов всегда было много просьб. Одни хотели напоследок увидеть лица родных, другие клялись, что «только на минутку, я не сбегу, правда, очень надо», третьи требовали сменить получателя страховки. Споры и даже рукопашные схватки в процессе конвоирования были обычным делом. Ю Ханбёль, стоя в трех шагах, внимательно наблюдал за последним покойником, которого они забирали вместе с Довоном.

— Нет, ну послушай, если я вот так внезапно умру, как же моя старуха? Старший сын в Америке, младший в командировке в Пхохане. Ей нельзя оставаться одной. Я должен хотя бы сказать…

— Уважаемый.

Довон с силой выделил каждую букву, обращаясь к Душе, которая уже пыталась выплыть наружу. От этого короткого, но властного оклика Душа Вон Джонсопа невольно вздрогнула и замерла. Ю Ханбёль вносил данные в Зеркало Кармы, попутно пересчитывая Жнецов, дежуривших в реанимации, — на случай, если понадобится помощь при задержании.

— Уважаемый. Вы ведь видели меня сегодня на церемонии.

Довон подошел к старику и мягко, но уверенно развернул его к себе. На соседней койке промокшие от пота врачи как раз начали процедуру констатации смерти. В Списках Мертвых напротив имени наверняка появилась отметка «завершено».

— Видел... Ты так похож на одного негодника, которого я знал, что я глаз не мог отвести... Всё смотрел и думал: сотри ты этот белый грим, и лицо будет один в один.

— Вот как. А я смотрел на вас.

Глазами он видел этого человека, но в мыслях рисовал Чха Минхёка. Довон не знал Вон Джонсопа лично. Неделю назад он впервые увидел его имя в Списках — и это всё. Но почему тогда, чем дольше он на него смотрел, тем отчетливее становилось чувство дежавю? Неужели просто воображение?

— Я и не знал, что ты Жнец... Думал, просто парень, похожий на того сорванца, вот и глядел…

Или этот человек всё же прячется где-то в закоулках его стертой памяти?

— О надо же. И кто же на меня так похож?

Поддерживая разговор, Довон естественным движением начал уводить покойного за собой. Тот непроизвольно коснулся своей груди.

— Эту почку мне пересадили лет десять назад... или уже четырнадцать-пятнадцать? До этого я долго лежал в реанимации. И представь себе, стоило мне прийти в себя, как первой новостью было не то, что операция прошла успешно, а то, что парень, с которым я говорил перед самым операционным залом... умер.

Проходя мимо череды машин скорой помощи к ближайшим Вратам, Довон внимательно следил за обстановкой. Из открытых дверей приемного покоя доносились отзвуки борьбы других Жнецов с упрямыми Душами. Час Крысы оправдывал свое имя: поток мертвецов был неиссякаем.

— Он оставил мне всего одно короткое сообщение. Написал: "Простите, что не успел сказать всего, что хотел". Пожелал мне здоровья. Боже мой, и это было его последнее слово! Я тогда был в таком шоке и отчаянии, что сознание потерял, так и не дождавшись, пока кислородную трубку вынут. Полдня как из реанимации вышел — и снова туда загремел. Пока я это сообщение читал, его уже и похоронить успели... Ну и как мне было после этого людям в глаза смотреть? Хотел бы я его за грудки тряхнуть, да не дотянешься теперь.

Просьбы сменились обидой, но это был классический сценарий, и Довон умело поддерживал диалог.

— Должно быть, это стало для вас тяжелым ударом.

— Молодой дурак сам взял и помер, а старику велел здравствовать. Есть ли на свете большая непочтительность? Скажи мне? Я ему столько всего наказывал, а он — паршивец — ни единого слова не послушал и ушел первым.

— Действительно, нехороший человек.

— Нехороший. Скверный. Но, глядя на твое лицо, я думаю — наверное, он сейчас там, в Аду, получает по заслугам. Оставить старика и уйти раньше срока — за такую дерзость полагается кара. Впрочем, зная его характер, он и наказание будет сносить молча. Да и пускай накажут — зато я его сейчас встречу. Разве нет?

По мере приближения к Вратам речь покойного становилась всё более бессвязной, а очертания Души — зыбкими. Это было обычным свойством недавно отделившихся Душ.

— Вы правы. Помните имя этого сорванца? Я провожу вас и обязательно поищу его, когда вернусь.

За этим разговором они незаметно подошли к Вратам. Пространство между соединенными порталами служило временным накопителем для Душ во время смены. Покойные не могли пройти сквозь Врата самостоятельно, а искажение пространства лишало их восприятия времени — идеальное место для ожидания. Довон подвел старика к проходу. И тут...

— Вон-и. Довон-и. Рю Довон-и.

В тот миг, когда он услышал свое имя, его тело словно обратилось в камень. Вон Джонсоп смотрел на него ясным, осознанным взглядом.

— Наш Довон-и.

«Этого не может быть».

— Ах ты негодник... Я же велел тебе есть досыта, бросить свою дурацкую привычку к бесконечной уборке и тренировкам, велел жить во что бы то ни стало... А ты в таком виде пришел за стариком?

«Этого не может быть. Почему он знает мое имя...»

— Вон-и. Ах ты паршивец.

Морщинистая рука покойного несильно ударила его по спине. Довон стоял как вкопанный, безропотно принимая удары. Сердце сначала замерло где-то в горле, а потом рухнуло вниз, забившись в бешеном, почти рыдающем ритме.

«Нет». Мертвец не может знать его имени. Довон пытался задавить бурю в груди рациональными доводами.

— Должен получить наказание. Молодой парень так ушел — конечно, за это положена кара. Ну что, негодник, теперь-то тебе хоть стало легче?

Это была встреча, которой не было в его памяти. И именно поэтому она стала еще более сокрушительной.

Синие искры в глазах Жнеца впились в лицо старика. Губы Довона дрогнули, и прежде чем он успел осознать или вспомнить, из его горла вырвалось обращение, которое он, должно быть, использовал много лет назад...

— ...Учитель...

Он не понимал почему, но стоило ему так назвать старика, как к горлу подступил ком невыносимой обиды и тоски. Довон до боли прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержаться, но не смог скрыть, как покраснели и повлажнели его глаза.

— Ой-ой-ой. Надо же. Умер я, а плачет тот, кто пришел меня забирать. Что ж ты творишь-то... Ох...

И смех старика окончательно перешел в плач.

✧✧✧

Плеск... Плеск...

Говорят, Токкэби проводят детство в колыбелях, пока не станут взрослыми. Может, и он сейчас лежит в такой колыбели? Чха Минхёк лежал на дне озера, ощущая неестественное спокойствие. Пузырьки воздуха, медленно поднимающиеся вверх, плавающие пряди волос, снующие вокруг рыбы...

Это был глубокий, беспробудный сон. Он опустился так низко, что далекий, приглушенный водой голос — «Генерал Чха-а-а, Генерал Чха-а-а» — едва достигал его сознания.

Минхёк уже опускался на дно этого озера когда-то давно. В тот день он прыгнул сюда добровольно, пытаясь забыть Рю Довона. Целую неделю он лежал здесь, прижавшись спиной к илистому дну, убивая время и едва дыша, словно мертвый. Он думал: вдруг это поможет Довону? Вдруг без него Духовный Глаз парня не откроется, и он сможет прожить обычную жизнь, занимаясь тем, чем хочет?

Ответом на всё было «нет». Все усилия Минхёка оказались тщетны: Духовный Глаз Довона открылся, а его короткая жизнь оборвалась слишком рано.

«Я хотел защитить его. Я просто хотел, чтобы ему было спокойно».

«Зря я тогда наплел ему про "сопровождение". Надо было во что бы то ни стало оставить его в живых, переть напролом, заставить делать всё, что он хочет...»

В черной воде внезапно вспыхнуло ярое пламя. Рыбы, делившиеся с Минхёком дыханием, в панике бросились к поверхности.

«Если он занимается тем, что любит — этого ведь должно быть достаточно? Почему на этом всё не заканчивается?»

Огонь, разрезающий воду, превратился в неугасающее пламя сожаления, охватившее всё тело Минхёка. Лунный свет, пробивавшийся сквозь толщу воды, ласково коснулся его разгоряченной кожи.

Он поднял тяжелую руку. Руку, в которой еще теплилась его пылающая энергия. Руку, которой касались губы и язык Довона. На тыльной стороне ладони, в самом конце этой испещренной шрамами руки, был след... оставленный Довоном.

Сами собой всплыли воспоминания о поцелуе, и в паху снова стало зудеть. Ему хотелось, как псу, вылизывать крепкие бедра Довона, впиваться в них зубами, покусывать и проникать всё глубже. И именно потому, что он до ужаса боялся этого — боялся, что может окончательно сломать его — он и сбежал сюда.

— ...Кх! Угх!

Минхёк внезапно почувствовал, что задыхается, и схватился за горло. Кто-то сдавливал его шею с той же силой, с какой он когда-то сдавливал шею Довона. Рю Довон тоже пробовал его душить, но то было действие, направленное на исцеление душевной травмы. Сила же, терзающая его сейчас, была несоизмерима выше. Конечности Минхёка забились в воде в попытке вырваться. Алая энергия заколыхалась, растворяясь в черной воде, словно призрачные ленты.

— Угх!

Сокрушительная мощь придавила Чха Минхёка. Перед глазами должна была быть лишь толща черной воды, в лучшем случае — заросли водорослей да стайки рыб, но всё тело окутала мутная завеса, преграждая обзор, и в тот же миг сила, сжимавшая горло, плавно ослабла.

— Кх... хы-у-у... фу-у.

Всплывшее было тело снова медленно пошло ко дну. Когда спина коснулась озерного ложа, энергия, разлетевшаяся во все стороны, вернулась и вонзилась обратно в плоть. От этой силы, циркулирующей от макушки до пят, нутро отозвалось тошнотой, но Минхёк изо всех сил подавил позыв.

— Зачем звал меня?

Раздался голос Владыки. Тот самый голос, что он слышал, когда ему даровали способности. Минхёк мучительно пытался ответить, но губы лишь беззвучно выпускали пузырьки воздуха.

— Минхёк. Ты заставляешь меня спрашивать дважды?

— Владыка, уж лучше убейте...

— К делу.

— Владыка, тут такое дело... Видно, я совсем тупоголовый, раз не гожусь для управления силой, которую вы мне даровали. Никогда прежде я не чувствовал себя таким беспомощным. Ощущаю себя никчемнее опавшего листа в Доричхоне, и от самого себя тошно, блять...

Духота. Он не так представлял себе эту аудиенцию. Минхёк заставил себя подняться. Ноги взбаламутили ил, превращая воду в мутную взвесь. В зрачках, устремленных к поверхности, вспыхнули искры.

Лунный свет стремительно приближался. Минхёк прибавил ходу. Колышущаяся гладь воды была уже перед самым носом.

— Пф-у-ха!

Стоило голове показаться над водой ближе к луне, как поднялся яростный каскад брызг. Вынырнув по пояс, Минхёк смахнул прилипшие к лицу волосы.

На песчаном берегу стоял Царь Ёнчхон.

Минхёк быстро поплыл к берегу. Коснувшись дна, он выскочил на песок.

— Доброго здравия, Владыка.

Для приветствия, прерываемого кашлем и выплевыванием воды, фраза была крайне неуместной. Взгляд Ёнчхона был полон ироничного изумления.

— Здравия?

— Ну, мы давно не виделись, надо же поприветствовать как полагается...

Ёнчхон, облаченный в парадную форму Мира Живых, сверху вниз смотрел на Минхёка, который преклонил колено на мокром песке, отдавая дань уважения.

— Значит, беспомощность тебя бесит?

Голос, слышимый в озере, не был галлюцинацией. Минхёк молча склонил голову.

— Это твоя первая слабость, и в будущем таких моментов будет без счета. И каждый раз ты будешь вести себя так же? И это Командир Воинов.

Шея вздрогнувшего Минхёка одеревенела. Ёнчхон поднял голову и впился взглядом в глаза подчиненного. Минхёк казался нестабильным и глубоко уязвимым, словно даже не осознавая, что умудряется сохранять рассудок и отвечать, пока в нем бушует пламя.

Перед коленопреклоненным Минхёком упал тяжелый длинный предмет. Его взгляд мгновенно узнал вещь. Рукоять в форме дракона, сжимающего жемчужину, красный корпус ножен... Его меч, первый дар Владыки, с которым он не виделся целых четыре года. Рука, перепачканная в песке, потянулась к оружию. Минхёк инстинктивно сжал рукоять. Даже спустя четыре года меч лег в ладонь как влитой. Оружие, по которому он так тосковал.

— Пронзи.

Минхёк сжал губы. Пусть Владыка выражался порой по-идиотски, но раз уж меч вернулся спустя столько времени, нужно было заново утвердить право владения. Он не человек — не умрет, а если и умрет — плевать. Командир Воинов не боится смерти.

— ...

...Нет. Оказалось, не плевать. Минхёк испытал настоящий шок от этой перемены в своем кредо, и рука, сжимавшая меч, задрожала.

Сама смерть его не пугала. Но если он умрет, Рю Довон останется один. До встречи с Довоном ему было всё равно, сколько раз это тело погибнет. Он бог. Даже если будет умирать и воскресать бесконечно, это лишь вопрос времени — он всё равно вернется на пост Командира.

Но. Но мысль о том, что на время его отсутствия Довон останется в одиночестве, привела его в ужас. Это мгновение стало безумно страшным. Он не мог представить Довона без себя даже на секунду. Всё то время, что Минхёк был заперт в Доричхоне, мучаясь от тошноты тысячи раз, он держался лишь потому, что пребывал с Довоном в одном мире.

Первобытный страх поглотил его. Ладонь на рукояти меча покрылась холодным потом.

— Что. Не можешь? — с усмешкой спросил Ёнчхон.

Минхёк застыл, не в силах даже стряхнуть песок, впившийся в скользкие руки.

— Владыка...

Владыка... Мне так страшно. Чувствовали ли вы когда-нибудь подобное по отношению к Профессору? Неужели любовь — это настолько страшно? Я не могу представить Довона без меня. Рю Довон, которого я не смогу защитить... Это, это невозможно, если рядом с ним буду не я, то это...

Ёнчхон заглянул в полные смятения глаза Минхёка.

— Именно поэтому.

Именно потому, что я знал, что с тобой это случится, я и поделился силой. Стань сильнее и задави в себе эту жалкую слабость.

Последняя фраза застряла в горле Минхёка так, что даже озерная гладь её не услышала. Ёнчхон почувствовал душный ветер, дующий издалека, и усмехнулся.

Сгустившаяся влага превращалась в плотный туман. Прямо перед лицом Владыки Ада. Безрассудно рассыпаясь и вновь плотно сжимаясь, туман возникал лишь с одной целью — защитить Чха Минхёка.

Непонятно было, кто кого защищает. Если выбирать между никчемным Командиром Гвардии, который сейчас хуже Жнеца пятого ранга, и дерзким мальчишкой, бросающим вызов...

— Тфу. Надо было Сокхо Командиром назначать.

Минхёк не мог пропустить столь оскорбительное замечание. В другой ситуации он бы вспыхнул и выдал свою коронную порцию дерзости в духе: «Владыка, ваша шутка зашла слишком далеко», но сейчас он замер.

Чха Минхёк узнал туман, который Ёнчхон развеял одним взмахом руки. В его памяти этого не было. И всё же он знал. Знал, что этот туман не раз накрывал его, когда он буйствовал, усмиряя его ярость.

Каждый раз, когда туман рассеивался, появлялся Рю Довон. Не Минхёк защищал Довона — Довон защищал Минхёка. Это он был тем, кто получал незаслуженную защиту.

«Ах...»

Минхёк закрыл рот рукой.

Все те дни, что он провел в глупом самодовольстве, думая, что управляет огнем, ударили по нему осознанием собственной никчемности.

Минхёк уже терял Рю Довона однажды. Это была его первая любовь. Боль от потери человека, с которым он разделил все свои первые чувства, привела его к беспомощности. Тот единственный провал превратился в навязчивую идею, в тревогу, что во второй раз он обязан защитить его любой ценой. Именно он, Минхёк, стал слабым из-за горечи первой утраты, но сам того не понимал.

Минхёк никогда не знал поражений. Рю Довон был его первой неудачей и одновременно — первым ответом.

Тот, кто сорвет с него кокон беспомощности; тот, кто спасет его, бьющегося в судорогах слабости; тот, кто успокоит его тревожное и испуганное сердце. Это всё — Рю Довон.

Зрачки то расширялись, то сужались, искры пламени то гасли, то вспыхивали, пока наконец в глазах не зажегся ясный свет пробуждения. Бушевавшая, неуправляемая энергия стабилизировалась.

Минхёк дрожащей рукой обнажил меч. С-с-с — демоническая сущность меча приветствовала хозяина после долгой разлуки, алое лезвие хищно блеснуло. Клинок, долго томившийся без дела, сверкал жаждой крови. Голова пошла кругом, нахлынула резкая боль. Боль осознания.

— А-а-а-а, ах...!

Обняв меч и свернувшись калачиком, Минхёк наконец изверг из себя всю накопившуюся горечь. Это не была обычная тошнота — он буквально выпускал наружу все затаенные чувства. Меч впитывал не только огненную энергию, блуждавшую в теле Минхёка, но и его скорбь.

— А-а-а-а!

Ёнчхон, оставив Минхёка, уже шел прочь и пересекал Врата. Рю Довон в одеянии Жнеца стоял в стороне, отдавая дань уважения. Он был спокоен, словно заранее знал, что Владыка придет именно сюда.

Ёнчхон прошел мимо, даже не взглянув на него, и бросил предупреждение еще до того, как Довон успел поздороваться:

— Ты. Еще раз самовольно вмешаешься в Линию смерти покойного — я лично разорву твое тело на куски.

Довон опустил глаза и сглотнул слюну. Его трюк с туманом для спасения студента мог сойти за невинную шалость перед Ю Ханбёлем, но перед лицом Царя Ёнчхона он даже не надеялся обмануть его актерской игрой.

Давление, исходившее от Владыки Ада, было таким, что даже от мимолетного присутствия тело пронзила боль, сковавшая движения. Довон молча принес извинения:

— Простите меня.

Когда он поднял голову, Ёнчхона уже не было. Довон прислушался, пытаясь определить расстояние до него. Прошло всего несколько секунд, но вокруг воцарилась полная тишина.

— Ха.

Видно, он всё-таки переволновался. Сердце бешено колотилось. Довон постучал кулаком по груди, но его взгляд был прикован к фигуре Минхёка вдали. Тот самый человек, который так яростно играл с ним в прятки, теперь сидел там, промокший до нитки и совершенно раздавленный.

Зная, что Минхёк говорит с Владыкой, Довон всё равно вызвал туман, боясь, что Командиру может грозить опасность. Это был разговор Владыки Ада и Командира Воинов — и какой-то Жнец пятого ранга совершил дерзкий поступок, рискуя жизнью. Поистине, наглость... Неслыханная наглость. Проще говоря, он действовал инстинктивно, не раздумывая. В каком-то смысле это было величайшее нарушение субординации в его жизни. И всё ради одного — желания увидеть Чха Минхёка.

Тот не выходил у него из головы. Даже назвав покойного Вон Джонсопа «Учителем» и расплакавшись, Довон в итоге первым делом бросился искать Минхёка. Отбросив в сторону смятение в душе, он почти прилетел в Доричхон, ведомый лишь звуком тяжелого дыхания Минхёка в своих ушах.

Он раскрыл ладонь, которой бил себя по груди — она была влажной от пота.

Почему? Глядя на Минхёка, прижимающего к себе меч и сокрушенного горем, в голове внезапно всплыло слово «любовь».

Рю Довон опустил похолодевшую руку.

✧✧✧

Списки мертвых, собранные Жнецами, первым делом проходят проверку у их начальника, Ли Чонъюна, после чего финальный вариант ложится на стол Ким Сокхо. В процессе Ли Чонъюн тщательно сверяет поданные списки с тремя типами Реестров, определенными в Зале Суда, чтобы скрупулезно выявить любые ошибки в записях или пропущенных усопших.

Окончательный вариант за подписью Ким Сокхо отправляется на полки Архива документов. Поскольку это означает, что на бумагах стоит печать Царя Ёнчхона, любые ошибки были категорически недопустимы.

Повторяя эту работу изо дня в день, Ким Сокхо превратил свой разум в некое подобие «Энциклопедии мертвых», но в последнее время, из-за того что он присматривал за Чха Минхёком в Доричхоне, дела поднакопились, и страницы в его внутренней энциклопедии изрядно перепутались.

Заглянув в офис административного агентства «Сониль» (широко известного как просто «Офис») в Мире Живых, чтобы разгрести завалы, Ким Сокхо вдруг замер, пробегая взглядом по именам в Реестре Перерождений.

— Опа?

Рука с печатью замерла, описывая в воздухе круг.

Он еще раз проверил обложку раскрытого Реестра Перерождений. Решив убедиться, что зрение его не подводит, он заглянул и в Реестр Исчезновения.

— Хм-м-м. Вон Джонсоп, значит...

Пока он смаковал имя, в его голове зашелестели страницы той самой перепутанной энциклопедии. Добродушный старик, который всю жизнь проработал актером и стал примером для подражания младшим коллегам. А еще — тот самый человек, которого нынешний Жнец пятого ранга Рю Довон почитал как Учителя, когда был человеком.

Причиной его смерти значилась болезнь. Самая обычная, заурядная причина.

Ким Сокхо почесал щеку. Для него и других сотрудников Реестра это была просто работа, но в Мире Живых скоропостижная смерть Вон Джонсопа, которого называли народным артистом, сразу после наступления Нового года станет настоящим шоком.

Не нужно ходить далеко — так же было и в день, когда Рю Довон пересек Линию смерти. Горе бесчисленного множества людей и пустые слухи, передававшиеся из уст в уста, сплетались в такой тугой клубок, что у наблюдателя со стороны это вызывало одновременно и тоску, и разочарование.

И чего все так шумят?

Для самого мертвеца смерть — это состояние, лишенное всяких мелочных смыслов. Есть только факт кончины, а смыслом её наделяют лишь те, кто остался в живых.

Насколько Ким Сокхо помнил, Вон Джонсоп был для Рю Довона духовным наставником, и то, что его имя уже значится в Реестре Перерождений, вызывало удивление. Время и впрямь летит быстро. Хотя, казалось бы, только вчера Рю Довон был назначен стажером, а уже дослужился до пятого ранга.

В Реестр Перерождений заносят имена тех, кто не съежился от страха перед огромным Зеркалом Кармы в Зале Суда, а стоял перед ним достойно. Это означало, что при жизни человек не причинял вреда другим, жил честно и правильно. Проведя кончиками пальцев по записи, Сокхо считал путь, по которому была забрана Душа. Раздался тихий горестный вздох.

— Ох, надо же...

Ученик забрал учителя. Как же так вышло?

Обхватив одно предплечье рукой, Ким Сокхо другой рукой задумчиво потер переносицу. Иногда это бывало простым совпадением, но чаще всего — испытанием, замаскированным под случайность. Дрогнет ли Жнец, не имеющий памяти, от эмоций покойного? Не дрогнет? Или дрогнет, но сумеет скрыть? В первом случае — трагедия, в двух других — сохранение статус-кво.

Ли Чонъюн обожал испытывать «своих» Жнецов подобным образом. Заставлять их лично забирать тех, с кем у них была самая крепкая связь при жизни. В случае с Довоном это был Учитель, но часто использовали членов семьи или лучших друзей. Из-за этого многие Жнецы оказывались во власти воспоминаний о прошлой жизни, и немало было тех, чью память стирали повторно и отправляли на Поля Наказаний.

Ким Сокхо считал Ли Чонъюна хорошим командиром и потрясающим красавцем, но он прекрасно понимал Чха Минхёка, который в открытую ненавидел его, называя «лисьим отродьем».

Раз Вон Джонсоп уже в Реестре, а Рю Довон продолжает работать в Мире Живых, значит, испытание Ли Чонъюна пройдено. А раз никаких дополнительных отчетов не поступало, значит, всё прошло гладко.

Сокхо опустил взгляд на следующую строчку. Если бы Рю Довона не отобрали в кандидаты в Жнецы и он встретил бы обычную смерть, его имя тоже красовалось бы в Реестре Перерождений. Он бы не страдал после смерти, а просто начал новую, чистую жизнь. Но тогда Чха Минхёк превратился бы в еще более жалкое отребье, чем сейчас.

...Ну и ну. Трудно принимать чью-то сторону, когда речь идет о «своих». Но что поделать? Хоть Минхёк и невыносим, они прожили бок о бок целую вечность.

Перед глазами Сокхо пронеслась его собственная жизнь, зажатая между Владыкой, у которого нет ни капли совести, и Чха Минхёком, который не только лишен такта, но еще и непроходимо дремуч.

— Охо-хо.

Снова вырвался стон. Это не было преувеличением — безопасность Реестра держалась исключительно на его усердии. Разве это не важнейшая должность? Покачав головой, Ким Сокхо погрузился в работу. Нужно было закончить поскорее и навестить Чха Минхёка.

Когда спустя долгое время он поднял голову, за окном уже сгущались сумерки. Убрав печать Царя Ёнчхона в сейф, Ким Сокхо сладко потянулся.

— Кха-а-а. Закончил.

Собрав бумаги в стопку и зажав их под мышкой, он закрыл офис — четыре дверных замка запищали и щелкнули один за другим. Дойдя быстрой походкой до входа на гору Мугван и ловко перемахнув через ограждение, Ким Сокхо пробормотал себе под нос:

— ...Стоит ли сказать об этом генералу Чха?

Чха Минхёк, который буквально дышать не давал Рю Довону, опекая его, был благосклонен лишь к одному человеку — Вон Джонсопу. Он был готов испепелить взглядом любого, кто приближался к Довону, но Вон Джонсопа он терпел. Наверное, потому что видел, как сильно Довон полагается на него и уважает.

Но это имело смысл, пока Довон был жив. Без привязки к Довону покойный Вон Джонсоп — всего лишь «Человек №1»... Но с другой стороны, Рю Довон, став Жнецом, лично проводил его, так не стоит ли об этом упомянуть?

То так, то эдак — как же будет правильно? Голова шла кругом.

Пока он размышлял о том, как лучше поступить ради этого прохиндея Минхёка, он добрался до Реестра. Первым делом заскочив в Архив, Ким Сокхо разложил принесенные документы и, выйдя наружу, окликнул пролетавшую над головой Красную Птицу.

— Кар-р-р! — птица возмущенно закричала, мол, у меня свои дела, чего зовешь? В Реестре этих птиц тьма, и у каждой характер — точная копия Чха Минхёка, такие же своенравные.

— Прости, прости. Очень надо. Подбрось только до Доричхона.

Кстати, в отличие от Минхёка, с Красными Птицами можно было договориться, если говорить ласково. Птица подхватила Ким Сокхо на спину и взмыла в небо.

Вскоре они приземлились в Доричхоне. Соскользнув с огромной птичьей спины, Ким Сокхо недоуменно наклонил голову, пораженный подозрительной тишиной.

— А?.. Почему так тихо, будто здесь никого нет?

Он медленно пошел вглубь леса, окликая Минхёка:

— Генерал Чха! Я пришел!

Никаких признаков Минхёка, который должен был либо лежать где-то в обмороке, либо ворчать «чего опять приперся». Дойдя до самых дальних зарослей, где находились Врата Восьмого Ада, известные лишь немногим, Ким Сокхо в тревоге оглянулся на пройденный путь.

Минхёка нигде не было.

Его шаг перешел в бег. Топ-топ-топ! Ким Сокхо носился по всему лесу, прочесывая каждый куст.

— Генерал Чха! Генерал Чха, ты где?!

Он кричал во всё горло, но в ответ слышал только клекот Красных Птиц. Резко остановившись и задумавшись, Ким Сокхо бросился в сторону озера. Ему вспомнилось, как раньше Минхёк, решив расстаться с Рю Довоном, целую неделю провел на дне, убивая время. Но вместо того чтобы сидеть на песке и сокрушаться, как в прошлый раз, Ким Сокхо с разбегу плюхнулся в воду.

Буль-буль-буль...

Его крики «Чха Минхёк!» захлебнулись в воде. Ким Сокхо, широко раскрыв глаза, отчаянно поплыл к самому дну. Проплывавшие мимо рыбы облепили его, делясь дыханием. Он обыскал весь Доричхон, и озеро было последним местом. Если его нет и здесь, значит, Чха Минхёк покинул это место. Проблема была в том, что приказа от Владыуи не поступало, а значит, действия Минхёка приравнивались к побегу из-под стражи.

С помощью рыб Ким Сокхо наконец опустился на дно. Изо рта наперегонки вылетали пузырьки воздуха.

«Пожалуйста, пожалуйста, будь здесь».

Наверное, он пробормотал это про себя. Лихорадочно проплыв несколько кругов по огромному озерному дну, Ким Сокхо бессильно обмяк. Чха Минхёка не было нигде.

Изможденное тело медленно поплыло к поверхности.

— Пфу-у, кхе-кхе!

Выплевывая воду и утирая лицо, Ким Сокхо в смятении смотрел на колышущийся лес Доричхона, не веря в происходящее.

— Без Зеркала Кармы... о чем он только думал, серьезно?!

Чха Минхёк покинул Доричхон. Без чьего-либо разрешения он своими ногами вышел из этой прекрасной тюрьмы, полной жизни.

Выплыв на берег, промокший до нитки Ким Сокхо рухнул на песок. Сил после заплыва совсем не осталось. Тяжело дыша и глядя на сияние луны в темно-красном небе, он поначалу думал, не сообщить ли об этом Рю Довону и не спросить ли, знает ли тот, где Минхёк... Но в итоге даже у доброго Ким Сокхо лопнуло терпение.

— Да ну его. Пусть этот гуляка делает что хочет.

Это определенно был самый сильный гнев в его жизни.

Глава 5

Выходных нет, как нет и времени на передышку. Довон уже сбился со счета, сколько дней он живет по законам этого мира, где солнце послушно встает и садится. После того как они разошлись с Ю Ханбёлем и он стал работать в одиночку, на душе стало спокойнее, но тело изнывало от усталости. Сняв шляпу-кат и положив её на перила, Рю Довон провел ладонью по лицу, свободному от белого грима.

Он перестал белиться сразу, как только начал ходить один. Виной тому был образ Вон Джонсопа — покойного, который сейчас проходил надлежащие процедуры в Реестре Перерождений и никак не шел у Довона из головы.

Назвать совершенно незнакомого покойника «Учителем» и почувствовать, как к горлу подступает ком... Если бы он не сдерживался изо всех сил, то наверняка разрыдался бы прямо перед ним. Довон понимал, что рано или поздно в работе случится какой-то сбой, но не ожидал, что сердце дрогнет так скоро.

Это было сложное чувство, которое он не мог открыть ни одной живой душе. С одной стороны, это был уникальный опыт, и стоило бы просто сделать выводы и идти дальше, но с другой — его терзала тревога: а что, если это повторится?

Даже проводив покойного до причала реки Самдочхон, Довон не смог сразу уйти. Он до самого конца смотрел, как старик под руководством Юн Хэпхёна поднимается на борт лайнера. «Учитель. Учитель. Учитель», — Довон без конца шептал это обращение, одновременно бесконечно чужое и до боли знакомое.

Когда лайнер дал прощальный гудок, Жнец проводил его почтительным поклоном. Но и после этого на сердце не полегчало, и он оставался у реки, пока не начала прибывать вторая волна мертвецов. Река Самдочхон, покинутая отдыхающими Жнецами, катила свои волны так же ровно и безучастно — без сожалений и без обид.

«— Наш Довон-и».

Покойный, который так пристально смотрел на него, называл по имени и хлопал по спине, то и дело всплывал в памяти. Ощущения были настолько странными, что Довон не мог разобрать, где правда, а где ложь.

Очевидным было лишь одно: он совершил ошибку. Нельзя было поддаваться эмоциям. Даже если они были связаны в прошлом, перед лицом смерти он не имел права показывать слабость.

Это была горькая ошибка. Чтобы не допустить её вновь, Довон первым делом отказался от грима. Он больше не хотел слышать от мертвецов комментарии вроде: «Сотри ты этот белый грим, и будешь вылитый тот сорванец».

Уж лучше встречать их с настоящим лицом и, если кто-то скажет: «А ведь я тебя знаю!», холодно отрезать «нет». На самом деле, несколько покойников уже спрашивали его, не был ли он раньше знаменитостью, но он попросту игнорировал их, сосредоточившись на конвоировании.

Благодаря такому рвению, приказ Ли Чонъюна — наказание в виде «тысячи Душ» — уже почти был выполнен. Довон всё еще не был согласен с мнением Командира, что забрать сотню Душ разом легче, чем в одиночку расправиться с шестнадцатью злыми духами. Но постоянная занятость помогала ни о чем не думать, и в этом было единственное спасение. Гоняясь за цифрами в списке, он пытался забыть и Вон Джонсопа, и...

Довон погрузился в раздумья. Само мышление стало для него пыткой. Он платил цену за всё, что видел и слышал за последнее время.

Сцена у Врат Доричхона — разговор Царя Ёнчхона и Чха Минхёка — потрясла его куда сильнее, чем собственные слезы перед покойным. Нет, это был не разговор. Это был крик души Минхёка, его агония. Вид Минхёка, который в муках прижимал к себе меч, встревожил Довона больше всего, что он видел в Доричхоне до сих пор. Прежние переживания из-за эрекции теперь казались просто смешными.

«Что его так мучило? Могу ли я чем-то помочь? И почему я, глядя на него тогда, подумал именно о любви?»

Довон мог бесстрастно забирать других покойников лишь потому, что все свои чувства он без остатка отдавал Чха Минхёку. Он больше не сочувствовал историям мертвецов, не смотрел на них с жалостью и не колебался. Зато он жалел Минхёка, сопереживал ему и до боли хотел его утешить.

Любовь, о которой он подумал вскользь, оказалась слишком сложной штукой. К мертвецам он испытывал запутанный клубок эмоций, но Минхёк терзал его совершенно иным чувством. Если смятение перед покойными было вызвано непонятной узнаваемостью, то Минхёк вносил хаос своей обжигающей, подобно пламени, привязанностью.

Если эта сложная привязанность в итоге сводится к любви, нужно было трезво оценить — не было ли это решение принято под влиянием момента и импульсивных чувств. Поэтому Довон еще яростнее вцепился в работу. Он летел ветром туда, где намечалась смерть. В итоге тысяча Душ, которую они с Ханбёлем не могли собрать и за две недели, за пять дней сократилась до 992. Осталось восемь человек — те самые люди, что сейчас беззаботно резвятся на замерзшем водохранилище неподалеку — и наказание будет окончено.

Довон сидел на перилах крыши заброшенного здания у берега, наблюдая за ситуацией. Люди, проигнорировав запрещающий знак на въезде, открыли багажник микроавтобуса и вовсю готовили еду.

— Мам, можно мне там на коньках покататься?

— Там? Вроде замерзло... А лед крепкий?

— В такую-то погоду — конечно! Джунён, пойдем с папой.

— Только далеко не уходите. Катайтесь рядом.

— Окей!

— Чиун, ты тоже иди с дядей покатайся.

Несколько детей и один взрослый спустились по каменным ступеням на лед и начали скользить, забавно шаркая подошвами.

Довон смотрел на них, не подозревающих о грядущем, и открыл Список мёртвых. Он впервые забирал восьмерых разом, но... что ж, он справится. Единственным, кто заставлял его чувствовать «сложность», был Чха Минхёк. Всё остальное было лишь вопросом физических усилий.

— Мам! Иди тоже к нам!

— Маме нужно закончить здесь. Играйте осторожно!

— Эй, что с моим маршмэллоу?!

Видно, зефирка на палочке загорелась. Семья собралась в кружок, дуя на неё и весело хохоча. Глаза Довона, безучастно следившие за огоньком на сладости, дрогнули.

Огонь... Глядя на него, Довон неизбежно вспоминал Минхёка.

Как он там? Не злится ли на него за то, что Довон бросил его в лесу и сбежал? Теперь он не мог относиться к Минхёку легкомысленно. Головная боль, которая так долго его мучила, по мере сближения с Минхёком то затихала, то вновь пронзала виски. Это была боль от невозможности перестать о нем думать.

Довон попытался выстроить в голове карту, чтобы понять, насколько тесно они связаны.

Всё началось с того, что в прошлом они были любовниками. Насколько сильно он любил Минхёка? Сейчас он был готов поверить даже в то, что причиной его смерти стал сам Минхёк. Что он любил его так сильно, что в буквальном смысле умер от этого.

«Ах... Ну почему ты заставляешь меня так беспокоиться».

Стоит лишь на миг отвлечься, как хочется со всех ног бежать к нему. Если

разобраться, Минхёк ведь ничего особенного и не делал. Всё их плотское

общение свелось к тому, что Минхёк в облике другого человека душил его, да к поцелую с неловким петтингом. И последнее было лишь следствием хитрого плана Довона, так что нельзя сказать, что это была чистая воля Минхёка.

«Черт». Он правда не хотел так изнывать, но не мог остановиться. Нужно было остаться с ним, пока он не придет в себя. Он хотел снова поцеловать его. Довон до безумия хотел поцеловать его снова.

「Довон-саза?」

В этот момент на Зеркале Кармы всплыло уведомление о вызове. «...Точно, сейчас рабочее время». Видно, он расслабился из-за того, что конец наказания уже близок. Стряхнув лишние мысли тяжелым вздохом, Довон покосился на восемь красных строк в списке и снова достал Зеркало. К его удивлению, вызывал не Ли Чонъюн, а Командир Стратегов Ким Сокхо.

...Кстати, он ведь обещал попить с ним чаю. Совсем вылетело из головы.

— Слушаю, Командир Стратегов. Жнец пятого ранга Рю Довон на связи.

— [Довон-саза, вы сейчас в Мире Живых?]

Странный вопрос. Сокхо ведь дружит с Командиром Жнецов, неужели тот не сказал? Среди Жнецов уже все уши прожужжали о том, что Довон отрабатывает наказание.

— Да, это так.

Довон переводил взгляд с зеркала, из которого доносился голос, на водохранилище, где вот-вот должна была разыграться трагедия. Он поправил шляпу на голове. Семья, не замечая тонких трещин на льду, весело прыгала и смеялась, их лица раскраснелись от холода. Запах жареного мяса и дым долетали даже до крыши.

...С ума сойти. Стоит увидеть искорку огня, как тут же перед глазами встает Минхёк. Он выкраивал каждую минуту, чтобы быть рядом с ним, но с тех пор, как Минхёк начал его избегать, они не виделись. Последний раз — пять дней назад, когда он наблюдал за ним издалека… За эти пять дней... сжег ли он лес снова? Ведь некому было его сдерживать...

— [Командир Воинов сейчас, скорее всего, в Мире Живых].

Довон, спрыгнувший с крыши и мягко приземлившийся, нахмурился.

— Что?

Трагедия случилась в одно мгновение.

Хрусть! — лед разошелся, и ребенок, оступившись, прежде чем его успели подхватить, провалился в полынью. Красные строчки в списке мертвых одновременно замигали.

— А-а! Угх! Па... пап... буль... пфу-у!

Мальчик, отчаянно барахтаясь, спустя несколько секунд скрылся под водой.

— Джунён-а!

Отец ребенка, не раздумывая ни секунды, бросился в ледяную воду, чтобы спасти сына.

— Нет, папа! Папа, не надо!

Другой ребенок, подбежав, вцепился в руку отца, державшегося за край льдины, и зарыдал. Пальцы, едва удерживающиеся за скользкий лед, со скрежетом сорвались.

— Джунсон-а, папа... кх... спасет Джунёна... хрусть...

— Хёджин! Звони в 119! Быстро!

— Папа-а-а!

Ледяная бездна поглотила его. Смех, звучавший на льду, канул в глубину, сменившись волнами трагедии. Остальные члены семьи, жарившие мясо, в панике бросились к полынье. Довон уже стоял посреди водохранилища, удерживая Душу мальчика, которая отделилась первой.

— Пусти-и! Я хочу к папе-е!

— Что вы имеете в виду? Как это — Командир Воинов в Мире Живых?

Рю Довон, мертвой хваткой вцепившись в Душу хнычущего ребенка, стиснул зубы и задал вопрос, от которого Зеркало Кармы ярко вспыхнуло. На водохранилище, из-за того что на тонкий лед навалилось слишком много людей сразу, раздался оглушительный треск — по поверхности пошли глубокие ломаные трещины.

— [Ха-а. Довон-саза, простите, что беспокою в такой час. Но если встретите генерала Чха в Мире Живых, передайте ему пару слов. И учтите — в начале обязательно должно быть ругательство...]

Сквозь помехи послышался преисполненный смирения голос Ким Сокхо. Довон убрал Зеркало, не дослушав. Его лицо превратилось в каменную маску. Он жестом подозвал отца ребенка, чья Душа к этому времени уже отделилась и всплыла.

— Ребенок у меня, идите сюда.

Однако отец, увидев Довона в его шляпе-кате и черном традиционном халате, замер в нерешительности, не смея подойти. Очертания его лица, уже обретшие четкость, в смятении обратились к людям, у которых на льду творился настоящий хаос. Затем, увидев ребенка в руках Довона, Душа мужчины потемнела.

— У... умер... Наш Джунён, мой малыш умер...!

Состояние покойного стало критическим. Мертвецы с такими резкими перепадами эмоций нередко пускаются в драку или пускаются в бега, но иногда они выбирают путь саморазрушения. В данной ситуации, например...

[Хи-хи-хи]

[Вкусный запах, вкусно пахнет, вкусно!]

...Они могли отдать себя на растерзание водным демонам — сугви, которые сползались на запах утопленников.

Под их ногами, подо льдом, уже копошились полчища сугви. Довон каждой клеточкой своих ступней, сквозь подошвы матерчатых туфель чувствовал, как демоны вгрызаются острыми зубами в лед, пытаясь прорваться наружу. Там, у кромки разломов, сугви наверняка было еще больше.

Каким бы выдающимся ни был Жнец, он не сможет в одиночку справиться с таким количеством водных демонов. Довон, оценив обстановку, снова достал Зеркало Кармы. Вызывать обычных Жнецов, не имеющих права касаться злых духов, не было смысла — нужны были Чхаса или Воины. Наверное, Пак Чжину где-то неподалеку...

— Джунён, Джунён-а! Джунён, малыш мой! Ты в порядке?

Нет. Сугви было слишком много — один Чхаса не справится.

— Говорит Жнец пятого ранга Рю Довон. Объявляю экстренную тревогу. Текущее местоположение: водохранилище Идон-мён города Уян-си провинции Кёнгидо. Нашествие водных демонов. Повторяю, текущее местоположение: провинция Кёнгидо, город Уян...

Отправив вызов Воинам, Довон обернулся.

— Папа-а-а!

Душа отца то становилась прозрачной, то темнела, то возвращалась к исходному цвету. Глухие удары тел сугви о лед отдавались прямо под ногами. Смерть остальных потенциальных покойников была лишь вопросом времени. Лед с треском расходился под натиском демонов.

Довон отпустил Душу мальчика. Ребенок бросился к отцу, и тот крепко прижал его к себе, заходясь в рыданиях. Это был душераздирающий плач мертвеца. Впавший в прострацию отец, баюкая ребенка, двинулся прямо к краю разлома.

— Остановитесь.

От властного приказа движения отца, собиравшегося вернуться к семье вместе с ребенком, словно застыли. Его пустые глаза медленно обратились к небу.

Наполз густой туман. Капли дождя, сливаясь воедино, превращались в белую мутную завесу, которая шаг за шагом начала придавливать всё вокруг своей массой.

Хрусть, крак! Тудух, дух, ду-ду-дух!

Под давлением тумана лед водохранилища начал взрываться со страшным грохотом. Этот туман не должен был предотвратить их смерть. Он был создан для того, чтобы ослепить водных демонов и не дать им поглотить души.

— А-а-а, спасите! Помогите!

— Х-х-х... х-х...

— Дорогой, не сдавайся! Хватайся за лед и вылезай!

— Позвоните в 119, кхе-пфу!

Люди, не продержавшись и минуты, начали уходить под воду. Довон обнажил меч и бросился на сугви, которые уже кинулись к отделяющимся одну за другой Душам. Мостки, вмерзшие в лед, со скрипом повернулись.

[Хи-и-и, будет вкусно!]

[Вкусно! Вкусно! Вкусно!]

[Вкусно!]

Сугви, обрадованные тем, что лед окончательно разбился, широко разевали пасти и шли в атаку.

— А-а-а! Спасите! Здесь есть кто-нибудь?!

— А-а-а, прочь! Прочь от меня!

Мертвецы, еще не осознавшие своей гибели, истошно кричали, моля помощи. Жуткие вопли усопших и приглушенное бормотание демонов слились воедино, превращая тихое водохранилище в сущий ад.

Туман, созданный Довоном, опускался на головы сугви всякий раз, когда те высовывались из воды, словно сдавливая им шеи.

[Кха-кха-кха!]

[Хр-р, хр-р...]

Лезвие меча Довона пронзало туман, отсекая головы демонов. Черная слизь летела во все стороны. Те сугви, что в полной слепоте озирались по сторонам, тоже лишались голов. Довон пинком отшвыривал катящиеся черепа в воду и, хватая дрожащих мертвецов за загривки, отбрасывал их в сторону. Сейчас было не до вежливых проводов.

— Спасите... спасите меня...

Он вытянул покойника, едва державшегося за край льдины, и тоже отшвырнул подальше. Сосчитал: семь. Где еще один? А, вот он. Отрубив лапы, пытавшиеся обвить его голень, Довон рванул к последнему мертвецу, которого сугви уже наполовину затянул в пасть, вырвал его ноги и снес голову твари.

Демонов было слишком много. Даже в таком глухом месте быстрые Воины должны были уже появиться, но от них не было ни слуху ни духу. Времени на то, чтобы спокойно достать Зеркало, не оставалось. Довон рубил шеи сугви, цеплявшихся за его ноги и кусавших за бедра, и кричал:

— Говорит Жнец 5-го ранга Рю Довон! Нахожусь на водохранилище Идон в Идон-мёне города Уян-си! Где вы?!

Зеркало Кармы, вылетевшее из-под халата, яростно мерцало. На бедре болталась отрубленная голова сугви. Когда он оторвал её, из глубокой раны на ноге хлынула кровь.

— Угх...!

Черт... Она заживёт за несколько минут, но он бы солгал, если бы сказал, что это не больно. Место укуса нещадно пекло. Он как раз собирался обернуться, даже не успев обработать рану, как вдруг...

[Хи-и. Приве-ет?]

[Привет? Привет?]

[Привет, привет, привет!]

[Приве-е-ет!]

Пирамида из сугви, карабкавшихся по скользким телам своих погибающих сородичей, причудливо скалилась, глядя на Довона. Некоторые уже пускали слюни на его раненое бедро, скрытое под жнеческим одеянием. Множество глазных яблок, бесчисленные пальцы, длинные высунутые языки... А за ними — толпы демонов, окруживших мертвецов.

Довон невольно отступил.

Он уже видел нечто подобное.

Где же он сталкивался с такой ситуацией?

Пальцы на рукояти меча на миг расслабились и снова сжались. Довон медленно моргнул, пытаясь осознать происходящее.

Тот день, когда шел сильный дождь. Тот день, когда он, прегражденный безликими воинами, слушал хор подобных тварей.

[Довон-а, Довон-а, Довон-а, Довон-а!]

Мужчина, ползущий к нему и выкрикивающий его имя, зловещий вой демонов, рвущийся из его глотки, струи дождя и холодный мокрый асфальт...

По реке Самдочхон мы плывём, греби, греби…

Мрачный погребальный гимн, разносившийся над асфальтовым адом, осколками воспоминаний ворвался в этот хаос. Довон узнал то место. Именно там он получил дар управлять туманом. Тот ползущий человек, безликие воины, плач и стоны демонов...

Постепенно... его шаг сменился бегом по направлению к покойникам, которые то и дело меняли цвет от ужаса.

Полы дурумаги, забрызганные черной слизью, тяжело развевались на ветру. Кончик меча со скрежетом прочертил полосу по колотому льду и взмыл в воздух. Довон оттолкнулся одной ногой, взлетая над поверхностью. Пальцы на рукояти сменили хват, мышцы предплечья напряглись. Движение для решающего удара.

Но еще быстрее вверх взметнулось пламя. В синие глаза Довона, сжимавшего меч до хруста в сухожилиях, ворвались всполохи алого огня. Внутри него поднялась волна горячего восторга.

Пламя, бежавшее по его пути еще стремительнее, чем он сам, обернулось головой дракона и приготовилось поглотить сугви, окруживших мертвецов. Наконец-то к нему вернулось воспоминание о жаре, опаляющем кожу.

Довон знал хозяина этого пламени.

— Кья-а-а!

— А-а! Что это?! Прочь! Уйдите!

— А-а-а, а-а, а...!

Крики принадлежали мертвецам. Сугви же, не успев даже пикнуть, были сожраны огнем. Довон, тяжело дыша, огляделся по сторонам, не выпуская меча. Пламя, разрезавшее тьму над водохранилищем, испепелило всю ораву демонов, оставив после себя лишь пепел.

Ш-ш-ш... ш-ш.

Огонь, уничтоживший тварей, которые едва не погубили восемь Душ, исчез так же внезапно, как и появился, и лишь ветер вслед за ним пропел свою свистящую песню. Сердце колотилось как сумасшедшее. Всё произошло так быстро, что мозгу требовалось время, чтобы переварить случившееся. Словно он одновременно бежал и по далекому сну, и по реальности.

— Фу-у...

Слизь сугви стекала с его одежды тяжелыми каплями. Довон изо всех сил пытался выровнять дыхание. Слизь на льду не таяла, собираясь черными лужами. Это была работа для Жнецов. Довон поймал в воздухе сияющее Зеркало Кармы.

— Говорит Жнец пятого ранга Рю Довон. Всем Жнецам 4-го ранга и ниже — собраться в данной точке для зачистки.

Обычно он справлялся сам, но колотый лед водохранилища был сплошь покрыт черной жижей, похожей на мазут. Бедро пронзило острой болью. Он равнодушно постучал кулаком по груди, усмиряя бешеное сердцебиение.

Скрип, скрип — мостки медленно покачивались, ударяясь о льдины.

— У-у-у, спасите… кх-х… спасите, пожалуйста, у-у-у.

— Я больше никогда, никогда так не буду. Слышите?

Рю Довон крепко зажмурился, а затем снова открыл глаза и пересчитал Души, которые, сложив руки, истошно молили о пощаде. Ровно восемь. Если он сопроводит их сейчас, его наказание наконец-то будет окончено.

Если бы не то пламя, он не смог бы забрать всех восьмерых.

Сомнений в том, кто пришел на помощь, не возникло. Насколько знал Довон, лишь один человек — или существо — во всех мирах так виртуозно управлял пламенем. Он максимально обострил слух, впитывая каждый шорох у водохранилища: монотонный гул природы, далекий щебет птиц, едва уловимый треск тающего под туманом льда, всплеск рыбы, вынырнувшей глотнуть воздуха... И то, как плавно скользит по воде рыбацкие мостки.

Вдалеке, словно притягиваемая невидимой нитью, к ним приближались мостки с синей крышей — под цвет сияющих глаз Довона. Он медленно убрал меч в ножны, не сводя глаз с приближающейся тени. Дрожащие взгляды мертвецов тоже устремились туда.

С негромким хрустом, сминая и круша ледяную крошку, мостки причалили. На них, небрежно присев на корточки, кто-то сидел. Довон тыльной стороной ладони вытер с лица едкую слизь водяного демона и замер.

Он вспомнил слова Ким Сокхо. Командир Стратегов тогда сказал, что официально разрешает Довону высказать Чха Минхёку всё, что он о нем думает, и не скупиться на ругательства, если они встретятся в Мире Живых.

Довон с трудом сглотнул. Во рту разлился тошнотворный привкус железа. Только сейчас он осознал, в каком плачевном состоянии находится. И если раненые бедра под темным одеянием Жнеца были незаметны, то на руке, которой он только что коснулся лица, остались бледные разводы чужой крови.

«Что, если я выгляжу ужасно? Мы так долго не виделись... Нельзя, чтобы он запомнил меня таким».

Но порыв отмыться в ледяной воде так и не наступил. Довон стоял неподвижно, завороженно глядя, как Чха Минхёк медленно поднимается во весь рост. Тот перекатывал во рту леденец, отчего одна щека смешно оттопыривалась. Заметив взгляд Довона, Минхёк перкатил конфету на другую сторону и кривовато усмехнулся.

— Еще чуть-чуть, и я бы ненароком превратил тебя в водяного демона.

На нем была современная одежда Мира Живых — такая же, какую носили Пак Чжину или Ё Ынха, — но сидела она на нем на редкость небрежно. Полуобгоревшее пальто валялось прямо под ногами на досках, а рукава рубашки были закатаны до локтей, обнажая предплечья. На мощных мышцах не осталось живого места от шрамов.

Мог ли Довон предположить, что их встреча произойдет именно здесь и в таком виде? Он никогда не верил в счастливые совпадения, но и столь нелепое, внезапное столкновение не мог себе вообразить.

Взгляд Довона соскользнул с лица Минхёка на меч в его руках. Клинок окутывало зловещее, свивающееся кольцами пламя. Он снова сглотнул. В голове теснились банальные вопросы: как он узнал? Почему он здесь, а не в Доричхоне? Но вместо этого он задал тот единственный вопрос, который предназначался только им двоим:

— Вы в порядке?

«Почему вы так долго бегали от меня? Зачем, когда я наконец нашел вас, вы издали тот крик, что до сих пор разрывает мне сердце?»

Минхёк с громким хрустом разгрыз леденец и выплюнул палочку. Затем, зажав ее в пальцах на манер сигареты, он указал ею на замерших от ужаса покойников.

— Я бы предпочел ответить, когда мы останемся наедине.

— ...

— Навалилось всякого... лишнего.

Довон помнил наказ Командира Стратегов — он должен был отругать его, сорваться, выплеснуть гнев. Но теперь, стоя лицом к лицу с Минхёком в Мире Живых, он почувствовал, как вся злость испаряется, уступая место странному, щемящему чувству. Это не было ни чистой радостью, ни облегчением. Но сердце билось так тяжело, словно его наполнили свинцом. То ли оттого, что Минхёк так бережно управлял огнем, не позволяя себе спалить всё вокруг, то ли... Довон нервно прикусил губу и потер шею.

— Мы выдвигаемся. Вставайте.

Мертвецы, опасливо озираясь, начали медленно подниматься. Пока Довон конвоировал восемь Душ, он ни разу не обернулся. В этом не было нужды — он и так отчетливо чувствовал тепло, следовавшее за ним по пятам.

✧✧✧

— Теперь говорите.

Довон и представить не мог, что «местом для двоих» окажется заброшенный теннисный корт в каком-то пустом дворе.

— Понял, понял. Дай хоть дух перевести, — Минхёк, пытаясь унять непривычную суетливость Довона, огляделся по сторонам. Он озадаченно склонил голову набок. — Мы ведь... уже были здесь?

Довон проследил за его взглядом. Минхёк с задумчивым видом рассматривал старую порванную сетку и хлопья снега, застрявшие в ее ячейках.

— А, точно. Были.

Он потер затылок, и в его глазах отразилась горечь прожитых лет.

«Пока меня не было, ничего не случилось?»

«Случилось. И многое».

Это был тот самый корт у реки, куда Минхёк когда-то примчался на машине, снедаемый тревогой. Именно здесь он, глядя на лепестки, падающие на плечи и волосы Довона, впервые почувствовал, как его мертвое сердце пустилось вскачь. И не только это.

— Тогда еще играла песня...

Это был Моцарт. Турецкий марш. Весенний корт, где он с первого взгляда

влюбился в Довона настолько, что у него подкосились ноги, теперь безмолвно провожал зиму.

Он не думал, что вернется сюда. Охваченный воспоминаниями, Минхёк снова осмотрел площадку. Вот здесь Довон стоял под дождем из лепестков, а он сам почти кубарем скатился по тем каменным ступеням. Те вишневые цветы, которые он тогда называл «мусором», так красиво смотрелись в иссиня-черных волосах...

Теперь на этих волосах была шляпа Жнеца.

Минхёк словно видел тень самого себя — того нелепого парня, что сидел на земле, раздавленный осознанием первой любви. Он невольно улыбнулся и посмотрел на Довона.

— У меня что-то на лице? — спросил Довон, не понимая причины этой улыбки, и коснулся щеки.

Улыбка Минхёка тут же сменилась горькой гримасой. Тот, кто когда-то был украшен нежными лепестками, теперь стоял перед ним, перепачканный кровью и слизью демонов. Сердце заныло от этой картины.

— Следы славы у тебя на лице, — проворчал он.

Он перехватил руку Довона и сам бережно вытер его щеку. Увидев на пальцах Минхёка мутную жижу, Довон смущенно выдохнул:

— Я так торопился, что не успел умыться. Наверное, я очень грязный. Мне отойти?

— Что значит «отойти»? Ты думаешь, я отвечу: «О да, ты пиздец какой грязный, проваливай»? Ну ты и чудик. Да хоть в выгребную яму провались — всё равно чистым выйдешь.

Довон не совсем понял, было ли это комплиментом или изощренным ругательством, но, решив, что смысл скорее положительный, отстраняться не стал.

— Давайте присядем там.

Он подвел Минхёка к заснеженной скамье. Когда Довон потянулся, чтобы смахнуть снег, Минхёк остановил его, стащил свое обгоревшее пальто и расстелил его на сиденье.

— Садись.

Сам же он без лишних церемоний опустился прямо на снег рядом. Довон недоуменно посмотрел на пальто. Это что... проявление заботы?

— Садись, говорю. Разговор будет долгим.

Минхёк продолжал задумчиво жевать палочку от леденца. Довон понял: если он сейчас не сядет, этот безумец снимет еще и рубашку, чтобы подстелить ее вторым слоем. Пришлось сесть на ткань, насквозь пропитанную знакомым, терпким запахом.

Минхёк мельком глянул на него, устроившегося поудобнее, и уставился прямо перед собой.

— Даже не знаю, с чего начать...

Его слова тихим эхом растаяли в морозном воздухе. С какой точки отсчитывать их время? С момента их первой встречи? С тех тайн, о которых Довон еще не знает? Или с того мига, когда их судьбы снова переплелись? Слишком много всего он нес в себе в одиночку.

— Что ты обо мне думаешь?

Довон пристально посмотрел на него.

— Вы ведь любите меня, так?

Это был не ответ, а встречный вопрос. Минхёк даже не пытался отрицать — он просто кивнул.

— Очень люблю.

— Значит, вы человек постоянный, раз в прошлом чувствовали то же самое... — Довон на мгновение задумался, накручивая тесьму шляпы на палец. — Еще вы постоянно заставляете меня нервничать. Как сегодня.

Губы Минхёка дрогнули в попытке сдержать улыбку.

— Иногда вы ведете себя нелепо. Порой ставите в тупик. А в последнее время вы просто бегали от меня, чем ужасно разозлили. Вот что я думаю.

— Эй. Ты что, решил меня отчитать?

— Разве я не имею на это права? Куда важнее то, что рядом с Командиром Гвардии я испытываю столько разных чувств.

— Виноват. Прости.

Извинялся он поразительно быстро. Довон подумал, что никто другой не умеет так ловко переворачивать всё в его душе, как этот человек. Его лицо оставалось бесстрастным, но едва заметная дрожь в уголках глаз и губ выдавала его с головой.

— Вам... нормально жилось без меня?

Этот вопрос прозвучал почти как: «Вы совсем по мне не скучали?», и Минхёк категорично покачал головой.

— Я хотел, чтобы мне было нормально. Пытался приучить себя к этому — неважно, на день или на десять лет.

— Вот как.

— Но без тебя не получается. Я пробовал десятки раз, но слишком поздно понял одну простую вещь.

Довон поджал губы. Он не хотел смотреть на Минхёка с укором. Не хотел винить его за то, что тот бросил его одного тонуть в недоумении.

— Не самый подходящий ответ для того, кто утверждает, что любит. Я искал вас каждый день, кроме тех пяти, когда был завален работой.

— Знаю.

— И где же вы прятались?

Обида всё же просочилась в его голос. Довон никогда не любил капризничать, но чем более виноватым выглядел Минхёк, тем больше ему хотелось высказать всё. Он впервые осознавал, что этот человек стал для него жизненно необходим. И всё то, что для Минхёка было привычной болью, для Довона становилось «первым разом» во второй жизни.

Это осознание царапало Минхёка по живому, и вместо того, чтобы признаться, что он был в заточении, ответил иначе:

— В итоге я всё равно потерпел неудачу. Раньше было так же. Рядом с тобой у меня всё идет наперекосяк.

Довон замер. Минхёк неловко коснулся брови.

— Но... я просто не могу жить, не видя тебя.

Довон медленно, рвано выдохнул, стараясь показать всем своим видом: «Я готов слушать, я здесь». Минхёк, словно почувствовав это, широко и открыто улыбнулся.

— Надо же, какой сегодня густой туман.

— ...

— Эй, ну ты чего так смотришь?

«...неужели ты посвятил мне столь бесценный дар?»

Чха Минхёк, собиравшийся это сказать, почувствовал, как сердце ухнуло куда-то под ноги, стоило ему увидеть выражение лица Рю Довона. Улыбка мгновенно погасла.

Виной тому были снежинки, что осели на лице Довона вместо вишневых лепестков. В этом взгляде, в котором смешались обида и пристальное внимание, в этом Духовном Глазе, что он сам когда-то пробудил в Довоне, было нечто такое, от чего у Минхёка впервые за долгое время подкосились ноги.

Он сглотнул. Ему показалось, что он снова слышит ту самую 11-ю фортепианную сонату Моцарта, которую слушал здесь когда-то давно. Быстрая, легкая, тревожная — именно так, в бешеном ритме, сейчас колотилось его сердце.

— Хочешь знать, чем я занимался?

— Интересно послушать, насколько «бесполезным» было это дело.

— Оно было абсолютно бессмысленным. Но при всей своей бесполезности для меня оно было чертовски важным.

— Вы это уже несколько раз подчеркнули…

— Знаешь, что я собирался сделать первым делом, как только выберусь из Доричхона?

— Честно говоря, понятия не имею.

Пока он говорил, внутри начало копошиться глухое раздражение. Проклятая классика — зачем она так прочно засела в памяти, заставляя чувства нестись вскачь? Минхёк смял в кулаке искусанную палочку от леденца. Он сплел свой взгляд с парой этих недоумевающих голубых глаз, словно в поцелуе.

— Я собирался первым делом встретиться с тобой.

— Для того, кто так спешил, вы немного припозднились.

— Нет. Не с нынешним тобой. А с тем, которого ты не помнишь, но знаю я.

— …

— Я должен был пойти и увидеть тебя — того, ради которого я не успел сделать всё, что должен был.

В глазах Рю Довона, словно в зеркале, отразилась нахлынувшая тень тумана.

✧✧✧

Дальнейший рассказ — это история пяти дней Чха Минхёка, скрытая от Довона, хотя в ней и нет ничего такого, что стоило бы утаивать.

— Тц.

Пять дней назад Минхёк, совершив свой дерзкий побег, уже вышел через Врата горы Мугван и вошел в офис как раз в тот момент, когда Ким Сокхо прибыл в Реестр. Если бы Сокхо, который в это время рыскал по всему Доричхону, увидел его, он бы от ужаса не просто дар речи потерял, а кровью бы харкал, вцепившись Минхёку в грудки с криком: «Ты что, именно сегодня сдохнуть решил?!» Но Минхёк, плевать хотевший на чужое мнение, вовсю примерял одежду, оставленную в офисе.

— Какого хрена шмотки такие огромные?

Парадная форма Мира Живых, которая еще несколько лет назад сидела как влитая, теперь висела мешком. Дожили.

Впервые за долгое время он надел нижнее белье, и ткань плотно обхватила бедра вместе с хозяйством.

«Ай, неудобно-то как», — Минхёк, страдая от уязвлённого самолюбия, поморщился, но всё же выбрал рубашку и брюки на размер меньше прежних. Обмотав галстук вокруг ладони, он замер перед зеркалом в полный рост, разглядывая свою непривычно исхудавшую фигуру.

— Для беглого преступника я что-то слишком наглый, — пробормотал он, вполне трезво оценивая ситуацию.

Минхёк перевел взгляд на меч, покоящийся на кровати, и глубоко вздохнул.

Он всё знал.

Он помнил тот момент, когда кричал от раздирающей нутро боли, а Рю Довон стоял поодаль, не в силах шелохнуться. Помнил, как этот мальчишка, всего лишь Жнец пятого ранга, бесстрашно создавал туман, пытаясь

защитить его. Довон оставался там еще долго после ухода Царя Ёнчхона, слушая надрывные крики Минхёка. Он просто стоял и ждал, и подошел лишь тогда, когда Минхёк потерял сознание от боли. Посмотрев на меч, покоящийся на кровати, Минхёк глубоко вздохнул и выдохнул.

Проснувшись в лесной чаще, Минхёк сжал рукоять меча и принял решение: он должен выбраться отсюда.

Чувство вины и самобичевание за то, что не смог защитить Довона, он похоронил в том самом крике.

Сила меча, казалось, поглотила его беспомощный страх, заменив его четкой, как клинок, целью. Минхёк обнажил меч и решительно полоснул себя по руке, позволяя лезвию вволю напиться крови. Меч ответил довольным, почти потусторонним воем. Чем больше крови он впитывал, тем быстрее возвращал прежнюю мощь, угрожающе поблескивая.

Рана была глубокой, и потребовалось время, чтобы она затянулась. Минхёк сидел расслабленно, словно донор после сдачи крови, и задумчиво озирался по сторонам.

Даже если в мире людей его ждал приступ безумия, нужно было уходить.

Побег из Доричхона до истечения срока могли счесть бунтом против Царя Ёнчхона, но Минхёку было плевать. Для него этот побег был единственным логичным способом понять, зачем Владыка вернул ему меч.

Он не мог отдать его просто для того, чтобы Минхёк сдох. Значит, была причина. И чтобы найти её, нужно действовать. Если в Мире Живых приступы безумия станут невыносимыми, он что-нибудь придумает, но гнить в Доричхоне десять лет, даже не попытавшись что-то изменить, он не собирался.

Его решимость, подпитываемая тоской по Довону, после того приступа боли

стала непоколебимой. Если бы не Рю Довон, он бы так и остался в этой

«прекрасной тюрьме» на долгие годы.

Но в то же время шепот Довона, который нес его на руках из леса, заставлял его сомневаться.

«— Пожалуйста, не перенапрягайтесь».

Что именно он имел в виду? Не перенапрягаться, ожидая его в этой золотой клетке? Регулярно сходить с ума? Вечно мучиться от возбуждения рядом с ним?

Благодаря Рю Довону он выжил в Доричхоне. И благодаря ему же — нашел силы на побег.

Минхёк ослабил галстук на шее и посмотрел на правую руку. Шрам, оставленный Довоном, сегодня был виден особенно отчетливо.

После пяти лет в Доричхоне, где светил лишь лунный свет, и в еще более темном лесу, искусственные светодиодные лампы едва не ослепили его. На самом деле он до сих пор не привык и постоянно моргал. Шрам казался необычайно ярким, а его узор — непривычно четким.

Итак, он исполнил задуманное и прибыл в Мир Живых. Но был ли у него план на «потом»?

— …

Распахнув дверь, Минхёк подошел к столу Ким Сокхо, вырвал лист из блокнота и, порывшись в подставке для ручек, достал маркер. Колпачок он зажал в зубах. Взгляд его впился в стрелки настенных часов, а рука начала чертить на листе простую таблицу: время, состояние, примечания.

14:25:46 / В норме / —

Сложив лист пополам и убрав его вместе с маркером во внутренний карман пиджака, Минхёк вернулся в комнату. Он решил записывать каждый час своего пребывания здесь, чтобы понять, сколько его тело продержится, прежде чем разум начнет сдавать под гнетом «дури».

Бумага в кармане приятно шуршала. Минхёк привычным жестом хотел достать сигарету, но, нащупав пустоту, озадаченно посмотрел на ладонь.

— Ну и ну.

Минхёк горько усмехнулся. Он думал, что из-за состояния здоровья бросил курить принудительно, но не прошло и часа в Мире Живых, как желание закурить стало невыносимым.

«Что я творю? Черт, мои решения всегда были верными, значит, надо идти до конца…»

Владыка не мог не знать о побеге. Если бы он хотел его остановить, Красная Птица схватила бы его ещё на выходе. Но именно эта птица доставила его к Вратам Восьмого Ада, ведущим на гору Мугвансан. Побег начался подозрительно гладко.

Минхёк думал, что его, летевшего по небесным тропам, никто не заметит. Если бы не мягкий голос, окликнувший его, когда он уже готов был перешагнуть за Врата, сжимая меч.

— Куда это ты собрался, шельмец?

«Проклятье. Ну надо же было попасться именно ему...» — подумал Минхёк, натягивая на лицо дежурную ухмылку и медленно оборачиваясь.

— Ваше Величество, я всё-таки Командир Воинов, "шельмец" — это как-то чересчур…

Пхёндын, Царь Восьмого Ада, попыхивал трубкой и разглядывал Минхёка с выражением «Тебя ведь здесь быть не должно, не так ли?». Минхёк улыбался так широко, что сводило челюсти. Это был знак: он сам не знает, как и что объяснять, так что лучше не спрашивайте.

Пхёндын был единственным, кто состоял в дружеских отношениях с Ёнчхоном. Их связь можно было назвать союзом равных, основанным на взаимном доверии; именно благодаря своей проницательности он остался одним из немногих Десяти Царей, сохранивших свой пост и влияние после радикальных реформ Ёнчхона.

Его уважали за милосердие и мудрость. Даже Ким Сокхо когда-то, в далеком прошлом, мечтал служить Стратегом именно у него. И хотя в итоге его вместе с Минхёком отправили в Одиннадцатый Ад, он до сих пор хранил это чувство глубокого уважения к Царю.

Минхёк же, напротив, никогда не испытывал священного трепета перед чинами. В его душе не было ни капли почтения к Десяти Царям. Даже при повышении он мечтал не о Восьмом Аде, а просто о том, чтобы не попасть в Одиннадцатый. Впрочем, и там он быстро освоился.

Как ни странно, о несостоявшемся назначении больше всех жалел сам Пхёндын. Он давно приметил Минхёка, и когда того перехватили в Одиннадцатый Ад, был изрядно раздосадован. Поэтому после назначения Пхёндын даже приходил к Ёнчхону с осторожным предложением: не отдаст ли тот Минхёка ему? Да, этот вояка порой бывал непроходимо туп и прямолинеен, но в искусстве владения мечом он был единственным, кто мог бы бросить вызов самому Владыке Ада. Пхёндыну импонировала эта черта: Минхёк мог сколько угодно ворчать и жаловаться на жизнь, но любое порученное дело выполнял с непоколебимым усердием и мастерством.

Однако Ёнчхон знал того Чха Минхёка, которого не знал Пхёндын. Предложение, разумеется, было отклонено. В то время Минхёк, бывший лишь рядовым Воином, и понятия не имел, что два великих правителя ведут о нем переговоры. Он был слишком занят тем, что открыто хамил своему начальству, любившим пускать пыль в глаза, заявляя: «Если собираетесь и дальше так позориться, не смейте называть себя Воином. Стыдобища».

Как бы то ни было, этот парень не требовал особого ухода, но взгляд к себе приковывал постоянно. Пхёндын искренне симпатизировал ему, даже когда все сотрудники Реестра тыкали в Минхёка пальцем, называя психом. А значит, и в этот раз он сделает вид, что не заметил его побега.

Правитель Восьмого Ада медленно выпустил изо рта облако густого дыма.

— Неужели ты думаешь, что Владыка Ёнчхон ни о чем не догадывается?

— Да разве от него что-то скроешь? Готов голову заложить — он и сейчас за нами наблюдает.

Минхёк ожидал нотаций в духе «как ты смеешь, зная всё это, идти на такой риск?», но Пхёндын лишь прищурился, глядя на него, а затем негромко рассмеялся, словно признавая поражение перед чужим упрямством.

— И ты туда же — совсем не слушаешься. Впрочем, говорят, Ёнчхон в молодости был таким же.

— Ну, я хотя бы своих подчиненных в Доричхон не замуровывал, — Минхёк потер затылок. — В любом случае, вы ведь с Владыкой дружны, да и в прошлом вы меня знатно гоняли, так что… замолвите за меня словечко…

— Командир Воинов, а болтает, как рыночный зазывала, — усмехнулся Пхёндын.

Что касается этого самого «зазывалы» — он ожил меньше чем полдня назад. Пока Минхёк растирал затекшую шею, Пхёндын затянулся трубкой, словно вздохнул, и указал на широко распахнутые Врата.

— Иди. Считай, что я тебя не видел.

Вроде бы иди — и всё, но чертовски «правильный» характер Минхёка заставил его спросить:

— А если я сейчас уйду, вы ведь станете соучастником, вам-то это нормально?

Пхёндын не выдержал и расхохотался. Золотые подвески на его головном уборе мелодично зазвенели.

— Глупый малый. Если меня сочтут твоим сообщником — это будет меньшей из моих проблем. К тому же, когда это ты разочаровывал Владыку своими способностями?

— …

— Ступай же, скорее. Я всё гадал, с чего бы этому человеку с его скверным характером лично являться туда, где заперт его подчиненный? Видимо, он знал, что всё закончится именно так.

В его голосе не было и тени удивления. Минхёк отвесил уходящему Пхёндыну учтивый поклон и без колебаний перешагнул порог Врат. Даже если Пхёндын сообщит Ёнчхону о побеге, Минхёк не станет его винить. Он ведь уже говорил: если бы его действительно хотели остановить, Красная Птица вцепилась бы ему в глотку еще на выходе из леса. Да и какой идиот, играя в прятки с законом, первым же делом попрется в собственный офис?

Приведя одежду в порядок, Минхёк замер перед зеркалом. Пять лет в

Загробном Мире... в Мире Живых время летело в два раза быстрее. Столько лет выброшено псу под хвост.

— Если всё накроется… значит, так тому и быть, — негромко пробормотал он, затягивая узел галстука.

Дело сделано, и отвечать за него тому, кто заварил эту кашу. Бровь дернулась, и шрам под глазом тоже дрогнул.

— Даже если всё уже накрылось — какая разница?

Он аккуратно сложил оставшуюся одежду, убрал её на место и даже поправил постель. А затем настежь распахнул окно. Деревья на горе Мугван кутались в снежные шубы, выл ледяной ветер. Офисный двор сегодня выглядел особенно уныло и пусто.

Галстук Минхёка затрепетал на зимнем ветру. Холод прокрадывался под длинные пряди волос. Пар изо рта рассеивался, точь-в-точь как табачный дым. Опершись обеими руками о подоконник, Минхёк низко склонил голову. Мир был настолько ярким, что резало глаза.

— …С чего бы начать?

Прокручивая в голове список дел, Минхёк тяжело вздохнул. Да, пожалуй, стоит начать именно с этого. Приняв решение, он резко мотнул головой, стряхивая следы зимы со своего острого, гордого профиля.

✧✧✧

Первой остановкой самовольно вернувшегося в Мир Живых Чха Минхёка стал район Ёидо. В этом деловом центре города люди, одетые так же, как и он, даже в разгар зимы спешили по делам, сжимая в руках стаканчики с айс-американо.

Минхёк неспешно пристроился в хвост невысокому, начавшему лысеть мужчине. Вокруг кипела жизнь, все были заняты своими заботами. Прохожие лишь мельком оглядывались на странного парня, который в середине зимы разгуливал без пальто, в одном пиджаке, да еще и с мечом на поясе.

— Что это с ним?

— Не знаю. Косплей? Или в Ёидо опять что-то снимают?

Мимо прошли две женщины, глядя на него с подозрением и перешептываясь. Сумасшедшего с мечом в центре города встретишь не каждый день, но безупречная внешность Минхёка как-то оправдывала этот странный наряд — его легко можно было принять за актера, на минутку покинувшего съемочную площадку.

— Ему не холодно? Чего он так вырядился?

— Видимо, закаленный...

— Зато красавчик какой.

— С такой рожей можно и голышом ходить. Так что там с обедом — кимчи-ччиге* или твенджан-ччиге*? Решай быстрее, а то очередь стоять.

п/п: Кимчи-ччигэ (김치찌개) – это популярное острое корейское рагу из кислого кимчи, мяса (чаще всего свинины) и тофу, которое подается очень горячим. Твенджан-ччигэ (된장찌개) — густое корейское рагу или тушёный суп, приготовленный на основе твэнджана — ферментированной пасты из соевых бобов (корейский аналог японского мисо, но более крепкий и насыщенный).

— Кимчи! Но посмотри, реально красавец.

К счастью, Минхёк не страдал от излишнего внимания. Ему было плевать, кто и что о нем говорит; он лишь беззаботно насвистывал какой-то мотивчик. Сверившись с электронными часами на здании почты, он достал из кармана листок и зафиксировал текущее состояние. Несмотря на небольшие погрешности, интервалы были довольно ровными.

14:25:46, 15:01:10, 15:38:24, и вот только что — 16:03:15. Уже почти два часа он держался в здравом уме. Если так пойдет и дальше, он сможет вычислить периодичность приступов. Спрятав измятый листок и маркер обратно, он прибавил шагу.

Мужчина впереди, судя по всему, решил закурить и полез во внутренний карман пальто. Расстояние между ними сократилось в мгновение ока. Правая рука Минхёка, до этого покоившаяся в кармане, резко взметнулась вверх. Его огромная ладонь описала в воздухе короткую, четкую дугу, целясь точно в затылок жертвы.

Хрясь!

Звук был такой, будто раскололся арбуз. Прохожие вздрогнули от резкого хлопка, но, решив, что это их не касается, пошли дальше. Мужчина, шедший спокойно и вдруг получивший удар по затылку, пошатнулся и осел на асфальт. Из его носа хлынула кровь.

— Какого… какого хрена! Кто это сделал?! — взвыл пострадавший, вскакивая и зажимая нос рукой, но обидчик уже испарился.

Мужчина лихорадочно огляделся, проверяя наличие камер, и бросился в ближайшее здание.

Минхёк, прислонившись к входу в то самое здание, куда вбежал пострадавший, стоял, скрестив руки на груди. Дождавшись, пока тот скроется, он снова неспешно зашагал к следующей цели.

— Слишком слабо. Черт, следующего надо приложить сильнее.

Слова, процеженные сквозь зубы, контрастировали с его походкой. Человек, чей затылок он только что проверил на прочность, был журналистом. Десять лет назад по меркам Мира Живых именно он состряпал ту мерзкую статью об уходе Рю Довона из дорамы. Как там было? «Дерзость или каприз?» Что-то про высокомерие восходящей звезды.

— Думают, если умеют складывать буквы в слова, то им всё можно, твари... — пробормотал Минхёк.

Тех, кто своей графоманией проделал дыру в сердце Довона, в одном только Ёидо осталось еще двенадцать штук. Если приноровиться, можно сделать так, чтобы у них не просто кровь пошла, а пара-тройка зубов зашаталась.

«Надо этих всех окучить, а потом к тому первому вернуться и добавить», — подумал Минхёк, весело насвистывая. У него появилась странная уверенность: пока он не закончит здесь, в Ёидо, сознание его не покинет.

— Ой-ой?

Но у этой сцены нашелся невольный свидетель. Жнец.

— Ты чего? Что случилось? — спросил Ю Ханбёль, заметив, что его напарник замер с таким лицом, будто увидел привидение (что для Жнеца было делом обыденным).

Напарник лишь молча указывал дрожащей рукой в ту сторону, где только что скрылся Минхёк.

— Странно... Что здесь делает Чха Минхёк?

При одном упоминании этого имени Ю Ханбёль подпрыгнул на месте. Мало ему было ада по имени Рю Довон, теперь еще и Минхёк мерещится! Этот разбойник должен быть в Доричхоне!

— Эй! Хорош прикалываться! Я же просил меня не разыгрывать!

— Да не разыгрываю я тебя, я реально его видел! Чха Минхёк только что съездил тому мужику по затылку!

Мужчина, выбежавший из здания, яростно топал ногами, так и не найдя улик. В обеих его ноздрях торчали тугие валики салфеток. Ю Ханбёль задрожал всем телом.

— В-в-в… в-врёшь…!

— С чего бы мне врать про Командира Воинов? Это ты у нас мастер приврать!

— Какого черта Чха Минхёк делает в Мире Живых?! Он должен быть в Доричхоне!

— А ты думаешь, я по-другому считаю? Чего раскудахтался-то?

Просто эти мелкие сошки никогда не сталкивались с Рю Довоном лично, поэтому и считали реакцию Ханбёля «кудахтаньем». Пять месяцев, проведенных с Довоном, Ю Ханбёль называл не иначе как кошмаром. Тот не хотел отпускать его даже после наступления нового года, и Ханбёлю пришлось буквально в слезах умолять: «Пожалуйста, оставьте меня в покое!», прежде чем ему удалось сбежать.

Рю Довон, выполняя приказ Командира Жнецов, со следующей недели работал без выходных, собирая Души одну за другой. Он носился по свету так рьяно, что Списки Душ у других Жнецов опустели до невозможности — они буквально оказались в режиме принудительного отпуска.

Глядя на Довона, который, словно одержимый, появлялся то тут, то там, Жнецы пророчили ему смерть от переутомления. Однако те, кому доводилось мельком увидеть его лицо, замечали: выглядел он... просто потрясающе. Довон буквально сиял.

Когда посыпались сообщения о том, что Довон носится по Миру Живых как рыба в воде, Ю Ханбёль невольно вспомнил лицо этого безумца, с которым бок о бок провел несколько месяцев. Рю Довон действительно был… идеальным определением «красавчика с приветом». Фанатиком, помешанным на работе.

Беда пришла откуда не ждали: именно в этот момент на сцене объявился Чха Минхёк. Ханбёль, который уже успел с гордостью «выпустить в жизнь» Довона и не планировал больше с ним связываться, мгновенно напрягся.

— Я ничего не слышал. Клянусь, я ни сном ни духом о том, что срок заключения Командира Воинов истек.

— Тогда это… по-побег? Офигеть.

— Скорее всего.

— Нам… надо доложить об этом Командиру?

Ю Ханбёль не стал встревать в дискуссию этих трусов. Пока те терзались сомнениями о рапорте, он вел внутреннюю борьбу: стоит ли из чувства товарищества найти Довона и предупредить его, или же, когда все вскроется, просто уйти в глухую несознанку?

— Слышьте, а не бред ли это? — выдвинул логичный аргумент самый сообразительный из компании, тот самый, что когда-то в ужасе отпрянул от защитного амулета Довона. — Если и докладывать, то это должны делать Воины, а не мы. Какое мы имеем отношение к Чха Минхёку? Если влезем, просто крайними останемся, он же нас и прихлопнет.

— Т-т-точно. Т-твоя правда! — поддакнул другой, от волнения едва выговаривая слова.

Ю Ханбёль, закончив свои глубокие раздумья, решительно сжал губы. Он протянул руку вперед и поочередно обвел взглядом обоих.

— Значит так. Делаем вид, что ничего не видели. Мы ничего не знаем. Мы просто пришли работать, ясно?

Руки двоих напарников легли поверх ладони Ханбёля. Обменявшись понимающими взглядами, троица синхронно кивнула. Своего рода «Клятву персикового сада*» можно было считать состоявшейся.

п/п: Термин Довонкёри (桃園結義) отсылает к знаменитому эпизоду из китайского классического романа «Троецарствие». Трое героев (Лю Бэй, Гуань Юй и Чжан Фэй) принесли клятву верности и братства в персиковом саду. Они пообещали быть единым целым, защищать друг друга и «умереть в один день, в один месяц и в один год». Довон (류도원) (桃源) переводится как «Персиковый источник» или «Персиковый сад». Это слово также ассоциируется с восточным раем — местом вечного счастья.

✧✧✧

Чха Минхёк, успев отвесить по затрещине двадцати трем прохожим (причем первому, попавшемуся под горячую руку репортеру, досталось дважды), направлялся к следующей цели. В соцсетях начали вируситься ролики с мужчинами, которые посреди улицы внезапно оседали на землю, хватаясь за голову и истекая кровью из носа. Пошли слухи о серийных нападениях, но, как ни странно, полиция даже не начала расследование — инфоповод быстро сошел на нет. Еще забавнее было то, что все 23 жертвы Минхёка понятия не имели, за что получили удар, и даже не могли вспомнить обстоятельства случившегося.

Но на душе у Минхёка всё равно было неспокойно. Он приложил двадцать три головы, но тех, кто заслуживал расправы, оставалось еще великое множество. Нужно было навестить того козла, что был директором агентства Довона, и переломать ему обе ноги, а еще найти всех ублюдков, строчивших хейтерские комментарии под каждой статьей. Но, увы, он был один. Современный мир, в который он вернулся спустя долгое время, крутился слишком быстро.

Минхёк пробивался сквозь зимний ветер. Его второй целью была больница Сэён. Он беспардонно явился туда, зная, что в нейрохирургическом отделении профессором работает супруг его господина. Даже если бы Профессор его заметил и доложил Владыке — «да и плевать», таков был его настрой.

А всё потому, что супруг Владыки работал в центре сосудистых заболеваний головного мозга, а не в главном корпусе, так что шансы встретиться были невелики. Конечно, за время его отсутствия в Мире Живых могли произойти изменения, но если бы он боялся таких мелочей, он бы ни за что даже в офис не зашел.

К счастью или к сожалению, кроме новой облицовки стен и реновации лобби, структура больницы осталась такой, какой Минхёк её помнил. Центр сосудистых заболеваний был на прежнем месте.

Минхёк мельком взглянул на неубранную рождественскую елку и ящик для пожеланий. Жнецы, чья нагрузка резко снизилась из-за стахановских темпов работы Довона, бездельничали в лобби и внезапно вытаращились на прохожего.

— О? Это разве не Командир Воинов?

— Че? С чего бы. Где?

— Там. Во-о-он там.

— Обознался. Как он сюда придет, если он в Доричхоне наказание отбывает?

— Да нет же, присмотрись. Как ни крути, это… Ой!

В тот момент, когда на него указали пальцем, Минхёк резко обернулся. Жнецы, едва не потеряв сознание от страха, тут же уткнулись глазами в пол. Расстояние было приличным, но он всё услышал и испепелил их взглядом.

— Жить надоело, раз языками чешете?

Получив порцию ругани на расстоянии, Жнецы задрожали, боясь, что Минхёк вернется и не ограничится словами, а просто разрубит их своим мечом. С ума сойти: скандальный Командир Воинов, который должен сидеть в Доричхоне, сбежал до окончания срока и расхаживает по лобби больницы!

— Надо доложить Командиру? — одними губами спросил один.

— Он видел наши лица, — так же бесшумно ответил второй. — Если настучим, не нам ли первым и хана придет?

— Логично.

— Значит, молчим.

— Ага.

Так, волей случая, факт побега Чха Минхёка был скрыт во второй раз.

Пока Жнецы скрепляли свой договор молчания, Минхёк сошел с эскалатора и зашагал по коридору третьего этажа, мимо операционных. За зоной ожидания для родственников находилась комната отдыха, стены которой были усеяны именами благотворителей. Пробежав глазами по списку, Минхёк вернулся к эскалатору и поднялся выше. Миновав четвертый этаж с отделениями нефрологии и гинекологии, он вышел к крытому переходу, ведущему в дополнительный корпус.

В этом переходе, в отличие от обычных спонсоров на третьем этаже, располагалась мемориальная зона для крупных меценатов и доноров органов. Поскольку суммы были внушительными, к именам относились с почтением: для каждой таблички была выделена отдельная стеклянная ниша, похожая на музейную витрину. В каждой секции горела мягкая подсветка.

Минхёк шел вдоль витрин, словно двигаясь против течения времени. Всего было шесть секций. Имена были самыми разными — от председателей крупных корпораций до известных айдолов. И в последней секции…

❮Актер Рю Довон❯

Сердце пропустило удар. Табличка в свете ламп словно полоснула по сердцу.

При виде этих трех слогов — Рю До Вон — у Минхёка перехватило дыхание, и он невольно ударил себя в грудь. Галстук сбился, но ему было не до него. На мгновение ему показалось, что Довон, который сейчас где-то усердно работает, заперт здесь, за этим стеклом. Ему захотелось закричать, разбить витрину и вытащить его оттуда.

Минхёк подошел ближе и коснулся идеально чистого стекла. Его губы дрожали.

Было ли в его долгой жизни время для скорби по человеческой смерти? Он попытался вспомнить. Сопереживал ли он хоть раз? Позволял ли чужим чувствам захлестнуть себя?

Никогда.

«Почему же всё "впервые" в моей жизни связано с Рю Довоном?»

Умер ли он без боли? Минхёк столько поставил на карту, чтобы обеспечить ему легкий уход, но что, если Довон страдал? Что, если этот мерзавец Ли Чонъюн, зная, что память все равно сотрут, повел себя как скотина?

«И почему я вообще должен об этом думать?»

Все уже в прошлом. Довон в порядке, он успешно справляется со своими обязанностями. Так почему же он, Минхёк, так поддается личным чувствам, заново переживая смерть этого человека?

Дышать стало невыносимо трудно.

Он проделал этот путь, держался до последнего, но, увидев это имя под стеклом, потерял опору. Он лишь хотел убедиться, что предсмертная записка Довона, о которой он просил Ким Сокхо, была обработана должным образом, но... Как же это больно.

Это было безумие. Ощущение такое, будто он убивает живого человека еще раз.

Минхёк яростно протер рукавом стекло там, где остались следы его пальцев. «В таком священном месте… нет, разве «священное» — подходящее слово?»’Мысли путались. Минхёк медленно сполз по стене и закрыл лицо рукой. Сознание, которое он так долго удерживал, начало меркнуть. Ш-ш-ш… — клинок в ножнах издал клокочущий стон. Тело охватил жар.

«Почему я всегда осознаю всё слишком поздно?»

Те дни, когда он отдавал Довону столько энергии, что сам начинал чувствовать себя человеком; те мгновения, когда он винил Довона за то, что тот не просил о жизни; каждый раз, когда он, запертый в Доричхоне и изнывающий от приступов, обретал покой лишь в тумане Довона…

Каждый его вдох был пронизан Довоном. Этот мальчишка был источником всех его первых чувств.

«Чего же я так боялся?»

В этот же момент пришел ответ и на то, почему Владыка просто наблюдал со стороны. Хотел он того или нет, но господин желал, чтобы его самый верный подчиненный осознал это сам. Сила — это не только физическая мощь, но и способность превратить хрупкие плоды первой любви в несокрушимый щит.

Не смей колебаться перед тем, кого ты должен защитить.

Даже если огня не видно снаружи, это не значит, что он погас.

Хорошо, что он выплеснул свою ярость заранее. Хорошо, что прошел через эту разрывающую тело боль. Теперь он знал наверняка. Минхёк усмехнулся и раскрыл ладонь. Не нужно было ни заклинаний, ни усилий воли — искра сама собой вспыхнула в его руке.

Так просто.

Чувства, до этого тяжелые и колючие, начали плавиться, становясь податливыми, как эта искра. Листок в его кармане за эти часы покрылся следами пальцев. Его бравада — мол, вырвусь в Мир Живых, а там будь что будет — на деле была высшей точкой напряжения, как эта измятая бумажка.

Но теперь страх исчез. Минхёк тихо рассмеялся, словно безумный. Стоило ему признать правду, как навалилась тяжелая, непреодолимая сонливость. «Черт, — пронеслось в голове, — одно дело отрубиться в Доричхоне, и

совсем другое — здесь». Он из последних сил заставил себя приоткрыть веки. Перед глазами задрожали очертания воинских одежд.

— ...Командир! Неужели... неужели это вы? Команди-ир!

«Ты еще кто такой, ублюдок? Не слышу». Видимо, он пробормотал это вслух. Тело Минхёка завалилось на бок. Энергия клинка, вырвавшаяся из ножен, начала жадно поглощать ауру, бушующую в его теле.

— Командир…! Это я, Сунбом! Придите в себя!

«Ах... мне нельзя здесь отключаться. Надо встать... пойти и придушить этого директора...»

А над его телом, упавшем в тишине больничного коридора, все так же ровно сияла табличка с именем актера Рю Довона.

✧✧✧

— Слышишь, я тебе говорю!..

«Твою мать, что он там несёт?..»

— …командир! … Очнитесь! Это же я, Бом… …Командир!

— …Минхёк-а……!

«Да, я Командир Воинов, и что? Чего вы разорались?»

— Да вставай уже, дерьма кусок, псина ты этакая!

— …!

Минхёк резко распахнул глаза. Он ожидал увидеть стерильный потолок больницы, но перед глазами были крепкие балки и стропила. Стены, обмазанные глиной, и резкий, бьющий в нос запах трав и снадобий.

«Где это я…?» Лежа на спине, Минхёк медленно обвел взглядом комнату. Над его лицом, словно дымка, поднимался пар. Он коснулся лба рукой и, нащупав горячую полынь для прижигания, тут же смахнул её прочь.

— Черт, горячо же!

Он рывком сел, и с него посыпались дымящиеся угли — видимо, кто-то всерьез вознамерился оставить ему на лице памятные ожоги. Это больше походило на месть, чем на лечение. Какой псих додумался положить на лицо тлеющую полынь? Минхёк сгреб остатки углей и швырнул их в открытую дверь. В тот же миг в комнату гурьбой ввалились те, кто ждал снаружи.

— Командир!

Это был Квон Сунбом, самый младший в отряде Воинов.

— Ну и напугал ты нас, — выдохнул Сон Джэгюн, его заместитель, которому Минхёк доверял больше всех. — Таких «сюрпризов» мне на сто лет вперед хватит. Ты как, в норме?

— Очухался?

«А эта драная лисица какого хрена тут забыла?»

— …

Личность, стоявшая с корзиной в руках и недовольной миной, — Кумихо собственной персоной. Судя по её колючему взгляду, именно она была тем «главным злодеем», матами пробудившем Минхёка от обморока. Минхёк огляделся. Наконец-то место показалось знакомым — это был дом Кумихо.

— Ха-а-а-а.

Значит, когда он вырубался, над ухом орал именно Сунбом. Минхёк с силой потер виски, разминая гудящую голову, и с раздражением посмотрел на четверку, выстроившуюся перед ним.

— Зачем вы притащили меня сюда?

Кумихо с грохотом швырнула корзину на пол.

— Посмотрите на этого наглеца! Я его с того света вытащила, а он вместо «спасибо» права качает! Я же говорила этим двоим — не тащите его сюда!

Она сорвалась на крик, адресуя его Ли Чонъюну и остальным. Оба Воина

принялись активно жестикулировать, пытаясь убедить лисицу, что нельзя же было бросить командира валяться в таком непотребном виде, а Ли Чонъюн, заложив руки за спину, пристально наблюдал за тем, как на лице Минхёка затягиваются ожоги от прижигания.

— И что же вы планировали делать, вернувшись в Мир Живых?

Лицо Чха Минхёка мгновенно стало непроницаемым. Он принялся невозмутимо поправлять сбившийся галстук.

— Заткнись. Мне уже не терпится вправить тебе мозги за тех тварей, что ты натравил на Довона.

— Но благодаря мне Довон-саза получил пятый ранг…!

Не успел он договорить, как рука Минхёка, только что поправлявшая узел, резко опустилась, Ли Чонъюн, потеряв равновесие, буквально влетел внутрь комнаты, увлекаемый чудовищной силой. Всё произошло в долю секунды. Кумихо, собиравшаяся поднять корзину, в ужасе зажала рот руками.

— Кх-кха!

— Команди-ир!

— Эй, Минхёк, ну ты чего!

Сон Джэгюн и Квон Сунбом бросились к Минхёку, который вцепился в горло Ли Чонъюна мертвой хваткой, но тот выставил руку назад, останавливая их. От его короткого взгляда на дверь оклеенная бумагой створка с грохотом захлопнулась.

— Угх!

Испепелив закрытую дверь одним лишь взглядом, он с силой отшвырнул Ли Чонъюна. Тот, откашлявшись, поднялся у стены и принялся методично разглаживать складки на одежде под пристальным взором Командира Воинов, который, подобрав выпавший уголёк, принялся крутить его в пальцах, словно тот и не был раскалён.

— Послушай-ка, Командир Жнецов… Тебе что, так дороги твои побрякушки? Кресла командира уже мало?

— Что вы хотите этим сказать?

— Не прикидывайся идиотом. Мы оба знаем, что терпеть друг друга не можем.

Минхёк не спрашивал, как Чонъюн его нашел или кто донес. С его точки зрения, было бы странно, если бы тот не узнал о его побеге.

В глазах Минхёка разгорались искры, взгляд его прошивал насквозь не

хуже, чем взор Царя Ёнчхона. По силе исходящего жара он сейчас едва ли уступал самому Владыке Ада.

Знал он об этом или нет, но Минхёк изменился до неузнаваемости. Пусть его манера речи осталась всё той же нагловатой и небрежной, теперь от него исходила подавляющая аура, которой раньше не было. Исчез тот слабый, шатающийся человек, которого выворачивало под деревом.

Ли Чонъюн прищурился, изучая его.

— Да. Я кандидат в Совет Трех Жнецов. Это воля Владыки.

— Не прикрывайся волей Владыки, ублюдок. Только слепой не увидит жадность в твоих глазах.

— И что изменится, если я это признаю?

— А кому нужно твоё признание?

— Тогда…

— Ты не думаешь, что твои методы — полнейшее дерьмо?

На лице Ли Чонъюна отразилось искреннее непонимание. Минхёка эта его невозмутимость взбесила окончательно; он раздавил уголёк в кулаке. Искры, точно заигрывая, задержались на его ладони и тихо погасли.

— Если бы ты оставил его в покое, черт возьми… Мальчишка, который ничего не помнил, сам бы всё осознал — и без твоего идиотского плана с натравливанием духов. Тебе не нужно было так жестко его гонять, ни с переправой, ни с документами. Надо было дать ему время, и он бы сам пробудил свои силы. А если нет — я бы ему помог.

— …

— Думаешь, я поверю, что ты старался ради Довона? У одного из Трёх Судей крыша поехала, так? И ты решил выжать из парня все соки, чтобы занять вакантное место, как только тот старик вылетит!

Он кричал так громко, что стены комнаты дрожали. До Минхёка донеслись голоса подчиненных снаружи — те успокаивали мечущуюся Кумихо, заверяя, что «Минхёку можно доверять».

Ли Чонъюн скрестил руки на груди. Ким Сокхо, несмотря на дружбу с Минхёком, свято чтил тайны ведомства. Рю Довон тем более не мог проговориться. Значит, этот дикарь просто догадался? Но как это возможно, сидя взаперти в Доричхоне?

— Откуда вы знаете о проблемах Совета Трех?

— Это так важно?

— Да. Служебная тайна — это важно.

— Кончай херню нести. У меня нет времени на твои игры.

Надо же. Его взгляд был таким яростным, что можно было обжечься. Ли Чонъюн нацепил свою фирменную вежливую улыбку. Не будь ситуация столь острой, он бы, пожалуй, даже поаплодировал такой проницательности.

Минхёк, которого знал Чонъюн, всегда был типом «я прав, а ты нет», действующим по наитию. Без всякой логики. В работе он никогда не хитрил, пер напролом, полагаясь на силу и инстинкты, что иногда казалось безрассудством. Но если присмотреться, за этим всегда стояла холодная и острая интуиция. Как и сейчас.

Минхёк — человек инстинктов. Слух, зрение, обоняние — все его чувства работали на пределе, выдавая безошибочный вердикт. Чонъюн грешным делом подумал, что эта нелепая любовь временно повредила его разум, но, похоже, Минхёк успел «починиться». Он разительно отличался от того человека, которого отправили в Доричхон. Это застало Чонъюна врасплох.

— Я удивлялся, почему Владыка не отдал приказ о вашем захвате. Видимо, это был молчаливый приказ об освобождении. Поздравляю с возвращением в Мир Живых.

— Ты, блять, издеваешься?

— Ничуть. Да, ради своего честолюбия я хотел, чтобы мой подчиненный раскрыл свой потенциал. Тем самым «грубым» способом, о котором вы говорили. И что в этом плохого…!

В мгновение ока лезвие меча Минхёка замерло у кадыка Ли Чонъюна. Тот скосил глаза на огненный жгут, обвивающий сталь. Неудивительно, что атмосфера вокруг человека, который раньше едва держался на ногах от слабости, так изменилась. Теперь за спиной Минхёка стояла сама мощь Доричхона — жизни, которую он убивал и воскрешал множество раз. Это была жажда жизни, смешанная с убийственным намерением.

— Ты помнишь, что я сказал тебе когда-то? Рю Довон может стать кем угодно — Жнецом, Воином, кем захочет. Но я просил оставить его в покое в его человеческом воплощении.

Голос Минхёка стал низким, рокочущим. Ли Чонъюн сглотнул, чувствуя, как по спине пополз холодок.

— Ты забил на мои слова и заставил его начинать с низов, сделав Жнецом. Я стерпел, решив, что такова воля Владыки. Все вокруг твердили мне, что раз я за его спиной, он должен пройти через все формальности. И я терпел, запертый в Доричхоне, думая: «Да, черт возьми, это всё моя жадность, из-за меня мальчишка пашет как раб».

— …

— Ты спросил, что в этом плохого? Ты — командир, который использует подчиненного в личных целях, и в этом ты в корне неправ. Использовать ребенка, чтобы выслужиться и занять кресло в Совете, а потом строить из себя праведника — не находишь, что это попахивает дерьмом?

— …

— Совет Трех? Что ж, удачи. Это место как раз для тебя. А звания «Командира» ты недостоин.

Меч, готовый, казалось, разрубить Ли Чонъюна надвое, в последний момент описал дугу и со свистом вошёл в ножны, едва не задев циновку. Ли Чонъюн шумно выдохнул, чувствуя, как смертельная угроза отступила. Минхёк поднялся и ядовито ухмыльнулся:

— Но за одно я тебе всё же благодарен. Благодаря тому, что ты так паршиво обошёлся с Довоном, у меня появился повод свалить из ссылки. Давай-ка в будущем жить дружно, господин будущий «свадебный генерал»*.

п/п: Свадебный генерал — это человек, который занимает высокий пост или обладает громким титулом, но на деле не имеет реальной власти, ничего не решает и приглашен лишь для того, чтобы придавать организации (или событию) веса и солидности своим присутствием.

Ба-бах!

Минхёк пинком распахнул дверь. Троица, сгрудившаяся снаружи, во все глаза уставилась на вышедшего Минхёка и стоящего к ним спиной Ли Чонъюна.

— Позвольте спросить еще раз. Как вы об этом узнали? — вопрос вдогонку зацепил спину Минхёка. Тот обернулся с усмешкой.

— О том, что ты скоро станешь членом Совета Трех?

— Да. Вы говорите об этом так уверенно, будто вам кто-то нашептал.

Минхёк лишь хмыкнул.

— Не будь этого, стал бы ты так гонять Довона? Уверен, если бы он не попал под моё влияние, ты бы нашёл любого другого бедолагу и выдрессировал его, лишь бы самому усидеть в кресле. А тут такая удача — всё на блюдечке, и напрягаться не надо.

— Знаете, до этого момента я... — Ли Чонъюн выпрямился. На его обычно бесстрастном лице промелькнула тень улыбки. — Признаюсь, я склонен был недооценивать ваши способности, независимо от вашего ранга. И ваша... скажем так, прямолинейная и недалекая натура в немалой степени этому способствовала.

Квон Сунбом уже открыл было рот, чтобы возмутиться — мол, Командир Жнецов, вы сейчас перегибаете, — но Сон Джэгюн ловко и быстро зажал ему рот ладонью. Кумихо, которая и раньше недолюбливала Чонъюна, а после инцидента в Доричхоне возненавидела Минхёка больше всех на свете, в ужасе запрыгнула на спину Джэгюну. Она всерьёз опасалась, что эти двое в своей кровавой грызне разнесут её жилище по камешку.

— Эй, ну сделай же что-нибудь! — зашипела она. — Уйми их!

Джэгюн лишь крепче сжал лапы Кумихо, призывая её замолчать. Сейчас лучше было не отсвечивать.

— Однако теперь я вижу, что это, возможно, была лишь дымовая завеса. Ваша проницательность поражает. Это тоже... наследие сил Владыки?

— Что?

Минхёк слушал, и с каждым словом его терпение истончалось. Он покрепче перехватил рукоять меча. Предчувствуя неизбежное, Джэгюн стряхнул со

спины Кумихо, всучил её Сунбому и буквально вытолкал их обоих подальше от эпицентра.

— Довон-саза скоро пройдет процедуру повышения до ранга Чхаса, — ровным тоном продолжил Ли Чонъюн.

Это означало, что «скоро» произойдет нечто из ряда вон выходящее. Нечто куда более опасное, чем тот инцидент со злыми духами, который помог Довону получить пятый ранг.

— Как поступите? Отправитесь туда? Для Жнеца Рю Довона это будет первая по-настоящему тяжелая и мучительная ситуация, но для вас, Командир, это станет идеальной сценой, чтобы испытать свои новые силы. На фоне ваших возможностей это испытание — сущая мелочь.

— Ах ты, скользкая тварь...

Минхёк решил, что меч для такой рожи — слишком большая честь, и

замахнулся кулаком, чтобы превратить лицо Чонъюна в кровавое месиво. Джэгюн тут же бросился наперерез, повиснув у него на поясе.

— Тихо, Минхёк-а! Минхёк-а, остынь!

— Слышь, ты! Блять, ты думаешь, если у тебя есть рот, то ты можешь нести любую херню?! — орал Минхёк, пытаясь стряхнуть друга.

— Приятно видеть вас в добром здравии, — невозмутимо парировал Чонъюн. — Теперь вы наконец-то похожи на самого себя, Командир.

— Ну я этого сучонка точно прибью!

— Командии-и-ир!

— Присутствие Командира Воинов наверняка поможет Довону-сазе легче перенести боль, возникающую при воплощении. В этом плане я искренне спокоен.

Отвесив легкий поклон, Ли Чонъюн спустился с террасы и надел туфли, оставленные на каменной ступени. Сидящая в углу на руках у Сунбома Кумихо сверкнула на него глазами, но, встретившись с ним взглядом, тут же стушевалась. Минхёк отшвырнул висящего на нем Джэгюна и размашисто сошел вниз. Его босые ступни коснулись земли.

— Вы до сих пор не поняли, почему Царь Ёнчхон передал вам свою уникальную способность? — тихо обронил Ли Чонъюн.

Минхёк криво усмехнулся.

— Еще раз произнесешь имя Владыки своим поганым ртом — и я его тебе разорву.

Однако Ли Чонъюн даже не дрогнул.

— Подобно тому, как Владыка определил, что я подхожу для Совета Трех, вы для него — сосуд такого же масштаба. Кто мог знать, что в Совете всё так обернется? Генерал Чха, мы все — лишь замена, приготовленная на всякий случай.

Лицо Минхёка исказилось от гнева. Ли Чонъюн склонил голову.

— Конечно, это может быть лишь моим поспешным предположением. Но вероятность велика. Царь Ёнчхон готовит запасной план на случай своего ухода, и в качестве преемника он рассматривает именно вас.

— Эй.

— Тот факт, что беглого преступника, разгуливающего у всех на виду, никто не ловит, добавляет веса моим словам, но это лишь мое частное мнение. В конце концов, ваши отношения с Владыкой куда ближе моих, так что лучше уточните у него лич...!

Договорить Чонъюн не успел. Меч Минхёка глубоко вонзился ему в плечо.

Когда он успел? Минхёк приблизился бесшумно, точно тень. Не было слышно ни шагов, ни характерного звона, с которым тяжелый клинок покидает ножны. От шока Ли Чонъюн на мгновение даже не почувствовал боли, оцепенев на месте.

— Командии-и-ир! — истошно завопил Сон Джэгюн.

В углу окончательно лишилась чувств Кумихо, не выдержав давления ауры, а младший Воин Сунбом в панике заметался на месте. Единственным, кто сохранял полное спокойствие, был сам Минхёк.

— Видите ли, Командир Жнецов: единственное кресло, о котором я когда-либо мечтал, — это кресло в моём офисе, так что в гробу я видел весь этот ваш бред. «Замена на всякий случай»? Я верный подданный Владыки Ада и остаюсь в Реестре как Командир Воинов — куда вы меня вообще пытаетесь пристроить? Владыка будет здравствовать вечно, и я тоже буду выкладываться на своем месте. Надеюсь, вы не пытаетесь склонить меня к мятежу?

Губы Минхёка дрогнули в усмешке. Ли Чонъюн задрожал от этого подчеркнуто вежливого тона, которого отродясь не слышал от Командира Воинов. Плечо горело огнем. Боль была такой, будто руку сейчас оторвет — как же этот парень живет, управляя таким пламенем?

— Я... не это... угх... имел в виду.

— Вот я вам и талдычу раз за разом: не разевайте свой рот почем зря. Вечно вы несете какую-то херню, что вас даже при отсутствии злого умысла понять правильно невозможно.

— ...Угх!

Со звуком разрываемой плоти меч, пронзивший плечо Ли Чонъюна, резко вышел наружу.

— Я всегда считал, что дурные привычки лечатся только тумаками.

Клинок, отведав крови Командира Жнецов, впитал его энергию, но тут же брезгливо выплюнул её обратно. Меч, под стать хозяину, тоже недолюбливал Ли Чонъюна.

Отряхивая лезвие, Минхёк даже не взглянул на Чонъюна, который стойко держался на ногах, несмотря на сквозную рану.

— Командир. Погоди. Это сейчас было специально или рука соскользнула? — серьезно уточнил Сон Джэгюн.

Нужно было прояснить ситуацию для отчета. Понятно, что он будет выгораживать друга, но как свидетель он должен...

— Это была моя оплошность, так что Заместителю Командира лучше не вмешиваться, — произнес Ли Чонъюн, обливаясь холодным потом.

Благодаря тому, что Минхёк ударил лишь для острастки, рана на плече заживет быстро, но последствия от удара мечом самого Командира Воинов будут ощущаться еще долго. И Джэгюн ясно видел: Минхёк специально ударил так, чтобы было максимально больно.

— Командир Жнецов, вы в порядке?

Джэгюн, сам не раз получавший ранения на тренировках, невольно поморщился, сочувствуя чужой боли, но тут же перехватил взгляд Минхёка, полный презрения к этой «драме». А болело там, судя по всему, знатно. И была это не просто «дырка в плече».

— Даже если я возьмусь за меч с намерением убить... мне не победить Командира Воинов, — пробормотал побледневший Чонъюн.

Минхёк лишь фыркнул, мол, опять он за своё. Опершись на Джэгюна, Чонъюн поднялся, церемонно поклонился и, пошатываясь, начал спускаться с горы.

Минхёк, которому даже удара в плечо показалось мало, всё еще целился мечом в сторону уходящего.

— Ты видел? Видел?! Ну и сволочь же, а?

— Минхёк-а.

— Это же чистой воды спектакль. Ты видел, как он корчится? Я что, его так сильно приложил?

— Ну, вообще-то, сильно.

Оставив в стороне субординацию, Джэгюн просто констатировал факт как лучший друг. Минхёк, только что метавший громы и молнии, внезапно успокоился и принял свой обычный отрешённый вид.

— Эту его хитромудрую структуру мозга пора проредить. Этот гад слишком умный, никогда не знаешь, куда его мысли заведут. Я давно хотел устроить ему хорошую трепку.

— Согласен, Командир Жнецов хитер как лис и умен. Признаю и его дар убеждения, и способности. Но ты, Минхёк, кхм... был слишком резок. Весь этот треп про "замену" даже мне показался просто способом вывести тебя из себя, — сказал Джэгюн, а сам посмотрел на него с выражением: «Мой друг — неврастеник?». Минхёк цокнул языком.

— Я тоже сделал это специально. И бесит он меня еще больше оттого, что он это понял. Теперь, с дыркой в теле, будет фильтровать базар хотя бы при мне.

— Надо же, мы сто лет не виделись, а ты всё такой же... Я думал, ты изменился, но в такие моменты вижу — всё тот же мой Командир...

— Люди не меняются, а если меняются — значит, скоро помрут. Ну, технически я не человек, но всё же.

Они-то точно помнили то время, когда Минхёк на какой-то срок стал человеком.

— Фух, теперь мне и правда полегчало. Я знал, что ты и в Доричхоне не пропадешь, но новости о том, что ты стал человеком... это было, уф, просто жесть, — Джэгюн притворно содрогнулся.

Меч Минхёка, унаследовавший скверный характер хозяина, продолжал выплевывать остатки крови Ли Чонъюна прямо внутри ножен. Минхёк чертыхнулся и еще раз встряхнул клинок. Только тогда меч, видимо, удовлетворенный, затих.

— И всё-таки, если вдуматься, он же мастерски умеет играть на нервах, а? У него что, диплом по бесительству? Ай, надо было ему вообще плечо в труху разворотить.

— Воу-воу, полегче, — Джэгюн примиряюще похлопал друга по плечу, успокаивая его праведный гнев.

— Ах ты ж...! Прям руки чешутся...

— Так, Минхёк-а. Всё. Это сейчас не главное.

Как бы там ни было, Джэгюн был искренне рад снова видеть друга «в деле», на его привычном месте. Чтобы разрядить обстановку и сменить тему, он достал своё Зеркало Кармы и протянул его Минхёку.

— Радость встречи обсудим позже за выпивкой. Ситуация уладилась, так что остынь. Командир Жнецов признал свою оплошность, так что официальный отчет подавать не будем. И это... Командир, у тебя же сейчас нет Зеркала Кармы? Пользуйся пока моим. Я, если что, через Сунбома отчёты получу.

Минхёк принял артефакт Джэгюна и обернулся к Квон Сунбому, который в замешательстве прижимал к себе Кумихо. Очередь тех, с кем нужно было «поговорить», только росла.

— Эй ты, мелочь. Кончай притворяться, я знаю, что ты не спишь. Вставай.

Кумихо, замершая на руках у Сунбома, вздрогнула. Младший Воин охнул:

«Ого! Как вы поняли, что она только прикидывается?!» — и от неожиданности тут же опустил лисицу на землю.

— Ну... я это... — Кумихо замялась и начала потихоньку пятиться.

Минхёк задумчиво поскрёб шрам под глазом углом Зеркала Кармы.

— Ч-чего звал-то-о? Неужели и меня собрался мечом тыкать…!

— Всё видела? Ты ж вроде как "спала"?

— У-уши-то у меня на месте! Кья! Не подходи-и! Где вообще мой Ккэби?! Ккэби-и-и!

От страха перед надвигающимся Минхёком она схватила оброненную корзину и прикрыла ею голову. Зажмуренные веки мелко дрожали. Тяжёлые шаги замерли прямо перед ней. Кумихо икнула от ужаса и затряслась всем телом.

— Т-ты, ты… ты не можешь так со мной... Правда, со мной нельзя та-ак…

— Прости за то, что было в Доричхоне. Это не оправдание, но я не владел собой.

…Что?

— Ик! — Кумихо  опустила корзину и тут же встретилась с ним взглядом. Минхёк, придержав вздрогнувшую лисицу, наклонился ближе.

— Если держишь на меня обиду за тот день — брось. Такого больше не повторится. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, я помогу — один раз точно. Так что смени гнев на милость.

Кумихо, не веря своим ушам, хлопала глазами, прижимая корзину к груди. Неужели этот мерзавец, который даже извиняться не умел, действительно тот самый Чха Минхёк? Или он просто решил окончательно сойти с ума перед тем, как исчезнуть навсегда? С чего бы этому бандиту разбрасываться обещаниями помощи?

«А может... он и правда чувствует вину?»

Ещё бы! Он тогда вёл себя хуже последнего зверя! Конечно, ему должно быть стыдно. Она помнила, как проплакала всю дорогу до горы Джихван на спине Малыша-Токкэби. Перед отправкой в Доричхон она плотно поела, но по возвращении от переживаний так проголодалась, что сожрала сырую свиную печень прямо из холодильника, захлёбываясь слезами от ненависти к Минхёку. Аги-токкэби в тот день даже домой уйти не мог, пытаясь её утешить.

…Нет. Стоило об этом вспомнить, как обида и ярость вспыхнули с новой силой. Глядя на эту наглую физиономию, она чувствовала, как внутри всё закипает. Наверняка он сейчас притворяется, а потом снова станет тем монстром! Это же очевидно!

— Врешь ты всё!

— Зачем мне врать?

— Врешь! Ты всегда врешь!

— Даже когда прошу поверить, ты бесишься.

— Врешь!

— Ладно, чёрт с тобой. Вру я. Довольна?

— У-у-у!

Обида, копившаяся месяцами, вырвалась наружу. Кумихо принялась остервенело дубасить Минхёка своей корзиной.

— О-ох?! — Джэгюн ахнул, наблюдая, как его Командир безропотно принимает удары. Лисица, сама испугавшись своей смелости, отскочила назад, крепко вцепившись в корзину. Она ждала кары: сейчас он заманит её ласковыми словами, как раньше, а потом...

«Точно. Надо бежать к Токкэби…»

Собравшись дать деру, Кумихо оглянулась на Минхёка. Тот стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на крохотную лисицу сверху вниз, словно говоря: «Если хочешь ещё — валяй, бей сколько влезет».

— Ч-чего? Что за уловки? Почему ты просто стоишь?

Минхёк закатил глаза и усмехнулся:

— Даже когда я даю себя побить, ты видишь в этом подвох. Твою мать, ну и характер.

Кумихо, прикрываясь корзиной как щитом, ещё раз взглянула на него. Видя, что он действительно не собирается давать сдачи,  решила — эх, была не была! — и выплеснула всю горечь.

— А-а-а! — заорала она и снова бросилась в атаку.

Джэгюн с восторгом наблюдал за этой картиной. Удары корзиной вряд ли могли причинить Минхёку реальную боль, но сам факт того, что его гордый Командир молча сносит побои, был сродни чуду.

— Ты! Ты! Ты тогда был настоящим козлом! Сволочью! Ублюдком! Самым худшим существом на свете!

Кумихо использовала не только корзину, но и все четыре лапы, старательно охаживая Минхёка.

— Воу-воу, Кумихо-ним, полегче... — попытался вмешаться Квон Сунбом, но растрепанная лисица лишь яростно взвизгнула:

— Что?! Я говорю правду! Он был законченным подонком и скотиной! Я просто констатирую факты-ы-ы!.

— Ну, знаешь, это уже перебор… — Минхёк, терпевший до последнего, скривился и попытался схватить лисицу, но Кумихо, взвизгнув, отбросила корзину и со всех ног припустила на задний двор.

Видимо, на этом «плюшевое избиение» закончилось. Минхёку не было больно, да и не могло быть… Главное, чтобы лисица потом не ныла, что не до конца отвела душу. Махнув рукой Сунбому, чтобы тот присмотрел за улепетывающей лисой, Минхёк мгновенно посерьезнел.

— Джэгюн. Где сейчас Довон? На каком объекте?

Не успел он договорить, как на зеркале Джэгюна вспыхнуло оповещение.

「Говорит Жнец 5-го ранга Рю Довон. Объявляю экстренную тревогу. Текущее местоположение: водохранилище Идон-мён города Уян-си провинции Кёнгидо. Нашествие водных демонов. Повторяю, текущее местоположение: провинция Кёнгидо, город Уян…」

Джэгюн посмотрел на Минхёка. Тот слушал голос Довона, льющийся из зеркала, словно прекрасную песню, и улыбался.

— Совсем взрослый стал. Даже помощь вызывать научился.

Чувства переполняли его. Подумать только, настал день, когда он слышит Довона через Зеркало Кармы. С другой стороны, на сердце стало тяжелее.

— Кстати, Минхёк. Я тут встречался со Жнецом Довоном и немного подбивал его перейти в Воины.

Минхёк дернул левой бровью.

— Нет.

Ответ был коротким и окончательным. Джэгюн, забирая Зеркало, удивленно переспросил:

— Ты не возьмешь артефакт с собой? И почему «нет»? У Довона отличные

задатки Воина. Даже сейчас — посмотри, как хладнокровно он действует в

критической ситуации. Я был уверен, что ты первым делом перетянешь его к нам.

— Зеркало я возьму. Позже. Скоро.

Как он мог позволить Довону стать Воином? Одно дело — Ли Чонъюн, гоняющий его по поручениям, и совсем другое — адские тренировки и кровавые рейды Воинов. Разница в нагрузке была колоссальной. Минхёк ни за что не допустил бы, чтобы Довон подвергался такой опасности.

К тому же, как только Чонъюн перейдет в Судьи, его место освободится для Довона. Смысла менять квалификацию не было. И самое главное:

— Служебные романы до добра не доводят.

— …Че?

— Я пошел.

— А, ага. Давай. Иди. …Че?!

Джэгюн с озадаченным видом смотрел вслед Минхёку, который уже бежал к Вратам в лесу.

✧✧✧

Было бы замечательно закончить историю словами: «И жили они долго и счастливо». Но…

— Это было безрассудно.

Одной этой фразой Довона хроника побега Минхёка была окончательно заклеймена как безрассудство. Теперь они сидели на скамейке бок о бок, глядя прямо перед собой, пока их взгляды не встретились в негласном согласии.

— Это вообще-то была героическая сага. Мог бы и оценить, — обиженно буркнул Минхёк.

— Я не вправе критиковать действия Командира Воинов, но, прежде всего, нападать на нашего Командира было необязательно.

На Довона такие аргументы не действовали. Минхёк потер губы. В горле было горько.

— Блин, можно подумать, я его убил.

— Это могло вызвать раскол между Жнецами и Воинами.

— Да какой там раскол? По факту, этот выскочка рангом ниже меня.

— Разве вы не оба в ранге Командиров?

— Всё равно.

«Явно же просто упрямится», — подумал Довон, но промолчал, потому что Минхёк в этот момент показался ему довольно милым.

— Вы вернетесь в Доричхон?

Минхёк перевел взгляд на речную гладь, где в лунном свете плясали золотистые блики, и медленно покачал головой.

— Я вернусь. Но только на свое место.

Довону хотелось расспросить подробнее: что именно он считает «своим местом»? Означает ли это просто возврат к прежним обязанностям или что-то большее?

— Входит ли в это ваше «свое место» и моё присутствие?

Минхёк погрузился в раздумья. Вопрос Довона попал в самую точку. В его решительном побеге не было места секундному порыву. В жизни, лишенной планов, появился четкий проект. В суждениях человека, не признававшего логику, созрело окончательное решение. Он в полной мере ощутил груз ответственности, который накладывает на него титул Командира Воинов в этом колоссальном механизме Ада.

И рядом была единственная цель, ради которой стоило отдать всю жизнь.

— Ты всегда был на своем месте, — Минхёк помолчал, подбирая слова. — Это я кружил вокруг тебя, выбирая тебя своим центром.

Даже когда он молил об отмене Линии смерти Довона, даже когда тот

переступил её в его отсутствие, даже когда запись об этом переходе легла пыльной папкой в Архивах Шестого Ада — ничего не изменилось.

— Так что я никуда не уйду. Где мне еще быть, если моё место здесь, рядом с тобой?

Маленькая птичка, сидевшая на ветке, внезапно вспорхнула, и тяжелый ком снега рухнул прямо на макушку Минхёка. Видимо, птаха взлетела слишком резво — хлопья снега залепили ему половину лица.

— Черт. Пытаюсь сказать что-то красивое, а природа не помогает.

Минхёк небрежно стряхнул снег с волос и лица, а затем посмотрел на Довона и рассмеялся. В этом смехе не было просьбы о сочувствии — он просто предлагал разделить этот нелепый момент.

Довон долго смотрел на эту улыбку, в которой искрился снег. И почему-то не смог найти слов для ответа.

✧✧✧

— Здравствуйте. Чем могу вам помо... — Исибирян, по привычке одаривший посетителя приветливой улыбкой, осекся и удивлённо захлопал ресницами.

Его изумление было оправданным: Чха Минхёк, которому категорически запрещалось покидать место ссылки, стремительно вошёл в приёмную; полы его пиджака эффектно развевались на ходу.

— Почему... вы здесь? — Исибирян замер с разинутым ртом, непроизвольно ткнув в гостя пальцем.

Чха Минхёк бросил на него насмешливый взгляд и ядовито процедил:

— И кто только тебя учил так по-хамски тыкать пальцами в старших?

— Ой...

Исибирян поспешно отдёрнул руку. Он в нерешительности замер, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь остановить Командира Воинов, который уверенным шагом направился прямиком к кабинету начальника. Сотрудники, занятые бумажной работой, один за другим вытягивали шеи, провожая нежданного гостя заинтригованными взглядами.

— Что происходит? Почему Командир Воинов в Мире Живых? Пришло новое распоряжение?

— Нет. Я сейчас же ещё раз всё перепроверю.

— Тим-ним, я тоже посмотрю, не поступало ли дополнительных официальных писем.

— Да, давайте быстрее. Неужели мы ничего об этом не слышали?

— И не говорите. Ну и дела...

Тот факт, что человек, обязанный находиться в Доричхоне, преспокойно разгуливает на свободе, поверг всех в замешательство. Служащие, которые, как и Кё Субок, в прошлом были опытными Воинами, тут же отложили дела и принялись лихорадочно искать документы, связанные с Чха Минхёком.

— Слушай, Исибирян-сси, может, стоит позвать Чхоряна? — вполголоса спросил подошедший начальник отдела, потягивая кофе.

Перед его глазами пронеслись воспоминания о дне, когда Кё Субок и Чха Минхёк устроили грандиозную потасовку, разнеся в щепки едва ли не всё Управление. Только те, кто присутствовал при этом лично, знали, какой ледяной холод источал тогда Кё Субок. Атмосфера в те дни была настолько напряжённой, что Исибирян даже в туалет лишний раз выйти опасался.

— Вы... вы думаете, Чха Минхёк пришёл в кабинет начальника, чтобы подраться? — Исибирян в тревоге закусил ноготь.

Начальник отдела указал в сторону коридора, где как раз в этот момент послышался грохот захлопнувшейся двери.

— Слышал? Такое чувство, будто он собирается вышвырнуть нашего шефа в окно.

— О-о-ох, что же делать... Если он тронет начальника, наш Великий просто с катушек съедет. Но даже если он разозлится, Чха Минхёка ему всё равно не одолеть.

— Да ладно тебе. Чхорян-то явно посильнее Командира Воинов будет.

— Силы-то у него много, а вот техники никакой, — пробормотал Исибирян.

Начальник отдела так и не понял, ругает ли временный работник своего босса или просто скромничает, поэтому лишь недоумённо качнул головой и вернулся на место. Пока Исибирян в панике грыз ногти, зазвонил внутренний телефон. Он поспешно схватил трубку.

— Да-да. Стойка регистрации, Исибирян слушает... Что?

Это был звонок из кабинета начальника. Выражение лица Исибиряна стало крайне озадаченным. Все сотрудники, так и не нашедшие ни единой бумаги о сокращении срока Минхёка, уставились на него.

— Да. Хорошо. Понял.

Даже когда он положил трубку, на его лице всё ещё читалось недоумение. Начальник отдела не выдержал:

— Что случилось? Что сказал Начальник Кё?

— Да ничего особенного... Просто попросил принести чай.

— Сколько чашек?

— Две...

Как только он договорил, в офисе послышались вздохи облегчения.

— Уф-ф.

— Ну, слава богу. Раз две чашки, значит, просто поговорят. Послушай, принеси им не кофе, а что-нибудь успокаивающее. Ромашковый или хризантемовый чай будет в самый раз.

— Слушаюсь, Тим-ним.

— Так, за работу, господа. Хватит прохлаждаться.

Сотрудники, ещё минуту назад усердно рывшиеся в архивах, мгновенно вернулись к своим обязанностям. Многие из них служили вместе с Кё Субоком и Чха Минхёком ещё в те времена, когда те были простыми Воинами, и прекрасно знали о крепости их дружбы. Даже если эта дружба порой выражалась в порче имущества и взаимных оскорблениях.

Приготовив чай, Исибирян постучал в дверь. Услышав сухое «Войдите», он нерешительно толкнул створку спиной, стараясь не уронить поднос.

Диван, который Кё Субок в порыве ярости когда-то продырявил точным ударом ноги, всё ещё стоял на месте. Чха Минхёк сидел как раз рядом с этой внушительной дырой, широко расставив ноги. Исибирян, которого часто посылали в кабинет с поручениями, всегда задавался вопросом: почему шеф упорно отказывается менять мебель? Видимо, он хранил этот изувеченный диван специально для того, чтобы виновник поломки на него однажды сел.

«Ну и характер у начальника Кё, какое коварство», — подумал Исибирян, осторожно поставив чашки на столик.

— Спасибо, — отозвался Кё Субок, туша сигарету.

Исибирян мельком взглянул на Чха Минхёка, который буквально сверлил начальника взглядом, яростно мусоля незажжённую сигарету, и поспешил ретироваться.

Щёлк.

Дверь закрылась.

Чха Минхёк продолжал жевать фильтр, пока шаги Исибиряна не стихли в коридоре, после чего наконец вынул сигарету изо рта.

— И какова же причина отказа?

Кё Субок взял пульт и включил очиститель воздуха.

— Вы и сами прекрасно её знаете.

— Поэтому я и сказал, Начальник-ним, что всю ответственность беру на себя.

— Ответственность? — голос Субока так и сочился ядовитым сарказмом. — Довольно забавно слышать рассуждения об ответственности от беглого преступника. О какой вообще ответственности может идти речь в вашем положении?

Чха Минхёк, глядя на его ледяное лицо, лишь усмехнулся.

— Решил поиграть в законника? Мол, раз я сбежал, то теперь я — «беглый зэк»? Окей, я понял. Мне же лучше — не придётся тратить время на пустые любезности с приятелем, который даже не рад меня видеть, хотя я пришёл сюда ради одного-единственного Зеркала Кармы.

Субок едва заметно вздрогнул, желваки на его лице заходили ходуном. Минхёк, нарочито медленно и с напускным кряхтением, поднялся с дивана и начал прохаживаться по кабинету.

— Хотя знаешь, чего-чего, а этих Зеркал вокруг навалом. Скажи-ка мне, Субок-а, мне правда интересно: тот, кто жалеет одну паршивую вещицу и смотрит на друга как на врага народа — он вообще друг? Или просто сволочь последняя? Ответь, я серьёзно спрашиваю.

— Эй. Чха Минхёк.

— О-о, зацепило? Неужели у нашего непогрешимого начальника сдали нервы?

Минхёк обернулся к другу с невинным видом, трижды звонко щёлкнув языком. На челюсти Субока заходили желваки — было почти физически заметно, как в этой маленькой голове закипает праведный гнев. Чха Минхёк почесал под носом, подошёл к столу начальника и уставился в окно. На склонах горы Буксан лежал подтаявший снег, белея пятнами, похожими на плесень.

— К чему нам эти угрозы? — произнёс Минхёк, глядя на отражение Кё Субока в стекле. — Я ведь сейчас изо всех сил стараюсь просить вежливо, друг.

В его голосе больше не было вызывающих ноток. Кё Субок грубым жестом схватил пачку сигарет.

— Даже собака лает, если её постоянно дразнить.

Услышав этот резкий тон, Минхёк тихо хмыкнул.

— Опять ты за свое. Долго же ты будешь припоминать мне это сравнение. Злопамятный ты тип.

— Заткнись. Мне меньше всего хочется выслушивать нравоучения от наглеца, который не продержался в этой роскошной тюрьме и десяти лет.

Чирк. На кончике сигареты вспыхнул огонёк. Индикатор на очистителе воздуха тут же сменил цвет на тревожно-красный. Чха Минхёк задумчиво почесал висок. Просьба «заткнуться» была для него скорее вызовом, чем приказом.

— Слушай. Ты что, расстроился? — спросил он, с трудом подавляя смешок.

Субок, которого он знал, всегда отличался феноменальным самообладанием, а сейчас он дымил как паровоз, наглядно демонстрируя, как у него «подгорает». Заметив в отражении, как Субок сжал кулаки, Минхёк проглотил рвущийся наружу хохот и продолжил более мягко:

— Субок-а. Каким бы сильным я ни был, разве я мог бы выглядеть нормально после добровольной голодовки в Доричхоне? Да, я вижу, ты за меня сильно переживал. Можешь не говорить, я и так знаю. Кто же ещё позаботится о бедном Минхёке, если не его лучший друг?

— Ах ты, паршивец...

— Из заботы обо мне ты подселил злого духа к человеку, одобрил назначение Довона Жнецом второго ранга и даже сейчас делаешь вид, что не замечаешь моего присутствия... Погоди-ка. Эй, ты что, влюбился в меня?

— Что?!

В глазах Субока вспыхнула такая неприкрытая жажда убийства, что любой другой на месте Минхёка уже испарился бы от страха. Тот лишь примирительно поднял ладони, забавно шевеля пальцами. Впрочем, несмотря на беспечный жест, его собственное лицо исказилось от брезгливости.

— Шучу. Чёрт, самому противно стало.

— Убирайся сейчас же.

Если бы Кё Субок вспылил, Минхёк продолжил бы дразнить его, как ребёнка. Но тот снова стал пугающе спокойным и холодным. Всё-таки Субок — чертовски скучный парень, хоть и друг. Минхёк с хрустом размял шею.

— Ладно. Просто дай мне Зеркало Кармы. Я больше не могу сидеть в неведении, меня это душит.

— В твоем офисе их полно! Какого черта ты приперся сюда и мотаешь мне нервы?!

О? Снова сорвался на крик? На губах Чха Минхёка заиграла торжествующая улыбка — рыбка заглотила наживку.

— Эй, будь они там, стал бы я к тебе тащиться? Качок всё под чистую выгреб. Шустрый гад, ни дать ни взять. Ну не дуйся, Субок-а. Просто дай мне Зеркало. Наша дружба ведь стоит хоть одного паршивого артефакта? Ну? Э, э-эй! Сдурел?!

Дырявый диван, подброшенный мощным пинком, набрал бешеную скорость и полетел прямо в Минхёка. Реакция у того была отменная: он едва успел пригнуть голову. Диван, вскользь задев его макушку, с грохотом вынес оконную раму и отправился в свободный полет. Спустя секунду снизу донесся тяжелый, глухой звук удара о землю. Если бы эта махина приземлилась на человека — обморок был бы самым благоприятным исходом.

— Ты совсем с катушек съехал? — изумлённо выкрикнул Минхёк, оборачиваясь. — Чем тебе ни в чем не повинный диван-то помешал?

Минхёк обернулся с крайне возмущенным видом, на что Ке Субок, кивнув на пустое место, где только что стояла мебель, отчеканил:

— Разве ты не знал? Я не выбрасывал этот диван только для того, чтобы однажды запустить им в твою наглую рожу.

— М-да. Ну и замашки у тебя, — Минхёк покачал головой, поддразнивая его тем самым невыносимым тоном, за который обычно хочется дать по шее. — Никакого воспитания, Субок-а. Сплошное бескультурье.

— Чья бы корова мычала, — Субок смерил его тяжелым взглядом. — Ты в этом плане меня давно переплюнул.

Снаружи послышался шум: перепуганные сотрудники выбежали на улицу. Задрав головы к разбитому окну, они наперебой запричитали: «Опять они дерутся?». Минхёк высунулся в проем и гаркнул:

— Никто тут не дерется!  А ну, разошлись, бездельники!

Работники охнули и тут же поспешили сделать вид, что их здесь нет. В его слова никто, конечно, не поверил, но лезть на рожон и попадать под горячую руку таким «китам», как эти двое, желающих не нашлось.

Убедившись, что сотрудники разошлись, Минхёк посмотрел сверху вниз на макушку подошедшего Субока. Он ожидал, что тот продолжит перепалку или швырнет еще что-нибудь, но Субок неожиданно открыл ящик стола. Тот был доверху забит матерчатыми мешочками. Наверняка и то лекарство, которое он передавал через Кумихо, было из этого запаса. Минхёк внимательно наблюдал, как Субок поочередно открывает и закрывает ящики, коих было не меньше двадцати.

Наконец четырнадцатый ящик с хлопком закрылся. Субок выдвинул нижнюю секцию, забитую заколками и всякой бижутерией, и извлёк оттуда кольцо в форме цветка. В этот момент лицо Минхёка, хранившее выражение ленивого превосходства, перекосилось, став подобием разбитого окна за его спиной.

— Слышь... Ты сейчас серьезно? Завязывай с шуточками.

Маленькое розовое колечко на ладони Субока при ближайшем рассмотрении оказалось техническим устройством: сердцевина цветка служила экраном Зеркала, а лепестки — сенсорами для считывания окружающего пространства. Функционал был полный, но проблема заключалась в том, что Субок протягивал Минхёку побрякушку, которую подобало носить разве что маленькой девочке.

— Шуточками? — переспросил Субок ледяным тоном.

— Эй. Да оно мне даже на мизинец не налезет! — взвился Минхёк.

— Наденешь ты его или нет — твои проблемы. Большего не получишь.

— Не будь такой мелочной сволочью. Я понимаю, ты на меня обиделся, но... Блять, лучше вообще ничего не давай. Как я с ним буду работать?

— Не хочешь — не бери.

— Слышь, Субок-а!

Субок демонстративно отвернулся и глубоко вдохнул холодный воздух, врывающийся в разбитое окно. Чха Минхёк, ворча, с трудом натянул игрушечное кольцо на первую фалангу безымянного пальца и демонстративно помахал рукой перед носом друга. Маленький нежный цветок на огромной, мозолистой руке выглядел настолько нелепо, что кольцо стало искренне жаль.

— Нет, ну ты посмотри на это, господин начальник! — Минхёк демонстративно помахал рукой перед его лицом. — Это же курам на смех!

— Вон отсюда.

— Да брось ты, дай нормальное. Если надо, я даже заплачу.

— Твои деньги слишком грязные, я их не возьму. Да и этого для тебя много. Видеть тебя не хочу, проваливай.

—  Ах, вот как...

Минхёк, пытавшийся было сменить гнев друга на милость, посмотрел на Субока взглядом «и съесть тебя нельзя, и бросить жалко», а затем сорвал кольцо и швырнул его в угол. Субок даже глазом не повел — он знал, что так и будет.

— Да подавись ты своим жлобством. Две тысячи лет дружбы — коту под хвост, блять.

Субок лишь молча отхлебнул уже остывший хризантемовый чай. Минхёк уже собирался с треском вылететь из кабинета, но замер, взявшись за ручку двери. Он медлил, пока Субок не осушил половину чашки.

— Ты еще здесь? — спросил Субок, не выдержав и ставя чашку на стол. Минхёк поскреб пальцами дверную ручку и обернулся. Субок оглядел его с ног до головы, гадая, какую очередную пакость тот собирается выдать.

— Говори уже.  И прекращай кривляться.

Минхёк обернулся, словно только этого и ждал.

— «Кривляться»? Как грубо по отношению к Командиру Воинов, мой дерзкий друг.

— Это ты дерзкий. Тебе бы в ногах у меня валяться за то, что я не вызвал Легион, а ты еще пасть разеваешь.

Минхёк почесал пальцем под носом, делая вид, что игнорирует выпад. Субок в очередной раз пожалел, что не стер из памяти момент их первого знакомства, чтобы никогда не называть этого типа другом. Ему хотелось повернуть время вспять, лишь бы не тратить столетия на общение с этим недоразумением.

— Ладно, хрен с ним, с Зеркалом. Ответь на один вопрос: Ли Чонъюн уже подал документы на повышение Рю Довона до ранга Чхаса?

Ке Субок, потиравший виски, поднял взгляд на Минхёка. Видимо, этот вопрос и был настоящей причиной его визита. Поняв, что его раскусили, Минхёк неловко потер затылок.

— Этот гад сказал, что скоро начнется процедура повышения Довона.

— …

— Я ведь должен знать, когда именно.

— Зачем? Судьба Жнеца пятого ранга уже предрешена. Рано или поздно он станет Чхаса. Какое тебе, Воину, до этого дело?

— Субок-а, тебе правда нравится заставлять меня говорить очевидные вещи?

В переводе на человеческий это означало: «Я спрашиваю как его любовник». Субок не смог сдержать ироничный смешок:

— Тогда и я спрошу. Почему ты просто сидел и смотрел, как Командир Жнецов наметил его себе в преемники? Сейчас ты мечешься как кобель на привязи, — так как ты собрался смотреть, когда он станет Чхаса и окончательно свяжет себя с Реестром?

Слово «кобель» Субок выделил особо четко, подчеркивая оскорбление. Минхёк на секунду захотел устроить чисто детскую перепалку в стиле «сам такой», но серьезный, непонимающий взгляд Субока заставил его задуматься: стоит ли вообще объяснять?

— Хм-м.

Он закатил глаза. Субок, закусив сигарету, с любопытством ждал, какую очередную чушь выдаст этот персонаж после такой долгой паузы.

— Субок-а.

Голос Минхёка стал на два тона ниже. Кё Субока едва не вывернуло от этого внезапного пафоса старого друга, и он уже открыл рот, чтобы велеть ему заткнуться, но Минхёк оказался быстрее:

— Ты всё еще ничего не смыслишь в любви.

— Ты что, блять, совсем свихнулся?

Субок всё-таки не сдержал крепкого словца. Минхёк, несмотря на ругань, потрогал шрам под глазом и чуть смущенно улыбнулся.

— Ага. Свихнулся. Так что выкладывай дату. Всё равно ведь в итоге дашь мне новое Зеркало, так что не трать мое время. Даже для такого отбитого ублюдка, как я, время — чертовски дорогая штука.

Маленькие кулаки Субока задрожали от ярости.

✧✧✧

Рю Довон стоял перед домом, расположенным на самой вершине коттеджного поселка у подножия горы Буксан. В то время как другие дома выглядели ухоженными, этот нагонял жуть одним своим видом. Плющ, пробившийся сквозь прутья ржавых ворот, и общая мрачная атмосфера делали здание похожим на заброшку. Довон перевел взгляд с адреса, записанного Сон Джэгюном, на дом и недоуменно дернул бровью.

«Я точно по адресу?..»

Он решил пойти один, посчитав, что Минхёку об этом знать необязательно, но, судя по всему... Услышав собачий лай, Довон мельком глянул в ту сторону и поправил шнурок на шляпе.

«Куда это вы собрались?»

«Сначала загляну в управление. Мне нужно Зеркало».

«Вас там под арест не возьмут? Не глупите, возьмите моё».

Их недавняя встреча с Минхёком была недолгой. Тот сказал, что у него куча дел, и, стряхивая снег с одежды, пообещал сам найти Довона позже. У Довона в планах был только отчет Командиру Жнецов, так что вызовы ему не грозили — в крайнем случае можно было прикинуться, что потерял Зеркало, и получить новое.

«Я вообще-то не преступник, ясно?»

«Технически, побег из тюрьмы — это преступление. Так что берите».

Довон понимал, что, предлагая это, он фактически пособничает преступнику... но это была скорее игра слов. Никто не спешил ловить Командира Воинов. Без негласного одобрения сверху Чха Минхёк никогда бы не смог так спокойно разгуливать по Миру Живых.

Минхёк посмотрел на протянутое Зеркало и молча хлопнул Довона по плечу.

«Увидимся».

После чего он совершил мощный рывок и без лишних усилий, взмыл в небо, словно прошивая пространство. Довон еще несколько мгновений смотрел на то место, где тот исчез, а потом достал из кармана записку Сон Джэгюна. Адрес, написанный корявым почерком, обещал возвращение памяти. Довон не стал долго раздумывать и отправился в путь.

И вот он здесь.

Нужно было войти за ворота, но из-за гнетущей атмосферы рука сама собой потянулась к рукояти меча. Довон осторожно толкнул калитку. Старый металл отозвался на трение пронзительным, надрывным скрипом.

То ли сад, то ли двор — разобрать было невозможно. Перед ним расстилалось дикие заросли густой травы, высотой едва ли не с него самого. Среди бурьяна кое-где горделиво высились огромные подсолнухи. Довон нахмурился, озираясь по сторонам. Даже если в доме долго никто не жил, сорняки не могли вымахать до таких размеров сами по себе...

Он протянул руку и схватил один из стеблей — ладонь тут же прошило током. Довон посмотрел на липкую жидкость, оставшуюся на коже. Прозрачная, но по текстуре точь-в-точь как слизь злых духов.

«И где именно в этом доме Заместитель велел мне искать воспоминания? Явно же не в сорняках...»

В этот момент подул ветер. Очень холодный ветер.

Сорняки зашатались и вдруг зашлись в жутком, многоголосом вое: «Хи-хи-хик... Хи-хи-хи... Кхи-хи-ик!» Желтые лепестки подсолнухов на мгновение подернулись призрачной синевой, прежде чем снова стать обычными. Довон брезгливо стряхнул слизь с ладони, провожая взглядом кошку, грациозно ступавшую по забору.

«Так это барьер».

Это была не просто трава, а барьер в форме сорняков. Благодаря этим зарослям во двор не могли проникнуть ни люди, ни злые духи, ни сбежавшие души. Последних, если бы они рискнули войти, этот барьер просто разорвал бы в клочья.

«Вот те на. Чуть не наделал делов». Довон убрал руку от рукояти меча. Эти «растения» нельзя было трогать.

Чей же это дом, раз его защищает такая мощная живая изгородь? Довон начал пробираться сквозь густую чащу, словно выходя из лабиринта, пока перед ним не показались ступени пологого крыльца.

Даже если бы кто-то захотел специально создать такой дизайн, у него бы не вышло. Дом выглядел как заброшенные руины, покинутые хозяевами добрых десять лет назад.

Когда он поднялся по ступеням и взялся за дверную ручку, Зеркало Кармы само выскочило из его кармана и зависло в воздухе.

「— Стой.」

Рука Довона замерла. Это был голос Чха Минхёка. Видимо, он наконец-то получил Зеркало в управлении. Довон думал, это произойдет быстрее, но прошло порядочно времени. Неужели разговор затянулся? Солнце уже почти зашло.

— Командир. Где вы?

Довон облегченно опустился на ступени — он всерьез переживал, как бы Минхёка не перехватила и не увела конвойная армия Реестра.

「Иду к тебе. Не заходи внутрь, жди.」

— Вы знаете, где я?

「— Ещё бы мне не знать. Я это Зеркало только ради тебя и выбил.」

«Ну и логика...» — Довон воспринял это признание на удивление спокойно. На фоне обычного напористого поведения Минхёка такая забота казалась почти незначительной.

— Раз уж вы знаете... Не в курсе, чей это дом?

「— Ты туда пришел и спрашиваешь у меня? Взлом с проникновением — это теперь повод для гордости?」

И то верно. Зависшее в воздухе Зеркало упало прямо Довону в ладони. Он обхватил руками колени, подтянув их к груди.

— Сложно назвать это взломом — дом похож на заброшку. Заместитель дал адрес, я и пришел, но тут только барьер из сорняков и никаких следов жизни.

「— Что ты сказал про мой дом?」

«...Чей дом?» Довон в недоумении склонил голову.

— Что значит «дом»? Вы хотите сказать, что живёте в этой развалине, Командир?

В голове словно щёлкнуло — последний кусочек мозаики встал на своё место.

С-с-с... Снова подул ветер. Сорняки завыли, заходясь в жутком плаче, но на этот раз к нему примешался другой звук. Скрип калитки и отчетливое дыхание человека, глубоко затягивающегося сигаретой.

— Твою мать. Ну и вымахали же эти гады.

В отличие от Довона, который аккуратно обходил каждый росток, Чха Минхёк шел напролом, втаптывая сорняки в грязь. Стебли хрустели под его тяжелыми подошвами. Мало того, он выхватил меч и принялся лихо сносить головы сорнякам-барьерам. Отшвырнув в сторону охапку срезанной травы, похожую на жуткий букет, он дорезал остатки и бросил окурок прямо на верхушку сложенной кучи.

[Кки-я-а-а-а-ак!]

Этот вопль, полный нечеловеческой муки, был в стократ громче того, что издавал ветер. Довон в ужасе зажал уши руками.

На груде сорняков вспыхнуло яростное синее пламя, которое мгновенно испепелило их и тут же погасло. Пожар и тушение произошли почти одновременно. Довон смотрел на Минхёка, стоящего посреди теперь уже чистого двора, словно на мираж.

Кья-а-ак! Кки-я-ак! Ш-ш-ш, ш-с-с-с...

Звуки продолжали эхом отдаваться в голове. Странно. Боль, резкая и пульсирующая, внезапно прошила виски.

— Тебе плохо? — голос Минхёка доносился словно из-под толщи воды.

Если раньше головные боли казались Довону терпимыми, то эта была другой. Она поднималась откуда-то изнутри, из самого нутра, обжигая внутренности и пытаясь прорваться сквозь кожу наружу. Огонь. Внутри него бушевал настоящий пожар.

— А...

Довон попытался подняться, но мир перед глазами качнулся. Чтобы не упасть, он беспомощно взмахнул руками, пытаясь нащупать опору. Все движения стали вязкими, замедленными, словно он двигался в густом сиропе. Тело горело. Он не понимал, что происходит, и не мог даже вскрикнуть.

Чьи-то сильные руки подхватили его. Довон пришёл в себя лишь на мгновение — ровно на столько, чтобы сквозь пелену перед глазами увидеть чёткую линию подбородка Минхёка и понять, что тот держит его на руках.

— Со мной... что-то не так...  Только что всё было... нормально... — едва слышно прошептал он. — Так жарко... как будто... под водой...

Слова обрывались. Он не понимал, несут ли его на спине или прижимают к груди. Кажется, где-то щёлкнул дверной замок, а может, ему просто почудилось.

— Это нормально. Потерпи немного, я быстро всё здесь приберу.

Тепло чужого тела начало медленно отдаляться. Он лежал? Или сидел? Под собой Довон чувствовал что-то мягкое, но где он находится и что с ним происходит, разобрать уже не мог.

Стало холодно. Невыносимо холодно. Ещё секунду назад он сгорал заживо, а теперь буквально замерзал. Довон сжался в комок. Его широкополая шляпа смялась, втиснутая в обивку дивана. Плотная ткань одеяния Жнеца шуршала, и это трение вызывало мучительное жжение на коже. Он глухо стонал, пытаясь найти удобное положение.

Жар сменялся ледяным ознобом. Зубы выстукивали дробь, тело била крупная дрожь. Это была самая настоящая агония — такая, какой он не знал за всё время службы Жнецом. Язык онемел, внутри бушевало пламя, а на кончиках пальцев пульсировала боль, что ногти, казалось, вот-вот слезут с пальцев. Мысли словно превратились в жидкость, вытекая из сознания.

Сквозь туман он видел смутный силуэт Минхёка, который лихорадочно носился по комнате. Довон не мог пошевелить языком или хотя бы сглотнуть слюну — он просто смотрел на него остекленевшим взглядом. Запах вековой пыли сменился свежестью морозного воздуха, а затем — едва уловимым тонким ароматом. Но Рю Довон уже не осознавал этих перемен.

Его глаза, сиявшие призрачным светом, медленно закрылись. Напряжённое тело обмякло, и рука безвольно соскользнула с дивана.

Пи-и-и-и-и...

Тонкий, монотонный звук медицинского монитора, возвещающий о смерти человека, вонзился в его угасающее сознание последним болезненным воспоминанием.

✧✧✧

— Чертовски долго провозился.

Уборка дома, заброшенного больше чем на десять лет, заняла целых три часа. Минхёк переложил бесчувственного Довона на свежевыстиранное, еще пахнущее порошком бельё, и нежно отвёл прядь волос с его лица. Слава богам, Ким Сокхо исправно оплачивал счета, и электричество не отключили — стиральная машина и сушилка сработали как надо. Иначе пришлось бы укладывать парня на сырые простыни.

Сам Минхёк выглядел не лучше трубочиста — пыль в этом доме была повсюду. Убедившись, что Довон спит (или просто отключился от боли), он начал торопливо расстегивать пуговицы на рубашке. Напряженные мышцы перекатывались под влажной от пота кожей. Скинув одежду, он запрыгнул в душ. Горячей воды не было — видимо, водонагреватель приказал долго жить, — так что пришлось мыться ледяной.

Из шкафов при каждом движении вырывались клубы пыли, которую он не успел протереть. Минхёк вытряхнул ящики, закинул остатки вещей в стирку и принялся за «второй раунд» уборки, ворча под нос, что «этому свинарнику нет конца». Вскоре машинка наконец запищала, возвещая о конце цикла. Перекинув бельё в сушилку, Минхёк понял, что, расхаживая нагишом по невыметенным углам, снова успел извозиться. Пришлось идти под ледяные струи во второй раз.

Всё это время Рю Довон продолжал спать. Минхёк хотел было сразу запрыгнуть на кровать, но вовремя спохватился и насухо вытерся полотенцем. Накинув второе на мокрую голову, он осторожно забрался на матрас.

Глаза Довона были закрыты, дыхания почти не слышно. Бледный, как полотно. Несмотря на внешнее спокойствие, он явно продолжал бороться с чудовищной болью.

«— С закатом...»

Чёртов лис. Обещал, что это случится «скоро», но кто же знал, что прямо сегодня?

Согласно предсказанию Кё Субока, с самого заката Рю Довона терзала лихорадка воплощения. Продолжительность этого периода у всех Жнецов разная: у кого-то мучения заканчиваются через месяц, а кому-то требуется целых три года — всё индивидуально.

В своё время Чха Минхёк стал тем, кто быстрее всех в истории Преисподней преодолел этот этап. Пока его соратники, Кё Субок и Сон Джэгюн, изнывали от боли, он уже через полдня вскочил на ноги, бодрый и полный сил. Став Воином первым из всех, он задался целью навещать тех, кто еще не пришел в себя. Один день он проводил у постели Субока, другой — у Джэгюна.

Кё Субок пришёл в себя лишь через пять дней, а Сон Джэгюну потребовалась целая неделя. Всё это время Минхёк, почти не спавший и не евший, курсировал между их комнатами, и стоило Субоку открыть глаза, как он тут же выдал:

— Ты бы завязывал так долго дрыхнуть. Как ты собираешься работать Воином с такой-то черепашьей скоростью?

Разумеется, всё это сопровождалось выражением лица, так и лучившимся превосходством.

— ...Что? — только и смог прохрипеть ошеломлённый друг.

— Возвращайся-ка лучше в Жнецы. С твоей-то тормознутостью только Души провожать.

Субок даже не разозлился — у него просто не было сил. Он лишь горько усмехнулся, поражаясь тому, что этот придурок пять дней сидел рядом только ради того, чтобы подколоть его в момент пробуждения. Проспи Субок год — Минхёк просидел бы год.

Закончив с одним, Чха Минхёк умчался к Сон Джэгюну, чтобы через два дня обрушить на него ту же порцию насмешек. Более того, и в дальнейшем, если кто-то из Кандидатов в Воины впадал в беспамятство, он затаив дыхание ждал их пробуждения. Было в этом что-то необъяснимо весёлое — глумиться над парнями, которые только что буквально вернулись с того света.

Все тогда сжимали кулаки, мечтая приложить Минхёка за его невыносимое позёрство, но рекорд в полдня оставался непобитым, а в мастерстве боя Минхёку не было равных, так что всем оставалось лишь бессильно скрежетать зубами.

— Каким же я был придурком... — пробормотал Минхёк, внезапно устыдившись своих прошлых выходок.

«Чёрт, не надо было тогда над ними ржать».

Теперь ему казалось, что нынешние страдания Довона — это какая-то кармическая расплата за те шуточки. Конечно, тогда это казалось веселой игрой, но теперь, глядя на Довона, Минхёк осознавал боли воплощения — это жестокий обряд для тех, кто становится важной частью иерархии Ада.. И это было именно то, через что Минхёк меньше всего хотел проводить Рю Довона. Было бы замечательно, если бы создание плоти, способной перемещаться между мирами, обходилось без страданий, но на деле боль была настолько невыносимой, что некоторые Жнецы, не выдержав, отказывались от повышения прямо в разгар процесса, предпочитая вечную службу в низшем ранге. Грубо говоря, это можно сравнить с тем, как если бы ваше тело разорвали на мелкие кусочки, а потом сшили заново.

Минхёк, чьи способности еще тогда были выдающимися, сам провел те полдня в агонии, чувствуя, будто умирает во второй раз. Позже, когда он овладел мечом Царя Ёнчхона, он познал еще более запредельную боль, рядом с которой лихорадка казалась детской забавой; да и слова его оказались пророческими — ему действительно довелось погибнуть дважды. Но тогда, в юности, боль казалась абсолютной.

В те времена он метался в бреду, умоляя просто прикончить его, лишь бы не чувствовать, как плавится плоть. Кто же знал, что жизнь припасла для него испытание похлеще — видеть, как страдает любимый человек.

Даже Минхёк, чья чувствительность атрофировалась после изнурительных тренировок, полдня провел в агонии, сравнимой с двумя смертями подряд. Каково же сейчас Довону, чьи страдания наверняка в десятки раз сильнее?

За всё нужно платить — так рассуждать проще. Каким бы невыносимым ни был этот путь, Довон должен справиться. В конце концов, этот парень набрался дерзости сотворить туман против самого Царя Ёнчхона — какая-то лихорадка воплощения не могла его сломить.

Но... но...

Если бы существовал способ избавить Довона от страданий, он бы, не раздумывая, позволил отсечь себе руки и ноги, а потом пришить их обратно. Его желание защитить Довона было настолько же невозможным, насколько и отчаянным.

Такова была природа любви. Хочется забрать чужую боль себе, окружить человека только тем, что ему нравится, и видеть его улыбку каждый день.

— ...Только с тобой я становлюсь таким, — прошептал он, тяжело вздохнув.

Минхёк осторожно развязал тесемки на шляпе Довона и бережно снял кат. Следом он распутал шнуры мангона, и черные пряди волос, освободившись из узла, рассыпались по подушке. Кожа Довона была горячей, как угли в жаровне. Минхёк помог ему высвободиться из дурумаги, обнажив тонкую нательную рубашку и широкий красный пояс.

Его пальцы невольно задержались на ткани пояса. Он вспомнил, как когда-то сам расшивал этот пхумдэ для Довона.

«Ну не сумасшедший ли? Любить настолько, чтобы самому вышивать узоры на поясе Жнеца... Ну и лопух же ты, Чха Минхёк».

— Ха... А-а... Больно… — тихий стон Довона мгновенно вымел все мысли из головы.

Услышав сигнал завершения работы сушилки, Минхёк пулей метнулся к ней, извлек охапку теплых вещей и выбрал самую мягкую одежду подходящего размера. Он приподнял Довона за поясницу, развязал и отбросил в сторону пхумдэ, а затем стянул ставшую влажной рубашку.

— ...

Взгляд Минхёка скользнул от шеи вниз по обнажённому телу и замер. На правом бедре Довона отчётливо виднелся след от укуса.

Пальцы, только что касавшиеся пояса, теперь осторожно погладили отметину. Судя по форме зубов и глубине раны, это было дело рук злого духа, а по тому, как рубец начал затягиваться, произошло это совсем недавно. Слишком свежий след для того инцидента на реке Самдочхон, после которого Довона повысили до пятого ранга.

— Водохранилище... — пробормотал Минхёк, внимательно осматривая тело Довона.

Мелкие шрамы, разбросанные по коже, отзывались в его сердце колющей болью. На теле, которое в бытность человеком было безупречно чистым, теперь, словно татуировки покрывали тонкие, едва заметные следы сражений.

Ему было больно на это смотреть.

Укладывая Довона ровнее и обтирая его тело теплым влажным полотенцем, Минхёк не мог отвести глаз от шрама на бедре.

«Ты ведь особенный. Нет никого в этом мире дороже тебя».

У таких людей на теле не должно быть подобных отметин.

Он коснулся пальцами укуса на бедре, затем прижался к нему губами и мягко выдохнул свою энергию. Мышцы Довона непроизвольно вздрогнули. Взгляд Минхёка, из-под полуопущенных век, был прикован к его дрожащему подбородку и груди.

— Больно...

След под его губами начал медленно бледнеть. Он высунул язык и, словно пробуя рану на вкус, приник к бедру. Когда шершавый язык прошелся по неровностям шрама, Довон задрожал еще сильнее. Минхёк крепко сжал его бедра ладонями. Нужно сделать это сейчас, чтобы не осталось и следа.

«Я не позволю какой-то твари оставить на тебе отметину».

Втянув в себя остатки чужой боли вместе с горячим дыханием, Минхёк провёл пальцем по влажному участку кожи. Шрам исчез, словно его никогда и не было.

Вытерев губы тыльной стороной ладони, Минхёк посмотрел на бьющегося в ознобе Довона. Его губы приобрели синеватый оттенок. Из-за того, что Минхёк только что ласкал — точнее, исцелял — его бедро, его собственная плоть напряглась и требовала внимания, но он усилием воли подавил это желание. Мучить больного парня из-за своей похоти было бы верхом низости. Он быстро натянул на Довона мягкую футболку и широкие спортивные штаны на резинке.

Большая ладонь накрыла ступню Довона, на которой проступили синеватые вены. Холодная, как у мертвеца. Отыскав в куче белья пушистые носки, он надел их на него и укрыл одеялом до самого подбородка.

Он знал: даже так Довон будет метаться между жаром и холодом, пока не закончится процесс. Перестройка организма для жизни в Мире Живых, когда потоки энергии смешиваются в хаотичном танце, не может быть безболезненной. И от этого нет лекарств. Даже Кумихо, способная создать любой эликсир, наотрез отказалась помогать, заявив, что это вне её власти. Оставалось только терпеть.

— Скоро всё пройдёт, — прошептал он.

Минхёк продолжал вливать в него свою энергию, хотя понимал, что это лишь капля в море — эту битву Довон должен выиграть сам. И всё же он не сдавался. Убрав подушку, Минхёк подложил под голову Довона свою руку и притянул его к себе. Холодный кончик носа уткнулся ему в грудь. Поглаживая шелковистые волосы, Минхёк старался передать Довону всё своё тепло.

Алое свечение, исходящее от кожи Минхёка, начало медленно согревать ледяное тело Жнеца. Он раз за разом целовал Довона в макушку, ожидая, когда тот согреется. Нужно было как можно скорее разогнать кровь в ледяных конечностях, чтобы избежать возможных осложнений в будущем.

— Х-х-ы...

Довон, тихо постанывая, прижался к нему еще плотнее. Минхёк закинул ногу, крепко прижимаясь своим бедром к тому самому месту, которое недавно лечил. Это оказалось крайне опрометчивым решением: его возбуждённая плоть теперь упиралась прямо во внутреннюю сторону бедра Довона. Положение стало критическим. Пользоваться состоянием больного было верхом низости, поэтому Минхёк изо всех сил старался думать о чем угодно другом.

«Так, сосредоточься на делах. Первое — чтобы боли поскорее закончились. Второе... второе... Чёрт, второе...»

Он был на грани. Ощущение ткани, трущейся о чувствительную кожу, заставляло его дыхание сбиваться.

«Что ты творишь, подонок? Он же болен!»

Он честно пытался быть «экологически чистым» мусором и не переходить черту, но когда Довон в поисках тепла прильнул к нему ещё сильнее и его живот коснулся напряжённой головки члена сквозь тонкую ткань штанов, мыслительные процессы окончательно застопорились.

Он тяжело сглотнул.

Так нельзя. Он пытался согреть Довона, но теперь сам сгорал от вожделения. И при этом он не мог оттолкнуть его. Чувствуя, как кожа парня теплеет под его руками, он не мог просто сказать: «Прости, у меня тут всал, отползи-ка на минутку». К тому же Довон был без сознания.

«Лучше уж я просто кончу в штаны, чем трону его сейчас».

С решимостью аскета Минхёк продолжал гладить Довона по голове. Но когда горячее дыхание парня опалило его грудь, заставив соски затвердеть, самообладание начало давать трещину.

В этот момент рука Довона скользнула по талии Минхёка и крепко обхватила её.

— Так… — его голос, хриплый и слабый, походил на стон. — Так жарко, и так холодно… Ха-а...

Это горячее дыхание заставило Минхёка непроизвольно поджать пальцы на ногах. Он снова сглотнул, чувствуя, как кадык ходит ходуном.

— Больно... так жжёт...

Довон втиснулся в его обьятия ещё глубже. Его горячая ладонь, словно клеймо, накрыла поясницу Минхёка, а затем соскользнула ниже, крепко сжимая ягодицу.

У Чха Минхёка потемнело в глазах.

«Если бы меня здесь не было... если бы я всё ещё торчал в Доричхоне, Довон мог бы вот так же прижиматься к кому-то другому» — эта мысль сводила Чха Минхёка с ума. Довон ловил бы ртом воздух в чужих объятиях, перебирал пальцами складки чужой одежды, касался бы чужих бедер, совершенно не осознавая в этом полузабытьи, что творит… И всё это — с каким-то безродным ублюдком, чьего лица он даже не знает? Да это издевательство. Но даже если не брать в расчет мифического «другого», а представить на этом месте самого себя в состоянии «дури», что охватывала его время от времени…

Даже от одной мысли об этом его охватывало бешенство. Казалось бы: может ли быть что-то более жалкое, чем ревность к самому себе? Но Минхёк чувствовал, как от ярости у него едва не сползает скальп.

— Только я. Никто другой не смеет прикасаться к тебе. Даже я сам, если буду не в себе, понял? — прошептал он сквозь стиснутые зубы.

Яростный шёпот коснулся ушной раковины Довона и осел где-то в глубине его сознания. Его рука, лежавшая на бедре Минхёка, судорожно дернулась.

— Помоги… Слишком… Слишком жарко, а-а..! — Довон резко отстранился и свернулся калачиком, дрожа всем телом. Неописуемая боль прошила его насквозь. Рваные вдохи были пропитаны страданием.

— Ты должен смотреть только на меня, любить только меня и делать это только со мной. Ты меня слышишь?

— Больно…

— Ха-а… Ты меня в могилу сведешь.

«Он же так мучается, а я просто смотрю? Чёрт с ним, будь что будет». Минхёк выпрямился, развернул Довона на спину и навис над ним.

— Довон-а. Довон-а, посмотри на меня.

— Хы-ы... хы-ы...

Довона била дрожь, но на его коже не было ни капли пота. Лицо сделалось пугающе бледным. Минхёк прижался к его искусанным, потрескавшимся губам в долгом, требовательном поцелуе. На языке остался солоноватый привкус крови.

— Довон-а. Если слышишь мой голос, открой глаза. Посмотри на хёна.

— Больно... ха-а... больно...

Тот Рю Довон, которого знал Минхёк, никогда не жаловался на боль. Он ненавидел казаться слабым. Если ему было плохо, он предпочитал молча отправиться в больницу, не говоря ни слова. В искусстве самоконтроля ему не было равных — это касалось и его человеческой жизни, и службы Жнецом. Он так мастерски скрывал свои чувства, что Минхёк только сейчас заметил следы старых ран, полученных в схватках с духами.

Но сейчас Довон кричал от боли, зажмурившись и корчась в агонии. И это зрелище разрывало сердце Минхёка на части.

— Я знаю, что больно. Но всё равно, открой глаза и посмотри на хёна.

Он мягко погладил большим пальцем его плотно сомкнутые веки. Довон вздрогнул, его ресницы затрепетали, и наконец он нашел в себе силы разомкнуть глаза. Затуманенный взгляд призрачных глаз слабо светился голубым.

— ...Хён...

Этот хриплый, надтреснутый зов прозвучал так, будто в горле у Довона застыли рыдания.

Большой палец Минхёка очертил линию его безупречных бровей, скользнул по чистому лбу и спустился к виску. Обхватив лицо Довона ладонями, Минхёк снова прильнул к его губам, осторожно посасывая их. Шершавая от трещин кожа терлась о гладкие губы Минхёка в медленном, вязком ритме.

Послышались влажные, тягучие звуки поцелуев. Вскоре губы Довона под лаской Минхёка тоже стали мягкими и податливыми.

— Прости, что я так возбудился, когда тебе плохо... Но хён поможет тебе, чтобы не было так больно.

От этого низкого шёпота Довон вздрогнул. Его руки дрожали, словно боль добралась уже до каждой косточки в пальцах. Минхёк поднял его руки и заставил обхватить себя за шею. В моменты, когда боль накатывала с новой силой, Довон вцеплялся в плечи Минхёка и до крови кусал губы.

— Хы-у... так... так и должно быть?..

Он хотел спросить, всегда ли так мучителен переход. Даже в таком состоянии он сохранял остатки рассудка и понимал суть происходящего — это поражало.

— Ты отлично справляешься, — искренне похвалил его Минхёк, зарываясь лицом в изгиб шеи Довона.

Его ладонь скользнула под одежду, оглаживая крепкое тело. Едва заметные рубцы под пальцами вызывали у него глухое раздражение.

— Больно... а-а, больно. Горячо...

Довон выгнулся всем телом. Хватка его рук на шее Минхёка усилилась. Перед глазами всё поплыло от жара. Минхёк медленно провел языком от основания шеи Довона до самого уха и слегка прикусил его за подбородок.

— Да. Ты весь горишь.

— ...Ах...

— И я тоже.

Минхёк ласкал его тело, и вскоре стало невозможно понять, чья кожа горячее. Он внимательно следил за Довоном, чья грудь тяжело вздымалась от прерывистого дыхания. Каждое движение его пальцев было предельно осторожным.

— Хык!

Эластичный пояс штанов легко поддался. Довон был возбуждён. Впрочем, при таком лихорадочном жаре в этом не было ничего удивительного, но его плоть казалась горячее ладоней, и от прикосновения прохладных пальцев Минхёка Довон лишь сильнее выгнулся, ища облегчения. Задравшаяся футболка обнажила рельефный пресс и пупок, создавая дразнящую и порочную картину.

— Нельзя так заводиться от этого вида, — пробормотал Минхёк самому себе, но тут же уткнулся лицом в живот Довона, который то напрягался, то расслаблялся в такт дыханию.

Запах кожи Довона и упругость его мышц кружили голову, вызывая почти экстатический восторг.

— Хы...

— Ха, чёрт.

Он так долго этого хотел. Хотел уткнуться в любую часть тела Довона, вдыхать его аромат до головокружения. Наслаждаться этим телом, которое пробуждало в нём первобытную жадность. Накопленное желание перехлестнуло через край, не оставляя шанса на спасение. Голова Минхёка опускалась всё ниже и ниже, пока не достигла того самого заветного места. Руки Довона, обвивавшие его шею, бессильно опали.

— Ха-а...

Чха Минхёк жадно вдыхал этот сводящий с ума аромат. Даже став Жнецом, Довон продолжал ухаживать за собой, и вид его аккуратного лобка вызывал у Минхёка почти болезненную нежность. Мягкость его волосков под щекой осталась прежней. Обхватив бёдра Довона крепче, чем когда он залечивал его рану, Минхёк уткнулся носом в нежную кожу. Здесь была сосредоточена сама суть его вожделения. Любой бы потерял голову от этого запаха, но Минхёк никогда бы не позволил никому другому даже приблизиться к этой тайне. Только он имел право быть здесь.

— Фу-ух, ха, чёрт... Я сейчас с ума сойду от восторга.

— Не... а-а!..

Минхёк потерся щекой о напряжённый ствол с проступившими венами, а затем слизнул капельку влаги у основания. Когда его губы медленно скользнули вверх, плотно обхватывая головку, тело Довона натянулось как струна.

— Подож…!

Довон попытался приподняться, опираясь на локти. Его взгляд встретился со взглядом Минхёка, который в этот момент продолжал ласкать его языком. Его глаза полыхали — точь-в-точь как то пламя, что недавно рассекало воды водохранилища.

Довон судорожно сглотнул. Минхёк ласкал его жадно, словно изголодавшийся зверь, демонстративно слизывая выступающую влагу. Когда он, втянув в себя головку, сжал губы и скользнул к самому основанию, Довон бессильно рухнул обратно на простыни. По его телу прошла судорога, словно через него пропустили электрический ток.

«Почему он... так умело это делает?»

Наслаждение пронзило его до самых кончиков пальцев. Сколько же раз они делили ложе в прошлом?

— А-ах...

Стук сердца отдавался в ушах. Довон уже не понимал, его ли это сердце или Минхёка.

— Кхе. Угх.

Минхёк нечаянно проглотил порцию семени, которая выплеснулась ему прямо в горло. Он замер на мгновение, распробовав вкус, и его брови странно изогнулись.

— Эй. Почему у тебя такой вкус?

Довон, чьё дыхание было прерывистым и рваным, уставился на него. Минхёк выглядел так, будто обнаружил некую досадную аномалию.

— В каком… смысле…

Его и так бросало то в жар, то в холод, а после этой вспышки экстаза и внезапной разрядки сознание окончательно помутилось.

— Нет, я просто удивился, что ты так быстро кончил. Ты что, став Жнецом, ни разу себе… ну, не «спускал пар»? Вкус совсем не такой, как раньше. Он такой… концентрированный, будто ты вообще впервые это делаешь...

— Вы... пробовали это раньше?

— Ты про сперму? Я ведь не первый раз беру у тебя в рот, знаешь ли.

Для Довона сперма была просто физиологической жидкостью, и он не мог понять, как можно всерьёз рассуждать о её «вкусе». Если Минхёк способен различать такие тонкости, значит, они спали друг с другом постоянно? Довон в очередной раз поразился тому, насколько умел был его партнёр...

Пока Довон пытался осознать глубину их прошлых физических отношений, Минхёк продолжал свой «анализ», смакуя послевкусие.

Впрочем, ничего удивительного. Довон был так занят работой, что у него наверняка не оставалось времени на самоудовлетворение. Да и стимулов не было. Даже в Доричхоне, когда Минхёк не выдержал и разрядился сам, Довон до последнего держал оборону, ворча что-то про форму Жнеца. Осознание того, что он наконец «сломил» эту крепость, заставило Минхёка довольно оскалиться.

Конечно, всё зависит от восприятия. Если бы семя было более жидким, Минхёк бы умилился тому, как часто Довон мастурбировал, думая о нём. В любом случае, это означало лишь одно: он был единственным источником возбуждения для Довона.

— Довон-а, хён просто на седьмом небе.

— Да с чего бы….

— Да с того. Теперь, когда я рядом, ни одна сволочь к тебе не прикоснется. Понял?

Внезапная лекция о качестве семени сменилась приступом самдовольства. Довон судорожно сжал простыни дрожащими пальцами. Воздух в комнате в мгновение ока будто остыл до минусовой температуры. Его лицо снова стало бледным — организм не успевал подстроиться под безумные скачки состояния. Улыбка сползла с лица Минхёка, когда он увидел, как резко изменился вид Довона.

— Так холодно...

Выпустив простыни, Довон сам потянулся к Минхёку, ища тепла. Его тело, ещё минуту назад пылавшее страстью, теперь было ледяным.

Минхёк, несмотря на свой растрёпанный вид и неприкрытую наготу, подхватил Довона и усадил его к себе на колени. Одной рукой он крепко прижал его к груди, а другой вытянул из-под спины толстое ватное одеяло и буквально замотал в него Довона, словно в кокон. Из этого свертка торчало только бледное лицо и кончики длинных волос. Минхёк легонько коснулся указательным пальцем его дрожащих губ.

— Ну прямо младенец в пелёнках...

Рю Довон, почти полностью скрытый в толстом ватном одеяле, начал постепенно приходить в себя: хоть губы всё ещё подрагивали, на бледные щёки вернулся живой румянец.

— Продолжим, — выдохнул он.

Минхёк усмехнулся и прижался лбом к краю одеяла, прикрывавшего подбородок Довона.

— Что, уютно устроился? Теперь, когда тебя спеленали как младенца, в тебе проснулось желание потрахаться?

— Я чувствую, что у вас стоит.

— А раньше ворчал из-за этого.

— Это было...

Довон замялся, подбирая слова. Он поглубже зарылся лицом в одеяло, и со стороны это выглядело так, будто он обиделся, хотя тот вовсе этого не планировал. Минхёк обхватил его лицо ладонями прямо поверх мягкой ткани.

— Скажи: «Трахни меня».

Довон даже не подумал ломаться.

— Трахни меня.

Прозвучало это сухо и бесстрастно, словно он впервые читал вслух текст незнакомого сценария. Минхёк разочарованно цыкнул языком.

— Повтори: «Минхёк-хён, трахни меня в задницу».

Довон слегка качнул головой и высунул лицо из-под одеяла. Поскольку Минхёк всё ещё сжимал его щёки, лицо Довона забавно сморщилось. Контраст между этим нелепым видом и его обычным бесстрастным взглядом порождал волну невыносимого умиления. Минхёк облизнул пересохшие губы.

— Минхёк-хён.

— Да.

— Я вспомнил... — Голубое свечение в его глазах задрожало, пытаясь ухватиться за ускользающие обрывки памяти. — Кажется, я вас так называл. Это было огромное помещение, там было очень много людей...

Минхёк, завороженный этим взглядом, в котором, казалось, плескались воды самой реки Самдочхон, снова приник к его губам.

— У меня был микрофон... хм... а вы стояли ко мне спиной... — Довон не успел договорить.

Минхёк прервал его затяжным поцелуем, жадно втягивая его губы и не давая вставить ни слова. Воздух между ними смешивался с тихими влажными звуками. Довон почувствовал, как рука Минхёка нетерпеливо стягивает с него одеяло и одежду. Он раздвинул ноги шире, надавив пятками на поясницу Минхёка. Теснее, еще теснее.

Рука Минхёка уже нырнула под одеяло. Бесцеремонно стянув с Довона спортивные штаны, он отшвырнул их в сторону и сжал его ягодицы, притягивая к себе. Влажная головка Минхёка, уже блестевшая от смазки, мазнула по сжатому входу.

— Тебе холодно? — вопрос растворился в очередном поцелуе.

Довон мотнул головой.

— Н-нет, уже нет.

Минхёк, крепко зафиксировав бедра Довона, начал методично потираться своим возбуждением между его ягодиц. Пульсирующий, сочащийся смазкой член с набухшими венами скользил по чувствительному отверстию, оставляя после себя след липкого жара. В довершение всего длинные волосы Довона щекотали лицо и шею, окончательно лишая Минхёка остатков самообладания.

— Ха-а, чёрт...

Минхёк не переставал терзать губы Довона, ритмично двигая тазом. Юноша, чьи руки наконец высвободились из «кокона», обхватил голову Минхёка, активно подстраиваясь под его темп. Шрам под глазом Минхёка исказился в гримасе наслаждения.

— Ха-а... У меня нет смазки. Что будем делать? Может, мне на тебя помочиться? — спросил он, хищно осклабившись.

Довон, чья рука бессильно соскользнула с затылка Минхёка на его спину, прошептал:

— Это уж слишком...

— Ну, тогда я могу вылизать тебя.

— И это тоже...

— Ну да, я так и думал. Но знаешь что?

Тело Довона качнулось назад.

— ...!

— Ты думал, я только твой член сосать умею?

— Что...?!

— Теперь-то тебе не холодно?

Не успел Довон опомниться, как одеяло развернулось, окончательно освобождая его. Ещё мгновение назад он умирал от ледяного озноба, а теперь его снова накрыла волна жара. Минхёк, не давая ему опомниться, резко закинул его ноги себе на плечи и прильнул лицом прямо к блестящему от влаги входу.

— Ах!

Довон замер, его ноги одеревенели в воздухе от шока — мысль о том, что кто-то может ласкать это место языком, не укладывалась в голове. А Минхёк, не давая ему прийти в себя, принялся жадно вылизывать его, причмокивая, словно голодный пёс. Нежная плоть затягивалась в плен его губ. Кончик языка поднялся выше, дразня промежность и лаская набухшую от возбуждения мошонку.

— А-ах, прошу… Пожалуйста…

Довон умолял, сам не зная о чем. Пугало то, что, несмотря на кажущуюся новизну этих ощущений, тело отзывалось на них с пугающей готовностью. Если бы это было по-настоящему чуждо, он бы оттолкнул его, но внутри рождалось странное предвкушение, будто он точно знал, какой шаг будет следующим. Тело помнило.

Он понял это еще тогда, когда Минхёк ласкал его член губами. Клетки его

организма хранили память об этом мужчине, о том, как они сливались раньше и как будут сливаться сейчас.

— Ха-а-а, ха-а... хы-ы...

Жарко. Невыносимо жарко. Там, где прошли губы и язык Минхёка, расцветали алые «цветы» — пятна лихорадочного румянца. Довон затуманенным взором смотрел на Минхёка, когда тот наконец поднял голову. Волосы Воина были в беспорядке отброшены назад, а всё лицо блестело от влаги.

Минхёк небрежно утёрся тыльной стороной ладони. Его пальцы скользнули по яичкам Довона вниз, к самому отверстию.

— Говорят же, знакомый вкус — самый опасный.

— Хы-ы, ах...

— Ты такой вкусный, блять… Пиздец как хочу тебя трахнуть.

Средний палец тут же скользнул внутрь. За ним последовал второй. Вход, уже подготовленный ласками, принимал их на удивление легко, без всякого сопротивления.

Минхёк медленно опустил ноги Довона, но пальцы не вынул. Он чуть сменил позу и снова накрыл ртом его член. Довон понимал, что тот пытается отвлечь его от боли при растяжении, но от такого обилия стимулов на фоне лихорадки его сознание начало меркнуть. Он забился под ним, как выброшенная на берег рыба.

— Хак, ха-ах... ы-ыт, хак.

Пальцы внутри царапали, давили и раздвигали нежные стенки, пока головка члена была зажата в горячем плену рта. Шершавый язык и внутренний жар, клокочущий в груди, лишали сил. Соски затвердели, и Довону отчаянно захотелось, чтобы их тоже коснулись — грубо, до боли. Он вцепился в волосы на затылке Минхёка. Тот, почувствовав его реакцию, издал приглушённый смешок.

— Сходишь с ума, да? Тело болит просто охуеть как, но при этом ты так хочешь, чтобы в тебя вставили, что не знаешь, на чём сосредоточиться. М-м?

Он змеёй скользнул вверх и лизнул мочку уха Довона. Жнец вздрогнул. Соски нестерпимо зудели.

Пальцы внезапно покинули его тело. Довон непроизвольно содрогнулся от внезапного чувства пустоты. Влажная рука Минхёка, словно по клавишам пианино, пробежала по его бедру, паху, животу и коснулась левого соска. От этого прикосновения Довон издал сдавленный стон.

— Хы-ы...

— Странно. А ведь мой Довон обычно не чувствует удовольствия от ласки сосков.

Минхёк нарочито медленно потирал его сосок. Лихорадочные пятна на теле Довона проступали всё ярче, и Минхёк боялся, что если начнёт кусать или сосать их сейчас, то останутся следы. Но Довон, ослеплённый болью и возбуждением, этого не понимал. Он схватил Минхёка за руку, пытаясь направить её ниже.

— Я сейчас... с ума...

— От чего ты сходишь с ума? От боли или от кайфа? Ну, скажи.

От этого низкого голоса Довон откинул голову назад. На его шее тоже распустились огненные «цветы».

— Больно… ах!

— А я просто схожу с ума по тебе.

«Больно, больно...» — Довон всхлипывал, мотая головой. Жар окончательно лишил его рассудка. Его обнажённое тело сейчас напоминало полотно в стиле суйбокуга* — яркие красные пятна-мазки лихорадки покрывали его кожу, пока он отчаянно цеплялся за Минхёка.

п/п: Суйбокуга (кор. 수묵화 — сумуква) — традиционный вид восточноазиатской живописи тушью.

Минхёк начал медленно входить в него, внимательно следя за тем, чтобы Довон не потерял сознание. Внутри было невообразимо горячо — гораздо жарче, чем когда он растягивал его пальцами. Минхёк помнил их первый раз, когда Довон ещё был человеком: тогда вход был таким узким, что казалось, будто его достоинство сейчас просто откусят. Сейчас же, после их воссоединения в Аду, всё было иначе. Жар внутри был таким сильным, что Минхёк начал всерьёз опасаться, что его член внутри просто расплавится. Но он отбросил лишние мысли, стараясь сделать всё максимально плавно, чтобы не причинить Довону ещё больше страданий.

— Ха-ах, ах...!

Довон, чьё лицо пылало даже вокруг глаз, с каждым толчком издавал прерывистые хриплые вздохи. Минхёк посмотрел на свой напряжённый член, покрытый белёсыми разводами, и сделал еще один мощный толчок.

— Ах!

Когда Минхёк входил до самого основания, Довону казалось, что все его внутренности подтягиваются вверх, и он на мгновение задерживал дыхание.

— Хы-ы...

А когда выходил, выдыхал сквозь стиснутые зубы, подобно мальчишке, тонущему и отчаянно пытающемуся глотнуть воздуха.

— Довон-а.

Чха Минхёк пригнулся ниже, напрягая мышцы бёдер, чтобы контролировать силу толчков. Он старался действовать как можно мягче, осыпая губы партнёра невесомыми поцелуями.

— А, а…

Благодаря этой осторожности дыхание Рю Довона постепенно выровнялось. Спазматическая хватка внутри, которая, казалось, была способна не просто раздавить, а расплавить его плоть, тоже немного ослабла.

— Фу-ух… Довон-а.

— Хик, х-хып.

— Всё хорошо. Это я. Тот, кто любит тебя больше всех на свете.

— А… хыт, больно…

Минхёк почувствовал на губах соль — Довон плакал. Было ли это из-за боли от близости, из-за невыносимых мук воплощения или из-за всего сразу — в любом случае эти слёзы разрывали его сердце на куски. Он продолжал поглаживать Довона по голове, слизывая влагу с уголков его глаз. Солёный привкус оседал на нёбе и в горле.

— Если слишком больно, давай остановимся?

— Хык, а… нет…

Горячие пятки Довона слабо надавили на ягодицы Минхёка. С одной стороны, это принесло облегчение — значит, юноша не против продолжения. С другой — это заставило Минхёка окончательно потерять остатки самообладания.

— Ах!

Он и так слишком долго сдерживался. Сжав Довона в объятиях, Минхёк начал двигаться в разы мощнее и резче. От этих неистовых толчков Довона начало постепенно сносить вверх, к изголовью кровати. Минхёк накрыл его голову ладонью, входя в податливое, жаркое нутро до самого предела.

— Ахыт…! Хы, а!

Довон судорожно хватал ртом воздух, пытаясь вобрать в себя и член, и это безумное наслаждение. От постыдных, влажных звуков в паху хотелось провалиться сквозь землю, но нежные поцелуи Минхёка, в которых сквозило бесконечное обожание, заставляли его держаться. Довон терпел, несмотря на то, что его нещадно вбивали в матрас. Жар проник глубоко в сознание, выжигая мозг изнутри. Накатила головная боль — в несколько раз сильнее той, что он испытывал до этого.

— Хып, х-хы, хыт!

Голова… как же раскалывается голова. Пожалуйста. Пожалуйста, ещё сильнее, трахай меня ещё жёстче, чтобы эта проклятая боль наконец исчезла. Больно. Слишком больно. Командир, хён… Минхёк-хён. Мне так жарко, всё тело ноет…

— Ух! Чёрт, Довон-а. Довон-а! Эй!

Поток слёз внезапно иссяк. Ресницы Довона замерли, веки сомкнулись. Руки, вцеплявшиеся в тело Минхёка, бессильно соскользнули на простыни.

— А-ах, ха…!

На шее Минхёка вздулись вены, лицо залила краска. Его челюсть мелко дрожала.

— Фу-у-ух. Сука, а-а… Довон-а. Довон-а, приди в себя!

— …

Минхёк, так и не успев не то что излиться, но даже вынуть член, коснулся щеки обмякшего Довона.

— Довон-а. Рю Довон. Ты меня слышишь?

Довон всё еще крепко сжимал его внутри, но его сознание угасло.

— А, сука. Проклятье.

Губы Довона распухли и горели. Он не открыл глаз, даже когда Минхёк заполнил его нутро семенем и оставил следы по всему телу. Воин порывисто отбросил назад промокшие от пота волосы. Он вдруг осознал — Довон так и не вспотел. Тот, кто обычно обливался потом во время секса, сейчас лежал бледный, словно покойник, пока семя медленно вытекало из него, и лишь слабое тихое, прерывистое дыхание выдавало в нём жизнь.

Минхёк посмотрел вниз на свой перепачканный член, затем перевёл тяжёлый взгляд на Довона.

— Удивительно, что он вообще так долго продержался…

«Зато я сейчас просто свихнусь…» — хриплый голос, сорванный от возбуждения, повис в тишине комнаты. Минхёк попытался вспомнить: что там по инструкции, если Жнец отключается во время болей воплощения? Наплевав на эрекцию, он поднялся и принялся нервно мерить шагами комнату, уперев руки в бока.

Всё вокруг — спальня, кухня, гостиная — было залито алым сиянием его собственной ауры. Минхёк замер, глядя на свои руки.

— А-а…

За коротким вздохом-полустоном последовала тирада:

— Ну и ублюдок же ты. Не мог потерпеть со своим трахом? Сумасшедший козёл. Совсем глаза застлало.

В порыве самобичевания он с размаху ударил себя ладонью по лбу — звук хлопка эхом разнесся по дому.

✧✧✧

Сердце города. Высотные здания, деревья вдоль тротуаров и едкий смог от бесконечного потока машин.

Рю Довон стоял прямо посреди разделительной полосы.

С обеих сторон мимо него проносились автомобили и огромные автобусы, едва не задевая полы его чёрного одеяния. Поток был нескончаемым. Никто из водителей не замечал человека в традиционном костюме и шляпе-кат, замершего в самом центре дороги.

Ветер, поднятый машинами, трепал шнурки его шляпы. Пейзаж казался смутно знакомым. Неужели он был здесь недавно? Приходил за душой того несчастного, что спрыгнул с крыши вон того здания с затейливым фасадом? Хм… В тот раз всё было укрыто снегом, а сейчас листва на деревьях была сочно-зелёной, да и люди на тротуарах были одеты легче. Теперь он мог разглядеть детали архитектуры, на которые тогда не обратил внимания.

«Что происходит?..»

Светофор сменил цвет, и машины разом замерли. Довон огляделся и повернул голову налево. Чёрный минивэн припарковался у обочины, мигая поворотником.

Профиль мужчины, вышедшего из машины, показался ему до боли родным. Довон невольно коснулся своей щеки.

Мужчина был безупречен: аккуратно уложенные волосы, туго затянутый галстук. Строгий костюм и начищенные до блеска туфли — ни одной лишней складки, ни единого изъяна.

Довон окинул взглядом витрины люксовых бутиков на первых этажах. В тот день, когда он забирал душу, все его мысли были заняты лишь покойником, но теперь он видел названия брендов. Они казались одновременно чужими и привычными. На парковку то и дело заезжали дорогие иномарки, а покупатели с пакетами, украшенными известными логотипами, выходили из магазинов под вежливые поклоны персонала.

«Зачем он туда пошёл?»

Довон не сводил глаз с мужчины. Охранник в костюме и с наушником в ухе вел его внутрь. Довон прочитал название магазина на вывеске:

— «Martele»...

Словно в трансе, он двинулся следом, пересекая дорогу. Охранник уже вернулся ко входу и объяснял другим клиентам правила очереди. Довон прошёл мимо него, и оказался внутри. Как и машины на улице, его никто не заметил.

Интерьер был ослепительно белым. Из-за яркого света его чёрное одеяние казалось ещё темнее. Глянцевая плитка на полу и обилие ламп создавали ощущение стерильности. Это был Мир Живых, но он казался какой-то иной реальностью.

Довон привычно дернул бровью и намотал шнурок шляпы на палец. Мужчина в это время обнимался с невысоким иностранцем. Его веки мягко прикрылись, а губы тронула искренняя, радостная улыбка. Было видно, что общение даётся ему непросто, но он очень старался: внимательно слушал и отвечал короткими фразами. Каждое его движение было исполнено спокойствия и достоинства, но Довон знал — знал наверняка — скольких усилий стоила мужчине эта выдержка.

— Это подарок специально для вас. Пусть он станет символом нашей встречи.

— Для… для меня? Я правда могу это принять?

— О, разумеется. Скорее, примерьте.

Напускное спокойствие мужчины дало трещину под натиском чужой доброты. На миг он стал похож на робкого юношу, ещё не искушённого суровой жизнью. Он снял пиджак. Кто-то из сопровождающих подошёл помочь и рассыпался в комплиментах, твердя, как идеально на него всё садится.

— …Вон-а. Ты действительно прирождённая модель.

— Мне идёт?

— Ещё спрашиваешь! Идеально! Надо отправить фото директору, он будет в восторге.

Человек, приехавший с мужчиной в чёрном фургоне, без умолку восхищался, делая один снимок за другим. У мужчины покраснели мочки ушей и щёки.

Наблюдая за этой сценой, Рю Довон внезапно поморщился от резкой боли. Мало того, что голова раскалывалась, так ещё и внутри стало невыносимо жарко. Пиджак снял тот человек, так почему же жарко ему?..

«Проклятье…!»

Боль в глазах стала такой острой, что его скрутило от тошноты, и он рухнул на колени. Никто не обратил внимания на его страдания. Даже тот мужчина, чьё лицо было так знакомо.

— Хак, ха-ак, хы-ык…!

Тело горело. Опираясь руками о безупречно чистый кафель, Довон пытался отдышаться. Белый пол закружился перед глазами, превращаясь в воронку. Голоса мужчины и иностранца отдалялись, тая, словно дым.

— Я… я хочу научиться играть по-настоящему, Учитель. Мне кажется, я совсем бездарен.

Это был голос того мужчины. Он шептал эти слова с отчаянной искренностью.

— Глупец. Я тебе тысячу раз говорил: человек всю жизнь борется со своим несовершенством, только так он взрослеет. Неужели опять повторять?

— Я знаю, всё знаю… Но, Учитель, я так хочу быть лучшим… Сколько бы я ни старался, мне всё мало.

— Ох уж этот Вон-и. Вечно ему всего мало, сколько ни тверди, что он уже молодец.

Этот голос принадлежал покойному Вон Джонсопу, чьё имя было вписано в Реестр перерождений. Довон из последних сил поднял голову.

— Учи… тель… хак, кхы… Учитель…!

Он хрипло звал старика, припадавшего к чарке с вином, и тот наконец медленно опустил взгляд на мучающегося Довона.

— Бестолковый ты малый. Сколько раз я тебе говорил: не изводи себя так, живи проще. Дед плохого не посоветует, эх ты, — ворчливый голос старика эхом отозвался в сознании.

Трудно было разобрать, обращался ли он к тому человеку или к нему самому. Рю Довон только разомкнул губы, собираясь ответить, как вдруг…

Ш-ш-ших!

Перед глазами вспыхнуло яркое пламя, и декорации мгновенно сменились.

Мужчина стоял у окна, прислонившись к стене. В зубах — незажжённая сигарета. Тусклый свет ламп в комнате словно удерживал его в плену, пока он безучастно созерцал огни ночного города и тёмную гладь реки Хан. Словно свет этот не давал ему сделать роковой шаг, не позволял угаснуть так же бесследно, как гаснут далёкие блики на воде.

Порыв ветра ласково коснулся его домашней одежды.

Мужчина вынул сигарету изо рта и выдохнул едва слышное, похожее на стон:

— Ха… как же я устал.

Его взгляд, блуждавший по ночному пейзажу, затуманился от резкого речного ветра. Он долго стоял неподвижно, а затем, резким движением переломив сигарету пополам, закрыл окно.

Довон, превозмогая слабость, последовал за ним в ванную.

Мужчина замер перед зеркалом. Он смочил ватный диск прозрачным лосьоном и прижал его к векам. Довон, едва удерживаясь на ногах, вцепился в дверную ручку и не сводил с него глаз. Чем тяжелее становилось на душе у этого человека, тем сильнее эта тяжесть отдавалась в сердце самого Довона.

Ватный диск, скользнув по векам, собрал на себя чёрную подводку и блестящие частицы теней. Мужчина повторил то же самое со вторым глазом, а затем достал влажную салфетку и принялся с силой тереть всё лицо. Слой светлого тонального крема остался на ткани, обнажая его истинное лицо.

Довон, словно заворожённый, переступил порог ванной. Мужчина посмотрел на своё чистое отражение, выдавил на ладонь какое-то средство и начал втирать его в идеально уложенные волосы. Лак под пальцами начал растворяться, пряди стали мягче, но мужчина болезненно поморщился — видимо, кожа головы нещадно зудела. Довон жадно впитывал каждую чёрточку этого изнурённого лица.

Мужчина стоял под душем. Тёплые струи воды смывали мыльную пену, которая тут же исчезала в сливном отверстии. Довон безучастно смотрел на запотевшее зеркало. Горло перехватило от жара — он был горячее этой воды.

— Хочу умереть…

Слова мужчины вонзились в его уши, точно острые стрелы.

Людей, поминающих смерть всуе, пруд пруди. Для кого-то это лишь пустые слова, привычка жаловаться на жизнь, а кто-то действительно жаждет конца. Будучи Жнецом, Довон научился пропускать подобные фразы мимо ушей — человеческая натура такова, что даже мимолётное столкновение со смертью выбивает почву из-под ног.

Но почему?

Почему сейчас, когда этот человек заговорил о конце, у Довона всё внутри оборвалось от ужаса?

Ему хотелось крикнуть: «Ты не хочешь умирать! Нельзя сдаваться сейчас, после всего, что ты прошёл! У тебя есть цели, мечты — ты должен жить, несмотря ни на что!» Ему по-человечески хотелось поддержать эту надломленную душу.

Но он не смог вымолвить ни слова. В ушах нарастал пронзительный звон, переходящий в крик.

Пи-и-и-и… Пи-и…

Не в силах заглушить этот звук, Довон продолжал смотреть на мужчину.

Шум воды стих. Мокрая рука потянулась из-за шторки и схватила полотенце. Даже в звуках того, как он вытирался и аккуратно расставлял флаконы с шампунем, чувствовалась смертельная усталость. Довон пытался выровнять дыхание, но жар и головная боль лишали его контроля — он снова нащупал дверную ручку за спиной.

Крр, скрип.

Пальцы соскальзывали с холодного металла. Довон из последних сил удерживал равновесие.

— Хы-ы-ы… хы…

Хриплый вздох вырвался сквозь стиснутые зубы. В поле его зрения, которое то и дело застилал туман, появились бледные ступни с капельками воды. Довон с трудом поднял голову.

Мужчина смотрел прямо на него.

Довон ответил ему тем же взглядом. Они были похожи. Нет, они были идентичны. Одно лицо, один голос, одинаково бледные ступни и даже форма рук — всё было точь-в-точь.

Различалось лишь одно: призрачно-синие глаза Жнеца против карих глаз человека.

— Надо же…

Мужчина издал тяжёлый вздох, и его карие глаза начали медленно окрашиваться в синий. Довон, не выдержав испепеляющего жара в теле, наконец выпустил ручку и мешком рухнул на пол.

Человек безучастно смотрел на Довона, лежащего на мокром кафеле, а затем разомкнул губы:

— Значит, я умер.

Его голос был таким же сухим и ломким, как та сигарета, которую он недавно раздавил в пальцах.

В это мгновение глаза Довона широко распахнулись. Все забытые моменты жизни хлынули в его сознание, точно киноплёнка, запущенная в обратном направлении. Вот он вместе с Ли Чонъюном ступает на лайнер на реке Самдочхон… Вот он умоляет не стирать ему память… Чха Минхёк, повелевающий огнём на чёрном асфальте… Его собственные крики «Не уходи!»… Три часа метаний под проливным дождём по горным тропам…

«Так что, если я в будущем встречу вас и снова начну подкатывать?»

«И тогда хён… протяните мне руку первым.

Это моя последняя и самая эгоистичная просьба».

— Я делаю это только с хёном.

— ...Хён.

— Минхёк-хён.

— Вы мне нравитесь.

В этом калейдоскопе галлюцинаций мужчина продолжал смотреть на Довона. В его взгляде читалось: «Жизнь — это ад». И сколько бы сцен ни проносилось перед внутренним взором Жнеца, этот человек, его двойник, не исчезал. В зеркале ванной их взгляды наконец встретились. Ночь окрасилась в синий.

Мужчина в зеркале… он сам… Рю Довон прошептал:

— Но ведь в моей трагедии был ещё один участник. И этот человек превратил её в нечто... почти прекрасное.

Звон в ушах и головная боль мгновенно исчезли. Довон смотрел на своё отражение и беззвучно, одними губами, добавил:

— Разве этого не достаточно?

Этот беззвучный крик вдруг начал стремительно расти, заполняя всё пространство перед глазами.

— ...Ха-ак!

Довон вскрикнул и резко сел на кровати. С его лба что-то упало.

— Ох, тише ты! — послышался знакомый голос.

Ошалевший Довон уставился на руку, коснувшуюся его плеча. Грубая ладонь, покрытая шрамами. Этот вид должен был успокоить его, но из-за внезапно вернувшихся воспоминаний в его глазах смешались ужас и смятение.

— Резко вскакивать опасно, — Чха Минхёк поднял упавшее полотенце и вытер холодный пот с лица Довона. В расширенных зрачках юноши отражался только он.

— Видать, приснилось что-то жуткое. Злые духи за тобой гнались, что ли?

«Приснилось?.. Как это может быть сном?»

Довон шевельнул пересохшими губами. Вид Минхёка, сидящего у его постели, казался сейчас таким странным и непривычным, что слова застревали в горле.

— Я… я…

— Ну, что «я»? — Минхёк тыльной стороной ладони проверял температуру на его лбу, щеках и шее. Его взгляд был тёплым и надёжным, но в глубине глаз всё равно читалась плохо скрываемая тревога. Довон поднял тяжёлую руку и перехватил его запястье.

— Минхёк-хён…

Запястье в его руке вздрогнуло. Минхёк замер. В этих двух словах — «Минхёк-хён» — прозвучало нечто совсем иное, нежели в его прежних неуверенных обращениях. Воин сглотнул. В его взгляде смешались надежда и восторг: неужели… неужели Довон наконец всё вспомнил?

Даже если это был лишь бред, вызванный болью, Минхёку было всё равно. Он готов был ждать сколько угодно, но в то же время чувствовал, что от волнения у него сейчас разорвётся сердце.

— Хён, я…

Но не успел Довон договорить, как его веки снова сомкнулись, и он начал заваливаться набок. Минхёк в отчаянии выкрикнул:

— Нет! Эй!

«Можешь вырубаться сколько влезет, но, ради всего святого, сначала договори!» Однако Довон уже провалился в небытие, и его температура снова поползла вверх. Даже в беспамятстве он продолжал слабо сжимать запястье Минхёка.

Во время секса на нём не было ни капли пота, а теперь он был буквально весь мокрый. Минхёк притянул его к себе, позволяя опереться на своё тело, и бережно убрал прилипшие к щекам пряди волос.

— Эй, Довон-а, очнись. Я же сейчас умру от любопытства, скажи хоть слово и спи дальше. Слышишь?

Хотя его слова звучали ворчливо, в них сквозила невыносимая нежность и тоска.

Тот, кто ещё минуту назад лишь стонал в агонии, внезапно вскочил, назвал его «Минхёк-хёном» и снова вырубился. Как тут не поддаться панике?

— Чёрт, это что ещё за превью такое?!

Чувствуя себя несправедливо обделённым, Минхёк принялся осыпать поцелуями всё, до чего мог дотянуться, но Довон не открывал глаз. Оставив на виске юноши заметный след от губ, он накрыл своей ладонью его горячую руку.

Боли воплощения всегда были непредсказуемыми, но состояние Довона пугало: его бросало из крайности в крайность, а жар порой зашкаливал за все мыслимые пределы. Даже лицо, которого касался Минхёк, снова покрылось лихорадочным румянцем.

«Такой горячий… как будто сейчас вспыхнет…»

Уложив Довона поудобнее, Минхёк начал машинально разминать его ступни, но вдруг его взгляд изменился. Потоки энергии в доме внезапно сменили направление.

— ...

Его взгляд стал холодным и сосредоточенным.

✧✧✧

Гусибгурян и Кумихо, крепко держась за руки, нерешительно топтались перед воротами заброшенного дома.

— Ккэби-я, я до сих пор не понимаю, зачем я сюда припёрлась, — проворчала лисица.

Аги-токкэби лишь покрепче сжал её ладонь. Слышать подобное от особы, которая целый час устраивала дома модный показ, вытряхнув из шкафа все наряды, было по меньшей мере странно. Он заботливо снял прилипший сухой листок с головы Кумихо, наряженной в белое худи и джинсовый комбинезон, и честно ответил:

— Это потому, что ты очень добрая, Михо.

Кумихо кокетливо прищурилась:

— Правда-а? Ты тоже считаешь, что я просто слишком великодушна?

Малыш, который к тому же тащил её тяжёлый узел с вещами, закивал с удвоенной силой:

— Угу!

— Какое там «угу»... Просто судьбинушка моя такая — быть безотказной дурой. Эх! Охо-хо-юшки!

Скривившись, Кумихо замахнулась, было, чтобы пнуть калитку, но в последний момент лишь осторожно толкнула её рукой.

— Чёртов беглец! Где он только раздобыл Зеркало Кармы? Ишь, какой заносчивый: зовёт священное существо к себе, точно прислугу. Если ему что-то нужно, мог бы и сам на гору Джихван явиться!

— Ты совершенно права, Михо. Чха Минхёк — просто бессовестный преступник.

— Чем больше думаю, тем яснее понимаю: дело не в том, что я простачка. Я действительно, действительно слишком уж добрая. Просто святая.

— Истинно так.

Аги-токкэби, словно автоответчик, выдавал именно те реплики, которые хотела слышать его спутница. Благодаря его лести настроение Кумихо немного улучшилось, и она принялась бодро перескакивать через изувеченные остатки сорняков-барьеров.

Входная дверь внезапно распахнулась. На пороге стоял полуобнажённый Чха Минхёк.

— Ну, долго вы ещё там будете телиться? — поторопил он их.

— Кья-ак! Ты почему без одежды?! — Кумихо взвизгнула, делая вид, что закрывает глаза ладонями.

— Тебе-то какая печаль, голый я или нет? Сама вечно меняешь обличья: то девчонка, то лиса — как левая пятка захочет.

— Ах ты... ах ты..!

Кумихо вмиг пожалела, что пришла. Куда делся тот смирный Минхёк, который в прошлый раз безропотно сносил её тумаки? Перед ней снова был старый добрый мерзавец.

— Не смей на нас орать! — Гусибгурян храбро заслонил собой Кумихо и, понизив голос, бросил вызов Воину. — Будешь злиться — я заберу Михо и мы сразу уйдём!

Кумихо с удивлением посмотрела на Малыша, который сердито оскалил свои маленькие зубки. «Надо же, он и в Доричхоне не струсил, и сейчас стоит на своём...»

— Эй. У нас нет времени на этот балаган, так что шевелитесь, — отрезал Минхёк.

Входная дверь с грохотом захлопнулась за их спинами. Кумихо в ярости уставилась на закрытую створку.

— Надо было его сильнее бить! Совсем забить до смерти, чтобы не гавкал!

— Михо, может, просто уйдём?

— Да я бы с радостью! Если бы не Рю Довон, ноги бы моей здесь не было!

— И моей тоже!

— Поможем Жнецу и сразу на выход. Всё равно у него боли воплощения, я тут мало чем могу пособить. Так что с Минхёком я даже словом больше не обмолвлюсь! Вообще отвечать ему не стану!

Сказав это, Кумихо почувствовала себя ещё большей дурой: притащиться сюда по первому зову, зная, что толку от неё почти не будет. Как только она рывком открыла дверь в комнату, ей пришлось тут же зажать рот и нос руками.

— Боги, что это за ужас!

Внутри всё полыхало багровым. Весь дом, казалось, был залит кровью — настолько густой и красной была аура Минхёка, заполнившая каждый угол. Воздух был раскалён до предела, хотя отопление никто не включал. Энергия была настолько плотной, что оседала на стенах липким кровавым туманом. Меч, брошенный на диван, издавал душераздирающий скрежет, отчаянно пытаясь вырваться из ножен.

— Ого. Ну и бардак... — Аги-токкэби ошеломлённо озирался по сторонам.

Кумихо, чувствуя, что начинает задыхаться в этой ауре, выскочила обратно в коридор, оттолкнув Малыша.

— Псих! Как, по-твоему, я должна там находиться?! Ты меня специально позвал, чтобы придушить?! — закричала она, пытаясь охладить пылающую кожу.

Ответа не последовало. Кумихо знала, что во время болей воплощения контроль над энергией практически невозможен, но чтобы Минхёк, а не Довон, так сильно «фонил»...

Она посмотрела на свои руки, которые уже начали превращаться в лапы. Под давлением чужой мощи её человеческое воплощение начало рушиться. Из-под комбинезона выскользнули три хвоста из семи: им было явно тесно в одежде.

Такая концентрация силы в доме означала лишь одно: Командир Воинов пытается грубой силой подавить энергию Жнеца. Это был след отчаянной попытки Минхёка хоть как-то унять страдания Довона, взяв его бушующую мощь под контроль. Вот только этой попытки оказалось слишком много. А самое главное — она не сработала.

Теперь Кумихо поняла, зачем этот негодяй её вызвал. Ему нужно было не облегчение болей Довона, а совсем другое...

— Ккэби-я, разворачивай стол.

— А? Здесь?

— Да.

Увидев решительное лицо лисицы, Малыш быстро развязал узел и подготовил всё необходимое. Пока он воссоздавал алтарь для написания талисманов, какой Кумихо обычно использовала на своей горе, она осторожно сняла одежду и аккуратно её сложила. Пышные хвосты тут же вырвались на свободу и грациозно заколыхались в воздухе.

Её тело начало стремительно уменьшаться, покрываясь белоснежной шерстью, а глаза вспыхнули алым светом, в тон бушующей в доме энергии.

Усевшись перед алтарём, Кумихо подхватила лапой кисть и густо обмакнула её в тушь.

— А почему ты не пишешь талисманы в человеческом обличье? Разве так не удобнее? — полюбопытствовал Малыш.

— Я создаю «сосуд», поэтому моя кровь не должна туда попасть. А я вчера споткнулась и коленку разбила, — пояснила лисица.

— Ой, сосуд? Но ранка же зажила. Я ведь на неё подул.

— Зажила. Но всё равно нельзя оставлять ни малейшей лазейки для осквернения.

Аги-токкэби озадаченно нахмурился. Он решительно ничего не понимал.

— Смотри, чтобы ни капли не просочилось. Собери всё до последнего, — донёсся голос Минхёка из-за закрытой двери.

— Заткнись! Если ещё хоть раз вякнешь в сторону Михо, я её заберу и мы уйдём!

Угроза Токкэби, мгновенно оскалившегося на дверь, подействовала — Минхёк замолчал. Кумихо сосредоточенно смешивала тушь с киноварью, бормоча под нос:

— Это сосуд для его силы, моя кровь всё испортит... Нужно создать пустую чашу без примесей...

Её зрачки сузились в тонкие щёлочки и исчезли, глаза наполнились чистым светом. Шерсть встала дыбом, а лапа с кистью задвигалась по жёлтой бумаге с невероятной скоростью, выписывая сложные знаки. С каждым мазком раздавался призрачный стон, поднимая в коридоре небольшой вихрь. Багровый туман, принесённый из комнаты, начал медленно втягиваться в бумагу.

Вскоре талисман был готов.

Стоило Кумихо отложить кисть, как дверь распахнулась. Минхёк протянул ей поднос, полный свежей, сочной печени.

— Спасибо. Как только Довону станет лучше, я отплачу сполна, — быстро бросил он, забирая листок. Обмен «товар на товар» состоялся.

— Хрум-хрум!

Как только дверь закрылась, Кумихо с жадностью набросилась на угощение. Несмотря на то что её лапы и мордочка мгновенно окрасились кровью, она в мгновение ока прикончила первый кусок и принялась за следующий. За то короткое время, что она писала талисман, она выложилась без остатка, и теперь ей нужно было срочно восполнить запасы сил. Это требовало не меньше энергии, чем создание защитного талисмана.

Ш-ш-ш...

Ш-ших, ш-ших!

Ш-ши-и-ит!

За дверью слышалось, как бушующая аура с яростным свистом втягивается в талисман. Обычно талисманы против злых духов пишутся с использованием крови священных животных, а защитные — подпитываются силой имени владельца. Но в данном случае требовался именно «пустой сосуд», чтобы просто убрать лишнюю энергию Минхёка, которая заполнила дом и не могла найти выход.

Проще говоря, этот талисман был не магическим оружием, а огромным кувшином для сбора разлившейся силы. Минхёк притащил их сюда именно для того, чтобы получить «сосуд» из рук в руки, в максимальной близости, не дав бумаге оскверниться посторонними влияниями.

Мало кто из существ рискнул бы создать пустой талисман, способный выдержать мощь Командира Воинов. Так что этот поступок Кумихо говорил о высшей степени доверия со стороны Минхёка.

— Михо! Ты в порядке? — Малыш с тревогой наблюдал, как лисица с остервенением пожирает печень.

Она уже проглотила четыре куска и примеривалась к последнему. Посреди зимы, на пороге чужого дома — ну и сцена. Настоящее кровавое побоище.

— Ккэби-я, присмотри за моей одеждой, хрум... Береги её. У-уп. Я её только недавно купила.

— Хорошо-хорошо. Только не торопись. Кажется, в доме стало тише, я схожу за полотенцем.

Кумихо, пережёвывая последний кусок, мотнула головой.

— Не ходи. Поедим и сразу убираемся.

— Э? Почему? Нужно вытрясти из этого наглеца достойную плату. Неужели мы просто так уйдём?

Проглотив остатки еды, лисица покосилась на дверь и ответила:

— Ему сейчас не до нас. Ему там, ик, сейчас так тошно, что и словами не описать. А награду я с него потом стребую, ик, будь уверен. О-ох... наелась. Ккэби-я, вези меня.

Она протянула передние лапы. Аги-токкэби быстро собрал вещи, закинул узел за спину и, не обращая внимания на перепачканную в крови мордочку лисицы, подхватил её на руки.

— Но мы правда можем вот так уйти?

— Угу-м.

— Точно-точно? Совсем-совсем?

— Угу-у-ум.

Он продолжал расспрашивать её, даже когда они спускались по лестнице. Кумихо лишь кивала, а потом и вовсе уткнулась окровавленным носом в шею Малыша.

— Со Жнецом-то всё будет хорошо?!

— Этот кобель... сам разберётся... Хр-р-р.

— Михо? Михо, ты что, спишь?

Видимо, даже плотный обед не смог сразу восстановить её силы, и лисица безмятежно захрапела. Малыш поудобнее перехватил обмякшее тельце и, выходя за ворота, в последний раз с подозрением оглянулся на дом.

Там воцарилась гробовая тишина.

Бог знает, что там сейчас происходит. Всё случилось так быстро, точно вспышка молнии, что голова шла кругом. Значит, Минхёку там сейчас «невыносимо тошно»? Гусибгурян засомневался, не стоит ли на всякий случай остаться и присмотреть за ними, но потом решительно развернулся.

«Нет, Чха Минхёк — плохой. Он даже не поблагодарил Михо как следует».

— Пусть помучается, ему полезно, — пробурчал он.

Старая обида перевесила любопытство: сейчас важнее было доставить спящую Кумихо домой. Семь пушистых хвостов лисицы мерно покачивались, легонько задевая ноги Малыша-Токкэби.

✧✧✧

— Ух… А, чёрт…

Чха Минхёк попытался подняться, но ноги подкосились, и он бессильно рухнул обратно. Во рту стоял отчётливый привкус крови.

Эффект от талисмана, в который священное существо вложило все свои силы, превзошёл ожидания. Стоило талисману Кумихо замереть в воздухе, как бушующая в доме энергия закружилась воронкой и начала стремительно впитываться в бумагу. Талисман поглощал мощь с такой жадностью, будто собирался высосать и саму душу владельца, но Минхёк не стал сопротивляться. Он добровольно доверился прилипшему к нему лоскуту, позволяя тому забрать всё лишнее.

Немного погодя талисман, напитавшийся силой до багрового свечения, упал на стол. Придя в себя, Минхёк окинул взглядом разгромленное жилище. Он не помнил, чтобы его рвало кровью, но пол был залит ею так густо, что пустого места не осталось. Запах железа заполнил комнаты, отдаваясь тупой болью в висках.

Это был первый раз, когда он позволил неодушевлённому предмету (хотя талисман был скорее артефактом) одержать над собой верх ради Рю Довона, и он не ожидал, что всё закончится таким хаосом. Казалось, талисман в одиночку вёл кровопролитную войну против неподвижного Воина и в конце концов просто выдохся. Вот уж точно — даёшь этой бумажке волю, а она в ответ только бесится.

«Проклятье, я-то думал, что с приступами тошноты покончено навсегда…»

— О-ох… блять…

Дрожащей рукой он утёр губы и, собрав остатки воли, поднялся, чтобы забрать талисман. Прихрамывая, он направился в спальню. Бумага в его пальцах пульсировала так сильно, будто он сжимал живое, бьющееся сердце. Видимо, даже способностей великого духа не хватало, чтобы полностью обуздать мощь Командира Воинов — края талисмана обветшали и начали медленно рваться.

— Фу-ух…

Минхёк потёр воспалённые глаза, глядя на лежащего Довона. Тот дышал уже гораздо спокойнее, и печать муки наконец сошла с его лица.

Ноги Минхёка подогнулись, он едва не повалился на простыни, но вовремя спохватился — нельзя было пачкать их кровью. Он тяжело опустился на пол рядом с кроватью. Холодный пот, который недавно градом катился с Довона, теперь, казалось, перешёл к нему — Минхёк был мокрым до нитки.

«Уж лучше я сам буду мучиться, лишь бы не видеть, как страдает он». Глядя на умиротворённого Довона, Минхёк почувствовал, как боль в собственном теле начинает понемногу отступать. Он смахнул пот, смешанный с каплями крови, и облегчённо выдохнул.

Его план сработал.

— ...

Поначалу Минхёк пытался забрать боль Довона, используя собственную ауру. Он полагал, что из-за колоссальной разницы в рангах сможет просто подавить процесс воплощения своей волей. Однако чем больше энергии он вливал в Довона, тем хуже тому становилось — его бросало в крайности между испепеляющим жаром и ледяной стужей. Потоки силы не желали выстраиваться в систему, они лишь буйствовали ещё яростнее. Минхёк лихорадочно вспоминал прошлое: никто из его соратников не проходил через такой ад, как Довон.

Что-то было не так.

Осознав это, Минхёк принялся искать причину. Где-то явно произошёл сбой. Скорее всего, естественный процесс нарушился из-за какой-то мелочи. Он изо всех сил напрягал мозг, пытаясь докопаться до истины, но, как ни крути, в ситуации Довона не было ничего необычного. Если только… если только причиной не было само присутствие Минхёка рядом.

Если бы разлившейся энергии было немного, он бы не беспокоился, но когда даже обои окрасились багрянцем, стало ясно: чтобы впитать всё это обратно, Минхёку потребуются минимум сутки. Но это означало, что Довон будет мучиться всё это время.

«Думай, Минхёк, думай!»

Позволить мечу поглотить излишки? Слишком большой объём, клинок не справится. Напасть на самого себя, чтобы спровоцировать поглощение? Бессмысленно — меч на инстинктивном уровне откажется ранить хозяина. Минхёк в ярости кусал губы, меряя комнату шагами.

Он обязан был что-то предпринять. Если проблема в нём — он заткнёт себя. Если в доме — он снесёт этот дом к чертям, лишь бы Довону стало легче.

В итоге самым быстрым и надёжным решением оказался талисман Кумихо. Как только Минхёк пришёл к этому выводу, Зеркало Кармы само прилетело к нему в руки. Новое Зеркало, которое Кё Субок выдал вместо игрушечного кольца, сработало безупречно, мгновенно доставив вызов в горную глушь Джихвана.

И хотя Минхёк в результате превратился в изломанную куклу, его расчет оправдался: Довону стало легче. Хорошо, когда у задачи есть решение. Он остался в долгу перед лисицей.

Минхёк вжался головой в матрас. Мозг ныл от чрезмерного напряжения.

— Надо же…

Его охватило чувство опустошения.

«Я просто хотел, чтобы ему не было больно, а сделал только хуже. Вечно у меня так».

Талисман высосал даже те крохи энергии, что Минхёк подсознательно направлял на обогрев Довона, и теперь тот поддерживал стабильную температуру тела самостоятельно. Глядя на то, как быстро Довон успокоился без его вмешательства, Минхёк не мог сдержать горькой усмешки.

Какой смысл ломать голову? Всё равно приходится понимать всё через боль. Видимо, мозгами пользоваться дано не каждому.

Минхёк печально ухмыльнулся. Осознание того, что именно его неуёмная забота стала причиной невыносимых мук Довона, больно кольнуло сердце.

Рю Довон справится с болями сам, если Чха Минхёк просто перестанет лезть со своей помощью и оставит его в покое. Простой и до тошноты логичный вывод. Если вспомнить других Воинов, они ведь тоже проживали этот период в одиночку и выходили из него окрепшими. Получается, он один тут развел суету на ровном месте.

Между ними всё ещё стояла непреодолимая стена в виде разницы рангов. Слишком высокий чин — беда, слишком низкий — тоже не сахар. Впрочем, Минхёк быстро перестал себя корить. Раньше он бы, возможно, и пошёл топиться в озере Доричхона, но с тех пор, как увидел имя Довона в Реестре, он запретил себе любые проявления жалости к себе. Пустые страдания ещё никому не помогали.

«…А, чёрт с ним».

Он так хотел окружить его нежностью. Стать самым заботливым любовником на свете. Рядом с Довоном его душа и тело буквально плавились, но мир словно твердил ему: «Нельзя».

— Ха. Ну и ну…

«Раз уж я так люблю драматизировать, может, стоит воспользоваться властью, вышвырнуть Ли Чонъюна и самому сесть в кресло Командира Жнецов?» Говорят, что место красит человека, но для сверхъестественных существ это правило работало иначе. Хотя, раз уж они когда-то были людьми, вдруг сработает? Впрочем, Минхёк, основываясь на своём огромном опыте, уже знал ответ.

То, что дано природой, нельзя изменить стараниями. Довон будет постепенно становиться сильнее, оттачивая своё мастерство управления туманом, и когда-нибудь, когда он станет командиром, равных ему не будет. Но даже тогда он не сможет стать вровень с Чха Минхёком. Это была аксиома.

Минхёк был богом, который всегда упивался собственным превосходством. Он никогда не просил наград за свои подвиги, но и своего не упускал. Он прекрасно знал себе цену. На тренировках он не стеснялся говорить Воинам:

— Раз уж не можете стать такими, как я, то хотя бы попытайтесь изобразить что-то похожее. На вас смотреть стыдно, идите лучше утопитесь в тазу с водой.

Он распекал даже самых прилежных учеников, сравнивая их с собой, и в его словах никогда не было ни капли скромности.

Чха Минхёк всегда был уверен в себе. У него было всё. И вот этот человек сломался под тяжестью одной-единственной любви. Теперь весь мир для него сузился до одного Рю Довона. Он мог передать Воинам своё мастерство, но оказался совершенно бессилен, когда дело коснулось того, кого он любил. Это осознание собственной никчёмности порой заставляло его чувствовать себя жалким. Наверное, стоит хотя бы «подарить» Довону высокий чин, чтобы как-то это компенсировать?

Минхёк посмотрел на свои дрожащие руки и уткнулся лбом в матрас. Если бы Ким Сокхо услышал его мысли, он бы наверняка в ужасе воскликнул: «Генерал Чха, ты в своём уме?!»

«А что мне остаётся? Я ведь люблю его до беспамятства».

Честно говоря, за время своей привязанности к Довону он испытал весь спектр эмоций, но так тяжело ему не было ещё никогда. И всё же это страдание не вызывало отвращения — напротив, он с какой-то извращённой радостью был готов принять на себя ещё большую боль. После того как он пережил расщепление личности, его уже ничем нельзя было напугать.

Для Чха Минхёка любовь стала бесконечной чередой испытаний. Среди них были и сладостные муки, и невыносимая агония, и желание умереть вместо него. И этот пропитанный страданием путь продолжался. Когда же это закончится?

«Надеюсь, что никогда. Пусть это длится вечно».

На его губах, испачканных подсохшей кровью, заиграла странная, почти безумная улыбка.

Просмеявшись, Минхёк закрыл глаза. Веки налились свинцом.

Ш-ш-ших…

Из его тела вырвался слабый поток энергии — едва ли половина от его обычной силы — и мягко окутал кожу. Сон тянул его в свои глубины. Голова Минхёка неудобно склонилась набок.

За окном начали тихо падать первые снежинки.

Дыхание того, кто лежал на кровати, и того, кто сидел возле неё, было тихим и размеренным, словно этот падающий снег.

Мир вокруг медленно становился белым.

Чик, чи-ик…

Талисман, выскользнувший из ослабевших пальцев Минхёка, плавно поднялся в воздух и поплыл к выходу. Тяжёлая, пропитанная энергией бумага двигалась уверенно, словно ведомая невидимой рукой.

Щёлк.

Входная дверь открылась сама собой. Как только амулет оказался снаружи, створка так же бесшумно закрылась, не издав ни единого скрипа петель.

Шёл снег.

Мир казался ослепительно белым. Нет — багровым.

Талисман плавно опустился прямо в руки мужчины, одиноко стоявшего посреди заснеженного сада.

Он стоял неподвижно — безупречный костюм, идеально завязанный галстук и кожа, бледная, точно первый снег. От него исходил почти осязаемый, взрывной жар. Над зажатой в губах сигаретой лениво вился сизый дым.

Мужчина без особого интереса оглядел зажатый между пальцами талисман, а затем перевёл взгляд на закрытую входную дверь, словно пытаясь разглядеть то, что происходит внутри. В его глазах тлели искры — сгусток той самой яростной стихии, которой повелевал Чха Минхёк, но в куда более концентрированном виде.

Вскоре его губы изогнулись в ироничной, почти презрительной усмешке.

— Чего он только не выдумает.

Стоило ему сжать пальцы, как пришедший в негодность талисман смялся, и по руке мужчины внезапно полоснуло пламя. Огонь, рождённый чужой волей, дерзко попытался обжечь того, кто сам был воплощением пламени. Вспышка мгновенно достигла предплечья, лизнув крепкие мышцы. Мужчина лишь равнодушно наблюдал за тем, как огонь вгрызается в ткань его дорогой одежды. В его взоре читался холодный интерес — он словно испытывал эту стихию, проверяя, как далеко она осмелится зайти.

Сигарета, зажатая в другой руке, упала в снег и была безжалостно раздавлена носком до блеска начищенного ботинка. Пламя, инстинктивно стремившееся поглотить мужчину, внезапно замерло. Его яростный порыв сменился чем-то иным.

Ш-ш-ших… Ш-ш-шух…

Ш-ш-шу-ух.

Огонь узнал того, кто стоял перед ним, и вся его свирепость вмиг улетучилась. Нельзя было сказать, что пламя стало кротким, как ягнёнок, но его движения стали подчёркнуто почтительными. Потеряв агрессию, оно обратилось в чистую энергию и мощным столбом устремилось в небо. Мужчина не стал подбирать упавший в снег клочок бумаги, некогда бывший талисманом, а сосредоточил всё внимание на плотно закрытом окне дома.

В этот момент калитка, жалобно скрипнув, отворилась.

— Владыка, я здесь! Ох, ну и холодина же сегодн…

Ким Сокхо, семенивший по дорожке собиравшийся отвесить дежурную шутку, внезапно застыл как вкопанный. На его лице отразился неподдельный ужас, словно он увидел нечто запредельное. Он даже протер глаза тыльной стороной ладони, проверяя, не померещилось ли ему.

— О боги…

Сокхо издал изумлённый возглас и поднял из снега талисман. Бумага, из которой Царь Ёнчхон только что выжал всю поглощённую мощь, вернула свой первоначальный жёлтый цвет. Изгнанная энергия теперь плотным слоем облепила окно, на которое смотрел Владыка, словно невидимый щит, оберегающий тех, кто находился внутри.

— Кумихо, должно быть, пришлось несладко. Создать сосуд, способный вместить в себя столько мощи генерала Чха — это подвиг.

— Отблагодари её как следует, — бросил Ёнчхон.

Сокхо ответил с заметной гордостью в голосе:

— Будет сделано. Знаете, Владыка, когда генерал Чха сбежал из Доричхона, я всерьёз намеревался оборвать с ним все связи. И шёл сюда с теми же мыслями. Но увидев, что он не просто безрассудно дебоширит, а пытается хоть как-то исправить ситуацию… это вызывает уважение. Ой! Владыка, что с вашим костюмом?

Царь Ёнчхон небрежно стянул с себя пиджак, обугленный энергией Минхёка, и отбросил его в сторону. Ким Сокхо на лету поймал дорогую вещь и, изучив повреждения, сокрушённо цыкнул языком.

— Надо же, даже его сила — точная копия своего хозяина. Командир Воинов в своём репертуаре. Характер этого человека не изменится никогда.

На рубашке под пиджаком тоже остались подпалины. Если бы огонь вовремя не распознал в мужчине своего истинного господина, от него бы и пепла не осталось. Ёнчхон, закатав рукава, бросил короткий взгляд на окно, окутанное багровым туманом, и сухо отозвался:

— Ты только сегодня это заметил?

В его голосе не было и тени сочувствия. Сокхо, растеряв весь свой задор, тяжело и тревожно вздохнул.

— И то верно… Но если генерал Чха выплеснул из себя столько энергии, он сейчас должен быть пуст, точно выжатый лимон. Его состояние может быть критическим, мне нужно пойти и…

— Оставь его.

— Э?

Вопрос прозвучал неопределённо — ни «да», ни «нет». Ким Сокхо почувствовал, как внутри всё сжимается от внезапного напряжения. Стало не по себе. Почему Владыка так на него смотрит? Неужели он готовит для Минхёка новое, ещё более суровое наказание? «Нет, только не это, — Сокхо с мольбой во взгляде уставился на Ёнчхона. — Пожалуйста, пожалуйста, только не это!..»

Владыка достал новую сигарету и прикурил. Его приказ прозвучал буднично, почти невесомо, словно растворяясь в табачном дыме:

— Завтра переведи Жнеца в подчинение Одиннадцатого Ада.

Это означало лишь одно: не позже завтрашнего дня Рю Довон успешно завершит своё воплощение и станет Чхасой.

— Хак, ха-ах…

У Сокхо подкосились ноги, и он в изнеможении опустился на колени. Он-то был уверен, что Минхёка сейчас приговорят к вечному заточению.

— Ты чего?

— Нет-нет, ничего… Просто нервы сдали, Владыка…

Ёнчхон равнодушно посмотрел на подчинённого сверху вниз, прикуривая от искры, вспыхнувшей на кончике его пальца. Дым от его сигареты, вопреки падающему снегу, медленно поднимался вверх и таял в холодном воздухе.

Ким Сокхо наконец перевёл дух.

— Ох… Кхм-кхм. Раз уж Рю-саза Довон был выбран кандидатом на место будущего Командира Жнецов, перевод в Одиннадцатый Ад — самое логичное решение. Мы с нынешним Командиром всё обсудим и организуем церемонию повышения.

— Занимайтесь. И на следующей неделе приведи его ко мне в офис.

— Слушаюсь. Представляю, как обрадуется генерал Чха, когда узнает… Фу-ух. Знаете, Владыка, я только что почувствовал, как у меня сердце в пятки ушло.

Сокхо поднялся и принялся отряхивать снег с брюк. Его лицо всё ещё было красным от пережитого стресса, но выражение стало заметно светлее…

— Готовь материалы для суда над Минхёком.

…ровно до этого мгновения. Сокхо буквально задеревенел. Он стоял неподвижно, как ледяное изваяние, пока Царь Ёнчхон шёл к выходу из сада, и лишь потом со всех ног бросился догонять своего господина. Калитка с натужным стоном захлопнулась за ними.

— Директор! Владыка, постойте!

Сокхо едва не бросился под колёса отъезжающего автомобиля. Стекло со стороны водителя опустилось, и из него высунулась крепкая рука, указывающая куда-то вдаль.

— Прочь с дороги.

Ким Сокхо, оставляя отпечатки ладоней на заснеженном капоте, почти повис на дверце.

— Владыка! Если суд неизбежен из-за побега генерала Чха, то так тому и быть. Но, может быть, стоит отложить слушание, пока он не восстановит силы?

Зал Суда был местом, где на возвышении восседали исчезнувшие ныне Десять Царей, высокомерно допрашивая грешников. Огромное Зеркало Кармы там безжалостно обнажало всё прошлое, и большинство подсудимых отправлялись либо на Поле Наказаний, либо предавались окончательному уничтожению.

В прошлом сам Царь Ёнчхон из-за козней Десяти Царей оказывался на скамье подсудимых. Чха Минхёк и Ким Сокхо, будучи его верными вассалами, были вынуждены с кровоточащим сердцем наблюдать, как их господина клеймят преступником. Минхёк тогда, даже будучи скованным по рукам и ногам, разбрасывал стражников, в исступлении пытаясь прорваться к Ёнчхону.

Тогда Владыка сумел обернуть само судилище в свою пользу, использовав его как часть своего хитроумного плана. Но суд над Минхёком — это совсем другое дело. Его обвиняют в «побеге», и процесс будет официальным. Владыка во всеуслышание объявил, что поставит своего самого преданного соратника на то же позорное место, где когда-то стоял сам.

— Я сказал: отойди.

В ледяном тоне не было и намёка на возможность компромисса. Но Ким Сокхо продолжал отчаянно протестовать:

— Если вы намерены наказать его, я смиренно прошу ограничиться письменным выговором. Вы же сами помните… каково было генералу Чха, когда судили вас… Вы не можете заставить его пройти через это снова. Пусть он порой бывает строптив и ленив, но он всегда беспрекословно следовал вашим приказам. Генерал Чха готов отдать за вас жизнь! Прошу вас, Владыка, передумайте…

— Эй.

— Да-а?..

— Сгинь.

Приказ был отдан без малейшего желания вступать в дискуссию. Это было последнее предупреждение. Сокхо, исчерпав все аргументы, был вынужден отступить. Машина рванула с места, не обращая внимания на заснеженную дорогу. Стиль вождения Царя Ёнчхона был таким же скверным и агрессивным, как и у Чха Минхёка.

Глядя на удаляющиеся огни, Ким Сокхо почувствовал, как его плечи мелко дрожат. Как бы ему ни хотелось этого признавать, Минхёк во многом — от манеры водить машину до черт характера — был точной копией их господина. И не нужно было быть провидцем, чтобы понять, во что превратится это судебное заседание.

Сокхо до сих пор помнил яростный крик Владыки, обращённый к Царям, изгнавшим его в Мир Живых: «В тот день, когда я вернусь, я стащу каждого из вас с ваших тронов и снесу вам головы!» И Чха Минхёк, который (хоть и отрицал это всеми фибрами души) был невероятно похож на своего господина, вряд ли станет смиренно выслушивать приговор.

Сокхо был готов поклясться: этого не случится. Даже в те времена, когда Минхёк был лишь рядовым Воином, он, не таясь, осыпал Десять Царей проклятиями, мечтая добраться до их глоток. А сейчас всё будет только хуже.

К тому же от исхода суда зависело его будущее с Рю Довоном, так что Минхёк явится туда, до предела ожесточённый. А может быть, он сам ждал этого суда? Может, его побег из Доричхона был продуманным шагом, чтобы наконец расставить все точки над «i»? Решил устроить грандиозный скандал и покончить с этим раз и навсегда?

…Нет. Чха Минхёк не настолько умён. Он умел четко расставлять приоритеты, но не плести интриги. Проще говоря, он был слишком прямолинеен, чтобы хитростью обводить кого-то вокруг пальца.

Мысли Минхёка всегда двигались по прямой линии. Если дать ему яблоко и сказать: «С этого момента мы называем это грушей», он даже не сделает вида, что слушает. Он через секунду спросит: «Ты что, дебил? Яблоко от груши отличить не можешь?» Он не умел адаптироваться. Для него яблоко при любых обстоятельствах оставалось яблоком. И, к несчастью для всех, в данной ситуации «яблоком» для Чха Минхёка был Рю Довон.

Горько вздохнув и в очередной раз подивившись непроходимой тупости своего соратника, Ким Сокхо с силой потер лицо ладонями. Владыка прекрасно знал характер своего подчиненного, и всё же объявил о начале процесса.

«Это будет не суд, а сущее побоище…»

«Настоящая бойня…»

Совсем было впав в отчаяние, Сокхо вдруг нахмурился. Кое-какие детали в этой картине никак не хотели стыковаться.

«Зная взрывной темперамент Минхёка, Владыка всё равно созывает суд?»

— …Постойте-ка.

Царь Ёнчхон был совсем не похож на Минхёка в плане стратегии. Он был мастером тонких расчётов и многоходовых комбинаций, благодаря которым сумел реформировать всю систему Ада. Даже своё собственное изгнание он умудрился использовать как инструмент влияния.

И вот этот человек заявляет о суде над Чха Минхёком. Если бы это было просто деловое распоряжение, Владыка мог бы отдать его в любой другой обстановке — благо Ким Сокхо всегда был при нём. Но господин нарочно упомянул о суде именно здесь, в доме, пропитанном энергией Минхёка. Словно хотел, чтобы его слова были услышаны…

В голове Сокхо начал вырисовываться истинный план господина. Он издал тяжёлый вздох, полный осознания.

— Пожалуй, мне действительно стоит уволиться с должности Командира Стратегов…

Он прикрыл глаза широкой ладонью. Снег продолжал падать, а из его груди вырывались лишь обречённые вздохи.

✧✧✧

Синева предрассветных сумерек медленно рассеялась, уступая место заре. Наступало утро холодного зимнего дня.

Солнечный свет, пробившись сквозь окно, мягко коснулся плеча Чха Минхёка. Его затекшие мышцы непроизвольно дернулись. Наконец он поднял голову. Длинные ресницы затрепетали, и тяжелые веки приоткрылись.

Минхёк несколько раз моргнул, пытаясь прогнать остатки тумана из застывшего в неудобной позе тела. Потребовалось немало времени, чтобы зрение сфокусировалось. Сколько же он проспал? Ощущение холода и пустоты пробежало от макушки до самых пят. Его организм напоминал телефон, который долго был выключен и теперь мучительно долго подгружал систему.

— К-к-х-х…

Потянувшись всем телом, Минхёк первым же делом посмотрел на Рю Довона, который всё так же неподвижно лежал на кровати. За время сна энергия Минхёка восстановилась, и движения больше не причиняли боли. Он плавно наклонился к Довону, всматриваясь в его лицо, и уже хотел было ласково коснуться его щеки, но внезапно замер.

— …А.

Его рука так и осталась висеть в воздухе.

— ...Нельзя его трогать.

Если его энергия сейчас передастся Рю Довону, тот снова может испытать резкий перепад температуры. Чха Минхёк уже уяснил это на собственном горьком опыте, едва не доведя парня до обморока. Лучше оставить его в покое. Просто оставить...

Сегодня Довон выглядел гораздо спокойнее, чем накануне. К нему вернулся здоровый румянец, лицо больше не было мертвенно-бледным — казалось, он погрузился в глубокий, целительный сон. Минхёк, видевший его страдания из первого ряда, был бесконечно благодарен за это затишье. Довон выглядел таким умиротворённым, что на него хотелось смотреть вечно, и рука невольно тянулась, чтобы коснуться его снова.

«Терпи. Не тяни к нему свои лапы».

Минхёк с трудом заставил себя отстраниться и вышел из спальни. От багровых следов его ауры, ещё недавно покрывавших даже обои, не осталось и следа. Сейчас, когда в доме воцарился мир, было бы идеально, если бы Довон просто взял и открыл глаза...

— Ох. Пить хочется.

Он открыл холодильник, который стоял без дела больше десяти лет, и выудил оттуда начатую двухлитровую бутылку воды. При открытии раздался характерный, похожий на пивной «пшик», но Минхёк, лишь мельком принюхавшись, в несколько глотков осушил половину. Срок годности этой воды истёк лет пятнадцать назад, но та, на удивление, не протухла. Вкус был странноватым, но ему было плевать — отравление ему не грозило. Он уже собирался смять бутылку и выбросить её в ведро, когда его чувства внезапно обострились.

Инстинкты в один голос твердили: пока он спал, в доме кто-то был.

Минхёк швырнул пластик в мусор и резким движением схватил меч, оставленный на диване. Он распахнул входную дверь и босиком выбежал на лестницу. Снег, нападавший за ночь, доходил до самых щиколоток. Кожа на ногах мгновенно покраснела и начала неметь от холода, но Минхёк не обращал на это внимания, тщательно осматривая заснеженный сад. Кроме кошачьих следов на заборе, ничего подозрительного видно не было, но делать выводы было рано.

— ...

Взгляд его замер на окне. Багровое марево, окутавшее стекло, было его собственной энергией, которую недавно впитал талисман. Минхёк, тяжело дыша, пошёл к окну, проваливаясь в сугробы.

Стоило ему подойти ближе, как ледяной порыв ветра обжёг лицо и шею. Он замер. Это был странный ветер — горячий, точно пламя. Энергия на стекле начала пульсировать, излучая сильный жар.

«Завтра переведи Жнеца в подчинение Одиннадцатого Ада».

Это был голос его господина. Энергия Минхёка, приняв форму огненного кольца, тихим шёпотом воспроизводила послание Владыки Ёнчхона. Звук был настолько тихим, что его не услышал бы никто, стоящий даже в шаге отсюда.

«Готовь материалы для суда над Минхёком».

Следом донёсся голос Ким Сокхо, отчаянно пытавшегося заступиться за друга. Чха Минхёк лишь пренебрежительно махнул рукой, не дослушав мольбы Стратега. Рассеянная в воздухе сила послушно окутала тело хозяина.

Из его рта вырвалось облачко пара.

«Я даже не стою того, чтобы меня судили».

Когда-то давно Владыка едва не превратил его в кровавое месиво, сопровождая это лишь ледяными приказами. А теперь самолично оставил ему предупреждение.

Тут и думать было нечего: либо суд — это лишь формальность, часть какого-то плана, либо ему просто дают возможность в последний раз разгуляться на полную катушку. Одно из двух. Минхёк тряхнул головой.

— Довон очнётся сегодня...

Стоя посреди этого белоснежного безмолвия, он думал только об этом, совершенно не заботясь о предстоящем судилище. Какая разница, что там будет? Если всё пойдёт прахом — так тому и быть. Вопреки всем опасениям Ким Сокхо, Минхёк оставался на удивление спокойным.

С судом он разберётся. Главное — Рю Довон проснётся сегодня.

Некогда медлить. Минхёк выхватил меч и, взмыв в воздух, принялся возводить барьеры. Его энергия, только начавшая успокаиваться, снова хлынула наружу, окутывая дом плотным куполом. Одержимый мыслью защитить Довона, он даже не заметил, как в его ауре начали проскакивать всполохи настоящего огня.

Минхёк управлял клинком с ювелирной точностью. Меч довольно скрежетал и свистел, сплетая невидимую сеть, сквозь которую не смогла бы просочиться ни одна скверна. Снег в саду мгновенно стаял от жара.

Ш-ш-шух!

Приземлившись на забор, Минхёк ещё раз внимательно осмотрел периметр. Со стороны казалось, что дом охвачен гигантским пожаром. Барьер был установлен только на внешних стенах, так что внутри должно было быть тихо... Довон, конечно, может испугаться, когда проснётся, но он парень рассудительный — поймёт, что к чему.

Спрыгнув вниз, Минхёк подобрал из талого снега остатки талисмана. Бумага была грязной и безнадёжно испорченной. Он скомкал этот бесполезный кусок мусора и засунул в карман.

Напоследок он совершил последний взмах мечом перед входной дверью, начертив в воздухе символ Квансвэ — Замок. Заклятие сработало, запечатывая вход.

— Фу-ух...

Его грудь тяжело вздымалась. Он вытер пот со лба.

Скрип, скрип.

Калитка заходила ходуном. Те, кто пришёл конвоировать его на суд, не решались переступить черту барьера и смиренно ждали у ворот.

Минхёк легонько хлопнул ладонью по двери и спустился по ступеням. Солнечный свет, проникающий сквозь барьер, сопровождал каждый его шаг.

Скри-и-ип.

Ворота распахнулись перед ним, точно перед почётным гостем. Воины, собравшиеся снаружи, при виде своего Командира дружно склонили головы. Их было так много, что они заняли всю улицу. Обычно за преступниками присылают стражников, чтобы те сковали их цепями, но Воины решили сами проводить своего лидера. Все они стояли с мрачными, похожими на поминальные, лицами.

— Эй. Я что, подыхать иду? Что за похоронная процессия? — осведомился Минхёк, скептически оглядывая подчинённых. Откуда-то донёсся негромкий всхлип.

— Совсем сдурели? Делать больше нечего? Шли бы работать! Я спрашиваю: Джэгюн, это ты их сюда притащил?

Минхёк перевёл взгляд на Сон Джэгюна, который стоял во главе группы с крайне озабоченным видом. Тот неловко почесал переносицу.

— Ну... вряд ли нам ещё когда-нибудь представится шанс увидеть Командира на скамье подсудимых. Такое зрелище пропускать нельзя.

— То есть вы поглазеть пришли?

— Скорее уж поддержать. Пожелать удачи.

— Удачи?! Я что, на олимпиаду еду?! Совсем страх потеряли, придурки?! А ну, быстро по местам! — рявкнул Минхёк, состроив самую свирепую гримасу.

Воины, глядя на своего босого, взлохмаченного и бледного Командира, который всё равно продолжал на них орать, едва сдерживали слёзы, но начали потихоньку расходиться. Его приказы всё ещё были для них законом.

— Команди-и-ир! — Квон Сунбом, размазывая слёзы по лицу, попытался вцепиться в него.

Минхёк с силой оттолкнул его физиономию ладонью.

— Не липни ко мне, тошно смотреть. Отцепись, живо.

Впрочем, сам он вёл себя немногим лучше.

— Хы-ык... Я до сих пор помню, как вас, точно бродячего пса, гнали под дождём в Доричхон... и вот опять, на этот раз в снег, и на суд... Владыка слишком суров к вам, ик, а-а-а-а!

— Эй.

— Даже Кумихо позволяла себе распускать руки... хнык... С того дня было ясно, что судом всё и кончится, ик...

— Джэгюн, избавь меня от этого сопляка.

— Сунбом-а, ты слышал? Командир велит от тебя избавиться.

— А-а-а-а-а!

Сон Джэгюн бесцеремонно оттащил воющего младшего и отпихнул его в сторону. Другие Воины подхватили рыдающего товарища, украдкой утирая собственные слёзы.

Минхёк брезгливо стряхнул следы слёз со своей рубашки. Джэгюн, отправив остальных обратно в горы, медленно подошёл к нему.

— Мне жаль, что всё так вышло. Я пытался предотвратить суд, но моих полномочий не хватило.

Он говорил искренне. Никому не хотелось повторения былых печальных событий. Минхёк лишь качнул головкой.

— Это я сбежал, при чём тут твои усилия? Тоже мне, командира из себя строит.

— И всё равно на душе паршиво. Думаешь, нам в радость отправлять тебя туда?

— Завязывай с этими телячьими нежностями. Аж зубы сводит.

— Ох, ну и ну.

Проигнорировав вздох друга, Минхёк достал из кармана пачку сигарет. Ловким движением он выбил одну. Зажав сигарету в губах, он невнятно пробормотал:

— Последнюю выкурю.

— Огня... Э?

Джэгюн заворожённо наблюдал, как Минхёк вместо зажигалки прикуривает от искры на кончике собственного пальца. Тот глубоко, до впалых щёк затянулся, но дыма на выдохе было совсем немного — почти всё осталось внутри.

— Джэгюн. Довон очнётся сегодня. Когда это случится, объясни ему всё за меня. А то он увидит этот барьер и ещё, чего доброго, в обморок грохнется.

Джэгюн оглядел плотную сеть заклятий, опутавшую дом, и недоумённо склонил голову:

— Ты хочешь сказать, что пойдёшь на суд один?

— Я там уже бывал, дорогу помню. В чём проблема? Хочешь за ручку меня подержать или в туалет вместе сходить? — небрежно отозвался Минхёк, стряхивая пепел. — И вот ещё что. Пока суд не закончится... ври ему, делай что хочешь, но удержи его здесь.

— Я постараюсь, но ничего не обещаю. Рю Довон-саза не очень-то любит меня слушать.

— Скажи, что это мой приказ. Можешь вообще прикрываться моим именем как угодно. И вообще, Довон — парень не робкого десятка, он и меня-то через раз слушает.

На самом деле Минхёк никогда не отдавал Довону приказов как военачальник. Но ведь тот умудрился проигнорировать даже прямое предупреждение не соваться в Доричхон во время его безумства. А когда Минхёк пытался его отчитать, юноша просто обезоруживал его своим невинным видом и неоспоримыми фактами.

Минхёк не питал иллюзий: если Довон не слушал его, то уж Сон Джэгюна он и подавно слушать не станет. Разве что Ли Чонъюна, как своего начальника... Но на этого ублюдка было плевать.

Вообще, Командир Воинов сейчас выглядел так, будто готов был выписать Довону генеральную доверенность на свою жизнь, лишь бы тот был в безопасности. Совсем голову потерял. Джэгюн примиряюще поднял ладони.

— Минхёк.

— В крайнем случае, схвати этого Ли Чонъюна за шкирку и заставь его завалить Довона работой, пока я не вернусь.

— Ми-и-инхё-ёк...

Джэгюн произнёс его имя нараспев — это был вежливый способ сказать «заткнись уже». Минхёк, прикусив фильтр, тихо рассмеялся.

— Да не сдохну я. Я уже дважды умирал и знаю — перед концом всегда приходит это липкое чувство, что всё, пиздец. А сейчас его нет. Так что перестань на меня так смотреть.

— Я знаю, что ты выкрутишься. Но всё равно... волнуюсь, ничего не могу с собой поделать.

— Прошу тебя, избавь меня от этой драмы. С чего ты за меня переживаешь? Иди лучше парней успокой. А то я тут должен выглядеть как грозный Командир, а вместо этого позорище какое-то.

Джэгюн понимал: Минхёк специально паясничает, чтобы подбодрить его и остальных. Поэтому он просто молча кивнул, принимая эту игру.

— Ах, да. Мне тут велели тебе передать...

Джэгюн начал что-то искать в своих вещах и наконец извлёк на свет тяжёлые, массивные цепи. Минхёк поморщился. Воспоминания о том, как его в прошлый раз вели в Зал Суда в таком виде, были не из приятных.

— Будет странно, если ты явишься туда сам по себе, без сопровождения... — Джэгюн намекал на то, что для убедительности Минхёк должен выглядеть как настоящий преступник.

Тот лишь хмыкнул.

— Сдурел?

Он щелчком отправил окурок за ворота — тот с шипением погас в снегу. Выпустив последнюю струю дыма, Минхёк подмигнул другу. Джэгюн крепко хлопнул его по плечу.

— Удачного... суда? Звучит глупо, конечно. Но возвращайся быстрее. Мы будем ждать.

— Ага.

Никаких лишних слов на прощание. Джэгюн проводил взглядом своего босоногого друга, который, пройдя несколько шагов, совершил мощный рывок и исчез в небе.

Том 6

Глава 7

Ж-ж-ж... Ж-ж-ж...

Ж-ж-ж...

— А...

«Неужели у менеджера Кима появилось какое-то срочное расписание?»

Довон не помнил, чтобы ставил будильник, но вибрация не прекращалась.

Ж-ж-ж…

Обычно по утрам его будил ровный, монотонный цифровой сигнал, а тут — непрерывная вибрация. Должно быть, звонок. Рука, высунувшаяся из-под тёплого одеяла, сонно зашарила по прикроватной тумбочке и, наконец, накрыла ладонью тяжёлый корпус. Пальцы вяло скользнули по экрану, нажимая кнопку ответа.

— Да... Менеджер Ким, что случилось... — голос звучал неестественно низко и хрипло, будто по горлу прошлись наждачной бумагой.

Тело казалось налитым свинцом. Неужели он вчера так переутомился на съёмках сцены с верховой ездой? Мало того, что во всём теле ощущалась непомерная тяжесть, так ещё и телефон в руке весил едва ли не больше гантели. Рю Довон из последних сил сжимал пальцы, не давая аппарату выскользнуть.

Собеседник на том конце провода молчал.

— Менеджер…

Довон снова позвал менеджера, не открывая глаз, но его губы вдруг медленно сомкнулись.

«Постойте... когда это я в последний раз ездил верхом?..»

Это было так давно... Почему эта мысль внезапно пришла ему в голову? Ведь еще несколько дней назад он был Жнецом пятого ранга...

— ...

Тяжелые веки медленно приоткрылись. Туман перед глазами начал рассеиваться, обретая четкие контуры. Первое, что он увидел — погруженная в полумрак комната. Довон опустил взгляд на предмет в своей руке.

Это был не телефон. Это было Зеркало Кармы. Никакого звонка от менеджера не существовало.

Довон замер, пытаясь осознать реальность. Его словно внезапно выдернули из другого мира, и сознание никак не могло сброситься до заводских настроек.

«Что происходит?»

Рассыпанные по плечам волосы неприятно щекотали кожу.

— Почему они такие длинные... — прошептал он.

Он отчетливо помнил свою короткую стрижку, уложенную помадой, но под пальцами ощущались длинные, спутанные пряди, которые, казалось, доставали до самого пола. На бледном лице отразилось полное замешательство.

«—  Вы о том, кем вы были до смерти?»

«— И от поклонников у тебя отбоя не было, буквально прохода не давали».

«— Ты был актёром, Довон-саза. Знаменитостью».

Причиной этого странного дежавю стали воспоминания о жизни до смерти. Довон закрыл лицо ладонями.

Память вернулась. Или, точнее сказать, он ее восстановил. Картины прошлого, доселе призрачные и неясные, обрели пугающую четкость.

Знаменитость? Какая чушь. В этом запечатанном прошлом скрывался лишь комок нервов и навязчивых идей, человек, который хотел умереть, но не мог.

Играть по сценарию перед десятками камер, ценить каждую секунду вне встреч с фанатами... Запертый в клетке собственной дисциплины и графиков, он не был счастлив ни мгновения. Его короткая двадцатисемилетняя жизнь была лишь бесконечной и тщетной жаждой тепла.

Довон потер лицо, пытаясь унять смятение.

«Так вот почему... вот почему я так близко к сердцу принял судьбу покойного Вон Джонсопа. Я ведь относился к нему как к родному отцу».

Когда он обсуждал это с другими Жнецами, это казалось ему чужой историей, не вызывающей никаких эмоций, но теперь всё стало до боли реальным. В голову хлынуло слишком много информации, превращая мысли в хаотичный водоворот.

«— Твоё прошлое больше не принадлежит тебе. Когда ты попадёшь в мир людей, ты неизбежно увидишь следы своего былого существования, но, поверь, ты будешь смотреть на них так же, как сейчас. Словно на незнакомца, который просто чем-то на тебя похож. Любопытно, но не более».

Слова Пак Чжину были правдивы. Даже с вернувшейся памятью это был лишь «прежний я», человек из прошлого. Однако Довон не мог отделаться от странного чувства. Осколки того времени, которые нельзя было просто отбросить, кололи его обессиленное тело.

Возвращенное прошлое вызывало лишь скепсис. Если бы это была история другого человека, который мучился бы от подобных откровений, Довон наверняка сказал бы ему то же самое, что и коллеги: «Говоря прямо, ваша профессия была специфической — вы жили за счет чужой любви и внимания, но в вашей жизни не было ничего по-настоящему выдающегося. Сколько бы вы ни гордились тем, что жили на пределе, в конечном счете это лишь прошлое. Сосредоточьтесь на настоящем».

Подобных судеб тысячи. У каждого свои душевные раны. Каждый устает. Мало кто находит в жизни только радость.

У каждого покойника, которого он забирал, была своя драма. Обычные, ничем не примечательные жизни. В них не было смысла искать баланс счастья и горя. Если бы не Чха Минхёк.

Довон низко склонил голову, сжимая виски. Прежний он называл свою жизнь трагедией. Что ж, это было похоже на правду. Даже в самой яркой жизни есть свои тени. Если бы ему пришлось вернуться, Довон снова стал бы заложником времени, живущим под сенью неминуемого конца.

И именно Чха Минхёк рассеял этот мрак.

На самом деле он до сих пор не выносил мерного тиканья часов, не терпел лени и был крайне чувствителен к шуму. Это были привычки, тянущиеся из прошлого. Разница была лишь в том, что теперь это не вызывало у него приступов паники или обсессивно-компульсивных расстройств. Благодаря влиянию Минхёка.

Они любили друг друга — отчаянно и коротко. Довон наконец понял, почему Минхёк, будучи в здравом уме, расплакался при их встрече в Доричхоне. Тогда Довон, ничего не помня, лишь удивлялся, почему грозный Командир Воинов ведет себя так несолидно. А дело было в том, что на него, сохранившего следы той пылкой любви, нахлынули чувства, которые Довон поначалу разделить не мог.

— Я бы и сам на его месте заплакал... — пробормотал Довон сорванным голосом.

Теперь, когда память восстановилась, он понимал: слезы Чха Минхёка — зрелище исключительное. «Интересно, если я попрошу его поплакать еще раз, он согласится?..» Даже ничего не помня, он подсознательно хотел утешить его.

И не только тогда. Образ Минхёка был впечатан в его подсознание так глубоко, что Довон постоянно думал о нем и стремился к нему. За всё время службы Жнецом он не был рад видеть абсолютно никого — за единственным исключением.

Та страшная головная боль, которая, казалось, раскалывала череп надвое, была вызвана именно узлом памяти, который слишком туго стягивал его сознание. Теперь же, когда всё встало на свои места, мучения исчезли без следа.

«Если бы у меня было чуть больше времени перед смертью, я бы оставил нам с Минхёком побольше хороших воспоминаний». Тогда бы столкновение с реальностью вызывало не замешательство, а улыбку. Это было единственным, о чем он искренне жалел.

Довон коснулся пальцами своей остывшей кожи и медленно сел. Одно это движение заняло у него целую вечность.

Призрачно-синие глаза начали изучать обстановку. Дом Чха Минхёка — место, ставшее почти родным за те дни, что они провели здесь вместе. Теперь, когда сомнения и странное чувство дежавю исчезли, он почувствовал легкость.

Упругий матрас, безупречно чистая комната... Холодный воздух просачивался сквозь щели в окнах. Довон поднял с пола полотенце. Оно было сухим и жестким. Чха Минхёк, который, вероятно, днями и ночами обтирал его этим полотенцем, был единственным, кто превратил его личную трагедию в нечто... почти смешное.

Где-то в этом доме должен лежать телефон, который Минхёк купил ему когда-то. Кажется, именно в нем он оставил предсмертную записку.

— Как же я некрасиво поступил...

Ему хотелось спросить себя прежнего: «Зачем ты это сделал? Неужели ты не подумал, как больно будет Минхёку читать эти слова?» Это было верхом эгоизма.

Спустив ноги с кровати, Довон случайно коснулся края простыни и нахмурился. Он кожей почувствовал присутствие Минхёка. Опустив взгляд, он увидел в полумраке засохшие пятна крови, покрывавшие пол.

Сделав шаг, затем другой, Довон с трудом добрался до двери и нащупал выключатель.

— ...

Слова застряли в горле. Вся комната, включая дверной проем, под которым он стоял, была залита кровью. Рука соскользнула с выключателя. Кровавый след тянулся в гостиную. Его Духовный Глаз зафиксировал остатки ауры Минхёка, которую впитал в себя талисман.

— А...

Когда шок слишком силен, слова исчезают. Довон огляделся. Куда ушел Минхёк? Раньше он всегда оставлял свой меч в доме, чтобы Довон чувствовал себя в безопасности, но сейчас оружия нигде не было. Он хотел было открыть входную дверь, но замер.

Это была не обычная зимняя ночь.

Отступив на несколько шагов, Довон резко раздвинул шторы в гостиной. В глаза ударило бушующее пламя, которое, казалось, целиком поглотило дом.

«Что за чертовщина?..»

Он и раньше видел барьеры Минхёка, но чтобы настолько... Это было не просто предупреждение, это была полная изоляция от внешнего мира. Это пугало даже сильнее, чем вернувшаяся память.

Где же сам создатель этого огненного ада? У Довона перехватило дыхание.

Вжих!

Зеркало Кармы подлетело к нему и зависло за спиной, ожидая вызова. Довон посмотрел на входную дверь, на которой горел вырезанный символ Квансвэ — Замок. Как он и предполагал, это было заклятие, запрещающее вход и выход. Он пристально всмотрелся в символ и сделал жест рукой. Зеркало послушно легло ему в ладонь.

Высшие чины могут просматривать содержимое вызовов через Зеркало Кармы. До этого момента Рю Довон общался с Чха Минхёком через артефакт лишь однажды, и тогда в их словах не было ничего предосудительного. Однако сейчас, когда Минхёк воздвиг вокруг дома чудовищный по силе барьер и бесследно исчез, осторожность стала жизненно важной. Нужно было тщательно взвешивать каждое слово.

Довон откашлялся, придавая голосу официальную сухость.

— Командир Воинов, говорит Жнец пятого ранга Рю Довон. У меня есть отчёт по инциденту на водохранилище. Где вы находитесь?

О побеге Чха Минхёка из тюрьмы знали все, и его появление у воды наверняка уже было зафиксировано в донесениях. Поскольку их единственная «официальная» встреча до прибытия в этот дом произошла именно там, Довон старался звучать как можно более безучастно.

Ответа не последовало.

Прошло пять минут, десять, пятнадцать... Довон застыл у порога, напряжённо вглядываясь в гладкую поверхность Зеркала, но тишина в ответ становилась почти осязаемой. Внезапно он резко распахнул шкаф в прихожей. Там, среди идеального порядка, обнаружился моток грубой технической резинки — непонятно, как она вообще здесь оказалась. Довон, всегда щепетильный в вопросах чистоты, даже не поморщился, доставая запылённый жгут. Он перехватил свои тяжёлые, струящиеся пряди и стянул их в высокий хвост. Его традиционная шляпа-кат куда-то запропастилась, а на нём красовалась лишь шёлковая пижама, в которую его переодел Минхёк.

Было не до приличий. Натянув тяжёлые кожаные туфли прямо на босу ногу, он завершил образ, от которого любой ценитель моды содрогнулся бы в ужасе.

Довон решительно распахнул дверь и вышел наружу. Как он и предполагал, пламя барьера не преградило ему путь, послушно расступившись. Над головой бушевало алое зарево — магический купол, принявший форму яростных языков огня. Обычные люди не увидели бы ничего странного, но для любого обитателя Загробного мира это зрелище было бы вестником скорой гибели.

За всю свою службу Жнецом Довон не встречал ничего подобного. От этого пламени веяло такой первобытной мощью и жаждой разрушения, что казалось, любой, кто рискнёт хотя бы коснуться порога, будет испепелён до самой души, а его род проклят до девятого колена. Аура была настолько свирепой, что даже случайный путник инстинктивно обошёл бы этот дом за версту. И всё же, несмотря на то что вокруг валил густой снег, земля под подошвами его туфель оставалась мягкой и тёплой.

Где искать Минхёка? Вероятнее всего, его уже взяли под стражу, используя побег как официальный повод. Должно быть, именно поэтому он и воздвиг эту нерушимую стену огня, прежде чем исчезнуть.

— Мне нужно было очнуться раньше... — прошептал он.

Огромная, ярко-жёлтая полная луна, так похожая на ту, что сияла над Доричхоном, словно с немым укором взирала на него сверху.

Довон потянулся к калитке, но внезапно замер. Со стороны горы Буксан донеслись звуки духового оркестра — резкие ноты тэпхёнсо* вперемешку с дробью кквэнгвари*. В Аду музыка имела чёткое значение: если первым гремит барабан — это сигнал к выступлению армии, если же поёт флейта — значит, готовится чествование заслуг или церемония повышения.

Только сейчас Довон окончательно осознал, что мучительная интеграция его души завершена. Вернее, он догадывался об этом с момента пробуждения, но беспокойство о Минхёке и лавина старых воспоминаний не давали в полной мере ощутить реальность.

— О? Рю Довон-саза, ты уже на ногах?

Как раз в этот момент из-за ворот раздался голос Сон Джэгюна. Шум праздничного шествия становился всё громче. Грохот стоял невообразимый, но, к удивлению Довона, привычная головная боль не спешила возвращаться.

— Заместитель Командира. Где сейчас Командир Воинов?

— Э-эй, такие вопросы задают только после того, как вежливо поздороваются~! — весело отозвался тот.

Джэгюн явно был в курсе происходящего. Довон толкнул тяжёлую решётчатую створку ворот. Сон Джэгюн сидел прямо на бетоне, широко расставив ноги, и помахивал своей мозолистой ладонью.

— Ох, Рю Довон-саза, да на тебе лица нет! Видать, знатно тебя приложило этим воплощением. Хотя очнулся ты удивительно быстро. Наверное, по скорости ты теперь в четвёрке лидеров: после Минхёка, Субока и меня.

Несмотря на шутливый тон, в глазах Джэгюна не было ни капли удивления. Довон, несмотря на свой нелепый вид, склонился в вежливом поклоне. Шум оркестра уже достиг подножия тропы, ведущей к дому. Как только они приблизятся, церемония начнётся.

Тот факт, что повышение, которое обычно празднуется в Пятом Аду, решили провести в Мире Живых — да ещё и с доставкой на дом — был крайне тревожным знаком. Это был праздник, за которым скрывалась беда.

— Заместитель Командира. Умоляю вас. Скажите мне правду.

Его легендарное терпение было на исходе. Джэгюн на мгновение задумался, а затем с силой ударил кулаком по бетону.

— Минхёк отправился на суд. Причина... ну, ты и сам её прекрасно знаешь.

Лицо Довона окаменело. На широкие плечи Джэгюна, кажется, опустилась вся тяжесть этого мира.

— И теперь я здесь по его личной просьбе. Прикрываю вход. Мой старый друг очень просил, чтобы до конца суда ты оставался тут.

От прежнего весёлого балагура, который при первой встрече подначивал Довона стать Воином, не осталось и следа. Глядя на его суровый профиль, Довон кожей почувствовал, в какой бездне оказался Минхёк. Его захлестнуло чувство, которое было гораздо горше простого уныния — это было истинное отчаяние.

— Когда он ушёл?

— Ну... думаю, ещё и суток не прошло.

«Суток...» От этих слов внутри всё сжалось. Если бы он проснулся всего на несколько часов раньше...

По иерархии Минхёк был недосягаемо высок, но как любовники они были равны. Если бы Довон бодрствовал, он бы вцепился в него, нашёл бы другой путь. Не инфантильные мечты о побеге и отказе от службы, а трезвый, холодный расчёт. Он бы выгрыз время, чтобы найти альтернативу.

Но теперь он стоял перед фактом: Минхёк возвёл этот яростный барьер и ушёл в лапы судей.

Что он может сделать сейчас? Довон не сводил глаз с Джэгюна, чьи губы продолжали что-то беззвучно шептать.

— В общем, Рю Довон-саза, просто послушайся его на этот раз. Парень не зря тут такой пожар устроил перед уходом.

«Что же мне делать...»

— Рю Довон-саза?

С его нынешним рангом он не сможет даже приблизиться к решению проблемы, не говоря уже о действиях. Жестокая правда жизни. Но Довон не собирался сдаваться — упираясь в стену, он не плакал, а искал в ней трещину.

— А я вообще-то редко слушаюсь Минхёк-хёна, — негромко произнёс он.

Над головой опешившего Джэгюна словно повис гигантский знак вопроса.

— ...Что ты сказал? — он даже зажмурился, решив, что ослышался.

Для него это выглядело дико: Жнец, который обычно витал в облаках и игнорировал реальность, вдруг выдаёт такое. Джэгюн пристально всмотрелся в лицо собеседника, но Довон уже вернул себе привычное спокойствие.

— Я единственный, кто может оправдать Командира. Я был рядом с ним дольше всех.

К тому же его манера речи, которая на мгновение стала другой, снова вернулась в привычное русло. Джэгюну даже показалось, что он услышал фамильярное «хён», но он решил сделать вид, что это лишь плод его воображения.

— Э-э, нет, дружище. Не выйдет. Я обещал другу, так что сиди смирно. И вообще, Минхёк сказал, что он не ум...

Джэгюн покосился на Жнецов, которые уже вышли на финишную прямую и были готовы перевернуть весь район вверх дном, и сорвался на крик, пытаясь перекричать музыку:

— ОН! СКАЗАЛ! ЧТО НЕ СДОХНЕТ! ТАК ЧТО! НЕ ПАРЬСЯ! ВООБЩЕ-Е-Е!

В и без того чувствительный слух Довона врезалась какофония инструментов и брызжущий слюной ор Джэгюна. От невыносимого шума в ушах зазвенело. Довон поднял голову к небу, откуда валили крупные хлопья. Касание снежинок на его макушке, плечах и босых ступнях в туфлях было обжигающе ледяным.

— Ох-хо!

Чей-то восторженный возглас оборвал музыку. Тишина, наступившая после грохота, больно ударила по барабанным перепонкам.

— Наконец-то! Наконец-то у нас новый раб!

— Эй, не называй его рабом! А то ещё сбежит!

Со всех сторон на него посыпались радостные комментарии.

— Обожаю этот момент — застать их врасплох, пока они еще в невменозе после воплощения!

— Слушайте, если рожа красивая, то даже в таком виде он чертовски хорош. Обидный факт, надо сказать.

Толпа Жнецов окружила Довона. Им было глубоко плевать на то, что великого Командира Воинов уволокли на суд. Для них важнее было устроить шумный обряд «посвящения»новичку.

— Гуд монинг?

Пак Чжину, возглавлявший процессию, выдал своё фирменное ночное приветствие, точно так же, как когда распределял рабочие смены. Обычно он ходил в строгом костюме, но сегодня на нём было полное облачение Чхасы. Рядом с ним стояла Ё Ынха, поправляя поля своей шляпы.

— Здравствуйте, — Довон поклонился, стараясь сохранить достоинство в своём плачевном виде.

Он не мог просто развернуться и уйти, оставив их в пылу энтузиазма. Разумом он понимал, что сейчас необходимо подыграть им и влиться в коллектив, но от этой необходимости внутри всё выло от боли.

— Привет! Я так рада тебя видеть, а уж встречать тебя в статусе чхасы — это вообще восторг. Правда же? — глаза Ё Ынха так и светились.

— Да, Чхаса-ним. Рад новой встрече. Прошу простить мой неподобающий вид...

— Ой, да брось ты! О чём речь вообще? Когда этот придурок Чжину очнулся после своей интеграции, на нём были только дырявые труселя! А ты, Довон-чхаса, по крайней мере, одет. И поверь, в таком прикиде выглядеть красавчиком — это настоящий талант.

Пак Чжину нахмурился, видимо, воскрешая в памяти события далёкого прошлого, и почесал затылок.

— Ну, мне кажется, дырявые трусы всё же лучше, чем ты — когда ты вырубилась в мокром дождевике и раздулась от воды так, что кожа едва не лопалась...

— Ах ты! Зачем ты это несёшь при Довон-чхасе?!

Ынха принялась охаживать Чжину колотушкой от кквэнгвари*. Тот ловко уворачивался от ударов, но внезапно замер и вскинул руку, указывая на дом.

п/п: Кквэнгвари (꽹과리) — это традиционный корейский ударный инструмент, представляющий собой малый ручной гонг.

— Ого. Посмотрите на этот барьер!

Взгляд Пак Чжину был устремлён за калитку. Жнецы, до этого с весёлым азартом наблюдавшие за «новичком», мгновенно посерьёзнели и обернулись к полыхающему барьеру, который воздвиг Чха Минхёк.

— Ого. Я уж решил, что тут пожар начался, — присвистнул один.

— Потрясающее зрелище.

— Это Командир Воинов постарался?

— А кто же ещё? Наш Чонъюн-ним тоже мастер барьеров, но чтобы вот так... Это же нужно буквально влить всю свою энергию без остатка, — пробормотал другой Жнец.

Внезапно разговоры стихли. Десятки глаз, сощурившись, медленно и синхронно перевелись на Рю Довона. В этих взглядах читался немой, но вполне отчётливый вопрос: «Это что же, всё из-за тебя?»

— ...

— Гм...

«Проклятье, а ведь я так старался не привлекать внимания».

На бесстрастном лице Довона, оказавшегося в центре этого пристального внимания, вдруг расцвела кроткая, чуть смущённая улыбка. Он слегка повёл бровью, придавая взгляду оттенок невинности.

— Когда вы так смотрите на меня... мне становится неловко, — тихо произнёс он, виновато опустив ресницы и глядя куда-то в сторону.

Жнецы всполошились. Испугавшись, что их новый ра... кхм, младший коллега сбежит от смущения, они дружно замахали руками, поспешно отводя глаза.

— О! Прости-прости!

— Мы просто засмотрелись, не обращай внимания!

— И правда, чего пристали к ребёнку! — загалдели они, делая вид, что крайне заинтересованы соседскими заборами.

Несмотря на преувеличенную реакцию, Довон продолжал держать на лице мягкую полуулыбку, хотя в глубине его глаз застыл холодный расчёт.

— Ты только посмотри на него. Я же говорила — лис. Не зря он был актёром, — прошептала Ё Ынха на ухо Пак Чжину.

— Прекрати, Ынха, — Чжину легонько шлёпнул её по предплечью.

Он звонко хлопнул в ладоши, и Жнецы тут же оставили свои напускные дела, выстраиваясь в ровную шеренгу.

Сон Джэгюн, наблюдавший за этой сценой, сидя на заборе соседнего дома, недовольно причмокнул губами.

— Кхм.

Как ни посмотри, Довон совершенно не вписывался в эту компанию бумажных душ. С его непроницаемой маской, умением подстраиваться под ситуацию и этими загрубевшими от меча ладонями — он был прирождённым Воином. Жнецам просто сказочно повезло заполучить такого кадра.

— Если бы не Минхёк, я бы его зубами вырвал у Ли Чонъюна. Эх... интересно, когда уже наш Сунбом перестанет быть самым младшим?

Джэгюн скрестил мощные руки на груди и вдруг нахмурился.

«Кстати, а почему Сунбом подозрительно притих? Неужели обиделся на Минхёка? Или опять спрятался где-нибудь и размазывает сопли по лицу?»

Джэгюну казалось, что его одного на всех не хватит. Нужно и за новоиспечённым чхасой Довоном присматривать (из уважения к Минхёку), и дисциплину в отряде поддерживать, пока Командир на суде, и рыдающего младшего Воина где-то искать. Дел было невпроворот. Впрочем, Джэгюн был не из тех, кто унывает. В своё время он согласился на должность Заместителя Командира просто потому, что это обещало быть весёлым приключением, так что любые трудности он встречал с азартом.

— Так, внимание всем!

Услышав призыв Пак Чжину, Джэгюн отбросил лишние мысли и сосредоточился на Довоне, который замер с видом полнейшей отрешённости.

Ощущая на себе десятки взглядов, Довон смотрел в землю. Кто бы за ним ни наблюдал — Джэгюн или Жнецы — в его голове сейчас был только Чха Минхёк. Мысли о нём вытесняли всё остальное. «Есть ли в кодексе Ада статья о побеге?» — лихорадочно соображал он. Будучи стажёром, он заучил правила до дыр, но сейчас в памяти не всплывало ни строчки. Довон всегда гордился своей способностью запоминать тексты, но сейчас его подводило собственное сердце. От тревоги за Минхёка внутри всё выгорало дотла.

«Чёрт, я сейчас с ума сойду».

В такой ситуации было невыносимо осознавать, что он не имеет права испортить первое впечатление при встрече с новыми коллегами. Нужно смотреть на мир здраво. Не бежать, преследуя собственную тень, как в прошлой жизни, а быть спокойным... или хотя бы казаться таким.

— Теперь мы наконец-то можем называть тебя не Довон-саза, а Довон-чхаса. Здесь все свои, так что давай работать весело и дружно, — Пак Чжину, уже переодевшийся в официальное облачение, широко и искренне улыбнулся.

Довон спрятал своё смятение поглубже и ответил на улыбку, слегка прищурив глаза.

— Да. Я приложу все усилия, хотя мне ещё многому нужно учиться.

— Какое там «учиться»! Просто наслаждайся процессом! — весело выкрикнула Ё Ынха.

Жнецы окружили Довона плотным кольцом. Снова зазвучала музыка.

Они ни о чём не спрашивали. Не задавали вопросов о пылающем барьере, не пытались выведать подробности того, почему Довон вышел именно из этого дома, и не ворчали из-за того, что церемония проходит в Мире Живых, а не в Пятом Аду. Они просто играли на своих инструментах, приветствуя нового младшего брата.

Официальная часть началась сразу после вступительной мелодии.

Прежде чем склониться перед Пак Чжину, который держал свиток, переданный Командиром Жнецов, Довон бросил быстрый взгляд на Джэгюна. Тот, сидя на заборе, встретил его взгляд и решительно покачал головой на немой вопрос в глазах юноши.

С неба повалил густой снег, словно сама природа решила осыпать белыми лепестками нового чиновника Ада.

✧✧✧

— Давненько я не бывал в Зале Суда. С тех самых пор, как судили Принца Ёна, — произнёс Царь Пхёндын, оглядываясь по сторонам.

Он вошёл в зал в сопровождении своего Стратега Ли Чаннама. Раньше на возвышении стояло десять тронов в ряд, но теперь их осталось всего два. Остальные восемь правителей были уничтожены рукой Царя Ёнчхона.

— Присаживайтесь, Ваше Величество, — Ли Чханнам указал на одно из кресел.

Пхёндын сел и с любопытством посмотрел на Ким Сокхо, который внизу, у подножия помоста, суетливо разбирал груду свитков.

— А что здесь делает Командир Стратегов?

Ли Чханнам наклонился к самому уху правителя:

— Я тоже поинтересовался. Говорят, на Командира Воинов поступило столько нелепых жалоб и доносов, что Сокхо решил лично отсеять этот мусор в первом чтении.

— Нелепых жалоб? Это всего лишь причитания Жнецов. Все в Аду знают, что этот сорванец хоть и нахал, но пользуется огромным доверием.

— Верно. Но ведь Командир Воинов и Командир Стратегов — лучшие друзья. Будь я на месте Ким Сокхо, я бы к Залу Суда на пушечный выстрел не подошёл, но он, похоже, слишком переживает за товарища. Какая трогательная преданность, не правда ли?

Если бы Чха Минхёк услышал это, он бы демонстративно поковырял в ухе от скуки.

— А, Ваше Величество. Вы уже прибыли, — Ким Сокхо поклонился, выглядя совершенно раздавленным.

Пхёндын проследил за тем, как Ким Сокхо, понурив свои широкие плечи, медленно вернулся к работе. Его движения были вялыми, лишенными привычной энергии.

— Ты так сильно беспокоишься о Командире Воинов?

Ким Сокхо, продолжая перебирать свитки, издал тяжкий вздох.

— Даже не знаю...

— У тебя такое лицо, будто ты наелся ядовитой травы.

— Лучше бы я и вправду её съел, — пробормотал он с такой тоской, что Пхёндын невольно посочувствовал ему.

Стратеги, закончившие проверку огромного Зеркала Кармы, подбежали к Сокхо с докладом. Тот, волоча ноги, пошёл проверять настройки артефакта.

Царь Пхёндын взял трубку, поданную Стратегом. Когда сизый дым начал медленно заполнять пространство зала, в дверях показалась высокая фигура в традиционном халате — это шел Царь Ёнчхон. Пхёндын выпустил облако дыма и прищурился.

— Почему он оттуда... Ох, погодите.

Это был не Ёнчхон.

— Что такое? Ваше Величество, что случилось? — встревожился Ли Чханнам.

В огромный зал суда входил Чха Минхёк в полном боевом облачении. Пхёндын махнул рукой своему Стратегу, мол, ничего особенного, но сам не сводил глаз с Воина.

Аура, исходящая от Минхёка, была настолько густой и мощной, что он на мгновение спутал её с энергией самого Владыки Ада. Это было настолько неожиданно, что Пхёндын невольно усмехнулся. Видимо, за последние дни этот «строптивый жеребец» прошёл через какое-то внутреннее преображение, раз его сила теперь почти не уступает силе его господина.

Удивление сменилось невольным восхищением. Несмотря на то что Минхёк занимал пост Командира, его потенциал явно выходил за рамки этой должности. То, как он уверенно вошёл в зал, отвесил вежливый поклон и спокойно замер в ожидании, вызывало симпатию. Впрочем, никто и не ждал, что этот парень приползёт сюда, дрожа от страха и униженно моля о пощаде.

— Нужно было тогда любыми правдами и неправдами забрать его к себе...

— Неужели ты думаешь, что я бы его отдал? — раздался голос бесшумно подошедшего Ёнчхона.

Тот возник из ниоткуда и занял центральный трон. Там, где он проходил, в воздухе ещё кружились искры адского пламени. В отличие от простого поклона Пхёндыну, перед своим господином Минхёк опустился на одно колено, соблюдая полный этикет.

— Ты его не отдаёшь и при этом держишь в ежовых рукавицах. Зачем тогда устроил этот суд? Если на то пошло, характер у тебя куда сквернее, чем у этого парня, — заметил Пхёндын.

— Он сбежал, не отбыв наказание. Я лишь привожу закон в исполнение, — ответил Ёнчхон скучающим тоном.

Пхёндын покачал головой:

— Твои истинные помыслы, как всегда, потёмки.

Ким Сокхо, передав свитки помощнику, поднялся на помост и встал за спиной Ёнчхона. Ли Чханнам попытался ткнуть его локтем в бок, привлекая внимание, но Сокхо даже не шелохнулся, глядя прямо перед собой.

Царь Ёнчхон бросил короткий взгляд на одного из секретарей, замершего в поклоне:

— Начинай.

Тот расправил плечи и развернул первый свиток.

— Оглашаю прегрешения Командира Воинов Чха Минхёка. Первое: дерзкое вмешательство в Линию смерти человека. Второе: побег из Доричхона на пять лет раньше положенного срока. Третье: избиение двадцати трёх смертных. На этом всё.

Секретарь свернул свиток и отступил в тень. Настало время допроса. Минхёк, стоя на коленях, никак не отреагировал — казалось, он заранее знал каждое слово обвинения. Зато Ким Сокхо, стоявший за спиной Царя, заметно напрягся и судорожно сглотнул.

Пхёндын передал трубку помощнику.

— Ну, сорванец. Скажи-ка нам, что ты чувствуешь, оказавшись в роли подсудимого? — спросил он властным голосом.

Минхёк глубоко вздохнул, и его широкая спина медленно расправилась.

— Прошу прощения, но я всё же встану. Колени затекли, сил нет больше на них качаться.

Стенографисты, замершие у подножия помоста, послушно занесли жалобу на боль в ногах в официальный протокол. Ким Сокхо страдальчески прижал ладонь ко лбу.

— Ты хоть понимаешь, как нелепо звучат жалобы на боль в ногах из уст Командира Воинов? — простонал он.

— Ну, я ведь тоже когда-то был человеком. И как бы я ни был силён сейчас, видать, старые привычки и телесная память всё ещё дают о себе знать.

Чха Минхёк поднялся и небрежным жестом отряхнул колени от налипшей земли. Тёмное облачко пыли взметнулось вверх и тут же растаяло в неподвижном воздухе зала.

— Раз уж вы спросили о моих чувствах, то я отвечу...

Он вскинул голову, и в его глазах отразилось тяжёлое, багрово-чёрное небо Подземного мира. Заложив руки за спину, Минхёк перевёл взгляд на возвышение, в упор глядя на своего господина, чей взор по-прежнему выражал лишь высшую степень скуки.

— Я — ваш верный ученик, Владыка. Я смотрел на вас и учился у вас, так что никаких особых чувств не испытываю. Надо прийти на суд — я пришёл. Делов-то.

Царь Пхёндын едва не прыснул со смеху. Закусив губу, он покосился на соседа. Контраст был разительным: абсолютно бесстрастный Ёнчхон и смертельно побледневший Ким Сокхо, который, казалось, вот-вот хлопнется в обморок.

— В прошлый раз, — продолжил Пхёндын, — принц Ён был изгнан в мир людей с выжженной памятью. Хочешь, чтобы с тобой поступили так же?

— Снова прошу прощения, но память тогда стёрли не только Владыке. Про то, что и меня, и вот этого качка лишили воспоминаний, не спросив согласия, все почему-то забыли, а мне до сих пор обидно. Как вспомню те времена, так внутри всё закипает.

Минхёк ткнул пальцем в сторону Ким Сокхо, который с высоты помоста казался крошечным, и вдруг резко повернул голову влево. Там, в густых зарослях за пределами круга, застыли несколько пар горящих глаз. Его Воины, беспокоясь за Командира, тайком пробрались к Залу Суда.

— Подождите. Мне трижды неловко прерывать процесс, но давайте ненадолго приостановим заседание.

— В чём дело?

— Мне нужно всего пять минут.

Скрестив руки над головой в знаке «X», Минхёк, не дожидаясь официального позволения, тяжёлым шагом направился к кустам. Взгляды судей, словно осязаемые нити, потянулись за его спиной.

— Проваливайте, — коротко бросил он, подойдя к притихшим Воинам.

Те лишь испуганно переглядывались, не шевелясь. У некоторых на глазах заблестели слёзы, которые они даже не пытались скрыть.

— Ах вы, щенки... — прорычал Минхёк сквозь зубы.

Воины, почуяв, что их обнаружили, начали один за другим высовываться из листвы, перебивая друг друга:

— Это несправедливо! Почему наш Командир должен стоять перед судом?

— Это бред какой-то!

— Командир ни в чём не виноват!

— Неужели любовь — это преступление?! Любовь, я спрашиваю, преступление?!

Последний выкрик принадлежал Квон Сунбому, который вопил так, чтобы его точно услышали на самом верху. Минхёк тут же вытаращил на него глаза.

— Ах ты, мелкий... А ну рот закрыл!

Сунбом обиженно выпятил нижнюю губу, но приказу подчинился — прихлопнул рот ладонью. Глядя на него, Минхёк невольно вспомнил прошлое. Когда-то давно на этом самом месте стоял Царь Ёнчхон — тогда ещё принц Ён, — а он сам и Ким Сокхо вот так же вопили от бессильной ярости. Воспоминание о том, как он стоял связанным, не в силах шевельнуть и пальцем, заставило кровь прилить к лицу.

В ту минуту ему хотелось воскресить всех уже уничтоженных судей только ради того, чтобы лично снести голову каждому. Сколько крови и пота им стоило вернуть мир в нормальное русло после тех событий...

И вот теперь он сам заставил своих людей пережить нечто подобное. Как бы они ни выражали свои чувства, в глубине души они ощущали то же, что и он когда-то. Он знал этот вкус — вкус беспомощности, позора и кипящей ненависти, которую невозможно выплеснуть.

Но это была ярость того, прежнего Чха Минхёка. Он не хотел, чтобы его Воины сейчас травили себя теми же чувствами. И даже если они злились, их гнев не должен был иметь той же природы, что и его собственный. Потому что Царь Ёнчхон — это не те подлые судьи прошлого.

Эта мысль наполнила его сердце тяжёлым, густым чувством ответственности.

«Ответственность». Минхёк мысленно перекатил это слово на языке. Столько раз он твердил своему господину одно и то же:

«Разве я не единственный ваш телохранитель?»

«Не забывайте, что я ваш единственный верный меч».

«Я ведь ваш защитник, Директор, разве нет?»

Он повторял это, наверное, тысячу раз, не меньше. И дело было не в том, сильнее его господин или нет. Защита была долгом Воина, а Ёнчхон оставался его господином ещё со времён их юности. Поэтому ответственность была для него естественной, как дыхание.

Царь всегда лишь отмахивался: то советовал следить за собой, то подкалывал, чтобы он лучше присмотрел за «бесполезным» Ким Сокхо. Минхёк никогда не обижался на такое пренебрежение — к счастью для всех, его характер был слишком прост для долгих обид.

Но глядя на этих хныкающих в кустах идиотов, он почувствовал, будто его обухом по голове ударили. Рю Довон был не единственным, кого он должен был защищать. Эти парни, прячущиеся здесь, те, кто сейчас нёс службу в Аду, и вся его армия — все они были его людьми.

Истинный смысл того, почему Владыка создал титул Командира Воинов и отдал его именно Минхёку, открылся ему только сейчас. Самостоятельность. Теперь он не просто личный охранник, он — опора для тысяч глаз, которые смотрят на него и учатся у него. Ответственность за их судьбы, их жизни и даже за их чувства. И если на пути этой ответственности встанет преграда — даже если этой преградой будет сам Царь, — Воин обязан обнажить меч.

Он наконец понял ту метафору о «неугасающем огне»: верность вассала не гаснет, даже если её не видно за пеплом повседневности.

Говорят, жизнь — это череда озарений. Интересно, сколько ещё таких открытий ждёт его впереди?

Ему хотелось рассмеяться, но не получалось.

Вернувшись в центр зала, Минхёк с силой шаркнул подошвой по утоптанной земле. Стратеги тут же заскрипели перьями, описывая этот жест.

— Я... — Минхёк поднял голову и впился взглядом в Царя Ёнчхона. Его глаза горели уже совсем иным светом. — Я лишь исполнял свой долг.

Ким Сокхо, который с того момента, как Минхёк направился к кустам, зажмурился, ожидая катастрофы, резко открыл глаза. Царь Пхёндын подался вперёд с нескрываемым интересом.

— Если вы вдруг запамятовали, я напомню: ответственность стала моим проклятием ещё до того, как я стал Командиром. С того самого момента, как меня сослали в Одиннадцатый Ад, мне приходилось отвечать за слишком многие вещи. Стратег Ким, что стоит за вашей спиной, знает об этом лучше всех.

На этот раз он назвал друга не «качком», а Стратегом Кимом. Сокхо едва не прослезился от полноты чувств, но тут же испуганно закусил губу, гадая, какую бомбу его друг заложил в это вступление.

— Так что... можно я буду говорить без обиняков? — спросил Минхёк, делая шаг вперёд.

Сокхо отчаянно замахал руками, умоляя его остановиться. Царь Ёнчхон лишь едва заметно повёл бровью, разрешая продолжать.

Минхёк набрал в лёгкие побольше воздуха, напрягая мышцы пресса, и...

— ТВОЮ Ж МАТЬ! ДА МНЕ ПИЗДЕЦ КАК ОБИДНО! — заорал он так, что своды зала содрогнулись. — Это не просто несправедливость, это верх наглости! Вы — единственный, кто не имеет права так со мной поступать!

Гулкое эхо разнеслось по залу, заставляя присутствующих вжать головы в плечи.

— Ох... — у Ли Чханнама, стоявшего за Пёндыном, едва челюсть не отвалилась.. Строчащие Стратеги замерли, шокированные этой вспышкой. Кое-кто даже засомневался, стоит ли записывать ругательства, но в итоге решили оставить всё как есть, для истории.

Все присутствующие в ужасе смотрели на Минхёка, который продолжал неистово жестикулировать. Ситуация осложнялась тем, что абсолютно все знали об исключительной близости этой троицы: Царя, Стратега и Воина. И раз уж этот «бешеный буйвол» решил разнести Зал Суда в щепки, оставалось только гадать, какую кару обрушит на него Царь Ёнчхон.

Однако, вопреки всеобщему ужасу, на губах Царя Ёнчхона промелькнула едва уловимая тень усмешки. Заметив это, Минхёк разошёлся ещё сильнее, выплёскивая всё, что копилось внутри:

— Мне! Чёрт возьми! Чертовски обидно! — гремел он, и на его шее вздулись багровые вены. — Я шёл туда, куда вы приказывали! Я жил и дышал как ваш верный пёс! И после всего этого вы устраиваете суд из-за того, что я сбежал из Доричхона всего на пять лет раньше?! Да я там половину срока оттарабанил, этого мало?! Что вам ещё от меня нужно?!

Ярость его была такой плотной, что воздух вокруг начал дрожать. Побледневший Ким Сокхо уже хотел было броситься вниз с помоста, чтобы заткнуть другу рот, но Ёнчхон остановил его властным жестом.

— Владыка...

— Назад.

Жалобный призыв был проигнорирован. Сокхо оставалось только бессильно наблюдать за тем, как Царь внимательно, буквально по сантиметру, изучает разгневанного Минхёка.

— А то, что я в мире людей кому-то там физиономию подправил? Так эти подонки заслужили каждый удар! Мне до сих пор жаль, что я ограничился лишь парой затрещин! И вы смеете вносить это в список моих грехов?! Эй ты, собака сутулая!

Последняя фраза была адресована секретарю, зачитавшему обвинение. Несчастный чиновник, до этого стоявший неподвижно, подскочил на месте от неожиданности.

— Я?! Это вы мне?!

Распалённый Минхёк рванул из ножен меч, и в тот же миг вокруг него с рёвом выросли столбы ослепительного пламени.

— А-а-а!

— Командир!

Канцеляристы в панике бросились врассыпную, спасаясь от жара. Минхёк направил остриё клинка на дрожащего секретаря.

— Слышь ты, утырок! — взревел он. — Ты хоть понимаешь, что чувствует человек, когда тот, кого он любит больше жизни, терпит унижения и умирает, так и не дождавшись возмездия?! Становится Жнецом, лишается памяти... Да я едва не сдох от злости, что не смог его защитить! И ты теперь льёшь масло в мой огонь?! Преступление?! Я просто надавал им по башке за то, что они сделали, и это преступление?! Да если бы твоих родителей так мучили, ты бы не сделал то же самое?! А?!

Секретарь лишь хватал ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. «Да разве в такой ситуации можно вести дискуссии...» — пробормотал Ли Чаннам, нервно кусая ногти в стороне. Столбы пламени уже начали пожирать деревянные конструкции Зала Суда, в воздухе летал пепел и черный дым, а Стратеги внизу рыдали от ужаса под напором разбушевавшегося Минхёка.

Не выдержав, Ким Сокхо нарушил приказ Царя и сбежал вниз. Он подхватил трясущегося секретаря под мышки и буквально вытащил его из зала, заняв его место перед Минхёком.

— Да когда я, чёрт возьми, просил у вас сочувствия?! Разве я многого хотел?! — Минхёк тяжело дышал, отбрасывая назад взмокшие волосы. В его взгляде, устремлённом на Ёнчхона, плескалась чистая, неразбавленная ярость. — Владыка, вы тоже хороши! Когда вы из-за своего Профессора творили бог весть что, а мы с этим качком разгребали за вами дерьмо, даже не пикнув! Так где же ваше «ты мне — я тебе»?! Какого хрена у нас не работает этот принцип?!

Казалось, он начал приходить в себя, но новая волна гнева накрыла его, и он снова сорвался на крик. Столбы огня рядом с ним взмывали ввысь, перепахивая землю, но он даже не замечал их.

Сокхо, услышав, как его разжаловали со «Стратега Кима» обратно до «качка», даже не обиделся. Он лишь смотрел на друга с непередаваемой грустью, понимая: это не просто гнев — это крик израненной души, которая слишком долго несла на себе непосильный груз.

— Почему Владыке можно, а мне нельзя?! Почему?! Скажите мне, почему?! Я — Командир Воинов! Я люблю его так сильно, что готов сдохнуть на месте, так почему мне-то нельзя?! Я что, лицом не вышел?! Да вы сами меня в Одиннадцатый Ад притащили, потому что я чертовски хорош! Разве не так?! И разве не вы назначили меня Командиром, чтобы я за этих щенков отвечал?!

Теперь он уже откровенно капризничал, как обиженный ребёнок. В Зале Суда стало темно, словно глухой ночью — густая копоть и пепел плотной завесой висели в воздухе. И сквозь этот мрак, подобно раскатам грома, разносился неистовый ор Чха Минхёка:

— В чём я уступаю?! Я искренне не понимаю! Я делал всё, что должен! За мной идут тысячи, мне верят, мне подражают — сколько ещё я должен изображать из себя образцового подданного?!

Видя своего Командира таким — отчаянным, сорвавшим все маски, — Воины, прятавшиеся в кустах, зашевелились. Даже когда он велел им проваливать, они не ушли. Теперь их лица были суровы, а на смену слезам пришло тяжёлое, скорбное молчание.

— Если бы я знал, что за пару оплеух этим выродкам меня потащат на суд, я бы их сразу за Линию смерти отправил! Знаете что, Владыка? Я жалею об этом! И почему я этого не сделал?! Если бы я их окончательно пришиб, на душе бы хоть легче было!

Обычно вальяжный и скупой на слова, сейчас Минхёк буйствовал, словно истинный безумец. Он зашёлся в крике, не в силах сдержать кипящую внутри обиду, и вдруг резко закашлялся, сплёвывая на землю кровь.

П-ш-ш-ш...

Огненные столбы разом рухнули, рассыпаясь мириадами искр. Этот пылающий вихрь кружился вокруг Минхёка, обволакивая его одинокую фигуру прощальным светом.

Царь Пхёндын снова принял трубку из рук Ли Чханнама и выпустил облако ароматного дыма.

— Кажется, обида этого «жеребенка» копилась слишком долго, — заметил он как бы невзначай.

Царь Ёнчхон ничего не ответил. Он медленно поднялся со своего трона и сошёл с помоста.

— Владыка... — тихо позвал Ким Сокхо, пытаясь остановить его, но тот лишь молча шёл вперёд, не сводя глаз с Чха Минхёка. Его сапоги мерно ступали по земле, вздымая облачка пыли и пепла.

Вскоре между Минхёком и Ёнчхоном осталось не более двадцати шагов. Когда-то и сам Царь стоял на этом месте, в самом центре круга. Почувствовав приближение господина, Минхёк бессильно опустил голову. Падающие искры с тихим треском гасли на его плечах.

— Я схожу с ума от мысли, сколько времени мы провели порознь... — прохрипел он сорванным голосом. — Эти несколько лет... для меня они тянулись как целое тысячелетие.

Он тяжело сглотнул, чувствуя вкус железа на языке.

— Теперь я прекрасно понимаю, чего вы добивались. Даже когда я только что буйствовал здесь, как цепной пёс, в глубине души я всё осознавал. Я знаю, что вы дорожите мной, раз разделили со мной свою силу. Знаю, что мне нужно было время, чтобы принять эту непомерную ответственность. Я всё это понимаю. И я уверен: если бы мы поменялись местами, вы поступили бы точно так же. Я ведь уже говорил — я всё перенял у вас. Вы — мой единственный пример.

Минхёк поднял взгляд, и его глаза встретились с глазами Владыки. В обоих зрачках, словно отражение друг друга, плясали одни и те же яростные искры.

— И всё же...

Ёнчхон хранил молчание, давая ему высказаться до конца.

— ...И всё же то, что я — ваш единственный и неповторимый телохранитель, не изменится никогда. Я не изменюсь. И плевать, насколько сильно я на вас сейчас обижен.

Минхёк отвесил глубокий поклон. Уголки губ Ёнчхона едва заметно дрогнули в усмешке.

— Минхёк.

— Что я должен сделать?

— ...

— Что я должен сделать, чтобы вы снова мне поверили? Что ещё мне совершить?

С его склонённой головы на землю упало несколько тяжёлых капель — они были багровыми. Ёнчхон посмотрел вниз: кровь пятнала исцарапанные ступни Минхёка, который пришёл сюда босым. Тыльная сторона его ладони, которой он вытирал лицо, тоже была перепачкана.

— Ответственность, что я возложил на тебя, слишком тяжела? — раздался над его головой спокойный вопрос.

Минхёк вскинул лицо, на котором запеклась кровь. Ёнчхон достал из складок одежд белоснежный платок и протянул его Минхёку. Тот замер, глядя на протянутую руку господина, пока кровь из носа продолжала капать на его губы и стекать по подбородку.

— В будущем я возложу на твои плечи ещё больше. Твоё место требует способности выносить любую ношу.

Видя, что Минхёк оцепенел, Царь сам протянул руку к лицу своего лучшего Воина. Мягкая ткань коснулась его кожи, стирая кровь под носом. В этот миг искры в зрачках Минхёка вспыхнули с безумной силой и тут же задрожали.

Ёнчхон впился взглядом в его глаза и холодно приказал:

— Запомни раз и навсегда. Когда груз станет настолько невыносимым, что ты не сможешь дышать, первым, кого ты должен отбросить, — не кто-то другого, а меня.

— ...

— Не несись вперёд, подчиняясь одним инстинктам. Научись правильно расставлять приоритеты. Я поделился с тобой силой именно для этого, так что прекращай вести себя как законченный кретин.

Ёнчхон убрал руку, и окровавленный платок медленно полетел вниз. Минхёк, словно очнувшись от транса, в последний момент перехватил его у самой земли.

— Это невозможно. Если вы собирались сказать такое, зачем вообще забирали меня в Одиннадцатый Ад? Что бы вы ни говорили, я останусь вашим единственным телох...

— Эй.

Ёнчхон оборвал его на полуслове и повернулся спиной.

— Сделай так, чтобы время, которое я потратил на ожидание, не пропало даром.

С этими словами он начал медленно удаляться. Минхёк стоял, тяжело дыша. С одной стороны, он выплеснул всё, что было на душе, и ему стало легче, но слова Владыки привели его в полное замешательство.

— Почему?..

Почему Владыка сказал это? Почему он должен поставить его на последнее место в своём списке? Это же бред. Раньше он вообще не делил обязанности на важные и второстепенные. Быть телохранителем Царя и Командиром Гвардии — на это уходило всё его время без остатка.

Но теперь в его жизни появился кто-то, кого он мог назвать «приоритетом». И, возможно, этот кто-то был там всегда.

В голове словно проскочил электрический разряд. В его внутреннем списке имя Рю Довона само собой оказалось на самой вершине.

«Довон, Довон, Довон...»

Минхёк мысленно повторял это имя, ставшее для него спасением. В мире людей время течёт быстрее, а значит, Довон уже наверняка очнулся.

«Будет ли он искать меня? Не слишком ли он испугался, увидев барьер?.. Жаль, что я не смог быть рядом во время его посвящения в Чхаса. Сердце разрывается от того, что я не увидел его в новом облачении».

Хоть он и доверял Сон Джэгюну, тревога всё равно грызла его изнутри.

Минхёк вытер щеку, на которой уже подсохла кровь. Мысли постепенно приходили в порядок. На втором месте в его списке теперь стоял Джэгюн — тот, кто заменит его в случае отсутствия. А затем...

— Слушайте приговор и записывайте, — властный голос Ёнчхона вырвал его из раздумий.

Минхёк крепко сжал в кулаке платок.

— Слушаю.

Вместо перепуганного секретаря за стол сел Ким Сокхо. Ёнчхон посмотрел на далёкую фигуру Минхёка и произнёс:

— За побег назначаю наказание: пять дней на Поле Наказаний.

Пять дней там — это тысячи лет невыносимых мук. Рука Ким Сокхо, державшего кисть, заметно дрогнула. Стиснув зубы, он вывел иероглифы на свитке. Минхёк снова опустился на колено. Он всё ещё был в смятении, но в его позе теперь чувствовалась непоколебимая мощь.

— После отбытия срока — назначить его Правителем Второго Ада. Посмотрю на его успехи и решу, достоин ли он стать полноправным Царём.

— Правитель Второго Ада... Слушаюсь, бу... Что?!

Ким Сокхо от неожиданности с хрустом переломил кисть пополам.

— Что ты сказал? — Царь Пхёндын, обычно безучастный ко всему, даже поднялся со своего места.

Что уж говорить о самом Минхёке. Его левая бровь пустилась в пляс — он решил, что ослышался.

«Правитель Второго Ада?»

Это место, где находится Зал Суда. То самое место, куда Довон когда-то переправлял души. Владыка решил сделать его хозяином этой территории. Минхёк во все глаза уставился на Царя.

«За что это мне?.. Похоже, Владыка меня всё-таки любит больше, чем признаёт...»

Если бы он знал, что всё так обернётся, может, стоило ещё немного поорать и выплеснуть побольше яда? Сказать всё, что вертелось на языке?

«Нет... нет. О чём я только думаю...»

Минхёк погрузился в глубокие раздумья, пытаясь осознать масштаб замысла господина. Его совершенно не волновал шум, поднявшийся на помосте из-за этого решения.

Для него сейчас было важно лишь одно: он остался жив, как и обещал Сон Джэгюну. Этого было достаточно. Если он сможет снова увидеть Рю Довона, ему плевать, станет ли он Правителем Второго Ада или простым Жнецом.

Бум! Бум! Бум! Бум!

Над залом суда разнёсся грохот барабанов, извещающий о выступлении армии. Земля мелко задрожала под ногами. Минхёк поднял голову и встретился взглядом с Ёнчхоном, который был так далеко, но в то же время так близко.

— Мозгов у меня маловато, чтобы до конца понять ваши замыслы, Владыка. Но я и вправду учился только у вас, — произнёс Минхёк, поднимаясь с колен. — Так что я справлюсь. В любом случае.

В его глазах, вернувших себе жизненную силу, ярко вспыхнул огонь. Владыка позволил себе короткий смешок издалека. Алый край его мантии развевался на ветру, словно победный флаг.

Воины окружили Минхёка плотным кольцом.

— Командир. Мы сопроводим вас на Поле Наказаний.

Солдаты почтительно склонились, и когда Минхёк развернулся, строй перед ним разошёлся. Он зашагал вперёд уверенной, властной походкой. Его чёрное одеяние развевалось за спиной, подобно ночному туману, а израненные босые ноги заживали прямо на глазах.

✧✧✧

Завершив церемонию и официально став полноправным Чхасой, Рю Довон первым же делом попросил возможности помыться и переодеться. В том нелепом виде, в котором он сейчас пребывал, он не мог заставить себя сделать и шага в сторону Загробного мира.

— Мыться? Чего-о? Прямо сейчас? — протянул один из Жнецов.

— Да... — коротко отозвался Довон.

— Это что же, после воплощения тело так чешется, будто ты в грязи извалялся? — подхватил другой.

Старшие коллеги так и лучились ехидством, явно наслаждаясь замешательством новичка. Они окружили его, разглядывая с нескрываемым любопытством.

— Ой, да ладно тебе! Не слишком ли ты капризничаешь для первого дня?

— Когда ещё нам выпадет шанс увидеть нашего золотого мальчика в таком живописном беспорядке?

— Решил в одиночку марафет навести? Хм, так открыто гнуть свою линию при стольких старших коллегах... Какая дерзость!

Довон и не думал дерзить. Но какой смысл был объясняться с теми, кто нашёл себе новую забаву? Он всегда полагал, что на свете нет существа более болтливого, чем Чхорян, но, похоже, глубоко заблуждался. Довон смиренно сложил руки перед собой.

— Очень прошу вас. Пожалуйста.

— Э-э, нет! За «просто так» мы тебя не отпустим.

— Точно. Давай-ка нам хотя бы сотню веских причин, почему тебе приспичило лезть в воду именно сейчас, и тогда мы, может быть, согласимся...

— Всё, хватит. Ступай, — Пак Чжину, не выдержав этого балагана, решительно махнул рукой в сторону двери.

Тут же со всех сторон поднялся возмущённый гул:

— Эй, почему ты его отпускаешь?! Мы только во вкус вошли!

— Мы тут, понимаешь, внушаем новичку трепет перед старшими, а ты всё портишь! Брысь отсюда!

— Да вы со стороны на себя посмотрите — как будто похитить его собрались и в подвале запереть!

— Всё в порядке, Довон-чхаса, иди, — Пак Чжину ободряюще улыбнулся.

— Инфантильные придурки, — фыркнула Ё Ынха, вставая рядом с Чжину и махая Довону рукой.

Довон пропускал весь этот шум мимо ушей, сохраняя на лице выражение кроткой растерянности. Он прекрасно понимал: если не будет подыгрывать их шуткам, его не отпустят до самого вечера.

— Благодарю за понимание, — произнёс он, отвесив идеальный вежливый поклон, и ловко сменил тему, не давая им зацепиться за новое слово.

— Мы будем ждать тебя прямо здесь!

— Я начинаю отсчёт! Раз! Два!

— Ха-ха... Я скоро вернусь, — Довон поспешил скрыться за дверью.

— Уже восемь секунд прошло, салага! — донеслось ему в спину.

В голове всё ещё гудело от их криков.

Вернувшись в дом, Довон принялся бродить по комнатам в поисках своего облачения. Было очевидно, что Минхёк снял с него одежду, когда тот был без сознания, но где он её оставил — оставалось загадкой. Довон чувствовал себя героиней сказки, у которой лесной дровосек спрятал крылья, вот только в его случае дровосек сам покинул хижину, оставив его одного...

В хозяйственной комнате он наткнулся на сушильную машину. Открыв дверцу, Довон обнаружил внутри что-то угольно-чёрное. Он вытащил охапку ткани: в нос ударил густой, уютный аромат кондиционера. Заботливый «дровосек» не просто постирал вещи, но и высушил их. Ткань немного помялась, но Довону было всё равно — главное, что форма нашлась.

Оставив одежду в гостиной, он уже собрался идти в ванную, как вдруг его словно что-то толкнуло. Он вернулся в прачечную и принялся изучать срок годности моющего средства на полке. В памяти всплыл тот день, когда он впервые пришёл в этот дом и Минхёк угостил его сливовым соком, просроченным на целый год. К его облегчению, и порошок, и ополаскиватель были свежими, произведёнными в последние три месяца. Средства в ванной тоже оказались новыми... Видимо, Минхёк специально кого-то посылал за покупками, чтобы обустроить быт для своего гостя.

Движимый странным предчувствием, Довон распахнул холодильник. Гнилых продуктов не было, но срок годности баночного пива и воды на дверце истек лет пятнадцать назад. Если это выпить, можно было не просто отравиться, а буквально отрепетировать собственную смерть.

«Неужели он сам это пил?» — с содроганием подумал Довон. Он помнил, как Минхёк при нём спокойно пил воду, на дату которой страшно было смотреть.

Игнорируя тот факт, что снаружи его ждут старшие коллеги, Довон методично обходил каждый угол. Он искал хоть какую-то зацепку, хоть клочок бумаги с парой слов, оставленный специально для него. Но всё было тщетно: лишь пятна крови на полу немым укором напоминали о том, что здесь произошло.

Довон замер посреди комнаты, чувствуя себя потерянным ребёнком. С его влажных волос на плечи срывались холодные капли.

«Я так скучаю по тебе...» — мысль обожгла сознание, но он не позволил ей сорваться с губ, боясь, что кто-то снаружи может услышать этот крик души. В горле встал болезненный ком, а нёбо закололо от невысказанных слов.

— ...Надо выходить, — прошептал он сам себе. — Нужно торопиться, они ждут.

На чистую кожу, пахнущую грейпфрутовым гелем, легли слои облачения Жнеца, сохранившего тепло сушилки. Довон поправил пояс пятого ранга, и из его груди вырвался тяжёлый, рваный вздох, который он больше не мог сдерживать.

«Правильно ли я поступаю?»

Полы мятой одежды тяжело опали к его ногам. Шляпа-кат была безнадёжно помята, поэтому он просто взял её в руку.

Он уже взялся за ручку двери, но внезапно передумал. Довон сбросил туфли, нашёл старую тряпку и, опустившись на колени, принялся яростно тереть пол. Капли воды, упавшие с его волос, исчезали под ритмичными движениями рук. Он не жалел ни новой формы, ни сил: полоскал тряпку снова и снова, смывая запекшуюся кровь Чха Минхёка, которая размазывалась по дереву багровыми разводами.

В конце концов серая тряпка стала тёмно-красной. Она выглядела точь-в-точь как его израненное сердце.

Довон снял окровавленные простыни и отнёс их в прачечную. Поправив матрас, он вытер руки и взглянул в зеркало. За то время, пока он наводил порядок, его длинные волосы почти успели высохнуть. За окном уже занимался бледный зимний рассвет.

Наконец, обувшись, Довон вышел на крыльцо. Снаружи было непривычно тихо. Оказалось, что шумная толпа Жнецов куда-то испарилась — за калиткой стоял один лишь Пак Чжину, заложив руки за спину.

— Простите, что заставил ждать, — искренне извинился Довон.

Чжину лишь пожал плечами:

— Да ладно. Остальные не выдержали и разбрелись кто куда. Если бы Заместитель Командира не развлекал меня беседой, я бы тоже, пожалуй, ушёл.

Сон Джэгюн, всё так же восседавший на заборе, подтвердил:

— Мне тоже было приятно пообщаться с Пак-чхасой. У него весьма любопытная манера речи, мне по душе такие люди.

— Ха-ха-ха! Ну, я вообще парень популярный, — хохотнул Чжину.

Довон снова поклонился.

— ...Мне очень жаль.

— Длинные волосы сохнут дольше, чем когда ты был простым Жнецом, верно? После воплощения всегда так, — Пак Чжину пристально посмотрел на Довона и кивнул на его растрёпанную шевелюру. Он прекрасно понимал, что задержка была вызвана вовсе не причёской, но деликатно предложил удобное оправдание.

Довон прикусил губу. Он чувствовал: Пак Чжину знает всё. И об их связи с Минхёком, и о том, что эта странная церемония на суше была устроена Командиром Жнецов лишь для того, чтобы не дать Довону вмешаться в ход суда. Это было политическое решение, прикрывающее глубоко личную драму, и Пак Чжину был посвящён в детали.

— В общем, пока мы тебя ждали, мы тут с господином Заместителем кое о чём договорились, — будничным тоном продолжил Чжину.

Он не стал выносить тайны новичка на всеобщее обозрение, хотя провёл несколько часов в компании самого близкого человека Минхёка. Длинные пряди волос Довона закрывали половину его лица, скрывая взгляд.

— Для начала, ты ведь понимаешь, что заставлять старших ждать в такой критический момент — это серьёзный проступок? — голос Пак Чжину внезапно стал суровым.

Довон поднял голову. Джэгюн тоже напустил на себя грозный вид. По всем канонам Загробного мира, новичок, из-за которого разошлись гости, заслуживал самой суровой выволочки. Довон покорно опустил взгляд, готовый принять любое наказание.

— Виноват. Простите.

Тогда Пак Чжину резко вскинул руку и указал пальцем прямо на него:

— Твои волосы!

— Что?.. — Довон растерянно моргнул.

— Длина твоих волос, Довон-чхаса! Это никуда не годится! Они же висят как пакли! Конечно, они будут сохнуть целую вечность!

Довон решил, что ослышался. Он непонимающе прищурился, а Пак Чжину тем временем звонко хлопнул в ладоши:

— Решено: идём стричься! Заместитель Командира разрешил мне сегодня провести с тобой весь день, якобы для «поддержания надлежащего облика». Так что поспешим! В тот салон, о котором я думаю, всегда огромные очереди, нужно успеть к открытию. У нас не так много времени!

Он говорил с таким пафосом, будто был героем приключенческого мультфильма. Довон перевёл ошеломлённый взгляд на Сон Джэгюна, но тот лишь довольно улыбался.

— Всё именно так, как говорит Пак-чхаса. Помимо просьбы Минхёка, у меня самого накопилась гора дел, так что мне нужно действовать гибко. А пообщавшись с твоим коллегой, я пришёл к выводу, что ему можно доверять. Он не потащит тебя в Ад насильно прямо сейчас. Ведь так?

В этих мягких словах чувствовался стальной стержень. Пак Чжину уверенно кивнул, подтверждая негласный договор.

— Конечно. Так что, Довон-чхаса, идём. А вы, Заместитель-ним, вызывайте нас, если что-то изменится.

— Договорились. Встретимся здесь позже. Удачи тебе, Довон-чхаса.

— ...Да. Спасибо.

Прежде чем окончательно уйти вслед за энергично зашагавшим под гору Паком, Довон обернулся. Он не мог поверить, что его так просто отпускают. «А что, если я сейчас просто сбегу в Загробный мир?» — промелькнула мысль.

Но Сон Джэгюн лишь по-доброму помахал ему рукой вслед.

Довону было трудно поспевать за бодрым шагом Пака, но не из-за физической усталости, а из-за сумбура в мыслях. На светофоре он поравнялся со старшим коллегой.

— Чхаса-ним... Так куда мы всё-таки идём?

Пак Чжину смотрел прямо перед собой, его губы едва заметно шевельнулись.

— Довон-чхаса. Раз уж мы остались одни, я хочу попросить тебя об одном одолжении. Заранее.

Голос его стал предельно серьёзным.

— Я слушаю.

Довон замер в ожидании. Пак Чжину медлил, дожидаясь, пока первые лучи солнца коснутся его лица. За это время сигнал светофора успел смениться несколько раз.

— Довон-чхаса...

Рю Довон терпеливо ждал, но внутри у него всё натянулось, как струна.

— Да, я слушаю, — отозвался он.

«Чего он медлит? К чему эти паузы? Лишь бы не плохие новости». С каждой секундой тревога росла, пуская корни в самом сердце. Стоило Довону вспомнить о Чха Минхёке, как его охватило острое, почти физическое нетерпение. Он непроизвольно подался вперёд. Ещё мгновение, и он, отбросив всякое приличие, схватил бы Пак Чжину за рукав и принялся выпытывать: известны ли результаты суда?

— Даже если Командир Воинов начнёт тебя соблазнять, не смей переводиться в его ведомство, — наконец выдавил Пак Чжину.

— ...Что?

— Любовь — это прекрасно, я всё понимаю. Дело молодое, когда ещё крутить романы, если не сейчас? Но мы, Жнецы, так долго ждали толкового новичка... Поэтому ни в коем случае не вздумай сбежать в Воины вслед за своим Минхёк-нимом.

Пак смотрел на него с таким жалобным, почти трагическим выражением лица, что Довон, застывший в нелепой позе, просто закрыл лицо рукой.

«Боже... А я-то думал...»

От напряжения, вызванного ожиданием приговора, его душа выгорела дотла. Страх, что всё закончится плохо, и крохотная надежда на чудо сплелись в тугой узел, превращая его в безвольную марионетку собственных чувств. Сердце то взлетало вверх, то камнем падало в бездну, повинуясь каждому упоминанию о Минхёке.

— Не волнуйтесь... Я никуда не уйду, — выдохнул он.

Судя по всему, Ли Чонъюн ещё не успел растрезвонить коллегам о том, что Довон назначен его преемником. Раз уж он официально стал чхасой, можно было ожидать, что босс посвятит в это остальных, но тот хранил молчание. Довон решил, что раз начальник молчит, то и ему не стоит лезть на рожон. От внезапного облегчения спина Довона невольно ссутулилась, а плечи тяжело опустились. Он оперся руками о колени, тяжело дыша.

— Я всё записал! Даже на Зеркало Кармы печать наложил. Попробуешь потом забрать слова назад — не выйдет. Я серьёзно!

— ...Хорошо, я понял.

— Ну и отлично. Пошли!

Довон подавил тяжёлый вздох и выпрямился. Он всё ещё не понимал, куда они направляются, но Пак Чжину, проигнорировав его вопросительный взгляд, даже не двинулся в сторону перехода. Вместо этого он уставился на противоположную сторону дороги и принялся что-то быстро шептать себе под нос. Довон склонил голову, наблюдая за тем, как шевелятся губы старшего коллеги, гадая, не заклинание ли это.

Кхр-р!

Земля под их ногами внезапно вздрогнула и разошлась глубокой трещиной, из которой, словно из пасти чудовища, плавно выплыл автомобиль. Довон часто заморгал, не веря своим глазам. Почва под колёсами заскрежетала, смыкаясь обратно так плотно и бесшовно, будто её никогда и не вскрывали.

Перед ними, мягко урча мотором, замер роскошный седан. Всё произошло в мгновение ока.

— Это ваша способность? — искренне восхитился Довон.

Пак Чжину ответил с видом человека, познавшего высшее блаженство:

— Своего рода призыв. Но не думай, что я пытаюсь пустить тебе пыль в глаза, просто нам нужно ехать. Садись.

С этими словами он картинно достал из кармана солнцезащитные очки, водрузил их на переносицу и обернулся к Довону. Тот, однако, указывал пальцем на камеру видеонаблюдения над их головами.

— Садитесь первым, — сказал Довон. — А я пока сотру записи с камер.

Нельзя было оставлять в человеческом мире видео, на котором машина буквально рождается из земли. Пак Чжину усмехнулся, как истинный злодей:

— Довон-чхаса, ты ещё совсем зелёный. Давай-ка я научу тебя, как работает эта несправедливая система.

Пока Довон пытался осознать его слова, тот достал Зеркало Кармы и небрежно отправил вызов.

— Мы тут на перекрёстке у коттеджного посёлка на горе Буксан. Пришлите какого-нибудь Жнеца подтереть записи с камер, а? Я жутко занят. Заранее спасибо.

«Ага... Вот, значит, о какой несправедливости речь».

Теперь стало понятно, почему рядовые Жнецы вечно завалены работой. Довону было немного совестно за то, что их заставляют выполнять такие мелкие поручения, но он решил промолчать. Кто знает, как сложится его собственная служба в ранге Чхаса? Возможно, настанет день, когда и ему придётся просить о помощи в разгар аврала. А пока его больше смущал вызывающий блеск очков Пак Чжину.

✧✧✧

Жнец из отдела обмундирования, прихвативший с собой сразу восемь рулеток, с величайшей тщательностью обмерял фигуру Довона. Проблема заключалась в том, что «салон», о котором говорил Пак Чжину, оказался обычным двором старого дома в горной лощине. К тому же Довон чувствовал на себе цепкие, любопытные взгляды местных обитателей — одноногих Токкэби.

«И это называется "очередь с самого открытия"?» Он огляделся, гадая, не являются ли эти существа клиентами. Но, судя по их причёскам — от вырвиглазных цветов до стрижек «под ноль» и диких грив, — никто из них в услугах парикмахера не нуждался. Довон слышал, что Токкэби обожают золото и яркие наряды, но даже на их фоне их Король, Чхорян, выглядел когда-то верхом скромности. Хотя, если вспомнить его появления по отдельности, он тоже был тем ещё павлином.

— Ноги очень длинные, придётся подгонять по росту. Как вы вообще раньше носили форму? Неужели не была коротка? — спросил Жнец, записывая цифры и закладывая тонкую кисточку за ухо.

— Наверное, получил на размер больше? — вставил Пак Чжину, присевший рядом с Токкэби.

Довон кивнул:

— Да, брюки я брал на размер больше. С верхом было проще: подбирал по плечам, а покрой дурумаги и так достаточно свободный.

Жнец сочувственно вздохнул:

— Есть у нас несколько таких... монументальных личностей. Царь Ёнчхон, Командир Воинов... а, ещё Командир Стратегов тоже парень плечистый. Из-за них мы от швейных машинок не отходим. К счастью, в мире людей они редко носят парадную форму, так что работы поубавилось. Но боже мой, Довон-чхаса, что с фактурой вашей ткани? Она выглядит такой застиранной... Будто её вручную на камнях терли.

Это было результатом союза стиральной машины и сушилки. Наверняка Чха Минхёк купил самую мощную модель, просто ткнув пальцем в первую попавшуюся новинку. Однако болтливый снабженец не дал Довону и рта раскрыть.

— Вы ведь знаете, что Довон-чхаса — второй в истории по скорости продвижения по службе после самого Командира Жнецов? Чжину-чхаса вам, конечно, не сказал? Он у нас парень вредный, вечно скрывает самое важное.

— А... — Довон оглянулся на Пака, но тот лишь скорчил недовольную мину. Юноша негромко рассмеялся. — Похоже, вы двое очень близки.

— Ещё бы! — воскликнул снабженец. — Чжину-чхаса когда-то вместе с Ынха-чхасой пытались пробраться на склад и украсть форму Воинов. Если бы я их тогда не прикрыл, они бы до сих пор Поле Наказаний веником подметали.

«Украсть? А мне он говорил, что просто одолжил у знакомого...» Довон перевёл взгляд на Пака. Тот лишь невозмутимо улыбнулся и указал в сторону входа:

— О, а вот и наш дизайнер! Палрян-сси*!

п/п: Палрян — 8-й «рян»

К ним, тяжело дыша, приближался миниатюрный Токкэби, волоча за собой чемодан размером едва ли не с него самого. В ушах Палряна, обладавшего на удивление миловидной внешностью, позвякивало множество пирсингов, что создавало странный, но притягательный контраст. Его ярко-жёлтые волосы, подколотые заколкой-цветком, напоминали лепестки подсолнуха. Довон прищурился, разглядывая пушистый белый комок, который удобно устроился прямо на чемодане Палряна.

«Этот хвост... Я его уже видел... Постойте, это ведь...»

— Ким Палрян! Не забудь о нашем уговоре! Ты обещал сначала заняться моими волосами, мы на пальцах клялись! Если обманешь — я все твои ножницы в порошок сотру! — раздался капризный голосок.

— Ха! С чего это ты стала такой дерзкой? И сколько раз повторять: я не Ким!

— Ты, Ли Палрян, сбежал от меня в какую-то Италию, даже слова не сказал! Думаешь, я не имею права злиться?!

— Какое ещё «не сказал»?! Я дважды говорил, что еду на стажировку! И вообще, какой нормальный зверь попрётся за мной в аэропорт в таком виде? И фамилия у меня не Ли!

Слушая эту перебранку, Довон почувствовал теплоту, словно встретил старого друга. Он мягко отстранил руку снабженца и решительно зашагал навстречу паре. Снабженец что-то кричал вслед, размахивая рулеткой, но Довона словно магнитом тянуло к чемодану.

Белый меховой шар, только что увлечённо споривший с дизайнером, внезапно почувствовал чужое присутствие и замолчал, навострив ушки.

— Что такое? Только что орала, а теперь язык проглотила? — Палрян хотел обернуться к спутнице, но наткнулся на преграду в виде чьих-то ног. Он медленно поднял взгляд. Его свирепое выражение лица мгновенно сменилось полнейшим оцепенением, стоило ему увидеть лицо незнакомца.

— Ох...

— Здравствуйте, — произнёс Довон.

— Э-это... человек? Нет... В общем, вы кто?.. Кто вы такой?.. — Палрян залился краской. Он не мог выдержать прямого взгляда и начал испуганно ерзать.

Довон, заметив его смущение, слегка склонился, чтобы быть с ним на одном уровне и не давить своим ростом. Лицо Палряна стало пунцовым.

— Зачем вы... зачем вы так смотрите?.. Ч-чего вы так смотрите... Вы же не собираетесь делать мне предложение… — Токкэби зажмурился, не в силах выносить этот пронзительный взгляд.

Довон перевёл взор на пушистый комок, примостившийся рядом. Зверёк сжался в комочек, а его шерсть встала дыбом, как иголки у ежа.

— Рад знакомству. Меня зовут Рю Довон, я недавно стал чхасой.

— Да... да-да... Я и думаю, что никогда не видел такого красивого Жнеца... Здравствуйте, я парикмахер Палрян... Ваша голова в моих руках... Да...

Пока Палрян, зажмурившись, бормотал приветствие, маленькая белая лисица вся мелко дрожала. Довон осторожно протянул руку и кончиком пальца коснулся её мягкой шёрстки.

— ...!

Лисица вздрогнула так, будто её ударило током. Довон на мгновение отступил, испугавшись, что она его не узнаёт или боится.

— Кумихо-ним. Неужели вы меня не помните?

Палрян, услышав, что Довон обращается к лисе как к старой знакомой, удивлённо открыл глаза. Кумихо на его чемодане тряслась всем телом. И это был не страх — она горько, безутешно плакала. Палрян в ужасе бросился к ней:

— Эй! Ты чего ревёшь?!

— ...Кхек!

— Да что с тобой! Эй, ну ты чего, в самом деле...?

Растерянный дизайнер обернулся к Довону:

— Э-э... Понимаете, Довон-чхаса, она обычно не из пугливых. Не знаю, что на неё нашло... Я бы и рад объяснить, но сам не в курсе...

Пока Палрян пытался оправдаться, Довон сделал шаг вперёд. Дизайнер невольно вздрогнул от окутавшего его тонкого, приятного аромата. Он думал, что красавец-Жнец обнимет его, но руки Довона бережно подхватили маленькую белую лисицу. Семь пушистых хвостов водопадом рассыпались по его широким ладоням.

— Кумихо-ним. Неужели вы и вправду меня забыли?

Кумихо смотрела на него снизу вверх глазами, в которых дрожали крупные слёзы.

— ...Кхы-ы-ык!

— Мне даже немного обидно. Я-то вас прекрасно помню, — мягко упрекнул её Довон.

— Кхек... Ты... ты...

— Да, это я.

Палрян перевёл растерянный взгляд с лисицы на Довона, безмолвно моля окружающих об объяснении, но Пак Чжину лишь приложил палец к губам, призывая к тишине. Дизайнеру ничего не оставалось, кроме как попятиться назад мелкими шажками.

Кумихо, уткнувшись в грудь Довона, закрыла глаза передними лапками и зарыдала в голос. Трудно было понять, о чём именно она сокрушалась, но если представить, что эта встреча стала искуплением за их болезненное расставание в прошлом, то любая причина для слёз казалась оправданной. Довон бережно перехватил её, устраивая поудобнее, чтобы она не чувствовала тяжести его рук.

— Ну что же вы... Я же говорил, что если вы заплачете при встрече, я тоже не сдержусь.

— Хнык... Ты... ты всё вспо... кхек... вспомнил? Правда? Ты правда знаешь, кто я?..

— Да. Именно поэтому я так крепко вас и держу. Как вы поживали всё это время?

— Да как тут... хнык... можно было... хорошо... а-а-а-а!

Она не выдержала и разрыдалась с новой силой. Тёмная ткань облачения, и без того помятая после сушилки, теперь стремительно намокала от горьких лисьих слёз. Довон на мгновение задумался, не стоит ли ему и вправду составить ей компанию, но в итоге просто молча гладил её по спине, дожидаясь, пока буря утихнет.

Он вспомнил, как когда-то, поддавшись чарам Кумихо, более трёх часов блуждал по кругу в её иллюзии. Это было перед самой последней встречей с Чха Минхёком. Тогда Довон, ведомый лишь одним отчаянным желанием — увидеть любимого, — безжалостно рассёк призрачный морок лисицы своим мечом. Несмотря на то что это была лишь иллюзия, он долго переживал: не причинил ли он ей боли? И сейчас он с облегчением убедился, что под мехом нет ни единого шрама.

«Это был всего лишь морок. Какое счастье».

— Простите меня за тот случай, — негромко произнёс он.

Довону очень хотелось извиниться лично, как только представится возможность. Кумихо робко подняла взгляд.

— Хны-ы-ы... О чём... хнык... ты говоришь?

Вся её мордочка была перепачкана слезами и смешными лисьими соплями. Довон огляделся в поисках салфетки, наткнулся на ошарашенные лица Токкэби, недоумевающего снабженца и лучезарную улыбку Пак Чжину, после чего решил не усложнять ситуацию.

— Неважно. Можете не вспоминать, это мои личные переживания.

Ткань его одежды была довольно грубой, но Довон просто вытер ладони о дурумаги, а затем осторожно промакнул мордочку лисицы. Кумихо, послушно подставив лицо под его пальцы, шмыгнула носом.

— А ты... ты-то как был? После воплощения всё хорошо?..

Довон, чьи руки теперь были в лисьих слезах, лишь слегка приподнял уголки губ.

— Вашими молитвами.

— Какими ещё молитвами... Ты ведь даже не должен этого помнить.

Конечно, Довон не мог помнить тот миг, когда он, охваченный мучительной болью воплощения, рванулся на зов Чха Минхёка. Но само признание им её заслуг так тронуло Кумихо, что её рыдания, оглашавшие до этого всё горное ущелье, окончательно стихли. Лишь спустя минуту она осознала, что Довон держит её на руках, словно какую-то сказочную принцессу, и начала неловко барахтаться.

— Пусти... поставь меня...

— Уверены?

— Угу...

Довон опустил её на землю медленно и бережно: он полностью опустился на колени и лишь тогда разжал руки. Кумихо неуклюже отбежала на пару шагов и изо всех сил отряхнулась, приводя свалявшуюся шёрстку в порядок.

— Довон-чхаса, вы ведь помните, что форму нужно вернуть в надлежащем виде?.. — голос снабженца, ответственного за инвентарь, прозвучал резким диссонансом к трогательной сцене воссоединения.

Довон, получив разрешение воспользоваться уличным рукомойником, принялся отмывать руки.

— Я лично выстираю одежду и верну её идеально выглаженной.

— ...Правда?

— Да. Обещаю.

Снабженец невольно восхитился:

— Вот это да! Не в обиду будет сказано отсутствующей здесь Ынха-чхасе, но она в день своего повышения наклюкалась так, что вернула форму, украшенную всеми цветами радужной рвоты. Настоящая разбойница! А вы, Довон-чхаса, просто истинный джентльмен. Кстати, от дурумаги Чжину-чхасы тогда тоже за версту разило перегаром!

Поскольку Ё Ынха не могла ответить, снабженец наградил испепеляющим взглядом её коллегу Пака.

— Ну, я-то хотя бы не блевал, — проворчал тот. — К тому же форма Жнецов на следующий день сама приходит в норму... Довон-чхаса, не трать время на стирку.

Пак Чжину явно пытался выгородить себя и старые привычки.

— Кхм-кхм! Даже если это общеизвестный факт, приличия никто не отменял, — строго заметил снабженец. — В общем, мерки сняты. Новая форма будет готова через месяц. Приходите на склад, обменяем её на вашу старую. А вот за мечом придётся идти в арсенал Воинов, дайте-ка я гляну...

Он уткнулся в своё Зеркало Кармы и вдруг удивлённо вскинул брови:

— Ой? У Довон-чхасы уже есть оружие? Командир Жнецов лично зарегистрировал его в Реестре.

Довон опустил взгляд на ножны у своего пояса и ласково коснулся грубой кожи. Если бы у него не было этого меча, он бы, не задумываясь о последствиях, давно ринулся бы в Ад, чтобы ворваться в Зал Суда.

— Да. Это мой меч.

— Что ж, тогда остаются только одежды и пояс! Пожалуйста, не задерживайтесь с визитом, иначе у нас будут проблемы с отчётностью.

— Благодарю вас.

— Ой, да не за что! Хотя, честно сказать, я надеюсь, что в следующий раз всё будет проходить на складе, как обычно. Добираться сюда из Ада — это же уму непостижимо! Сколько Врат пришлось миновать... Это не путь, а сплошное преодоление препятствий. Ха-ха-ха! Но всё же, новый Чхаса...

Снабженец продолжал что-то восторженно бормотать себе под нос, даже когда Пак Чжину перестал его слушать. Вскоре его фигура скрылась из виду, и в наступившей тишине горного ущелья лишь одинокое «кар-кар» доносилось с верхушек деревьев.

— Фу-ух... Будто всю энергию высосали, честное слово. Стоило вернуться домой, и на тебе — такой балаган.

Палрян первым нарушил молчание. Он оторвался от своего чемодана и по очереди перевёл взгляд на соплеменников-Токкэби и на Кумихо, которая буквально приклеилась к ногам Довона.

— Слушай, если Гусибгурян увидит, как ты липнешь к Довон-чхасе-ниму, он точно обидится.

— Не-а! Уверена, Ккэби всё поймёт! — прогундосила Кумихо своим забавным голоском. Довон едва сдержал улыбку — настолько мило она это произнесла.

— Ну да, «поймёт» он. Этот малец ревнивый до невозможности.

— Что ты понимаешь, Пак Палрян! Я — божественный зверь, который вырастил этого Токкэби на своём горбу!

— Да я побольше твоего знаю. Я, между прочим, в Италии на стажировке был! И я не Пак! Ещё раз назовёшь меня так — я тебя Чильмихо* обзывать стану!

п/п: Семихвосткой.

Чильмихо?! Какая жестокость! Кумихо от возмущения вцепилась лапками в руку Довона и обиженно заскулила:

— Накажи его. Он говорит гадости.

— Пфф! Тогда я и твою шёрстку ровнять не буду, так и знай.

— Ах ты... ах ты...

— Гусибгурян — это тот самый маленький Токкэби? — спросил Довон, делая вид, что не замечает их перепалки.

Надувшаяся Кумихо лишь часто-часто закивала. Вспомнив эту неразлучную парочку, Довон невольно протянул: «А-а...», но тут же заметил Пак Чжину. Тот был полностью поглощён своим Зеркалом Кармы. Судя по тому, как он то хмурился, то расслаблял лицо, новости были серьёзными. Почувствовав на себе взгляд, тот поднял глаза.

— Довон-чхаса. Мне очень жаль, что я вытащил тебя сюда, но... пришёл срочный вызов от Командира Жнецов. Мне нужно немедленно спускаться. Ты ведь побудешь здесь?

— Что?.. — Довон почувствовал, как внутри всё похолодело. — Простите за нескромный вопрос, но что произошло?

Тревога взметнулась острой волной. Сердце забилось чаще, инстинкты буквально кричали: «Это касается Минхёка!» Но разум пытался спорить: «С чего бы? Какое дело Командиру Жнецов до Командира Воинов?» Однако предчувствие беды уже накрывало его с головой.

Пак Чжину колебался. Его губы дрогнули, он словно взвешивал: стоит ли говорить правду? Довону казалось, что этот миг тянется вечность. Его собственное сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Бум, бум, бум...

Внезапно издалека донёсся странный, ритмичный звук, от которого задрожала земля. Это был тяжёлый топот Токкэби, скачущего на одной ноге. Атмосфера мгновенно сгустилась. Все присутствующие замерли, затаив дыхание.

Кумихо почувствовала, как её лапки намокают, и посмотрела на Довона. Его челюсть была плотно сжата, лицо выражало непоколебимую решимость, способную выдержать любой кровавый шторм, но его рука, лежащая на её спине, была мокрой от холодного пота.

В этот момент лисица кожей почувствовала: с Чха Минхёком случилось что-то недоброе. Довон мог сохранять ледяное спокойствие в любой ситуации, но когда дело касалось Минхёка, он становился пугающе чувствительным и уязвимым. Как сейчас.

— Пришло официальное уведомление... Суд, похоже, ещё идёт, но Командир Воинов... — Пак Чжину замялся, в раздумьях потирая затылок. Стоит ли вываливать всё как есть?

Кумихо заворожённо и со страхом наблюдала за тем, как кадык Довона дважды судорожно дернулся вверх-вниз.

— Хык, хык! Михо! Михо-о-о!

Запыхавшийся Губсигурян ворвался во двор, даже не взглянув на вернувшегося из заграницы Палряна.

— Михо! Чха Минхёка отправляют на Поле Наказаний!

Слова Малыша-Токкэби опередили Пак Чжину, заставив того поморщиться. «Нет... нет, только не это...» Кумихо отчаянно замахала лапками, приказывая Губсигуряну замолчать, но тот, раззадоренный новостью, не замечал знаков.

— Так ему и надо, злодею! Я знал, что этот негодяй когда-нибудь получит по заслугам! ...Ой?

Аги-токкэби только сейчас заметил Рю Довона и замер с открытым ртом. Довон медленно убрал руку с головы Кумихо и отвесил безупречный поклон.

— Здравствуйте. Я — Рю Довон, теперь в ранге Чхасы.

Его голос звучал сухо и официально, в нём сквозил такой холод, что окружающим стало не по себе.

— О-о... О-о-о?! Ты всё вспомнил!..

Губсигурян запрыгал на одной ноге, искренне радуясь встрече. Но лицо Довона, когда он поднял голову, было абсолютно безжизненным. Палрян в страхе прижался к самому крупному из Токкэби, чувствуя, как у него начинают стучать зубы.

— Ты... ты как? В порядке?

Кумихо поспешно вцепилась в ладонь Довона. Вместо ответа послышался лишь тяжкий вздох Пак Чжину. Тепло, которое ещё мгновение назад исходило от этой большой ладони, согревая пушистого зверька, исчезло, сменившись ледяным холодом.

Чик, чик — ножницы Палряна отрезали длинные пряди волос.

— Стриги красиво. Красиво! Вот здесь неровно!

— Я только длину убрал и начал делить на секции, ясно? Если не шаришь — не лезь под руку и отойди.

Палрян, огрызнувшись на придирки Кумихо, продолжил работу с предельным вниманием. Кумихо повернулась к Малышу-Токкэби, который с самого начала сидел, сжавшись, как провинившийся, и не сводил виноватого взгляда с Рю Довона.

— Ккэби-я. А что такое «не шаришь»?

— ...Я тоже не особо знаю, — пробормотал тот с несвойственной ему робостью.

Вслед за ним притихла и Кумихо, лишь изредка бросая взгляды на Рю Довона, чье лицо было пугающе бледным.

Довон сидел неподвижно, безропотно отдавшись в руки Палряна. На самом деле, он сам был тем, кто первым попросил подстричь его. Пак Чжину, утихомирив Кумихо, которая вопила, что Довон вот-вот упадет в обморок, подал знак Палряну. Довон молча позволил надеть на себя накидку, но на вопрос о желаемом стиле так и не ответил.

Ему нужно было убежище для мыслей.

Как только он услышал, что Чха Минхёка утащили на Поле Наказаний, перед глазами всё побелело. Тревога достигла своего пика. Дыхание участилось, а в горле пересохло, словно к нему вернулись давно забытые приступы паники.

Но как бы он ни изводил себя, у него, только что ставшего Чхасой, не было и крупицы власти. Голоса Токкэби, суетящихся рядом, превращались в тяжелые предметы, которые буквально придавливали его к земле. Это было ужасающее чувство бессилия.

Хватка Пак Чжину на его плече, их разговоры между собой, звук лезвий… все чувства притупились. Он не хотел об этом думать, но в памяти всплыла его собственная предсмертная записка.

«Если нам суждено, мы встретимся снова. И я, наверное… буду жить только ожиданием этого дня. И тогда… протяните мне руку первым, хён. Это моя последняя и самая эгоистичная просьба».

Рю Довон яростно стирал следы крови Чха Минхёка, боясь, что они останутся таким же клеймом, как и его записка. Он знал: записка — это лишь след прошлого. Но то, как сердце Чха Минхёка, должно быть, разлетелось вдребезги после её прочтения, пронзило Довона насквозь.

Ему хотелось спросить: «Почему ты идешь на такие жертвы ради меня? Кто я для тебя такой?»

«Лучше бы ты проигнорировал мою эгоистичную просьбу. Мне следовало первому признаться, что ты мне нравишься, жалко цепляться за тебя и плакать. Тогда бы я хотя бы попытался бороться, ставя на кон свою никчемную жизнь».

«Я бессилен и могу только ждать. Говорят, это ради тебя. Но от того, что я ничего не могу сделать, мне невыносимо. Почему твоя преданность настолько безрассудна? Почему ты доводишь меня до такого состояния?»

— ...Довон-чхаса. Довон-сси?

Голос Пак Чжину мягко проник в вакуум его мыслей. Взгляд Довона постепенно сфокусировался.

— Стрижка готова. Как вам?

Довон посмотрел не в зеркало, а на самого Пак Чжину. Прическа не имела значения. Его взгляд замер на форме и на поясе, расшитом синими нитями. В памяти всплыли дни, когда он гадал, какой пояс носит Чха Минхёк.

В этот момент в душе Рю Довона вспыхнула яростная амбиция — он захотел получить пояс выше рангом, чем у Пак Чжину. Если он не может быть равным Чха Минхёку, то должен хотя бы подняться достаточно высоко, чтобы иметь право защищать его. Титул «преемника Командира Жнецов» перестал быть навязанным ярлыком — теперь это стало его неистовой целью.

Довон опустил взгляд на зеркало. В отражении замер бледный мужчина с бесстрастным лицом. Короткие волосы, едва прикрывающие затылок, легко колыхнулись.

— Очень красиво. Спасибо. Вы проделали большую работу.

— Вы... вы в порядке? — осторожно спросил Палрян, держа в руках ножницы и губку.

Довон пожал плечами.

— Конечно. Всё хорошо. Ах, я должен заплатить...

— Нет-нет! Я не возьму денег! Вместо этого... пообещайте, что и впредь будете стричься только у меня, хорошо?

Довон улыбнулся.

— Хорошо. Полагаюсь на вас.

— Да... Хи-хи.

Палрян радовался так искренне, что его щеки покраснели. Кумихо, с недовольством наблюдавшая за этой сценой, со злостью пнула камень.

— Если бы подстригли еще короче, было бы красивее. Я же видела тебя с короткой стрижкой. Зализанной такой.

— А... вы про помаду?

— Ага.

— В следующий раз попрошу Палрян-нима сделать именно так.

Палрян запрыгал на месте:

— Я! Я мастер помады! Даже если на голове три волосины, я уложу их так, что будет казаться целая копна! А у Довон-чхаса такие густые волосы, можно делать что угодно!

Пак Чжину внимательно наблюдал за Рю Довоном. Еще минуту назад тот выглядел потерянным, но теперь к нему вернулась его обычная уверенность.

«Что это? Какая сила вытащила его со дна?» — Чжину щурился, глядя на приближающегося Довона. В нем чувствовалась совсем иная аура. Стальная воля.

— Чжину-чхаса-ним.

Довон больше не колебался. Пак Чжину уже знал, что он скажет.

— Мне нужно увидеть Командира Жнецов.

Пак Чжину, вспомнив о Сон Джэгюне, с которым должен был встретиться, щелкнул пальцами.

✧✧✧

Кё Субок молча курил одну сигарету за другой с того момента, как Ли Чонъюн положил перед ним приказ о дисциплинарном взыскании Чха Минхёка. Пепельница была забита окурками. Ли Чонъюн не торопил его.

Спустя время Кё Субок нервно схватился за голову, массируя виски рукой с зажатой сигаретой.

— Вы расстроены? — тихо спросил Ли Чонъюн.

— А похоже на то? — голос Кё Субока был глухим.

— На мой взгляд — да. Ах, осторожно, пепел упадет.

Кё Субок вздохнул и затушил сигарету.

— Командир Стратегов всё еще в Зале Суда?

— Да. Приговор вынесен, но остались формальности.

Кё Субок откинулся на спинку дивана, уставившись на приказ. Ли Чонъюн пытался скрыть удивление: видеть всегда холодного Кё Субока в таком состоянии было странно. Насколько же крепка их дружба с Чха Минхёком?

— Похоже, вы очень переживаете за Командира Воинов.

— Неужели мне больше не о ком беспокоиться, кроме как об этом идиоте? — усмехнулся Субок. — Это не беспокойство. Скорее, я просто достиг стадии просветления.

Кё Субок подошел к окну и распахнул его, выпуская табачный дым. Ли Чонъюн молча смотрел на его невысокую фигуру. Весь отдел управления в Буксане работал идеально только благодаря Кё Субоку — его харизме и ледяной решительности. Этот человек никогда не допускал ошибок. И лишь когда дело касалось Чха Минхёка, он терял самообладание.

— Не принимайте так близко к сердцу. Командир Воинов справится. Нет никого с такой жаждой жизни, как у него.

Ответа не последовало. Ли Чонъюн смотрел на спину Кё Субока, в стеклах очков которого отражалось зимнее солнце.

Спустя долгое время Кё Субок с тихим вздохом наконец заговорил:

— ...Говорят, Командир Воинов ранил вас мечом. Вы в порядке?

Услышав вопрос, Ли Чонъюн коснулся плеча, куда когда-то пришёлся удар Чха Минхёка, и на его губах заиграла едва заметная горькая усмешка.

— К счастью, всё затянулось, даже шрама не осталось.

Когда-то Чонъюн сказал, рассуждая о неизбежном повышении: «Мы все лишь запасные части на случай непредвиденных обстоятельств». И он не лгал. Даже когда клинок Минхёка пронзил его плечо, а жар раскалённой стали заставил плоть обуглиться, принося невыносимую, пульсирующую боль, которая долго не утихала даже после исцеления, Ли Чонъюн остался верен своему мнению. И доказательство тому чёрным по белому было прописано в официальном указе.

«Смотрите, Командир Воинов. В конце концов, я оказался прав».

Пятидневное пребывание на Поле Наказаний — это лишь показательная порка для отвода глаз. Истинная же цель суда — заложить фундамент для того, чтобы посадить Чха Минхёка на трон Второго Ада. Звание «ответственного лица» — лишь игра слов.

Повышение по службе не только укрепляло существующий порядок, заставляя шестерёнки системы вращаться быстрее, но и давало силу для его поддержания. Если бы речь шла только об Ли Чонъюне, это можно было бы списать на внутренние дела Жнецов. Однако две столь крупные перестановки подряд — Чонъюна и Минхёка — означали нечто большее: Царь Ёнчхон решил отойти от единоличного правления, создавая разветвлённую систему с чётким разделением полномочий. Скрытый смысл слова «повышение» оказался куда сложнее, чем казалось на первый взгляд. И Кё Субок, конечно же, не мог этого не понимать.

Кё Субок был тем человеком, через чьи руки проходило больше всего документов как в Мире Живых, так и в Мире Мёртвых. Каждое событие, каждая мелочь фиксировались в отчётах, и даже самая пустяковая просьба должна была быть подана в письменном виде по строго установленному образцу. А значит, грядущие потрясения и реформы лягут на плечи его ведомства тяжким грузом бесконечной бумажной волокиты. Как главе управления, ему было от чего схватиться за голову.

Однако Ли Чонъюну казалось, что Субока сейчас беспокоит вовсе не объём предстоящей работы, а нечто иное.

— Господин управляющий? — негромко позвал Чонъюн.

Кё Субок ещё какое-то время неподвижно стоял у окна, вглядываясь в серое небо, прежде чем вернуться в кресло. Взгляд за стеклами его очков, когда он наконец развернул свиток с указом, стал более собранным и холодным. Чонъюн не сводил глаз с его пальцев, прижимавших край бумаги к столу.

Быстро пробежав глазами текст, Субок откинулся на спинку кресла.

— В указе нет чётких указаний относительно вашего продвижения, Командир Жнецов.

— У одного из Судей помутился рассудок, но двое других всё ещё крепко держат власть в руках, так что у нас есть запас времени. И это время я намерен потратить на обучение нового сотрудника.

— О перерождении Ильчхона не было ни слова?

Трёх высших Жнецов — Самчхаса — олицетворяли небо усопших и звались Ильчхон (Солнце), Вольчхон (Луна) и Чичхон (Земля). Место, которое должен был занять Ли Чонъюн, принадлежало Ильчхону — воплощению палящего солнца. Именно он должен был первым освещать души своим светом, как только те вступали в Зал Суда.

— Пока распоряжений не поступало, — коротко ответил Чонъюн.

Кё Субок медленно кивнул.

— Понятно. Что ж, Командир Воинов сейчас, должно быть, уже вовсю горит в адском пламени... И поделом. Туда этому мерзавцу и дорога. Трижды сдохнуть — и то мало будет.

Его слова были полны яда. Казалось, Субок воспринял выходку Минхёка куда болезненнее, чем сам Ли Чонъюн, чьё плечо пострадало от клинка. «Их дружба — то еще испытание», — подумал Чонъюн и спокойно отпил остывший чай.

— Как вы видели в приложении к документам, церемония повышения Командира Воинов состоится сразу после того, как он покинет Поле Наказаний.

— И за какие такие заслуги мы должны устраивать праздник парню, только что вернувшемуся с каторги? — проворчал Субок, ведя себя так, будто речь шла о несносном родственнике.

Ли Чонъюн не сдержал смешка.

— Это процедура, и её нельзя игнорировать.

Чонъюн поставил чашку на стол и достал Зеркало Кармы, собираясь уходить.

— Оно вибрирует уже довольно долго. Что-то срочное?

Обычно Кё Субок не лез в чужие дела и мог часами игнорировать чужие вызовы, так что его вопрос был неожиданным. Чонъюн мельком подумал, что сегодня управляющий ведёт себя непривычно — то ли из-за важности момента, то ли предчувствуя нечто из ряда вон выходящее.

Тонкие пальцы Чонъюна привычным жестом затянули завязки шляпы-кат. Он одарил собеседника той самой безупречной улыбкой, от которой в своё время теряли голову тысячи Душ.

— Наш новый Чхаса настойчиво ищет встречи со мной. Видимо, у него появилось какое-то крайне важное дело.

— Что ж, тогда вам стоит поспешить.

— Разумеется. Всего доброго.

Ли Чонъюн отвесил лёгкий поклон. К этому времени густой туман уже сполз с вершин, скрывая очертания гор.

Когда Чонъюн, попрощавшись с персоналом, вышел на крыльцо, Рю Довон уже ждал его. В новом облике — с коротко остриженными волосами и в измятых одеждах Жнеца — он казался чужим в этом молочно-белом мареве, которое скрыло даже указатель к выходу. Весь мир вокруг превратился в одно сплошное белое пятно.

— Решили продемонстрировать свои способности в честь повышения? — спросил Ли Чонъюн, щурясь от белизны тумана.

Довон ответил безупречным поклоном.

— Приветствую Командира Жнецов. Рю Довон, недавно получивший чин Чхасы.

Чонъюн окинул его изучающим взглядом. Лицо Довона осунулось, в глазах застыл холодный блеск. Казалось бы, новая стрижка должна была вернуть ему тот актёрский шарм, что был у него при жизни, но от прежней наивности и мягкости не осталось и следа. Даже в мятой форме Довон выглядел собранным и опасным, как обнажённый клинок.

«Весьма недурно», — отметил про себя Чонъюн. Результат его удовлетворил.

— Хм, выглядит впечатляюще. Слышал, ваша церемония прошла весьма... шумно.

— ...Это был любопытный опыт. Рад видеть вас, Командир.

— Взаимно. Кстати, говорят, ваше воплощение прошло под аккомпанемент невообразимого грохота. Как вы себя чувствуете после этого незабываемого испытания?

— ...Думаю, я справился неплохо.

— Путь к званию Чхаса тернист, всякое случается. Но для вас, Довон-чхаса, пройти через огонь, воду и медные трубы будет только полезно.

Довон плотно сжал губы. Ему не составило труда понять подтекст. Если бы память не вернулась к нему, он бы лишь недоумённо нахмурился, пытаясь расшифровать эту туманную манеру речи.

Ли Чонъюн намекал на отчаянные, но в итоге оказавшиеся напрасными усилия Чха Минхёка, который из кожи вон лез, лишь бы смерть Довона не была столь мучительной. Если бы всё пошло по плану Минхёка, Довон сейчас был бы лишь «блатным» протеже, на которого все тыкали бы пальцем, считая его бездарным выскочкой, выехавшим за счёт связей.

«Хорошо, значит».

Да что в этом хорошего? Довону было плевать на чужое мнение — он привык к косым взглядам ещё при жизни. Какая разница, кем его считают? Это уберегло бы Минхёка?

Но он понимал: вернись он в прошлое, к своим старым страхам и одержимости временем, он наверняка снова совершил бы ту же ошибку, заставив Минхёка страдать.

Отчаяние от осознания того, что время нельзя повернуть вспять, сейчас служило ему опорой. Он больше никогда не позволит Чха Минхёку пасть в бездну из-за него. Довон хранил молчание.

— Итак... Каково это — вернуть себе память?

Довон почувствовал, что Ли Чонъюн испытывает его. В этом вопросе крылось предупреждение: любая лишняя эмоция, любая тень слабости — и он лишится не только чина Чхасы, но и права стать преемником Командира. Если бы он хотел просто отмолчаться и прикинуться дурачком, он бы не стал вызывать Чонъюна на этот разговор. Сейчас Довон стоял на самой кромке пропасти, балансируя на чашах весов.

— А у этого события обязательно должно быть какое-то особое послевкусие?

Ли Чонъюн бросил на чашу весов ещё одну гирю.

— Должно. Иначе как я смогу простить тебе эту дерзость, если у тебя нет веских причин вести себя столь вызывающе?

Он кивнул в сторону плотной стены тумана, которой Довон окружил их.

— Пока ты носишь форму Чхасы, я не намерен закрывать глаза на то, что ты пытаешься давить на старшего по званию своей силой. Это тебе не в Жнецах числиться, тут правила другие.

— ...

— Рю Довон-чхаса. С чего вдруг такая агрессия? Ты ведь не из тех идиотов, чьи мозги расплавились после воплощения.

Странно, но перед Ли Чонъюном Довон не чувствовал привычного бессилия. Он прекрасно знал, что его Командир может в любой момент снова стереть ему память и разжаловать обратно в Жнецы, но отступать не собирался.

Был только один способ официально стать ближе к Чха Минхёку. Чтобы сократить пропасть между их рангами и получить право стоять рядом с ним с высоко поднятой головой, ему нужно было перешагнуть через ступень. Довон стремился к положению, в котором его слово действительно имело бы вес и могло помочь Минхёку. Он обязан был занять это место.

— Я выполню любое ваше поручение. Любое.

Ли Чонъюн сухо рассмеялся. Если бы Довон произнёс это с пылающим взором и пафосом героя, это вызвало бы лишь иронию. Но Довон стоял перед ним со своим обычным, пугающе спокойным видом.

— Я спрашивал о чувствах, а не о клятвах верности. Так чего же ты на самом деле хочешь? Надеюсь, твоя просьба не заставит меня в тебе разочароваться.

Довон невольно провёл рукой по волосам — он всё ещё не мог привыкнуть к их длине. Короткая чёлка скользнула по лбу, задевая ресницы.

Ш-ш-ш...

Густой туман начал медленно рассеиваться, открывая вид на окрестности. Чаша весов медленно качнулась в одну сторону. Ли Чонъюн наблюдал за тем, как за спиной Довона проступают контуры заброшенного мира.

— Простите, но мне нечего сказать о чувствах. Просто...

— Просто?

— ...Если ваше предложение сделать меня своим преемником всё ещё в силе...

Ледяной порыв ветра взметнул короткие пряди Довона и заставил завязки шляпы Чонъюна хлестнуть его по щеке. Довон поднял взгляд и прямо посмотрел в глаза своему начальнику:

— Дайте мне это место. Прямо сейчас.

Чаша весов окончательно склонилась на сторону Довона. На губах Ли Чонъюна заиграла предвкушающая, опасная улыбка.

Глава 8

— А-а-а-а-а!

— Убейте! Убейте меня!

— А-а-а-а! Смилуйтесь!

Поле Наказаний содрогалось от неистовых воплей. Стратеги, дежурившие здесь, плотно затыкали уши глиняными берушами. Без этой предосторожности человеческий разум просто не выдержал бы такой звуковой атаки, поэтому затычки, наряду со специальным защитным облачением, входили в обязательный комплект снаряжения.

Раньше за порядок на Поле Наказаний отвечали командированные из каждого Ада Стратеги при поддержке нескольких Жнецов. Однако с каждым годом поток Душ рос, и территория Поля расширялась, чтобы вместить всех грешников. В итоге рабочих рук стало не хватать, и сюда начали массово сгонять рядовых Жнецов.

Работа на Поле Наказаний считалась в Подземном мире самой «ленивой» в плане бюрократии, но при этом — самой изматывающей. Условия здесь были за гранью воображения: раскалённая почва, под которой бурлила лава, вечный смрад палёной плоти, летящие отовсюду огненные глыбы размером с валун и бесконечный, разрывающий перепонки хор страдальцев. Опытные Стратеги, закалённые веками службы, работали молча, привычно игнорируя хаос, но Жнецы, попавшие сюда в наказание, вечно слонялись с кислыми лицами, едва успевая уворачиваться от брызг магмы.

Однако сегодня на Поле высадился десант, совершенно не имеющий отношения к местному персоналу. Третий день подряд здесь дежурили элитные бойцы Ада. Позавчера сюда толпами валили Жнецы, вчера — Стратеги, а сегодня всё пространство заняли Воины. Место, которое все обычно обходили за версту, превратилось в арену для паломничества лишь потому, что здесь находился Чха Минхёк.

Как и подобает лучшим из лучших, Воины обходились без берушей. Они стойко переносили какофонию звуков и даже не морщились, когда лава прожигала их обувь. Все взгляды были прикованы к одной точке.

— Ох-хо... Ну и глубина там, — присвистнул один из бойцов, заглядывая в пропасть.

Там, в самом низу, на самом раскалённом нижнем ярусе, среди мечущихся грешников бежал их Командир.

— А-а-а! Пощады!

— Кхек, воздух... Дайте... воздуха!

В отличие от грешников, которые захлёбывались в волнах лавы и выли от боли, Чха Минхёк бежал молча. Он наступал босыми ногами прямо на бурлящее огненное месиво, и на его лице не отражалось ни тени страдания. Возможно, сказывалась закалка Одиннадцатого Ада, где выживали лишь сильнейшие, но главная причина его неуязвимости крылась в другом. Способность бежать сквозь пламя, не пролив ни капли пота, была частью силы, полученной от Владыки — существа, рождённого из огня. В каком-то смысле это наказание было для Минхёка читерством, но он продолжал бежать с таким нахально-невозмутимым видом, будто просто вышел на утреннюю пробежку.

Куда более важным и неловким обстоятельством было то, что его одежда давно сгорела. Минхёк бежал абсолютно нагим. Для Воинов, привыкших к совместным баням и суровому мужскому братству, нагота Командира не значила ничего, но вот для Стратегов, вынужденных по долгу службы наблюдать за процессом, всё было иначе. Им волей-неволей приходилось созерцать, как при каждом шаге Командира ритмично покачивается его весьма внушительное мужское достоинство.

— Простите... — робко начал пробегавший мимо Стратег, стараясь не смотреть вниз. — А Командир Воинов завтра тоже будет здесь бегать?

Квон Сунбом, с тоской взирающий на своего наставника, ответил со всей серьёзностью:

— Будет. Мы не знаем точного времени окончания срока, но моё чутьё подсказывает, что половина пути уже пройдена.

Услышав столь «высокотехнологичный» и интуитивный прогноз, Стратег на мгновение лишился дара речи.

— Вот как... Понятно. Слушайте, уважаемый Воин... Не сочтите за дерзость, но нельзя ли попросить вас подготовить форму для Командира к моменту его выхода? Ну, заранее?

Сунбом недовольно нахмурился:

— С чего вдруг такие странные просьбы?

— Ну, понимаете...

Бедолага-Стратег не решился сказать прямо: «Мы что, до самого конца должны пялиться на его хозяйство?» Души грешников никого не волновали — они виновны, пусть хоть наизнанку выворачиваются. Но Минхёк был фигурой иного масштаба.

Будь его орган поменьше, может, никто бы и не заметил, но этот гигант был виден даже с верхних ярусов. Стратег лишь хотел защитить невинность взоров своих коллег, но пылкий юноша-Воин расценил это как неуважение к Командиру.

— Да вы договаривайте! Что, наш Командир кажется вам непристойным?! — взревел Сунбом.

— Ну-у... Да. Ой! — чиновник в ужасе прикрыл рот ладонью, но было поздно. Воины, обладавшие феноменальным слухом, мгновенно обернулись на крик.

— Что?!

— Что ты сейчас вякнул?

— Я-то думал, этот Стратег парень неглупый, а он такую чушь несёт!

Воины сверлили его яростными взглядами. Несчастный Стратег начал пятиться, на ходу сжимая кулаки в жесте «Файтинг!» и выкрикивая подбадривания, лишь бы его не прибили на месте. Квон Сунбом проводил его гневным взглядом.

— И так тошно от того, что Командир там зазря ноги бьёт, так ещё и этот умник масло в огонь подливает! Форму ему приготовь! Совсем страх потеряли. Заместитель-ним, вас это совсем не злит? — с обидой в голосе спросил он у Сон Джэгюна.

Тот всё это время молча наблюдал за происходящим. Стерев капельки пота над верхней губой, Джэгюн философски заметил:

— Да у него самого, небось, корнишон в штанах. Вот он и завидует Минхёку, глядя на его мощный агрегат. Плюнь и забудь.

— Эх, не понимаю я этого. И Владыку не понимаю.

— Эй, Сунбом. Следи за языком, — Джэгюн опасливо огляделся, проверяя, не греет ли кто уши.

— Это всё потому, что вы не видели того судилища! У меня до сих пор сердце кровью обливается... Мы ведь не просто так оттуда сбежали, не в силах это слушать!

— Малец, рот закрой. И чтоб я больше ни слова о суде не слышал, понял? — строго осадил его Заместитель.

Сунбом обиженно выпятил губу. Он был одним из тех, кто сорвался из Зала Суда, не выдержав несправедливости, и Джэгюн ещё не успел сообщить им о новом назначении Минхёка. Сначала он хотел лично обсудить это с Командиром, как только те пять дней закончатся.

Если Минхёк станет правителем Второго Ада, пост Командира Воинов автоматически перейдёт к Джэгюну. Но тот, чьим жизненным кредо всегда было веселье, не горел желанием взваливать на себя такую ответственность. Между «командиром» и «заместителем» всего пара букв разницы, но в плане головной боли — целая пропасть.

Джэгюн хотел было спросить Минхёка, не поискать ли на эту роль кого-то более подходящего, кто умеет строить подчинённых, но, глядя на то, как тот самозабвенно нарезает круги по лаве, лишь тяжко вздохнул.

— А-а!

— Кхек!

В этот момент Минхёк лихо отвесил подзатыльник двум грешникам, вставшим у него на пути, и рванул дальше. Сбитые с ног Души тут же были растоптаны толпой других бегущих. Даже в Поле Наказаний он не терпел тех, кто мешал ему двигаться вперёд — похоже, характер этого парня не исправит даже титул Царя.

— Посмотрите на него... Совсем не меняется. Хлебом не корми — дай кому-нибудь шею намылить. Бежит без остановки, будто заведённый, — проворчал кто-то из бойцов.

— Горбатого могила исправит, — поддакнули другие.

— Эй, помните, как мы только стали Воинами? Командир ждал нас в Восьмом Аду с таким видом, будто сам был демоном.

— Ох, даже вспоминать не хочу. Стоило закончиться церемонии, как он погнал нас по кругу. Мы нарезали десятки миль по всем Адам. Пока Стратеги не спеша листали свои книжки, мы выплевывали лёгкие. Он даже заставил нас переходить реку Самдочхон вброд, наперегонки... Но ведь он тогда бежал вместе с нами, верно?

— А как же. Первым её пересёк. Представляю, как он сейчас кайфует. Для него пять дней — тьфу, пустяк. Вот Сунбом скоро тоже повысится и пойдёт бегать... Эй, ты чего опять?

Воины, весело травившие байки о прошлом, с недоумением посмотрели на младшего, у которого на глазах снова заблестели слёзы.

— Не могу больше! — выкрикнул Квон Сунбом, утирая лицо рукавом. Видимо, воспоминания о суде всё ещё жгли ему душу. — Я пойду туда! Буду бежать рядом! Нельзя оставлять Командира одного в этом... Ай!

Сон Джэгюн, не меняя позы, просто вытянул руку и отвесил парню увесистый подзатыльник — точно такой же, какой Минхёк только что выдал грешнику.

— За что?! — взвыл Сунбом, хватаясь за голову.

— За то, что идиот, — Джэгюн снова скрестил руки на груди. — Думаешь, Минхёк обрадуется, увидев тебя там?

— Но ведь...

— Никаких «но». От твоей беготни проку — ноль. Думаешь, те, кто здесь стоит, бегать не умеют? Все стоят и смотрят, и ты стой.

— ...Ну, если так подумать, то вы правы.

— Вот именно. Раз понял, что заслужил по шее, то поддерживай его молча, сердцем.

Сколько времени прошло в Мире Живых? Говорят, на суше часы летят быстрее, но точный коэффициент до сих пор не вычислен. Обычно считалось, что один земной день равен девяти или десяти дням в Аду, но если Врата между мирами искажались, разрыв мог увеличиться ещё на трое суток. Время — это концепция, созданная людьми и для людей.

Подземный же мир был подобен вечному течению реки, не знающей преград. Обитатели Ада, за исключением тех, кто работал «в поле» в Мире Живых, до сих пор измеряли циклы по древней двенадцатеричной системе, не слишком заботясь о точности. Со времён правления прошлого Владыки, Великого Ямы, здесь ценили не секунды, а естественный порядок вещей.

Даже самые любознательные Стратеги считали вычисление разницы во времени пустой забавой. А уж невежественные Воины, живущие инстинктами, и вовсе не утруждали себя математикой. Они лишь смутно догадывались: сколько бы времени ни прошло, оно всё равно когда-нибудь кончится.

Единственным исключением были те, кого изгоняли на Поле Наказаний. Согласно древнему закону, один день здесь приравнивался к пятидесяти дням в мире живых. И если применить эту формулу к приговору Чха Минхёка, то его пятидневный забег по лаве на суше превращался в долгие двести пятьдесят дней ожидания.

Именно так Поле Наказаний карало за грехи — отнимая не только силы, но и время.

Предыдущее десятилетнее изгнание в Доричхон не было официальной ссылкой на Поле Наказаний, поэтому тогда применялась обычная разница во времени между мирами. Теперь же, когда Чха Минхёк сполна вкушал все «прелести» этого места, закон вступал в силу во всей своей суровой полноте.

Разумеется, если бы дело не касалось Рю Довона, Минхёк упрямо вытерпел бы любой срок — хоть год, хоть столетие.

— А-а-а! Убейте-е! — истошный вопль очередного грешника прервал раздумья Сон Джэгюна.

Чха Минхёк всё так же ровно бежал внизу. Ни капли пота, безупречное, размеренное дыхание.

— Интересно, чем сейчас занят Довон-чхаса? — пробормотал Джэгюн, почесывая затылок.

С того самого дня он его не видел. Тогда, прождав Довона до глубокой ночи, Джэгюн столкнулся с Пак Чжину, который сообщил, что Командир Жнецов лично забрал юношу и волноваться не о чем. Услышав это, Джэгюн со спокойной душой отозвал людей и вернулся в Ад.

Здесь прошло всего несколько дней, но в Мире Живых, как он только что проверил через Зеркало Кармы, миновал уже добрый месяц. И за всё это время в Загробном мире не было ни единого слуха о том, что Довон вернулся в строй. Если мерить земными мерками, выходило, что за тридцать дней юноша ни разу не пересёк границу миров.

— Ай, ладно. Командир Жнецов сам разберётся.

— А? Вы о чём, Заместитель-ним?

— Тебе, Сунбом, знать не обязательно. Ох, думал, привыкну к этим воплям, но голова уже раскалывается.

Джэгюн принялся ковырять в ухе, решив, что на сегодня с него хватит и пора возвращаться.

— Здравствуйте. Вы ведь тот самый Чхаса, присланный в помощь?

— Да. Рад встрече.

Острое чутье Воина мгновенно отозвалось покалыванием на коже. Джэгюн замер, не вынимая пальца из уха, и медленно обернулся. Рядом со Стратегом, который недавно возмущался отсутствием одежды у Командира, стоял высокий, широкоплечий мужчина.

«Это ещё кто?..»

— Нам нужно первым делом убрать останки душ, растворившихся в лаве. Ой, погодите, ваше облачение... В таком виде туда нельзя, ткань просто сгорит. Наденьте вот этот защитный костюм.

— Нужно закрывать и голову?

— Да, желательно. И обязательно вставьте вот эти беруши.

— Благодарю.

Человек, который принимал из рук Стратега амуницию, был, если только у Джэгюна не начались галлюцинации, Рю Довоном. Несколько секунд Заместитель стоял неподвижно, пытаясь осознать увиденное, а затем его голова медленно, словно ржавый флюгер, повернулась в сторону нижнего яруса, где Минхёк как раз перепрыгивал через кучу завывающих грешников.

«Да что здесь... происходит?»

✧✧✧

— Ну и доля, чёрт бы её побрал... — в сотый раз выдохнул Чха Минхёк, рассеивая слова в раскалённом мареве.

Его судьба была не просто тяжёлой — она была ослепительно-извращённой. Минхёк был готов поспорить на что угодно: если попросить выйти того, чья жизнь была проклята сильнее, во всём Аду не найдётся ни одного смельчака. Ким Сокхо привык смиренно вопрошать небо: «За что мне всё это?», но Минхёк до самого конца стоял на своём: «Заткнись. Ты не прав, а я прав». Видимо, за такую упёртость жизнь и платила ему монетой, что была грязнее собачьего дерьма.

— Кхек!

Одним движением отшвырнув с пути шатающегося покойника, Минхёк выровнял дыхание в густом жаре.

Смешно, конечно, богу смерти рассуждать о превратностях судьбы и гороскопах, но в этой ситуации только вера в злой рок позволяла ему продолжать этот безумный марафон. Никто и представить не мог, сколько мыслей пронеслось в его голове, пока он нарезал круги по этому проклятому Полю.

Вначале, когда подчинённые провожали его на каторгу, он бежал молча и покорно. Побег был преступлением, и он был готов платить по счетам. Но на второй, на третий день, когда Поле Наказаний заполнилось зеваками, пришедшими поглазеть на него, вся его смиренная готовность к покаянию испарилась. Виной тому были разговоры, которые доносились сквозь вопли мучеников.

«Сразу видно — правая рука Владыки. Спеси столько же, сколько у самого Царя...»

«Говорят, от такой поздней любви и не такие безумства творят».

«Это правда, что этот сумасшедший обнажил меч против самого Ёнчхона?»

«Ого! И как же он выжил? Всего пять дней в Поле Наказаний за такое?»

«Слыхали? Он упал на колени и заявил: "Я учился только у вас, так что считайте моё безумие вашим личным долгом!"»

«Боже мой. Командир Воинов всегда был наглецом, но чтобы настолько... У него явно нет инстинкта самосохранения».

Минхёку не хотелось слушать этот бред, но слух его не подводил. Несусветная чушь, родившаяся из чьих-то домыслов, за два дня успела пару раз облететь весь Загробный мир, обрастая всё более дикими подробностями. К третьему дню легенда гласила, что «Чха Минхёк в Зале Суда угрожал уничтожить возлюбленного Владыки, и разгневанный Ёнчхон лично вышвырнул его в лаву».

Если бы Минхёк мог, он бы засунул лопату земли в глотки этим сплетникам, которые в жизни ничего тяжелее кисточки не держали. Оправдываться было глупо, злиться во время бега — бесполезно, а давать повод для новых слухов скопившейся толпе не хотелось.

Поэтому он бежал с самым невозмутимым лицом, на которое был способен, прикидываясь, что ему абсолютно всё равно. А внутри него кипела ярость: «Какого чёрта они не обсуждают моё назначение правителем Второго Ада? Эти ублюдки слышат только то, что хотят слышать!» — Минхёк мысленно осыпал проклятиями всё и вся.

Само по себе наказание не было для него пыткой. Он привык адаптироваться к любой среде. К тому же сила, унаследованная от Владыки, делала его почти неуязвимым для жара. Для того, кто повелевал пламенем, бурлящая лава Поля Наказаний не слишком отличалась от привычной атмосферы Одиннадцатого Ада. Ну, душновато, ну, летит в лицо всякая дрянь... Подумаешь.

Постепенно вопли грешников начали казаться ему просто фоновым шумом. Но вот что он действительно не мог терпеть — так это тех, кто не умел бегать и путался под ногами. Минхёк без зазрения совести наступал прямо на спины полурасплавленных Душ.

В Поле Наказаний в основном попадали те, кто заставлял других проливать кровавые слёзы. Чем дольше они здесь находились, тем сильнее их тела сливались с лавой, превращаясь в бесформенные, обугленные куски мяса. У многих уже не было лиц, а ноги давно превратились в ошмётки, но боль не отпускала их, даже когда форма исчезала.

Место, где даже мёртвые крики не смолкают. Чха Минхёку было плевать, почему господин выбрал именно этот вид кары. Виноват — плати. Единственное, чего он по-настоящему желал, — чтобы эти чёртовы зрители наконец провалились в бездну.

— А-а-а-а!

— Уы-ы-ык!

— Голосистые какие, сил нет, — проворчал он.

Заметив очередного зазевавшегося покойника, Минхёк схватил его за шкирку и отшвырнул подальше.

Сегодня на него сверху пялились его же подчинённые. После Стратегов и Жнецов наконец-то появились родные лица. Если бы не официальный статус наказанного, он бы, пожалуй, даже помахал им рукой. Слушая, как Воины вверху травят байки и вспоминают его старые выходки, Минхёк невольно усмехнулся на бегу.

«Идиоты. Конечно, я вас гонял. С такой хилой дыхалкой в Воинах делать нечего».

Честно говоря, он уже потерял счёт времени. День, когда приходили Стратеги — первый. День со слухами от Жнецов — второй. Сегодняшний визит подчинённых — третий. Он вел счёт лишь примерно. Минхёк не столько хотел поскорее выбраться, сколько пытался следовать наставлению господина: чтобы расставить приоритеты, нужно хотя бы примерно понимать, сколько времени у него осталось.

Большинство правителей, которых он видел, были лентяями, утопающими в роскоши, и он совершенно не представлял, что именно должен делать глава целого круга Ада.

Тот же Чхоган, бывший Царь Второго Ада, всякий раз, когда Минхёк заходил по делам в Зал Суда, развлекался тем, что ловил удочкой Души, упавшие в Самдочхон. Поймает, отцепит крючок, выкинет обратно и хохочет. Глядя на него, Минхёк всегда думал: «Кем угодно стану, только не таким придурком».

На посту Командира Воинов всё шло само собой, а тут — целая территория, ответственность за которую свалилась как снег на голову. Это казалось каким-то нереальным сном. Впрочем, реальность в виде лавы под ногами быстро приземляла, но как избавиться от этого гнетущего чувства неопределённости?

— Эх, плевать.

Будь что будет. Разве он когда-нибудь жил по плану? Он будет просто двигаться вперёд, а дела сами подтянутся. Он со всем справится, он это знал. Со временем всё встанет на свои места.

В такие моменты простой характер был благословением. Минхёк внимательно слушал разговоры Воинов наверху, а в голове уже набрасывал список дел, которые нужно сделать первым делом после выхода.

С того момента, как он попал сюда, его взор не знал покоя: повсюду брызги лавы, мечущиеся тени, тающие плотские формы и густое марево, поднимающееся к небесам...

— ...

Он пытался не поддаваться эмоциям, но иногда накатывало. Стоило цвету лавы под ногами стать чуть более густым, напоминающим кровь, как перед глазами всплывала сцена в доме: Рю Довон, бледный и неподвижный на смятых простынях.

Все приходили на него посмотреть. Все, кроме Довона. Минхёк никогда не просил его об этом, напротив — он всей душой желал, чтобы тот держался от этого места как можно дальше. И всё же то, что Довона не было среди толпы, вызывало у него тревогу. Раз Джэгюн здесь, значит, Ли Чонъюн, этот хитрый лис, всё-таки прибрал Довона к рукам.

«Если этот ублюдок его забрал, то наверняка гоняет и в хвост и в гриву… Моему Довону нельзя так надрываться…»

Он держался из последних сил, но стоило лишь раз мелькнуть мысли о Рю Довоне, как внутри, точно прорвав плотину, вскипело неуправляемое желание. Хотелось видеть его. Увидеть. Просто невыносимо, до боли увидеть. Если бы Чха Минхёку предложили сделку: один месяц в Поле Наказаний за пять минут свидания — он бы, не раздумывая, сам предложил год. А то и больше.

Будь это возможно, он бы сотворил из пламени призрачный образ Довона и повесил его над самой пропастью, лишь бы смотреть не отрываясь. Минхёк бросил короткий взгляд на крутой склон и резко, почти грубо, откинул назад пропитанные жаром волосы.

«Нет. Не смей. Не думай о нём. Станет только хуже».

Тоска — коварная штука: чем чаще даёшь ей волю, тем тяжелее она оседает на плечах. Нужно потерпеть ещё несколько дней, и тогда они смогут быть вместе, не разлучаясь ни на миг. Нечего разводить сырость. Он не имеет права давать слабину сейчас, когда вот-вот официально примет на себя ответственность за целый Ад. Для Командира Воинов — а в будущем и Правителя — так позорно терять лицо из-за сердечных мук просто непозволительно.

Раньше Минхёк привык сначала действовать, а потом думать, но теперь ему предстояло стать опорой для тысяч подчинённых, их живым примером. Раз уж на него надели эту невидимую корону, он обязан вести себя соответственно. Нельзя позволять окружающим видеть в себе уязвимость. Не зря же он столько дней пропускал мимо ушей ядовитые сплетни.

«И всё же… так хочется спросить его. Эй, ты как там? Небось, тоже по мне скуча… Нет, забудь».

Минхёк раз за разом прокручивал в памяти те крошечные крупицы времени, когда они были вместе. Рю Довон, привыкший к прицелам камер и чужим взглядам, мастерски умевший прятать истинное «я» за безупречной маской, только с ним — с ним одним! — был по-настоящему искренен. Только ему шептал слова любви. Наверняка Довон, встретив его, первым делом заглянет в глаза и спросит: «Неужели вы по мне совсем не скучали?»

«А-а, чёрт. С ума сойти можно. Скучаю так, что сдохнуть готов. Соберись, тряпка».

Минхёк тряхнул головой и прибавил ходу. Он бежал, пытаясь превратить изнурительный кросс в подобие медитации: когда тело работает на пределе, разум должен затихать.

— Фу-у-у-ух.

Он выдохнул максимально длинно, выталкивая из лёгких жар вместе с образом любимого лица. Огромный огненный шар сорвался со стены и задел его обнажённое плечо, рассыпаясь искрами по напряжённым мышцам спины, но Минхёк даже не вздрогнул, продолжая свой бег.

Сколько времени утекло?

В какой-то момент он почувствовал, как по коже скользнуло нечто прохладное, почти невесомое. Кто-то плавно поравнялся с ним. Минхёк, до этого смотревший лишь перед собой, скосил глаза.

«Это ещё кто? Жнец?»

Насколько он знал, на Поле Наказаний обычно ссылали Жнецов-неудачников: тех, кто без спроса баловался с Линией смерти или окончательно распустил дисциплину. В былые времена встречались и добровольцы, но по мере того, как Души становились всё более скверными, а работа — адски тяжёлой, поток желающих иссяк.

На нижнем ярусе, у самого истока лавы, работы было в разы больше, чем наверху. Здесь Души грешников напоминали бесформенное месиво, и даже опытные Стратеги предпочитали дожидаться, пока они окончательно развеются в огне, прежде чем спускаться для зачистки.

Наверху снова поднялся какой-то шум — видать, готовилась новая партия «помощников». Минхёк внимательно следил за тем, кто спустился первым. Фигура была облачена в специальный защитный костюм: он был гораздо уже традиционного халата, зато закрывал всё тело от макушки до пят.

Капюшон, напоминающий длинный птичий клюв, защищал лицо от брызг магмы, а на ногах красовались тяжёлые чёрные боты. В этом бесформенном тёмном мешке, парящем над землёй с длинным зажимом в руках, незнакомец до жути напоминал западного демона с косой.

«С чего бы это я так на него засмотрелся?»

Наверное, потому что этот странник появился сразу после мыслей о Довоне. Неужели жизнь решила подбросить ему сцену из дешёвой дорамы? Рост вроде похож… Но нет, Довону здесь не место. Если он действительно осмелился прийти сюда после того барьера, который Минхёк возвёл вокруг дома, то по возвращении его по всем законам чести следует хорошенько отшлепать.

— Галлюцинации начались, не иначе, — прохрипел Минхёк.

Он протёр глаза и с подозрением уставился на второго Жнеца, что пристроился рядом с первым. Они о чём-то шептались, и тот, первый, лишь молча кивал в ответ. Выглядело это крайне подозрительно, но Минхёк решил усилием воли выкинуть незнакомца из головы.

«Только-только успокоился, и опять началось… После воплощения он наверняка чувствует голод. А ведь он и человеком-то ел как птичка, вряд ли сейчас о себе заботится».

Тем временем сверху спустилась остальная орава. Они принялись за работу, стараясь не путаться под ногами у бегущего Командира.

— А-а-а-а!

— Кхек!

Скучать не приходилось. Один из Жнецов, зазевавшись, растянулся на земле прямо перед Минхёком, и тот легко перемахнул через него. «Работает как мешок с костями. С такой сноровкой ему повышения не видать до скончания веков», — Минхёк мысленно сплюнул.

В то же время его взгляд невольно возвращался к тому первому Жнецу. Тот действовал методично: аккуратно, шаг за шагом, отделял зажимом прикипевшую к камням плоть грешников, складывал её в мешок и лишь после идеальной зачистки участка двигался дальше. Вот это правильный подход: от краев к центру, без суеты и лишних движений.

Когда Минхёк завершил очередной круг и снова оказался рядом, незнакомец всё так же сосредоточенно соскребал останки. Его мешок был уже почти полон.

— Уа-а-а-а! — ошмётки плоти в зажиме завыли так, будто у них внезапно отросли рты.

Минхёк невольно задался вопросом: плотно ли у этого парня сидят беруши? Странная для него забота о постороннем. То ли его радовало присутствие хоть одного адекватного работника в этом аду, то ли этот Жнец выделялся на фоне остальных каким-то особенным, знакомым изяществом движений.

Размышлять было некогда. Минхёк набрал воздуха и мощным ударом наотмашь отшвырнул с пути воющего покойника.

✧✧✧

День четвёртый. Сегодня Ким Сокхо, которого не было видно всё это время, наконец соизволил явиться вместе с Сон Джэгюном.

— ...Как думаешь, с генералом Чха всё будет в порядке?

— Хм-м. Как по мне, он не просто в порядке, он выглядит чертовски круто...

Минхёк, продолжая свой бег, отчётливо слышал их перепалку. Тот Жнец в чёрном костюме снова был здесь. Он по-прежнему работал в одиночку, игнорируя остальных бездельников, и методично отдирал куски плоти от раскалённого пола.

«Других, что ли, уволили за профнепригодность?» Сегодня этот парень был ещё более дотошным: проверял вчерашние участки, подчищая малейшие изъяны.

Для рядового Жнеца он был слишком хорош. Может, какой-то опытный Стратег? Или даже Чхаса? Чувствуя на себе пристальный взгляд Минхёка, незнакомец вёл себя предельно осторожно, стараясь не провоцировать его и не попадаться под ноги. Чуть позже спустились те вчерашние недотёпы, подхватили туго набитые мешки и потащили их наверх.

— Кстати, когда Минхёк заканчивает?

— Завтра. Ах да, Заместитель-ним… Насчёт церемонии назначения генерала Чха Правителем Ада… Кажется, её решат провести позже. Видите ли, в нынешнем виде он… Погодите-ка.

Ким Сокхо, заглянувший вниз, вдруг осекся и с нескрываемым ужасом воззрился на Джэгюна.

— По-послушайте, Заместитель-ним… Неужели никто не догадался передать генералу Чха защитный костюм?..

— А. Ну да. Да он всё равно бы его содрал через минуту — скажет, что тесно и дышать мешает.

— Да при чём тут «тесно»! Он же… он же совсем голый!..

Глаза Сокхо задрожали. Мысль о том, что весь Загробный мир созерцает это зрелище, приводила его в ужас. Джэгюн же лишь зычно расхохотался.

— Да бросьте вы! Мы же тут все мужики, что мы там не видели? Наслаждайтесь моментом, когда ещё увидите нашего Командира в такой первозданной красе.

— Лично я бы предпочёл этого не видеть… — пробормотал Стратег с выражением глубочайшего отвращения на лице.

— Всегда удивлялся, почему Стратеги такие стеснительные. Видать, это всё ваше пагубное влияние, Стратег Ким. Вы же с Минхёком почти как братья, чего тут кочевряжиться? Ха-ха-ха! Расслабьтесь!

— Мы «как» братья, но всё же не родные, — отрезал Сокхо, страдальчески морщась.

Минхёку было глубоко плевать на их споры о его наготе. Главное, что его внутренние часы не подвели: завтра срок истекает.

«Значит, остался всего один день».

Всего один день до встречи с Рю Довоном. В этом месте, где каждая секунда кажется вечностью, Минхёк не позволял себе ни минуты отдыха. Его мысли теперь были заняты не кодексом Второго Ада и не должностными инструкциями, а только им.

«Осталось меньше, чем уже пройдено!» Чёрт, от этой мысли хотелось запеть. Его ступни, истерзанные камнями и обжёванные лавой, распухшие и покрытые ранами, вдруг стали легкими, будто он исполнял победный танец.

Ким Сокхо с плохо скрываемым ужасом наблюдал за этим безумным «танцем с мечом», гадая, что творится в голове у его непутевого друга.

— С чего это он вдруг?

— Как по мне, так это похоже на радостный танец по случаю скорого освобождения. Надо бы сказать, чтобы форму приготовили... — отозвался Джегюн.

— И вы это разглядели? Ого. Я-то считал, что неплохо знаю генерала Чха, но мне до вас ещё расти и расти.

— Ха-ха! Ну, куда уж там. Мы с Минхёком столько вместе по полям сражений ползали, что у нас уговор: если один подохнет, другой его лично в землю закопает. А, ну... это я так, образно. Для красного словца.

Сравнение вышло пугающе реалистичным. Ким Сокхо давно привык к грубым манерам Владыки и Минхёка, но когда такой добродушный с виду великан, как Сон Джэгюн, с улыбкой выдавал подобные ужасы, по спине невольно пробегал холодок.

— Да уж, шуточки у вас... — Сокхо нервно кашлянул. — Кстати, а что это за Жнец там внизу?

Ким Сокхо только сейчас заметил фигуру, методично расчищающую путь, и подозвал пробегавшего мимо Стратега.

— Эй, давно этот Жнец здесь работает?

Тем временем Чха Минхёк, чей слух был острее бритвы, жадно ловил каждое слово их беседы. Он мельком глянул на фигуру внизу, завязывающую очередной мешок, а затем снова вверх. «У них там что, глаз нет? С какого перепугу они называют его Жнецом?»

— Каким ещё Жнецом? — отозвался подчинённый Сокхо. — Это вовсе не Жнец.

Минхёк мысленно хмыкнул, решив, что даже этот «комок мышц» Джэгюн окончательно растерял сноровку.

— ...В смысле? — голос Ким Сокхо дрогнул. — Это что, какой-то Стратег, которого я не знаю?.. Погоди-ка.

— Ой, простите, Командир! Я так закрутился, что забыл подать отчёт. Этот господин — Чхаса, присланный вчера по рекомендации Командира Жнецов. Вообще-то он должен был отработать только вчерашнюю смену, но сегодня сам вызвался помочь. В наше время такая самоотверженность — большая редкость, мы ему очень благодарны!

Размеренный бег Чха Минхёка оборвался в ту же секунду. Едкий запах гари, въевшийся в ноздри, на мгновение исчез, вытесненный осознанием.

Значит, этот парень должен был уйти ещё вчера. Но остался. Сам. Добровольно вызвался пахать на нижнем ярусе, куда ни одна душа в здравом уме не спустится. Зачем? Ли Чонъюн никогда бы не оставил ценного сотрудника гнить здесь два дня подряд просто так.

В голове взвыла сирена. «Да ну нет... Неужели, чёрт возьми...»

Минхёк, чьи ступни едва касались поверхности лавы, резко замер, и его ноги тут же по щиколотку погрузились в вязкое огненное месиво. Он вскинул голову. Сон Джэгюн сидел на корточках наверху, глядя прямо на него.

Их взгляды встретились.

— Говори, — приказал Минхёк, хотя знал, что голос не долетит до вершины.

Но Джэгюн понял его по губам. Он указал пальцем на фигуру, как раз закидывающую мешок на плечо, и соединил большой и указательный пальцы в кольцо — знак «О’кей». Подтверждение. Контрольный выстрел.

Лицо Чха Минхёка, когда он медленно опустил голову, стало пугающе бледным.

— Кхы-ы-ык! У-у-у-а-а-а!

— Эй! — рявкнул он.

Вопль мученика, прозвучавший в этот миг, был безжалостно разрезан властным окриком. Но человек в защитном костюме даже не шелохнулся, продолжая спокойно складывать мешки.

— Ну всё, я так не могу. И зачем только Довон-чхаса сюда припёрся? У него же сейчас дел невпроворот!

Джэгюн явно решил добить Командира окончательной ясностью. Минхёк заскрежетал зубами так, что челюсти свело.

— Я ведь просто получил распоряжение... — оправдывался Стратег наверху.

— ...Неужели генерал Чха так усердно бегал только потому, что Довон-чхаса был рядом?

— Ой, Стратег Ким, не выдумывайте! — загоготал Джэгюн. — Минхёк только сейчас об этом узнал. Могу голову на отсечение дать.

Да. Узнал только что.

От абсурдности ситуации слова застревали в горле. Пока он, стиснув зубы, давил в себе неистовое желание увидеть любимого, пока бежал до изнеможения, лишь бы заглушить тоску... Довон был здесь. Больше суток он пахал в этой дыре, выполняя самую грязную работу в Аду, хотя вовсе не был обязан. От осознания этого внутри у Минхёка всё не просто закипало — там бушевал лесной пожар.

Но больше всего его бесило то, что он сам, Чха Минхёк, не узнал его сразу. Пропустил целый день, глядя в упор и не видя.

— Рю Довон! — выкрикнул он имя Жнеца, словно хотел выкусить его из тишины. — Эй! Ты что, оглох?!

Желваки на челюсти Минхёка заходили ходуном. Фигура Довона, стоявшего к нему спиной, замерла. Наверху послышалось, как Джэгюн, сокрушённо цокнув языком, поднялся на ноги.

— Сделайте вид, что не узнали меня, — прозвучал тихий ответ.

Довон медленно обернулся, не снимая мешка с плеча. Его лицо было полностью скрыто в тени глубокого капюшона-клюва, не разглядеть было даже контура подбородка. И всё же Минхёк был уверен — это он. Потому что накопившаяся внутри нежность и тоска рванули наружу, заставляя сердце биться о рёбра с такой силой, что дышать стало нечем. Бег на износ не мог сбить его дыхание, а эти несколько слов — смогли.

— Что ты сейчас сказал?

Все вокруг уже в курсе, а он просит «сделать вид». Это было так нелепо, что Минхёк не знал — злиться ему или смеяться. Ситуация была настолько сюрреалистичной, что его маска невозмутимости пошла трещинами.

— Эй!

— Остался всего день, — спокойно произнёс Довон.

— Что?!

— Пожалуйста, притворитесь, что не заметили. Всего один день. Вчера же у вас это отлично получилось.

— Да ты!..

Минхёк не выдержал и взревел так, что его голос перекрыл стоны тысяч грешников, многократно отразившись эхом от сводов. Напуганный Ким Сокхо и остальные Стратеги бросились было к краю обрыва, но Джэгюн ловко перехватил их и оттащил назад.

Это было странно.

Минхёк бредил встречей с Довоном — и это было чистой правдой. Он места себе не находил от беспокойства, зная, что Ли Чонъюн будет гонять новичка до седьмого пота, но успокаивал себя тем, что Довон парень способный, справится. Он медитировал, давил в себе эгоистичное желание сорваться с места, лишь бы не портить всё в последний момент.

Он даже во сне видел, как они встретятся и их связь станет ещё крепче. По идее, он должен был сейчас сиять от счастья, подкалывать этого упрямца, жаловаться, что сердце чуть не выпрыгнуло от неожиданности... Но вместо этого Минхёк был на грани настоящего безумства.

«Рекомендация Командира Жнецов, мать его... Они что, серьезно? Неужели кто-то верит, что он пришел сюда просто поработать? Да он здесь только из-за меня! Рю Довон по собственной воле влез в самое дерьмо Ада, чтобы просто быть поблизости, а я должен притворяться, что не вижу его?!»

«Довон-а... Ты стоишь прямо передо мной в этом жутком мешке, а я должен молчать?!»

— И это ты заявляешь мне в лицо?! Мне, который с ума сходил от тревоги за тебя?!

Взорвавшись, Минхёк рванул через толпу грешников, раскидывая их в стороны, словно щепки в бурном потоке. Довон не шелохнулся, когда Командир подлетел к нему и рывком развернул к себе.

— Ты хоть представляешь, как я за тебя боялся!

Крик снова улетел под своды. Минхёк тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, а ноздри трепетали от ярости. Он не мог просто успокоиться — его душа была изранена этим беспокойством.

Довон просто ждал. Он не пытался оправдываться, не спорил и не лез с утешениями. Он просто стоял в тишине, позволяя Минхёку выплеснуть всё до конца. Давая ему возможность прийти в себя самому.

Уперев руки в бока, Минхёк постепенно усмирил своё бешеное дыхание. Он с трудом сглотнул вязкую слюну. Наконец он мог смотреть Довону в глаза.

Если бы он видел его лицо... Если бы хоть кусочек кожи был открыт, может, внутри так бы не жгло. «Бля, бля, бля!» — в голове крутились одни ругательства.

— Ранен? Где болит? — голос Минхёка всё ещё вибрировал от гнева, но руки, которыми он начал лихорадочно ощупывать Довона, были бесконечно нежными.

Довон перехватил его ладонь, когда та сжала его левое предплечье, и мягко опустил её вниз.

— Со мной всё в порядке.

— Уходи отсюда. Немедленно. Здесь слишком опасно.

— ...

— Если ты пострадаешь, я окончательно слечу с катушек! Я с этого лиса Чонъюна шкуру спущу, так что не проси меня подыгрывать, а просто проваливай наверх. А лучше вообще — в Мир Живых, подальше отсюда.

— ...

— Ну же, иди!.. Слышишь?

Минхёк в отчаянии указывал наверх. Он не видел лица Довона под капюшоном, и это сводило его с ума. Ему нужно было, чтобы юноша был в безопасности — только тогда он сможет дотянуть этот срок до конца.

Он уже подумывал подхватить это упрямое создание на руки и лично забросить на верхний ярус. Минхёк мельком подумал, что из него вышел паршивый «старший возлюбленный» — ни капли выдержки. Он уже замахнулся, чтобы в шутку шлёпнуть Довона, заставляя того подчиниться, как вдруг...

Фьють!

— О чёрт!..

Минхёк среагировал мгновенно: он буквально вырвал Довона с места, прижимая к себе и закрывая своим телом. Довон, не ожидавший такой резкости, не успел напрячься и всем телом вжался в горячую кожу Минхёка.

Бам! Тр-рах!

Огромная огненная глыба, рухнувшая точь-в-точь туда, где только что стоял Довон, взорвалась, подняв волну лавы выше человеческого роста. Огненные брызги обдали их жаром.

— Вот видишь! Видишь, как тут, блин, «безопасно»! — Минхёк тыкал пальцем в сторону дымящейся воронки, как строгий воспитатель.

Но Довон даже не взглянул на огонь. Прижатый к груди Минхёка, он стянул защитную перчатку и осторожно коснулся ладонью его щеки. Вблизи стало видно, что шрам под глазом Командира стал ярче, а кожа вокруг была опалена летящими искрами.

— Вообще-то пострадал не я. И кто из нас за кого должен волноваться? — в голосе Довона послышались нотки той самой нежности, от которой у Минхёка подгибались колени.

Минхёк перехватил его руку и натянул перчатку обратно.

— Я всю жизнь прожил в боли, мне эти царапины — тьфу, пустой звук. Но ты... ты не я.

Он плевать хотел на свои шрамы. Он просто бесцеремонно всунул своё лицо под «клюв» капюшона Довона, вторгаясь в его личное пространство.

— Прости, что не узнал сразу. Это прозвучит как оправдание, но даже в ту минуту я думал только о тебе.

В самой глубине капюшона, затенённого, словно пещера, ярко вспыхнули голубые глаза. Они были единственным прохладным озером в этом пылающем мире, и сейчас по их зеркальной глади пробегала тревожная рябь.

— Слышишь, что я говорю? Послушайся. Уходи. Здесь по-настоящему опасно, не зря сюда никто не рискует спускаться, — прохрипел Чха Минхёк, указывая рукой наверх. Ярость в его голосе утихла, сменившись надтреснутыми, почти умоляющими нотками.

Рю Довон, всё ещё сжимая тяжёлый мешок, стоял неподвижно, словно врос в раскалённую почву. Затем он медленно заложил рабочий зажим за пояс, точно боевой клинок.

— Отойдём на пару слов, — коротко бросил он.

— Что?..

Довон перехватил огрубевшую ладонь Минхёка и потянул его за собой в слепую зону под крутым выступом скалы, куда не достигал взор наблюдателей сверху. Загнав Командира в этот тесный угол, Довон заставил его сесть и крепко перехватил его запястья, будто накладывая невидимые оковы.

— Долго говорить не получится. Слишком много лишних глаз.

Минхёк не стал напоминать, что здесь, внизу, они сейчас совсем одни. Его взгляд был прикован к лицу Довона.

— Ну? И что дальше?

— Я попросил притвориться, что вы меня не знаете, только потому, что путь сюда дался мне… непросто.

— В каком смысле «непросто»?

— Сейчас слишком долго объяснять. Я всё расскажу, когда вы выйдете, а пока — просто послушайте меня. Хоть раз.

Минхёка так и подрывало выругаться. «Слишком долго», «лишние глаза» — от этих тайн внутри всё горело. Какая такая причина заставила Довона так рисковать? Если это Ли Чонъюн заставил его так пахать, то, когда всё закончится, Минхёк лично проткнёт ему и второе плечо. А если виноват кто-то другой — тот не отделается легко. Чха Минхёк уже прикидывал, кому именно он переломает конечности, когда заметил, как нежно пальцы Довона коснулись его израненной голени, где плоть была содрана почти до кости.

— Ко мне вернулась память. Вся.

Глаза Минхёка вспыхнули. Довон ожидал бурной реакции, но Командир лишь молча протянул руку и стянул с него капюшон. Коротко остриженные волосы рассыпались по лбу Довона мягким каскадом. В зрачках Минхёка, только что обещавших смерть всему миру, теперь отражался только этот образ.

Довон накрыл ладонью свежую рану на его ноге и пристально посмотрел ему в глаза.

— С того самого мига, как я всё вспомнил, я только и делал, что боролся с желанием броситься к вам. Вы не знаете, но я поставил перед собой цель — стать тем, кто сможет стоять с вами в одном ряду. Для этого мне нужно было научиться терпению и самообладанию. Я позволял им гонять себя, как последнего пса, лишь бы закалить волю… Но пять дней здесь оказались слишком долгим сроком даже для меня.

— О-о…

— Те пять дней, о которых я знал, были другими. Для меня прошло бесчисленное множество дней в одиночестве, а для вас здесь время застыло. Это осознание… оно буквально убивало меня.

Лицо Чха Минхёка мгновенно разгладилось, став по-детски растерянным. Вся его спесь и гордость рухнули под весом этой искренней, неприкрытой любви.

— Я тоже хочу защищать вас.

Последние крупицы колючего раздражения рассыпались прахом.

Оказалось, Рю Довон вознамерился стать преемником Командира Жнецов только ради того, чтобы быть достойным своего Воина. У Минхёка перехватило дыхание. Могло ли существовать признание более трогательное? Его пальцы, заправлявшие прядь волос Довона за ухо, мелко дрожали, как листья на ветру. Довон прижался щекой к этой мозолистой ладони.

Этот парень с абсолютно спокойным лицом только что вдребезги разбил сердце опытного воина. «Я сейчас просто сдохну. Сдохну от того, что не могу умереть прямо сейчас от счастья». Кожа Довона под его ладонью была такой нежной, а внутри у Минхёка всё превратилось в труху — он даже не мог нормально пошевелить мышцами лица. Внезапно все физические страдания, которые он игнорировал эти дни, навалились разом: тело заныло, раны обожгло огнём. Настолько упоительным и болезненным было это признание.

— Я так скучал. Правда. И мне так больно видеть вас в таком состоянии, — прошептал Довон.

— ...

Большой палец Минхёка, судорожно дернувшись, огладил скулу юноши. Тот крепко зажмурился.

За всю свою долгую жизнь он ни дня не прожил в праздности. Он часто шутил перед подчиненными: «Смотрите внимательно: если голова дурная, ногам покоя не будет». Но за этой шуткой стоял кровавый пот и нечеловеческие усилия.

Он старался всегда. Когда стал личным стражем Принца, когда выживал в немыслимом хаосе мира людей, когда заслужил звание Командира Воинов и когда заботился о каждом своём солдате, не забывая ни единого имени.

Но любовь оказалась другой. На её фоне все прошлые подвиги казались детской забавой. Любовь была результатом труда, который требовал ежесекундно строить и тут же наблюдать, как всё рушится, чтобы начать сначала.

Чха Минхёку пришлось прикладывать неимоверные усилия, чтобы пережить даже крушение этой любви. Когда из-за него у Довона открылся Духовный Глаз, когда он пытался — и не смог — стереть его Линию смерти, когда они были вынуждены провести годы в разлуке.

Любовь превратила самовлюблённого и могущественного Минхёка в беспомощного труса. Вот какой пугающей она была. Но, не умея ничего, кроме как бороться, он продолжал стараться, даже когда падал, когда его плоть рвали на куски. Он знал: если упадет снова — поднимется, отстроит фундамент покрепче и будет защищать. До победного конца.

И вот теперь Рю Довон говорит, что заберет на себя часть его долга, что он сам будет стараться ещё сильнее, чтобы защитить Минхёка. О таком исходе Командир не смел и мечтать. Как… как этот парень может быть таким невероятным?

— ...А-а, я сейчас с ума сойду.

— Остальное обсудим, когда выйдете.

Довон мельком глянул на небо над головой Минхёка и вытянул руку в пустоту. Тотчас над его ладонью в перчатке начал сгущаться серый туман. В этом красном аду, пропитанном сухим жаром, вдруг запахло влагой, и облако размером с плечи Довона медленно поплыло вверх. Этот туманный щит, оказавшийся прочнее любого зонта, с шипением поглощал падающие сгустки пламени, рассыпаясь вокруг Минхёка мелкими, прохладными каплями. Пш-ш-ш… От тела Воина начал подниматься пар.

— ...Значит, мне всё-таки нужно притворяться ещё целый день? — простонал Минхёк. Как он мог спорить с Довоном, который собственноручно раскрыл над ним «зонт»?

— План почти провалился, но нужно хотя бы сделать вид, что мы соблюдаем правила. Мой начальник всё ещё наблюдает за мной через Зеркало. Так что — всего один день.

Минхёк закрыл лицо рукой.

— Ну и упрямец же ты… Клянусь, я впервые вижу человека, который так в открытую меня не слушается, но при этом я люблю его так сильно, что даже выругаться не могу.

Довон надел капюшон и поднялся.

— А я-то думал, вы меня сразу узнаете, как только я спущусь.

Минхёк неловко почесал затылок.

— Судя по тому, как ты начал припоминать старые обиды — память и вправду вернулась в полном объёме.

— Да. Оказалось, люди не меняются. Даже если они уже не совсем люди.

— И что… теперь, когда ты всё вспомнил, я для тебя выгляжу как-то иначе? Ну, по-новому?

Минхёк постарался спросить это как можно небрежнее. Словно это был пустяковый вопрос, не имеющий значения. Но Довон промолчал. Будто не хотел делиться сокровенным даже с теми, кто мог подслушивать их разговор. Минхёк не стал настаивать и первым прервал затянувшуюся тишину:

— Можешь не отвечать. Иди.

Он спрыгнул с тюка, на котором сидел, и вдруг замер, глядя на свои ноги. Кожа, до этого висевшая лохмотьями, чудесным образом разгладилась, раны затянулись, не оставив и следа.

«Надо же. Вот оно как».

Взгляд Минхёка, направленный на скрытую капюшоном фигуру, на мгновение потемнел от острого, неприкрытого вожделения.

— Я не скажу, что вы кажетесь мне «новым»… Скорее, я чувствовал вину перед вами, — донёсся до него тихий голос из-под маски. Это был запоздалый ответ.

Минхёк, стоя в самом сердце кипящего хаоса, обернулся к своему возлюбленному.

— Вечно ты находишь, из-за чего извиняться.

Довон смотрел на него — на то, как Минхёк вызывающе вскинул бровь и нарочно, с вызовом, медленно моргнул. Этот мужчина, стоящий вполоборота и ничуть не смущающийся своей наготы (и того факта, что его тело более чем красноречиво реагирует на близость партнёра), был тем, по кому Довон тосковал каждой клеткой своего естества. Для Минхёка прошло четыре дня, а для Довона — целых сто мучительных суток.

Поверит ли он, если сказать, сколько раз Довону приходилось сглатывать крики боли, которые были страшнее стонов грешников в этом Поле? Что он просто хотел прийти к нему честно, не используя уловок, как равный к равному.

Довону хотелось говорить с ним вечность. Но оставался ещё один день. Он достал спрятанный за тюками защитный костюм и буквально обернул им Минхёка, заставляя одеться.

— Я очень стараюсь ради нас. Постарайтесь и вы — потерпите всего сутки.

Грубая ткань самого плотного в Аду спецкостюма едва скрывала то, насколько сильно Минхёк был взбудоражен присутствием Довона. Командир проводил юношу жадным взглядом и хищно усмехнулся.

✧✧✧

Наступил пятый день на Поле Наказаний, который, казалось, не наступит никогда. Конечно, здесь не было солнца — лишь вечный багровый жар ада, — но Чха Минхёку чудилось, что стекающая лава сияет ярче любого светила. Он был в таком восторге, что вместо того, чтобы расшвыривать грешников, преграждавших путь, начал просто ловко их оббегать.

— А-а-а-а!

— Уы-ы-к!

Даже эти вопли теперь звучали для него как прекрасная музыка. Минхёк буквально приплясывал на бегу, и полы защитного костюма, который Довон лично на него надел, весело развевались по ветру.

Довон до последнего момента работал неподалёку, но, получив вызов через Зеркало, был вынужден подняться наверх. Уходя, он пообещал, что скоро вернётся за ним, на что Минхёк, не удержавшись, помахал ему рукой и прокричал: «Твой верный слуга будет ждать своего принца на белом коне!» Честно говоря, в порыве чувств он готов был даже рухнуть на одно колено, но вспомнил про «лишние глаза и уши» и сдержался.

Первым делом после выхода из этой дыры он планировал отправиться «домой». Вторым — начать целовать Довона прямо у калитки, пока у того не закончатся силы. А третьим… как только за ними закроется дверь, он собирался изучить каждый сантиметр тела своего возлюбленного, вдыхая его запах и касаясь самых сокровенных мест, которые тот всегда так тщательно скрывал.

Желание обладать им — жадно вбирать в себя, входить до самого конца, растворяться — было столь неистовым, что кожа на разгорячённом члене, трущемся о грубую ткань спецкостюма, зудела от возбуждения. Стоило лишь набросать в голове план предстоящей встречи, как внизу живота разлилась тягучая, тяжёлая истома. Чха Минхёк даже насвистывал, ничуть не смущаясь того, что эрекция мешала ему бежать. Каждое движение приносило ему почти болезненное удовольствие.

— ...

— ...

В отличие от воодушевлённого Минхёка, наблюдатели на верхнем ярусе хранили гробовое молчание. Первым тишину нарушил Ли Чонъюн.

— Довон-чхаса проделал колоссальную работу, — произнёс он, глядя вдаль.

Рю Довон, уже успевший сбросить защитную амуницию и переодеться в свежее облачение, привычным жестом откинул со лба рассыпавшиеся волосы.

— Благодарю вас, Командир, — негромко отозвался он.

— О нет. Благодарить вы должны не меня, а Владыку. В конце концов, именно он дал добро на это. Хотя, прежде всего, это заслуга самого Довон-чхасы — вы молча и стойко вынесли всё, что на вас взвалили. Это награда, которую вы завоевали сами. Хотя... — Чонъюн позволил себе тонкую усмешку, — если говорить честно, то главную награду, кажется, получил Командир Воинов.

Слушая ироничные замечания начальника, Довон лишь ниже опустил голову. Ли Чонъюн, заложив руки за спину, продолжал наблюдать за ним. Даже когда порыв обжигающего ветра швырнул им в лица горсть раскалённых искр, взорвавшихся перед глазами крошечными фейерверками, Довон и бровью не повёл.

— Ну и как? — спросил Чонъюн. — Каково это — встретить своего суженого после того, как тебя «гоняли аки пса»?

Значит, он слышал всё до последнего слова. Довон поднял взгляд.

Мысли невольно вернулись на пять дней назад. В тот день, когда Довон, едва узнав о приговоре Минхёку, бросился к Чонъюну требовать место его преемника. Ли Чонъюн тогда ответил ему со всей своей ледяной прямотой:

«Я прекрасно знаю, что Довон-чхаса не умеет лукавить. Что ж, давайте проверим, годитесь ли вы на роль моего наследника. Начнём с малого: сверка Реестров умерших и перерождений, свитков наказаний и актов уничтожения за последние пять лет по земному времени. Справитесь?»

Все эти документы хранились в Архиве Шестого Ада, а значит, нужно было спускаться в Загробный мир. Но ведь Минхёк, оставив Джэгюна на страже, запретил Довону даже приближаться к границе Ада. Можно ли нарушить этот приказ?

«Могу ли я спуститься в Шестой Ад?» — спросил тогда Довон.

«А кто-то в силах вам запретить? Даже если кто-то и пытался, ваш единственный начальник здесь — я», — Ли Чонъюн изобразил на лице недовольство, в его взгляде мелькнуло раздражение.

Довон лишь коротко кивнул.

«Нет, никто. Простите, я ошибся».

«У вас есть время до полуночи. И помните: время мы считаем по земным меркам».

«Я пришлю отчёт через Зеркало».

«Идите».

С этого и начался его изнурительный марафон. Оказавшись в Архиве, Довон в буквальном смысле зарылся в бумаги, сверяя строчку за строчкой до рези в глазах. Основную проверку уже провёл Командир Стратегов Ким Сокхо, так что ошибок быть не должно, но Довон не имел права пропустить ни единого символа — это была проверка его собственной выдержки.

Он работал под мерное тиканье часов — звук, который он прежде ненавидел всей душой, теперь служил ему метрономом. Довон плыл в океане свитков и отчётов. Сосредоточенность была такой глубокой, что он перестал слышать окружающий мир. В его реальности существовало только шелестящее скольжение бумаги под кончиками пальцев и ровный, безжалостный ритм секундной стрелки: тик-так, тик-так.

Когда он закрыл последнюю страницу Реестра Уничтожения, до полуночи оставалось ровно четыре минуты. Прежде чем осознать триумф, он схватил Зеркало Кармы.

«Проверка завершена. Расхождений не обнаружено». — отрапортовал он.

Только после этого его тело, сжатое в тугую пружину, обмякло от колоссальной усталости. Стопки проверенных документов на широком столе возвышались едва ли не в рост сидящего человека. И он одолел их всего за несколько часов.

Довон надеялся, что, выполнив задание в срок, он выкроит хотя бы мгновение, чтобы мельком увидеть край одежд Минхёка. Но следующим приказом Чонъюна было:

«Хорошая работа. Возвращайтесь».

Далее последовал новый этап: Довона поставили на заставу между мирами, где он должен был лично принимать Души у Жнецов и сверять их со списками перед отправкой в портал. Жизнь в Аду, как оказалось, была далека от романтики. Одно дело — самому сопровождать покойника, и совсем другое — координировать этот процесс с позиции лидера. Трудности накапливались одна за другой.

Глядя на работу со стороны, Довон начал замечать мелкие, досадные ошибки рядовых Жнецов, которые прежде ускользали от его внимания. Не раз он ловил себя на том, что повышает голос. В вопросах жизни и смерти, даже после самой смерти, не могло быть халатности: ошибка в одну букву в имени — и в Ад мог попасть тот, кому ещё не время.

И если Довон успевал вовремя развернуть Душу, попавшую туда по ошибке, всё заканчивалось лишь выговором Жнецу. Но если бы кто-то, кому не суждено умереть, пересёк Самдочхон  и предстал перед Судьями — последствия были бы необратимы. Всю эту ответственность годами нёс на себе Ли Чонъюн. Только теперь Довон до конца понял, почему его начальник всегда был столь холодным, придирчивым и беспощадным в делах. Этого не поймёшь, пока просто бегаешь по Миру Живых с поручениями.

Иногда Чонъюн появлялся лично. Он проверял работу Довона и при малейшем поводе устраивал ему жесточайший разнос прямо на глазах у подчинённых Жнецов и перепуганных мертвецов. Он ругал его за чужие ошибки, ругал просто так, доводя ситуацию до абсурда (Довон, конечно, не плакал, но давление было колоссальным). Это был урок дисциплины: Довон служил громоотводом, принимая на себя гнев Командира, чтобы остальные Жнецы даже помыслить не могли о небрежности. И Довон лишь смиренно повторял: «Виноват. Исправлюсь», становясь после этого ещё более требовательным к подчинённым.

Вскоре Довон стал главной темой всех пересудов. Ли Чонъюн искусно подливал масла в огонь, намеренно распуская слухи о том, что Рю Довон — его официальный преемник. Сплетни в Загробном мире разлетались быстрее пожара.

К концу недели самые болтливые договорились до того, что Довон уже чуть ли не завтра возглавит весь Архив и станет Верховным Судьёй. Старшие Жнецы, которые прежде позволяли себе насмешки за спиной Довона, теперь при встрече с ним бледнели и старались не поднимать глаз.

Поползли слухи, что Рю Довон — психопат пострашнее самого Чонъюна. Даже Ю Ханбёль, который раньше хвостиком бегал за Довоном, теперь обходил его за версту, словно они и не были друзьями в «прошлой жизни». Стоило Довону появиться рядом, как Ханбёль втягивал голову в плечи и на любой вопрос лишь мелко кланялся, повторяя: «Да, Чхаса-ним... Слушаюсь, Чхаса-ним». Довон отвечал ему лишь холодным кивком. У него просто не было сил на прежнюю теплоту, да и в его нынешнем положении любое проявление дружелюбия к старым знакомым тут же окрестили бы кумовством.

События сплелись в тугой узел: суд над Чха Минхёком, его ссылка в лаву, стремительное возвышение Довона и туманные перспективы самого Ли Чонъюна. Шокированные Жнецы в какой-то момент даже решились прийти к начальнику всей толпой.

«Что это за новости? Наш новичок — будущий Командир?» — гудели они.

«А как же вы? Что будет с вами?»

«Вас увольняют? Не может быть! Вы хоть и заносчивый тип, но работу свою знаете!»

«Нам должны были сказать об этом первым!»

Порядок вещей менялся на глазах. Ли Чонъюн собрал всех, кроме Довона, который в это время был на смене, и предельно чётко разъяснил ситуацию. Реакции были разными.

«Ох... А я ведь над ним так издевался на церемонии...» — Пак Чжину схватился за голову, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

«Я так и знала. У начальника в последнее время был слишком уж странный вид», — Ё Ынха лишь понимающе покачала головой, восхищаясь собственной прозорливостью.

«Хм...» — Пак Чжину погрузился в глубокие раздумья, скрестив руки на груди.

«И что нам теперь делать? Я хочу, чтобы вы дали нам чёткие инструкции», — деловито потребовал один из самых сообразительных Жнецов.

Никто не решился открыто протестовать. Довон заставил говорить о себе ещё в ранге простого Жнеца, его боевые навыки не уступали Воинам, а о его работоспособности на переправе Самдочхона слагали легенды. Его могли любить или ненавидеть, но в его праве на власть никто не сомневался.

«В настоящем ничего не изменится. Я не ухожу завтра, мне ещё многому нужно его научить. Я просто даю вам время свыкнуться с этой мыслью. Принимайте это как должное. Наша структура станет только крепче».

Пока Ли Чонъюн вёл эти беседы, Довон издалека наблюдал за тем, как очередная партия душ грузится на лайнер, отправляясь к Залу Суда. Только видя этот отлаженный механизм, он чувствовал мимолётное успокоение.

Он кожей чувствовал шёпот за своей спиной, даже если находился за сотни метров от сплетников. Но сейчас было не время для оправданий — официальное вступление в должность расставит всё по местам. С каждым новым испытанием Чонъюна Довон становился всё более чутким к деталям окружающего мира, но при этом пугающе бесстрастным к самому себе. Трансформация завершалась.

По прошествии трёх месяцев Ли Чонъюн стал поручать Довону ещё более изматывающие задачи. К текущим делам добавилось требование: он должен был наизусть выучить расположение каждого стеллажа в необъятном Архиве. К счастью, Рю Довон всегда обладал острым глазом и прекрасным чувством пространства. Даже без помощи Зеркала Кармы он уверенно лавировал в лабиринте книжных полок, мгновенно находя и принося нужные свитки по первому требованию начальника.

«Ранг Чхаса подразумевает выполнение базовых обязанностей как Стратега, так и Воина, — наставлял Ли Чонъюн, не отрываясь от бумаг. — Для этого вы обязаны знать каждый документ, хранящийся здесь. Считайте это продолжением вашей прежней работы. Разница лишь в том, что если раньше Чхаса Довон смотрел на ситуацию изнутри, то теперь Командир Довон должен уметь видеть её сверху».

После проверки списков усопших Довон заносил данные в Реестры перерождения, наказания и уничтожения, распределяя Души по местам их назначения в зависимости от вердикта Суда. Ли Чонъюн занимался этим ежедневно, словно вёл личный дневник, и Довон, переняв его манеру, быстро набил руку. После троекратной проверки он передавал отчёты Ким Сокхо, и лишь тогда его рабочий день подходил к концу.

Но и это было не всё. В час Ча, когда поток мёртвых становился особенно бурным, Довону приходилось подниматься на берег, чтобы следить за работой Жнецов. Случалось и тайно присматривать за коллегами, выявляя нерадивых. Если же на пути попадался неупокоенный злой дух, Чхаса был обязан тихо устранить его — такова была доля Командира.

Работа поглощала его целиком. Времени не хватало даже на то, чтобы просто заглянуть в своё жилище. Он наконец-то получил разрешение переехать из злосчастного корпуса «Ма» в корпус «Да», где обитали высшие чины, но из-за занятости даже не приблизился к «Городу Легионов». А ведь Пак Чжину специально выделил ему апартаменты на среднем, так называемом «королевском» этаже, уверяя, что там будет тише всего, так как большинство Чхаса проводят время в мире живых.

За сто один день, пять часов и двадцать три минуты его суммарный сон едва ли составил полчаса. Его гоняли на износ, буквально до смерти. Рю Довон, который в бытность человеком не пропускал тренировок и следил за питанием даже после многодневных ночных съёмок, спустя три месяца службы впервые позволил себе забыться сном, прислонившись к холодной стене. Его даже начал мучить голод, которого он не ощущал с самого момента гибели.

«С ума сойти, как же я устал… — пронеслось в голове. — Я-то думал, что после смерти проблемы с выносливостью останутся в прошлом».

Если бы он всё ещё общался с Чха Минхёком, тот наверняка сказал бы в своей манере, что Довон «пашет до потери пульса». Любой другой на его месте уже давно бы сбежал или взбунтовался, но Довон каждый раз, когда тело отказывалось повиноваться, пережёвывал одну и ту же мысль: он делает это ради Чха Минхёка. Это была его единственная и самая мощная мотивация.

«Как он там? Всё ли с ним в порядке?» — тоскливо думал он.

Никто не спешил делиться новостями о Командире Воинов. Стоило Довону встретиться со Жнецами взглядом, как те в испуге разлетались в разные стороны. Старшие коллеги лишь сочувственно хлопали по плечу, не привнося ясности. Он порывался расспросить Воинов, но те словно сквозь землю провалились — вестей от Минхёка не было совсем. А под неусыпным надзором Ли Чонъюна о том, чтобы пробраться к Полю Наказаний, не могло быть и речи.

Но Довон не позволял бесформенной тревоге разъедать себя изнутри. Он верил в свои силы и в того, ради кого шёл на этот безумный риск. В конце концов, отсутствие вестей — уже добрая весть.

«Ах…»

Однако предел настал. Тело, истерзанное переутомлением, стало свинцовым. Довон пытался обмахнуться свитком и даже слегка похлопал себя по щекам, но сознание предательски ускользало. Голова мерно застучала о стену: тук, тук. Свиток в его руках выскользнул и глухо упал на пол.

Словно желая защитить его, в Архиве начал сгущаться туман, окутывая стеллажи плотной пеленой. В этой тишине Довон дышал так тихо, что его почти не было слышно.

— Довон-а.

— Довон, открой глаза.

— Эй, Довон. Это я, просыпайся.

Голос Чха Минхёка прозвучал совсем рядом, обволакивая теплом. Веки Довона дрогнули. Инстинктивно потянувшись на звук, он приподнялся, опираясь ладонями о холодный пол, и побрёл вглубь туманного Архива, всё ещё не размыкая глаз.

— Ну же, Довон-а. Смотри, куда идёшь.

— Ты хочешь меня видеть или нет?

Он боялся, что если откроет глаза, голос Минхёка растает, как дым. Довон натыкался на полки, спотыкался, но упорно шёл за голосом любимого человека, пока внезапно не замер.

«Нет, это не он…» — горькая мысль прорезала полусонное оцепенение.

Чха Минхёк никогда бы не ограничился одними словами. Довон знал: встреть он его на самом деле, тот первым же делом засыпал бы его вопросами о самочувствии и обыскал бы на предмет ран. Он бы не стал просто звать издалека.

Это был мираж. Фантом, созданный его собственным изголодавшимся по любви сердцем. Короткий сон, ставший очередным испытанием.

«Ха…»

«Теперь уже и сны издеваются надо мной…» — подумал он.

Довон с трудом разомкнул веки. Зрение было затуманено, но он разглядел склонившегося над ним Ли Чонъюна. Тот внимательно изучал его лицо.

— Если вы упадёте в обморок здесь, Стратеги мигом заберут вас в оборот, — ровным голосом произнёс начальник.

Фокус постепенно восстановился. Довон ошеломлённо наблюдал, как Ли Чонъюн поднимает оброненный свиток, а затем резко тряхнул головой, прогоняя остатки забытья.

«Вы пришли, Командир?»

«Тяжело приходится? — в голосе Чонъюна промелькнуло что-то похожее на заботу, несвойственную его обычному суровому тону. — Прошло совсем немного времени. Разве вы не к этому готовились?»

«Вовсе нет. Прошу прощения», — отозвался Довон.

Голова кружилась так сильно, что это напоминало ту невыносимую, раскалывающую череп боль из прошлой жизни. Тогда он умело скрывал страдания, но сейчас это было выше его сил. Казалось, лучше бы голова разлетелась на куски, чем это бесконечное вращение перед глазами.

«Судя по лицу, сон был не из приятных».

«Нет… вовсе нет», — пробормотал Довон.

Он попытался встать, но пошатнулся. Ли Чонъюн подхватил его под локоть и, вглядываясь в мертвенно-бледное лицо подчинённого, недовольно прищёлкнул языком.

«Довон-чхаса, у вас кровь идёт».

«А?..»

Довон коснулся лица. Видимо, силы окончательно иссякли: алые капли густо и часто падали на пол, пачкая его тёмное одеяние. Он и не заметил. Приняв платок от Ли Чонъюна, Довон привычным жестом зажал нос. В актёрском прошлом такое случалось часто — сухой воздух на съёмочной площадке заставлял сосуды лопаться, и нужно было действовать быстро, чтобы не испортить грим и костюм. Даже сейчас он автоматически придерживал полы дурумаги, чтобы кровь не забрызгала ткань.

Раньше он мазал нос вазелином перед съёмками, но не ожидал, что и после смерти столкнётся с такой проблемой. Впрочем, сейчас причиной был не климат, а чудовищное переутомление.

«Простите. Я куплю вам новый платок», — глухо произнёс Довон.

Солёный, металлический привкус крови стекал в горло, и он снова опустил голову. Как ни странно, после этого головокружение немного утихло, а в теле появилась слабая опора. Однако Ли Чонъюн, наблюдавший за тем, как Довон бледнеет всё сильнее, был иного мнения.

«Оставьте платок себе. Ответьте лучше на один вопрос: эта кровь из-за меня или из-за вашего неспокойного сердца?»

«Простите?..» — Довон поднял взгляд, не убирая платок от лица.

Ли Чонъюн спокойно поставил свиток на место.

«Я человек, бесконечно далёкий от любви. Потому и спрашиваю. Если вы довели себя до такого состояния из-за моих поручений, я искренне посочувствую, ведь в будущем вам придётся проливать её ещё не раз. Но если это из-за тоски по Командиру Воинов… Что ж, значит, ваше сердце совсем опустело, и с этим нужно что-то решать».

Довон хотел было ответить, что такие шутки неуместны, но, встретившись с начальником взглядом, осёкся. Ли Чонъюн не шутил. В его глазах не было ни тени иронии. Довон невольно вскинул бровь.

«Командир…» — начал он.

«Вы сами даёте мне повод, — перебил его Чонъюн. — Причём повод вполне законный».

«…»

«Ступайте в свои покои и отдохните. Завтра я дам вам ответ».

Довон замер. «Знай я, что так будет, надо было пустить кровь раньше», — мелькнула шальная мысль. Поскольку инициатива работать на износ исходила от него самого, Довон не стал спорить и лишь почтительно поклонился. Кровавое пятно на платке он скрыл, аккуратно его сложив.

Такой начальник, чередующий кнут и пряник, не мог не вызывать уважения. Для холодного Ли Чонъюна это была не столько доброта, сколько рациональный метод поощрения, но для Довона и это было бесценно.

Он не рассчитывал на многое. Пятидневный срок, установленный начальником, казался лишь игрой слов, но теперь появилась крошечная вероятность увидеть Чха Минхёка. От одной этой мысли кровотечение унялось само собой.

Вернувшись в старую комнату в корпусе «Ма», Довон провалился в глубокий сон без сновидений, согретый единственной надеждой. Впрочем, он старался не обольщаться. Опыт научил его: там, где есть большие ожидания, всегда притаилось разочарование.

На следующий день, проснувшись под привычный аккомпанемент криков грешников, он первым же делом убрал постель и навёл в комнате порядок. Вчера он был настолько выжат, что уснул в пыли. Довон едва заметно улыбнулся абсурдности ситуации — спать без задних ног в таком жутком месте…

И в этот момент дверь распахнулась.

«Вы знали, что во всех корпусах «Ра» и «Ма» только Довон-чхаса собственноручно наводит порядок в своём жилище? Уверен, когда вы переедете в корпус «Да», ничего не изменится».

Ли Чонъюн возник в дверях как всегда внезапно, прислонившись плечом к косяку и с плохо скрываемым интересом наблюдая за процессом. Довон вежливо поклонился, собираясь было оправдаться тем, что это не болезненная тяга к чистоте, а просто въевшаяся в подкорку привычка, но тут его взгляд замер на свитке, зажатом под мышкой начальника. Сердце, до этого бившееся ровно, вдруг предательски ускорило бег.

«Вам нужно много времени на сборы? — осведомился Чонъюн, не сводя с него проницательного взгляда. — Учтите, сегодня у Довон-чхасы плотный график».

Довон мгновенно уловил подтекст.

«Нет. Я готов».

«Вот и славно. Тогда выходите. Мы отправляемся прямиком на Поле Наказаний».

Призрачная надежда в одно мгновение кристаллизовалась в жгучее предвкушение. Шёл третий день искупления Чха Минхёка по исчислению Ада.

Если бы кто-то спросил Довона, испытывал ли он неловкость, так открыто стремясь на Поле Наказаний, он бы, не кривя душой, ответил — нет. Существовала пропасть между тем, чтобы просто подавлять тревогу, надеясь, что отсутствие вестей и есть благо, и возможностью увидеть его воочию.

В первый день своего визита Довон старался держаться в стороне, смешиваясь с толпой Жнецов и намеренно не поворачиваясь к Минхёку лицом, чтобы не провоцировать его. Лишь изредка, через узкую щель в полях шляпы, он ловил его силуэт. Минхёк и прежде не страдал от излишков жира, но сейчас, закалённый наказанием, он казался ожившим анатомическим атласом: каждая мышца была отточена и рельефна, ничего лишнего. Он бежал, и Довон видел не мощь его тела, а бесконечную череду ожогов и ссадин, покрывавших кожу. Каждый раз, когда Минхёк проносился мимо с бесстрастным лицом, от него веяло горьким запахом дыма.

Довон хранил молчание. Он заставлял себя сохранять хладнокровие, хотя всё внутри кричало о желании броситься вперёд, схватить Минхёка за руки и спросить: «Неужели ты совсем по мне не скучал?»

Но он не ожидал, что Минхёк действительно его не заметит. Его поразительная проницательность в одни моменты и полная «глухота» к деталям в другие остались неизменными. Именно эта узнаваемая черта вызвала в груди Довона прилив такой щемящей нежности, что пришлось приложить все силы, дабы не выдать себя.

— Надеюсь, вы хорошо отдохнули в своём «командировочном» отпуске? — подал голос Ли Чонъюн. — С завтрашнего дня вернётесь к обычному графику.

Он указал подбородком на Минхёка, который, игнорируя лестницы, голыми руками карабкался по отвесной стене, по которой стекала раскалённая лава. Довон непроизвольно сделал шаг вперёд, не в силах отвести глаз от этой картины.

— Слушаюсь, — отозвался он севшим голосом.

— Характер Командира Воинов не изменился ни на йоту. Впрочем, для него это были всего лишь пять дней. Вряд ли он изнывал от тоски так же сильно, как Довон-чхаса.

— Отчёт я представлю сегодня, — сухо перебил его Рю Довон.

— Сегодня? — Ли Чонъюн вскинул бровь. В его взгляде читалось сомнение: мол, неужели Минхёк отпустит тебя так просто?

Довон не понимал этого скепсиса. Он просто собирался выполнить свою ежедневную работу. Даже если они с Минхёком проведут время вместе, это будет куда менее утомительно, чем те сто бессонных дней.

— Да. Сегодня.

— Что ж, воля ваша. Буду ждать.

— Благодарю.

— Кстати, — добавил Чонъюн, уже разворачиваясь, — кажется, тот парень сейчас прожжёт вам спину своим взглядом. С чего бы это?

Довон и сам давно чувствовал этот сверлящий взор. Он лишь молча качнул рыжей головой.

— Разберитесь с этим сами.

— Всего доброго, господин командир.

Поклонившись уходящему начальнику, Довон направился к Воину, который скорчился в стороне, напоминая нахохлившуюся птицу, и метал в его сторону молнии, словно Довон был предводителем вражеского войска. Это был Квон Сунбом.

— Что… что вы так смотрите? — буркнул Сунбом, когда Довон подошёл ближе.

Молодой Воин судорожно прижимал к груди чистую одежду своего Командира. Довон окинул взглядом окрестности и слегка прикусил изнутри щёку. В глазах Сунбома, следившего за каждым его мимолетным движением, причудливо смешивались азарт соперничества и откровенная неприязнь.

— Вы хотите что-то сказать? — мягко спросил Довон.

— Я? С чего бы это?

— Вы так пристально наблюдаете за мной.

— И вовсе я… не наблюдал!

«Ну конечно», — подумал Довон, не разрывая зрительного контакта. До его слуха долетели ритмичные шлепки ладоней о камень и скрежет гальки под пальцами. Минхёк был уже у самого края.

— Вы так и будете на меня пялиться? — Сунбом выпятил грудь, пытаясь выглядеть угрожающе.

Несмотря на все старания, от него веяло такой чистотой и преданностью, что никакой опасности Довон не чувствовал. «Почему он так нахохлился?» — пронеслось в голове. Стоило Довону сделать ещё шаг, как Сунбом вцепился в мундир Минхёка мёртвой хваткой.

— Не подходите ближе! Я — Воин, прошедший суровую школу нашего Командира, и я превосходно владею мечом!

Для человека, претендующего на звание «опасного противника», в нём было слишком мало агрессии.

— Вы угрожаете мне мечом?

— Нет, но… — Сунбом мгновенно сник.

— Тогда что?

Довон уже догадывался о причинах такого поведения, но предпочёл дождаться ответа. Воин забегал глазами, замялся и, наконец, выпалил, зажмурившись:

— В общем! Я просто хотел сказать, что я достоин быть подле Командира! И если вдруг… кхм… из-за каких-то там чувств… кхм… его сердце окажется разбито…

Он замолчал, густо покраснев. Довон едва сдержал улыбку. Бедный парень всерьёз опасался, что Довон может бросить его обожаемого начальника.

Довон узнал его. Это был один из тех Воинов, что в строгих костюмах охраняли его во время фан-встреч в мире живых. Несмотря на то, что сейчас по рангу Довон был выше, Сунбом явно считал себя главнее в вопросах опеки над Минхёком, за которым следовал, как преданный сын за отцом. Впрочем, расклад сил скоро должен был измениться, и Сунбом, чувствуя это инстинктивно, лишь обиженно выпятил нижнюю губу.

С края обрыва донёсся звук осыпающихся камней. Довон обернулся к пропасти, и Сунбом тут же повернул голову вслед за ним.

— Твою мать… Почему никто не сказал, сколько времени?! — раздался хриплый голос.

Обожжённая, покрытая шрамами рука тяжело легла на каменный выступ. Сунбом сорвался с места как ошпаренный.

— Командир!

Пока Воин помогал Минхёку выбраться, Довон стоял неподвижно, словно врос в землю.

— Эй, хоть один из этих придурков мог выйти и сказать, что всё кончено? — ворчал Минхёк. — Когда заводили, так целая свита из провожала, а на выход — самообслуживание? Что за скотское отношение, а?

Специальное снаряжение, которое Довон лично помогал ему надевать, превратилось в грязные лохмотья. Но Минхёк упорно не снимал эти обрывки, кутаясь в них, словно в саван.

У Довона защемило в груди. От этого зрелища стало невыносимо горько.

Минхёк принял из рук Сунбома свежую одежду и перевёл взгляд на Довона. Тот опустил голову, с силой надавив ладонью на лоб и брови. Ком в горле никак не желал исчезать. И дело было вовсе не в том, что Минхёк, который обычно не стеснялся ходить полуобнажённым, сейчас вцепился в свои лохмотья. Причина была в другом.

«Я… просто не могу на это смотреть».

— Командир, вообще-то это секрет! Совсем-совсем секрет, но Заместитель Командира готовит праздничный банкет… — начал было Сунбом, но Минхёк, мельком взглянув на притихшего Довона, бесцеремонно отпихнул Воина за лицо.

— Слушай, ты. Исчезни.

— А? Простите, не расслышал?

— Проваливай, говорю. Я потом приду и сделаю очень удивлённый вид, обещаю. А теперь — бегом.

Сунбом перевёл взгляд с внезапно посерьёзневшего лица Командира на его руки, на которых от напряжения вздулись вены, и, пролепетав: «Обязательно приходите…», начал потихоньку пятиться. Уходя, он всё же бросил на Довона ещё один подозрительный взгляд.

Минхёк, не сводя глаз с Довона, который так и не поднимал головы, сбросил с плеч обгоревшие остатки ткани. Тряпьё с сухим шорохом осыпалось на камни. Обтерев тело, пахнущее гарью, он надел принесённое воинское одеяние, затянул пояс и медленно сократил дистанцию. Шаг, другой, третий.

— Эй, ты чего?

От него исходил густой, тяжёлый аромат пламени, и от этого запаха плечи Довона бессильно опустились.

— Да что случилось-то?

Минхёк ожидал, что Довон обрадуется окончанию его срока больше всех, а тот стоит как вкопанный, словно у него что-то болит. Командир начал не на шутку нервничать.

— Тебя кто-то обидел? Вызвали «на ковёр» и отчитали? Кто это был? Ли Чонъюн? Не бойся, я ему сейчас все рёбра пересчитаю.

Довон лишь мелко затряс головой, прикрывая лицо руками. Было неясно — смеётся он или плачет. Минхёк, взглянув на свои испачканные в саже ладони, наскоро вытер их о новый мундир и осторожно взял Довона за щёки, заставляя поднять лицо.

— …

Влажные голубые глаза, покрасневший нос, дрожащие губы. Довон плакал — тихо, беззвучно. В глазах Минхёка отразилось чистое, незамутнённое смятение.

— Почему?.. Почему ты плачешь? Довон-а, ну что такое? А?

Его руки, прижимающие к себе лицо Довона, мелко задрожали. Не зная, как поступить, он просто рванул Довона на себя, заключая в крепкие объятия. Довон не был хрупким или маленьким, они были почти одного роста и комплекции, но в этот миг он казался Минхёку крошечным и беззащитным.

— Почему ты плачешь?  Кто-то сказал что-то? Какой ублюдок довёл тебя до слёз?

Одежда быстро пропитывалась влагой. Уж лучше бы он рыдал в голос, но Довон просто давился слезами, не издавая ни звука. «Ну почему он даже плачет так, что у меня сердце кровью обливается?» — в отчаянии подумал Минхёк. Когда Довон плакал во время близости, это сводило с ума от возбуждения, но сейчас… сейчас сердце Минхёка буквально рассыпалось в прах. Он крепко прижал Довона к себе, мерно поглаживая по спине.

— У меня же сейчас сердце выпрыгнет, — выдохнул он.

Довон уткнулся лицом в его шею, вдыхая запах копоти. Обида и горечь захлестнули его с головой.

Ему было больно оттого, что Минхёк воспринимал свои страдания как нечто само собой разумеющееся.

Только и всего. Но эта мысль казалась такой несправедливой. Довон планировал, что сам обнимет его, поздравит с окончанием срока, но вид Минхёка, карабкающегося по скале в лохмотьях, выбил почву у него из-под ног.

— Я не хотел плакать, просто…

— Тогда почему?

— Просто я увидел, в каком виде вы поднимаетесь...

Минхёк замер, его брови смешно поползли вверх, а глаза забегали.

— Что? Ты плачешь из-за того, что я выглядел как оборванец? Я что, настолько похож на бомжа?

— Да нет же…

— Эй, ну ты же из-за этого ревёшь. Решил, что я теперь нищий?

— Совсем нет!

— Не хочешь встречаться с бродягой? Но Довон-а, послушай, не всякий, кто так выглядит — нищий.

— Да я же говорю, не в этом дело!

Минхёк явно поддразнивал его, цепляясь к словам. Довон поднял голову и увидел на губах любимого лукавую, тёплую усмешку.

— Ну вот, выплакался.

— Ну вы и… — выдохнул Довон.

— А что я? Я просто дурак, который готов прикинуться кем угодно, лишь бы ты перестал плакать.

Этот бестолковый ответ согрел душу лучше любого пламени. Из-за Минхёка он расплакался, и благодаря ему же слёзы высохли. На самом деле измотан был именно Минхёк, но то, что он первым делом бросился утешать Довона, вызвало в последнем почти детское желание покапризничать. Он слишком долго этого ждал. Ему хотелось, чтобы этот момент длился вечно.

— Не скользко было лезть наверх? — пробормотал Довон, теснее обхватывая его за талию.

Минхёк, ошарашенный такой внезапной лаской, лишь растерянно моргнул.

— Да… В общем… всё было нормально. Порядок… — прохрипел Минхёк, явно пытаясь казаться бодрее, чем был на самом деле.

— Опять поранились, — тихо, с укором произнёс Довон.

— Да ладно тебе. Слушай, ну… Чёрт. Время-то вышло?

— Вышло.

— Ух… Слушай, Довон-а, скажу только тебе: место тут просто дерьмовое, клянусь, я сюда больше ни ногой.

Минхёк пытался отшутиться, надеясь, что его ворчание про «бомжеватый вид» окончательно прогонит слёзы любимого, но Довон лишь крепче обхватил его за талию. Он уткнулся лицом в его шею, ластясь и вдыхая запах гари, и даже не думал отстраняться. Минхёк, совершенно не понимая, как вести себя в такой интимно-тревожной обстановке, беспомощно уставился в алое небо Ада. Но стоило Довону обдать его кожу горячим, влажным дыханием, как он замер, словно поражённый громом.

Одного этого выдоха хватило, чтобы его плоть мгновенно отозвалась тяжёлой, болезненной пульсацией. Казалось, за эти пять дней в нём скопилось столько нерастраченной жажды, что теперь она детонировала внутри, как пороховой склад. Напряжённый член, скованный тонкой тканью нижнего белья, упёрся в бедро Довона, отчётливо заявляя о своих намерениях.

«Это уже какая-то автоматика, — обречённо подумал Минхёк. — Я что, теперь буду возбуждаться, просто прочитав его имя на бумаге? Если всё зайдёт так далеко, то мне конец…»

— …

Рука Довона, до этого покоившаяся на пояснице Минхёка, скользнула ниже, собственнически и нежно сжав его крепкое бедро. От недавних слёз не осталось и следа — его настрой сменился на пугающе решительный. Губы, только что обдававшие шею жаром, приоткрылись, и Довон ощутимо прикусил кожу возле ключицы.

— Ха… — вырвался у Минхёка невольный вздох.

Довон никогда не был ханжой в постели, но обычно он предпочитал уединение. Минхёк помнил, как однажды в Мире Живых, когда они решили заняться сексом в машине, Довон с маниакальной тщательностью вытащил карту памяти из видеорегистратора. Тогда это была осторожность большой звезды, привыкшей жить под прицелом камер, но сейчас… сейчас он был таким открытым, таким отчаянно желанным, что у Минхёка кружилась голова.

«Да какая разница, кто увидит», — хотел было рявкнуть он, но, когда дело касалось Довона, даже такой прямолинейный тип, как Минхёк, становился предельно осторожным. Он скорее дал бы отсечь себе всё лишнее, чем сделал бы то, что Довону не по душе. Но ведь именно Довон сейчас сжимал его ягодицы… прямо здесь, на Поле Наказаний, где любой желающий мог подсмотреть за ними через Зеркало Кармы.

Влажные, припухшие от слёз губы Довона скользнули выше, сминая кожу на кадыке. Пройдясь по линии челюсти, он прильнул к самому уху Минхёка и выдохнул едва слышно:

— Будем заниматься сексом до самого рассвета?

Голос его был низким, надтреснутым — и это было неприкрытое искушение. От этого шёпота Минхёк едва не кончил на месте. Он выдохнул воздух, который был горячее, чем всё пламя самого Ада. В его голове за долю секунды пронеслись десятки маршрутов, просчитывая кратчайший путь к самому безопасному месту.

«Домой? Нет, далеко. В общежитие? Оно совсем рядом, за углом. Чёрт, но там столько лишних ушей, Довону это не понравится».

В корпусе «Га» у него были личные покои с отличной звукоизоляцией, но там ошивались Ким Сокхо или Ли Чонъюн — встреча с ними поставила бы Довона в неловкое положение. «Куда же податься, чтобы и нам было хорошо, и лишних глаз не было? Чёрт, меня сейчас разорвёт…» Минхёк изо всех сил сдерживался, по лбу градом катился пот.

Заметив его метания, Довон снова прошептал, обжигая мочку уха:

— Пойдёмте к нам домой.

— Да.

Все карты в голове Минхёка мгновенно стёрлись. Не раздумывая ни секунды, он подхватил Довона на руки и на предельной скорости рванул к Вратам.

✧✧✧

Бах!

Входная дверь, распахнутая мощным ударом ноги, жалобно заскрипела на петлях, медленно закрываясь. Весь дом был окутан невидимым, но ощутимым барьером, который Минхёк поставил ещё перед уходом. Сила барьера до сих пор вибрировала в воздухе, идеально дополняя образ самого Минхёка — опалённого, пахнущего гарью и яростью.

— Вы правда меня не отпустите? — спросил Довон.

Это была уже четырнадцатая просьба поставить его на ноги.

— Мы уже дома, — последовал четырнадцатый отказ.

По пути им встретилось не меньше тридцати служащих Реестра. Все они в ужасе и остолбенении провожали взглядом Командира Воинов, который, словно сказочную принцессу, прижимал к себе Довона и нёсся мимо них как вихрь. Даже Довон, привыкший к вниманию фанатов, чувствовал, как краснеют кончики его ушей от такой нелепой и в то же время интимной ситуации.

«Будь я поменьше или хоть действительно ранен…» — думал он. Наверное, если бы он сам тащил Минхёка на плечах, это выглядело бы логичнее — мол, Командир только что из заточения, без сил. А так…

Ко всему прочему, возбуждённый член Минхёка при каждом его шаге ритмично ударял Довона в поясницу. Ему наверняка было безумно неудобно бежать в таком состоянии. На полпути Довон даже предложил, несвойственным ему тоном:

— Может, сбросим напряжение где-нибудь в кустах?

Минхёк лишь хрипло выдохнул, едва не срываясь на рык:

— Сиди тихо.

Голос его звучал как скрежет металла. Довон понял, что тот на пределе, и замолчал.

Лишь оказавшись перед самой дверью, Минхёк попытался выровнять дыхание. Довон чувствовал, как ходит ходуном его грудная клетка, ощущал кожей его запредельный жар. Запах копоти, смешанный с естественным мускусным ароматом мужчины, кружил голову. Довон ласково провёл пальцами по его напряжённой челюсти, пока Минхёк второй рукой снимал заклятие с двери. На подушечках пальцев осталась влага — Минхёк, который не проронил ни капли пота, пробежав сотни миль на Поле Наказаний, сейчас был насквозь мокрым.

Ш-ш-ш…

Символы на дверном замке, выжженные алым пламенем, начали гаснуть один за другим в обратном порядке. Минхёк вложил в этот барьер столько силы, что процесс снятия требовал времени. Довон бережно вытер лицо любовника краем рукава. Минхёк выглядел так, будто только что вышел из горячей ванны и забыл вытереться.

Он потел слишком сильно. Довон невольно вспомнил времена, когда Минхёк часто терял сознание, и обеспокоенно прильнул к нему.

— Хён. Если чувствуете, что сейчас отключитесь — скажите. И опустите меня уже, наконец.

— Я тебе что, слабак какой-то? — огрызнулся Минхёк.

Он явно поддразнивал Довона, припоминая ему те времена, когда тот сам едва держался на ногах из-за болей воплощения. О собственных обмороках в Доричхоне Минхёк предпочёл «забыть» с самым невозмутимым видом.

— Значит, обмороков больше не будет?

Минхёк в поисках привычного успокоения похлопал себя по карманам, ища сигареты, но, не найдя их, лишь беззвучно выругался.

— Нет. Та болезнь давно прошла. Это было просто временное помутнение — моё эго не могло принять ту мощь, что передал мне Владыка. Произошёл конфликт энергий, только и всего.

«Болезнь, значит…» Что ж, если ему так проще называть это, пусть будет болезнь. Сейчас он полностью владел силой Царя Ёнчхона, а значит, был абсолютно здоров.

— Я рад. А то я волновался.

— Как вспомню, что я тогда с тобой вытворял… — голос Минхёка дрогнул. — Сам бы себя придушил.

— Да что там такого было? — легко отозвался Довон. — Сказали пару грубостей да за шею подержали. Делов-то.

А вот для Минхёка это было грехом, который он собирался замаливать всю жизнь. Он до сих пор чувствовал под пальцами пульс на его шее, и не понимал, как Довон может говорить об этом, как о чём-то пустяковом. «Неужели мой Довон настолько наивен, что попался на крючок такому подонку, как я?» — подумал он с горечью. Он решил, что даже если Довон его простил, он сам будет регулярно устраивать себе сеансы покаяния в углу.

— Да… именно так.

— Но у нас тогда у обоих встал, если вы помните.

— …

Минхёк лишился дара речи.

— Не помните?

Довон внимательно наблюдал за его реакцией. Он специально поднял эту тему, чтобы потянуть время и ещё раз оценить состояние Минхёка. Тот продолжал подозрительно сильно потеть. Для человека, пробежавшего 250 дней по огненной пустоши, короткий спринт до дома с грузом на руках не должен был стать такой уж серьёзной нагрузкой.

Минхёк, глядя на Довона снизу вверх, лишь плотно сжал челюсти. Желваки на его лице заходили ходуном, а шрам под глазом мелко задрожал.

— Чёрт, да почему так медленно открывается! — прорычал он, сверля взглядом дверь. И тут же мельком глянул на Довона, словно извиняясь за свою вспышку.

— …

Довон нашёл ответ на свой вопрос.

Он мягко выскользнул из рук Минхёка и приземлился на ноги. Тот растерянно посмотрел на свои опустевшие руки.

— Эй! Ещё секунда, и дверь бы…

Он не договорил, потому что Довон опустился перед ним на колени и бесцеремонно задрал подол его одежд. Напряжённый, рвущийся на волю член был весь покрыт предэякулятом и мелко дрожал.

Теперь стало ясно: он сдерживался из последних сил, чтобы «дотерпеть до кровати», и именно это заставляло его сердце бешено колотиться, а пот — литься ручьём. «Могли же просто в кустах всё сделать», — подумал Довон, чувствуя одновременно и вину, и нежность. Он провёл пальцем по вздувшейся вене от основания до самой головки, и Минхёк вздрогнул, а его подбородок мелко задрожал от избытка чувств.

— Не… не надо. Почти открылось… Ай, чёрт, Довон-а, прекрати.

— Зачем терпеть? — искренне не понимал тот.

Минхёк никогда не скрывал своего желания, а когда дело доходило до процесса, и вовсе терял всякий самоконтроль. Так к чему это рыцарство? Довон обхватил ствол рукой и заглянул Минхёку в глаза. Тот зажмурился, закрывая лицо ладонью и осыпая всё вокруг проклятиями. Довон начал медленно вращать большим пальцем по головке, и новая порция влаги тут же смочила его ладонь. Её было так много, что рука Довона мгновенно стала скользкой.

— Блять…

— Не ругайтесь. Я спрашиваю — зачем терпеть?

Минхёк даже не пытался оттолкнуть его руку. От одного движения пальца он был готов сойти с ума.

Довон уже собирался взять его член в рот, чтобы облегчить страдания, но в этот момент рука Минхёка железной хваткой вцепилась в его затылок, заставляя подняться.

— Хватит.

Прежде чем Довон успел возразить, Минхёк рывком открыл наконец поддавшуюся дверь и втащил его внутрь. Дверь захлопнулась за их спинами. Довон обернулся и наткнулся на взгляд, полный такой первобытной, дикой жажды, что у него перехватило дыхание. Минхёк смотрел на него так, словно собирался сожрать заживо. Он начал срывать с себя одежду.

— Хочешь честно? Мне плевать, где это делать. Да пусть хоть весь Ад смотрит — я бы просто выколол глаза каждому. Но я не стал. Знаешь почему? Потому что я, сука, зарёкся делать то, что тебе неприятно.

Напряжение в комнате стало почти осязаемым, оно накрыло их, как цунами. Довон сглотнул, чувствуя, как внизу живота начинает тянуть от сладкого предвкушения. Каждое слово Минхёка било по нервам сильнее любых ласк. Довон сбросил верхний халат, распустил пояс. Тонкая ткань одежд соскользнула с плеч и бесформенной кучей опала на пол.

— Мой Довон-а не любит грязь. Он любит чистоту. И я хотел… хотел сначала отмыться, привести себя в порядок, чтобы трахнуть тебя как следует, по-человечески, но…

Он подошёл к обнажённому Довону вплотную, шепча эти слова почти нараспев, и склонил голову к его плечу.

— Но ты уж прости меня в этот раз. Больше я не выдержу.

Издав низкий, гортанный рык, он впился в его губы. Довон, не желая уступать, порывисто обхватил его шею, отвечая на поцелуй с той же неистовой страстью.

Ноги заплетались. Едва переступив порог прихожей, они сплелись в объятиях, полностью обнаженные, то и дело меняясь ролями — кто ведет, а кто отступает, — но ни на миг не разрывая влажного, тягучего поцелуя. Между бедрами давно стало не просто влажно, а мокро от предэякулята; кожа скользила по коже, рождая возбуждающее трение.

Чха Минхёк, не прерывая поцелуя, приоткрыл глаза, чтобы оценить расстояние до спальни, и резко сменил направление. Рю Довон, до этого наступавший, поддался его силе и начал пятиться. Его пятки то и дело с глухим стуком впечатывались в линолеум, словно он пытался нащупать опору в этом стремительном танце.

У самого порога комнаты Минхёк подхватил Довона под бедра, резко поднимая в воздух. Довон инстинктивно обвил его торс ногами, наконец оторвавшись от его губ, чтобы судорожно глотнуть воздуха.

— Ха-а… ф-фух…

Крепкие пальцы Довона зарылись в затылок Минхёка, прижимая его лицо к своей груди. Уткнувшись носом и губами в упругие грудные мышцы, Чха Минхёк пробормотал, и его голос прозвучал глухо и неразборчиво:

— Ни черта не вижу.

Несмотря на «жалобу», он принялся нетерпеливо водить лицом по коже, пока не нашел сосок, и начал жадно втягивать его. Они не были близки слишком долго, и теперь каждое прикосновение Минхёка прошивало тело Довона разрядами электричества.

— Еще два шага вперед, — выдохнул Довон.

Стоило Минхёку послушно шагнуть, как его колени уперлись в каркас матраса. Надежно поддерживая Довона под спину и поясницу, он бережно опустил его на постель. Оказавшись на мягком одеяле, Рю Довон тут же обхватил голову Минхёка, притягивая его к себе для нового поцелуя.

— Хм-м!

От этого внезапного напора Минхёк даже зажмурился. Довон тянул его на себя с такой силой, что равновесие едва не было потеряно, и ему пришлось быстро упереться руками, чтобы не рухнуть на партнера всем весом.

Минхёка лишь раззадорило то, что Довон пытается применить силу против него. Он с азартом принял этот вызов. Сами того не замечая, они разделились на того, кто тянет, и того, кто сопротивляется. Сексуальное напряжение между ними натянулось, словно тетива лука перед выстрелом.

Обычно поцелуи Рю Довона были мягкими и нежными, похожими на плавное движение рыбы в прозрачной воде — от них сладко ныло внизу живота. Но сегодня он словно задался целью выпить Минхёка досуха, агрессивно всасывая его губы. Кончик его языка настойчиво и напористо исследовал чужой рот. Звуки их поцелуев бесстыдно били по обостренному слуху. Минхёк и не подозревал, что этот скромник способен на такие непристойные звуки. В конце концов, он позволил центру тяжести сместиться и уступил Довону.

— Хм-мм…

Опьяненный этим новым чувством, Чха Минхёк самозабвенно отдал инициативу партнеру. Его захлестнуло не только возбуждение, но и какой-то азартный восторг. То, как сильно Довон его хотел, чувствовалось в каждом движении губ. Сердце Минхёка сладко сжалось от нежности, пока член едва не лопался от приливающей крови.

— А-ах… х-ха…

Стоило руке Минхёка скользнуть вниз и коснуться пространства между бедрами, как Довон обдал его жарким дыханием. Они смотрели друг другу в глаза с такого близкого расстояния, что взгляды не могли сфокусироваться, и лишь терлись кончиками носов.

— Хён… — тихо позвал Довон.

Вместо ответа Минхёк чуть повернул голову. Его кончик носа скользнул по коже, прежде чем он мягко прихватил губами верхнюю губу Довона.

— М-м…

Он прижался к его приоткрытому рту, словно ставя печать, и нехотя отстранился. В тишине комнаты каждый звук казался томным и влажным.

— А ты… определенно делаешь успехи с каждым разом, — прошептал Минхёк.

Довон в ответ слегка прикусил его за щеку.

— Это комплимент?

— Да.

Такой прогресс в искусстве любви был заслугой самого развратного учителя в мире. Минхёк повалился на бок, одновременно приподнимая ногу Довона. Но стоило его руке скользнуть между ягодиц, как он тут же нахмурился.

— Эй. А задница-то твоя куда делась?

— Что?..

— Почему ты так исхудал-то?

Не прошло и минуты с похвалы, как Минхёк посерьезнел. Это ж как надо было пахать в Мире Живых, чтобы и без того небольшая, аккуратная задница стала еще меньше? Минхёк не считал себя помешанным на формах извращенцем, но этот вид вызвал у него острый укол беспокойства.

«Сколько я там говядины в прошлый раз покупал… Кажется, придется взять столько же, чтобы вернуть эти потери…»

— Неужели это… ха-а… сейчас важно?

Его глаза лихорадочно блестели от возбуждения, а член полностью встал. Довон, казалось, тоже хотел лечь на бок, но в итоге передумал и оседлал Минхёка, укладывая того на спину. Оказавшись снизу, Минхёк подложил одну руку под голову, а другой скользнул по талии Довона, спускаясь к паху и дразняще перебирая волоски на лобке. Тело Довона мгновенно одеревенело от напряжения.

Минхёк решил отплатить ему той же монетой за выходку в прихожей: он начал медленно растирать большим пальцем головку члена Довона, на которой уже выступили бисеринки смазки.

— Ха… ах…

Стоило грубой, мозолистой ладони крепко обхватить его плоть, как бедра Довона мелко задрожали.

— Ха-а-а!..

Приподнявшись на локтях, Минхёк обхватил Довона за талию и притянул ближе, заставляя их тела плотно соприкоснуться. В узком пространстве между их телами его рука задвигалась в быстром, уверенном темпе. Закусив нижнюю губу, Довон закусил нижнюю губу, глядя сверху вниз на свою покрасневшую плоть в крепком кулаке Минхёка.

— Довон-а. Ты правда не ласкал себя, пока меня не было?

— М-м-м…

— Скажи мне… ну же?

— Не… а-а, сука!..

Близость разрядки заставила Довона сорваться на ругательство, больше похожее на стон. Он навалился на Минхёка всем весом. Его пятки побелели от напряжения, а мышцы бедер натянулись, как струны.

— А-а! Ах-х!..

Крепко прижав Минхёка к себе, Довон, выгнувшись, забился в коротком экстазе. Пряди его волос щекотали лицо Минхёка, и от этого ощущения тот стиснул зубы — он был готов кончить, даже не касаясь собственного члена.

— Ах! Х-ха-а… ха-а…

Ладонь Минхёка наполнилась теплым семенем. Он высунул язык, облизывая пересохшие губы. Довон, чье тело теперь покрылось испариной, казался ему невыносимо прекрасным.

— М-м-м.

В новом поцелуе не было прежней страсти. Он был медленным, тягучим — Минхёк словно смаковал каждый сантиметр его рта. Он бережно слизывал капли слюны, сбегающие по подбородку, превращая это в томительную ласку. Довон, лаская пальцами мочку уха Минхёка, мягко подтолкнул его, заставляя снова лечь на спину.

Влажные звуки поцелуев заполняли пространство. Губы обоих припухли и стали необычайно чувствительными, что заставляло их целоваться снова и снова.

— Коснитесь меня там…

Рука Довона плавно соскользнула вниз, поглаживая предплечье Минхёка. Словно под гипнозом, тот развел его ягодицы. Пальцы, поначалу просто дразнившие вход, начали один за другим проникать внутрь. Без смазки вхождение было тугим,, и Минхёк отчетливо ощущал подушечками пальцев пульсацию и жар внутренних стенок, которые обычно принимали в себя нечто гораздо более крупное.

В какой-то момент его самообладание, которое он так старательно изображал, окончательно рухнуло. Стоило подушечкам пальцев коснуться нежной плоти внутри, как выражение лица Минхёка стало пугающе хищным, лишенным и тени прежней расслабленности. Он резко выдернул руку.

— Ой, подож…!

Прежде чем Довон успел что-то сообразить, его бесцеремонно притянули к себе и усадили лицом прямо на лицо Минхёка. Чтобы не потерять равновесие, Довону пришлось упереться руками в изголовье кровати.

— Что вы делаете, а-ах!

Минхёк мертвой хваткой вцепился в его талию и, уткнувшись носом в промежность, принялся жадно, почти по-собачьи, вылизывать его. Довон пытался отстраниться, но с силой Минхёка соперничать было невозможно. Мышцы рук Довона, упиравшихся в изголовье, начали подрагивать.

— Х-хык!

Тому же неистовому давлению, с которым Минхёк когда-то при первом их разе неумело сосал его член, теперь подверглись его промежность и анус. Проблема была в том, что, в отличие от того раза, когда было больно, сейчас грубые ласки широкого языка заставляли его член снова налиться кровью. Бедра Довона окаменели от напряжения — он изо всех сил старался не сесть на лицо Минхёка всем весом, то сжимая, то расслабляя ягодицы.

— Х-хыт, а-ах…

Видя, что Довон перестал сопротивляться и пытается подстроиться под него, Минхёк перехватил его за бедра и сильнее раздвинул их. Он хотел было толкнуть пальцы внутрь, но угол был неудобным, поэтому он просто звонко шлепнул Довона по ягодице.

— Хм!

Вздрогнув, Довон посмотрел вниз, не отрывая рук от изголовья. Минхёк лишь выразительно стрельнул глазами вверх.

— Подвинься чуть вперед.

— Не смейте говорить мне это… прямо туда… а-ах.

Довон, превозмогая слабость в коленях, передвинулся. Минхёк одобрительно показал большой палец и тут же вернулся к своему грязному занятию, едва оказавшись в идеальной позиции. Его язык, мокрый и гибкий, выписывал такие пируэты у самого входа, что сознание Довона начало туманиться.

— А-а-а…!

Довон закинул голову к потолку. Тщательно подготовив вход слюной, Минхёк резко толкнул внутрь указательный и средний пальцы. Даже без лубриканта они движения сопровождались влажным хлюпаньем.

— Х-хы-а-а!

Бедра мелко дрожали. Довон хотел держаться, но Минхёк безошибочно находил самые чувствительные точки, лишая его последних сил. Во рту пересохло. Казалось, вся влага из тела ушла вниз, затапливая его промежность. Глядя на макушку Минхёка, полностью сосредоточенного на процессе, Довон в муке сжал спинку кровати.

— Пожалуйста, хвати… а-ах, прошу…

Если бы Минхёк собирался остановиться, он бы не усаживал его себе на лицо. Вытащив влажные пальцы, он крепко обхватил ягодицы Довона обеими руками. Острый кончик языка вонзился в самую глубину, действуя беспорядочно, но пугающе точно. Довон до боли сжал свой член, на котором вздулись вены. Другая рука, вцепившаяся в изголовье, побелела в костяшках.

— Х-хыт, х-ха…!

Когда мышцы внутри на мгновение сильно сжали его язык, Минхёк чуть ослабил хватку на ягодицах. Ощущение рельефных стенок, трущихся о боковую поверхность языка, было просто невероятным, и ему не хотелось отрываться. Но это сжатие означало, что Довон на пределе, и Минхёк не мог упустить такой шанс.

— Ах!

Стоило ему резко выдернуть язык, как Довон содрогнулся всем телом. Минхёк облизал губы и рывком приподнял Довона за бедра, усаживая его чуть ниже своего лица — на уровень ключиц. Потеряв равновесие, Довон качнулся назад и судорожно вцепился в живот Минхёка.

— Ах-х. Довон-а, если продолжишь так сжимать, хён кончит раньше тебя.

Нарочито громко простонав, Минхёк бросил взгляд на подергивающийся член Довона, который едва не касался его подбородка, и окончательно зарылся лицом в его пах. Это было его любимое место — средоточие того самого сладкого, дурманящего запаха, который принадлежал только Довону. Насладившись ароматом и потеревшись щекой о мягкие волосы, Минхёк резко мазнул языком по уздечке.

— …!

Близость финала вызвала мощный выброс смазки, которая буквально залила лицо Минхёка.

— А-а-а…!

Губы Довона дрожали. Он был на пике. И дело было даже не в физическом наслаждении — вид Минхёка, который смотрел на него снизу вверх затуманенным взглядом, не вытирая мокрое лицо, окончательно снес плотину его самообладания.

— На лицо… можно мне кончить вам на лицо?

«Ох, твою же мать... Какая великая честь», — прохрипел Чха Минхёк.

Он снова приник к Рю Довону, присосавшись к самой головке с влажным звуком, и дразняще полоснул по ней зубами.

— Без зубов!.. — вскрикнул Довон, выгибаясь.

— А что такое? Сзади лизать не даешь, так хоть здесь позволь мне развлечься, как я хочу, — бесстыдно бросил Минхёк.

Он откровенно наглел: сам же усадил Довона сверху, чтобы насладиться зрелищем его экстаза, а теперь капризничал. Впрочем, вид Минхёка, чье лицо было испачкано его соками, действовал на Довона как самый мощный афродизиак. Он двигал рукой по стволу в бешеном темпе. Трение ладони, разогретой почти до кипения, заставляло узкое отверстие на головке судорожно пульсировать, предвещая скорую разрядку.

Минхёк больше не смотрел вниз. Его взгляд был прикован к лицу Довона, который больше не мог контролировать свое рваное дыхание. Выражение его лица при этом стало неожиданно серьезным и сосредоточенным.

— А-ах, нгх... а-а-ах!

Довон сквозь зубы выталкивал горячий воздух, его грудь вздымалась так быстро, будто он пробежал марафон. С каждым мгновением, приближающим его к пику, желваки на его челюсти проступали всё отчетливее. Минхёк поймал его за руку, направляя головку строго на себя — он не собирался позволить ни единой капле пропасть зря.

— А-а-ах!..

Бедра Довона забились в финальной судороге, и новая порция семени горячей волной окатила лицо Минхёка.

— Ха-а... ха... ха-а…

Тяжело дыша, Довон потянулся было, чтобы стереть следы с лица и волос любовника, но его запястье тут же перехватила крепкая, горячая ладонь.

— Боже, я сейчас сдохну от возбуждения... — прорычал Минхёк.

Он прижал ладонь Довона к своему лицу, заставляя того почувствовать собственную липкую влагу на коже, а затем принялся вылизывать его пальцы так же жадно, как до этого ласкал его сзади. Слизав всё до последней капли, он прошелся широким мазком языка по самой ладони. Довона прошила такая острая дрожь, что на коже выступили мурашки. Он в оцепенении наблюдал, как Минхёк поглощает его семя.

Напоследок Минхёк игриво прикусил ноготь на указательном пальце Довона и наконец выпрямился.

— Ложись.

Тихий, властный приказ заставил сухожилия на лодыжках Довона натянуться. В этот момент он почувствовал, как его тело, обычно не уступающее Минхёку в стати, словно становится меньше. На него одновременно навалились необъяснимое давление и дикое, томительное ожидание. Это не было той беспомощностью, которую он чувствовал перед смертью, и не той агонией, что сопровождала его во время воплощения. Сейчас его тело было создано только для одного — для чистого, незамутненного удовольствия. А каково сейчас Минхёку?..

— Фу-ух.

А Минхёк, устроившись между бедер Довона, сделал глубокий выдох. Его влажные волосы тяжело качнулись. Оторвав взгляд от растянутого входа, он вдруг капризно выпятил губы.

— Я сейчас расплачусь.

«С чего бы это вдруг?» — опешил Довон. Только что командовал «ложись», а теперь... Решив, что Минхёк просто переволновался и потому был так резок секунду назад, Довон хотел было ободряюще коснуться его плеча.

— С чего ты вдруг... а-ах! — слова оборвались на вздохе.

Стоило члену Минхёка войти в него, как все воспоминания о языке и пальцах стерлись. Вошла только головка, но она была такой массивной и твердой, что у Довона перехватило дыхание, и он начал хватать ртом воздух мелкими, частыми глотками. Минхёк смотрел только вниз, и Довон видел над собой лишь его подрагивающие плечи и бугры мышц на руках. Было больно. Чертовски, невыносимо больно.

— Если... если то, что я трахаю тебя сейчас — это сон... — прохрипел Минхёк, — то я поубиваю всех нахрен, когда проснусь.Я... ах... чуть не разревелся, блять.

Довон не совсем понимал, кого и за что тот собирается убивать. Но он знал одно: Минхёк нес околесицу только тогда, когда его мозг буквально плавился от запредельного наслаждения. Поэтому Довон лишь постарался расслабиться еще сильнее, стойко снося это сокрушительное вторжение.

— А-а... а-ах, х-мм.

«Черт возьми, я же даже не человек, почему боль такая настоящая?!»

— Довон-а... ха... мне так хорошо... так чертовски хорошо.

— ...А-а-ах! Нгх!

— Блять, просто невероятно…

Минхёк бормотал это как в бреду, с глазами, подернутыми поволокой. Навалившись всем телом, он прильнул к губам Довона, одновременно до предела напрягая ягодицы. Теперь он двигался яростно, вбиваясь в Довона всей мощью своих бедер. Звуки их сталкивающихся тел стали еще более тяжелыми и влажными, чем при простых шлепках ладонью.

— Х-а... ах!..

Когда Минхёк входил до самого упора, словно втираясь в глубину, Довон чувствовал, как тот безошибочно задевает самые чувствительные точки внутри него. Минхёк никогда не умел ходить вокруг да около, он всегда шел напролом — и его член вёл себя так же, безжалостно буравя нежные стенки. Довон лишь шире разводил ноги, позволяя внутренним складкам жадно обхватывать каждый дюйм вторгнувшегося в него ствола.

— Там... там... так хорошо, а-а-ах!..

— Хорошо, х-а... конечно, хорошо. Я что... первый раз тебя... ха... трахаю?

Слова путались, слюна стекала с губ. Их рты то сталкивались в обжигающем поцелуе, то разрывались, чтобы через секунду слиться вновь. Это была просто плоть, просто трение мягкого о мокрое, но почему же это ощущалось как взрыв сверхновой?

Несмотря на две предыдущие разрядки, Довон снова был на грани — на этот раз исключительно благодаря стимуляции изнутри. Рельеф его пресса судорожно подергивался в такт движениям Минхёка. Его возбужденный член, прижатый к животу, снова начал сочиться влагой.

— Ха-а. Сколько... сколько воды, а? — прошептал Минхёк.

Минхёк облизнулся и внезапно зажал пальцами кончик члена Довона. От внезапного давления заблокированный ствол судорожно запульсировал.

— Ах!

— Ха, сука…

Минхёк, сорвавшись на короткий вскрик от того, как сильно его сжали изнутри, начал вколачиваться еще глубже, не отпуская член Довона. Довон беспомощно забился под ним.

— А... а... по... пожалуйста!..

Он пытался оттолкнуть руку Минхёка, но тело, парализованное экстазом, не слушалось. Зажмурившись и запрокинув голову, Довон рвано хватал ртом воздух. Перед глазами плыли алые пятна, а в паху пульсировало нечто огромное, что давило на него изнутри. Минхёк пригнулся еще ниже, буквально вминаясь в него.

— Ха-а-агх!

Довон содрогнулся так сильно, как никогда прежде. Он застыл с широко распахнутыми глазами, не понимая, что происходит, но Минхёк испугался еще больше, Он уставился на пульсирующий в его руке член. Когда он разжал ладонь, тот стоял — прямо и твердо, но семяизвержения не было, только пульсация. Самого же Довона трясло так, будто он попал из жаркого лета в лютую стужу.

— Х-ы-ы... х-мм... х-а-а-а…

Но была проблема посерьезнее.

— ...Ах, блять. Погоди, постой секунду.

Довон сжимал его внутри с такой нечеловеческой силой, будто хотел откусить его член прямо там. У Минхёка потемнело в глазах. С трудом преодолевая сопротивление тисков, в которых он был зажат, Минхёк сделал еще один мощный толчок.

— Х-а-агх!

Из глаз Довона брызнули слезы. Он не издал ни звука, просто застыл, превратившись в натянутую струну. Минхёк, чувствуя, как его буквально засасывает внутрь нежная, раскаленная плоть, наконец не выдержал и излился. Спермы было так много, что она начало вытекать наружу, несмотря на плотность их соприкосновения.

— Ха-а-а... ха. Охуеть.

Терять рассудок во время секса с Довоном стало для него обычным делом, но вот так кончить, достигнув предела возбуждения, ему довелось впервые — ноги едва не подкосились. Их совместимость была просто пугающей. Оставив семя медленно вытекать наружу, он крепко прижал к себе всё еще дрожащего Довона.

— Довон-а. Ты в порядке?

— …

— Довон-а. Эй, что с тобой? Почему ты молчишь?

— …

— Эй? Что с ним такое?

«Неужели из-за того, что не кончил?!» Перепуганный Минхёк приподнялся, заглядывая в лицо Довону, покрытому крупными каплями пота. Глаза открыты, дышит. Температура поднялась, но это и близко не походило на жар во время воплощения. Обычный жар после секса.

— Довон-а. Посмотри на хёна. Что случилось? Где болит? Я что, слишком грубо в тебя входил?

Довон с трудом сглотнул. Решив, что тот хочет пить, Минхёк уже собрался вскочить за водой, но его удержала слабая рука, вцепившаяся в предплечье. Его член всё еще находился в странном, полувозбужденном состоянии.

«Точно. Всё из-за того, что не кончил. Как бы помягче сказать ему, что после двух раз яйца просто устроили забастовку, чтобы он не расстроился?.. Хотя я-то и восемь раз подряд могу. Видимо, у всех яйца разные», — размышлял Минхёк. Чтобы спасти гордость любимого, он снова пристроился между его ног.

— Давай я тебе отсосу.

— ...Нет. Нет, не надо.

Голос Довона был совершенно сорван. Минхёк, уже собиравшийся припасть к его члену губами, удивленно поднял голову.

— А? Почему?

Довон выдохнул и слабо пошевелил пальцами. Не понимая, в чем дело, Минхёк послушно лег рядом, следуя его жесту. Слабая ладонь Довона легла ему на талию.

— Иногда можно испытать оргазм и без семяизвержения... Это редко, но…

— Как это можно почувствовать, если не кончил? Ты что, пробовал уже? Почему говоришь так, будто знаешь? — Минхёк выдал серию по-детски ревнивых вопросов.

Довон из последних сил шлепнул его по бедру.

— Это хён меня таким сделал…

— А.

Ну да. Он же у Довона первый и последний. Где еще найдешь такой размер? Значит, раз это случается редко, это произошло потому, что он, Минхёк, так хорош в постели — точнее, так качественно его оттрахал, что тот испытал оргазм и без семяизвержения.

— Знаешь, я от неожиданности не успел всё как следует прочувствовать. Так что давай еще разок.

— Не знаю, выйдет ли снова... Давайте немного отдохнем, а потом…

Раз не отказывается, значит, ощущения ему понравились. Минхёк, который сам кончил всего раз, не хотел мучить своего в край измотанного возлюбленного, но в голове у него уже зрел план. Перед глазами то и дело всплывало лицо Довона, бьющегося в безмолвном экстазе, отчего его собственный член начинал зудеть от желания. К тому же, его семя всё еще продолжало медленно вытекать из расслабленного отверстия Довона…

— Спать хочешь?

— Угу…

На этот тихий вопрос Довон лишь теснее прижался к нему. Минхёка просто сводила с ума эта внезапная ласка. Прежний Довон вряд ли бы позволил себе такое, а нынешний, разомлевший и нежный, совершенно лишал командира воли.

— Хорошо. Спи.

Минхёк прижался губами к его лбу и начал мерно похлопывать по спине, убаюкивая. Конечно, он не стал уточнять, что именно он собирается делать, когда Довон крепко уснет.

✧✧✧

Сквозь дрему пробилось странное, щекочущее чувство где-то между бедрами. Казалось, он всё еще широко раскрыт… Решив, что после трех актов без перерыва ему уже начали сниться эротические кошмары, он попытался перевернуться, но сильные руки на пояснице мягко, но уверенно пресекли эту попытку.

— М-м-м…

Внизу ощущалась слабая ноющая боль и чувство инородного тела, но, как ни странно, это было приятно. Возможно, дело было в том, что если перед сном его брали грубо и неистово, то сейчас в него проникали бережно, почти ласково.

«Это… не сон?»

Рю Довон попытался поднять отяжелевшую руку, чтобы обнять любовника, но вместо привычных рельефных мышц, покрытых шрамами, пальцы нащупали лишь гладкую прохладу простыней. Куда делась рука, служившая ему подушкой? Теперь под головой ощущалась обычная мягкая опора.

— М-м…

По мере того как сознание прояснялось, слух начал различать влажные, хлюпающие звуки. Затем до рецепторов дошли притупленная боль и скользкое трение. Даже не открывая глаз, Довон понял, что происходит.

— Ха-а…

— Проснулся? — Минхёк игриво прикусил его за плечо и подмигнул.

Довон сфокусировал мутный взгляд на этом невыносимо красивом лице и не сдержал ошеломленного смешка:

— Вы что… х-а-а… трахаете меня, пока я сплю?

— Зато я делаю это очень нежно.

Честность Минхёка порой граничила с абсурдом. Он был настолько наглым в своей прямоте, что даже злиться не получалось. Окончательно проснувшийся Довон, чередуя зевок со стоном, ответил:

— Ха-а-а… Раз вы это… ах… признаёте, значит, это был уже не первый раз…

— Ой. Попался.

Минхёк ослепительно улыбнулся, даже не пытаясь изобразить раскаяние. Довон обхватил его за шею и притянул для поцелуя. Судя по тому, какими влажными были его губы, Минхёк во сне не только входил в него, но и самозабвенно зацеловывал.

— …М-м, раз так, могли бы и разбудить…

— Я пытался. Это ты дрых без задних ног.

— Дайте мне… сменить позу.

Когда Довон перевернулся на бок, он увидел, как из него медленно выскользнул член Минхёка, густо перепачканный белесыми разводами. Судя по тому, как всё хлюпало внутри, тот успел кончить в него как минимум дважды.

— И что, совсем ничего не чувствовал, пока спал? — с любопытством спросил Минхёк.

Довон сонно кивнул:

— Да… Видимо, я совсем вымотался. Я же не спал сто дней. Едва закрыл глаза — и сразу на Поле Наказаний…

Минхёк, который уже собирался пристроиться сзади для нового раунда, резко замер. Его лицо исказилось от ярости.

— Что?! Этот сукин сын Ли Чонъюн так тебя гонял?

Он выглядел так, будто готов был прямо сейчас вскочить, одеться и пойти продырявить Командиру Жнецов второе плечо. Довон поспешно схватил его за бедро, привлекая к себе и не забыв мимоходом ласково коснуться его крепкого мужского достоинства.

— Может, я так крепко спал потому, что хён был очень заботлив и осторожен.

Вместо того чтобы обрушить кару на голову бесстыдника, поимевшего его во сне, Довон, наоборот, решил его поощрить. Прямолинейный Минхёк тут же расплылся в довольной улыбке, хотя его желваки всё еще подергивались от остатков гнева.

— Ну, я очень старался сдерживаться, хотя хотелось вжарить посильнее.

Довон лишь тихо рассмеялся. Минхёк снова прижался к нему со спины, закинул ногу Довона себе на локоть и, примерившись к пульсирующему входу, плавно вошел. После стольких раз первая острая боль сменилась ноющей, а затем и вовсе исчезла.

— Ха-а, ах… хорошо…

Ощущение было приятным, словно плавное скольжение в теплой воде. Поза на боку не позволяла войти так же глубоко, как при классической позиции, зато избавляла от лишнего давления. Однако Минхёку этого быстро стало мало: он заставил Довона перевернуться на живот. Тот, не дожидаясь дальнейшей просьбы, встал на четвереньки, и Минхёк одним мощным толчком вошел в него до самого основания.

— Кх-х, м-м!

От внезапного и глубокого вторжения Довон закашлялся, но тут же начал двигать бедрами в такт движениям Минхёка. Тело, «разогретое» еще во сне, принимало его без малейшего сопротивления.

— Ха… а-ах…

Внутри всё зудело. Это было то самое невыносимое чувство, когда хочется залезть рукой внутрь и почесать, и Довон начал нетерпеливо ёрзать, капризно требуя большего. Поняв намек, Минхёк принялся размеренно натирать головкой самую чувствительную зону. Мышцы на упругих ягодицах Довона то напрягались, то расслаблялись, и Минхёк не удержался от легкого шлепка.

— А!

Снова это чувство… разрядка была уже близко. Каждый раз, когда Минхёк входил и выходил, семя, стекающее по внутренней стороне бедер, вызывало у Довона почти невыносимый зуд, заставляя его самого неистово работать поясницей.

— А-ах, х-мм, ах!

— Ха… х-у-у…

Оба, полностью отдавшись процессу, то попадали в общий ритм, то сбивались с него, и в моменты синхронности издавая приглушенные стоны. Довон окончательно приник к постели, и перед глазами Минхёка оказалась его белая, широкая спина. Ему до безумия захотелось оставить на этой безупречной коже свои следы.

Приближаясь к очередному финалу, Минхёк навалился на Довона всем телом. Тот оказался буквально вдавлен в матрас, выставив вверх только бедра, и судорожно хватал ртом воздух.

— М-м, кх-а, ах!

— Еще немного, ха, блять, еще чуть-чуть! А-ах!

— Хён, а-а, я… а-ах!

Довон зарылся лицом в подушку, сминая пальцами простыни. Минхёк накрыл его руку своей ладонью. Его движения стали лихорадочными, быстрыми, взбивая у входа белесую пену, пока плоть не отозвалась мощной пульсацией.

— А-а-ах!..

— Фу-у-ух…

Минхёк, казалось, обладал неисчерпаемым запасом — он снова обильно излился. Довон, мелко дрожа на простынях, тоже выдавил из себя почти прозрачную жидкость. Всё еще содрогаясь от оргазма, Минхёк опустил руку вниз, лаская Довона, и тяжело выдохнул:

— Ха-а… В этот раз… фух… почему кончил?

— Я же… говорил… — выдохнул Довон. — Редко, но бывает…

— Жаль…

Выйдя из него, Минхёк притянул Довона к себе и принялся целовать каждый участок кожи, до которого мог дотянуться. Довон, которого любовник измотал еще до пробуждения, бессильно обмяк в его объятиях, принимая ласки. Только сейчас он почувствовал тонкий аромат геля для душа, исходящий от Минхёка. Да и простыни пахли свежестью, совсем не так, как перед сном…

— Когда вы успели помыться?

— Пока ты был в отключке.

— И простыни перестелили?

— Ага.

Раньше всё было наоборот: это он мыл Минхёка и менял постель. Вспомнив об этом, Довон тихо прыснул. Заметив его веселье, тот приподнялся на локте, глядя на него сверху вниз.

— Чего смеешься?

— Просто так.

— Просто так?

— Угу…

— Глупый, — Минхёк легонько щелкнул его по носу и прижался губами к щеке. — Есть хочешь?

— Сейчас я хочу только спать…

Если бы его оставили в покое, он бы как следует выспался и восстановил силы. Довон не стал его упрекать, но Минхёк, чувствуя легкий укол совести за то, что лишил его отдыха, лишь удвоил порцию поцелуев.

— Так что ты там хотел мне рассказать? О чем был тот долгий разговор?

«О чем же я хотел…» В затуманенном сознании Довона начали всплывать обрывки воспоминаний об их совместном пребывании на Поле Наказаний.

— Ах, это… м-м-м, даже не знаю, с чего начать… Наверное, с того момента, как вас приволокли в Зал Суда…

— Эй! Не приволокли, я сам пришел. На своих двоих.

— Какая разница. Суть та же.

— Ничего не та же! Попрошу без инсинуаций!

Получив шутливый тычок в бок, Довон тихо рассмеялся. Минхёк наконец устроил его голову у себя на плече и затих, внимательно слушая его тихий, размеренный рассказ обо всем, что произошло. Он гладил его по волосам, время от времени касаясь губами лба, чтобы Довон чувствовал его тепло даже сквозь сон.

Наконец Довон окончательно заснул. Глядя на него, Минхёк вдруг подумал, что судьба — штука странная. Это была типично человеческая, примитивная мысль, но их связь была настолько невероятной, что никакие другие слова не подходили.

«Уму непостижимо. Я, Чха Минхёк, всерьез рассуждаю о судьбе. Я, который всегда считал чувства чужой сказкой и жил по принципу "меньше слов — больше дела", превратился в этого влюбленного дурака…»

Но главной проблемой было то, что ему это чертовски нравилось.

Раньше он даже не замечал за собой привычки улыбаться просто так. Прошлый Чха Минхёк, хоть и был таким же нагловатым, на деле был куда угрюмее и резче. Жизнь была слишком тяжелой сукой, чтобы тратить время на лишние слова — он предпочитал действовать быстро и четко, решая вопросы жизни и смерти парой фраз. Если вдуматься, за его внешней нелогичностью всегда скрывался расчетливый реалист, ценящий эффективность.

И вот этот самый реалист сейчас был счастлив быть «подкаблучником». Для него, привыкшего всегда идти напролом одной дорогой, любовь стала той самой неизведанной тропой, по которой приятно бродить, даже если окончательно заблудился.

«Любовь… Черт возьми. И что в ней такого, раз мы друг за друга сдохнуть готовы?»

И всё же, если быть до конца честным…

— Довон-а, — прошептал он.

А затем, прижавшись губами к его уху, добавил совсем тихо:

— Никогда не уходи. Останься со мной навсегда.

Глава 9

На следующий день Зеркала Кармы, которые по чину полагалось иметь при себе каждому Жнецу от третьего ранга и выше, разразились неистовым перезвоном — как в Мире Живых, так и в Загробном.

— Ох, мамочки! Напугал-то как!

Ю Ханбёль, присевший на минутку передохнуть на склоне у берега реки Хан, от неожиданности подпрыгнул и съёжился, когда его артефакт вдруг зашелся в ритме кквэнгвари. Обычно общие уведомления сопровождались глухим ударом гонга, но если случалось что-то по-настоящему радостное, Зеркало оглашало окрестности залихватской дробью малых кквэнгвари. Когда ты только что переправил через Врата целую охапку усопших и пытаешься перевести дух, а тут над ухом гремит неистовый ритм — тут любой невольно вздрогнет. К тому же, судя по настойчивости, событие было из ряда вон выходящим: уведомление не умолкало, пока его не откроют.

— Да что там такое? — пробормотал он.

— Ой, да тише ты! — прикрикнули коллеги-Жнецы, которых тоже донимал этот шум. — Живее проверяй своё Зеркало!

— Чего ты тупишь? — ворчали другие. — Уши закладывает! Когда ты его уже откроешь?!

Словно назло, сегодня Души попадались на редкость упрямые, все вымотались до смерти, а тут ещё эти понукания. Ю Ханбёль нехотя потянулся за артефактом — рука казалась налитой свинцом. А ритм кквэнгвари всё продолжал ликовать, не сбавляя темпа.

— Да выключи ты его наконец!

— Сами вы горазды на меня орать! А когда я как проклятый Души конвоировал, вы там прохлаждались! — огрызнулся Ханбёль, сверкнув белками глаз на сослуживцев.

Наконец, он неспешно извлёк Зеркало Кармы и, глядя на его призрачно-голубое свечение, скучающим тоном пропел:

— Да-а-а. Ханбёль на связи, проверяю-ю.

Грохот мгновенно стих, и поверхность Зеркала стала проясняться. Ханбёль прищурился, вглядываясь в текст.

— Ну, чего там? Из-за какой ерунды такая шумиха?

— Если там какая-то чушь, я клянусь — самолично пойду и вытрясу душу из этого Ли Чханнама.

— Ага, я обязательно донесу, что ты Стратега по имени назвал.

— Да пошел ты! Сам-то чуть не сдох, когда Командиру Воинов нагрубил...

— ...Командира... Чха... во Второй Ад... Чего-о-о?!

Пока коллеги препирались, Ю Ханбёль, читавший заголовок официального извещения, внезапно застыл как вкопанный, раскрыв рот от изумления.

— Эй, Ю Ханбёль! Ты чего завис? Хватит уже драму ломать!

— Ну говори уже! Что там? Что стряслось?

Жнецы, позабыв о перепалке, бросились к нему и склонились над Зеркалом. Услужливый артефакт, словно понимая, что всем не терпится, сам взмыл в воздух и увеличил шрифт так, чтобы текст был виден издалека.

[Касательно повышения Командира Воинов Чха Минхёка до Правителя Второго Ада]

Изящные каллиграфические росчерки развернулись на фоне лазурного неба, будто парадный транспарант. Жнецы, задрав головы, молча перечитывали мастерски выведенные знаки, а затем стали растерянно переглядываться.

— ...Э?

— ...Ого-о.

— ...

Ссоры мгновенно прекратились. Над троицей друзей повисла гулкая тишина. На пустынном берегу реки Хан, где в этот час даже птицы не летали, Жнецы какое-то время стояли неподвижно, а затем вдруг начали суетливо вертеть головами и отводить взгляды, отчаянно делая вид, что ничего не видели.

Спустя долгую паузу первым тишину нарушил Ю Ханбёль:

— Значит, Рю-чхаса тоже пойдёт на повышение... Видимо, он и впрямь метит в Командиры Жнецов...

Тут же двое других, выждав момент, встряли в разговор:

— Да брось. Говорят же, он — тайный агент, подосланный, чтобы вбить клин между Царем Ёнчхоном и этим Имуги.

— Да что ты несешь? Тот Имуги уже сто лет как Драконом стал. Был бы он подослан — давно бы в живых не осталось. Слушай сюда: на самом деле он просто отдал своё тело Чха Минхёку в обмен на кресло Командира Жнецов. Слышал про «спонсорство»? Вот это оно и есть.

— Да ты хоть думай, что говоришь! Даже если «отдал тело», то идти надо было к своему Командиру, а не к Командиру Воинов, которому Жнецы до одного места. К тому же, эти двое и так встречаются.

— ...Что?! Наш Командир встречается с Чха Минхёком?!

Ю Ханбёль в очередной раз стал свидетелем того, как слухи рождаются, извращаются и раздуваются прямо на глазах. Это был какой-то запредельный бред. Кто с кем встречается?.. Если бы сейчас внезапно материализовались Чха Минхёк или Ли Чонъюн, единственным, кто уцелел бы, остался бы сам Ханбёль — просто потому, что хватило ума вовремя закрыть рот.

Но всё-таки... Ли Чонъюн и Чха Минхёк? Стоило Ханбёлю представить, как эти двое хватают друг друга за щеки и сливаются в тягучем поцелуе — чмок! — как его пробрала крупная дрожь.

— А-а-а-а-а! А-а-а-а-а! Мои глаза! Мои глаза-а-а!

С ума сойти! Как вообще такое могло прийти в голову?! Крыша поехала! Я спятил! Хочется вырвать себе глазные яблоки!

— Чего это он?

— Эй, ты чего вдруг? Не пугай нас!

Ю Ханбёль запрыгал на месте, вцепившись в свой кат, будто хотел разорвать его в клочья. Жнецы недоуменно наблюдали за этим внезапным танцем, который по неистовству не уступил бы обряду экзорцизма.

Резко застыв, Ханбёль, словно одержимый, ткнул пальцем в сторону товарищей:

— Если у вас есть время сочинять такие бредни — идите работайте, бездельники!

Жнецы возмущенно раздули ноздри.

— Да что с ним такое?

— Может, в него и впрямь кто-то вселился?

— Как Жнец может нести такую чепуху... Ох, кругом одни психи.

— У-у-ух! О-ох! Пфу-у!

Образы в голове были поистине чудовищными. Ю Ханбёль мысленно поклялся: пусть про Рю Довона ползут любые нелепые слухи, он будет верить ему до конца. И дело было не только в том, что он успел узнать его с разных сторон, пока они работали вместе. Просто, представив чувства Довона, столкнувшегося с этим собачьим бредом про Ли Чонъюна и Чха Минхёка он понял: так поступать с другом нельзя. Категорически.

Ханбёль громко высморкался, стараясь окончательно вытряхнуть из головы навязчивые мысли об этой парочке.

Как бы то ни было, если этот вспыльчивый Командир Воинов станет во главе Поля Наказаний, Жнецам Самдочхона придется пахать еще яростнее, а Жнец, работающий на лайнере, и вовсе умоется кровавыми слезами.

— Жаль бедолаг... Но раз это не моя забота — пусть хоть всё синим пламенем горит! Бе-бе-бе! — пропел он себе под нос и спрятал Зеркало за пазуху.

Приняв свой обычный надменный вид, Ханбёль направился прочь, а коллеги, хлопая полами дурумаги, поспешили за ним, выкрикивая, чтобы он подождал. А издалека к ним уже бежали другие Жнецы с горящими глазами.

— Вы видели уведомление? Что там?

— Это правда? Не ошибка в рассылке?

— Да правда, конечно. Кто в таких вещах ошибается!

Где бы ни собиралось больше двух Жнецов — на дальних рубежах или в центре — тема разговора была одна. Имя Чха Минхёка было у всех на устах. Его назначение произвело такой фурор, что нелепые слухи о Рю Довоне, гулявшие все утро, были забыты в одно мгновение.

И думаете, лихорадило только Мир Живых? Вовсе нет. В самом Аду поднялся настоящий переполох. Без преувеличения — весь Загробный мир стоял на ушах.

— Что? Наш Командир уходит во Второй Ад?

— Наш Командир? Но почему?!

— А? О чем вы вообще?

— Заместитель! Что всё это значит?!

Воины, только что сосредоточенно точившие клинки о камни, повскакивали с мест, вытаращив глаза. Сон Джэгюн, понимая, что этот момент рано или поздно наступил бы, присел на корточки на самом высоком валуне. Воины поначалу подняли шум, возмущаясь, мол, «почему из всей оравы чинуш выбрали именно нашего Командира» и «отправьте лучше какого-нибудь бездельника-Стратега», но один властный жест Джэгюна заставил их умолкнуть.

— Разве это не доказывает, что Владыка доверяет нашему Командиру больше всех?

Против этого не попрешь... Воины, для которых Чха Минхёк был предметом гордости, понимали: он идет на повышение, и удерживать его за полы одежды было бы глупо. У всех были одни и те же мысли, поэтому они лишь обиженно выпятили губы.

Сон Джэгюн обвел подчиненных взглядом. И вдруг... что это за огромная туша пытается втиснуться в кусты неподалеку?

— В общем, я как раз хотел это с вами обсудить. Но... позвольте узнать, кто это там прячется?

Заросли зашуршали, и из них поднялся великан. Это был Чхорян, чьё лицо было измазано соком растений под цвет листвы для маскировки.

— Кхм!

Его пронзительный взгляд сурово обсмотрел всё вокруг. Встретившись с недоуменными взглядами Воинов, Чхорян важно прокашлялся. Его лицо вмиг приобрело величественное выражение.

— Приветик! Меня зовут Чхорян. Правда же, у меня милое имя? Я и сам знаю.

Он бодро вскинул руку в приветствии.

Воины лишь поморщились от досады и отвернулись — ну, как обычно. Сон Джэгюн, опознав лазутчика, тоже без особого интереса поковырял в ухе.

— Да что же это такое! — возмутился Чхорян. — Сам Великий Король Токкэби почтил вас своим визитом, а вы, неотесанные чурбаны, даже не поклонились! Чтоб вам пусто было!

Его негодование осталось без внимания. Вдоволь повозмущавшись, Чхорян в конце концов снова уселся на корточки. Сон Джэгюн громко хлопнул в ладоши.

— Итак. Господин Токкэби, если вы пришли шпионить — слушайте внимательно. Как и сказано в уведомлении, Командир на время переходит во Второй Ад. Но это не значит, что он оставляет пост Командира Воинов. Понятно? Прошу без ложных толкований.

Пока Воины, для которых мечи были дороже жизни, и замаскированный Чхорян внимали речам Джэгюна, в далеком Одиннадцатом Аду Ким Сокхо спокойно изучал документы. В этот момент в окно влетело анонимное послание.

Кар-р-р!

Квак! Квак!

Красные Птицы, сжимая в клювах по целой пачке свитков, приземлились на подоконник и вразвалочку направились к нему. Ким Сокхо, находившийся в покоях, которыми сейчас не пользовался Царь Ёнчхон, услышал шум и распахнул створки.

— Передайте, что я отказываюсь. Отправляйте обратно.

Кар! Квак! Птицы принялись яростно топать лапами. На их птичьем языке это означало примерно следующее: «Если не примешь — получишь пинка под хвост». Впрочем, это были пустые угрозы — в покои Владыки им входить было не по рангу, оставалось только блефовать.

Ким Сокхо, игнорируя беснующихся Красных Птиц, плотнее вставил в уши заранее приготовленные беруши. Ему даже не нужно было разворачивать эти свитки, чтобы понять, что там написано — видеть это не хотелось до тошноты. Наверняка там сплошное нытье и протесты против того, чтобы отдавать целый Ад в единоличное управление Чха Минхёку. Если уж до далекого Одиннадцатого Ада долетело столько «писем счастья», то в Управлении Буксана сейчас наверняка настоящий взрыв из жалоб и петиций.

«Ох, ну что за люди... Не надоело им каждый раз вставать на дыбы по любому поводу?» Эти бездельники провели в Загробном мире сотни и тысячи лет, а ведут себя точь-в-точь как мелочные смертные.

Среди отправителей наверняка затесались и те, кто спит и видит, как бы вбить клин между Ким Сокхо и Чха Минхёком. Наверняка нашептывают: «Разве это справедливо? Чха Минхёку, который даже под судом побывал, достается такой сладкий кусок, как повышение, а Ким Сокхо, который за всю жизнь ни разу не оступился, не перепало ни гроша». Такие стервятники всегда ждут удобного момента, чтобы спровоцировать раздор.

И раньше находилось немало умельцев, пытавшихся рассорить Минхёка и Сокхо — двух столпов, на которых держалось доверие Царя Ёнчхона. Это была глупая, прямолинейная стратегия: разрушить их союз, чтобы нанести удар по самому Владыке. Мудрый Ким Сокхо в те времена лишь сверкал глазами, не давая повода для сплетен, а Чха Минхёк решал вопрос проще — физической силой вышвыривал подстрекателей в соседние Ады.

В итоге трусы, опасаясь расправы, перестали показываться им на глаза, перейдя к тактике вот таких анонимных кляуз и «смиренных прошений», которыми засыпали канцелярию.

— Тошно, как же тошно… — пробормотал Сокхо.

На самом деле ему было абсолютно, совершенно, искренне всё равно.

В этом бескрайнем Аду статус Ким Сокхо настолько высок, что его даже сложно измерить какой-то должностью. Это значило, что у него нет ни единой причины завидовать Минхёку. Напротив, когда придет день и Чха Минхёк официально станет Царём Второго Ада, Ким Сокхо будет первым, кто искренне его поздравит. Ведь именно Сокхо лучше всех знал истинный потенциал своего товарища.

Царь Ёнчхон посадил Минхёка на это место именно потому, что тот обладал нужным «размахом». Его господин никогда не ошибался в своих суждениях. И Ким Сокхо, как Командир Стратегов, приложит все усилия, чтобы помочь Минхёку освоиться и в конечном итоге заслужить титул Царя.

Единственное, что вызывало опасения…

— Надеюсь, он не сорвется и не прибьет какую-нибудь Душу в порыве гнева…

Вечный скверный характер Минхёка — вот в чем была загвоздка. Конечно, после встречи с Рю Довоном тот изменился до неузнаваемости, почти «переродился», и Сокхо пытался убедить себя не тревожиться попусту… Но как только он вспоминал погром, устроенный в Зале Суда, рука невольно тянулась к лицу.

К слову сказать, весь тот суд был лишь фундаментом, заложенным Царем Ёнчхоном для будущего возвышения Минхёка. Говоря без прикрас, это была мастерская партия в карты, о которой не знал только сам Ким Сокхо. Владыка не предупредил его намеренно: чтобы спектакль удался, хотя бы один из участников должен был реагировать максимально искренне. «Ну и затейник же наш господин», — покачал головой Сокхо.

Он был уверен, что и сам Минхёк до конца не понимал — взаправду его судят или понарошку, — поэтому на всякий случай просто шел напролом. Хотя его яростный ор в Зале Суда напугал Сокхо до икоты… А то, что Минхёк до сих пор не показал и носа, пока по Аду ползут безумные слухи, только подтверждало догадки Стратега.

«В общем, если подводить итог… почему всегда страдаю я?!»

Красные Птицы, которые отказывались улетать, демонстрировали поразительное упрямство. Двух было мало — вон, летят еще три. Неужели они думают, что Минхёк хоть бровью поведет? Впрочем, они знают, что он не поведет, потому и шлют всё это Сокхо…

— Генералу Кё, должно быть, тоже сейчас несладко…

Почувствовав острую солидарность с Кё Субоком, Ким Сокхо запихнул беруши еще глубже. Его рука, сжимающая кисть, продолжала спокойно выводить иероглифы на бумаге.

✧✧✧

А что же в это время делал виновник торжества, Чха Минхёк?

— М-м-м-хм. Хм-м.

Он сидел в позе лотоса на пристани возле Зала Суда и мурлыкал под нос какую-то незатейливую мелодию.

Вид у него был весьма праздный, но на самом деле он пришел сюда задолго до начала первой смены и с тех пор не покидал пост, внимательно наблюдая за процессом. На пристани, где трижды за день бурлили толпы Душ, сейчас было тихо. Спокойные синие волны, цветом напоминающие глаза Рю Довона, лениво перекатывались у берега, а в небе плыли редкие облака. Казалось, это место для отдыха небожителей, а не преддверие Ада. Минхёк неторопливо жевал травинку, наслаждаясь прохладным ветерком. Сложно было поверить, что совсем недавно здесь стоял гвалт, как на восточном рынке.

«Довон-и, когда был Жнецом второго ранга, работал здесь на лайнере…»

Второй ранг — по человеческим меркам это уровень ребенка, который только-только научился ходить. В то время Рю Довон по три-четыре раза в день пересекал реку Самдочхон на огромном корабле, перевозя Души.

Тому, кто сам этого не делал, работа кажется плевой и легкой, но стоит посадить на это место любого другого — и всё валится из рук. Только за сегодняшний день проводник умудрился совершить не меньше десяти мелких ошибок. Ладно бы это был новичок, но этот олух по рангу был выше тогдашнего Довона, а совершал промахи, которых Довон себе никогда не позволял… Наблюдать за этим было выше сил Минхёка, и в конце концов он сорвался, прикрикнув: «Чему ты вообще учился у своего предшественника?!». Был бы перед ним Воин — уже остался бы калекой.

Вывод напрашивался сам собой: Рю Довон гениален в работе. Любовная пелена на глазах Минхёка закрутилась в такие узлы, что развязать их было невозможно.

«Мой Довон-и умеет всё. Его аттестация перед переводом сюда была безупречной. За что ни возьмется — во всём лучший. Ну, разве что иногда упрямится и не слушает… а, к черту. Главное, что работает идеально. Подумаешь, не слушает». Минхёк мысленно отвесил себе подзатыльник, чтобы заглушить голос объективности, случайно прорезавшийся в голове.

— Эй ты. А ну иди сюда.

Он позвал, даже не оборачиваясь. Страж, который до этого исподтишка сверлил Минхёка злым взглядом, от неожиданности чуть не выпрыгнул из штанов.

— В-вы меня звали?!

— А тут что, кроме нас с тобой еще кто-то есть?

Во время первой смены этот Страж получил взбучку за то, что жадно вымогал деньги у покойников. Во время второй смены — за то, что завышал «тариф» прямо под носом у Минхёка. К третьей смене он был уже избит до такой степени, что Минхёк пообещал сделать его кожу «цвета тех самых купюр». Сейчас бедолага был покрыт синяками с головы до ног. Минхёк бил так профессионально, что боль, казалось, не утихнет и завтра.

Более того, Минхёк с издевкой прилепил Стражу на лоб купюру в тысячу вон, заявив, что «цвет бумаги идеально совпадает с цветом твоей рожи», а сдачу забрал себе. Страж одновременно ненавидел Минхёка и до смерти его боялся, поэтому старался не приближаться. К тому же, когда во время третьей смены раздался шумный сигнал о повышении, Жнец, отвечавший за лайнер, побледнел как полотно и сбежал, даже не взглянув на Минхёка.

У Стража тоже было Зеркало Кармы, но толку от него было мало — к следующему дню вся информация из памяти всё равно стиралась. В его глазах Минхёк был не будущим Правителем Второго Ада, а просто опасным бандитом, от которого мороз шел по коже.

Страж хотел было спросить, почему Жнец с лайнера сбежал с таким лицом, будто увидел злого духа, но страх перед Минхёком пересилил любопытство. Хотя завтра он наверняка снова примется за свое вымогательство и снова получит люлей…

— Зачем звали?.. — пролепетал он, весь сжавшись.

Минхёк поманил его пальцем. Страж нехотя сделал полшага вперед. Минхёк выплюнул жеваную травинку и смерил его взглядом.

— Ближе подойди, щенок.

— С-слушаюсь.

Страж вздрагивал, даже когда Минхёк просто поднимал руку. Тот уже хотел было отвесить ему затрещину за то, что принимает Командира Воинов за какого-то гопника, но вместо этого зажал между пальцев новую травинку, как сигарету, и спросил:

— Ты сколько здесь уже работаешь?

— Не… не знаю, — тихо ответил Страж.

— Не знаешь? — лицо Минхёка хищно исказилось.

— Да-а… — Страж опустил глаза.

— Совсем не знаешь?

Тон был спокойным, но для Стража он прозвучал как угроза утопить его в Самдочхоне, если тот соврет. Он рискнул поднять глаза, встретился взглядом с этим безумцем и дернулся, будто от удара током.

— Н-не знаю! Правда не знаю!

— Будешь мне врать — огребешь по полной.

— Клянусь всем, что у меня есть — это правда!

— Клясться он вздумал… у тебя из ценного только яйца, и те сомнительные.

Минхёк оглядел готового разрыдаться Стража а и махнул рукой, прогоняя его. О чем говорить с этим дуралеем, который даже не помнит, когда его сослали к Залу Суда?

— Ха, блять. И с чего мне здесь начинать разгребать этот навоз…

Травинка в его зубах превратилась в труху.

Наблюдая за тремя сменами подряд, Минхёк выявил две критические проблемы, требующие немедленного решения.

Во-первых: чудовищная некомпетентность Жнецов на лайнере, из-за которой немалое количество Душ просто терялось в водах Самдочхона. Во-вторых: Страж Врат, который по должности обязан принимать плату, ведет себя как последнее отребье, озабоченное только наживой, и при этом совершенно не справляется со своими прямыми обязанностями.

Как он слышал от Ким Сокхо, этот идиот попался Ли Чонъюну на каких-то махинациях и был сослан сюда в качестве наказания. Но если Минхёк хотел, чтобы Зал Суда работал как часы, начинать нужно было с самого входа… нет, с самой пристани на том берегу.

Он еще даже не открыл двери самого Зала Суда, а проблем уже накопилось вагон и маленькая тележка. То ли радоваться, что всё это вообще хоть как-то держалось, то ли приходить в ужас от того, какой здесь царил бардак, и сносить всё к чертям собачьим. Похоже, предстояла «великая стройка», требующая от Минхёка несвойственной ему рассудительности.

Поэтому Чха Минхёк уже какое-то время сидел в позе лотоса, мучительно размышляя о том, какой способ расправы будет самым быстрым и эффективным с точки зрения экономии времени. Уведомление в «Зеркале Кармы»? Видел он его, еще как видел. Ну и что с того? То ли потому, что он только что знатно пробежался по лавовому пути вместо красной дорожки, то ли еще почему, но на официальные бумаги ему было глубоко плевать.

Минхёк был сосредоточен на текущих задачах, игнорируя то количество слухов, которое роилось вокруг него. В конце концов, всё это — не более чем собачий лай, не заслуживающий внимания. Когда еще этим ничтожествам выпадет шанс перемыть кости Командиру Воинов? Пусть себе жуют, смакуют и обгладывают. Но вот если эти бредни долетят до его ушей — виновникам стоит приготовиться к такой взбучке, что мало не покажется.

— Довон-а ведь не станет из-за этого переживать...

То, что Минхёк, пока носился по Полю Наказаний, не слышал ни слова о сплетнях вокруг Рю Довона, было огромной удачей для всех причастных. Услышь он хоть обрывок порочащего слуха о своем возлюбленном, он бы бросил всё, вырвался из Ада и преследовал бы авторов сплетен до победного конца.

Не подозревая, что его собственная слава накрыла сплетни о возлюбленном, как одеялом, Минхёк просто беспокоился о Довоне. Его до сих пор до боли в сердце задевало то, что Довон, живя человеком, выработал иммунитет к ядовитым комментариям «диванных критиков» и статьям, авторы которых из кожи вон лезли, чтобы очернить успешного парня.

«Мой Довон-и.

Тот самый Довон-и, который занимался сексом, пока задница не стёрлась, но всё равно настоял на написании отчета (будь проклят этот сукин сын Ли Чонъюн) и только потом вырубился.

Довон-и, которому я купил десять килограммов отборной говядины на утреннем рынке, а он не съел ни кусочка и ушел на работу, едва открыв глаза, потому что «дела прежде всего».

Довон-и, у которого наверняка еще всё тело ломит, а он мечется между Миром Живых и Реестром. И ни одного звоночка».

Минхёк хихикнул, погрузившись в мысли о Рю Довоне.

— Мой Довон-а такой милашка: когда работает — он только работает, и больше ни на что не отвлекается. Скажи же, а?

Страж Врат, ставший жертвой этого внезапного вопроса, подпрыгнул на месте.

— А? Ч-что?.. Простите?

И поспешно отвел взгляд, когда этот псих, только что улыбавшийся как маньяк, внезапно снова посуровел лицом.

— Эй.

Минхёк расплел ноги, поднялся и выплюнул травинку. Страж, который по габаритам был в полтора раза больше Минхёка, сжался до размеров карлика, когда эта поджарая фигура направилась к нему. Минхёк по-свойски закинул руку ему на плечо и прицокнул языком:

— Слушай внимательно, всё равно завтра ничего не вспомнишь.

Глаза Стража округлились от ужаса.

— ...Да?

— Когда придет лайнер четвертой смены, я нападу на Юн... как его там, этого Жнеца-проводника. Короче, я скину его в воду.

— Че-е-его-о?! — возопил Страж, раздувая ноздри.

Минхёк приложил указательный палец к его губам и продолжил:

— А ты в этот момент быстро, молниеносно вызывай через Зеркало Командира Жнецов. Усек?

— Но... но...

— Не спорь. Усек, спрашиваю?

— Х-хык... Ох... Да.

— И когда Командир Жнецов прибудет, скажешь ему вот что.

— Ч-что именно?..

Минхёк убрал палец от губ бедолаги, вытер его о его же одежду и произнес:

— Скажешь: «Когда здесь был Рю Довон-чхаса... нет, он тогда еще Жнецом был. Короче, когда Рю Довон был здесь».

— Р-Рю Довон?.. А кто это?

— Заткнись и повторяй: «Когда здесь был Рю Довон-саза».

— ...К-когда здесь б-был Рю Д-довон-саза...

— «Работа спорилась и всё было идеально, а как пришел этот олух — начался бедлам. Вот Командир Воинов и не выдержал, вышвырнул его вон».

— «Р-работа...» — хныча, повторял Страж за Минхёком.

Неужели Минхёк всерьез верил, что Ли Чонъюн купится на эту дешевую постановку? Конечно нет. Этот небрежный, даже лишенный всякого старания спектакль был не более чем «почтовым голубем», которого Минхёк отправлял Чонъюну через Стража. Смысл был прост: «Если не хочешь, чтобы я разнес тут всё к чертям, кончай гонять моего Довона и присылай его сюда. Из-за тебя, сука, я парня даже говядиной накормить не успел!».

Ну и что, если это любовные игры под прикрытием работы? Они же и работают вместе. Ему было невыносимо смотреть в спину Рю Довону, который, едва проснувшись, уже уходил на службу. Это ранило его до глубины души. Минхёк готов был проглотить любые грязные слухи о себе, но не мог спокойно видеть, как Довон изнуряет себя в таком состоянии

У-у-у-унг—.

Издалека донесся гул лайнера. Минхёк, до последнего натаскивавший Стража на заучивание реплик, вдруг нахмурился, заметив лодку, выныривающую из тумана.

У-у-у-унг—.

Гул лайнера всё еще слышался, но перед глазами была лишь пустая лодка. Минхёк, не колеблясь, спрыгнул с причала. Даже когда его одежда полностью промокла и прилипла к телу, он продолжал плыть к лодке. Река Самдочхон, собиравшаяся принять облик дракона, чтобы поглотить упавшую Душу, опознала Минхёка и лишь глухо зарычала: «Кр-р-р».

Лодка, плавно скользившая по воде, замерла, когда Минхёк приблизился. Он ухватился за борт и поднялся из воды.

— ...

«Это еще что такое?»

Он ожидал увидеть в лодке спящего Рю Довона, но там лежал лишь сиротливый пояс-пхумдэ. Минхёк забрался в лодку и взял в руки знакомый аксессуар. Таких поясов были тысячи, но Минхёк с первого взгляда узнал владельца. Это был пояс Довона.

Уткнувшись носом в ткань, он глубоко вдохнул характерный запах и огляделся.

Кто это прислал? Довон сам его снял, или какой-то смертник решил с ним поиграть?..

Минхёк сжал пояс в кулаке. Его взгляд впился в сверкающие блики на воде.

— Если какая-то тварь вздумала со мной шутить — найду и разорву на куски...

Что-то случилось с Довоном — хорошее или плохое. Минхёк хотел немедленно во всем разобраться и уже собирался спрыгнуть с лодки обратно в воду.

Кхээ-э-эк!

Издалека, отбрасывая огромную тень на Самдочхон, появилась Красная Птица. Тень от ее крыльев накрыла и лодку, и Минхёка.

Кар! Кхэ! Кхээ-эк!

Распахнув крылья, птица кружила над ним, отчаянно крича. Казалось, она пытается сообщить что-то очень важное. Минхёк замер в полуприседе, готовясь к прыжку, и задрал голову.

— Это не плохие новости? Гарантируешь?

Птица закивала головой и закричала снова. Минхёк опустил ногу с борта и указал на пояс.

— Тогда кто это прислал?

Кхэк! — коротко ответила птица. Брови Минхёка дернулись.

— Если ты мне врешь — тебе хана.

Обидевшись на то, что ей не верят, Красная Птица закурлыкала со всем усердием, на которое была способна. Выражение лица Минхёка, слушавшего ее с раздражением, начало медленно меняться.

— А, да вы шутите...

С лицом, будто он наелся терпкой хурмы, он отвернулся, и в этот момент вместе с криком птицы вновь грянул задорный ритм кквэнгвари.

Мокрое «Зеркало Кармы» взмыло в воздух и зависло рядом с птицей. Минхёк по привычке потянулся за сигаретой, но лишь провел рукой по щеке.

Четкие иероглифы проступили в тумане, будто высеченные на камне:

[О назначении Чхасы Рю Довона Заместителем Командира Жнецов]

Кар! Ка-кар! Птица глубоко закурлыкала, а лодка заплескала веслами по воде, словно хлопая в ладоши в знак поздравления. Однако лицо Минхёка выражало крайнее недовольство.

— Почему Заместитель, а не Командир? Эй, лети к Ли Чонъюну и скажи, чтобы он предоставил мне логическое обоснование, почему только Заместитель.

Красная Птица сделала круг в небе, презрительно фыркнула на приказ Минхёка и улетела.

— Эта пернатая скотина совсем страх потеряла.

Ворча, Минхёк снова уселся в позу лотоса, как на причале, и уставился вдаль. На его бедрах был аккуратно расправлен пояс Довона.

Улетевшая птица сказала, что пояс прислал сам Довон. Этот милашка, желая сообщить возлюбленному о своем повышении раньше, чем это сделает официальное уведомление, отправил свой пояс на лодке. Хорошо, что это оказались добрые вести — Минхёк уже готов был убивать любого, кто попадется под руку, опасаясь худшего.

«Пост Командира — это лишь вопрос времени, он его получит, когда придет срок... Ха, блин. Значит, прислал пояс? Чтобы я первым узнал о его успехе? А? Нет, ну я серьезно, надо же...»

Минхёк не мог сдержать дрожащую улыбку и смешно задвигал носом. На самом деле, пока птица была рядом, он изо всех сил сжимал кулаки, чтобы не выдать своей радости.

— Ах, ну что за чудо-ребенок.

В конце концов, он окончательно «поплыл», прикрыл лоб рукой и тихо рассмеялся. Черт, чем больше он об этом думал, тем более трогательным и «кавайным» ему это казалось.

Уткнувшись лицом в пояс, словно это были губы самого Довона, Минхёк долго терся об него щекой, а потом замер. Подержав пояс на лице, как полотенце, он задумчиво склонил голову и медленно его опустил. Его глаза сверкнули острым, проницательным блеском.

Лодка, несущая Чха Минхёка, начала разрезать водную гладь.

✧✧✧

— Цвет браслетов делится на три категории. За основу взята степень агрессивности умершего. Белый — для тех, с кем Жнецы справятся без труда. Зеленый — те, кто может доставить хлопот, но всё еще поддается контролю. Красный — те, с кем Жнецы совладать не в силах. За «красных», как говорят, возьмутся сами Воины.

С этими словами Ким Сокхо развернул и положил на стол свиток. Это была та самая жалоба-петиция с требованием сместить Чха Минхёка с поста Правителя Второго Ада. Поверх текста были нанесены каракули: три браслета и какие-то невнятные «червячки». Было видно, что автор старался, но, говоря объективно, художественный талант у него отсутствовал напрочь.

Владыка Ёнчхон медленно перевел взгляд с Рю Довона на Ли Чонъюна. Чонъюн выглядел заинтересованным, но слегка утомленным, а Довон, как всегда, сохранял невозмутимость. Владыка прикурил сигарету.

— Что думаешь?

Вопрос предназначался именно Довону. Тот опустил глаза на «шедевр» Минхёка. Трудно было разобрать, браслеты это или просто кривые кружочки, но раз Минхёк сказал «браслеты»... Там даже была попытка изобразить Жнецов, надевающих их на запястья мертвецов. Впрочем, понял это только Довон — для остальных это выглядело как неразрешимый ребус.

Встретившись взглядом с Владыкой, который не сводил с него глаз, Довон высказал свое мнение:

— Метод хороший, но на практике мы столкнемся с массой трудностей.

Стоящий за спиной Владыки Ким Сокхо многозначительно переглянулся с Ли Чонъюном. Владыка стряхнул пепел и задал следующий вопрос:

— На чем основывается твой вывод?

Довон замялся. Несмотря на то что это была не первая их встреча, Владыка всё еще внушал ему трепет. В офисе обстановка была куда спокойнее, чем во время той памятной взбучки в Доричхоне, но слова всё равно давались с трудом. И это при том, что умение логично излагать мысли и убеждать собеседника всегда было сильной стороной Довона. Сказывалось не только величие правителя Ада, но и психологическое давление: Чха Минхёк искренне уважал этого человека, а значит, Довон должен был быть вдвойне осторожен в выражениях.

Сделав глубокий вдох, он продолжил:

— Во-первых, Жнецы не привыкли сортировать Умерших при передаче. Сопротивление со стороны мертвецов — вещь предсказуемая, многие не готовы принять реальность даже после прохождения через Врата.

Ли Чонъюн рядом согласно кивнул.

— ...Нужны четкие критерии. Вы предложили оценивать агрессивность, но Жнецы должны точно понимать, какие именно действия подпадают под ту или иную категорию и какие бывают исключения. Кроме того, на причале легко разделить их по очередям согласно цвету браслета, но «белые» или «зеленые» в любой момент могут выкинуть что-нибудь эдакое.

Несмотря на внешнее спокойствие, Довон чувствовал, как голова идет кругом от обилия событий.

Едва он пришел на работу, как Ли Чонъюн огорошил его новостью о повышении до Заместителя Командира Жнецов. О назначении Минхёка он знал еще с прошлой ночи — они обсуждали это до рассвета. Но собственное продвижение стало громом среди ясного неба.

На вопрос «почему именно сегодня?» Чонъюн лишь пожал плечами: «Подходящий день, чтобы затеряться в потоке новостей». Довон прекрасно понимал, что именно затеряется в этом потоке, но всё же в душе немного обижался, что его не предупредили заранее.

Желая как можно скорее сообщить об этом Минхёку, который наверняка удивится еще сильнее, Довон отлучился на причал и отправил на лодке свой пояс-пхумдэ. Использовать «Зеркало Кармы» было нельзя — до официального объявления информация считалась конфиденциальной. Глядя на лодку, уплывающую в сторону Зала Суда, он молился, чтобы она успела раньше, чем прозвенит уведомление.

Собственно, когда уведомление всё-таки прозвучало, Довон уже проходил через Врата в горы Мугван по вызову Ким Сокхо. Всё закрутилось с невероятной скоростью.

Пока Ли Чонъюн еще не прибыл, Довон успел побыть наедине с Владыкой. Под его пронзительным взглядом он внезапно осознал: его повышение было не единоличным решением Чонъюна, а волей самого Владыки Ёнчхона.

Но почему так рано? Если бы состояние Трех Жнецов резко ухудшилось, ему бы сказали. Довон не был против должности, но хотел четко понимать ситуацию, ведь за ранним успехом всегда стоит большая ответственность. Он сосредоточился.

— Когда ты был проводником на пароме, ты потерял в водах Самдочхона всего три Души, — внезапно вспомнил Владыка дела давно минувших дней. Удивительно, что он помнил такие детали, ведь Довон проработал там не так уж мало.

Довон спокойно кивнул:

— Так и есть.

— Если бы тебе пришлось надеть на них браслеты, что бы ты выбрал?

Владыка говорил о тех двоих, что бросились в воду в самом начале его службы, когда он еще не знал, как реагировать, и о том наглеце, который ударил Довона по щеке. Ли Чонъюн тоже с интересом ждал ответа.

Подумав, Довон ответил:

— Я бы надел на всех троих белые.

Владыка усмехнулся, туша сигарету в хрустальной пепельнице.

— Почему? Показались легкой добычей?

— Дело не в этом... Первые двое погибли из-за моей неопытности, это была моя вина. Третьего же я мог спасти, так как уже набрался опыта, но сознательно не стал этого делать.

Владыка, должно быть, и так знал, что Довон намеренно не спас того грешника, но не стал спрашивать о причинах. Он и раньше не задавал лишних вопросов — даже когда Довон вмешался в судьбу смертного.

— Подходи к вопросу проще, — он указал новой сигаретой на рисунок в свитке. — У того придурка, что прислал это, и у тебя есть силы, чтобы классифицировать этих троих как «белых» и разобраться с ними. У обычных Жнецов — нет. С этого и надо начинать.

«Спустись на их уровень». Справедливое замечание. Довон глубоко вздохнул, обдумывая услышанное.

— Если позволите, я обсужу детали с Командиром Воинов, мы доработаем схему и я представлю отчет.

Раз уж это была идея Минхёка, Довон хотел помочь во что бы то ни стало. Идея с браслетами была здравой, нужно было лишь отшлифовать детали.

«Ах… может, поэтому меня так быстро повысили? Чтобы я помогал Минхёку выстраивать стабильную систему?»

— Голова болит, да? — с улыбкой спросил Ли Чонъюн, который до этого с интересом наблюдал за Довоном.

Тот посмотрел на него в упор.

— У тех, кто долго работает Жнецом, привычки въедаются в плоть. Тело реагирует быстрее, чем мозг успевает оценить ситуацию. Если слишком усложнить процесс, они неизбежно начнут упускать Души.

Чонъюн постучал себя по лбу. Довон знал это не понаслышке. Он помнил, как Жнецы бросились врассыпную, когда Чонъюн выпустил злых духов у Самдочхона. Но Довон не говорил, что это невозможно. Если настойчиво обучать — научатся все. Потому он и вызвался доработать план.

Хотя с каждой минутой у него крепло чувство, что суть этого разговора ускользает от него…

— Попейте чаю, пока обсуждаем, — Ким Сокхо вовремя поставил перед ним чашку.

— Благодарю.

Сокхо улыбнулся Довону, который вежливо поклонился, хоть и выглядел озадаченным. Способность Довона сохранять спокойствие и логически мыслить позволяла ему вести диалог на равных даже с Владыкой. Наверняка именно поэтому Чонъюн прочил его в свои преемники.

На самом деле Чонъюн и Сокхо сразу поняли истинный смысл каракулей Минхёка. Послание читалось просто: «Плевать на всё, если будет трудно — я сам разберусь, просто верните мне Рю Довона». Если бы Минхёк действительно хотел продвинуть эту реформу, он бы не посылал свиток через Сокхо, а притащил бы сюда флипчарт* и толкал пламенные речи.

п/п: Флипчарт — магнитно-маркерная доска с креплением для бумаги.

Ответ был до смешного прост: нужно было сделать вид, что ничего не понятно, и отправить всё обратно со словами «разбирайтесь сами на месте».

Но этот простодушный новоиспеченный Заместитель Командира, даже чувствуя какой-то подвох, подошел к вопросу со всей серьезностью. Узнай об этом Минхёк — он бы расчувствовался до слез.

Неужели Владыка не понял намерений Минхёка? В обычное время этот свиток отправился бы в мусорку, даже не будучи развернутым. Но сейчас он обсуждал его с Довоном.

Это было своего рода собеседование. Проверка на то, способен ли этот парень удержать Ад в своих руках. То, что Довон не пасовал перед Владыкой, уже давало ему огромный бонус.

Ким Сокхо заметил, как у Довона едва заметно дернулась левая бровь, а взгляд стал острее. У Минхёка была точно такая же привычка...

Внезапно Довон коротко выдохнул и потер виски. Похоже, до него наконец дошло.

Это не было спланированным розыгрышем, но ситуация сложилась именно так. Ким Сокхо, заметив, как Владыка тушит сигарету, решил разрядить обстановку:

— Владыка, отругайте генерала Чха. Наш Заместитель сейчас расплачется.

— Ах… — Довон обреченно вздохнул, чувствуя, как лицо обдает жаром.

Ли Чонъюн прицокнул языком: — Заместитель сам себе яму выкопал.

— Да я просто… — Довон смущенно закрыл лицо руками, не в силах сдержать нервный смешок.

Владыка зажег новую сигарету и кивнул Сокхо.

— Да, Владыка.

— Передай Минхёку, пусть завтра заходит.

— Слушаюсь. Кстати… Генерал Чха просил передать вам слово в слово: «Владыка, я тут впахиваю так, что вздохнуть некогда, так что присмотрите за моим Довоном».

Сокхо сделал вид, что шепчет это на ухо Владыке, но так, чтобы слышали все. Довон, потянувшийся было за чашкой, так и замер с опущенной головой. Его уши пылали от смущения.

Ли Чонъюн впервые видел Рю Довона в таком замешательстве, и это зрелище его искренне забавляло. Надо же: человек, который без единого слова выполняет самые опасные поручения и сохраняет ледяное спокойствие даже при вести о внезапном повышении, умудрился залиться краской до самых кончиков ушей от простой подколки. Не будь они сейчас перед лицом Владыки Ёнчхона, Чонъюн изводил бы его шутками еще минут двадцать. Ким Сокхо тоже вовсю разглядывал Довона, широко распахнув глаза от удивления.

— …Ха-а. Простите. Я проявил бестактность.

— Впервые вижу Довон-чхасу… то есть, Заместителя Командира в таком состоянии, — подмигнул Сокхо.

— Всё в порядке. Можете называть меня как раньше, — ответил Довон.

Кое-как справившись со смущением, он выпрямил спину и сел ровно. Владыка кивнул на свиток:

— Доработай это и представь в виде официального доклада. Как я уже сказал, подходи к вопросу проще: не со своей колокольни, а с позиции рядовых Жнецов.

— Слушаюсь.

Довон неловко потер все еще горящее ухо и глубоко вздохнул. Его смущала не столько прилюдная демонстрация чувств Минхёка, сколько то, как резко лопнула струна напряжения, натянутая до предела во время аудиенции. Ему самому было странно ощущать такой эмоциональный всплеск. Одно было ясно наверняка: если Минхёк об этом узнает, он будет поражен.

В конечном итоге, как и говорил Ли Чонъюн, Довон сам вырыл себе яму. Попытался помочь любимому, а в итоге взвалил на себя дополнительную ношу.

Довон перевел взгляд на руку Владыки, постукивающую по подлокотнику дивана, и невольно сглотнул. Кожа Царя была удивительно гладкой — трудно было поверить, что эти руки прошли через кровавый ад, чтобы занять вершину. У Минхёка же даже тыльная сторона ладони была испещрена шрамами.

Довон вдруг остро захотел увидеть эти мозолистые, крепкие руки. Он понимал, что фактически попался на удочку Минхёка, который, по сути, просто «накапризничал» себе помощника, и по идее должен был злиться… Но вместо злости он ловил себя на том, что, глядя на чужие холеные пальцы, вспоминает шрамы любимого. Безнадежный случай.

— Прежде чем подать официальный документ, я лично встречусь со Юн Хэпхёном-сазой и проведу повторный инструктаж по работе на лайнере. Если количество ошибок не сократится, я сам буду выходить на смены в самые загруженные часы 1-й и 4-й групп, чтобы гарантировать переправу всех Душ. Если же времени катастрофически не будет хватать… я запрошу помощи у Командира Воинов. Да.

Смущение испарилось так же быстро, как и появилось. Довон снова говорил четко и по делу, лишь в конце тяжело выдохнув, словно принимая свою участь.

— Я помогу вам с корректировкой графиков, так что не переживайте. До кровавых соплей от переутомления дело не дойдет, — Ли Чонъюн явно издевался.

Довон лишь молча поклонился, с тоской думая о том, как долго начальник будет припоминать ему сегодняшний день.

Владыка, до этого изучавший Довона, перевел взгляд на Чонъюна.

— Дальше.

— Дополнительная информация по делу Ильчхон-самчхасы, о котором я докладывал на днях.

Ли Чонъюн начал профессионально излагать суть вопроса. Довон внимательно наблюдал за его манерой общения с Владыкой, стараясь запомнить каждую деталь. Чонъюн докладывал кратко, без лишней лести, отвечая на вопросы четко и в самую суть.

Он не выказывал страха перед Владыкой, но и не вел себя панибратски. Это были отношения начальника и подчиненного, разделенные четкой, невидимой стеной. Довон фиксировал всё: скоро ему самому придется вот так же сидеть один на один с Владыкой Ада, отчитываться и координировать действия, и этот опыт был бесценен.

Ким Сокхо, стоявший за спиной Владыки, перевел взгляд на подбородок Довона, который сосредоточенно наблюдал за Чонъюном. Минхёк — это пламя, Довон — вода, они казались полными противоположностями, но в чем-то были неуловимо похожи. Не внешне и не повадками, а именно внутренней аурой.

Оба могли молча выполнять свою работу, пока вокруг рушится мир, и оба, не раздумывая, бросались в бой, если дело касалось партнера. Настоящая идеальная пара. Сокхо подумал, что теперь понимает, почему Минхёк ушел в это чувство с головой…

Впрочем, у Ким Сокхо была лишь одна мольба к небесам: «Пожалуйста, пусть Довон не переймет у Минхёка привычку влипать в неприятности. Вот этого сходства нам точно не надо».

Совещание закончилось быстро. Когда Ли Чонъюн передал подготовленные материалы, Ким Сокхо подшил их в папку и вернул.

— Всегда благодарен вам, Сокхо-ним.

— Ой, да бросьте вы.

Сокхо едва не залюбовался улыбкой Чонъюна, но вовремя спохватился и начал сворачивать свиток на столе. Довон молча наблюдал, как Сокхо заботливо сует этот свиток ему под мышку.

— Всё-таки это первое предложение генерала Чха в качестве Правителя, оставьте себе на память.

— …Я передам ему.

Уходить с одним пустым свитком было неловко, поэтому Довон забрал и вещи Ли Чонъюна. Теперь обе руки были заняты.

— Директор, мы откланиваемся.

Встав с места, Чонъюн отвесил поклон. Довон последовал его примеру. Владыка, не проронив ни слова, лишь махнул рукой — мол, свободны. Ким Сокхо в своих неизменных шлепанцах пошел провожать их к выходу.

— Эй.

Когда Довон уже собирался выйти вслед за Чонъюном через двойные двери, Владыка окликнул его. Минхёк постоянно «эйкал», и Довон всегда гадал, у кого он набрался таких манер — теперь он увидел учителя. Парадоксально, но такая форма обращения, столь похожая на манеру Минхёка, не вызвала у него раздражения. Отметив это поразительное сходство в стиле общения — «бросать слова вскользь», — Довон обернулся и почтительно замер.

— Вы звали меня?

Ким Сокхо понимающе улыбнулся и посмотрел на Довона. Тот поймал его взгляд, а затем перевел глаза на спину Владыки. Над его пальцами, сжимающими сигарету, вился сизый дым.

— Положен же подарок в честь повышения. На следующей встрече скажи, чего хочешь — что угодно.

Подарок?.. Это было настолько неожиданно, что Довон не сразу нашелся с ответом. Он низко склонил голову.

— Благодарю вас.

Довон не был из тех, кто отказывается от даров. Владыка снова махнул рукой. Забрав вещи, Довон бесшумно притворил тяжелую дверь и пошел вниз по лестнице вместе с Ким Сокхо.

— Вы молодец, Довон-чхаса. Тяжелая была встреча, да?

— …Да. Но всё в порядке.

Стоило выйти за стеклянные двери, как удушливая жара Мира Живых мгновенно впиталась в одежду. Несмотря на необходимость срочно пересечь Врата, Довон на мгновение замер, впитывая земное тепло.

Когда-то, в далеком прошлом, именно здесь он получил свой первый урок от Чха Минхёка. Инвентарем тогда служили тамбурин из караоке и согочхэ, а Минхёк три часа кряду изводил его жесточайшей тренировкой.

«Не в плечо силу вкладывай, а двигай легко, от предплечья до запястья. Смотри, ты же напрягся»

Оглядываясь назад, Довон понимал: Минхёк был настоящим учителем-тираном. Возьми он сейчас тот тамбурин, то повторил бы всё идеально, но тогда… он ничего не умел и держался на одном упрямстве. Он помнил, как потом несколько дней не мог пошевелить руками… Тот помешанный на времени сухарь тогда даже проспал от изнеможения после тренировки.

Странно, как легко теперь вспоминать об этом, словно о чужой истории. А ведь тогда каждое мгновение казалось вопросом жизни и смерти.

Тряся тем тамбурином, он и помыслить не мог, что свяжет свою судьбу с Чха Минхёком так тесно. Но самое забавное — если бы время повернулось вспять, Довон снова выложился бы на полную и снова влюбился бы в него.

Любовь… Слово, от которого до сих пор становится щекотно в груди.

Его чувства к Минхёку были чистыми и абсолютными. Когда именно его мир начал вращаться вокруг этого человека?

Пока Довон смотрел на деревья, где на смену опавшей вишне уже пришла густая зелень, Ким Сокхо встал рядом.

— По секрету скажу…

Он понизил голос, будто сообщал государственную тайну. Довон посмотрел на него.

— Раньше генерал Чха тут такой переполох устроил, мол, надо Довон-чхасу боевым искусствам учить. Поставил вон там камеру, записывал всё, а сам даже не заметил, что батарейка села.

Довон смутно припомнил образ Минхёка, который с чем-то в руках издавал воинственные кличи. Кажется, это было вон там…

— Командир?

— Да. И представьте себе — он заставил меня играть вашу роль! Я, ни сном ни духом, бегал тут с игрушечным оружием наперевес вместе с Воинами, — картинно пожаловался Сокхо , активно жестикулируя.

— Какая жалость… Жаль, что запись не сохранилась.

Довону очень хотелось бы увидеть не Сокхо в роли актера, а Минхёка в роли режиссера.

— Ой, а я до сих пор радуюсь, что батарейка села! В любом случае, генерал Чха ничего не делает спустя рукава. Эти браслеты — он хоть и подал идею как шутку, но если проработать детали, метод получится отличный.

Манера речи Сокхо была мягкой, но чувствовалось, что внутри у него стальной стержень. Его голос был убаюкивающим, а тон — добрым, отчего на душе становилось уютно, как на мягком диване. Несмотря на зной, Довон тепло улыбнулся и прикрыл ладонью голову Сокхо от солнца.

— Вам не жарко?

Сокхо поднял глаза на импровизированный козырек, охнул и аккуратно опустил руку Довона.

— Ох, спасибо за заботу, но не стоит. Такую драгоценную руку на солнце жарить… К тому же, мы ведь из Одиннадцатого Ада, нам после него везде холодно, мы даже в жару с длинными рукавами ходим.

Довон вспомнил, что Минхёк тоже никогда не жаловался на жару. Последний раз он потел явно не из-за погоды, а пытаясь сдержать… определенные порывы.

— Ах, точно. Над подарком подумайте хорошенько. К слову, Командир Жнецов в свое время попросил личный кабинет. Так что теперь в Архиве у него отдельная резиденция. Хм, скоро она станет и вашим кабинетом, Заместитель-ним.

— …А.

— Что же просил генерал Чха… — Сокхо задумчиво потер подбородок и вдруг щелкнул пальцами. — А, у него ничего такого не было. Он тогда только перешел в Одиннадцатый Ад и из кожи вон лез, чтобы заслужить признание Владыки. Так что я лично считаю, что нынешнее назначение — это и есть его подарок, полученный с опозданием.

— Если позволите… могу я спросить, что выбрали вы, Командир?

— Я-то? Да у меня никакой тяги к вещам нет. Так что не грузите себя, думайте спокойно. Директор — человек сложный, но щедрый. И вот вам совет: в Мире Живых зовите его «Директор», а не «Владыка». Он терпеть не может эти титулы здесь.

— …А. Понял. Приму к сведению.

Это означало, что подарок Владыки может быть любого масштаба. Внезапный порыв ветра растрепал челку Довона.

Он, как и Сокхо, не был привязан к материальному. Он не спрашивал Минхёка, но был уверен — тот такой же. Судя по его привычке разгуливать полуголым…

Довон постоял рядом с насвистывающим Сокхо, глядя на Врата за решеткой, и тихо спросил:

— Командир… А возможно ли попросить вот это?

— Просите что угодно, — лучезарно улыбнулся Ким Сокхо.

✧✧✧

Завершив дела в офисе, Довон заглянул в управление Буксан, где столкнулся с Пак Чжину. Тот, несмотря на новость о повышении Довона, вел себя как обычно, разве что в шутку пообещал теперь называть его «Заместитель-ним» и требовал всегда сохранять величественный вид.

Спускаясь по тропинке, Довон просматривал список Жнецов, полученный от Чжину. Сейчас их было 89 — ничтожно мало для такого объема работы. Неудивительно, что они постоянно перегружены. Это лишь подтверждало слова Ли Чонъюна о том, что у Жнецов тело реагирует быстрее мозга.

«Как расставить этих 89 человек, чтобы работа была эффективной и не выматывающей...»

Погруженный в мысли, он не заметил, как подошел к дому. Закрыв папку, Довон удивленно вскинул голову. Чем ближе он подходил, тем отчетливее слышал шум.

В доме было необычайно шумно.

— Нет, вы послушайте! Он вообще работать не умеет. Голова на плечах есть или нет? Я спрашиваю: если это поставить здесь, оно будет мозолить глаза или нет? Эй, сам сядь и посмотри!

Голос, который сначала пытался звучать вежливо, но быстро сорвался на привычный командный тон, принадлежал Чха Минхёку.

— Босс… Я че-е-естно хочу сделать как вы просите, но тогда у телевизора угла обзора не будет…

— А если я сделаю так, что будет, тогда что?

— Тогда я вам 50 тысяч вон дам. Серьезно. Клянусь. Я три года в этом деле, и еще ни разу не было, чтобы мое слово не подтвердилось.

Голос незнакомого парня лет двадцати звучал почти плаксиво. Рю Довон, заметив сквозь просветы в деревьях огромный грузовик, припаркованный у ворот, ускорил шаг. Было удивительно, как такая махина вообще смогла взобраться на этот склон. В это время двое рабочих, надрываясь, заносили в дом коробку выше человеческого роста.

«Это еще что такое?»

— «Стиральная башня»?..

п/п: Стиральная башня («Wash Tower» (워시 타워)) — В Южной Корее это конкретный и очень популярный бытовой прибор (чаще всего от бренда LG). Это не просто стиральная машина, а вертикальная установка «2-в-1», где стиральная машина и сушилка объединены в единый высокий корпус с общей панелью управления посередине.

Мало того, внизу, не сумев подняться выше, мигал фарами еще один грузовик. Он был обклеен рекламой того самого бренда матрасов, на котором при жизни спал Довон.

Значит, первый грузовик — бытовая техника, а тот, что застрял внизу — кровать…

— Сделал, блять! Эй, гони 50 штук.

— Вау… Босс, может, пойдете к нам работать?

— Деньги гони, говорю.

Миновав ворота, Довон прошел мимо разбросанных по саду коробок и старой техники, которая в одночасье стала «хламом». Навстречу ему вышел грузчик с холодильником на спине. Довон посторонился, пропуская его, и вошел в шумный дом.

— ...

Всё — от дивана до холодильника — было новым. На стене вместо привычной картины тушью теперь красовался телевизор невероятных размеров. А те штуковины по бокам, видимо, саундбары.

Если бы Минхёк часто смотрел ТВ, это было бы понятно, но он даже не знал, как пользоваться пультом. Купить такую махину, да еще и с акустикой… Подозрительно. Неужели его сегодня где-то обсчитали или развели как простака?

— Босс, здесь устанавливать?

— Немного отодвиньте от стены. О, вот так, — донесся голос из подсобки.

Довон направился на звук. Минхёк, скинув пиджак и оставшись в рубашке, руководил процессом. Перебросив мешающий галстук за плечо, он дирижировал грузчиками.

— Так?

— Нет, еще чуть-чуть.

— А вот так?

— Окей!

Удовлетворенный результатом, он отряхнул руки. Довон проследил взглядом за рабочими мебельной фирмы, которые, кряхтя, тащили в спальню матрас размером с небольшой домик.

— Хён.

Минхёк, закатывая рукава, обернулся. Вместо приветствия он подмигнул и, схватив Довона за руку, потащил за собой.

— Довон-а. Сказали, теперь вот эта одна штука — и стиралка, и сушилка, и это… стай… как его там, короче, всё сразу делает.

Купил — и молодец, зачем столько оправданий? Видимо, Минхёк ожидал, что Довон придет в ужас от хаоса в доме, поэтому крепко переплел их пальцы — мол, не сердись. Довон посмотрел на их руки, а свободной ладонью потер лоб.

— Хён, тебя точно не обманули?

— Эй, какой обман? Я похож на того, кого можно развести?

— Тогда что всё это значит?

— Сам не видишь? Это же наше семейное гнездышко. Наш дом новобрачных.

«А-а… значит, он держал меня за руку не чтобы я не злился, а чтобы не сбежал». Довон мельком глянул на грузчика, который явно всё слышал, но старательно делал вид, что он — часть интерьера.

«Дом для новобрачных». Надо же. Да, они решили жить вместе, раз разлука им больше не грозит, но от этого определения Довону стало не по себе. Смущение, которое он уже испытывал сегодня перед Владыкой, вернулось с новой силой.

В отличие от Довона, Минхёк стыда не знал в принципе. Ему было плевать, что установщик вздрогнул, увидев двух здоровенных мужиков, держащихся за руки. Он просто указал на выход:

— Старую технику и мусор заберите с собой.

Рабочий откашлялся:

— Кхм, да. Мы всё вывезем. Разрешите пройти…

Даже когда Довон отошел в сторону, Минхёк не выпустил его руку. В конце концов, эти люди уйдут и увидят их снова разве что после смерти. Довон смущался самого слова «семейное гнездышко», а не чужих взглядов, поэтому они так и ходили по дому — рука в руке.

Матрас в спальне оказался раза в полтора больше прежнего. Довон указал на кровать, которая вместе с новым каркасом заняла почти всё пространство.

— Старая кровать была в порядке, зачем купили новую?

Минхёк поднес руку Довона к лицу и начал легонько покусывать его костяшки.

— Ты же сам говорил, что не спишь на кроватях меньше «large king».

Довон когда-то сказал это просто так, чтобы проверить реакцию Минхёка. Он хотел было съязвить: «А на чем же мы тогда всё это время спали и трахались?», но осекся. Минхёк запомнил его случайную фразу… Это было так мило, что Довон не выдержал. Тень улыбки мелькнула на его губах.

— А холодильник зачем?

— А, это… тут есть причина.

— Какая?

— Дай ушко.

Он притянул Довона к себе и обдал его мочку горячим дыханием, щекоча губами. Довон зажмурился, но не отстранился.

— Продавец сказал… про какой-то там «пакет для молодоженов» или типа того. Короче, если брать всё скопом, выходит выгоднее. Сказал, в следующем месяце цены поднимут, так что сейчас — самое то. А соседний отдел был мебельный, вот я диван и прихватил.

Минхёк шептал это как великую тайну. Улыбка Довона превратилась в страдальческую гримасу.

— Да вас же развели!

— Говорю же, нет!

— Да как нет… И технику для молодоженов обычно привозят по предзаказу, а не в тот же день. Когда один мой знакомый женился, ему всё везли к дате заезда. К тому же сейчас… эти люди уже давно должны быть дома, рабочий день окончен.

— Эх… Довон-а, ну какой же ты наивный. Как ты в этом суровом мире выживешь?

Можно подумать, Довон никогда не жил среди людей. Минхёк смотрел на него с таким искренним беспокойством, что у Довона голова пошла кругом. Наверняка Минхёк либо доплатил сверху кучу денег, либо надавил авторитетом, либо просто стоял над душой, пока не согласились. Он всегда получал то, что хотел.

Когда рабочие наконец ушли, Минхёк усадил Довона на новый диван, а сам принялся энергично подметать и натирать полы. Довон сидел, поджав колени, и наблюдал за поющим Минхёком.

«Ну… раз он так счастлив, то и ладно».

Вообще-то он планировал обсудить итоги дня и проект с браслетами, но, глядя на это сияющее лицо, решил отложить дела на завтра. Довон откинул голову на спинку дивана и, любуясь мощной спиной Минхёка, орудующего шваброй, тихо позвал:

— Хён.

Минхёк хихикнул, не прерывая работы.

— Чего звали, Заместитель-ним?

Ах… это обращение мгновенно вернуло Довона в реальность. Точно. Нужно рассказать про пояс. Столько всего обсудить надо…

— Вы притащили меня в это «семейное гнёздышко», а предложить жить вместе не хотите?

Это был самый важный вопрос из всех на сегодня. Спина Минхёка напряглась. Довон почти физически чувствовал, как в этой голове крутятся шестеренки. Он ведь так обрадовался возможности жить без разлук, что просто побежал скупать всё подряд, решив: «Раз я выбираю всё по вкусу Довона, ему понравится». А прямой вопрос застал его врасплох.

— Разве порядок не нарушен? Кто обустраивает «семейное гнёздышко», даже не посоветовавшись? Я даже боюсь представить, сколько вы отвалили за доставку день в день в такое время.

Довон говорил ровным, почти монотонным голосом. Спинные мышцы Минхёка вздрагивали после каждой фразы, будто в них попадали невидимые стрелы. Довон с интересом ждал, что же он ответит, сохраняя внешнее безразличие.

После долгой паузы Минхёк глубоко вздохнул и обернулся.

— Скоро… — он посмотрел Довону прямо в глаза.

— Скоро я тебе всё скажу. Жди и предвкушай.

Он сжал швабру так решительно, будто собрался на решающую битву. Довон почесал висок. Вообще-то он не это имел в виду. Он думал, Минхёк отшутится, мол, мы и так уже живем вместе.

Но этот торжественный тон… У Довона поползли мурашки по затылку. Слово «предвкушай» в устах Минхёка звучало крайне опасно.

— Хён, предупреждаю сразу: никаких ивентов. Особенно не вздумайте прятать кольцо и собирать Воинов для сюрприза. И подарков больше не покупайте.

Минхёк вздрогнул и отвел взгляд.

— ...Да не собирался я.

«Значит, всё-таки собирался». Хорошо, что Довон успел это пресечь. Зная Минхёка, он вполне мог выложить дорожку из роз и свечей… Боже, от одной мысли об этом можно содрогнуться.

Чтобы закрепить результат и вбить последний гвоздь, чтобы предотвратить любую самодеятельность, он добавил:

— Для меня самый большой подарок — это вы. Вы же знаете, что я чувствую?

В глазах Минхёка вспыхнуло пламя.

— Ты… ты зачем такие возбуждающие вещи говоришь?

— Я просто сказал правду.

— Черт!

Бросив швабру, Минхёк кинулся к нему. Довон знал, что это спровоцирует его, но не ожидал такой скорости. Что ж, зато план по отвлечению внимания сработал идеально. Довон обхватил Минхёка за спину, когда тот повалил его на диван, впиваясь в губы жадным поцелуем.

✧✧✧

— Михо-я-а. Ну съешь хоть ложечку. А?

Гусибгурян уже добрых полчаса сидел подле Кумихо, тыча ей в мордочку ложкой с едой. Из-за упрямства лисицы рис успел остыть, но аккуратный комочек на золотой ложке всё еще аппетитно лоснился.

— Не хочу... — Кумихо отвернулась, утыкаясь носом в подстилку.

Гусибгуряну ничего не оставалось, кроме как отложить ложку и отодвинуть поднос. Было ли ей плохо или она просто была не в духе, но со вчерашнего дня она объявила голодовку, не притронувшись даже к воде. Гусибгурян ласково погладил ее шерсть, которая всего за сутки стала какой-то тусклой и жесткой.

— Михо-я. Тебе нужно поесть, чтобы поправиться.

— Не буду-у... — слабо пробормотала она. — Спать хочу...

— Ты и так всё время спишь. Михо-я, посмотри на меня, а?

— Буду спать...

— Да я с ума сойду!

Не зная, что предпринять, и в отчаянии притопывая ногой, Гусибгурян сорвался с места и помчался к Крепости.

— Дядя! Дядя-а!

Это был Самсибирян*, который работал в центре помощи бросающим курить при местном медпункте Чиханри. Он как раз обувался, прихватив сумку с обедом, полную свежих рисовых пирожков-ттоков, когда увидел несущегося к нему со всех ног младшего.

п/п: 31-й рян

— Гугу? Ты чего так летишь?

— Дядя! Ты уже опаздываешь?

— Нет. Я всегда выхожу на работу с запасом времени.

— Тогда не иди пока никуда, иди сюда быстро!

— А? Как это «не иди»... Э-эй!

Самсибирян, не в силах сопротивляться напору племянника, оказался усаженным прямо перед маленькой белой лисицей. С виду она просто крепко спала, но младший от беспокойства уже обгрыз себе все ногти.

— Если ей плохо, позови Владыку или отвези в ветеринарку. Чем я-то помогу?

— Все ушли в лавку, в Крепости только ты остался! И вообще, Михо — не животное, она божественный зверь!

— Ты сам, когда болеешь, ходишь в обычную больницу. И Исибиряна я каждую неделю заставляю мочу сдавать из-за его курения.

— Это когда простуда... А я вообще не курю, потому что Михо табачный запах не любит... — Гусибгурян понурил плечи.

Этот малый еще с колыбели не отлипал от Кумихо, и даже повзрослев, ничего не изменилось. Самсибирян прицокнул языком и указал на дверь:

— Гугу. Сходи в мою комнату, принеси из шкафа тонометр и градусник.

— Ага!

Тут же приободрившись, Гусибгурян умчался, подняв столп пыли, и притащил сразу всю аптечку. Видимо, решил, что тащить целиком быстрее, чем искать по отдельности. Самсибирян нехотя сбросил человеческий облик и, присев рядом со спящей лисицей, измерил температуру, а манжету тонометра обернул вокруг среднего из семи хвостов. Гусибгурян с замиранием сердца следил за тем, как надувается манжета, продолжая грызть ногти.

— Вообще, она всегда так отключается, когда использует мощные талисманы или когда Командир Воинов заходит.

В самом деле, с чего бы божественному зверю падать без чувств, если только она не истощила силы? Но Гусибгурян замотал голвой:

— В этот раз всё по-другому...

— Да что по-другому? На мой взгляд — то же самое. Температура и давление в норме.

— Хун-н...

Самсибирян снял тонометр и закрыл аптечку.

— Я не ветеринар и больше ничего сказать не могу. Если так волнуешься, отвези ее в клинику семьи Гу.

— Дядя, ну опять тым за своё! Михо — не животное!

— Гугу-я. В слове «божественный зверь» иероглиф «су» (獸) означает именно «животное».

— Почему ты выкидываешь слово «дух» и трактуешь как хочешь? Вредный! Всё, иди уже на свою работу!

— Ладно-ладно. Ухожу.

— ...Спасибо, что посмотрел ее. Хорошо хоть, жара нет.

Несмотря на ворчание, Гусибгурян проявил истинно «младшее» обаяние. Когда этот здоровяк, улыбаясь во все свои неровные зубы, повис у него на руке, Самсибирян не удержался и погладил его по голове.

Проводив дядю, Гусибгурян вернулся к подносу и принялся за еду. От беспокойства за Кумихо у него внутри всё переворачивалось, но голод брал своё. Он усердно жевал, не сводя встревоженного взгляда с лисицы, чье дыхание было ровным и спокойным.

— Да что же с тобой такое... Я же места себе не нахожу...

«Если до вечера не проснется, попрошу помощи у кого-нибудь еще».

Гусибгурян залил остывший рис ячменным чаем и, разминая зернышки ложкой, продолжал караулить Кумихо.

✧✧✧

Наступила ночь — время, когда просыпаются лесные звери с острым зрением.

Сквозь ветви деревьев громко закричала лесная птица, захлопав крыльями. Ночь была безлунной. Гусибгурян нервно расхаживал возле Крепости.

— Ну почему его нет?..

До назначенного времени оставалось еще полчаса, но он был на грани срыва, видя, что Кумихо так и не пришла в себя. «Всё, пойду сам заберу его из Реестра», — решил он и уже приготовился сорваться с места, нетерпеливо скребя землю пяткой.

Внезапно в темном лесу заклубился густой туман. Плотный, холодный и лишенный влаги.

Крики птиц стихли. Гусибгурян затормозил. Из-за тумана, окутавшего всю гору, не было видно ни зги.

— Ой?.. — он растерянно огляделся.

Часть тумана, накрывшего гору подобно занавесу, издала свистящий звук. Этот шепот был холоднее и страшнее любого лесного зверя. Гусибгурян невольно поежился и обхватил себя руками.

— Если это шутки, то... то не шутите так! У меня тоже есть дубинка!

Он очень хотел быть надежным телохранителем для Кумихо, поэтому просил у Чхоряна дубинку. Но тогда он лишь получил затрещину со словами: «Малявка, куда тебе дубинку?». Однако в такой жуткой ситуации приходилось блефовать и вести себя храбро.

«Дубинка! Была бы у меня дубинка! Надо было всё-таки поваляться на земле и выреветь ее у Чхоряна! Тогда бы я сейчас стоял гордо!»

— Я... я тигра видел! И льва видел! Т-так что мне не страшно! Выходи!

Тигра и льва он видел из окна экскурсионного автобуса, когда Токкэби все вместе ездили в парк аттракционов. Гусибгурян раздулся, стараясь казаться больше и сильнее, но внутри всё дрожало. Кумихо не просыпается, а тут еще этот зловещий туман... Было по-настоящему страшно.

— Слышал, вы меня искали.

— ...Э-э? К-кто...

Вдалеке, разрывая туман, показался силуэт. Высокий, широкоплечий, с не очень длинными волосами... Появился мужчина, чья красота казалась отлитой из золота.

— Снова здравствуйте, Аги-токкэби. Как поживаете?

Это был Рю Довон. Его глубокий, бархатный голос звучал так ласково, будто своим приветствием он погладил Гусибгуряна по голове. Однако, несмотря на то что Довон был именно тем, кого он так ждал, Гусибгурян подозрительно прищурился.

— С-скажи, как меня зовут!

Довон слегка приподнял брови и ответил:

— Вы — Гусибгурян-ним.

— А... а как зовут нашего Владыку?!

— Чхорян-ним.

— И... и последнее! К-кто я такой?!

Трудно было понять, экзамен это или просто наезд. Довон почесал переносицу и переспросил:

— Кто вы... А разве у вас есть какая-то другая сущность, кроме Токкэби?

Ну конечно нет. После такого допроса сомнений не осталось — это настоящий Рю Довон. Напряжение спало, и Гусибгурян выкрикнул:

— Напугал! Напугали… меня! Ч-что это за туман такой?!

Если во время «экзамена» он был сама отвага, то теперь в его речи проскользнули вежливые окончания. Довон был явно младше, и дело было вовсе не в страхе перед туманом — просто Довон казался таким взрослым, что вежливая речь прилипла к языку сама собой, как икота. Честно, туман тут ни при чем.

Довон виновато склонил голову:

— Прошу прощения, если напугал. В Самдочхоне кое-что случилось, пришлось выпустить туман. Я так спешил, чтобы не опоздать, что не успел его как следует убрать. ...А, всё же прибыл на 15 минут раньше.

Если это «не успел убрать», то что же тогда творилось в самом Самдочхоне...

Довон взмахнул рукой, и туман, окутавший гору, начал стремительно втягиваться в его ладонь. Густая завеса исчезла меньше чем за десять секунд. Гусибгурян слышал, что у высших чинов Реестра есть особые способности, но увидеть это вживую было так удивительно, что он аж рот разинул. Потеряв дар речи, он попробовал тоже взмахнуть рукой, как Довон. Ничего не произошло.

— В любом случае, зачем вы меня звали? — спросил Довон, поправляя одежду.

Гусибгурян неловко указал на освещенную Крепость:

— Это... Идите сюда.

— Можете говорить со мной неформально.

— Правда можно?..

— Конечно.

Гусибгурян позвал Довона только потому, что Кумихо души в нем не чаяла. Гусибгурян хоть и выглядел взрослым, среди Токкэби всё еще считался ребенком — ему не полагалось ни дубинки, ни Зеркала Кармы. Поэтому он позвонил в лавку и попросил передать Чхоряну, что хочет видеть Заместителя Командира Рю Довона. Но Токкэби лишь удивлялись, чего это младший вдруг заговорил так официально, и перекидывали трубку друг другу, так что ему пришлось объяснять причину двенадцать раз.

В конце концов трубку взял Чхорян и, рыкнув: «Что? Довон-чхасаним? Что стряслось?», выслушал объяснение в тринадцатый раз. Гусибгурян уже успел пожалеть, что не поехал в ветеринарку, но стоило Довону появиться, как тревога отступила.

— ...С Михо со вчерашнего дня что-то не так. Она всё время спит и не ест. Я ей даже свежую печень купил, ее любимую, а она не хочет.

— С Кумихо-ним?

— Да...

Довон аккуратно снял свои черные туфли у порога и встретился взглядом с Гусибгуряном, который смотрел на него снизу вверх со двора.

— Не знаю, смогу ли я помочь, но я посмотрю. Подождите минутку.

Гусибгурян согласно закивал и прикрыл за Довоном дверь, оклеенную тонкой бумагой. Свернувшись калачиком на террасе, он то и дело бросал встревоженные взгляды на тихую комнату, гадая, что там происходит, и тяжело вздыхал.

Конечно, Довон — не врач, и вряд ли его присутствие что-то исправит, но если Кумихо хотя бы придет в себя и съест ложку риса, этого будет достаточно. Силы ведь берутся из еды... Гусибгурян спустился во двор и принялся чертить на земле бессмысленные узоры, коротая время.

Однако Довон, который, казалось, должен был выйти через минуту, не появлялся. Лесная птица прокричала сто семнадцать раз, а дверь всё не открывалась. Гусибгурян, изрисовав уже весь двор, вскочил на ноги.

«Всё, иду внутрь». Но стоило его босой ноге коснуться ступеньки, как сзади раздалось:

— Стоп.

Голос принадлежал существу, которое Кумихо ненавидела больше всех на свете. Гусибгурян его тоже терпеть не мог. Этот голос, леденящий кровь, напоминал рык самого жуткого злого духа. Бедный Токкэби застыл на месте, раскачиваясь, как сломанный маятник.

— Эй. Давно этот огрызок в таком состоянии? — спросил Чха Минхёк, кивнув на закрытую дверь. Гусибгурян часто-часто заморгал. — У тебя уши заложило? Я спрашиваю, когда это началось?

«Явился не запылился! Тот самый Минхёк, которого и Михо, и я терпеть не можем! А если Михо увидит этого психа и разболеется еще сильнее от стресса? Надо его прогнать».

Гусибгурян набрался смелости, насупился и обернулся к развалившемуся в вызывающей позе Минхёку, но...

— Со... со вчерашнего дня, — выдавил он, запинаясь. Весь боевой настрой коту под хвост.

Прохладный ветерок разогнал дневной зной. Минхёк небрежно отмахнулся от пролетавших мимо пушинок одуванчика и с явным недовольством уставился на черные туфли Довона у порога. Гусибгурян, глядя на его лицо, окончательно убедился, что с Кумихо происходит что-то серьезное, и в отчаянии закусил губу. Ему хотелось вцепиться Минхёку в грудки и трясти, пока тот не выложит всё: неужели срок жизни их Михо внезапно подошел к концу?

— Говори! Ты ведь знаешь, да? Что с нашей Михо? Ты точно знаешь. Отвечай!

Минхёк выудил из кармана пачку, тряхнул ею и поймал губами вылетевшую сигарету. Похлопал по карманам в поисках зажигалки, но рука вернулась пустой.

— Черт... Вчера же купил, и где она? Блять, я на одни только зажигалки уже десять миллионов вон спустил.

В следующую секунду на кончике его указательного пальца вспыхнул огонек, и он прикурил. Гусибгурян на мгновение опешил: Минхёк умеет обращаться с огнем? Видимо, за время бесконечных дисциплинарных взысканий на Поле Наказаний он не только страдал, но и оттачивал способности. Впрочем, плевать, хоть молнии он метай — Токкэби волновало другое. Он начал неистово притопывать перед Минхёком, как рассерженный кредитор.

— Говори! Отвечай, негодяй!

Минхёк затянулся так, что щеки впали, а затем, зажав сигарету между пальцами, небрежно ткнул в сторону двери:

— Вон, выходит уже. И кто тут, ты сказал, негодяй?

— Кто выходит?! И ты всё равно негодяй, ты...!

Бумажная дверь со скрипом отворилась. Гусибгурян, только что готовый вцепиться в Минхёка, замер, глядя на Довона, который выходил, неся Кумихо на руках. Лисица, проспавшая весь день, бодрствовала.

— Михо!

Гусибгурян в один прыжок оказался на террасе и бережно принял лису из рук Довона.

— Михо-я, ты как? Ничего не болит?

Он поудобнее устроил ее в руках, но, заглянув в мордочку, вздрогнул: в глазах Кумихо стояли слезы.

— Где болит?! Неужели этот Довон-чхаса тебя обидел?!

— Ах ты, щенок, я тебе сейчас... — Минхёк отшвырнул сигарету и уже замахнулся для затрещины, но Довон преградил ему путь рукой.

— Минхёк-хён.

— Эй, Довон, посмотри на этого сопляка! Хамит Заместителю Командира и хоть бы хны! Пусти, я ему сейчас вежливость в голову вколочу.

— Всё в порядке, не надо.

— Это тебе в порядке, а мне — нет!

Обычно Кумихо в таких случаях подняла бы такой визг, защищая своего «Ккэби», что мало бы не показалось. Но сейчас она лишь тихо роняла слезинки-росинки. При этом она смешно сучила передними лапами, словно пытаясь дотянуться до своих хвостов. Довон ласково погладил Минхёка по спине, успокаивая его. Минхёк же продолжал сверлить взглядом Гусибгуряна и Кумихо, бормоча под нос, что с радостью выкинул бы эту «сладкую парочку» прямиком в Самдочхон.

— Ккэби-я... опусти меня-а...

— Ты сможешь сама стоять?

— Угу...

Оказавшись на полу, Кумихо мелкими шажками подошла к Минхёку. Кончики её семи роскошных хвостов вдруг вспыхнули мягким светом, как фосфорные звезды.

Красные глаза божественного зверя, смотревшие на Минхёка, сияли, как драгоценные камни. Минхёк, ожидавший очередной порции ругательств или попытки укусить, нахмурился еще сильнее. Он почувствовал неладное. Обернулся на Довона — тот лишь мило пожал плечами, мол, сам посмотри.

Кумихо застенчиво поджала переднюю лапу и поскребла землю. Хвосты плавно качнулись.

— ...Спасибо.

— Что? — рефлекторно переспросил Минхёк.

Вместо ответа Кумихо грациозно повернулась к нему задом. Минхёк уже занес ногу, чтобы отвесить ей пинка за такую дерзость, но замер. Между семью пушистыми хвостами, словно комочки хлопка, весело топорщились два маленьких новых хвостика. Шрам под глазом Минхёка дернулся.

«Блять, это еще что за новости?»

Довон стоял в стороне с загадочной улыбкой.

— Я слышала... ты помог моим хвостам отрасти. Правда... спасибо тебе-е...

Слова благодарности Кумихо ударили Минхёка прямо в лоб. Его лицо вытянулось от крайнего изумления. Гусибгурян тоже стоял с открытым ртом, переводя взгляд с хнычущей лисы на ошарашенного Минхёка.

В этой немой сцене лишь Довон сохранял спокойствие. Он снова взял Кумихо на руки.

— Кумихо-ним. Как я и говорил, пока хвосты растут, вас будет клонить в сон. Но обязательно ешьте перед тем, как лечь. Губсигурян-ним очень за вас переживал.

— Угу... буду кушать... Тебе тоже спасибо.

— Моей заслуги тут нет. Это хён хотел отплатить вам за доброту.

— И всё же...

— Эй, послушай, — попытался вставить слово Минхёк, но Довон мягко остановил его взглядом.

Довон буквально «подарил» этот благородный поступок Минхёку, и как бы тот ни был нагл, сейчас возразить не решился. К тому же, именно Минхёк когда-то эти хвосты и отрубил. Получалась ситуация «сам покалечил — сам вылечил», и принимать благодарность в таком контексте было крайне неловко. Будь Минхёк на месте лисы, он бы уже вцепился обидчику в глотку, а эта — «спасибо» говорит.

Довону, который так ловко перевел стрелки, хотелось и поаплодировать, и одновременно провалиться сквозь землю от этого неловкого «спасибо». Пока Гусибгурян мялся рядом, не зная, как теперь реагировать на «врага», Довон уложил лису обратно в комнату и вышел. Его взгляд, обычно мягкий, сейчас был полон скрытой иронии.

— Слушай... от меня тоже... спасибо, — Гусибгурян подошел к Довону и робко дернул его за рукав.

Довон тепло улыбнулся:

— Не за что. Я рад, что смог помочь.

Токкэби искоса глянул на Минхёка. Еще пару минут назад он был готов идти на него войной, а теперь, когда всё перевернулось с ног на голову, слова благодарности застревали в горле.

— ...И тебе, Чха Минхёк, то-тоже спа... спа... спа...

— Да ну тебя... — буркнул Минхёк.

— ...сибо.

Из-за того, что Минхёк его перебил, фраза завершилась с опозданием. Гусибгурян хоть и стрельнул в него глазами, но голос повышать не стал — всё-таки благодарен был искренне.

Кумихо в комнате тем временем отчаянно пыталась разглядеть новые хвосты, кувыркаясь на одеяле. Для неё это была серьезная задача, но со стороны выглядело донельзя мило. Довон, решив, что завтра же нужно купить ей пару больших зеркал во весь рост, перевел взгляд на светлеющий горизонт.

— Скоро рассвет. Нам пора?

Кумихо, устав от кувырков, уже сладко посапывала на одеяле. Довон осторожно взял Минхёка за руку.

— Присматривайте за Кумихо-ним. А мы пойдем.

— А? ...Ага. Спасибо.

— Ха-ха, ну всё, хватит благодарностей. Не провожайте нас.

Довон, улыбнувшись глазами, потянул Минхёка за собой. Тот шел следом, явно сгорая от желания высказать всё, что думает, но усилием воли сдерживался.

Гусибгурян долго смотрел им в спину, пока пара не скрылась из виду. Затем он повернулся к встающему над горами солнцу и прошептал:

— А может... этот Чха Минхёк не такой уж и плохой парень?..

✧✧✧

— Вы злитесь? — первым спросил Рю Довон. То ли просто интересовался, то ли пытался утешить.

Чха Минхёк, тяжело шагая по скользкой глинистой тропе вниз, буркнул в ответ:

— С чего бы мне злиться? Я просто в ахуе.

Когда он уже собирался уходить со службы, к нему в Зал Суда заглянул Ким Сокхо. Сказал, что Владыка предложил Довону выбрать подарок за повышение, и этот «сообразительный малый» попросил вернуть хвосты Кумихо. Минхёк переспрашивал трижды, думая, что ослышался.

«Что?»

«Я же говорю — хвосты Кумихо».

«Чего-чего?»

«Генерал Чха. Довон-чхаса попросил восстановить те два хвоста, которые ты когда-то отрубил».

«Блять, серьезно?»

«И прошение уже удовлетворено».

Вместо того чтобы сразу потребовать кресло Командира Жнецов, он попросил... что?

Когда Минхёк поднимался сюда, чтобы лично убедиться в этой абсурдной новости, он всё еще сомневался. Не верилось, что Довон действительно так поступил. Но это «не верилось» не просто подтвердилось, а еще и подкинуло Минхёку кучу «очков» благородства, о которых он и не просил.

Благодаря этому он не только разом закрыл все долги перед Кумихо, но и бонусом получил её расположение. Теперь она будет рада ему в любое время. К тому же, разве болтливые Токкэби оставят это без внимания? У них языки такие длинные — до самой Америки доведут. Завтра же эта история превратится в благородную легенду, и поползут слухи, что у Чха Минхёка внезапно проснулась совесть.

Проще говоря, поступок Довона вызвал эффект бабочки, который обернулся выгодой для Минхёка. Аж в груди всё зачесалось от такого избытка доброты.

— Зато имидж подправили, — легко заметил Довон.

— Почему ты это делаешь за меня?

— Потому что когда ругаются на вас, это всё равно что ругаются на меня. Честно говоря, мне плевать, что говорят обо мне, но с каких-то пор слушать гадости в ваш адрес стало невыносимо.

У Минхёка было ровно наоборот. Он мог стерпеть любые оскорбления в свой адрес, но не прощал ни слова против Довона. Вот она, любовь... Глядя на Владыку, он раньше думал: неужели от этих любовных соплей с неба золото падает?  Теперь, оказавшись на его месте, понял — падает, да ещё как...

— Ты вообще до каких пор планируешь становиться всё милее и милее? — искренне спросил Минхёк.

— Ну не знаю. До какой степени мне нужно дойти, чтобы вы были довольны? — парировал Довон. С тех пор как его жизнь вошла в колею, он стал заметно острее на язык.

Минхёк серьезно посмотрел на светлеющее предрассветное небо.

— Довон-а.

— Да.

— Давай ты притормозишь с такими речами, а то у меня сейчас встанет.

Довон невольно опустил взгляд. Минхёк не врал: в районе ширинки уже заметно потяжелело. Взгляд Минхёка, только что созерцавший небеса, затуманился и переместился на щеку Довона.

— Не смотри. А то точно встанет.

Минхёк никогда не лгал на этот счёт — контуры на бедре проступили ещё отчётливей. Удивительно: у него там что, переключатель? Встает в любое время и в любом месте. С тех пор как они обустроили «семейное гнездышко», они трахаются каждый божий день, но его либидо, кажется, неисчерпаемо. Тут уж грех не спросить:

— А бывают дни, когда у вас не встает? — спросил Довон, проводя рукой по напряженному бугру.

Минхёк тут же перехватил его запястье и убрал руку.

— Откуда таким дням взяться, когда ты рядом... Не трогай. На улице я этого делать не буду.

Вечно у него так: стоит только возбудиться, как он начинает изображать из себя святошу и придираться к месту. Довон поднял руки в знак капитуляции.

— Хорошо. Мне всё равно пора на работу, так что постарайтесь как-нибудь успокоиться. Если не получится — я могу по-тихому отсосать вам в машине.

Это прозвучало как издевка. Довон прекрасно знал, что если Минхёк захочет, он может взять его прямо здесь, в кустах. Или он хочет, чтобы он начал умолять его не ходить на работу?.. Да уж, нагрузка у Довона сейчас приличная. Минхёк бросил на него многозначительный взгляд.

— Если не хочешь идти на работу — не иди. Я сам со всем разберусь.

Довон усмехнулся:

— Дела сами себя не сделают.

Мимо. Не угадал. В Минхёке проснулся азарт.

— Хочешь секса?

— И кто это только что говорил, что на улице не будет?

— Я передумал.

— А я — нет.

— Ты же раньше не любил на людях.

— О, вы отлично меня знаете.

— Я спрячу нас так, что никто не увидит.

— Всё равно заметят.

Слово за слово... Пока длилась эта бесполезная перепалка, Минхёка вдруг осенило, и он резко повернулся к Довону.

«— Вы притащили меня в это «семейное гнёздышко», а предложить жить вместе не хотите?»

«— ...Скоро я тебе всё скажу. Жди и предвкушай».

...Вот что он наговорил тогда. Он уже представлял, как арендует целый ресторан для признания или выложит дорожку из цветов в парке, как заправский романтик. Рисовал в воображении кольцо с бриллиантом размером с кулак... Но Довон строго-настрого запретил любые ивенты, и мечта о грандиозном сюрпризе рухнула.

В тот день они тоже переспали перед работой, и тема вроде бы замялась, но, видимо, у Довона это засело внутри. Минхёк замахал руками, пытаясь оправдаться, отчего эрекция в брюках даже наполовину спала.

— Довон-а. Я не то чтобы не хотел признаваться. Просто...

Довон недоуменно наклонил голову. Минхёк начал активно жестикулировать, рисуя в воздухе огромный круг. Нет, не круг — сердце?

— Ты же мне нравишься. Разве это нужно обсуждать? Я тебя капец как люблю.

Довон сначала не понимал, что на того нашло, но потом вспомнил разговор про ивенты и прыснул со смеху.

— А, вы об этом. Я знаю, что нравлюсь вам, хён.

...Опять мимо? Да уж, понять, что творится в голове у Довона — задачка не из легких. Довон был абсолютно спокоен, в то время как Минхёк места себе не находил. Если бы Ким Сокхо увидел эту картину, он бы, наверное, выколол себе глаза от стыда за друга.

В кустах что-то зашуршало, и белка с орехом в зубах пулей взлетела на ближайшее дерево. Довон шел спокойно, но вдруг почувствовал, как его тело резко притянули в сторону. Он посмотрел на руку Минхёка, обхватившую его за талию.

Минхёк, чье динамическое зрение превосходило любое животное, не мог не понять, что это белка. Довон заподозрил неладное: неужели он решил «защитить» его от грызуна? Он схватил Минхёка за предплечье.

— Вы ведь сейчас не серьезно? — спросить прямо было слишком неловко.

Минхёк скользнул рукой под одежду Довона. Теплая ладонь легла на кожу, а кончики пальцев начали дразняще её почесывать.

— Ты хоть знаешь, какими свирепыми бывают мелкие зверьки? Белки — это очень опасные животные.

Довон лишился дара речи. Минхёк нес эту чушь с таким каменным лицом, что было непонятно, как реагировать. Довон долго работал с людьми и знал кучу способов отшить навязчивых ухажеров, но обычно они просто лезли с предложениями пожениться, а не втирали дичь про агрессивных белок.

...Белки? Серьезно?

— Что?

— ...

— Почему молчишь? Эй, не недооценивай белок. В гневе они страшны.

Довон больше не мог это слушать и отвернулся. Он перехватил руку Минхёка, которая уже добралась почти до паха, и вытащил её наружу. Минхёк разочарованно облизнулся, хотя сам же обещал «не на улице».

— Это гиперопека, — отрезал Довон.

Минхёк фыркнул.

— Какая к черту гиперопека? Я вообще-то из последних сил сдерживаюсь, чтобы не понести тебя на руках.

— Вот и продолжайте сдерживаться.

— Ох, какой холодный... Довон-а такой ледяной, что я в разгар лета сейчас замерзну нахрен.

Куда делся тот дерганый Минхёк? Перед глазами был прежний нахал. Довон, сложив руки за головой и шагая так, будто его ведут под конвоем, вдруг резко преградил путь Минхёку.

Чмок. Их губы встретились в коротком, но сочном поцелуе. Минхёк, застигнутый врасплох, слизнул вкус Довона с верхней губы, а затем, словно разъяренный бык, ринулся в атаку, буквально заглатывая его губы. Руки, только что расслабленно закинутые за голову, тут же поймали его тело в капкан.

— По... подождите...

Толстый язык Минхёка прошелся не только внутри, но и по губам, по щекам — везде, куда мог дотянуться. Довон схватил его за шиворот и отстранил. Всё его лицо было всё в слюне, будто его только что «пометил» крупный хищник.

— Я всё устрою так, что никто не увидит. А если кто-то посмеет посмотреть — я ему глаза выколю. Верь мне, — глаза Минхёка были уже полубезумными от желания.

Довон ладонью закрыл его рот, пресекая новую попытку поцелуя.

— Вопрос не в доверии. Успокойтесь.

— В смысле «успокойтесь»? Я только-только взял себя в руки, а кто меня завёл? Не ты ли?

— Если бы мы хотели секса, надо было делать это раньше. Сейчас уже поздно. Остывайте.

— Ай, бля, ну Довон!

Он выкрикнул это в сердцах, но они оба знали: Минхёк никогда не сделает того, что не нравится Довону. Так что придется ему как-то гасить этот пожар.

— Ну погоди у меня, дома ты получишь.

— Вы же говорили, что любите меня. Сильно любите. Значит, должны беречь, а не угрожать. Вы же не белка какая-нибудь, — подколол Довон, возвращая Минхёку его же недавние бредни.

Минхёк, который еще десять секунд назад скрежетал зубами от вожделения, вдруг почувствовал, как во рту пересохло. Он вцепился в свои волосы, не зная, куда деться от неловкости.

— Да я с тобой свихнусь.

Довон, глядя на топорщащиеся брюки Минхёка, который, кажется, скорее бы кончил прямо в штаны, чем успокоился, не выдержал и рассмеялся. «Ладно, в машине помогу...» — подумал он.

— Знаете... когда-то я уже спускался по этой дороге, чтобы прийти к вам, — он плавно сменил тему, возвращаясь к воспоминаниям.

Чха Минхёк, до этого яростно терзавший свои волосы, замер. Еще до того, как он успел спросить, «когда это было», в памяти всплыла сцена их расставания. Дождливая ночь, мокрый асфальт. Тот самый день, от одного воспоминания о котором сердце до сих пор сжималось в комок.

— В тот день Кумихо-ним и Токкэби очень за меня переживали, поэтому решили проводить. Я мог бы спуститься и сам, но они твердили, что это опасно, и дошли со мной до самого низа.

Минхёк в одно мгновение почувствовал себя человеком, которого столкнули с края обрыва.

— Она спросила, хотелось ли мне когда-нибудь умереть… Я ответил, что держусь только потому, что мне обидно за прожитые годы. Услышав это, Кумихо заплакала.

— …

— Честно говоря, когда кто-то плачет из-за моей жизни, я обычно ничего не чувствую. В то время я был весь изранен — и снаружи, и внутри.

Рю Довон безмятежно смотрел на горную гряду, залитую утренним солнцем.

— Я просто… хотел, чтобы люди, которые меня любят, страдали как можно меньше. Только об этом и просил. Я никогда не ленился, поэтому у меня нет сожалений о самой жизни, но мысль о том, что любящие меня люди будут горевать, тяготила меня до самого Самдочхона. Я ведь не мог остановить эту скорбь.

— …

— Говорят, время лечит. Даже в тот короткий миг, когда я ступил на лайнер, мне пришлось безответственно положиться на время. Судя по тому, как спокойно я себя чувствую сейчас, после возвращения памяти, лекарство подействовало хорошо, правда?

Он так и не стал искать тот телефон с предсмертной запиской. Прошлый Рю Довон, передавший мобильный Ли Чонъюну перед переправой с просьбой «разобраться», чувствовал то же самое, что и нынешний.

Пусть все, кто остался в мире, где неумолимо бежит секундная стрелка, в конце концов привыкнут к утрате. Пусть обретут покой.

Челка Минхёка затрепетала на легком ветру. Довон всем сердцем желал, чтобы Минхёк ни на миг не почувствовал пустоты из-за их общего прошлого.

— Даже сейчас я иногда слишком остро слышу тиканье часов. И злюсь, если не успеваю сделать намеченное в срок.

Вдалеке показалась машина Минхёка. Припаркована она была, как обычно, совершенно наплевательски на все правила.

— В новой жизни многое изменилось до неузнаваемости, но… — Довон снова крепко сжал руку Минхёка. — Просто знайте: я не теряю себя и продолжаю жить только потому, что у меня есть вы.

Эти слова отозвались в душе Минхёка в стократ сильнее, чем обычное «я тебя люблю». Он ошеломленно смотрел на Довона, который вел его за собой. Утренний свет ослепительно сиял в его черных волосах.

— Неужели я для тебя… настолько… я для тебя…

Слова путались, не желая складываться в предложения. Поцелуй, коснувшийся щеки и тут же исчезнувший, показался Минхёку настолько священным, будто был соткан из чистого света. В кончиках пальцев отозвалось странное покалывание.

— Да. Хён для меня — самое важное. Поэтому я хочу, чтобы и другие любили вас искренне. Вот и всё.

Довон заглянул Минхёку в глаза:

— Так что давайте жить долго и счастливо.

Это было признание, от которого сладко перехватывало дыхание.

✧✧✧

Чха Минхёк стоял на остановке в центре шумного мегаполиса. Автобусы подходили один за другим, люди быстро заходили и уезжали, никто долго не задерживался. Он безучастно скользил взглядом по толпе, переходящей дорогу на зеленый свет. С каждым сигналом светофора остановка наполнялась новыми незнакомцами и снова пустела.

Постепенно сгущались сумерки.

Скрестив руки на груди, Минхёк смотрел на огромный рекламный экран на здании напротив. Там транслировалось видео с группой парней, исполняющих синхронный танец. Короткий ролик длиной в 20 секунд повторялся через каждые три смены светофора.

Минхёк простоял на одном месте ровно 48 минут, не отрываясь от экрана, и только потом перешел дорогу. Встречные прохожие мельком поглядывали на него. Ослепленные его эффектной внешностью, они, казалось, даже не замечали черный меч, висевший у него на поясе.

Войдя в здание, Минхёк прислонился к стене и на этот раз уставился на табло лифта, где сменялись цифры этажей. Было чуть больше десяти минут седьмого. Из офисов хлынул поток сотрудников, закончивших рабочий день.

— Подождите, я выхожу!

— Выходим!

Лифт, забитый до отказа, наполовину опустел. Минхёк придержал кнопку открытия, стоя в стороне, и вошел в кабину только тогда, когда все вышли. Были нажаты кнопки всех этажей подземной парковки.

Минус 1-й этаж. Вышли трое. Двери закрылись. Минус 2-й этаж. Вышли двое. Лифт высадил одного человека на минус 3-м и отправился на последний уровень — минус 4-й. Теперь в кабине остались только Минхёк, стоящий у дверей, и мужчина в углу, прижимающий телефон к уху.

— Четвертый подземный этаж, — прозвучал бесстрастный механический голос.

— Да нет, в тот день на раундинг не смогу. Хачжун прилетает из Штатов. Ага, мой сын. Дважды в год прилетает. Столько денег угрохал на его учебу в Америке, а он, видите ли, по маминой стряпне соскучился, невмоготу ему. Ну что тут поделаешь?

Когда мужчина собрался выходить, Минхёк протянул руку и нажал кнопку закрытия. Двери, едва начав открываться, тут же захлопнулись.

— В чем дело? Дайте пройти, мне выходить пора.

Мужчина, не отнимая телефона от уха, попытался нажать кнопку открытия другой рукой, но чья-то ладонь преградила ему путь.

— Послушайте! Я сказал — отойдите. Оглохли?

Он раздраженно попытался оттолкнуть руку, но та даже не шелохнулась, словно была сделана из камня. «Блять, что за сила такая?..» Мужчина в замешательстве вскинул голову. В этот миг Минхёк молча щелкнул пальцами, и красные цифры на табло погасли.

Ба-бах!

Лифт содрогнулся и с тяжелым грохотом дернулся вниз. От внезапного толчка телефон мужчины вылетел из рук и покатился по полу. Пошатнувшись, он судорожно вцепился в поручень и закричал:

— Что… что происходит! Вы кто такой?! Откройте дверь, или я вызову полицию!

Минхёк хрустнул шеей, наклонив голову сначала влево, затем вправо. Пиджак, идеально подогнанный по фигуре, мягко последовал за движениями его плеч.

— По… помогите! Есть кто-нибудь?! Спасите-е-е!

Мужчина попытался отползти подальше от Минхёка, стоявшего к нему спиной, но в замкнутом пространстве бежать было некуда. Минхёк медленно размял плечи. Кончик его языка методично щелкал по небу, отбивая ровный ритм.

— Кто… кто вы такой? Вы меня знаете? А?

Мужчина дрожал, глядя на мощную спину незнакомца, и вдруг его взгляд упал на роскошный меч на поясе. В пересохшем горле застрял комок. Где-то он это видел… Нет, не часто, но где-то точно встречал этот предмет… это ведь не реквизит со съемочной площадки, это…

— …Не-неужели……

Глаза мужчины расширились от ужаса, когда Минхёк медленно обернулся. Воспоминания пятнадцатилетней давности хлынули в его голову, разрывая мозг в клочья.

Имя Рю Довона, которое он годами старался не вспоминать, вонзилось в сознание.

«Рю Довон, Рю Довон… Но Рю Довон же мертв! Он умер!»

Вспомнив бесконечные очереди на похоронах и бесстрастное лицо на траурном фото, мужчина в ужасе застыл, встретившись взглядом с Минхёком.

— Кх… ах… хек!

Минхёк подошел вплотную и присел перед ним на корточки.

— Эй. Выглядишь отлично. Видать, жил припеваючи, сука.

— Кх… ах… п-помогите… пощадите…!

Этот человек был директором агентства, в котором когда-то состоял безвременно ушедший актер.

Его губы дрожали. Он не мог поверить своим глазам. Перед ним стоял тот самый телохранитель, который так и не появился на похоронах Рю Довона, и не пришёл даже на сорок девятый день.

Директор помнил, как после похорон ехал в автобусе и думал об этом телохранителе. О человеке, которому Довон так доверял, с которым вместе уходил на работу и возвращался домой.

И вот, спустя 15 лет, этот телохранитель вернулся. Ни капли не постаревший, точно такой же, как тогда. Директора забила крупная дрожь от ужаса. Перед глазами пронеслась вся его жизнь и годы, проведенные с Рю Довоном, которого он когда-то считал чуть ли не младшим братом.

Но в глубине души он всегда ненавидел Довона.

Ненавидел за то, что тот вздумал помереть именно тогда, когда приносил больше всего денег.

Более того, этот паршивец нанял такого дотошного адвоката, который, следуя завещанию покойного, забрал все расчетные деньги до последней воны и отправил их на благотворительность. Агентству пришлось из кожи вон лезть, чтобы найти новый источник дохода. Кормилец десятков сотрудников ушел из жизни, и им срочно нужен был новый «хозяин».

Однако найти такой самородок было невозможно. Провал за провалом. Новички, в которых вбухивали сотни миллионов, не могли выбить себе даже крошечную роль второго плана. Кошелек директора стремительно пустел. Он надеялся, что последняя работа Довона, вышедшая уже после его смерти, поможет компании встать на ноги, но агентство не продержалось и двух лет.

Довон когда-то просил считать его «севшей батарейкой». Человеком, чей заряд почти на нуле, как у часов, что вот-вот остановятся. Этого заряда хватило ровно на два года. Говорят, богач и после разорения три года держится, но тут не вышло.

Проходя процедуру банкротства, директор каждый день глушил соджу. Закуской ему служили проклятия в адрес Довона и всего мира. Он считал его неблагодарным: подобрал нищего мальчишку, вырастил звезду, а тот взял и сдох — такое простить невозможно.

Напившись, он кричал в пустоту: мол, раз все перед тобой лебезили, ты тоже был обязан что-то отдать взамен! Как ты мог так безответственно умереть?! Он осыпал бранью «этого гада», который за его спиной сговорился с адвокатом.

Больше всего его донимали бесконечные звонки. Рекламодатели, журналисты, фанаты. Он проклинал тот день, когда они узнали его прямой номер вместо рабочего. Директора так замучили, что у него начались слуховые галлюцинации — его трясло от любого звука звонка.

Однажды, не выдержав, он рявкнул в трубку, не глядя на определитель, и попал на полицию. Ему сообщили, что отец Рю Довона найден мертвым в траве у обочины. Причина — ДТП, водитель скрылся. Камер нет, свидетелей нет, следствие в тупике. Директору было плевать.

Полицейский сказал, что не может связаться ни с кем из прямых родственников Рю Сончхоля, и спросил, не желает ли директор забрать тело. Тот ответил, что это не его дело, и бросил трубку.

С того самого дня, как раздался тот звонок, его начали преследовать кошмары. Грязный, опустившийся старик, который когда-то обивал пороги агентства, требуя денег в обмен на «будущее сына», теперь являлся во сне. Он разевал гнилую пасть, пытаясь заглотить директора целиком, и тот раз за разом просыпался от собственного крика.

Прошло несколько дней, и директору снова позвонили — на этот раз из какого-то захолустного хосписа. Сообщили, что мать Рю Довона скончалась. С родственниками связаться не удалось, поэтому её похоронили за счет государства, а директора просили поскорее уладить вопросы с неоплаченными счетами. Смерть за смертью… Это было выше его сил. Директор изливал желчь в пустоту, проклиная Довона: «Да за что ты так со мной?! Мало того что сам сдох, так еще и смерть своих родителей на меня повесил!»

Он считал Довона неблагодарным подонком. По-настоящему, даже в могиле тот оставался черным неблагодарным псом. Именно поэтому директор с холодным сердцем отвергал все просьбы фанатов арендовать кинозалы для памятных показов фильмографии Довона в годовщины его смерти.

Он только-только начал забывать. Кое-как пришел в себя, встал на ноги, начал кормить новую «семью» сотрудников. И тут этот оживший кошмар в облике телохранителя пришел разворошить едва затянувшиеся раны.

«Ты виноват в его смерти. Ты. Считай, это ты его убил. Если бы ты следил за ним как следует, он был бы жив. Это всё ты».

Чха Минхёк, столкнувшись с этой черной ненавистью, безучастно наблюдал за темными миазмами, клубящимися вокруг директора.

— Твой сын в Америке уже семь лет, говоришь? — Минхёк демонстративно загнул пальцы, подсчитывая, и издевательски ухмыльнулся. — За семь лет денежки Довона, небось, уже давно превратились в дерьмо и вышли естественным путем.

Директор отчаянно затряс головой. Какие еще «деньги Довона»? Это был лишь законный возврат инвестиций. В конце концов, Довон сам подписал контракт, не глядя.

— О чем… о чем вы говорите? Я не… Кх!

Черная аура вокруг дрожащего директора становилась всё шире. Минхёк по очереди хрустнул пальцами от мизинца до большого.

— Ну да. Я так и думал, что ты запоешь в таком духе. Поэтому и хотел встретиться с тобой с глазу на глаз, в интимной обстановке.

Минхёк поднялся, не сводя глаз с обливающегося холодным потом мужчины. Его губы искривились в подобии улыбки.

— Давай-ка побеседуем. Весело и со вкусом.

По его щелчку лампы в лифте с треском лопнули, погружая кабину во тьму. В следующую секунду сквозь закрытые двери вырвался пронзительный, полный ужаса крик.

✧✧✧

Спустя тридцать минут на табло лифта снова зажглись красные цифры. Чха Минхёк, оставив на полу мужчину, который пускал пену и бился в беспамятстве, спокойно наблюдал за сменой этажей.

— Первый этаж, — прозвучал механический голос.

Двери плавно разъехались. Прямо перед входом стояли двое сотрудников службы безопасности в шлемах. По их напряженным лицам было видно — они всерьез опасались за жизнь застрявшего человека. Минхёк, засунув руки в карманы брюк, лениво размял затекшую шею. То ли новая кровать была еще жестковата, то ли виной всему то, что он всю ночь подпирал голову рукой, любуясь спящим Довоном (хотя тот и ворчал, что не надо). «Черт, шею ломит».

— Вы в порядке? Не ранены? — спросили спасатели.

Для постороннего Минхёк выглядел как обычный пассажир, пострадавший от неисправности лифта. Он беззаботно свистнул.

— Долго же вы возились. Там у мужика, похоже, клаустрофобия — в обморок шмякнулся. Живо вызывайте скорую и грузите его.

Минхёк небрежно указал носком ботинка на директора. Потирая шею, он зашагал к выходу. Охранники, проводив его взглядом, заглянули в лифт, увидели распростертое тело и в ужасе бросились внутрь.

— Господин! Вы слышите?! Придите в себя!

— Врача! Человеку плохо! Вызывайте скорую! Быстрее!

Крики доносились даже до улицы, и случайные прохожие начали с любопытством заглядывать в здание. Минхёк стоял у пешеходного перехода, ожидая зеленый свет, и задумчиво прикусил язык.

«Развели суету. Люди не так легко умирают».

Люди не так легко умирают. Те, кому давно пора гореть в Аду, живут назло всем до глубокой старости, а те, кому стоило бы жить вечно, уходят в расцвете сил. Глупый, несправедливый мир. К чему эти бега с носилками?

— Ха-а.

…Нет. Пожив подольше, понимаешь: человек — это самое хрупкое существо на свете. Умирает легче легкого.

Светофор сменился, но Минхёк не тронулся с места. Цифры на табло, мигающие с зеленого на красный, напоминали ему секунды, отделяющие жизнь от черты.

Он смотрел на этот огромный рекламный щит на здании 48 минут и думал: если бы Рю Довон не ушел, оставив миру лишь свое имя, как часто его лицо мелькало бы на этом экране? Наверное, постоянно. Так часто, что невозможно было бы отвести взгляд.

Даже сегодня Минхёк видел только людей. Только их. Живые, с бьющимися сердцами, они спешили по своим делам. И сейчас он был зажат в этой толпе. От этого на душе становилось бесконечно тоскливо. Мир продолжает вращаться, даже если кто-то умирает — эта мысль время от времени колола его кожу, как застарелая болячка.

«Если бы ты остался человеком, если бы продолжал жить как великий актер, признанный всеми этими людьми… узнал бы я когда-нибудь, что это за чувство?»

Но Довон сказал, что живет и не теряет себя только благодаря Минхёку…

Довон сказал, что ему неважно, в каком облике быть, лишь бы рядом был Чха Минхёк. Они прошли вместе столько «первых разов», и вот наступил еще один. От этого Минхёку было и больно, и радостно одновременно.

Он опустил голову, глядя на свои ботинки. Мимо него проносились сотни пар чужих ног. Туфли, кроссовки, тапочки, сандалии… Минхёк замер, впитывая этот человеческий шум. Это был его способ найти дорогу, когда мысли заходили в тупик.

Множество ног шли, останавливались и снова шли. Минхёк поднял взгляд от этой череды ускользающих мгновений. Его выдох растворился в ночном небе мегаполиса.

На Зеркале Кармы вспыхнуло уведомление о вызове. «Твою мать, даже пострадать в тишине не дадут», — выругался он в пустоту. Он уже собрался было зайти в офис за телефоном и привычно хрустнуть шеей, как вдруг замер.

Его взгляд переместился на внезапно появившегося Рю Довона. Довон в удобном спортивном костюме и надвинутой на глаза кепке протянул ему руку.

— Прогуляемся вместе?

Минхёк на мгновение засомневался, не спит ли он наяву.

— …Это еще что? Наш Довон-и вдруг возник из ниоткуда. Я сплю? — пробормотал он, как завороженный.

Довон протяжно хмыкнул и пожал плечами:

— Ага. Это сон.

— …Чё?

Услышав растерянный вопрос, Довон рассмеялся:

— Ну какой сон? Я закончил работу, вас нигде не было, искал повсюду и вот пришел сюда. Я вам на Зеркало сто раз звонил, а вы не брали.

— Да?

— Оно и сейчас вибрирует.

Минхёк не обращал внимания. Ему нужно было сначала вытряхнуть из головы лишние мысли, чтобы навести порядок.

Он не стал рассказывать, как только что в том здании проучил ту тварь, что украла деньги Довона, и как заставит его завтра вернуть всё до последней воны наличными. Слова должны были посыпаться из него, как из пулемета, но он просто смотрел на протянутую руку Довона.

Светофор сменился еще пять раз. Прохожие либо косились на них, либо просто проходили мимо, погруженные в свои заботы. Люди, люди, люди. В этом месте только Минхёк и Довон не были людьми.

Минхёк наклонился, пытаясь заглянуть под козырек кепки Довона. Когда их глаза встретились, тот лишь понимающе вскинул брови.

Да, когда-то он уже смотрел на Довона именно так. Как и тогда, он хотел видеть только эти глаза.

На поясе у Довона висел меч, который он когда-то выточил из камня собственноручно. Чха Минхёк всегда был рядом с Довоном в том или ином виде. И осознание этого в самом центре загазованного города отозвалось в груди щемящим теплом.

— Довон-а.

Последние крупицы тоски, сковывавшие Минхёка, растворялись в темноте. Каждый проезжающий автобус будто увозил с собой часть его тяжелых дум.

— Да.

— Встречаться с тобой — это чертовски весело.

Его глаза сощурились, а уголки губ поползли вверх. Человек ли Довон или Заместитель Командира — неважно. Важно лишь то, что это Рю Довон. Почему этот простой вывод сегодня приносил столько счастья?

Они сплели пальцы. Минхёк широко улыбнулся Довону, чье лицо было скрыто тенью кепки.

— Довон-а. Я тебя очень сильно люблю. Помнишь, ты сказал, чтобы мы жили вечно и счастливо? Я тогда чуть не кончил от твоих слов, знаешь?

— Да? Об этом я не знал.

— Ага. Но как бы я ни старался, я никогда не смогу говорить так красиво, как ты. Поэтому… просто живи со мной всю вечность.

В глазах Довона отражался только Минхёк. Его губы тронула нежная улыбка. Он крепче сжал его руку.

— Хорошо. Тогда давайте для начала перейдем дорогу?

Минхёк радостно замахал их сцепленными руками. Силуэты двоих, сосредоточенных только на тепле друг друга, начали медленно тускнеть. В следующее мгновение они уже стояли на крыше небоскреба, глядя друг на друга и тихо посмеиваясь.

Густой туман опустился на город, скрывая его от лишних глаз. Прохожие даже не заметили исчезновения пары влюбленных, будто их там никогда и не было. Каждый продолжал свой бег к цели.

Таков был этот мир. Он мог казаться ничем, но, если оглянуться, он мог стать всем.

В самом сердце этого хаотичного мира Чха Минхёк снял кепку с Довона и накрыл его губы горячим поцелуем.

Вскоре туман над городом начал медленно рассеиваться.

Конец истории «Линия Смерти».

Страница книги Линия Смерти в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

1 - 50

1 - 51

1 - 52

1 - 53

1 - 54

1 - 55

1 - 56

1 - 57

1 - 58

1 - 59

1 - 60

1 - 61

1 - 62

1 - 63

1 - 64

1 - 65

1 - 66

1 - 67

1 - 68

1 - 69

1 - 70

3 - 1

4 - 1

5 - 1

6 - 1

О книге