Сахар

С раннего вечера из-за стены доносились стоны. Видать, девица из соседней комнаты уже принялась за работу. Неразборчивые звуки, с примесью грузинского говора, набирали обороты, а я в это время шарил руками под кроватью в поисках шприца.

Как бы бешено ни колотилось сердце, мне никак не удавалось согреться. Холод пронизывал моё тело, растекаясь по венам. И этот холод, с которым не справлялось ни одеяло, ни объятия женщины, мог отогнать только дешёвый наркотик. После инъекции "Крокодила", приобретённого мной накануне вечером, я начал согреваться. В моменты, когда онемевшее тело приходило в движение, поддавшись этой жалкой теплоте, возникало ощущение, словно кто-то невидимый протыкает мою душу грязной, серой иглой. И после этого нестерпимо хотелось забить эту дыру таблетками.

Замкнутый круг...

Я вытряхнул на пол содержимое старого ведра, и оттуда выкатилась лишь пара таблеток джефа*. Проглотив их, я окончательно согрелся.

*Джеф (сленг) - Эфедрин - психостимулирующий препарат природного происхождения, который обладает мощным воздействием на центральную нервную систему.

Когда холод отступил даже от кончиков пальцев, я поднялся с кровати. Видимо, такое резкое движение напугало таракана, мирно сидевшего возле смятой пачки из-под конфет. И он, шевеля усами, рванул в сторону.

Похоже, эта тварь переживёт даже танковый обстрел...

Единственным выходом было атаковать его лично. Сделав шаг, я со всей силы топнул правой ногой. Из-за повреждённых нервов стопа почти ничего не почувствовала, но я увидел, как мутная жидкость разбрызгалась, словно сперма.

Небрежно отодвинув то, что осталось от насекомого, в сторону, я направился в туалет. В это время женщина по соседству принялась биться головой об стену. Это был звук, выражающий приближающуюся кульминацию. Так она зарабатывала на жизнь все три месяца, что я жил в этой общаге.

Неожиданно восторженное "Вау!" перекрыло звук ударов. В комнате 301 смотрели спортивную трансляцию, и кто-то сорвался на крик. Никогда не понимал азарта, с которым люди наблюдают, как толпа бегает за мячом, пытаясь загнать его то в одни, то в другие ворота. Но хорошо знал, что там живёт большая семья, из которой можно было собрать целую команду.

"Начинай с подсчёта голов*", - старая истина, которую я повторял довольно часто, оставила на языке привкус горечи.

*Подсчёт количества людей, собравшихся в определённом месте, "по головам".

Тук-тук-тук

Раздался звук ещё более громкий, чем вопли за стеной.

Я даже не стал кричать, чтобы спросить, кто там пришёл. У тех, кому надо, стучать не принято. Если бы дело действительно было срочным, то они бы давным-давно снесли дверь и ворвались внутрь. И насколько фальшиво слышался оргазм соседки, настолько и несерьезён был тот, кто так вежливо стучал, неважно, костяшками или кулаком.

Я не спеша помочился и вымыл ноги. Когда зашумела вода, стук в дверь усилился, но я и бровью не повёл. Дождавшись, когда всё стихнет само собой, медоенно обтёр каждую ступню и ополоснул лицо. Трогать смеситель было бесполезно – из крана текла только холодная вода. Выйдя из ванной, я услышал, как настойчивый стук перешёл в крик: "Эй, Иван!".

Подволакивая правую ногу, я неспешно пересёк комнату, подошёл к двери, чтобы заглянуть в глазок, и увидел знакомое лицо. За дверью стоял Лис. Он перекатывал во рту жевательную резинку, и на его лице читалась лёгкость, типичная для поколения, рождённого после времён Ельцина.

Молодые люди, которые совершенно не думают о будущем! Они выбрасывают из головы всё серьёзное и живут без забот, с лёгкой душой и пустыми мозгами...

Оторвавшись от глазка, я спросил:

– Что?

– Босс хочет, чтобы ты пришёл прямо сейчас.

То, что Лис называл сутенёра "боссом" - тоже было типичным для этого поколения.

Впрочем, такой ублюдок, как я, и сам был зависим от милости сутенёра, принимая его подачки в виде работы или наркотиков. Так что, мне ли об этом говорить? Молодёжь не в чем винить. Было бы правильнее винить себя, с ногами, не способными меня держать, и головой, полной тяжёлых мыслей.

– Что-то рановато...

– Приедет какая-то важная шишка.

– Кто?

Лис пожал своими худощавыми плечами, словно и правда не понимал, о ком шла речь.

Видать, бизнес процветает, раз уже с раннего вечера торгуют. А может, просто, как псы бездомные, решили помериться, кто здесь главный кобель?..

Сказав "ладно", я уже хотел было отойти от двери, но Лис так и остался стоять на месте.

Я заорал:

– Чего ждёшь? Может, тебя за ручку отвести в туалет и поссать с тобой за компанию?!

Лис неохотно ушёл. Схватив первую попавшуюся рубашку и накинув куртку, я направился к выходу. И только тогда понял, почему тот медлил.

За дверью стоял не только он. Там был пацан из 301-й, с которым мы иногда встречались в коридоре. И чтобы я мог увидеть его в глазок, ему нужно было вырасти ещё сантиметров на двадцать. Дети в этом районе жили бедно, но отличались высоким ростом. Но этот парень, казалось, недоедал больше всех, поскольку был на голову ниже большинства своих сверстников. Худой и слабый. Он всегда ходил один, как зверёк, надувая щёки и держа руки в карманах огромной американской бейсбольной куртки.

Почему-то сегодня парень не издавал ни звука и со своим серьёзным выражением лица молча смотрел на меня снизу вверх. Его голубые глаза глядели не отрываясь. Я не собирался первым начинать разговор. Хотел просто пройти мимо, но он неожиданно вытащил руку из кармана и протянул мне что-то.

– …

Сигареты...

Я посмотрел на марку – это было равносильно взятке. Не гуманитарная помощь, а настоящие американские сигареты, купленные на деньги. Ребёнку было бы трудно достать такие.

Я не прикоснулся к пачке. Когда кто-то, у кого ничего нет, появляется вот с такой взяткой - это означает, что он хочет попросить о чём-то серьёзном. А я был слишком старым для того, чтобы ввязываться в неприятности ради такой мелочи, как сигареты. Меня всё достало.

Когда я, проходя мимо, направился к лестнице, пацан отчаянно крикнул:

– Моя сестра ушла вчера вечером на работу и до сих пор не вернулась… Ты же знаешь Крюфа, спроси у него!

Как я и предполагал, это было что-то обременительное. Пацан, должно быть, несколько раз видел меня за спиной сутенёра.

Да, я знал Крюфа. Но мы не были близки настолько, чтобы болтать по душам. К тому же, я даже не помнил, как выглядела его сестра. Всё, что всплывало в голове, - так это родинка на внутренней стороне бедра, тёмная и с волосками. И что я должен был спросить?

"Эй, не пропадала ли в твоём районе девушка с родинкой на бедре"?

Я развернулся:

– Сходи в порт. Возможно, она уже на работе.

Сегодня вечером в Одесском порту снова будут стоять в ряд женщины с разным цветом кожи, но с неизменно красной помадой на губах. И некоторых из них я знал. Правда, различал не по лицам, а по форме бёдер. Сестра этого паренька была одной из них. Женщина с уставшим лицом, кормившая всю семью из комнаты 301.

Однажды я уже спас одну такую, когда её тащил за волосы какой-то клиент, и получил за это немного денег. Но сейчас подрабатывать так не было возможности, ведь сутенёр каждый раз звал меня лично.

Я махнул рукой:

– Я больше не работаю...

Парень догнал меня и в отчаянии попытался всучить пачку сигарет:

– Говорят, в порту сейчас какой-то безумный "медведь" убивает всех подряд!

Похоже, под "медведем" он имел в виду того русского. В этом районе выходцев из бывших союзных республик часто называли русскими, но даже мысль о том, чтобы иметь дело с кем-то из них, вызывала головную боль. Я не хотел ввязываться в сложную работу за каких-то 130 гривен.

– Кто платит такие гроши за двойную работу?

Я оставил приставучего паренька позади и покинул общагу.

– Дядя, я тебе ещё 50 гривен дам!

Проигнорировав отчаянный крик пацана, достающего из кармана кошелёк с мелочью, я вышел наружу, и звуки улицы тут же поглотили его голос.

В окрестностях порта жили беженцы, прибывшие во время пятидневной войны с другого берега Чёрного моря, а ещё приезжие из соседних стран. Благодаря этому цвет кожи женщин у пристани был самым разнообразным: светлокожие, должно быть, из Беларуси... Неожиданно вперёд высунулась женщина с кожей тёмно-коричневого цвета, типичной для жителей Средней Азии. Когда я оттолкнул её, пытавшуюся схватить меня за руку, она обнажила свои синие от побоев ноги и упала, будто раненая, на землю, устроив при этом целое представление. Что бы она ни выкрикивала, я не оглядывался. Стоило дать хоть малейшую слабину, и она бы снова прицепилась ко мне.

Женщины, что продавали себя в порту, были полны отчаяния. Я до сих пор чувствовал их взгляды, липкие, словно ветер с Чёрного моря.

– По ту сторону моря всё совсем иначе...

Я вспомнил слова Сони. Она сказала это однажды, когда увидела, как я страдаю от удушающей влажности. Ещё она сказала, что, если плыть по Чёрному морю на белой яхте, доступной лишь богачам, то можно почувствовать сухой, степной запах свободы.

Степной запах с моря…

Я вспомнил, как рассмеялся над этой наивной сказкой, которую она рассказывала, глядя на меня своими мечтательными карими глазами. Кажется, когда эта женщина была рядом, я не ощущал такого холода.

Хотя действие наркотика всё ещё должно было продолжаться, меня снова пробил озноб. Я поднял воротник куртки и постарался идти быстрее, но холод не отступал.

Скоро зубы начнут стучать друг об друга, а губы посинеют, и в такой ситуации даже тепло женщины мне не поможет. Поэтому было гораздо выгоднее купить наркотики, а не тратить деньги на неё. Примерно в то время, когда я начал так думать, Соня исчезла из моей жизни. И я довольно легко забыл о ней. Всё, что меня интересовало, - это наркотик, напоминающий белый сахар, или просто меф*. По триста гривен за дозу...

*Меф (сленг) - Мефедрон - синтетическое химическое наркотическое вещество, психостимулятор.

До настоящей зимы было ещё далеко, и обычно в такую погоду, если быстро идёшь, в куртке становилось жарко. Но сегодня было только холодно.

Меня начало трясти. Пока я шёл, стуча зубами, синие и красные огни от гостиниц и рекламных щитов, словно залитые парафином свечи, вспыхивали и стекали по тёмному небу. Огромные рекламные щиты, словно миражи над морем, демонстрировали логотипы транснациональных корпораций. Технология использованных в них светодиодов была разработана ещё советскими учёными во время холодной войны. Шедевр, за который Сергея наградили бы почётным орденом Героя Советского Союза, теперь доказывал свою ценность, сияя в захолустье капитализма. Если бы тот выжил, то зарабатывал бы огромные деньги, а кроме того, мог бы получить вид на жительство в США и ездить на чёрном Мерседесе.

Я подумал об этом, а затем рассмеялся над собственными мыслями.

Если бы Сергей был жив, его бы посадили ещё при Ельцине. А потом в Бутырке* или где-то ещё он бы написал завещание об отказе от всех прав и покончил бы с собой.

*Бутырская тюрьма - следственный изолятор в Москве, самая крупная тюрьма российской столицы. Известна невыносимыми условиями содержания, в протест которым заключённые устраивали голодовки и даже массовые самоубийства.

Даже если бы он вышел из тюрьмы, то стал бы таким же наркоманом-зомби, как и я. Интересно, смог бы Сергей когда-нибудь узнать о своём таланте?

Я уже собирался войти в клуб рядом с гостиницей, с фасада которой лился свет рекламных огней, когда Лис увидел меня и помахал рукой:

– Босс хочет, чтобы ты побыл здесь немного.

Действительно, кроме Лиса на лестнице стояли ещё несколько молодых парней. Среди них был и "русский медведь" – здоровяк Спаатс, вполне оправдывающий своё прозвище. Оно просто идеально подходило для демонстрации такой силы.

Похоже, и правда ожидался приезд довольно крупной шишки, раз уж вызвали даже такого потрёпанного пса, как я, чтобы продемонстрировать размер всей стаи.

Спаатс, словно прочитав мои мысли, решил придраться:

– И зачем здесь понадобился этот хромой ублюдок?

Я перевёл взгляд на него, и Лис, опасаясь ссоры между нами, вмешался:

– Ну, босс уже несколько раз привлекал Ивана к делам…

– Это что, благотворительность? Зачем платить деньги хромому нарику, чтобы он пришёл? Дело ведь не в количестве людей. В спецназе первое, чему учат, - это создавать команду, которой можно доверить спину. Какого хрена ты позвал этого утырка, который только и умеет, что наркоту жрать? Как ему можно довериться?

Его прозвали "Спаатсом" за то, что он постоянно хвастался своим прошлым - службой в российском спецназе.

Я взглядом спросил Лиса: "Мне уйти?". В конце концов, Спаатс был настоящим телохранителем, постоянно следовавшим за сутенёром, словно щенок, а я - летучей мышью, которую вызывали по случаю. Ссориться со Спаатсом сейчас было ни к чему.

Лис попытался успокоить Спаатса:

– Босс сказал: чем больше людей, тем лучше. Иван в этом районе довольно известен, так что потерпи.

Спаатс довольно громко фыркнул:

– Хотел бы я посмотреть, в качестве кого он известен.

Его слова прозвучали громче, чем фырканье. Настоящий медведь, полный энергии.

Я проигнорировал его и отошёл к краю лестницы, чувствуя как Спаатс смотрит на меня ещё более надменно. Молдаванин Денис тоже попытался его утихомирить. Он был одним из его последователей. Мне стало противно, когда я услышал, как этот здоровенный парень льстивым голосом просит немного потерпеть.

Пропуская мимо ушей слова "медведя" о том, как унизительно для спецназовца стоять рядом с нариком, я уставился в пустоту. В словах Спаатса была доля правды. Из-за последствий употребления наркотиков у меня перед глазами всё плыло.

– Сосредоточься, мать твою!!!

Лис что-то говорил, стоя передо мной, а потом разочарованно цокнул языком. Я прислонился к стене:

– Кто приедет?

– Шан Иванович Милич.

Лис посмотрел на меня, как на идиота, спрашивая: "Ты не слышал?". В ответ я сказал: "Конечно, слышал", а потом пожал плечами.

– Новый русский*, наверное?

*Новый русский или нувориш - это человек, часто из низших слоёв общества, который быстро разбогател и «пробился» в высшие круги. При этом он не обладает утончёнными манерами, хорошим вкусом или соответствующим образованием, что придаёт термину оттенок пренебрежения.

За последние десять лет этих "новых русских" расплодилось предостаточно.

– Но это действительно влиятельный человек...

– ...

– Олигарх...

Кто-то добавил это слово. Сейчас мало кто зарабатывал деньги честным путём, но среди нуворишей особенно грязными считались те, кого называли олигархами. Это уже были не просто нувориши, а выходцы из старой советской номенклатуры*. Они быстро переобулись из коммунистов в капиталистов, когда Советский Союз развалился.

*Старая советская номенклатура - привилегированный класс, включая партийных чиновников в бывшем Советском Союзе.

Эти люди опирались на политическое влияние, вступали в сговор с мафией и существовали где-то между олигархами и бандитами, или даже были и теми, и другими. На народе, от которого по кусочку отрывали эти олигархи, оставались капли крови. А если это был крайне важный олигарх, то он проливал кровь в таких количествах, что из неё можно было собрать озеро.

Лис с недоумением усмехнулся:

– Да он весь Кавказский регион держит в руках. Удивительно, как босс с ним работает. И вообще, откуда босс достаёт свои товары…

Лис указал взглядом на море за клубом. Там борта белых яхт отражали красные и синие огни рекламных щитов. Но и Лис, и я знали, что вдали от этих огней, в порту, расположены пристани, куда заходили небольшие грузовые суда. Эти суда, с десятками работающих на них людей разных национальностей, ночью отправлялись в Чёрное море, нагруженные не зафиксированными в декларациях товарами. Их Грузии в Севастополь или Николаев, оттуда в Одессу и в Приднестровье - грузы кружили по Чёрному морю. И с каждым таким кругом чёрная кровь превращалась в рубли, доллары или гривны. Крюф, которого Лис называл боссом, был всего лишь акционером, получавшим процент.

– Если с этим Шаном разругаться, то товар босса не сможет выйти в море.

Если верить словам Лиса, то этот Шан был владельцем тех самых кораблей.

Действительно важная шишка...

Я машинально полез в карман, чтобы достать сигарету, но вспомнил о том парне из 301-й и опустил руку:

– Имя не кавказское...

Если бы в нём текла кровь горских народов, его бы звали Душаном, а не просто Шаном. Лис пожал плечами:

– Просто он там держит связи, а сам может быть и не оттуда.

В разговор вклинился Денис:

– Да, слышал, он и с чеченцами связан.

На лице этого молдаванина, который только что лизал задницу Спаатсу, даже появился лёгкий румянец:

– Если привлечёшь его внимание, то сможешь кое-чего добиться в этом бизнесе.

Босс, или ты?..

Я усмехнулся, поняв, почему Спаатс был таким самодовольным и высокомерным, пытаясь от меня избавиться. Они мечтали лишь о том, что произойдёт история типа "Золушки", у них появится шанс быть замеченным этим авторитетным человеком.

Я начал шарить по карманам в поисках таблеток, когда вдалеке поднялся шум.

– Кажется, принц прибыл.

Это было сказано не с сарказмом, но эффект произвело хороший. Денис злобно посмотрел на меня. Я проигнорировал его и положил таблетку метадона на язык. Вот так, современные принцы приезжают не на белых конях, а на белых яхтах.

– "Симфония мечты"...

Этот мужчина был, во всех смыслах, нуворишем. Человеком, обожающим предметы роскоши.

Мне стало противно от того, как лицо Дениса покраснело, и он с восхищением смотрел на корабль стоимостью в несколько миллиардов долларов. Пока он восхищался и сыпал никчёмными знаниями о том, что его изготовила компания "Dykstra", и что длина корабля превышает 140 метров, из брюха круизного лайнера выполз чёрный автомобиль.

– Bugatti Veyron! В мире их всего несколько сотен, а я вижу её так близко!

Я перекатывал таблетку языком, слушая, как Денис хвастался своими бесполезными знаниями.

Так называемая "Бугатти" остановилась перед клубом. Даже на таком коротком отрезке пути её выхлоп оглушительно грохотал. И пока в наших ушах стоял звон от рёва мотора, машина уже подползла к клубу. Чёрный корпус, оранжевые обтекаемые линии - даже полный профан бы понял, что тачка была невообразимо дорогой.

К несчастью для Дениса и Спаатса, из джипов, которые колонной тянулись за Bugatti, вывалились ребята, похожие на настоящих телохранителей важной персоны. Десятки широкоплечих, словно медведи, охранников выстроились в ряд. Я присвистнул про себя – целый батальон! Даже в конце советской эпохи я не видел таких парадов.

Похоже, главный из них подошёл к Bugatti и вежливо поклонился, ожидая у водительской двери. Намерение Крюфа, решившего запугать противника, выставив всю свою банду, провалилось с треском.

Этот "шишка" знал толк в демонстрации своего богатства и, ко всему прочему, выставлял напоказ свою молодость, лично управляя спорткаром. Из низкой, словно прижатой к земле кабины вышел важный гость, преодолев короткое расстояние от машины до клуба в сопровождении охраны. Когда он проходил мимо меня, я смог разглядеть его лицо.

На нём была спортивная кепка с ярким логотипом ЦСКА. Он оказался моложе, чем я ожидал. Линия его подбородка говорила о том, что он примерно того же возраста, что и Лис. И дело было не в том, что он носил кепку из-за каких-то страхов. Это была мода. Под спортивной курткой мелькнула футболка, и я опустил взгляд ниже. На контрасте с чёрными брюками охраны мелькнула джинсовая штанина.

Я не смог удержаться от смешка, думая о Крюфе, который, должно быть, прямо сейчас смотрелся в зеркало, демонстрируя свои мускулы в костюме и сутулясь.

Да, этот парень - большая шишка!..

Я согласился-таки с Лисом и Спаатсом. Только те, кто привык, что перед ними склоняют головы, могут быть такими безразличными. Не просто "новый русский"... Да, его вполне можно было назвать олигархом. Это была жизнь, которой никогда не будет у меня, но вид успешного молодого парня вызывал одновременно и улыбку, и жгучую зависть. Если он так молод, то, скорее всего, сын кого-то из номенклатуры, ставший олигархом. Из того мира, где бывшие партийные боссы сколачивали миллионные состояния.

В советское время я бы стоял у входа в банкетный зал и встречал сына какого-нибудь чиновника. И эта мысль заставила меня нервно усмехнуться. Я проглотил таблетку, которую до этого катал во рту.

– Иван…

Тук-тук

– Ива-ан...

Тук-тук-тук

Я приоткрыл глаза, и пока пытался выбраться из наркотического забытья, мне показалось, что минутная стрелка на часах успела пройти пару кругов.

– Иван, проснись!

От этого зова я очухался окончательно. Прямо передо мной располагалось молодое худощавое лицо Лиса. Мы торчали в тесной комнате клуба, где скучающие охранники резались в карты. После ухода банды Спаатса, он подошёл меня разбудить. Я дремал в углу, но, взглянув на часы, увидел, что прошёл всего час.

Неужели встреча уже закончилась?..

Я потянулся, а Лис уставился на меня с озадаченным выражением лица:

– Босс зовёт. Там в самом разгаре собачий бой.

За дверью действительно было шумно.

А после собак настанет черёд людей...

Я размял плечи. Небольшой сон расслабил моё тело. Похоже, начиналось очередное увеселение от Крюфа, организованное для повышения успеха переговоров. После собачьих боёв, призванных подогреть интерес публики, в тот же ринг запихивали двух людей, чтобы они избивали друг друга, пока один из них не окажется на грани смерти. Ничто так не заводит толпу, как кровь и азарт. Когда к игре подключались моряки, мафиози или заезжие туристы, переговоры Крюфа шли как по маслу. Угощая всех выпивкой и женщинами, он обычно заключал выгодные сделки.

Мне вспомнился молодой олигарх Шан…или как его там?.. Сомнительно, что такой тип клюнул бы, но это уже была головная боль Крюфа.

Пока я потягивался, Лис, явно нервничая, выпалил:

– Поторопись. Спаатс скоро выйдет.

– Спаатс?!

– Да. Он сказал, что выйдет первым.

Телохранителю незачем было заниматься подобным, только если он не хотел показать всю свою силу и мощь.

Лис, похоже, боялся потерять свои деньги, и от напряжения на его лбу залегли морщины:

– Поучаствуй разок перед тем, как Спаатс уйдёт!

Лис видел раньше, как я дерусь. Поставив на меня однажды, он неплохо поднялся, и теперь, похоже, очень переживал, что я не успею сразиться со Спаатсом.

Оказывается, настоящая причина, по которой Крюф меня вызвал, была вовсе не в том, чтобы я выполнял роль телохранителя. А в том, чтобы я вышел на бой.

Я коротко бросил:

– Таблетки! И покрепче!

Воодушевлённый таким ответом, Лис выскочил из комнаты. Выйдя следом за ним, я на минуту оглох от рёва присутствующих людей. Похоже, переговоры шли не по плану, потому что Крюф находился не в VIP-ложе, а в толпе. Лис стоял за ним и что-то шептал, вероятно, просил наркотики. Увидев меня, Крюф проигнорировал его и направился в мою сторону:

– Ну что, как настрой?

– Приму дозу - буду в лучшей форме.

Крюф усмехнулся, но в следующее мгновение его смех утонул под волной всеобщего ликования. На ринг вышел Спаатс. На лице Лиса появилось отчаяние. Видимо, он поставил на кон все свои сбережения.

– Он из спецназа!!!

Эти слова, пронёсшиеся по помещению клуба, вызвали ещё больший шум. В странах СНГ и Восточной Европы старые звания времён Советского Союза по-прежнему имели вес. Подразделение спецназа, созданное ещё в советское время, до сих пор пользовалось огромным уважением в России.

Долгое время никто не заявлялся в качестве противника Спаатса, пока, наконец, не появился парень из Венгрии, практикующий смешанные единоборства. Он сделал пару выпадов ногами, но Спаатс, похожий на бурого медведя, подавил его своим размером. Видя, как он в мгновение ока завалил соперника и как затрещали его мышцы, толпа пришла в неистовство.

"Спецназ! Спецназ!", - люди скандировали звание Спаатса, а лицо Лиса становилось всё мрачнее и мрачнее.

Крюф покосился на меня, и в его взгляде читался вопрос: "Ты всё ещё собираешься выйти?". Я протянул руку.

– …

На лице Крюфа заиграла ухмылка. Он крикнул охранникам: "Несите дурь!", и толпа взорвалась криками. Зрители, пришедшие посмотреть бой и сделать ставки, ликовали, понимая, что у них появился шанс снова испытать удачу. А чтобы бой состоялся, на ринге должны были быть как минимум двое участников. И вот, хромой нарик средних лет, с вероятностью победы менее 10%, собрался выйти на ринг.

– Иван...

Крюф разжал кулак и протянул мне несколько таблеток, высыпав половину на мою ладонь.

– Остальное – после победы.

Я схватил его за запястье и ловко вывернул. Остальные таблетки тоже оказались у меня. Закинув их в рот, я усмехнулся:

– Сначала накорми, а потом заставляй драться.

Я поплёлся к рингу, волоча правую ногу, а Крюф, всё ещё держа меня за руку, завопил:

– Если выиграешь, получишь вдвойне! Не забывай!..

Услышав это, зрители взревели. На удивление, в толпе слышались слова поддержки. Вероятно, были и такие, как Лис. Их отчаянные выкрики выделялись на фоне общего ликования. Похоже, несколько азартных игроков отважились поставить на меня в соотношении 9:1, рассчитывая на крупный выигрыш, но, увидев меня в действительности, пришли в ужас.

Пока я шёл по узкому проходу, наркотик, наконец, начал циркулировать в моих венах. Высунув язык и облизнув пересохшие губы, я ощутил, что слюна показалась мне обжигающей.

Тук

Тук-тук

Как моё сердце застучало в полную силу благодаря таблеткам, так и сотни ног затопали по полу. Это землетрясение означало, что мой противник был на ринге.

Спаатс увидел меня, удивлённо расширил глаза, а затем ухмыльнулся:

– Давненько хотел тебя подрихтовать, но не думал, что ты так торопишься в могилу.

Как только я словил приход, мне стало лень что-либо отвечать. Спаатс, стоящий на ринге, действительно был похож на медведя. Высокий и крепкий. Я успел заметить его грубый, словно высеченный из камня, подбородок, и снова опустил взгляд. Если бы я смотрел дольше, опьянение наступило бы слишком быстро. Когда закидываешь в себя сразу пять таблеток, наступает момент "пика", после которого тебя терзает невыносимая жажда.

Шатаясь, я вышел на ринг, а в мои уши ударил рёв толпы. Это был саркастичный рёв, адресованный нарику-калеке, который, несмотря ни на что, не собирался отступать.

Казалось, никто не сомневался, что именно моё тело вынесут через чёрный ход и бросят в тёмные воды Чёрного моря.

– Привет.

Я ухмыльнулся тому, что всё ещё мог соображать и понимать, где находится мой противник. На этом подпольном ринге не было никаких правил. И как только мы встали друг напротив друга, бой начался.

Ринг был огорожен лишь несколькими канатами. Не знаю, услышал ли Спаатс моё приветствие, но он взглянул на меня сверху вниз. Казалось, от одной его насмешки содрогнулась земля.

Спаатс приблизился и, схватив меня за грудки одной рукой, легко поднял в воздух. От земли меня отделяло сантиметров пятнадцать, и в горле тут же перехватило дыхание. В этот момент раздался разочарованный рёв толпы - они хотели зрелищности. А Спаатс жаждал признания от босса, и потому захотел показать красивый бой. Оскалив зубы, он протянул вторую руку, чтобы задушить меня.

Как только мне сдавило шею, наркотический приход в мгновение ока ударил в виски. Почувствовав пульсацию вен, я слегка выдохнул.

Не паникуй...

Даже если тебя скрутили, нужно продержаться полторы секунды...

Полторы секунды. Время, необходимое, чтобы, например, сглотнуть слюну. Моё дрожащее тело замерло, задержав дыхание, и за эти полторы секунды силы начали покидать Спаатса. Должно быть, он подумал, что на этом всё кончено. И в те полсекунды, когда он отпустил меня, готовясь сломать мне шею, я понял, что нахожусь в так называемой зоне «расстояния до цели».

Главное преимущество нарколыги - полное отсутствие головокружения от удушения. Я слегка переступил ногой, и лицо Спаатса оказалось в зоне поражения моего правого локтя. Я всегда знал, что локоть, хоть и уступает замаху кулака в радиусе, но имеет разрушительную силу. Спаатса повело. Не успел он прийти в себя, как я снова ударил левым локтем в глаз. Это произошло меньше чем за секунду. Спаатс даже не понял, что произошло. Оглушительно зарычав, как раненый медведь, он попытался ударить левой ногой по моему колену. Серия ударов ногами когда-то была моей коронной фишкой. Но теперь, когда у меня осталась лишь одна рабочая нога, и то ненадолго, я всё ещё мог использовать её, как вспомогательное оружие. Я наносил удары кулаком в челюсть, пока Спаатс не рухнул на спину.

Убей его сейчас...

Голос внутри меня не умолкал. Но я не стал ломать ему шею, а вместо этого нанёс финальный удар по затылку. Спаатс тяжело рухнул на пол.

Бах! Хлипкий ринг содрогнулся, и на мгновение воцарилась тишина.

Когда толпа взорвалась криками и начала безумно топать ногами, я уже был за пределами ринга, залитого кровью Спаатса. Лис с взволнованным лицом подбежал ко мне, выкрикивая бессвязные слова восторга:

– Ты лучший! Ты лучший! - что-то в этом роде.

Крюф перекрикивал толпу:

– Я дам тебе премию, Иван!

В этих краях каждого отставного русского военного звали Иваном. Крюф попытался обнять меня:

– Переходи ко мне на постоянную работу! Уложить спецназовца - это не хухры-мухры! Я заплачу тебе в три раза больше, чем ему! Как тебе такое?!

Как говорил Крюф: "Русские псы - самые послушные дворняги. Покажешь им наркоту - и они виляют хвостами".

Людям свойственно злиться, когда их тыкают носом в их недостатки. С тех пор, как я услышал эти слова, я работал на него время от времени, но никогда не соглашался на постоянную работу.

– Дай лучше наркоты.

Игнорируя нескончаемые дифирамбы Крюфа, я выхватил у него пакетик с наркотиками и деньги. Никто даже не взглянул на Спаатса, лежащего на ринге. Денис, подбежавший ко мне секундой позже, смотрел с завистью. Мне стало противно.

– Подумай ещё раз. Если будешь работать на меня, то эти таблетки будут для тебя в постоянном доступе. Знаешь ведь?

Крюф подал знак, и Лис сунул мне в карман ещё один пакетик. Цена падения всегда была лёгкой. Проверив таблетки в кармане, я почувствовал невесомость.

В ушах сразу стало тихо, стоило только выйти наружу. С неба начал падать белый снег. Он тихо опускался на землю, и мне показалось, что шумный клуб был где-то в другой вселенной. Зима, казалось, поспешила сделать шаг вперёд. Снежинки заколыхались на ветру.

Как только я покинул территорию порта, мои старые, изношенные ботинки захрустели по свежему снегу. Адреналин, заставлявший моё сердце бешено колотиться, начал постепенно угасать. Судя по отсутствию жажды, пик так и не наступил. Десять таблеток сгорели впустую. Натренированное тело слишком быстро вырабатывало толерантность. Я цокнул языком и решил, что в следующий раз лучше куплю больше "крокодила" на эти деньги.

Как только я вернулся в общагу, то сразу закинулся таблетками и уснул. И снова меня разбудил Лис. Была глубокая ночь. Я посмотрел на время – не прошло и трёх часов с моего возвращения, и не сдержавшись, выругался:

– Чего тебе???

Мой голос звучал хрипло. Пошатываясь, я встал в дверях. Лис, всё такой же взбудораженный, выпалил скороговоркой:

– Босс хочет, чтобы ты ещё раз пришёл.

– Вот поэтому, блядь, я и не хочу на него работать!..

Какого хера он мне указывает? Нашёл себе мальчика на побегушках?

Я уже собрался закрыть дверь и лечь обратно в кровать, когда Лис резко схватил меня за руку:

– Просто нужно проверить товар. Для тебя, нарика, это как раз по кайфу.

Они хотят, чтобы я попробовал наркоту из партии и оценил её. В принципе, Крюф мог и раскошелиться на такой бонус.

Я помедлил у двери, сон всё равно уже улетучился, и, тихо матерясь, прокричал, что иду. Выходя из туалета, я заметил в отражении зеркала свои красные глаза. Это лопнули капилляры. Внутренний голос тут же послал мне сигнал тревоги:

Нужно поспать...

Моё прошлое «я», всегда считавшее, что нормальный сон - залог точной стратегии, предупреждало меня. Крюф мог вызвать меня под предлогом проверки товара, а потом снова затащить на арену. Но какое это имело значение? Я проглотил таблетки, которые получил ранее. В любом случае, моя жизнь закончится где-нибудь на помойке.

– Пошли.

Выходя из номера, я заметил в конце коридора парнишку из 301-й в выцветшей бейсбольной куртке, который нервно слонялся туда-сюда под мерцающим светом люминесцентной лампы. Он кусал губы, словно был на грани срыва.

Услышав мой голос, пацан резко поднял голову, но, увидев, что я иду с Лисом, смог лишь беспомощно открыть и закрыть рот.

– Время?

Лис показал часы. Час ночи. Сейчас проститутки вовсю зарабатывали деньги. Раз этот парнишка так переживает, значит, у него есть серьёзная причина. Но вмешиваться в это мне совсем не хотелось. Через какое-то время я услышал, как он решительно топает за нами. Но было уже поздно - мы с Лисом спустились по лестнице.

Когда мы вышли из общаги, снегопад почти прекратился. Дорогу, ведущую к клубу, уже успели посыпать крупной солью, и тротуар мерцал под светом фонарей .

– Первый снег, – вдруг пробормотал я.

Лис удивлённо рассмеялся:

– Что за бред несёт этот нарик? – но тут же согласился.

– Ну да, первый.

Он спросил:

– Что, остались хорошие воспоминания?

– Нет, – я покачал головой и снова положил таблетку на язык.

– Снег - это утомительно.

– Что за? Тогда почему?.. – Лис усмехнулся.

– Всё-таки руссы – ёбнутые, как по мне.

«Руссы» – так в этих краях пренебрежительно называли русских. Лис, который без зазрения совести обозвал сейчас миллионы людей, живущих в этой стране, уверенно шагал к клубу.

– Босс, я его привёл.

Когда я вошёл в VIP-комнату, сутенёр Крюф восседал в кресле, словно настоящий босс. Лица вокруг, как и следовало ожидать, выглядели знакомо. Я был единственным, кто ушёл, сказав, что выполнил работу.

Судя по всему, переговоры подошли к концу. Ни молодого олигарха, ни других боссов не было видно.

Крюф увидел меня и просиял:

– Добро пожаловать, Иван!

Я сделал несколько шагов внутрь. Перед ним стоял открытый кейс, до краёв наполненный порошком. Крюф, с неизменной сутенёрской ухмылкой, заговорил:

– Кажется, что-то не так с этой сделкой. Я пока отправил наверх людей из Баку.

– Что такое?

Тот самый Шан, по слухам, был уроженцем России и контролировал Кавказ, так что проблема, скорее всего, заключалась не в нём, а в парнях из Баку.

Несмотря на то, что этот порт – первое место, куда попадают наркотики, которые вскоре распространяются по всему черноморскому побережью, всегда находятся придурки, которые подсовывают дерьмовый товар под видом тестового образца.

– Попробуй. Вставит так, что мало не покажется...

Из уст сутенёра даже обычные слова звучали двусмысленно. Денис глупо хихикнул. Пока все смеялись, Крюф лично отодвинул для меня стул, и я сел. Лис протянул металлическую пластину с дорожкой из белого порошка, похожего на сахар. В тот момент, когда я поднёс трубочку к носу и вдохнул его, сразу понял – что-то пошло не так. В ту же секунду в глазах потемнело. Я инстинктивно наклонился и ударил ногой ножку стула. Кто-то взвыл от боли. В глазах всё плыло. Я попытался встать и сделать шаг к выходу, но вдруг что-то твёрдое ударило меня по затылку.

Наступила ночь.

He бойся...

Голос в голове приказал мне не бояться, но в моих ушах это прозвучало сухим эхом автоматной очереди: механический звук АК-47, выбивающего кровь с точностью, не соответствующей его лёгкой отдаче. Я до сих пор ощущал в ладони привычный вес – чуть больше трёх килограммов.

– Иван...

Дуло ткнулось мне в щёку:

– Ива-ан…

Моё сознание напоминало мерцание перегоревшей лампочки. Крюф, наблюдая за моим оцепенением, прошептал:

– Ты – часть сделки. Те боссы, которые видели твой бой со Спаатсом, чуть ли не на коленях просили отдать тебя им. Я и не знал, что ты настолько популярен. Один босс из Баку рассказал интересную вещь… Типа, это ты настоящий спецназовец.

– !..

Я напряг запястья, но, похоже, мои руки были крепко привязаны к стулу. Крюф с воодушевлением продолжил:

– Ты был инструктором в спецназовском учебном центре и прославился своей жестокостью. Видимо, нажил себе немало врагов, поэтому, когда вышел из Владимирского централа* после трёх лет отсидки, спустился на самое дно, да?

*Владимирский централ - российская тюрьма для особо опасных преступников в городе Владимире, основанная в 1783 году.

Крюф рассмеялся. Его смех, усиленный эхом, отдавался в голове. Было очевидно, что все охранники смеялись вместе с ним.

– Я, конечно, не любитель стариков, но теперь мне и самому интересно, какой ты на вкус, – прошептал Крюф, обдавая моё ухо горячим дыханием. – Босс из Баку, оказывается, раньше был надзирателем в той тюрьме. Очень просил отдать тебя ему. В этот раз он хочет сломать тебе левую ногу. Видимо, не может забыть это чувство… Как у него стояло вот тут в тот момент, - прошептал Крюф, касаясь рукой своего паха.

Я попытался собраться с мыслями, но босс не оставлял меня в покое. Моё тело содрогнулось, когда я неожиданно почувствовал укол в плечо.

Больно...

– Это твой любимый наркотик, Иван. Когда проснёшься в постели босса, будешь ему песни петь, – рассмеялся Крюф. А затем произнёс уже более серьёзным голосом:

– Смотрите за ним в оба!..

Дверь захлопнулась. Он ушёл. Я судорожно вздохнул. Перед глазами всё поплыло. Я пытался контролировать дыхание, чередуя короткие и глубокие вдохи и выдохи. Не знаю, что мне вкололи, но моё сердце колотилось, как бешеное, а в ушах звенело.

– Кто бы мог подумать, что этот старый торчок – спецназовец, - недоверчиво пробормотал Денис. – Как вообще можно в такое поверить?

Я не такой, как эти самозванцы, что называют себя спецназом...

Каждый раз, когда какой-нибудь недоумок, не получив должного образования, прикрывался именем спецназа, мне хотелось его убить. Хотелось вырвать хвастливый язык. Хотелось закричать: «Да что ты вообще знаешь?!»...

Я изо всех сил пытался удержать нить своего угасающего разума и не отпускать её. Мои ребята не были такими. У них имелись убеждения, крепкие как сталь, и они горели в бою, как пулемёт… А потом сходили с ума или умирали. Или, как я, попадали в жернова государственных чисток*.

*После распада СССР в 90-е годы российские спецподразделения переживали период реорганизации и переподчинения, часто переходя из ведения КГБ к другим структурам (ГУО, МВД) перед окончательным вхождением в ФСБ, сталкиваясь с сокращениями, недофинансированием и участвуя в вооруженных конфликтах, включая Первую Чеченскую войну.

Я выгрызал себе жизнь зубами в той проклятой тюрьме, но, когда вышел за ворота, передо мной был уже совсем другой мир. Спецназ стал устаревшим названием, а в армию набирали одних наркоманов. На площадях разгуливали полураздетые женщины, а хвалёная железная дорога была загажена мочой бомжей. Люди умирали от голода.

У меня, закоренелого нарика и калеки, не было никакого будущего. Я медленно катился вниз, пока меня не прибило к этому порту, с осознанием: я – никто. И я никому не нужен.

Да кому вообще сдался хромой наркоман со следами уколов на руках и клеймом тюрьмы на заднице, которого каждую ночь мучают кошмары?

Повсюду были одни отставные солдаты. И в этой толпе бесчисленных «Иванов» – я всего лишь ходячий мертвец, набитый дурью. Хромающий инвалид, волочащий за собой свою сломанную правую ногу, ползущий навстречу своей смерти. Каждое утро я ждал приближение конца, когда смогу наконец сдохнуть в какой-нибудь подворотне. И каждый раз мне приходилось глотать таблетки, чтобы заснуть…

Я услышал, как Лис цокнул языком:

– Все эти русские - ёбнутые!..

Да, так и есть. Русские либо сходят с ума, либо становятся наркоманами, либо умирают. Возможно, это одно и то же. Но сейчас я чётко осознавал: я лучше сдохну на улице, чем подставлю свою задницу тому тюремному вертухаю*.

*Надзиратель (тюремный сленг).

Я знал, что нет смысла задерживать дыхание, ожидая дня, когда смогу выйти через железные ворота. Стоит ли вообще терпеть, если в итоге всё равно ничего не останется... Зачем?..

– Сколько ты заработал на мне, Лис?..

Мой голос звучал хрипло и сорвано. Лис, болтавший с Денисом, пожал плечами, видимо, решив, что мои бормотания - это очередные бредовые галлюцинации нарикa.

– Неплохо. Эй, извини, конечно. Я сколотил на тебе целое состояние, а теперь всё так обернулось…

Единственное, чему я научился за годы употребления, - это не терять сознание под воздействием веществ. Прищурившись, я оглядел комнату. Медленно поворачивая руки, позвал Лиса хриплым голосом:

– Послушай, если пойдёшь в мою комнату…

Этот молодой стервятник, надеясь сорвать куш, начал осторожно приближаться.

– В бачке унитаза…

Денис тоже заинтересовался моими словами. К тому моменту, когда Лис приблизился ко мне, чтобы расслышать, тот тоже подкрался поближе. Я буквально вцепился зубами в ухо Лиса:

– Там десять таблеток метадона.

В тот момент, когда я прошептал последние слова, он закричал и отшатнулся. Я вскочил на ноги и обрушил стул на Дениса. Стул был с толстыми ножками, но после нескольких ударов одна из ножек отломилась. Бряцая кандалами, свисающими с остатков стула, я вылетел из комнаты.

За пределами VIP-зоны из-за собачьих боёв царил всё тот же шум. Пробираясь сквозь толпу, я заметил, что опомнившиеся головорезы начали преследование. Больная правая нога не слушалась и подводила меня. Проклиная её, я едва дотащился до чёрного хода клуба, и на моё лицо обрушился холодный снег.

Я побежал по пристани.

Откуда-то доносилась музыка. Мне нужно было спрятаться до того, как меня догонят. И мне нужно было выбираться отсюда. В попытках удержать ускользающее сознание, я украдкой взглянул в сторону, откуда доносилась музыка. Это была большая яхта. Кажется, того влиятельного олигарха. На борт вереницей поднимались девушки, видимо, готовясь к вечеринке. Мне потребовалось одно мгновение, чтобы встретиться с взглядом с одной из них. Увидев на ноге девушки в сетчатых чулках, обнажающих бедра, тёмное родимое пятно, я нырнул толпу и быстро заткнул ей рот:

– Комната 301.

– !..

Сестра того пацана из 301-й, спустя мгновение, удивлённо посмотрела на меня. Вместо того, чтобы умолять отпустить её на борт, она замахала руками, пытаясь что-то сказать. В любом случае, здесь мне будет лучше, чем том клубном отеле.

– Просто возьми меня на борт.

Девушка, словно о чём-то задумавшись, спрятала меня среди дюжины других, и, как только я ступил на борт, сразу же быстро проскользнул в коридор, ведущий вниз, к грузовому отсеку. Может быть, мне удастся оторваться от погони, когда девушки будут сходить на берег. Однако, прежде, чем я успел скрыться в коридоре, кто-то меня окликнул.

– Иван!..

В голосе слышались нотки смеха. Обернувшись, я увидел молодого человека с сестрой того пацана и ещё двумя проститутками. Это была та самая "важная шишка" – Шан...

Видя, что охранник, стоявший рядом с ним, наставил на меня пистолет, мне ничего не оставалось, кроме как поднять руки вверх. На одной из них всё ещё болтался обломок стула с наручниками.

Неужели это конец?

Я бросил взгляд на край палубы, определяя расстояние. Если повезёт, смогу прыгнуть в море, прежде чем меня схватят. Чёрное море холодное, но не настолько, чтобы нельзя было уплыть. А если утону, то стану одним из тех призраков, которые, по слухам, появляются в тумане над Одесским заливом.

Я ухмыльнулся. Умереть от пули или от воды – какая разница?..

Пока я блуждал в тумане своих мыслей, этот молодой щенок заулыбался и снял кепку.

– Здравствуйте.

Совершенно неуместное приветствие в такой ситуации...

Он пьян?!

Оказалось, что нет. Я моргнул. Ветер трепал его золотистые волосы. Он был похож на славянскую модель с обложки западного журнала. Этот смазливый молодой ублюдок так приветливо улыбался, будто снимался для глянца. У нас были совершенно разные жанры жизни.

Интересно, как я выглядел в его глазах?..

– И тебе привет.

Я криво усмехнулся в ответ. В глазах олигарха, разъезжающего на двухэтажной роскошной яхте и ворочающего делами в грязном бизнесе, я, наверное, выглядел как жалкий неудачник, отчаянно пытающийся выжить. Нет, я делал это вовсе не для того, чтобы выжить. Улыбка сорвалась с моих губ. Я просто не хотел возвращаться к тем грязным временам, когда открывал глаза, а чьи-то свисающие яйца бились о мою задницу.

Другие охранники бросились к мужчине. «Там, внизу...», - донеслось до меня. Вероятно, прибыла подмога Крюфа. Я улыбнулся, стиснув зубы. Теперь всё зависело от прихоти этого молодого олигарха. И, похоже, он это прекрасно понимал. Его серые глаза прищурились, будто мужчина что-то обдумывал.

Интересно...

Я бы скорее прыгнул в море, чем развлекал бы этого богатого бездельника на его вечеринке, но дуло пистолета охранника сдерживало мой пыл. Непоколебимый ствол пистолета доказывал, что телохранитель, по крайней мере, был обученным человеком, а не каким-нибудь некомпетентным выёбистым ублюдком вроде Спаатса. Не стоило рассчитывать на приятную случайность быть пристреленным по ошибке.

Если я побегу к палубе, а телохранитель откроет огонь, то в лучшем случае меня с дыркой в бедре притащат обратно. Одна мысль об этом заставила меня дрожать. Я был готов умереть как угодно, но только не так.

– Со мной не будет скучно.

Я был уверен, что моя реплика прозвучала глупо, но это была мольба о спасении, весьма жалкая.

Неужели сработает?

Я высмеивал подпольные бои, устроенные Крюфом, но теперь даже эта идея казалась неплохой. По крайней мере, это было лучше, чем стоять на палубе без всего, с пистолетом, направленным на тебя, и нести этот бред.

– Неужели?

Молодой олигарх крутил бейсболку на кончике пальца. Спортивная кепка с логотипом ЦСКА вращалась в воздухе. Сестра того пацана протянула ему бокал с шампанским, который ей передал официант. И тут я заметил кое-что странное: девушка протянула бокалы и двум другим проституткам, которые, похоже, постоянно находились на борту, но те не смогли принять бокалы, потому их пальцы дрожали.

Я впервые видел, чтобы настолько опытные женщины так нервничали в присутствии мужчины. Молодой человек похлопал по плечу девушку, стоявшую рядом с ним:

– Ш-ш-ш, всё в порядке.

Хотя в его словах, сказанных с улыбкой, не было угрозы, девушка всё равно дрожала. Глядя на это, я задумался о том, что происходило на этой яхте до моего появления.

Правильно ли я поступаю, оставаясь здесь? Возможно, спасаясь от лисы, я прыгнул в логово тигра.

Пока я размышлял, парень продолжал крутить бейсболку, а потом протянул её стоящей рядом девушке. Все трое бросились к кепке. Это было не просто кокетство, чтобы угодить мужчине, а скорее отчаянный жест, чтобы выжить.

Мужчина протянул руку, и ему сразу же вручили бокал с шампанским. Он выглядел как диктатор, о котором я только слышал в бывшем Советском Союзе. Тот просто поднимал руку, а люди уже соревновались за то, чтобы угадать, чего он хотел.

Пока молодой олигарх пил золотистую жидкость, похожую по цвету на его волосы, музыка продолжала звучать, необычайно весело. Я взглянул на играющий оркестр. Это был какой-то ненормальный прилив бодрости. Музыканты, отчаянно водившие смычками и игравшие лёгкую музыку, имели напряжённые, застывшие лица. В этой картине, где бледные музыканты на палубе играли, словно одержимые, чувствовалось что-то зловещее, словно играл оркестр призраков.

Я напомнил себе ещё раз, что передо мной стоял олигарх, больше привыкший к крови, чем к еде. Но отступать было поздно. Я усмехнулся.

Казалось, на палубе двигался только этот мужчина. Даже рука телохранителя, сжимавшего пистолет, оставалась неподвижной. Я окинул взглядом мужчину и гостей позади него.

В чопорных фигурах в костюмах и платьях, вытянувшихся в напряжённую стойку, чтобы не задеть настроение хозяина, не чувствовалось ни капли жизни. Ветер на палубе стих, а снег перестал идти. Женщинам в мехах вряд ли было холодно. Но они дрожали, словно от озноба, а мужчины явно нервничали.

Непонятно, почему у всех были такие лица, будто они сейчас замёрзнут насмерть. Они ведь не в таком отчаянном положении, как я, когда приходится спасаться бегством.

Как только молодой человек протянул руку с бокалом, услужливый официант тут же его подхватил. В свете ламп сверкнули белоснежные зубы.

Улыбка и правда была как у славянской модели.

– Что ж, пускай будет так.

Гости тут же подхватили его смех. Это натужное, неестественное «ха-ха-ха» отозвалось неприятным холодком в груди. Почему-то мне это напомнило стук, который я слышал каждый вечер из комнаты женщины. Как она билась головой о стену, имитируя оргазм.

Гости в костюмах ухмылялись как неуклюжие актёры. И хотя актёров было много, зритель оставался один - молодой парень.

Я на мгновение задумался – стоит ли мне поступить так же. Я обещал ему, что со мной не будет скучно, а значит, нужно было хоть что-то предпринять. Казалось, молодой олигарх начинал скучать, словно попал на затянувшийся спектакль.

Пока я смотрел на него, он вдруг подал знак официанту, что-то шепнул ему, и тот бросился выполнять поручение. Вскоре раздался гудок, возвещающий об отплытии.

Ух-ух-ух...

Я почувствовал вибрацию от движения судна. Охранник тут же отдалился, но продолжал следить за мной. С Чёрного моря подул ветер. Одесский порт, тонущий в натужно-весёлой музыке, которую извлекал оркестр, остался за спиной. Лица гостей, всё ещё расплывшиеся в улыбках, посерели. Я обвёл их взглядом – казалось, каждый из них сейчас больше всего хотел оказаться на берегу. Я посмотрел на судно, куда сам взошёл.

Ну и ладно. Какая разница, как умирать?

Только бы не попасть к тому надзирателю. Достаточно было лишь вспомнить о нём, как в правой лодыжке тут же вспыхнула боль. Я не знал, чего хотел от меня этот молодой человек, но уж лучше иметь дело с незнакомым тигром, чем со знакомой лисой. По крайней мере, пока…

Мужчина приобнял женщину и повернулся спиной.

– Отведите его в каюту.

Охранник жестом подозвал меня к себе. Он всё ещё был настороже, но пистолет опустил. Раз перестал целиться, значит, убивать меня, как собаку, они всё-таки не планировали.

Я взглянул на вечеринку на палубе. Там, словно в другом мире, миллионер в джинсах обнимал сразу двух девиц, и они скользили в танце. Как только он закружил одну из девушек в чулках в сетку, все остальные гости, одетые в вечерние платья и костюмы, тут же подхватили ритм, тоже начав танцевать. Всё это было похоже на фальшивый маскарад. Казалось, только один мужчина искренне наслаждался танцем. Он вертел женщин, заставляя их изгибаться, а морской ветер развевал его гладкие светлые волосы. Остальные - те самые девушки, что поднялись на борт позже всех - лишь делали вид, что наслаждаются музыкой и алкоголем.

У меня вдруг заныл затылок, но я тут же себя одёрнул. Корабль уже отплыл. Обратного пути нет. Я вспомнил слова, которые всегда говорил, когда нас толкали на раздаче пайков в части: "Раз уж встал в очередь, нужно стоять до конца".

Я хотел сделать шаг, но охранник встал передо мной, преграждая путь. Не говоря ни слова, он двинулся по коридору, давая понять, что я должен следовать за ним. Я попробовал завести разговор:

– Слушай, а что это вообще за вечеринка?

Я не ждал ответа, но, к моему удивлению, охранник что-то буркнул.

– Ничего.

Предсказуемый ответ, но всё же он не стал меня игнорировать. У него был сильный грузинский акцент. Не знаю, что этот «шишка» шепнул ему, но хоть парень и был угрюмым, но всё-таки ответил. Возможно, богач велел относиться ко мне, как к гостю.

Я воспользовался моментом и задал ещё один вопрос:

– Раз уж мы уплыли из порта, эти гости поедут с нами до конца?

– Через час их высадят на катер.

Значит, здесь есть катер.

Я представил размеры этой яхты и понял, что в этом есть смысл. Полезная информация.

– Что, чёрт возьми, с их лицами? Выглядят так, будто окунулись в прорубь где-нибудь в Сибири в ноябре...

Я спросил ещё раз, но телохранитель промолчал. Угрюмый грузин, скорее всего, опять бы ответил только: «Ничего».

Телохранитель остановился у какой-то двери и открыл её. Каюта в этой роскошной яхте напоминала дорогой гостиничный номер, я никогда не видел ничего подобного. Убедившись, что снаружи нет замка, я без сопротивления вошёл внутрь. Телохранитель закрыл за мной дверь.

Как только я оказался в комнате, музыка затихла. Звукоизоляция была на уровне хорошего отеля. Мысли о вечеринке на палубе снова заставили меня напрячься. Я не знал, что у этого человека на уме, раз он решил взять меня на борт, но этот олигарх наверняка был не проще того надзирателя. Он, возможно, был даже опаснее, учитывая, что мог сделать всё, что угодно по своей прихоти.

Но, по крайней мере, я выиграл немного времени. Мне нужно было отдохнуть.

Приняв это решение, я почувствовал, как силы покидают меня. Разум мгновенно затуманился. Кажется, начали действовать наркотики. Я опустился на пол, прислонившись к стене возле двери, и закрыл глаза.

Спи...

Я безмолвно последовал совету своего внутреннего голоса.

Когда дверь внезапно распахнулась, я резко открыл глаза. В каюту вошёл блондин, владелец этой яхты. Несмотря на какие-то звуки снаружи, он, к моему удивлению, был совершенно один. Я поднялся с пола. Вблизи мужчина оказался на удивление высоким. Пепельного оттенка глаза, смотрящие на меня сверху вниз, подтверждали это. Чувство было не из приятных, но я попал на борт этой яхты по его милости, поэтому как минимум должен был поздороваться.

– Привет...

Издалека выражение лица олигарха казалось приветливым, но, вглядевшись в его глаза, я не увидел ничего. Типичная черта характера, когда предугадать мысли просто невозможно. В Советском Союзе такие глаза обычно называли «кремлёвскими». Но передо мной, как ни крути, стоял молодой человек из ельцинского поколения.

Похоже, сегодня мне отсюда не выбраться. Я невольно нахмурился. Несколько раз покрутив в руках кепку, молодой человек положил её на стол и в ответ коротко поздоровался:

– Здравствуйте.

Как бы то ни было, именно он продлил мою жизнь на несколько часов, и именно он повлиял на мою судьбу. Я вспомнил, как Лис что-то говорил о Шане, но было как-то неловко обращаться к нему по имени. Возможно, стоит порадоваться уже тому, что он ответил на приветствие.

Его светлые волосы небрежно падали на лоб, прямо как у ребёнка. Но нельзя было судить по внешности и сбрасывать его со счетов, как это сделал Лис, назвав олигарха "молодым". От него исходил запах крови, гораздо более концентрированный, чем Лис мог себе представить, и запах грязных денег.

– Мы виделись на собачьих боях...

Первым заговорил человек с пепельными глазами.

– Вы каждый раз здороваетесь перед боем? - насмешливо протянул он.

– Да, - коротко ответил я.

И добавил, глядя в его удивлённые глаза:

– Потому что противник должен видеть меня.

Молодой человек усмехнулся:

– Это у спецназа так принято, что ли?

– …

Да, он, должно быть, слышал то, что говорил босс из Баку. Эта очевидность дошла до меня слишком поздно. Похоже, наркотики, наконец, принялись пожирать мои клетки мозга.

– Спецназовец сказал, что развлечёт меня, - пробормотал мужчина, доставая из мини-бара бутылки и начиная что-то смешивать. Это были мои же слова, сказанные ранее. Но когда они сорвались с его губ, меня охватило чувство тревоги. Я не знал, что именно надзиратель из Баку наплёл обо мне, но, судя по всему, это заставило боссов там кипеть от нетерпения. Вспомнилось, как Крюф, цедивший что-то про "меня не интересуют старики", противно прижимался ко мне, что аж тошнило… Я как никто знал, на какую жестокость способны мужики, даже из простого любопытства.

Инстинктивно я оценил расстояние между нами. И тут же ещё раз ощутил что-то неладное. В этой комнате были только он и я. Этот миллионер не взял с собой ни одного телохранителя. Что это могло значить? Как парень, видевший, как я дерусь в VIP-комнате, и знавший о моём прошлом, не взял с собой никого?

Он настолько самоуверен? Или…

Я пристально смотрел в спину олигарху. Когда он успел переодеться? На нём были хлопковые брюки и рубашка, и в этой одежде невозможно было понять, каким телосложением он обладает и насколько хорошо физически подготовлен.

Пока я прожигал его спину взглядом, молодой человек, как ни в чём не бывало, напевал какую-то песенку:

"Со спецназом скучно не бывает,

С ловкостью дырявят они людей...

Клинок, взвейся! Спецназ идёт в атаку…

И тишина на поле, лишь вороны кричат всё сильней"...

Знакомые мотивы… Это был ремейк старой, популярной в московских дворах песни «Моя армия». Дети, играя в «сотки*», выкрикивали странные тексты на мелодию марша Красной армии.

*Сотки (крышки, фишки) азартная игра, популярная в 1990-х и начале 2000-х годов среди детей и подростков.

Похоже, в детстве олигарх тоже играл в сотки во дворе.

Молодой человек, который наверняка был сыном номенклатурного работника, весело покачивал головой и распевал детские песни вроде «Наточи лопату! Бац-бац по голове, красная кровь везде».

На первый взгляд, картина, как он напевал песни, смешивая при этом «ёрш», казалась забавной. Но мне было не до смеха. Я не мог понять, что у него в голове. В нём было что-то пугающее, что не позволяло смеяться в открытую. Что-то такое, что, посмеявшись так, он вдруг изменится в лице и снесёт голову осмелившемуся сапёрной лопаткой.

"Все русские - ёбнутые"...

Я вспомнил слова Лиса, крутившего пальцем у виска. И он был прав. Среди русских, которые выживают и зарабатывают деньги в это время, не нашлось бы ни одного нормального. А молодой олигарх, наверное, был самым безумным из них.

Я осторожно приблизился к нему. Расстояние нужно сокращать медленно, постепенно и естественно, так, чтобы он не заметил.

Несколько шагов спустя я спросил:

– Ты тоже просил Крюфа отдать меня тебе?

– Да.

Молодой человек удивлённо вытаращил глаза. На его лице было написано: «Как ты догадался?».

Крюф упомянул, что я понравился «боссам», которые видели мой бой. Он попытался отдать меня бакинскому боссу, бывшему надзирателю тюрьмы, но в итоге, поскольку я запрыгнул на эту яхту, отдал олигарху. Возможно, один из подчинённых, который ушёл, когда прозвучал гудок, расплатился с Крюфом.

Неужели я действительно убежал от лисы и прыгнул в логово тигра?

Я сглотнул.

– Зачем?..

Между нами оставалось примерно три шага. Из-за бара посередине ему могло показаться, что я не смогу сократить дистанцию, но, если нужно, я вполне сумел бы рывком преодолеть это расстояние.

Я нарочито сильно начал подволакивать свою правую ногу, наблюдая за его реакцией. От его ответа зависело, стоило ли нападать сейчас. И был ли шанс на успех? Только один шанс: преодолеть три шага, придушить его за горло и потребовать лодку.

Это не было невозможным. Я успокаивал себя. В прошлых операциях мне удавалось в одиночку преодолеть каменистую пустыню, используя чеченского солдата как живой щит. Но тогда я, по крайней мере, знал противника. Молодого олигарха, напевающего детские песни, невозможно было понять.

Он налил мне собственноручно приготовленный бесцветный "ёрш" в коктейльный бокал. Я не протянул руку. Тогда он пожал плечами и сам выпил напиток залпом. Я молча наблюдал, как мужчина демонстративно переворачивает пустой бокал, трясёт его и ставит обратно, показывая, что там ничего не осталось.

– Потому что…

Сказал он и небрежно нажал на кнопку рядом с баром. Я рефлекторно повернул голову к двери. Но то, что я принял за устройство вызова охраны, оказалось включателем аудиосистемы, спрятанной где-то в комнате. Из стен донеслось гудение и полилась музыка. Это была песня времён Советского Союза, которую я не слышал уже давно.

– Я вспомнил.

Этот тип, улыбаясь, как модель, указал на свою голову.

– Я узнал.

Я даже не успел спросить, что именно он узнал.

В его поведении сквозило что-то ребяческое и маниакальное. Вся его неестественность казалась ему совершенно нормальной, и он всё повторял свои слова, будто боялся их забыть.

В комнате зазвучали песни Владимира Высоцкого, всегда полные отчаяния. «Кони привередливые» – песня о человеке, ведущем коня по тропе над пропастью. Неудивительно, если этот тип, напевавший «Я же узнал…» в такт музыке Высоцкого, вдруг выхватит из-под барной стойки пистолет Макарова и начнет палить во все стороны.

Я был обучен методам борьбы с подобными типами ещё во времена Союза.

Игнорируй любые странности в его поведении...

Но в этом и заключалась вся проблема – их невозможно было игнорировать.

– Говорят, музыка пробуждает воспоминания, но, похоже, это не так.

Олигарх достал новый бокал и щедро налил водки. Затем открыл дверцу мини-бара. Я сделал ещё один шаг. Казалось, это его не беспокоит. Но внезапно, он крикнул: «Вот!», - заставив меня вздрогнуть. Я отпрянул назад, не успев разглядеть, что он вытащил, но это оказались зелёные листья. Молодой человек щедро посыпал ими бокал с водкой и снова протянул его мне.

Я уставился на него. На идеально гладком, как у модели, лице был только детский восторг. Мне вспомнилось безумие династии Романовых, о котором я слышал на уроках истории. Безумцы, забивавшие своих сыновей до смерти, прибивали головы врагов к стенам монастыря, вознося при этом молитвы о спасении.

Что он, чёрт возьми, вытворяет? Напасть ли мне прямо сейчас? Но даже мой тренированный разум молчал в присутствии этого олигарха. В итоге, я принял коктейль. Целая гора зелёных листьев образовала зелёный слой поверх водки. Это была мята. Под звуки песни Высоцкого её характерный, резкий аромат, затмил запах алкоголя.

Я не стал пить, а просто поставил рюмку обратно, совершенно не понимая, что он задумал. Посмотрев на него, я обнаружил, что олигарх, на удивление, выглядел разочарованным.

– Говорят, так лучше пахнет, - пробормотал он разочарованно.  – Надо будет наказать тех, кто это придумал.

Сказанное обычным человеком, это не вызвало бы никаких эмоций, но из его уст это прозвучало как угроза. Хотя, может, я и ошибался. Я ещё никогда не встречал человека, чьи мысли было бы так трудно читать. Выражение разочарования на его лице было похоже на маску.

Ожидание момента для нападения начинало раздражать. Никто ещё не испытывал моё терпение настолько. Мне казалось глупым стоять здесь и ждать его "зачем".

Он тряхнул своими светлыми волосами и откинул прядь с лица. Прикрыв лоб, он стал выглядеть ещё более по-детски. Внезапно олигарх подошёл ко мне. В тот момент, когда между нами осталось меньше шага, я напрягся, но он двигался так, будто я не представлял для него никакой угрозы.

Странные пепельные глаза с его улыбкой и безличностью одновременно. В моём сознании воцарился хаос от его взгляда, так бесцеремонно приблизившегося ко мне.

– Не помните?

– ?..

Неужели я знаком с ним?

Я совершенно не понимал, что он хочет, чтобы я вспомнил. Нет, я не мог знать его. Он слишком молод. Даже если бы моя сестра была жива и родила ребёнка, он был бы старше его. К тому же, между мной и олигархом, сыном из старой номенклатуры, не могло быть ничего общего. Я служил не в охране высокопоставленных лиц, а в антитеррористическом подразделении. Но молодой блондин уверенно потянулся к коктейлю. Так, будто моё узнавание было для него чем-то само собой разумеющимся. В голове всё смешалось. То ли из-за наркотиков, то ли ещё из-за чего, но даже мой тренированный разум не спешил выныривать на поверхность в этот момент. Я был в смятении и не смог оттолкнуть его руку.

Он снова тихо спросил:

– Вы правда не помните?..

– Что?

В пепельных глазах, смотревших на меня, к моему удивлению, появилось разочарование. Но я не мог вспомнить ничего, что связывало бы меня с ним. Вполне возможно, мужчина ошибался, но я не говорил этого, не зная, что он может сделать.

Схватить его за руку и напасть было бы легко. Но я впервые не мог выбрать момент для нападения. Я не мог понять, враг он или нет. И, что ещё больше сбивало с толку, мой разум не подавал никаких предупреждений.

Молодой человек пожал плечами и закатал рукав, обнажая мускулистое предплечье. По крайней мере, он был уверен в своей физической форме. Но это не было похоже на момент демонстрации силы. Пока я пытался понять, что он собирается делать, светловолосый юноша перевернул руку.

Там был шрам.

Корявый белый шрам, похожий на татуировку. Словно мальчишка поранился ножом во время игр…

Я сглотнул.

Пепельные глаза, обрамлённые взъерошенными светлыми волосами, приблизились вплотную. Он наклонился и посмотрел на меня снизу вверх, как ребёнок.

– Неужели Вы меня совсем не помните, учитель?

— ?..

Когда-то эти глаза были голубыми. Воспоминания захлестнули меня. Голубоглазый светловолосый мальчишка, бегающий по коридорам старой коммуналки, залитой солнечным светом. Он имитировал звуки пролетающего истребителя: «Пиу-пиу!», а когда я появлялся, изображал пулемётную очередь и умолял меня притвориться мёртвым.

Силы покинули меня. Я невольно опустился на землю.

– Шан…

Ребёнок, который раньше даже говорить не мог. Ребёнок, который целыми днями смотрел в стену, не отрывая от неё взгляда. Он даже боялся взять в руки цветные карандаши, опасаясь маминого гнева, и за весь день слышал только слова «сука» и крики матери «заткнись». Он мог только их и произносить.

– Шан…

Как ты…

Нет, это немыслимо.

Я не мог понять, как тот самый мальчик мог оказаться передо мной, превратившись в олигарха. Пока я уставился в его пепельные глаза, Шан наклонился, почти вплотную приблизился ко мне лицом и коснулся моей щеки губами. Я вздрогнул от неожиданности, но он всё ещё вёл себя как ребёнок.

Мягкие губы прошептали мне на ухо:

– Я скучал по Вам, учитель.

– Как ты…

– Сначала отдохните, а потом поговорим, - прошептал Шан. – Утро вечера мудренее.

Именно так. Когда образ ребёнка наложился на пословицу, которую когда-то ему говорил, я обессилел.

Нет, ты должен мне всё объяснить...

Я бормотал себе что-то под нос, но сказать внятно не выходило. Неожиданная встреча и обращение "учитель" окончательно сломили остатки моей защиты.

Шан коснулся моих век кончиками пальцев. Тот самый жест, который я делал когда-то для него. Силы окончательно оставили меня. На этот раз дже не возникло желания сопротивляться. Внезапно напряжение отпустило, и наступила ночь.

Мятные леденцы

Мои воспоминания стремительно возвращались... К той старой квартире, где некогда красные семейники развевались на ветру, как выцветший революционный флаг, а поеденный молью деревянный пол покрывала ледяная роса.

Мне было двадцать восемь.

В те времена служба в спецназе не считалась чем-то, что заслуживало уважения. Даже у спецподразделений преимущество было только в одном: вовремя платили зарплату. Да и после окончания Чеченской войны, когда моё подразделение перешло в ведомство МВД, мы стали больше похожи на КГБ*, чем на военных.

*КГБ (Комитет государственной безопасности) - это центральный орган госбезопасности СССР, действовавший с 1954 по 1991 год и отвечавший за разведку, контрразведку, борьбу с диссидентами, терроризмом, а также охрану высшего руководства и обеспечение секретности.

От одного этого названия, с которым прочно ассоциировался бывший Советский Союз, у всех глаза на лоб лезли. Так Борис в первый же день, когда мы сменили военную форму на гражданскую, смачно плюнул, сказав: «Чтоб вас всех!». Нам оставалось заниматься только строевой подготовкой, а тут ещё приказали на военный полигон ездить тоже в гражданском. Вместо военных билетов нам выдали удостоверения госслужащих и запретили где-либо упоминать о своей службе в армии. Но настоящая проблема заключалась в том, что из-за этого невозможно было получить ведомственное жильё в доме для офицеров.

Вернувшись в столицу, я тут же столкнулся с жилищным вопросом.

После войны в МВД зачислили не только меня. Баранников отобрал сорок человек, и трое из них – я, Олег и Борис - вместе участвовали в операциях в тылу врага. Но парни, вернувшись в столицу, сразу же нашли съёмное жильё, заручившись поддержкой родителей и родственников. А я, круглый сирота, ни на что подобное рассчитывать не мог.

С госслужащими ситуация была немногим лучше, чем с военными. Живущему в городе молодому парню, у которого не было ни одного поручителя, квартиру никто сдавать не хотел. Московский жилищный вопрос, который я всегда игнорировал, вдруг стал моей личной проблемой. Я пытался решить её, используя всё свободное время, которое у меня появилось благодаря двухнедельным курсам строевой подготовки для новобранцев, но даже на ветхие квартиры с ржавыми трубами спрос был огромным, а домоуправы - ужасно придирчивыми. Глядя на этих старух, которые оглядывали меня с головы до ног и отказывали, несмотря на то, что я и близко не был похож на Раскольникова из "Преступления и наказания", хотелось среди ночи заявиться к ним с незарегистрированным "Макаровым".

В итоге я вынужден был спать в казарме, перебираясь с одной свободной койки на другую. Но и это не могло продолжаться вечно. Спустя несколько недель сержант Ильич начал бродить по части с тёмными кругами под глазами. Именно тогда Олег, заметив это, закричал на меня, что нужно наконец снять комнату:

– Хорош мучить новобранцев, Мысленников*!

*Фамилия главного героя – Ивана.

Тогда и до Бориса дошло, что всё это время я спал в казарме для новобранцев, и он возмутился:

– Неужели ты всё это время там ночевал?!

– Да они же такими темпами сдохнут! Разве можно заснуть, когда рядом спит инструктор?

Олег саркастически усмехнулся, найдя это возмутительным:

– Сержанты, значит, должны бегать в казарму к тебе, как прислуга?!

– Да новобранцы от недосыпа падать начнут! Там наверху решат, что мы забастовку устроили, потому что офицеров без жилья оставили! - Олег и Борис по очереди читали мне нотации.

Шутки о том, что в карауле издеваются, как в КГБ, оказались не просто преувеличением. После того, как дежурный с тёмными кругами под глазами рухнул в обморок прямо перед капитаном Ивановым, моим командиром, мне ничего не оставалось, как поехать с ним в старую квартиру на окраине.

Капитан с мрачным выражением лица сыграл роль моего дяди, поставил свою подпись в графе поручителя и, отмахнувшись от моей благодарности, напоследок, плотно закутавшись в шарф поверх гражданской куртки, бросил:

– Этих двоих на порог не пускай!

Зная, какой свинарник устроили Олег и Борис в своей съёмной квартире, я пообещал капитану, что так и сделаю. Старуха-управдом Перруца* была жуткой ворчуньей, но как только она увидела в графе поручителя должность «госслужащий», сразу заткнулась. Хоть официально Союз и распался, но людей, которые работали не пойми где, было всё ещё предостаточно.

*Перруца - в переводе с итальянского означает парик, прозвище старухи. Вероятно, связано с её пышной причёской.

Я, конечно, добавил от себя, что работаю простым клерком, но отношение старухи от этого не изменилось. Стоило ей увидеть издали меня, как она тут же притворялась спящей, откладывая в сторону вязание, и я каждый раз благодарил судьбу за то, что она не знает, где я работаю на самом деле.

Служба в спецподразделении МВД существенно отличалась от армейской службы. Наряду с поддельными документами нам выдавали удостоверения госслужащих и продуктовые талоны. Конечно, получение продуктов нужно было фиксировать вручную, но это не было официально запрещено. Таким образом мы получали дополнительные средства. Правда, я не особо нуждался в этих выплатах, так как у меня не было ни родителей, ни родственников, которые требовали содержания.

Отсутствие родных не являлось результатом репрессий. Это были последствия аварии на шахте, произошедшей, когда мне минуло десять лет. Говорили, мой случай - редкий.

Никто не собирается дуть в твои паруса*, но, раз уж тебя повысили, нет причин выгонять из центра...

*Метафора, означающая, что никто не обязан помогать человеку в достижении его целей, давать ему стартовые возможности или обеспечивать успех.

Ветер в мои паруса подул благодаря реформам, как только я попал внутрь этой огромной бюрократической машины. Баранникову вдруг пришло в голову создать новое спецподразделение из одиноких молодых офицеров. Провальное проведение Чеченской войны привело к небывалой критике правительства Ельцина и стало толчком к обещаниям реформировать армию. Война кое-как закончилась, но Чечня продолжала подбрасывать проблем. Поэтому идея о создании спецподразделения для информационной войны с целью предотвращения терактов была вполне обоснованной. В этом и заключались предпосылки того, что нас зачислили в МВД.

Этот попутный ветер, подувший единственный раз в моей жизни, хоть и был недолгим, но принёс мне очень многое. Впервые за долгое время я перестал жить как в детском доме. После жизни в интернате, армейских казармах и коммуналках, с того момента, как начал ездить на работу из собственной квартиры, я ощутил небывалое чувство свободы. Но свобода была только моей личной. Радость от того, что у меня, пусть в старой, но всё же своей квартире есть отдельный туалет, ванная и спальня, спустя три месяца сменилась другим чувством.

Это чувство, которое я испытывал, видя солдат, бежавших к своим родителям с излишками талонов на продукты, коллег-офицеров, хваставшихся своими блондинками, начальников, хохочущих с правительством, которые, тем не менее, отправляли за своими сыновьями военную машину, когда случались теракты.

В моей же жизни были только я и армия.

– Мысленников, завёл бы себе девушку что ли.

– Да ты слишком занят новобранцами, - Олег и Борис каждый день подшучивали надо мной, но это было не так просто, как казалось.

Женщины, с которыми они меня знакомили, уже и сами не знали, сколько у них любовников.

– Скоро тебя будут звать чёртом*! Стоит нам отвернуться, все начинают показывать на тебя пальцем и плевать через плечо.

*Человек, который не пользуется уважением у других людей.

Я треснул Олега по голове. Это слово, представляющее из себя гремучую смесь русского ругательства и западного сленга, моментально приклеивалось ко всем, кто попадал в армию, независимо от того, из какого захолустья огромной России они приезжали.

К счастью, работы было невпроворот. С каждой новой глупостью, которую выкидывал вечно пьяный Ельцин, на лбу у Баранникова прибавлялось морщин. Из-за постоянной нервотрёпки с чеченцами я начал часто ездить в командировки, то на десять, то на семь дней, и дома бывать тоже стал реже.

Когда я заходил в свой одинокий и тёмный дом, помимо чувства свободы меня иногда посещали и другие чувства, но я был настолько измотан, что просто валился с ног и засыпал.

Так было и в тот день...

Я проходил мимо сторожки коменданта, ощущая, как моё тело словно пропиталось усталостью, а каждый сустав и мышца походили на мокрые комки ваты. И тут мне показалось, что разноцветный шарф, который ежедневно вязала старуха Перруца, наконец-то достиг колен. Перед её будкой сидел ребёнок размером с крупного щенка. Он был одет как попало, начиная от красного нижнего белья и заканчивая синим свитером.

Изначально я не собирался обращать на это внимания. Но, поняв, что передо мной ребёнок, я не смог отвести взгляд.

Ребёнок в одиночестве посреди дня - такое зрелище было нечастым. Да, в последнее время бездомных становилось всё больше, но обычно в это время горожане были на работе, а дети - в яслях или детских садах под присмотром воспитателей. Воспитатели, конечно, то и дело бастовали из-за задержек зарплаты, но эти учреждения ведь никуда не делись. В это время дети обычно группами спали в садике. По крайней мере, я рос именно так.

Я ещё толком не успел решить, куда обратиться, как вдруг ребёнок сам рванул с места. Будто брошенная собака узнала в ком-то из прохожих человека, который ей посочувствует, ребёнок, ковыляя, подбежал ко мне. Я, вздрогнув, отшатнулся от ладони, потянувшейся к моей штанине. Из-за специфики работы даже в штатском у меня при себе всегда имелось оружие. Расслабляться не стоило, даже если передо мной был ребёнок. Но он не смог даже нормально протянуть руку и лишь что-то невнятно пробормотал:

– …ка…

Я вопросительно глянул на пацанёнка, который что-то неразборчиво бормотал себе под нос. Обычный такой, лет шести-семи. Светлые немытые волосы, большие удивлённые глаза. Самый грязный ребёнок из всех, что мне попадались. Я долго смотрел на него, вцепившегося в мою ногу, потом открыл окно сторожки, и Перруца, уже было задремавшая, тут же проснулась от холодного ветра. Я молча указал на ребёнка, и она, поправив очки на переносице, вздохнула:

– Это ребёнок из квартиры номер 210…

Квартира 210 была по соседству с моей. Я пару раз видел на лестничной площадке женщину, распивающую спиртное и разгуливающую с расстёгнутой блузкой, и маленького мальчика, который всегда был с ней. Я думал, что на этом моя миссия окончена, но никак не ожидал, что соседский мальчик вдруг начнёт цепляться ко мне.

Я указал на ребенка:

– У него, кажется, губы онемели от холода, он не может говорить. Может, присмотрите за ним?

Честно говоря, мне очень хотелось поскорее отделаться от него, из какой бы он ни был квартиры, и вернуться к себе. Но, воспитанный с детства в интернате, я не мог просто уйти, оставив пацана одного в коридоре без присмотра. Однако Перруцу, которая управляла этим домом вот уже пятнадцать лет, никакие доводы о здравомыслии не трогали.

– Что вы такое говорите?! Присматривать за детьми - это не моя работа. Я здесь для того, чтобы домом управлять, сержант!

Казалось, она была готова проткнуть меня спицами.

– Да у него не рот замёрз, он просто слабоумный. Куда только смотрит наше правительство? Как такой ребёнок может один гулять по улице, вместо того чтобы быть в яслях.

Она пробормотала себе под нос:

– Эх, такую страну разворовали...

Загнанная под кожу привычка не позволяла ей упоминать имя лидера в присутствии госслужащего, но и так было понятно, кого она винит. Я не стал спорить. Благодаря этому лидеру я и сам был вымотан до предела.

– Однажды я уже пустила его сюда, так он теперь постоянно сбегает из дома и слоняется по округе. Стоит его ещё раз впустить - совсем от рук отобьётся. Мать вообще перестанет водить его в садик!

Кажется, она получала удовольствие, ругая эту женщину из 210-й квартиры. Думаю, она ругала её столько раз, сколько было жильцов в этом доме. И, похоже, старуха была в восторге от того, что нашла последнего, который ещё не слышал о грехах этой женщины.

– Вечно бухает, а потом дрыхнет до обеда. И ведь занята была бы каким-то делом, а то даже за ребёнком не смотрит. Я ни разу не видела, чтобы она работала, интересно, откуда деньги на выпивку?.. Вечером выходит вся такая в красном белье… Видно, какой-нибудь толстый кошелёк нашла. Ленина на неё нет!

Старуха показала на висевший на стене пыльный портрет вождя и перекрестилась:

– А ещё говорят, кто не работает, тот не ест!

Союз развалился, а она всё ещё вспоминала Ленина. Прикуривая сигарету, я подумал – старуха наверное считала его святым.

– В любом случае, мать дома?

Она усмехнулась:

– Идите и постучите в дверь. Клянусь моим великим товарищем, она Вам не откроет. Но это не значит, что её нет дома. Дубляня как-то сказал ей то же самое, что и я: "Если собираешься дрыхнуть по полдня, то хотя бы следи за ребёнком, иначе позвоню в органы опеки", а она в ответ: "Ой, да у нашего руководства сейчас столько дел, что им не до моего дома". А потом, видимо, стала сидеть в комнате тише воды, ниже травы, и только бухать. Чёрта с два она Вам откроет...

С этими словами старуха захлопнула окно, пробубнив:

– Сообщите властям. Это её немного отрезвит.

Я попытался открыть его снова, но она успела задвинуть щеколду на раме. Мне не оставалось ничего другого, кроме как уйти. Единственное, что я смог сделать - это затуманить дымом от сигареты её победное выражение лица.

Что бы она ни говорила, отвести ребенка к матери было бы самым правильным поступком. Чтобы сообщить в органы опеки, нужно было получить хоть какую-то информацию, а это означало, что нам всё равно нужно будет зайти в мою квартиру.

Выбросив сигарету и поднимаясь по лестнице, я заметил, что парень упрямо цепляется за край моей штанины. Несмотря на то, что всю свою сознательную жизнь прожил в интернате, ни разу не встречал такого цепкого ребёнка. Когда имеешь дело с детьми, всегда нужно уметь дать им понять, что «я здесь не для того, чтобы играть с тобой». Я держался этой тактики в течение одиннадцати лет в интернате. Даже старшекурсники в военной академии имени Фрунзе отступали на шаг, когда я равнодушно приветствовал их. Но этот ребёнок, как и говорила старуха, казался немного странным. Несмотря на то, что я не обращал на него никакого внимания, он не собирался отпускать мою ногу. Из-за этого мне пришлось всё время следить за тем, чтобы он не достал руками до моего ножа, пока мы поднимались по лестнице.

Впервые я прошёл мимо своей квартиры и направился к соседней. Оттуда доносилась тихая музыка, но в тот момент, когда постучал, воцарилась тишина. Я хотел постучать посильнее, но тут понял, что не знаю имени ребёнка.

– Как тебя зовут?

Он цеплялся за мою ногу и не отвечал. В итоге я был вынужден снова постучать в дверь и крикнуть: «Эй!».

Я стучал и стучал, но женщина так и не вышла. Было досадно, ведь я знал, что она там. После долгих стуков дверь другой квартиры немного приоткрылась, но хозяин, увидев, что я стучусь в дверь той женщины, тут же захлопнул её. Он, вероятно, подумал: если пришёл мужчина, то это не к добру.

Простояв в коридоре, я наконец решил отвести ребёнка к себе. Даже если бы я захотел сообщить об этом инциденте в органы опеки, мне пришлось бы всё равно сначала впустить малыша в свою квартиру.

Открыв дверь, я почувствовал холод, исходивший из комнаты. Кажется, отопление ненадолго отключали. К счастью, я оставил кран открытым, так что вода была. Наполнив чайник водой и поставив его на плиту, я зажёг конфорку. В этот момент ребёнок отцепился от меня и прилип к плите. Только сейчас я понял, что он держался за меня только из-за тепла.

– Не подходи слишком близко. Волосы сгорят.

Я предупредил, но, он, похоже, даже не слушал. Вздохнув, я направился звонить властям. В конце концов, это была не моя ответственность. Вообще, ребёнок – это последнее, что мне было нужно после недельной командировки.

Старуха Перруца оказалась права. Я как раз искал в пыльном телефонном справочнике жилищного кооператива номер приюта или детского сада, как вдруг почувствовал запах чего-то горелого:

– Да чтоб тебя!..

Я подбежал к пацану – кончики его светлых волос обуглились и свернулись, как свиной хвостик.

– Разве ты не понимаешь, что если слишком близко поднести лицо к огню, то обожжёшься?!

Я дёрнул его на себя и повысил голос. Ребёнок, испугавшись, пробормотал:

– Зактнис...

Я прислушался, и то, что он произнёс, было возмутительно: «Зактнис» означало «заткнись». В душе у меня мгновенно закипело:

– Что ты сейчас сказал?!

Я схватил его за лицо. Ребёнок испуганно поднял руки. Я опешил – жест напоминал защиту от нападения, и посмотрел на него сверху вниз. Парень несколько раз вздрогнул, опустил руки и украдкой взглянул на меня. Только тогда я понял, что всё это было защитной реакцией. Он хотел закрыть голову и боялся, что его ударят ещё сильнее, если откроется. Мне стало смешно, что за такие слова я чуть не накричал на детсадовца.

– Неужели я стал бы бить такого, как ты… - пробормотал я в растерянности и погладил его по голове. Он вздрогнул, когда моя ладонь впервые коснулась его волос, но потом заморгал, когда я несколько раз взъерошил эти светлые и до ужаса грязные пряди.

– Где ты научился подобным словечкам? И почему ходишь один в такую холодную погоду?..

Я прекрасно понимал, откуда ребёнок мог научиться таким словам, раз он не ходил в детский сад, и замолчал. Это могла быть только его мать. Та самая женщина из соседней квартиры, которую ругала старуха Перруца. Женщина, которая не открывала дверь, как бы я ни стучал, хотя её ребёнок находился на улице.

Парень произнёс:

– …ка…

Я наконец понял, что именно он бормотал, когда мы стояли перед сторожкой.

«Сука»...

Это была ругань. Вероятно, мать не учила его этому специально. Должно быть, он слышал, как кто-то так называл её. Не один или два раза, а постоянно.

Народ - отец народов...

Я бессознательно повторил фразу, которую бесчисленное количество раз слышал, пока рос в интернате. Учительница говорила, что даже если у тебя нет родителей, то ими станет народ. Раньше я не задумывался об этом, но, произнеся эти слова, почувствовал их тяжесть.

Едва справляюсь со своей жизнью, а тут ещё заботиться о соседском, не совсем нормальном ребёнке?

Для учителя это была работа, а для меня?..

Я взял сигарету и начал шарить в поисках зажигалки, но, осознав, что рассуждаю точно так же, как старуха Перруца, уставился на ребёнка. Как ни крути, он был очень грязным. Я долго смотрел на его светлые волосы, запачканные пылью, и он тоже посмотрел на меня своими голубыми глазами.

– Ты грязнее, чем был я, когда рос без родителей.

С сигаретой во рту я направился в ванную, открыл кран с горячей водой, но она, естественно, не пошла. Наполнив ванну наполовину холодной, пошёл за кипятком. Вернувшись в комнату, я увидел, что ребёнок стоит на том же месте, что и раньше.

– Не упадёшь. Садись.

Но ребёнок не двигался. Я протянул руку и усадил его, и он послушно сел.

Я долил в ванну горячей воды и немного отлил в чайник, который использовал как самовар. Не найдя сахара, откопал в шкафчике мятный леденец, который мне дали вместе с пайком. Бросив его в чашку, размешал воду. Когда я второй раз грел воду в чайнике, то протянул ему чашку, и он уставился на неё, но в руки не взял.

Глядя парню прямо в глаза, я вспомнил случай: несколько лет назад к нам попали служебные собаки после того, как в Грозном разгромили танковую дивизию. Бюджета на обучение новых собак не было, поэтому три старые были приставлены ко мне, только что закончившему училище. Они были такие упрямые и осторожные, что Борис шутил, что это, наверное, те самые псы, что воевали ещё в Афганистане. Тогда, как и тем собакам, я добавил несколько капель водки в тёплую воду и размешал пальцем. Ребёнок нерешительно взял чашку.

Я положил сигарету на стол, налил водки для себя и залпом выпил. Ребёнок, поколебавшись, сделал то же самое. Сделав глоток, он выплюнул водку, потому что она была слишком горькой, а потом запил её мятной сладостью. Я невольно усмехнулся, наблюдая за этой сценой.

Попивая водку, я ждал, когда закипит второй чайник.

Маленькая комнатка быстро наполнилась паром, стоило только долить в ванну кипятка. Пока я раздевал мальчишку, он стоял совершенно неподвижно, не сопротивляясь и никак не реагируя. Но когда попросил его поднять руки, чтобы снять свитер, он сделал это довольно неуклюже.

Я вспомнил, как заботился о младших в интернате. Учительница всегда говорила, что всё лучше попробовать на собственном опыте. Возможно, она была права. Я и подумать не мог, что буду присматривать за детьми, но всё, чему я тогда обучился, оказалось полезным.

Засучив рукава, я затолкал ребёнка в ванну и начал его мыть. С грязных светлых волос смывалась густая серая грязь. Удивительно, что у него ещё не было вшей. Но потом я подумал – это потому, что он не играл с другими детьми, и мне стало не по себе.

Во время купания ребёнок только смотрел на меня своими большими глазами, а когда жёсткий армейский шампунь попал в них и начал щипать, он невольно расплакался. Видя это, я не смог сдержать смеха. В тесной ванной комнате он отдавался гулким эхом.

– Как тебя зовут?

Ребёнок несколько раз шевельнул губами. Казалось, он понял, что я спрашиваю.

– Меня зовут…* - медленно произнёс я, указывая пальцем на свою грудь. – Иван...

– И...ван, - на удивление хорошо повторил ребёнок. Когда я указал пальцем на него, он, съёжился в ванной, и его маленькое бледное тело, покрасневшее от воды, погрузилось в воду.

– Шан…

– Шан? Что?

Я спросил фамилию, желая узнать, кто его отец, но ребёнок лишь сильнее погрузился в воду и замотал головой. Я не понял, то ли он не знал, то ли соседка велела ему молчать. Может, она - мать-одиночка? Впервые в жизни мне стало интересно, как живёт эта женщина по соседству, о которой я никогда раньше не задумывался.

Я спросил неторопливо:

– А имя ты можешь написать?

Ребёнок снова покачал головой. Если говорить медленно, он понимал, так что парень не был таким уж слабоумным. Может, старуха Перруца слишком быстро говорила, потому он её и не понимал, ведь она была родом из Новосибирска.

Я вытащил мальчишку из ванны и вытер волосы полотенцем. Вымытый и чистый, он выглядел вполне прилично. Я шлёпнул его по ягодицам, как делал, когда мыл младшеклассников.

– Всё, готово.

Как и следовало ожидать, в моём доме не имелось одежды, в которую можно было бы одеть ребёнка. Армейское бельё свисало с его бёдер. Я улыбнулся, когда надел на него одежду, в которой тот пришёл. Он снова превратился в оборванца, в красном нижнем белье и цветастом свитере. Разве что, его светлые волосы хоть немного, но сияли.

Думаю, я мог бы обменять свой талон на что-нибудь другое. Интересно, есть ли в списке такие вещи, как детская одежда? - подумал я с улыбкой.

Словно дожидаясь, когда всё будет готово, из-за двери донёсся женский голос:

– Ша-ан!!!

Ребёнок тут же отреагировал на эхо в коридоре. Увидев, как он со всех ног бросился к двери, я открыл её. Мне показалось, что нужно поговорить с этой женщиной, и я высунул голову вместе с ребёнком, но коридор оказался пуст. Там звучал только женский голос. Желание затевать ссору с соседкой, которая только открывала дверь и кричала, как будто звала овец с пастбища, мигом улетучилось.

Ребенок побежал к своей квартире. Он лишь на мгновение остановился перед дверью и встретился со мной взглядом. Казалось, он не знал, как попрощаться. Я помахал ему рукой в знак прощания, и он, немного поколебавшись, повторил мой жест, а затем исчез.

Я закрыл дверь. А через несколько секунд услышал, как дверь в коридоре захлопнулась.

Вернувшись к себе, я увидел, что в комнате царил беспорядок. Тепло, исходившее из ванной, улетучилось из-за холодного воздуха коридора.

Чтобы согреться, нужно время, а чтобы остыть, достаточно нескольких секунд...

Глядя на перчатки и чашки на столе, я почувствовал, что здесь было чьё-то тепло. Неосознанно я взял лежавшую на столе сигарету и снова засунул её в рот. Кончик, на который попала слюна, показался холодным. Это была та самая сигарета, которую я хотел прикурить, но из-за этого сорванца так и не зажёг.

Наконец, я признался себе, ЧТО именно ощущал в этой квартире, кроме чувства освобождения. То, от чего я постоянно отворачивался, было не сложным чувством, а простой истиной.

Я был одинок.

Последствия визита этого ребёнка оказались неожиданно сильными. Я поднёс зажигалку к холодной сигарете. Дым был едким, как от влажных дров. Я вдохнул и закашлялся, как в свои тринадцать лет, когда впервые попробовал курить.

На следующий день, собираясь на работу, я обнаружил ребёнка, жмущегося к двери моей квартиры. Он сидел точно в такой же позе, как перед сторожкой старухи Перруцы. Мне вспомнилось, как эта ворчливая бабка, после того, как однажды пустила его переночевать, на следующий раз захлопнула перед ним окно. Определённо, опыт и чутьё тех, кто прожил дольше тебя, нельзя было игнорировать.

Я закрыл дверь и запер её на ключ. Даже когда лязгнул замок, мальчик остался сидеть, скорчившись на холодном полу коридора. Я спустился по лестнице, стараясь не смотреть в его сторону, а когда проходил мимо Перруцы, мне показалось, будто она глядит на меня с каким-то понимающим и даже ехидным выражением, поэтому намеренно отвёл взгляд.

В тот день Олег подтрунивал надо мной не переставая. Я слышал слово "чёрт" в 20 раз чаще, чем обычно.

Если так и дальше пойдёт, я побью все рекорды по количеству ругательств, услышанных за время дедовщины в армии...

Или вообще благодарность начну выражать, встречаясь с женщинами типа той Оли.

– Мысленников, найди уже себе бабу! - кричал Борис, подхватывая шутку.

Вконец раздражённый, я выпалил:

– Только если она не сифилитичка!

В ответ они на мгновение замолчали, а потом разразились радостными воплями:

– Вот это да! Наконец-то ты созрел для серьёзных отношений!

Не успел я опомниться, как мне сунули адрес и телефон двоюродной сестры Бориса, которая работала на чулочной фабрике.

Около половины шестого, войдя в коридор своего дома, я заметил фигуру, похожую на щенка.

Мальчик... Так я и знал...

Вздохнув про себя, я открыл дверь, стараясь не встречаться с ним глазами, но почувствовал его взгляд, устремлённый мне в спину. Вероятно, он сидел здесь, дожидаясь очередного простофилю, готового приютить его ненадолго, а потом смывался к той женщине, как только наступал вечер.

Я для него никто... Не нужно зацикливаться на этих незначительных отношениях.

Открыв дверь, я ощутил привычный холодный ветерок. Как всегда, наполнил чайник водой и поставил его на плиту, невольно прислушиваясь к происходящему снаружи, пока моя комната постепенно согревалась. Через некоторое время я услышал, как женщина зовёт ребёнка. Звуки за дверью прекратились, и всё стихло.

Я пошёл на кухню и обнаружил в раковине чашку, с засохшим на дне мятным леденцом. Прошло несколько часов, а след, оставленный этим парнишкой, казался невероятно длинным.

На следующий день всё повторилось, и ещё через день тоже. Когда я возвращался домой, ребёнок упорно ждал меня у двери. Я проходил мимо старухи, не обращая внимания на её торжествующий вид, словно говорящий мне: «А я предупреждала!»...

Стоило мне войти в коридор, как я замечал этот пёстрый "хвост". Даже уличная собака, которую подкармливали, вряд ли бы так навязывалась. Целую неделю я игнорировал его, а когда капитан Иванов отправил меня в командировку в Грозный, я, как ни странно, испытал облегчение.

На десять дней мне удалось совершенно забыть об этом мальчике.

Воспоминание о нём возникло вновь, стоило только пройти мимо сторожки старухи. По привычке, не глядя на Перруцу, я вдруг вспомнил эту грязную, выцветшую красную тесёмку от трусов, валявшуюся на полу, словно хвост... У лестницы я замедлился.

Его не должно быть здесь. Но даже если и есть, что я собираюсь делать?..

«Неужели ты обратишь внимание на этого бездомного щенка?» – спросил я себя. И словно услышал голоса Олега и Бориса: «Найди себе бабу. Хоть на одну ночь, но бабу найди!».

Они были правы. Гораздо разумнее было бы покопаться в куче грязного белья в поисках номера телефона той девушки с чулочной фабрики, который мне дал Борис. Я решил, что сделаю это, как только поднимусь в квартиру.

Его здесь не может быть. В конце концов, прошло уже десять дней...

С этой мыслью я вошёл в коридор второго этажа, и мой взгляд невольно упал на эти яркие, пёстрые цвета у двери. Ребёнок пристально смотрел на меня. Наши взгляды встретились. Я уже собирался открыть дверь, когда он помахал мне рукой. Это было приветствие, которому я научил его тогда.

– …

Посмотрев на него сверху вниз, я коротко поздоровался:

– Привет.

Приветствие, которое говоришь только близким людям. И он тут же последовал моему примеру:

– При-и-ивет...

Похоже, этот мальчик повторял всё: ругательства, которые обрушивала на него мать, мои жесты, приветствия…

Есть ли смысл сейчас отталкивать его?..

Ребёнок, который последует за мной, чтобы я ни делал.

Я усмехнулся.

В конце концов, мы поздоровались. Я жестом пригласил его войти. Мальчик тут же вскочил на ноги и прижался к моему бедру. Когда я открыл дверь, в квартиру ворвался холодный воздух, но моей ноге было точно тепло. Я не мог отрицать, что позвал его, потому что не хотел один встречаться с этим холодом. Но какая разница? Парень вцепился в мою ногу и не отпускал. Я погладил его по голове и коснулся лба. Он был пугающе ледяным.

Даже когда окна плотно закрывались, на них образовывался иней, который буквально примерзал к раме. Неудивительно, что парень окоченел, проводя столько времени в этом коридоре.

– Если будешь оставаться на холоде, заболеешь.

Я проговорил про болезнь, но он, казалось, меня не понял. Чтобы согреться, я подвёл его к плите. Поставив чайник и собираясь вскипятить воду, тут же оттащил его назад, поскольку он слишком близко наклонился к огню.

Он выглядел так, будто не мылся все десять дней. Его голубые глаза, безучастно смотревшие сквозь грязные светлые волосы, заставили меня рассмеяться. Забавно, что после командировки, где мне пришлось запомнить профили 34 важных субъектов, я всё ещё помнил его имя:

– Шан...

Он кивнул. А потом дрожавшим от холода пальцем указал прямо на меня:

– Иван...

Да, мы даже знали друг друга по имени.

Я медленно погладил его золотистые волосы. Мне вспомнилось, как в детстве мы ездили в лагерь для одарённых детей в Санкт-Петербург. Тогда город назывался Ленинградом. Однажды во время ознакомительной программы мы посетили Эрмитаж. Кажется, это была работа французского скульптора – статуя Купидона*, до боли напоминающая мальчика, стоявшего сейчас передо мной.

*Вероятно, имеется в виду скульптура "Грозящий Амур", автор Этьен-Морис Фальконе.

Прекрасный ангел с кудрявыми светлыми волосами и белыми щеками был настолько восхитителен, что мальчики, достигшие возраста, когда они только начали осознавать привлекательность противоположного пола, собирались вокруг статуи и желали потрогать её.

Нас отругали. Но всех шокировало не само замечание, а то, что учитель сказал, будто статуя похожа на великого вождя Ленина в молодости. Мы же привыкли видеть в Ленине лишь образ упрямого старика с суровыми бровями, грозно сверлящими глазами, готового проклинать династии и буржуазию до самой смерти.

– Никогда заранее не знаешь, кем станешь, когда вырастешь… – рассеянно пробормотал я.

Ребёнок посмотрел на меня голубыми глазами. Понятия не имею, осознал ли Шан хоть что-нибудь. Усмехнувшись, я погладил его по голове.

– По крайней мере, тебе следует научиться читать и писать. Вдруг захочешь потом со мной переписываться, когда вырастешь.

Ребёнок продолжал непонимающе смотреть на меня. Я медленно произнёс:

– С завтрашнего дня начнём учить буквы.

Он повторял жесты, здоровался в ответ на приветствие. Может, изучив алфавит, парень что-нибудь да и напишет.

Я рискнул пойти на чёрный рынок, прихватив с собой вещи, выданные по талонам, в надежде купить учебники. Не знаю, как учат сейчас, после распада Советского Союза, но товарищи, стоявшие у власти, явно не придумали ничего нового, так что, думаю, найти книгу, по которой учился я, не составило бы труда.

Я пожал плечами, стоя перед ребёнком.

– Из всех моих учеников в интернате никто не провалился при поступлении в училище. Я был лучшим, так что тебе повезло учиться у меня.

Он ничего не понял, но усердно кивал в ответ. Парень был готов делать это даже тогда, когда я, усмехаясь, спрашивал, понимает ли он, что я его «учитель» и что после того, как я завтра принесу ему учебник, его ждут адские тренировки.

После нескольких повторений ребёнок медленно произнёс:

– Учи…тель...

Я улыбнулся и взъерошил его волосы.

В тот вечер, даже после того, как мальчик ушёл, я не почувствовал внезапного холода. И впервые понял, что даже простое обещание встречи с кем-то на следующий день способно рассеять эту вечную зябь, витавшую в углу моей комнаты.

– Эй, а ну собрали мне конфет!

Пока я стоял среди солдат, протянув руки, ко мне подошёл Олег:

– Ты когда это вымогательством начал заниматься? Сейчас из МВД проверка нагрянет…

Когда он, зловеще шепча, обхватил меня сзади за шею и начал душить, я резко присел, схватил душившие меня руки и мгновенно обезвредил нападавшего. Солдаты шарахнулись в стороны, когда я сбил его с ног. Олег вскочил через пару секунд и обратился к солдатам тоном, которым обычно вещали пропаганду:

– Видели?! Это прикладная система ближнего боя от инструктора Чёрта! Вот так надо действовать, когда враг нападает сзади! Поняли?!

Солдаты неуверенно захлопали. Я скрестил руки на груди и посмотрел на Олега.

– Так, значит, это ты пустил слух про инструктора «Чёрта».

Олег схватился за поясницу, издав театральный стон.

– Хотел продемонстрировать методичку, и вот, сорвал себе спину, - сказал Борис, делая вид, что поддерживает Олега.

Было очевидно, что за всем этим стояли эти двое.

– Раз уж начал эту историю про инструктора Чёрта, то с тебя причитается!

Олег моментально выпрямился и спросил:

– Что закажете, товарищ Мысленников? Олег достанет всё: от нижнего белья до женщины.

В части не было ничего, чего бы он не смог раздобыть. Я высокомерно посмотрел на Олега и назвал вещь, которая смогла бы загладить его вину.

– Конфеты...

– Конфеты?! - не унимался Борис, возмущённый тем, как я распоряжаюсь волшебными возможностями Олега, но я не обратил на него внимания. Подбросив в воздух жестяную банку мятных леденцов, которую отобрал у солдат, я поймал её и добавил:

– Чем больше, тем лучше.

Я вернулся на пост, а через полчаса один из солдат, кряхтя, притащил мешок. Это был тот самый мешок, в которых обычно хранили картошку, к тому же такого большого размера, что в нём мог запросто поместиться ребёнок. Солдат опустил его на пол с лязгающим звуком. Внутри перекатывались банки, и их количество было эквивалентно тому, если бы собрать все конфеты, которые предоставлялись в составе пайков примерно за неделю.

Я был поражён размахом Олега. Солдат отдал честь.

– Сказали, если будет мало - достанут ещё.

Не зря же его называли «волшебником». Я жестом предложил солдату взять сигарету и уйти.

Конфет было так много, что казалось, ими можно питаться всю оставшуюся жизнь. А нести мешок размером с ребёнка было на удивление тяжело.

Когда я возвращался домой, купив по пути на рынке «Лужники» учебники для мальчишки, с меня градом лил пот. Я обозвал всеми известными ругательствами этих прохвостов за то, что они так жестоко меня разыграли. Но поставив мешок в угол комнаты, я почувствовал удовлетворение.

Конфеты пригодились Шану, который только начинал учиться читать и писать.

За время, пока учил его основам письма и счёта, я десять раз отшлёпал его по заднице и столько же конфет дал в качестве поощрения.

Вопреки словам старухи Перруцы, Шан не был слабоумным. Он всё понимал, если я говорил не торопясь. И хотя по началу его речь была медленной, со временем она стала улучшаться. Видимо, парень не мог говорить, потому что до этого с ним никто просто-напросто не разговаривал.

Примерно через месяц Шан уже гораздо быстрее схватывал и повторял слова. Когда парень сдал последний экзамен, и я разрешил ему съесть конфету, он первый раз издал пронзительный крик. Хоть и тихий, это был настоящий детский возглас радости.

Я погладил его по голове и небрежно спросил:

– Молодец. Сколько тебе лет?

И тут возникла проблема.

Этот маленький ребёнок показал все десять пальцев.

– Десять лет?!

Шан кивнул.

Я посмотрел на него и отобрал конфету.

Затем я снова взял календарь, снова и снова повторил с ним основные числа и спросил, но ответ оставался прежним.

– В прошлом году было, наверное, столько… - ребёнок неуверенно согнул ещё один палец.

– …

Я долго смотрел на Шана.

Я думал, ему максимум шесть или семь лет. Меня удивило, что этот маленький ребёнок должен был учиться уже в школе, а не ходить в детский сад или ясли.

Более того, он должен был пойти в третий класс! Или даже в четвёртый, если пойти в следующем году...

Я невольно рассмеялся. Четвёртый класс - это всё ещё начальная школа, но учебная программа становилась совсем другой. Раньше дети вступали сначала в октябрята, а затем в пионеры. А пионеры должны были знать наизусть основные понятия партии и сдавать экзамены.

Пусть сейчас так уже и не делали, разве можно было отправлять ребёнка, который едва научился считать по календарю, в класс, где все должны нормально учиться и сдавать экзамены?

Я был в ярости на соседку за то, что она так долго им пренебрегала. Пренебрежение в течение 6 лет - это одно, а в течение 10 лет - совсем другое!

Подумав, что может быть, мне следовало сообщить властям, я закурил сигарету. И сунул Шану конфету обратно в рот. Пока я курил, он сосал леденец.

– Ладно, Шан… Давай начнём с того, чему обучают третьеклассников.

Когда-то я слышал, что тоже самое было у американцев, когда они пытались угнаться за советским спутником. Я вспомнил, как когда-то в школе директор плевался, произнося речь. Он рассказывал о том, как после запуска бывшим Советским Союзом спутника американцы были потрясены своим отставанием в освоении космоса и перевернули систему обучения, начав преподавать естествознание 10-го класса учащимся 1-го класса, чтобы наверстать упущенное.

Пусть я и не поддерживал идею о сокращении военных расходов, подпитанную этой борьбой, было очевидно, что Шан нуждался в совершенно другом подходе.

Я потушил сигарету и посмотрел на него.

Теперь он знал о моих методах обучения. Но, несмотря на это, Шан энергично закивал головой, как и месяц назад.

– Хорошо, учитель. Хорошо.

Я усмехнулся, когда он кивнул, широко раскрыв рот и облизывая мятный леденец.

– Иван… – позвал меня парень, лёжа на животе на полу.

– Расскажи про Ивана Топорышкина.

Едва я начал, Шан тут же с рифмой продекламировал весь стих Хармса:

Иван Топорышкин пошёл на охоту,

С ним пудель пошёл, перепрыгнув забор,

Иван, как бревно, провалился в болото,

А пудель в реке утонул, как топор…

Я спросил у продавца на рынке, что нынче изучают в школах, и она ответила, что теперь преподают стихи и сказки, которые раньше считались не соответствующими духу партии. К счастью, детских стишков и песенок, начинавшихся с имени «Иван», оказалось предостаточно, и я немного успокоился.

Шан проявлял удивительную сосредоточенность на всём, что начиналось со слова «Иван». Сказку «Иван-царевич и Жар-птица» он запомнил наизусть практически сразу после того, как дважды прочитал её. К счастью, почти все наши сказки начинались обычно со слов «Жил-был Иван…».

Стихотворение Хармса, которое он выучил, несмотря на схожесть произношения «Топорышкин» и «топор», тоже оказалось весьма кстати. Запомнить его с первого раза - было огромным достижением.

Я похвалил Шана.

– Здорово, да?

Шан громко рассмеялся, как и полагается ребёнку. За несколько месяцев, с тех пор, как я привёл его к себе в комнату, он заметно изменился. Парень стал дурачиться, бегать и кричать. Это был огромный прогресс по сравнению с тем, когда он молча сидел и ждал непонятно чего.

Сейчас Шан сам первым звал меня: «Иван» – как будто прося проверить, выучил ли он всё как следует.

– Иванушка-дурачок стал царём, а плохие братья погибли! - с гордостью сказал Шан.

Я сразу понял, о чём он говорит: сказка Толстого «Иванушка-дурачок». Хотя это был пересказ традиционной сказки, я не мог поверить, что он сам прочитал Толстого.

– Первый брат был военным и погиб, второй - купцом, и тоже погиб? – спросил я.

Шан радостно кивнул. Я вспомнил сказку из своего детства. О том, как чертёнок дал военному оружие, а купцу – золото, чтобы посмотреть, как они преуспеют, а потом погибнут. Но третий сын, Иван, был глупцом, его ничего не интересовало, и после того, как он стал царём, он продолжил заниматься сельским хозяйством. В конце концов, чертёнок устал от него и отступил.

Я вспомнил, как в детстве мне было непонятно, зачем чертята так усердно пытались обмануть и погубить братьев Ивана, и я спросил об этом у учительницы.

– Но чертёнок же очень добрый! Он дал военному оружие, а купцу – деньги.

Я усмехнулся, вспомнив свои детские мысли, и взъерошил волосы Шана. Он уткнулся мне головой в ладонь, отчего золотистые пряди запутались ещё больше.

– Чертёнок делал это, чтобы заполучить их души, поэтому он не был добрым.

Я повторил то, что когда-то услышал сам, и глаза Шана расширились от понимания.

– Это была очень плохая сделка...

Я подумал, что чёрта, который так усердно работает, чтобы получить что-то настолько эфемерное, как душа, следовало бы уважать, но я не мог рассказать об этом учительнице. Она учила нас подражать образу жизни «Иванушки-дурочка».

Но у меня не хватило смелости сказать это Шану. В наше время, если ты живёшь как «Иванушка-дурачок», ты становишься дураком для всех. У тебя отнимают душу, и ты остаёшься на улице, ожидая, когда умрёшь от холода. «Иванушка-дурачок» был актуален в эпоху, когда ещё существовал огромный Советский Союз - государство, лицемерно прикрывавшее свою внутреннюю гниль показной коммунистической идеологией.

В наше время нельзя просто всем вместе стать бедными дураками. Если ты стал бедным дураком, тебя просто эксплуатирует какой-нибудь умный капиталист.

Но как минимум не стоит позволять этому случиться. В связи с этим я подумал, что пора начать готовить его к школе, а не просто рассказывать сказки.

– Теперь надо попрактиковаться правильно здороваться. Нужно уметь говорить не только «Привет», но и «Здравствуйте».

Потому что, когда Шан пойдёт в школу, ему нужно будет здороваться с настоящими учителями, а не только со мной. Но с этих слов и начались проблемы, поскольку он ни в коем случае не хотел говорить «Здравствуйте».

– Повтори за мной: «Здравствуйте».

Но Шан, как улитка, спрятался в раковину.

Многое изменилось, но его привычка всюду следовать за мной осталась прежней. Ребёнок всё время ходил, как привязанный, и делал только то, что я ему говорил.

– Если будешь так себя вести, сразу же отправлю в школу.

– …Здравствуйте… здрав…

Смешно, конечно, что угроза школой работала безотказно, но это факт. Шан никогда так хорошо не слушался, как в те моменты, когда я грозился отправить его в школу. На голубых глазах наворачивались слёзы, он старался повторять как можно быстрее. Я еле сдерживал смех, но и чувствовал жалость к нему.

– Иди сюда.

Шан тут же подбежал ко мне. С разбегу ткнувшись мне в колени, он позволил подхватить себя на руки. Ребёнок болтался в воздухе, а когда я посадил его на колени, он радостно засмеялся. Я потёрся щетиной о его раскрасневшееся лицо, и он захихикал ещё громче. Это была его любимая игра.

– Эй, в твоём возрасте нельзя так вести себя. Понимаешь? - я отругал его, хотя сам же это и затеял.

– В твои годы, если бы я ткнулся лбом в колени взрослого, то этот взрослый перевернулся бы назад! Когда ты уже вырастешь, а?

Я старательно кормил его несколько месяцев, и он действительно подрос, но всё равно был гораздо меньше своих сверстников. Я ткнул его в щёку и сказал: «Тебе нужно поскорее подрасти, чтобы ты тоже мог носить меня на руках». Шан надулся. Он что-то пробормотал себе под нос, и я наклонился, чтобы услышать.

–  Я тоже хочу…

Он впервые сказал, что чего-то хочет. Я был рад услышать, что он будет когда-нибудь меня таскать на руках, но ещё больше меня впечатлило то, что он выразил своё желание.

– Если хочешь меня носить, нужно говорить уважительно.

Шан тут же выпалил:

– Я хочу Вас отнести, учитель.

Я усмехнулся и погладил его по голове. Шан засиял от счастья. Он был замечательным мальчиком. Когда этот ребёнок вырастет, если мне повезет, я буду лежать в могиле на Национальном кладбище. А если нет - стану покалеченным ветераном, обречённым скитаться по государственным госпиталям. И, подобно старухе Перруце, я буду вздыхать и жаловаться на то, что все годы, отданные родине, были потрачены впустую.

Интересно, узнаю ли я этого парня, когда он вырастет и превратится в огромного медведя? Интересно, кем он станет? Кем бы Шан ни был, это всё равно было бы хорошо.

– Сыграем в самолётик? - я подбросил его высоко в воздух и словил двумя руками.

Обычно я так не играл с десятилетними детьми, но Шан был настолько маленьким, даже после нескольких месяцев усиленного питания, что я мог с лёгкостью подбрасывать и ловить его.

– Да!!! - Шан завизжал от восторга. А потом, заметив мой суровый взгляд, тут же добавил:

– Да, учитель.

– Если ты успешно закончишь третий класс, то я тебя на настоящем самолёте покатаю.

Если Шан справится, я посажу его не на пассажирский самолёт типа «Туполев» или «Ильюшин», а на какой-нибудь истребитель по типу «МиГ*».

*В 1954 году запущен в серию самолёт СМ-9 (МиГ-19) — первый отечественный истребитель, превысивший скорость звука.

– На настоящем самолёте? - Голубые глаза Шана загорелись.

– Да, ты даже с настоящим пилотом сможешь посидеть!

Можно было даже посадить его не на старый «МиГ-25», а на современный «МиГ-29». Я вспомнил Антона, лётчика из ВВС, который недавно проходил у меня наземную подготовку. Если его прижать, он, конечно, летать не даст, но Шана в кабину пустит и порулить позволит.

Я представил, в каком восторге будет Шан, и ухмыльнулся.

А он уже бегал по комнате, издавая звуки «вжжж», как истребители в заставке к радиопостановке «Красная площадь».

*«Красная площадь» - книга Эдуарда Тополя в жанре детектив, представляет собой остросюжетное повествование, охватывающее исторические события в СССР.

Глядя на то, как он носился с моделью истребителя, купленной на рынке в Лужниках, и изображал полёт, я взял сигарету. Я не зажигал её, а просто несколько раз подносил ко рту и вынимал, а затем подкрался к нему сзади и внезапно поднял вверх:

– Если хочешь, чтобы это произошло, учи буквы лучше!

Я подбросил Шана в воздух и поймал, и он расхохотался у меня на руках.

– Буду!

Когда наши взгляды встретились, Шан исправился:

– Буду, учитель!

Я усмехнулся.

С каждым днём конфет становилось всё меньше и меньше. Казалось, что их хватит на всю жизнь, но аппетит у мальчишки был просто зверским. Мешок, который я с трудом притащил, уже совсем опустел и стал размером с мешочек с пятью сиротливыми картофелинами. Тогда я понял, что настало время снова собрать должок, и отправился к Олегу:

– Принеси ещё конфет.

Он посмотрел на меня, как на умалишённого:

– Ты что, завёл себе бабу с ребёнком?

Я недоверчиво рассмеялся. Борис и Олег начали о чём-то шептаться, а затем осторожно подошли ко мне. Вопрос, который тихо задал Борис, оказался неожиданно точным:

– А как там соседка, та, что живёт напротив? Она вроде бы постоянно пытается какого-нибудь мужика соблазнить.

В его глазах читался вопрос: «Неужели ты клюнул на эту особу, даже не попытав удачу с моей сестрой?»...

Я уверенно покачал головой, ведь даже словом с этой женщиной не перекинулся.

Олег смачно сплюнул на землю:

– Ну, если так, то хорошо, но будь осторожен. Она любовница сенатора под председательством Ельцина.

Любовница сенатора?..

Я недоверчиво посмотрел на него. Олег, словно удивившись моему неведению, стал ковыряться в ухе и продолжил:

– Она давняя любовница сенатора, ещё со времён его работы в партийном аппарате. Видимо, сейчас он не уделяет ей должного внимания. Я когда в прошлый раз тебя подвозил, она чуть ли не вешалась на меня. Было видно, что ищет нового мужика.

– Да ладно?! - воскликнул Борис.

Я молчал.

Теперь стало понятно, почему Шан не ходил в школу. Сенатору, будь он партийным чиновником или членом парламента, не хотелось афишировать наличие внебрачного ребёнка, как и выставлять напоказ свои недостатки. Отправить мальчишку в обычную школу означало раскрыть его существование.

Во времена моей юности дети партийной элиты, даже незаконнорожденные, обычно учились в престижных лицеях. Но чтобы сын чиновника не умел читать - это уже перебор.

Я взял сигарету и сменил тему:

– Откуда ты всё это знаешь? Я живу по соседству, но вообще не в курсе.

Я перевёл разговор, намекая на его осведомлённость, и Олег оживился:

– Ты что, не знал? Мой отец был личным водителем Агеева.

– Агеева? Того самого «Винни-Пуха»?

Олег кивнул, услышав прозвище начальника милиции.

– Раньше, когда Агеев был начальником, у партийных чиновников была баня, и водители, чтобы не скучать, парковались там и болтали. Кто-то обсуждал блондинку на даче у начальника, кто-то рассказывал, что купил актрисе квартиру в центре. Так я с детства знал, как устроен этот мир. Если получить орден и звезду, то в будние дни будешь ездить в баню, а в выходные обнимать блондинок на даче.

Олег усмехнулся, похлопав себя по груди. Борис презрительно усмехнулся:

– Вот почему ты пошёл в армию.

Олег достал сигарету и засмеялся:

– Да. Я думал, пойду в армию, получу орден и стану генералом! Но в наше время нужно быть благодарным, что хоть в тюрьму не посадили.

– Ты всегда хотел быть военным? - равнодушно спросил я, выпуская дым.

Олег восхищённо посмотрел на меня:

– А ты что, нет? У тебя же характер подходящий!

Я поспешно согласился с ним:

– Верно. Сейчас такого места больше не найти.

Однако Олег как-то странно посмотрел на меня:

– Неужели думаешь о том, чтобы дезертировать, раз зарплату задерживают?

Я быстро замахал руками:

– Ты же знаешь, мне главное, чтобы паёк вовремя выдавали.

– Да, точно…

Это было искренне. Конечно, мне и самому хотелось служить. До окончания училища я рос как сын народа, и выбора у меня особо не было: либо в Академию наук, либо в армию. Здоровьем я обладал крепким, поэтому добровольное поступление в армию было вполне логичным шагом. Так что да, я хотел в армию. После распада Союза ситуация была подвешенной, но мне повезло: Баранников создал новое подразделение и взял меня на должность офицера.

– Если бы не наше подразделение, пайки бы не приходили вовремя. Прежде всего, мне бы хотелось быть сытым.

Олег усмехнулся, наконец-то успокоившись после моего замечания. А потом бросил в мой адрес:

– Мечты у тебя нет... А у меня, между прочим, с детства были крутые и амбициозные мечты!

Слово «мечта» редко можно было от кого-либо услышать. Но он был настроен серьёзно:

– Звезды на погоны... Поездки в сауну на заднем сиденье машины, которую водит личный шофёр... А потом дача, где развлекаешься с блондинкой. Дача трёхэтажная, в Жуковке. Проводишь там выходные, а с понедельника по четверг развлекаешься с актрисой в пятикомнатной квартире в Москве. А потом в пятницу идешь с семьёй на спектакль, где играет эта актриса, а после спектакля спишь с ней в гримёрке. Чудесная мечта, а?

– Да ты, блин, номенклатурщиком* стать хотел! - Борис попал в точку и рассмеялся.

*Номенклатурщик - это разговорное обозначение представителя партийно-государственной элиты (номенклатуры) в СССР и других соцстранах.

– У меня тоже были такие мечты! Звезду на погоны и свой БТР! Для этого нужно было убить не одну тысячу человек. Один убитый - трагедия, десять тысяч - статистика.

– Пытаешься выпендриться, крадя цитаты товарища Сталина?

– Эй, откуда ты знаешь?!

Мы втроём расхохотались. Это казалось невозможным. После войны не было никакого шанса совершить подвиг, да если бы даже и был, то обойти номенклатурщиков, которые родились с серебряной ложкой во рту, всё равно было бы нереально.

В спецназе немного лучше, но итог всегда один: из кожи вон лезешь, рискуешь жизнью, воюя с упёртыми чеченцами, а в итоге получаешь пару орденов, которые на чёрном рынке никому не нужны. А если и не получишь орден, то вместо зарплаты выстоишь очередь с талоном на продукты и получишь мешок картошки. Мирные люди в выходные едут на свои огороды и сажают картошку, пусть даже и на небольшом клочке земли. А мы, солдаты, без выходных, по приказу начальства рискуем жизнью во время командировок и не можем рассчитывать на урожай.

Номенклатурщики всегда избегали опасных мест. Их отправляли в свободные от террора страны, типа Швеции. Там они жили годами и важничали, а затем усердно писали объёмные отчёты, которые никто даже не просматривал. Они даже могли не приезжать в Москву, а оттуда строили карьеру. А когда возвращались, уже достаточно повзрослев, их ставили на высокие должности, что с ними никто не смел равняться. И казалось, что со временем должно было что-то измениться, но видя номенклатурщиков, бывших руководителей с сенаторскими значками под предводительством пьяницы-президента, становилось понятно – перемен к лучшему ждать не имеет смысла.

Тем не менее, несмотря на то, что эти мечты казались неосуществимыми, амбиции у ребят были поистине мужскими. По сравнению с ними, мои детские мечты выглядели просто. В последнее время я часто вспоминал время, проведённое в интернате. Как учитель хвалила меня за помощь младшим и говорила, что я в любом деле пригожусь. А я же всегда отвечал:

– Ничего, когда вырасту, стану учителем.

Я усмехнулся и выпустил дым.

Каким же молодым и глупым я был...

Со своей мечтой работать за 30 000 рублей, присматривая за детьми целый день. В наше время 30 000 рублей - это едва ли 30 долларов. Разве на них можно хоть что-то купить? Да и зарплату выплачивают с задержками.

– Учитель…

Глаза Олега загорелись от моего бормотания.

– Что?! Ты с учительницей замутил?! Ты пытался завоевать её расположение, принося ей конфеты?!

Борис услышал его и хотел влепить мне подзатыльник с криком: «Бесстыжий!», но я увернулся и схватил его за руку.

И солдаты снова не удержались от аплодисментов, наблюдая за практическим применением прикладной системы ближнего боя своего инструктора.

– Учитель, учитель! – голос мальчика звучал всё громче. Он гордился тем, что дочитал книгу самостоятельно.

– Ты всё про Серёжу прочитал?

Смущённо взглянув на сборник сказок Хармса, Шан замялся. Я перефразировал вопрос:

– Что случилось с Иваном?

– Самовар не дал Ивану кипятка!*

*"Иван Иваныч Самовар" - стихотворение Даниила Хармса.

Шан затараторил:

– Все члены семьи пришли по очереди, чтобы попить чаю, но младший Иван опоздал и плохо себя вёл, и самовар не дал ему кипятка.

На самом деле младшего сына звали не Иваном, а Серёжей. Я открыл сборник сказок Хармса, который читал Шан. Вчера я разрешил ему заменить имя главного героя, потому что он совсем не мог сосредоточиться на сказках, где не было моего имени.

Открыв книгу, я заметил, что мальчик перечеркнул имя "Серёжа" и написал поверх него «Иван». От первой до последней страницы каждая строчка была исправлена. Я даже подумал, что он не читал книгу и просто с удовольствием исписал страницы именем «Иван».

Проблема заключалась в том, что Шан совершенно не помнил первоначальное имя.

– Когда пойдёшь в школу, там будешь читать романы Толстого. В «Войне и мире», например, больше сотни имён. Тебе теперь надо запоминать и другие.

Я вспомнил, как нас, старшеклассников, заставляли зубрить «Анну Каренину». Вероятно, с тех пор мало что изменилось. Несмотря на то, что Толстой был великим писателем, которым восхищался Запад, и народным героем, для многих студентов он был одним из тех авторов, из-за которого хотелось возненавидеть свою родину.

Когда тебя бомбардируют длинными предложениями, совершенно непригодными для заучивания, начинаешь теряться. К тому же, когда заучиваешь более сотни имён и генеалогических древ, кажется, что душа действительно покидает тело. Если даже мне это казалось сложным испытанием для памяти, то для Шана это станет настоящей пыткой. Но меня утешало, что стоило мне его отругать, как он тут же начал повторять: «Серёжа, Серёжа». Видимо, обещание покатать на самолёте сработало.

Когда у мальчика возникали трудности, он имитировал звук летящего истребителя. Шан долго бегал по комнате, изображая самолёт, а потом подошёл ко мне и спросил:

– А можно мне не ходить в школу, а чтобы Вы меня всему научили? А если я хорошо справлюсь, то покатаете меня на самолёте…

Он задал вопрос так, будто это только что пришло ему в голову, но было очевидно, что он долго обдумывал, как спросить. Увидев его серьёзные голубые глаза, смотрящие на меня, я с трудом сдержал смех. Уверен, он долго думал, прежде чем принять решение.

– Нельзя, - покачав головой, ответил я.

Лицо Шана выглядело так, будто он сейчас заплачет. Теперь парень мог с лёгкостью выражать симпатию и антипатию. Но он никогда не спрашивал «почему», не плакал и не капризничал.

Глядя в его голубые глаза, я вдруг вспомнил, как сильно злился, когда отец в таком же возрасте запретил мне играть с самолётиками. «Почему? Почему нельзя? Хочу! Хочу!» - я продолжал спрашивать, не обращая внимания на то, что я уже вырос настолько, что мои колени подогнулись, когда я бросился к отцу. Сейчас понимаю, что это было просто капризом, меня очень сильно разбаловали.

Вспомнилось, как моя сестра, обняв маму, показывала мне язык. А потом, когда меня отругали за то, что я её ударил, она снова передразнила меня. Но тогда я всё равно спрашивал:

«Почему нельзя?»

После того, как мою сестру удочерили, и я один попал в детский дом, то больше не задавал этого вопроса...

Я печально посмотрел на ребёнка, который даже не пытался капризничать. Он не задавал вопросов, а просто, после долгих раздумий спросил, можно ли так сделать. Обычно я просто отвечал «нельзя», но сейчас меня что-то останавливало. И я добавил объяснение:

– Я не смогу тебя хорошо научить. Ты должен ходить в школу. Там ты узнаешь много нового и сможешь зарабатывать на жизнь, когда вырастешь.

Действительно ли знания помогут заработать на жизнь? Я вдруг заколебался. Чему сейчас нужно учиться, чтобы выжить? И всё же, лучше был образованным, чем оставаться невеждой.

– Ну, буду рад, если ты ещё и прокормишь меня, – я попытался отшутиться, но неудачно.

Увидев, что глаза ребёнка покраснели, хотя он и не плакал, я заколебался и добавил:

– Но если будешь хорошо учиться, то я тебя обязательно покатаю на самолёте.

Больше я ничего не мог обещать. Я был военным без семьи. Это означало, что меня в первую очередь призовут туда, независимо от того, где находился фронт. Если Чечня продолжит совершать теракты, и у пьяницы Ельцина сдадут нервы, то меня могут перебросить в Грозный. А если в Грузии возникнут беспорядки, то меня тут же отправят в Абхазию.

Ростов-на-Дону, Новочеркасск… Если приказ поступит, то времени у меня будет немного. Я даже не смогу сказать Шану, в какой части служу, и попрощаться как следует.

Когда ты будешь ходить в школу, у тебя появятся друзья. Скоро ты поймёшь, что обещание покатать на самолёте от соседа, работающего госслужащим, всего лишь пустые слова. И если мне повезёт сдержать своё обещание, то это будет замечательно...

Шан, похоже, не совсем меня понял. Но он, кажется, осознал, что я хочу что-то для него сделать. Он немного повеселел.

Я порылся в кармане своего рюкзака, вытащил оттуда мятную конфету, а затем положил её ему в рот и включил радио.

– Сегодня мы потренируемся писать под диктовку.

На Московском радио должен был начаться эфир «Красная площадь». Из аппарата раздался треск и звук летящего истребителя. Шан, который всегда с удовольствием имитировал этот звук, на этот раз стоял тихо, словно находился в оцепенении. Но когда заиграла песня, он взял тетрадь и приготовился записывать имя певца. Я просил его записывать имена и слова, которые передавали по радио, уже неделю. Этот способ оказался довольно эффективным.

– Владимир...

Шан сначала записал имя певца. Он ещё не мог сразу записать название и фамилию. Я произнёс название песни:

– Кони привередливые...

У Шана возникли трудности. Я повторил медленнее.

– Запиши слово «конь». Лошадь, ну, животное. Это животное боится и постоянно пытается отступить назад.

Шан что-то бормоча, принялся писать. Я вспомнил сентиментальное замечание старухи Перруцы о том, что времена действительно изменились, раз теперь по Московскому радио крутят песни Высоцкого. В детстве старшеклассники тайком слушали песни Виктора Цоя и Высоцкого. Слушая их по радио, я тоже думал, что мир действительно изменился.

Я не был поклонником этих вопиющих песен, но хорошо, что Шан слушал разную музыку. Как бы сказал наш «пьяница», сейчас было время перемен. Когда не знаешь, куда двигаться дальше, лучше знать Толстого и Высоцкого, чем только автоматы и бронетехнику.

По крайней мере, у Шана будет другой путь, кроме военной службы, в отличие от меня.

– Вдоль обрыва… - как только я произнёс первую строчку песни, Шан несколько раз повторил: «Обрыв, обрыв», прежде чем с трудом открыть словарь. В этот момент в комнате зазвонил телефон. Я сделал радио погромче и сказал:

– Продолжай записывать.

Бросив быстрый взгляд на Шана, я вошёл в комнату. Мне почти никогда не звонили. На всякий случай я плотно закрыл дверь. Мне вспомнился человек, который занимался уведомлениями по телефону: Куренов, старший офицер, который звонил мне только в экстренных случаях. Вспомнив его суровое лицо, я напрягся и поднял трубку.

– Мыслеников слушает.

Однако из трубки донёсся слишком знакомый голос:

– С училкой возишься?

Это был Олег.

Вмиг напряжение спало. Отбросив все возможные варианты, которые промелькнули в голове, я вздохнул и нахмурился:

– Ты зачем позвонил, чушь всякую нести?

– Борис попросил узнать, не звонил ли ты его двоюродной сестре.

Это была самая бесполезная вещь, которую я когда-либо слышал.

Я собирался что-то сказать в ответ, но вдруг услышал странный звук из-за двери. Едва различимый, похожий на крик. Я подумал, что это песня, но она звучала отчаяннее, чем воющие песни Высоцкого.

– Тебе стоит встретиться…

– Отбой, - сказал я и, положив трубку, тут же распахнул дверь. Как только я её открыл, услышал крик:

– Иван! Иван! - кричал он моё имя. Этот крик вместе с визгом пронзил мне душу.

Выбежав, я увидел, что в руку Шана воткнут нож.

– !..

Кровь фонтаном хлестала из руки мальчика, который побледнел и кричал не переставая. Лезвие ножа всё ещё дрожало. Видимо, пока меня не было, он пытался отчаянно вытащить его. Кровь лилась ручьём. Я подбежал, схватил Шана и прижал его руку. Кровь брызнула даже мне на лицо.

Я надавил на руку мальчика, но остановить кровотечение было непросто.

– Иван, Иван… - Шан еле дышал, выкрикивая моё имя. Силой удерживая ребёнка, у которого был шок, я нажал на его виски.

Когда потащил его к столу, то на что-то наступил. Это был мятный леденец. Тут я понял, что произошло. Он хотел самостоятельно достать леденец из кармана рюкзака и нажал при этом на пружинный механизм ножа. Испугавшись лезвия, он попытался остановить его, но нож вонзился ему в руку.

В нормальных условиях эта штука выстреливает на три метра. И я всегда хотел убрать её, ведь до несчастного случая было совсем недолго!..

Кто разрешил рыться в моих вещах? Эти слова уже были готовы сорваться с языка, но вместо них я произнёс совсем другое:

– Шан! Шан! Держись!

Я спасу тебя...

– Иван, Иван, Иван… - это всё, что мог произнести Шан. Я прижимал дрожащего и задыхающегося мальчика к себе. Схватив верёвку, лежавшую на столе, я перетянул ею руку выше локтя. «Всё хорошо, держись! Всё хорошо!» – повторял я, туго её затягивая. Кровь перестала бить фонтаном, а лишь медленно стекала вниз.

С Шаном на руках я бросился к телефону. Набрав номер части, услышал голос Олега.

– Олег!

– Что такое? Неужели ты всё-таки решил встретиться с…

Я заорал в трубку:

– Немедленно отправь скорую ко мне домой! Быстро!

Я не услышал ни слова из голоса Олега, спрашивающегося что-то о Чечне, Кавказе и терактах. Глаза Шана закатились. Сжимая трубку, я кричал:

– Приготовь операционную! Нож воткнулся в руку десятилетнему ребёнку! Это несчастный случай! Я беру на себя всю ответственность, но отправь скорую немедленно!

Олег пригнал жигули своего двоюродного брата. Это был его способ не оставлять следов, но в тот момент я плевать хотел на все предосторожности. Просто положив Шана на заднее сиденье, я закричал, чтобы он ехал быстрее. Меня мучила каждая секунда, потраченная на то, чтобы завести машину.

Я откинул одеяло, которым укрывал мальчишку, и увидел, что оно было пропитано кровью.

За время своей службы я эвакуировал раненых с поля битвы бесчисленное количество раз. Но ни один из солдат, которых я вытаскивал, не был таким маленьким и не истекал кровью на заднем сиденье старого дребезжащего автомобиля. Ни у кого из них не было таких тонких рук и ног. Откуда столько крови в таком маленьком и хрупком теле? Я прижимал его к себе... Одеяло было липким от крови.

– Очнись! Очнись, Шан!

Я прижался щекой к его лицу, которое приобрело беловатый оттенок. Я боялся, что у него снова начнётся шок. Обычно мальчик бы уже жаловался на колючую щетину, но сейчас он молчал.

Я кричал в ухо Шану, умоляя его сказать хоть что-нибудь. А в ответ услышал лишь слабый стон…

– …Я для учителя… Никто…

Я прислушался, не веря своим ушам. Вместе с хриплым дыханием вырывались слова, которые доносились не из его лёгких, а из души.

– …Если я умру, Вам будет всё равно… Если что-то случится, Вы сразу уедете…

Если бы он говорил это, захлёбываясь в слезах, я бы понял.

– Вы на меня не смотрели целых десять дней…

Неописуемая волна чувств захлестнула меня. Я вспомнил, как впервые увидел его, когда он вышел в коридор в своей разноцветной, рваной одежде. Все десять дней, пока меня не было, мальчишка ждал моего возвращения, сидя на холодном полу. Мне стало тяжело дышать. Я вдруг осознал, что с того самого момента его сердце наполнял страх. Это было новое для меня чувство. Что-то горячее поднималось изнутри и сжимало грудь.

– Нет, - крепко обнимая Шана, я искренне прошептал, – Я буду рядом с тобой.

В тот момент все преграды исчезли. Разум отступил на второй план, хотя я прекрасно понимал, что мои слова могут оказаться ложью. Мой принцип - что лучше ничего не делать, чем давать ложную надежду - испарился.

– Правда?.. - Шан немного приподнял уголки губ, словно от удовольствия, хотя кровь всё ещё текла, а лицо оставалось бледным, как полотно. Я хотел быть рядом с ним, очень хотел. И действительно остался бы рядом, лишь бы только он не терял столько крови.

– Конечно, правда, конечно!.. - искренне шептал я ему на ухо. Я был готов сказать всё, что угодно, лишь бы он оставался в сознании. Но веки Шана медленно опустились, и глаза потеряли фокус.

Как только мы добрались до больницы, я выскочил из машины с ним, завёрнутым в одеяло, на руках. Я проверял каждый документ, который мне вручала медсестра. Чьи-то руки забрали у меня Шана, и я неосознанно закричал. Прибежал Олег, схватил меня и сказал, чтобы я собрался, напомнив, что это государственная больница.

– Приди в себя, Иван! Медсестра здесь по званию выше тебя!

Но все эти слова не имели для меня никакого значения. Олег, видя это состояние, схватил мою руку и побежал за людьми, которые везли Шана в операционную. Остановившись у дверей, он начал трясти меня:

– Смотри, ему уже помогают!

– Он не умрёт...

Эти слова, наконец, дошли до моего сознания:

– Он не умрёт!

Олег несколько раз легонько шлёпнул меня по щекам, и ко мне начало возвращаться сознание.

– Кровопотеря не такая уж и большая. Шрам, конечно, останется, но через пару месяцев он сможет двигать рукой. И вообще, с чего вдруг ты ребёнка домой притащил?

Олег тыкал меня в щёку и смеялся, выдавая непристойные шутки, что-то вроде: «Я бы ещё понял, если бы это была девочка» или «Так тебе такое по вкусу?» «Может мне стоит сказать Борису, чтобы он нашёл девушку помладше?». Он остановился только тогда, когда я сердито посмотрел на него.

– Почему ты такой серьёзный? Знаешь хоть, сколько времени я тебя по щекам бил? Пять минут! Целых пять минут! Иван, ты когда-нибудь позволял себе пять минут «ближнего боя»?

Правда?..

Я выдохнул. Олег внимательно посмотрел на моё лицо:

– Приди в себя и расскажи мне, что случилось. Это тот пацан, для которого ты просил мятные леденцы?

– Не смей больше говорить про эти леденцы, - отрезал я. Меня до сих пор передёргивало при мысли о лице мальчишки, задыхавшегося и хрипящего моё имя. Вид раздавленных конфет на полу, покрытом кровью, вызвал такое отвращение, что я больше никогда не захотел бы их видеть.

Олег, увидев моё лицо, сменил тему.

– Что за… Это же ребёнок соседки, да?

Я молча кивнул.

– А мать в курсе?

– Я попросил Перруцу из жилищного управления передать ей. Я просто сказал, что он поранился кухонным ножом. Проблем быть не должно.

Это было лучшее, что я мог сделать в той ситуации. Олег затянулся сигаретой и пожал плечами, я прислонился головой к стене.

– Но это же государственная больница.

– Она алкоголичка, ей всё равно. Она вряд ли придёт.

Олег округлил глаза. Он всегда делал такое лицо, когда хотел кого-нибудь подразнить.

– Чем ты вообще занимаешься? Рискуешь раскрыть свою личность. У тебя нет принципов перед ребёнком, так что ли?

Мне нечего было ответить, я молчал. Тогда Олег, будто собираясь засвистеть, добавил:

– То есть, ты так метался, потому что ребёнок, о котором не заботилась мать, поранился, пока ты за ним присматривал… О Боже. Теперь я понимаю, что инструктор Чёрт - истинный филантроп, переполненный любовью к народу. Абсолютно переполненный.

– Дело не в этом, - попытался я возразить, но не знал, что сказать. Олег начал ходить вокруг меня и подкалывать, крича: «Ты филантроп!», «Даже если напускаешь на себя серьёзный вид и хмуришься, на щеках всё ещё видны следы от пальцев!» – а затем поднялся, чтобы сообщить Борису об этом происшествии.

– Ах да, будь готов к аресту. Это твоя вина, что ненадлежащим образом следил за своим снаряжением.

– Я знаю.

Это была моя ошибка. Я оставил рюкзак с армейским снаряжением на столе, до которого мог дотянуться ребёнок, и показал ему, что там есть конфеты. Моя ошибка была в том, что я расслабился, так как Шан никогда раньше не трогал мои вещи без разрешения. Как ему вообще пришло в голову копаться и вытаскивать конфеты оттуда? Я покачал головой.

Утешением служило лишь то, что это был полевой рюкзак, а не боевой, и там, к счастью, не было пистолета Макарова. Одна мысль об этом заставила меня покрыться холодным потом.

Я серьёзно кивнул, и Олег расхохотался.

– Да ты серьёзен! Слишком серьёзен, товарищ!

И тут же сменил тон:

– Иван Мыслеников, очнись! Это была шутка. Как можно так серьёзно воспринимать подколы? Тебя же не собираются убивать! Максимум, напишешь объяснительную. Когда ты показывал приёмы «системы» и чуть не задушил новобранца до потери сознания, ты даже не дёрнулся. А тут ребёнок, да ещё и не твой, немного поранился, и ты уже трясёшься. Ерунда, не принимай так близко к сердцу.

– Новобранец и ребёнок – это разные вещи...

Я покачал головой. В наше подразделение шли люди, заранее готовые к смерти. Подразделение, где, даже будучи придушенным, нужно было продержаться в сознании хотя бы 15 секунд, чтобы иметь шанс выжить. Поэтому новобранцев можно было муштровать ещё сильнее.

С ребёнком всё обстояло иначе. Меня душила мысль о том, сколько крови утекло из этого маленького тельца, из этих хрупких ручек и ножек. Один лишь бледный, без кровинки, вид лица Шана заставлял мой разум пустеть. Что бы ни говорил Олег, для меня это была проблема, которую нельзя было просто списать со счетов.

Застёгивая пуговицы пальто, Олег похлопал меня по плечу.

– У тебя слишком измождённый вид. Где твой фирменный взгляд инструктора Чёрта? Отдохни немного и приходи в себя. Теперь это забота медиков. Я уже договорился с главной медсестрой, так что не перечь ей, а лучше потом отблагодари её бутылкой алкоголя.

– Хорошо, спасибо, - тихо добавил я.

Тогда Олег, поднеся руку к губам, как это делают люди с Запада, с громким звуком послал воздушный поцелуй и исчез. Обычно меня бы стошнило от такой показной «нежности», и я бы разозлился, но у меня не было сил даже на это. Я был благодарен за его попытку поднять мне настроение.

Я действительно чувствовал себя уставшим. Не помню, когда в последний раз испытывал такую опустошённость. Именно не физическую, а моральную. Я сел на стул и закрыл глаза. Проснулся спустя какое-то время и, зайдя в туалет, обнаружил на щеке отпечаток руки.

Недоумевая, я несколько раз плеснул в лицо холодной водой. Тот факт, что я был настолько измотан, что даже не заметил, как Олег бил меня по щеке целых пять минут, был, конечно, постыдным. Я должен был собраться с силами хотя бы ради Шана.

Я вышел из туалета и направился к стулу перед операционной. В этот момент ко мне подошла главная медсестра и сухо сообщила:

– Вас ждут в палате №5.

– Спасибо, - запоздало поблагодарил я.

В ответ на это главная медсестра посмотрела на меня понимающе и, добавив: «В следующий раз будьте осторожнее», - удалилась. Я подумал, что Олег, должно быть, уже задарил её водкой. Войдя в палату, я окончательно в этом убедился. Она оказалась отдельной. Видимо, водка была не отечественная, а импортная - «Smirnoff»* и ещё шведская «Absolut».

*До революции 1917 года водка называлась «Столовое вино № 21» или просто «Смирновская водка». На бутылках использовали старое написание с ятем на конце - «Смирновъ». После эмиграции и продажи прав бренд стал известен как Smirnoff. В 1990-х годах в России возобновили выпуск под историческим названием «Смирновъ».

Шан лежал на большой кровати, накрытый детским одеялом, словно намеренно подчёркивающим юный возраст. Бледное, бескровное лицо заставило моё сердце сжаться. Но, увидев, как одеяло тихонько вздымается и опускается, я немного успокоился.

Рука, выглядывающая из-под одеяла, была туго забинтована. Я собирался присесть рядом, когда в дверь постучала главная медсестра.

– Вас ищет женщина на первом этаже, говорит, что она мать ребёнка.

Судя по всему, её не пустили в больницу, поскольку это было ведомственное учреждение. Я кивнул и встал, но медсестра, с каменным лицом, немного поколебавшись, добавила:

– Она сказала, что это ребёнок депутата…

– Это пьяный бред, – отрезал я.

Главная медсестра, казалось, с облегчением вздохнула и пошла вперёд.

Неважно чей это ребёнок, Шан был брошенным на протяжении девяти лет. Я не хотел видеть, как эта женщина станет использовать его травму, чтобы обратить на себя внимание своего бывшего любовника.

Как только я спустился на первый этаж, сразу же услышал громкий голос, смешанный с запахом алкоголя. Судя по тому, что одета она была только в нижнее бельё и пальто, накинутое сверху, женщина явно напилась ещё до приезда в больницу. Я сразу заметил, что старший солдат, охранявший вход, растерянно стоял перед дамой в красном белье, которая утверждала, что является любовницей партийного чиновника.

Женщина, видимо, была настолько пьяна, что не могла даже назвать нынешнюю должность спонсора - сенатор. Словно вернувшись в те времена, когда имя партийного чиновника вызывало только дрожь, она кричала: «Да вы знаете, кто он такой?!»

– Я любовница ... ! Нет, нет, то есть сенатора, сенатора Совета Федерации, точно!

Женщина, невнятно бормоча, продолжала кричать, но, увидев меня, заголосила ещё громче:

– Ах ты извращенец! Каждый день таскаешь к себе чужого ребёнка!

Она знала?!

Мысль о том, что эта женщина была в курсе, куда ходит Шан, но ни разу даже не появилась, оставляя ребёнка без присмотра и лишь просто звала его вечером, заставила моё сердце похолодеть. Я вспомнил мальчика, который приходил ко мне грязным, немытым после целой недели разлуки.

Я не был филантропом, как говорил Олег. Я просто не мог отвернуться от ребёнка, которого привёл домой. И я не мог оттолкнуть его, когда он цеплялся за меня, шепча: «Иван, Иван…»...

Я отчётливо слышал его крики, в которых моё имя звучало на последнем дыхании.

Спустя несколько часов в больнице я уже не питал никаких иллюзий насчёт пьяной мамаши. В какой-то момент меня охватило желание её убить. Схватив женщину за руку, я вытащил её наружу.

– Я дам тебе денег.

Несмотря на громкие крики, женщина послушно вышла.

– Пока я отвернулся, Шан играл с кухонным ножом и поранился. У меня есть связи, так что лечение и больница обойдутся бесплатно.

– Думаешь, этого достаточно, служивый?

Женщина, с перегаром, ткнула в меня пальцем.

– Ты ещё должен заплатить за то, что игрался с моим ребёнком. Что ты мог ему сделать, что он ножом поранился? Может, ты извращенец и приставал к нему?

«Я любовница чиновника!», «Шан - его ребёнок!», «Стоит мне только рот открыть, как тебе голову оторвут!»… Далее последовал знакомый мне репертуар, на который я лишь холодно усмехнулся. Я крепко сжал руку женщины:

– Заткнись, сука...

От этих слов её лицо побледнело.

– Ещё полгода назад Шан почти ничего не умел говорить.

Я плюнул на землю.

– Не знаю, кто этот депутат, но если он узнает, что единственное, чему ты научила своего ребёнка за десять лет - это ругательства, он с тобой не будет церемониться. За эти полгода я научил его говорить, читать и писать.

Я злобно процедил сквозь зубы:

– Я дам тебе денег, чтобы ты пропила их за десять дней. Но чтобы ты не появлялась здесь всё это время.

Я достал пять долларов. Увидев внушительную сумму в американской валюте, женщина, которая вроде бы хотела возмутиться, изменилась в лице.

Я впервые в жизни выбросил деньги на ветер. Женщина, спотыкаясь, бросилась за купюрами, подхваченными потоками воздуха, а потом бросила в мою сторону ругательства и поспешно удалилась.

Я вернулся в палату.

Шан всё ещё лежал в кровати с бледным лицом. Я придвинул стул и сел. В тишине палаты я прислушался к ровному дыханию ребёнка. Этот звук приносил утешение.

Я долго сидел рядом, а потом задремал, слыша сквозь сон, как Шан время от времени вздрагивал и громко кричал: «Иван, Иван!».

Иногда приходя в себя, Шан спрашивал:

– Вы будете рядом?..

– Вы действительно рядом?..

– Вы рядом?..

– Учитель, Иван, учитель…

– ...

– Я здесь...

Каждый раз я открывал глаза и сжимал руку Шана. Она была горячей. Я хотел позвать медсестру, чтобы она сделала ему обезболивающий укол, но, нажав на кнопку вызова, не услышал никакого звука.

Я вспомнил, что финансирование больницы было прекращено много лет назад. Кнопка давно не работала. Я хотел встать, но ребёнок не отпускал мою руку. Поколебавшись, я всё же снова сел рядом с Шаном. Подумал, что если позову главную медсестру, она наверняка отчитает меня, как будто у неё обезболивающих хоть отбавляй.

– Утро вечера мудрее, - тихо прошептал я Шану. – Завтра утром тебе станет лучше…

Скоро станет лучше. Всё будет хорошо. Но больше всего успокаивало Шана, который от боли звал и звал меня: «Иван, Иван», – когда я просто говорил: «Я здесь». Всякий раз, когда он начинал метаться и искать меня, я брал его за руку, и это действовало как магия. Если ему становилось хуже, и он начинал вздрагивать, я гладил его:

– Я здесь.

Шан переплёл свои пальцы с моими:

– Не уходите.

– ...

– Будьте рядом, учитель, - прошептал Шан умоляющим голосом, и я, не задумываясь, ответил:

– Буду.

Только тогда он расслабил пальцы. И в лучах утреннего солнца я заснул рядом с этим ребёнком.

Халва

Хриплое дыхание невольно сорвалось с моих губ.

– Учитель…

Эти слова звучали так сладко. Серые глаза напротив прошептали:

– Поспите ещё, учитель.

Я выдохнул с облегчением.

Этого не может быть. Этого просто не может быть…Тебя не может быть здесь, и ты не можешь быть жив...

Но последние слова затерялись в моём дыхании. Я продолжал бормотать, словно маленький ребёнок:

– Утро вечера мудрее…

Когда-то сказанные мной слова вернулись ко мне. Они были ужасно нереалистичными. Этого просто не могло произойти. Но тьма проглотила и их.

– Спите, учитель...

Этот шёпот ощущался до невыносимости сладко. И не было нужды сопротивляться ни сну, ни реальности. Вся моя воля отступила, словно отлив. Давно я не чувствовал такого умиротворения во тьме.

Я снова закрыл глаза...

…А открыв их, увидел перед собой Шана.

Лицо ребёнка было бледным, но вполне живым. Голубые глаза казались ещё более нежными, но, заметив меня, Шан сразу же проснулся, будто был рад моему появлению.

Я много лет прожил в казарме, где постоянно обитали одни мужчины, и не мог себе представить, что просыпаться рядом с кем-то может быть так приятно. Я почувствовал это впервые.

– Учитель…

Когда ребёнок продолжал звать меня, хныкая, я думал только о том, что мне нужно быть рядом с ним. Возможно, из-за того, что я дал обещание, которое не смогу сдержать.

Я впервые в жизни взял больничный.

Капитан Иванов, приняв звонок, на мгновение замолчал, будто не мог поверить, что я, не имеющий ни родственников, ни двоюродных братьев и племянников, сказал, что «должен присмотреть за ребёнком». Минуту спустя он пробормотал: «Ну… ладно»...

Если бы капитан не дал разрешение, я бы повторил все оправдания, которые Борис и Олег обычно выдумывали, когда напивались и брали больничный. К счастью, капитан отнёсся с пониманием к ситуации, ведь мы рисковали жизнями всякий раз, когда отправлялись в командировки. На вопрос о том, сколько дней мне нужно, я спросил, какой максимальный срок я могу взять.

Шана выписали через десять дней, и все десять дней я оставался рядом с ним. Это был первый раз, когда мы провели так много времени вместе. Казалось, Шан был очень этому рад.

За все десять дней я разозлился на него только один раз, когда он сказал:

– Если бы я знал, что так будет, я бы заболел раньше.

Я собирался показать ему всю строгость инструктора Чёрта, что у него бы слёзы потекли ручьём. Но смягчился и только пригрозил, сказав, что если он ещё раз так меня напугает, я так сильно отшлёпаю его по заднице, что будет потом думать, будто у него там поселился дьявол. Учитывая, как сильно я испугался, этого было бы даже недостаточно. Пользуясь случаем, я отругал его за то, что он втихаря полез за конфетами, из-за которых всё и произошло. Шан сразу же поник и стал просить прощения. Было трудно сердиться на голубые глаза, которые смотрели на меня снизу вверх.

Через десять дней, после выписки, мы направились домой. Дверь открыла женщина, от которой сильно несло алкоголем. Никаких приветствий или чего-то такого. Но даже то, что она открыла дверь, выглядело лучше, чем раньше. Женщина, не глядя на меня, притянула Шана к себе. Он бросил на меня грустный взгляд, прежде чем войти в квартиру, но ничего нельзя было поделать. В любом случае, она являлась его матерью.

В части Олег сразу всё понял.

– Ребёнок вернулся.

Олег всегда был очень внимательным. Я проигнорировал его слова о том, что холостяк должен пахнуть одиночеством, а не больницей.

– Вся база гудела о том, что ты взял десятидневный больничный. Инструктор «Чёрт» наконец-то нашёл себе бабу? И, похоже, ты довольно выносливый! Были и такие остряки, которые развернули целый голливудский сценарий: что ты укатил на Кавказ в свадебное путешествие, заодно захватив командира, чтобы вернуться героем.

Мимо проходил Борис.

– Я говорил, что он захватил не какого-то там командира, а самого полковника Табунского.

В этот самый момент стало ясно, кто распускал эти слухи. Было очень в духе Олега позволить распространяться сплетням и дальше, хотя он прекрасно знал, где я находился на самом деле.

И всё же, пусть и поздно, нужно было поблагодарить.

– Я был очень благодарен в тот день…

– Ох, да! Очень благодарен, очень! Заднее сиденье моего жигулёнка было просто залито кровью! А я оттирал его дорогущим американским отбеливателем. Так долго пришлось оттирать, что я даже нашёл волосы девушки, с которой мой кузен встречался десять лет назад, когда впервые купил эту машину. Я чуть не сошёл с ума, уговаривая своего бессовестного кузена не менять эту развалюху на хонду!

Мне нечего было ответить. Раз уж одеяло было таким мокрым, то и заднее сиденье, конечно, тоже.

Я не подумал об этом, поэтому стал извиняться.

– Мне очень жаль…

– Конечно, тебе жаль! Ещё бы тебе не было жаль! Знаешь, сколько я ползал на коленях перед своим двоюродным братом, умоляя его? Так что вознеси меня в своих молитвах! Начиная с моего поразительного решения найти и угнать машину моего кузена и заканчивая прекрасной уборкой!

Мне было нечего сказать, поэтому я искренне благодарил, извинялся и восхвалял его. И, когда Олег протянул два пальца, я без лишних слов отдал ему двадцать долларов.

Именно благодаря Олегу я смог взять больничный, а не оказаться в карцере в течение этих десяти дней. И страшно представить, что произошло бы с Шаном в этом случае.

Олег, похоже, был немного доволен полученной суммой, потому что начал рассказывать Борису о своих достижениях. Борис поднял большой палец вверх и сказал: «Это круто».

– У него было такое серьёзное лицо, что словами не передать. С женщинами он так себя не ведёт, а тут тратит столько денег на чужого ребёнка. Настоящий филантроп. Я и не думал, что он такой народолюбивый.

Пока Олег издевался надо мной, быстро вмешался Борис.

– Может, он влюбился в больничную медсестру?

Было в духе Бориса думать, что я направился в больницу не из-за ребёнка, а из-за того, что влюбился в кого-то из персонала.

Пока Борис нёс какую-то чушь, фантазируя, что чопорная старшая медсестра станет ещё более пылкой, если её раздеть, и что одна эта мысль уже возбуждает, Олег отвечал ему: «Нет, этот парень - филантроп. Настоящий человеколюбец».

На протяжении всего пути через плац до поста Олег не переставал говорить об этом. Он говорил это даже в тот момент, когда два новобранца на посту отдали честь.

– Поприветствуйте филантропа!

Они не смогли скрыть изумления и опустили глаза.

– Видишь? Даже этим парням неловко смотреть на тебя, когда они узнают, что инструктор «Чёрт» - филантроп.

Борис цокнул языком.

– Скажи им правду, товарищ Иван. Жалко же ребят.

– Никакой я не филантроп.

Я оскалился и улыбнулся двум новобранцам. Они вздрогнули и тут же вытянулись по стойке «смирно».

– И не из-за медсестры тоже.

– Так ты педофил?

Я уже так привык к этим поддёвкам, что меня это больше не задевало.

– Давайте без разговоров про секс, ладно?

На мой равнодушный ответ Олег и Борис хором закричали: «Так и знали!». Пусть думают, что хотят. Я обошёл периметр от поста до казармы. Всё ли в порядке за эти десять дней, пока меня не было? Вроде бы всё спокойно.

Как только вернусь в кабинет, подправлю учебник для Шана к завтрашнему дню. Пока я шёл, эти двое крутились вокруг меня, пытаясь дразнить, но не получив никакой реакции, сами отстали.

Борис пригласил меня сегодня с ним посмотреть девчонок, но я покачал головой. Хотелось бы отметить возвращение Шана новым учебником и тушёнкой с настоящим мясом. Если заеду на рынок, времени будет в обрез.

– Сколько сейчас мясо стоит?

Олег выглядел обеспокоенным.

– Откуда я знаю? Сейчас вообще товаров мало. Ты что, ему собрался купить?

Я кивнул. В советское время из-за нехватки мяса в пайке поднимали беспорядки, но тогда хоть свиные хвосты можно было увидеть. После развала Союза и когда президентом стал пьяница, кажется, кроме консервов больше ничего и не осталось.

Пока я думал, куда пойти, чтобы купить настоящее, вкусное мясо, Олег вдруг стал задирать тем тоном, каким обычно называл меня филантропом:

– Если ты настолько любишь людей, чтобы покупать мясо, почему бы тебе не проявить любовь и ко мне?

– Про деньги уже забыл? – фыркнул я, одёргивая его.

Доллар всё дорожает, а рубль ничего не стоит, так что 20 долларов сейчас – это больше 30 тысяч рублей. А 30 тысяч рублей - это месячная зарплата учителя начальной школы. Деньги свои он честно заработал, но мясом делиться я не собирался. Вдруг я осознал, как много денег уходит на содержание одного ребёнка, и во мне проснулось стремление экономить каждую копейку.

Я отшутился:

– Мясо, знаешь ли, дают тем, у кого глаза голубые, да ростом вот такой и кто меня "учителем" зовёт.

Я махнул рукой где-то на уровне пояса, и тут Олег опустился на одно колено прямо передо мной и, жалобно выпрашивая, произнёс:

– Учитель.

– У тебя не голубые глаза. Облом.

– Какой же ты мерзкий, я и не знал, что у тебя такие предпочтения.

Олег тут же вскочил на ноги.

Я растерялся, потому что сразу после этого Борис сделал то же самое и опустился передо мной на колени.

– Эй, учитель.

Этот амбал моргал голубыми глазами, пытаясь изобразить нечто умилительное. В его взгляде пылало горячее желание получить мясо. Уголки рта были обмазаны белой слюной. Если уж на то пошло, он был с голубыми глазами и блондином, хоть и ростом с медведя.

Неужели Шан вырастет таким же?..

Я на мгновение представил это и содрогнулся.

– Мне тоже мяса дашь? Я так тоскую по тем пайкам, что давали в советское время. Тогда раз в месяц говядину давали. А сейчас и пайки никудышные, и в столовке одна скудная каша или гречка. На зарплату мяса не купить.

– Так это потому что ты все деньги в бордель спускаешь, медведь ты неуклюжий. Ты бы хоть что-нибудь одно выбрал.

Борис, всё ещё пуская слюни ручьями, возразил:

– То, что я к бабам неравнодушен – это же хорошо. Считай это благословением. В таком случае, пойдём сегодня со мной. А потом ты мне ещё и мяса купишь.

– Ты уже большой мальчик, так что извини.

Борис посмотрел на своё тело, которое ну никак нельзя было назвать детским, и вздохнул.

– Тогда пойдём с женщинами поразвлекаемся.

Он сказал это так, как будто всё уже было решено. Я тут же запротестовал:

– Почему ты так хочешь взять меня с собой?

Олег вмешался:

– Да, зачем тебе тащить за собой этого парня, который ни женщин не любит, ни в "учителя" не играет?

Борис был невозмутим:

– С ним всё по-другому. Бабы к нему липнут.

Я впервые слышал подобное. Я пару раз ходил с ним, но тогда ко мне никто не подходил.

Я ошарашенно посмотрел на Олега, а тот пробормотал: «Да, есть такое».

– Ко мне?

Олег усмехнулся.

– Посмотри на себя. У тебя же типичная «медвежья» внешность. Девушки и так таких побаиваются, а ты, если что пойдёт не по-твоему, так сразу взрываешься. Но ты же у нас хорош в том, чтобы успокаивать. Вот к тебе девушки и тянутся. Они начинают к тебе присматриваться, думая, что ты не так уж и плох, оказывается.

Я вспомнил, как кто-то нацарапал ругательство в адрес инструктора в туалете, а рядом нарисовал медведя.

Борис покраснел и закричал: «А что не так с моим лицом?!».

– В любом случае, я пошёл.

Когда я встал и вышел, новобранцы отдали мне честь. За спинами вышколенных солдат Борис заорал: «Что, отцом заделался? А потом ещё с собаками ебаться будешь!».

Что бы он там ни говорил, он и ребёнка завести не сможет, и даже собаку.

– Тебе даже этого не дано, – бросил я.

В ответ Борис издал нечленораздельный вопль. Похоже, у него накопилось немало желаний. Я радостно ушёл.

Мне едва удалось достать билет и попасть на рынок Лужники до его закрытия. Казалось, что из одних только орденов и медалей, разложенных на прилавках, можно было бы основать целую нацию. Потёртые армейские кители, увешанные наградами, стали своего рода флагом этого рынка.

Навес, натянутый над торговым рядом, был сделан из кусков армейской палатки времён Советской армии. Я заглянул под него и увидел дремлющую пожилую женщину. Торговля заканчивалась в четыре часа, так что она, наверное, решила, что раз клиентов больше не будет, можно и поспать.

– У вас есть мясо? Ребёнок после болезни только оправился.

Но стоило мне заговорить, как пожилая женщина тут же открыла глаза, словно и не дремала вовсе. В ней чувствовалась закалка работницы советской фабрики.

– Сколько ему лет?

– Десять.

Женщина бросила на меня оценивающий взгляд. Иногда говорят не губы, а глаза. Её взгляд словно спрашивал: «Во сколько же лет ты успел натворить бед?» Она отодвинула стул, приглашая меня сесть. Я промолчал, а то, как и Олег, ещё обвинят в альтруизме, если добавлю, что это не мой ребёнок.

Женщина оглядела тёмный проход между прилавками, где горели всего несколько ламп, и указала на один из них:

– Обычно там продают, но, наверное, сегодня всё уже распродали.

В последнее время так всегда, – я словно услышал слова, которыми старуха Перруца всегда сопровождала подобные новости. Я кивнул, собираясь уйти, но пожилая женщина остановила меня:

– Если это для ребёнка, то сладкое подойдёт. Нет в нашей стране ни детей, ни взрослых, кто бы не любил сладкое. Как насчёт настоящих мятных конфет, из армии, между прочим, привезли.

– Больше никаких конфет, – отрезал я.

Не хотелось даже смотреть в ту сторону. Кроме мятных леденцов, яблочного повидла или мешочка сахара ничего сладкого в армии и не выдавали. Не за этим я сюда пришёл. Услышав мой твёрдый отказ, пожилая женщина задумалась, а затем снова обратилась ко мне:

– Тогда вот, это действительно редкость… Как насчёт этого?

Она порылась под прилавком и достала небольшую квадратную металлическую коробочку. Открыв её, я почувствовал резкий, сладкий запах.

Невольно вытянув шею, я заглянул внутрь. Там была какая-то белая субстанция, слипшаяся в комок. Пожилая женщина достала ложку и протянула её мне. Я уже хотел отказаться, но она сама соскребла ложкой верхний слой. Под белой засохшей массой показались коричневые орехи.

В памяти тут же всплыло воспоминание из детства.

Это была халва.

Давно я не ел домашней халвы. Примерно с тех пор, как мама готовила её, говоря, что научилась этому у бабушки.

Пожилая женщина вложила ложку в мою руку и предложила попробовать.

Сладкий вкус охватил язык, даже сильнее, чем  запах, что щекотал кончик носа.

Женщина, увидев выражение моего лица, гордо улыбнулась, обнажив почерневшие зубы, и показала один палец. Я уже начал вынимать деньги, думая, что она хочет доллар.

– Десять. Дешевле не отдам, – прошептала пожилая женщина.

Она назвала такую же цену, как за халву фабричного производства.

За десять долларов можно было купить столько мяса, что хватило бы три дня питаться одной говядиной. Я отвернулся, собираясь уйти.

– Ребёнок будет в восторге! - крикнула женщина.

Но я не мог потратить такие деньги на одни лишь сладости.

Я отвернулся и пошёл прочь.

– Что это? - Шан посмотрел на меня. Его голубые глаза блестели от предвкушения.

– Халва.

Я поставил железную коробку на стол. Шан открыл её и уставился на содержимое, не понимая, что это такое. Я достал ложку и, как сделала пожилая женщина, предложил ему попробовать.

Шан широко открыл рот.

Я поднёс ложку ко рту. Он высунул язык и прожевал халву.

– …

Я невольно улыбнулся. Лицо Шана сделалось таким забавным. Неужели я и сам был таким в детстве?

Выражение лица было словно у человека, доставшего звезду с неба. Именно так и говорили у меня дома. Парень замер с глупым выражением лица и начал перекатывать халву во рту. Было видно, что он не хочет её проглатывать.

Я улыбнулся и протянул ему ложку. Шан тут же выхватил её и начал энергично соскребать халву со стенок коробки. А затем, к моему удивлению, протянул ложку с горкой халвы обратно.

Голубые глаза пристально смотрели на меня.

Я был поражён, ведь только что видел, с каким удовольствием он ел. Я нерешительно наклонился вперёд.

Откусив кусочек, увидел, как уголки его губ растянулись в улыбке. Это было то выражение, которое появлялось на лице Шана, только когда он был очень счастлив. Халва показалась слаще, чем когда я попробовал её впервые у пожилой женщины. Впервые я понял, почему люди заводят детей.

– Спасибо, – сказал я, поглаживая его по голове.

Как только я вернул ложку, Шан с жадностью начал есть. Вот уж не думал, что он решит со мной поделиться. Ему же даже трудно было держать коробку одной рукой. Я придерживал её, чтобы ему было удобнее. В комнате какое-то время слышался только звук того, как он пережевывал сладость.

Я не раз отвешивал подзатыльники тем, кто чавкал за едой в школе или в казарме. Но именно этот звук, когда он ел то, что я ему купил, был другим. Я долго смотрел на Шана, затем встал и поставил чайник.

Я залил горячей водой заварку и поставил парившие чашки перед ним и собой. Шан продолжал есть, уткнувшись носом в коробку. Поймав выбившиеся золотые локоны, я убрал их с его лица.

Если бы кто-нибудь из сослуживцев так же грязно ел передо мной, я бы не стерпел. Удивительно, что мне было настолько приятно смотреть, как он ест, что я готов простить всё.

– Не облизывай.

Но, казалось, Шан ничего не слышал. Только когда в коробке ничего не осталось, он откинулся на спинку стула словно младенец после кормления. Я пододвинул ему чашку чая. Он с облегчением вздохнул и расслабился.

Казалось, парень забыл обо всём на свете – и о боли, и о страданиях. Вспомнились слова женщины о том, что сладкое - это лучшее лекарство для детей. «Нет ни детей, ни взрослых в нашей стране, которые бы не любили сладкое».

– Похоже, ты всё-таки русский.

Шан посмотрел на меня, не понимая, о чём я говорю. А потом, отпив чай, вдруг поморщился, словно ему было больно. Я почти одновременно вспомнил и о том, что русские, любящие сладкое, часто страдают от кариеса, и о гнилых зубах тётки, что продала мне халву.

– Тебе надо показаться зубному.

Шан уставился на меня, не понимая, о чём я говорю.

– Будет немного больно.

Я усмехнулся. Опять придётся тратить деньги, но я не мог не улыбнуться, представив, как этот сорванец будет плакать.

Даже не понимая, в чём дело, Шан ослепительно улыбнулся мне в ответ.

Когда я привёл Шана к дантисту из Восточной Германии, мальчишка беспокойно забегал глазами. Сдерживая смех, я сказал, что всё будет хорошо, но ребёнок стал жалобно звать меня. Хоть он и видел стоматологическое кресло впервые в жизни, но, судя по тому, как испугался, можно было сказать, что боязнь зубного врача являлась природным инстинктом любого ребёнка.

Когда я вышел и сел, чтобы подождать, изнутри донеслись душераздирающие крики, словно в учебке мучали новобранца.

Даже если бы это была дедовщина, я бы ворвался туда, решив, что там кого-то убивают. Мне казалось, что даже когда ломал руку, не кричал так сильно. Я просто бился в истерике и хныкал.

Усмехнувшись, я вытащил сигарету. Ради того, чтобы найти стоматолога из Восточной Германии с опытом работы с детьми, пришлось потратить кучу денег, а этот сопляк, судя по всему, даже не понимал, сколько стоило его время.

Сколько же денег за этот месяц ушло на этого пацана? Скажу честно, даже став офицером, я не всегда получал жалованье полностью. Если сложить все эти талоны на еду и другие пособия, которыми заменялась зарплата, или задержки выплат, выходило, что я получал нормальную зарплату не более двух лет.

Всё, что я накопил, ушло на больничные расходы этого парня, учебники и стоматолога. Теперь я понимал смысл фразы: «дети высасывают много денег».

Зачем я вообще с ним вожусь?

Я задавал себе этот вопрос, но ответа не находил. Я зашёл слишком далеко, чтобы просто сказать, что я - отец народа. Скажу откровенно: я не государство и не представитель народа, поэтому мои заявления о «проявлении народолюбия» были не более чем нелепостью.

Более того, у него вроде как жива мама, которая хоть и пьёт, но всё равно является матерью. Ему повезло больше, чем мне. Может быть, и этот депутат, его "отец" тоже ещё жив.

И всё равно трачу свои деньги и время на этого ребёнка именно я. Как ни посмотри, это бесполезные траты, от которых мне не было никакой выгоды.

Когда я курил и размышлял о том, как я, суровый инструктор «Чёрт», дошёл до этого, крики прекратились.

Я уже собрался встать, подумав, что всё закончилось, но тут дверь открылась, и врач взволнованно позвал меня внутрь. Из-за немецкого акцента я не всё разобрал, но понял, что нужно поспешить.

Я бросил сигарету и побежал внутрь. Там в кресле лежал Шан с кровью на губах.

– Шан! – закричал я от испуга.

Шан открыл голубые глаза и посмотрел на меня с негодованием. Он промычал: «У-у-у». Врач жестами, немецким и русским языком объяснил мне:

– Он постоянно двигается.

Иными словами, он просил подержать ребёнка. Я с досадой взглянул на Шана. Но в его глазах читалась явная дерзость. Когда я увидел, как он с непривычной для него укоризной смотрит на меня снизу вверх, у меня сам собой вырвался возглас: «Вот те раз!»

– Мне уйти?

Знает ли он, что я привёл его к врачу, приём у которого стоит пять долларов в час? Я был готов влепить ему затрещину, но передумал.

Шантаж сработал на удивление хорошо.

Шан тут же прижался к креслу и послушно открыл рот.

Врач был так удивлён, что несколько раз переводил взгляд с меня на Шана. Когда я попытался отойти, Шан схватил меня за руку. Он схватил меня своей ладонью и жалобно посмотрел. Я рассмеялся.

Его голубые глаза умоляли меня.

– Остаться? - будто бы не понимая, спросил я, на что Шан яростно закивал головой.

– Тогда веди себя хорошо.

Шан энергично закивал, так что его волосы заметались в разные стороны. Я дал врачу знак. Дантист неуверенно взял в руки серебристый инструмент.

Когда включилась машинка, Шан ещё крепче схватил меня за руку. Из-за этого парня я был готов на что угодно.

Я усмехнулся,ивес на моей руке был мне не так уж и противен.

Так я и стоял, держа его за руку, пока не закончилось лечение.

– Он на удивление хорошо держался.

Когда я закончил, Олег посмотрел на меня с жалким выражением лица:

– Хвастаешься?

Я всего лишь ответил на вопрос, чем занимался в выходные. Выслушав все эти неинтересные истории Олега и Бориса о женщинах, просто решил упомянуть о том, как Шан перенёс визит к стоматологу.

Прежде чем я успел что-то ответить, в разговор влез Борис:

– Разве из него не получится хороший спецназовец? И ножевое ранение пережил, и визит к стоматологу.

От этих слов я нахмурился:

– Зачем ему быть военным?!

Фраза прозвучала как непроизвольное проявление моих истинных чувств. Олег и Борис посмотрели на меня с ещё большей укоризной.

– Какой неудачник, – плюнул Борис.

– Это даже не твой ребёнок.

Без сомнения, их слова меня задели. Они были правы, особенно Олег. Я и сам думал – не слишком ли я привязался к чужому ребёнку?..

– Эй, опомнись. Все судачат о том, что инструктор Чёрт завёл ребёнка. Ходят слухи, будто ты загулял, а женщина родила и оставила мелкого на тебя, и именно поэтому ты переехал из казармы. Представляешь, если вдруг заявят: «Товарищ Иванов, а проверьте-ка его? – сымитировал Олег голос капитана.

Он сделал это так хорошо, что Борис с поддакиванием отступил.

– Что я сделал не так?

Произнеся это с вызовом, на самом деле я беспокоился. Не знаю, кто распускал слухи, но если меня заставят жить в казарме из-за этого, будет много проблем. Я встал.

– Пойду проведаю ребят.

Я подумал, что надо бы поднять им боевой дух, если у них есть время и силы говорить глупости.

– Эй, ты куда?! – крикнул мне вслед Олег, но я не ответил.

Как только я вышел из КПП, в ушах тут же засвистел ветер. Учебный центр, где раньше был артиллерийский дивизион, находился на возвышенности, и в это время года становилось так ветрено, что с трудом верилось в то, что до города был всего час езды.

Похоже, что у ребят действительно не хватало боевого духа, поскольку сегодня не было тренировок. Пока я шёл по пустынному плацу к казарме, мне отдали честь только двое. Да и те, увидев меня, в ужасе приложили руку к козырьку, а затем сразу же потянулись к рации. Я одарил их ободряющей ухмылкой. Они неловко опустили руки.

– Тяжело служить?

Крепкие парни вздрогнули и тут же ответили:

– Никак нет!

– Повторите это 30 раз!

Они переглянулись и начали скандировать: «Никак нет!».

Теперь какое-то время им будет не до рации...

Я решил устроить внезапную проверку и ускорил шаг. А дойдя до казармы, разозлился, увидев, что перед ней нет охраны.

У нас точно проблемы с дисциплиной...

Я рывком распахнул дверь с криком:

– Какого чёрта!..

Я увидел расплывчатые силуэты людей. Внутри казармы толпились полуголые парни без формы. На полу лежал Михаил, новобранец, которого приняли два дня назад. Те, кто заметил холодный воздух снаружи и понял, что что-то не так, обернулись и застыли, увидев меня. Перед моими глазами мелькнули их бледные ягодицы.

– Вы что, с ума посходили?! – тихо прорычал я.

Дедовщина дедовщиной, я мог простить лёгкие шлепки по щеке перед сном, но это было уже слишком. Во время моей службы тоже были извращенцы, которые заставляли новобранцев раздеваться до трусов и исполнять «танец лебедя», а сами мастурбировали. Но чтобы так – это уже перебор. Я закричал:

– Немедленно выйти!

Я кричал на тех, кто пытался быстренько надеть форму.

– ВЫЙТИ!!!

Они неуклюже вышли наружу, будучи совершенно голыми. Солдаты выстроились в шеренгу у входа, куда проникал солнечный свет, и это было ужасающее зрелище. Но вместе с ними стоял кто-то ещё. Человек выглядел растерянным, и было видно, что это гражданский.

– Это кто такой?

– Товарищ инструктор, это…

Ильич вышел и попытался что-то объяснить. Он был старшим по званию сержантом. Но в его путаных отговорках, мол, это работник с местной лесопилки и всё такое, не было объяснения тому, почему этот самый работник оказался в казарме новобранцев. Я стоял и рассматривал пожилого мужчину в штатском в самом конце ряда. Он отчаянно мигал Ильичу, мол «скажи же что-нибудь». Михаил же даже не мог поднять на меня глаза.

– Проституцией занимаемся?

Ильич, который до этого тараторил, замолчал. Я ухмыльнулся:

– Сколько взяли?

Ильич искоса посмотрел на меня. Похоже, не знал, говорить или отрицать всё до конца.

– Говори, сколько взяли? – ухмыляясь, повторил я.

Пока Ильич молчал, один из солдат выпалил:

– Двадцать долларов…

Как только он это сказал, другие солдаты тут же закрыли ему рот и посмотрели на меня. В ответ я ободряюще улыбнулся. Моя улыбка настолько успокоила их, что они начали рассказывать всё подряд.

– К нам иногда приходят рабочие с лесопилки.

– Сержант берёт себе пять долларов.

Я улыбнулся и протянул руку.

– Мы думали, Вы не станете участвовать…

Они полезли в карманы и протянули мне помятые десятидолларовые купюры.

Как только я взял деньги, солдаты натянули штаны. Михаил был совершенно разбит. Остальные даже не обратили на него внимания. Сержант Ильич, который тоже расслабился, вставил слово:

– Просто срочно нужны были деньги.

– Ах, ну да, – ответил я, повернувшись к нему.

Он вздрогнул, столкнувшись со мной взглядом, и отступил назад. Я потряс купюрами и мягко улыбнулся.

– Так вот почему ты его продал?

– !..

Ильич что-то понял и попытался сбежать, но я был быстрее. Я ударил его рукояткой пистолета по лицу. Сержант упал на землю.

– И ты продал его по такой причине, ублюдок?

В обычных частях, укомплектованных призывниками, ходили мрачные слухи, что старослужащие, недополучая продовольствия, продавали новобранцев в качестве «мальчиков по вызову», чтобы набить себе карманы. Но мы служили не в обычной части. Бывали задержки с зарплатами, но с продовольствием - никогда. Мы не голодали. Тогда какого чёрта эта мразь продавала новобранца постороннему, как проститутку?

Меня охватил леденящий холод. До чего же мы опустились? Великая армия давно канула в лету, но мы всё ещё были спецназом. Ильич нёс какую-то чушь: что у его дочери незапланированная беременность и нужны были деньги, и вообще, не он всё это начал…

Нет. Пусть даже страна нищает, но чтобы в моей части занимались таким… Это уже совсем другое. Я холодно усмехнулся и снял с предохранителя свой пистолет. Ребята, стоявшие в одних штанах с голыми торсами, побледнели. Ильич сник и отступил назад.

– На колени!..

– Товарищ инструктор!.. Я-я...

Он продолжал твердить, что это был единственный раз, и умолял меня пощадить его, но никакие слова не могли оправдать этого. Я приказал стоявшим рядом рядовым схватить мерзавца. Эти ублюдки были такими же гнилыми. Как и говорил Ильич, он не мог провернуть такое один.

Но если бы сержант, самый старший по званию в казарме, этого не позволил, подобного бы не произошло. Виновником точно был он.

– Поставить его на колени!

Ильич издал хриплый звук. Солдаты, которые, казалось, колебались, исполнили мой приказ ещё до того, как я поднял дуло Макарова.

– Ты знаешь, что, в соответствии с мерами по борьбе с коррупцией, на месте происшествия возможна немедленная казнь, сержант?

– …

Ильич дрожал. Хотя указ о внесудебной казни и был издан, ни один офицер до сих пор не делал этого. Коррупция – это дело рук не одного человека. Добровольно наживать себе врагов в лице целой группы людей решался далеко не каждый.

Я делал это не из чувства справедливости. Просто не мог смириться с тем, что спецназ опустился до такого уровня.

– Эта сука выставила всех в нашем подразделении шлюхами для рабочих с лесопилки.

Я тихо вздохнул.

– Будь то новобранец или старший по званию, в глазах остальных мы одинаковы.

Я направил дуло пистолета прямо в голову Ильича.

– Ублюдок, – пробормотал я и выкрикнул слова, которые всегда произносил во время тренировок:

– Спецназ – это?..

Выстроившиеся старшие сержанты тихонько ответили:

– Самый сильный отряд...

«Громче», – я топнул ногой, обутой в военный ботинок, как всегда делал, когда мы выкрикивали эти слова. Солдаты крикнули громче:

– Самый сильный отряд!

Я продолжил:

– Американские ублюдки - это?..

– Лёгкая закуска!

– Зелёные береты - это?..

– Ничтожества!

– Самый сильный отряд - это?..

– Мы!!!

Голоса становились всё громче, и когда скандирование достигло апогея, я ещё раз топнул ногой:

– И этот ублюдок - предатель!

Конечно, это не могло быть виной только Ильича. Все, должно быть, присоединились к нему. Я знал это. Осознавал. Однако для всего подразделения было важнее сделать одного виновным и предотвратить повторение подобных инцидентов.

Мы отличались от обычных солдат. Мы были специальным подразделением, принадлежащим Министерству внутренних дел. Независимо от того, выплачивалась ли нам зарплата или не было пайков в течение нескольких месяцев, наша работа не менялась. Мы должны были рисковать своими жизнями и доверять друг другу.

Я приставил ствол к его лбу.

– Убить!

Я не знаю, кто первым это сказал, но как только один начал, все последовали его примеру.

– Нам приказал сержант! - закричал один из старших, словно исповедуясь.

– Сержант сказал, чтобы мы брали деньги! - прокричал другой старший.

Ильич задрожал. Гражданский мужчина, работник лесопилки, выглядел так, будто сейчас обмочится от того, что перед ним появился пистолет. Я собирался нажать на курок.

Сзади послышался знакомый голос:

– Иван!

Это был Олег. Он бежал, что-то крича и задыхаясь. Солдаты из КПП бежали за ним.

Я не видел, кто хватал меня за руку и пытался остановить. Но одну фразу услышал отчётливо: офицера, применившего внесудебную казнь, тут же переведут в другую часть. А если отправят на передовую, о ежедневных поездках домой можно будет забыть.

Я вспомнил лицо Шана, и поэтому не нажал на курок, а лишь вздохнул глубоко.

Этого ублюдка следовало убить. Казнить одного, а старших заслать в карцер. В противном случае их невозможно было бы использовать.

Именно тогда Олег схватил меня за руку.

– Ты забыл свой долг передо мной?!

Я вздрогнул. Я снова вспомнил лицо Шана. Я задолжал Олегу за то, что он помог спасти мальчишку в тот день. Желание избавиться от этой мрази боролось со страхом не увидеть Шана. Заметив моё замешательство, Олег предложил альтернативу:

– Просто отправим сержанта на губу*, ладно?

*Губа (жаргон) – гауптвахта — специальное здание с помещениями для содержания арестованных военнослужащих вооружённых сил.

Я снова вспомнил слова о переводе в случае немедленного исполнения приговора и опустил пистолет.

– …

Когда я убрал дуло от головы Ильича, тот обмяк, его лицо сделалось белым как мел. Вероятно, боясь, что я передумаю, Олег подозвал солдат из КПП, чтобы те вывели его.

Я направил пистолет на строй солдат.

– Все, кто находится здесь, будут отправлены в карцер.

А потом пнул Михаила, стоявшего в конце строя:

– Гнилой кусок дерьма. Пока ты солдат, твоё тело - собственность государства. Думаешь с ним можно творить всё, что вздумается? Отправляешься на перевоспитание!

Михаил издал звук, похожий на вздох облегчения.

Стоявший на коленях в конце линии работник с побелевшим лицом умолял меня. Я проигнорировал его чушь о детях и о том, что это был его первый раз, и посмотрел на его пухлую плоть, выставленную на солнце.

Он оскорбил солдат. Я хотел убить его на месте, но с гражданскими нужно было действовать по закону. Вмешался Олег и прошептал мне:

– Просто отошли его. У тебя есть право распоряжаться солдатами, но если ты предъявишь обвинение гражданскому в военном суде, начнутся большие проблемы. Я позабочусь о том, чтобы такого больше не повторилось.

Я был слишком взбешён, чтобы справиться с этим должным образом. Возможно, Олег справится с этим лучше. Я кивнул и отступил.

Что для меня значил Шан?

Я вернулся в караульное помещение и посмотрел на свою руку, которая не смогла нажать на курок. Раньше я бы немедленно казнил этого отброса. Я бы вызвал того гражданского, которого видел раньше, а также всех рабочих поблизости. Если бы меня перевели, я начал бы службу где угодно.

Но не долг перед Олегом заставил меня бездействовать. Это была привязанность к тому ребёнку. С опозданием я понял, что Шан занял слишком много места в моём сердце.

Нарушение принципов ради кого-то было чем-то совершенно новым. Для меня всегда были важны только государство, армия, подразделение. Даже сейчас…

Но стоило вспомнить лицо этого мальчишки, его голубые глаза, смотрящие на меня из-под светлых волос, как моя рука застыла, не дотянувшись до спускового крючка.

«Я - ничто…» - звучал в моей голове его хрупкий голос.

Я обещал быть рядом. В груди сдавило. Возможно, подобное чувствовали те, у кого была семья. Чувство, будто тебя сковывают цепью, но ты ничего не можешь с этим поделать.

В этот момент вошёл Олег и закрыл за собой дверь.

– Ну что? - спросил я, глядя на него. Он избегал моего взгляда и протянул руки к печке.

– Гражданского отпустили. Я завтра туда наведаюсь.

– …

Гордость подразделения растоптали, и это было наибольшим из последствий? Я замолчал, обуреваемый противоречивыми чувствами. Олег посмотрел на меня и тихо пробормотал:

– Не кипятись. Нельзя заставлять служить, когда голодаешь.

– В нашем подразделении никто не голодает.

Олег пожал плечами, как те западные парни.

– Это да. Но пайки урезали. У сержанта четверо детей. Нельзя требовать от него такой же безоговорочной преданности, как от тебя, у которого никого нет.

Нет, даже моя преданность народу сейчас пошатнулась. Но я никогда не опускался до такой гнили.

– Тогда пусть увольняются и идут работать на чёрный рынок. Разве можно доверить такому спину в тылу врага?

Я вскочил на ноги, но Олег попытался меня образумить.

– Дело не в этом…

Он принялся меня уговаривать.

– Это свежий случай, только этот новобранец такой. Ты же знаешь, Михаил парень хрупкий. Старшие, похоже, несколько раз на него наехали, а сержант, узнав об этом, решил нажиться. Давай не будем говорить про деньги, а обвиним сержанта в том, что он допустил сексуальное насилие. Иначе Михаил вообще не сможет служить дальше…

Олег не просил закрыть глаза на всё, а лишь умолял ограничиться этим. Если сообщить о взятке, в которой замешан гражданский, то всему подразделению не поздоровится. Он был сыном народа. Меня вырастил детский дом Советского Союза. Мой путь в армию был предрешён. Я сочувствовал тем, кто жаловался, но саму мысль о жизни вне армии я никогда не допускал.

До встречи с Шаном...

При воспоминании о его голубых глазах в душе наступило некоторое умиротворение. Олег, заметив перемену в моём настроении, начал уговаривать меня вместе с Борисом, вошедшим чуть позже. Они предлагали возложить всю вину на сержанта, а виновных отправить в карцер.

Карцер находился в ведении инструкторов, которые смогли бы перевоспитать этих подонков. Если отправлять всех в тюрьму, придётся обращаться в военный суд, что усложнит дело, так как наше подразделение относится к Министерству внутренних дел. В итоге подразделение могут расформировать. Они старались избежать огласки.

Раньше я бы и слушать не стал, но перспектива перевода не давала мне покоя.

В конце концов, я вздохнул и встал.

– Ладно, пусть провинившихся солдат переведут на весь срок службы.

Борис сглотнул.

– А когда это будет? На перевод в другое подразделение может потребоваться полтора года!

– Это намного лучше, чем увольнение, которое принесёт за собой позор.

Олег тут же радостно захлопал в ладоши, соглашаясь. Борис тоже поворчал немного, но вскоре поддержал это решение. Я переоделся и вышел, а Олег последовал за мной и прошептал:

– Ты как-то изменился...

И ткнул меня пальцем в плечо.

– Ты не тот старый, бессердечный инструктор Чёрт. Твои мышцы по-прежнему крепкие, но в тебе появилась какая-то мягкость.

Я и сам знал. Это беспокоило и меня.

– Да пошёл ты, засранец.

Я покинул расположение части.

Перед тем как войти в свой подъезд, я поднял голову и посмотрел на верхний этаж, где находилась моя квартира. Среди редких огоньков в окнах я сразу же выделил тот, что был в комнате у Шана. Он казался таким тёплым.

Но как бы то ни было, неизбежно наступало время расставания.

И надо же было этому случиться именно в тот день, когда на рынке Лужники впервые за несколько месяцев состоялась огромная распродажа мяса.

Когда я заглянул туда после работы, там ещё оставались увесистые куски. Воодушевленный мыслью приготовить рагу, я с радостью купил мяса и, вернувшись, постучал в дверь к соседке, но ответа не последовало.

Я подумал, что она, как всегда напилась и теперь валялась где-то. Но даже в этом случае Шан обычно хоть тихонько да отвечал, но в этот раз в квартире не было ни звука. Я решил, что он придёт, когда я буду готовить.

Я возился с рагу, когда в комнате зазвонил телефон. Я вспомнил прошлый звонок от Олега. Может, на этот раз Борис? Я усмехнулся, думая, что они, похоже, не сдадутся.

И тут звонок оборвался.

Я включил радио. Должна была начаться передача «Красная площадь», но вместо привычного голоса диктора я услышал лишь тихую классическую музыку. Ни звуков истребителей, ни фоновой музыки «Кони привередливые».

Я знал эту классическую музыку с детства.

Это была «Моя Родина» Сметаны*.

*«Моя родина» (чеш. Má vlast) ― шесть симфонических поэм, написанных чешским композитором Бедржихом Сметаной в 1874―1879 годах.

Снова зазвонил телефон. Прозвучало 5 гудков, а потом вновь наступило молчание. Прежде чем звонки раздались в третий раз, я вошёл в комнату и плотно закрыл дверь. Это был звонок не от Бориса и не от Олега.

– Мысленников слушает.

Представившись в ответ на третий звонок, я услышал сухой голос, который, не назвав себя, спросил:

– Радио включено?

Этого было достаточно. Я представил себе лицо крепкого мужчины с квадратной челюстью. Это был Куренов, вышестоящий офицер, с которым мы договорились связываться только в экстренных случаях.

Прерывание регулярного вещания и трансляция «Моей Родины» означали лишь чрезвычайную ситуацию. Я напрягся. Куренов сухим тоном сообщил:

– Подорвали дом офицеров. Жилой.

Теракты в Чечне были обычным делом. Совсем недавно взорвали дом для офицеров в Дагестане. Однако одного этого было недостаточно, чтобы человек позвонил мне.

– Это случилось в Москве.

– …

Я приоткрыл дверь. Из радио доносилась музыка. Судя по тому, что диктор ещё не объявил об этом, Правительство готовилось к сообщению. Похоже, человек, пришедший к власти после Ельцина, определённо был выходцем из бывшего Советского Союза.

Я затаил дыхание. Через мгновение Куренов проинформировал:

– Официальное заявление будет в 6 вечера. Приказываю прибыть к пяти часам для получения ордена за заслуги. Завтракать будете уже в Дагестане.

Это означало, что грядёт война или нечто подобное. Мне велели подготовиться и уладить все дела так, чтобы можно было умереть уже завтра днём.

Основной задачей моего подразделения было тайное проникновение. Чтобы заранее проникнуть в Дагестан до объявления войны, нужно было выдвигаться немедленно.

– Понял.

Разговор закончился. Я опустил трубку, и меня охватило какое-то непонятное волнение. Во время Первой чеченской я служил на промежуточной линии снабжения. Быстрое продвижение по службе для моего возраста было обусловлено тем, что на передовой погибло слишком много офицеров и образовалась нехватка кадров. Если начнётся новая война, то, возможно, теперь уже я освобожу для кого-то место.

До пяти часов оставалось меньше часа. Я начал собирать вещи. Обычно холостому офицеру требуется не больше десяти минут, чтобы собраться на фронт. Но и спустя десять минут в комнате оставались вещи Шана.

Не то чтобы я никогда не думал, что может начаться Вторая чеченская. Ещё в прошлом году, когда Басаев оккупировал Дагестан, мы в части бурно обсуждали это. Тогда я говорил, что мне не нужно и двенадцати часов, я смог собраться всего за час.

Но теперь в моей жизни появился Шан.

Шан, которому сейчас я ничего не смогу сказать.

Я уже собирался выйти, но вдруг остановился. Затем, взяв в руки пакет с мясом и учебное пособие, которые лежали на кухне, я вышел в коридор. Я постучал в дверь к соседке, но никто не открыл. Я прислонился ухом к двери, и теперь уже наверняка понял, что женщины нет дома. Абсолютная тишина.

Постояв немного у соседней квартиры, я спустился вниз. Постучал в дверь комендантской, и старушка Перруца открыла глаза. Я распахнул окно и протянул ей пакет с мясом.

– Я уезжаю в командировку.

Старушка удивилась, увидев столь редкий в наше время продукт. Она не понимала, что происходит.

– Пожалуйста, покормите этим Шана.

– Конечно…

Старушка Перруца выглядела озадаченной.

– И это тоже отдайте.

Я протянул ей учебное пособие, и она молча взяла его. Казалось, у неё было много вопросов, но она, как человек, проживший в Советском Союзе достаточно времени, не стала спрашивать, куда я еду.

– Возвращайся целым и невредимым.

Это всё. Возможно, она заподозрила о моей настоящей личности ещё тогда, когда я сказал, что являюсь госслужащим.

Повернувшись, я услышал, как старушка крикнула мне вслед.

– Что-нибудь передать?

Видимо, хотела отплатить мне добром за редкий подарок. Я немного поколебался. Я не мог сказать, что вернусь, и не мог сказать, куда я еду.

Я мог сказать только одно.

– Скажите ему, что я сдержу обещание.

Между нами было много обещаний, но неизвестно, какие из них теперь я смог бы сдержать. Но если выживу и вернусь, я хотел бы быть рядом с ним.

Старушка ответила, что передаст, и закрыла окно. Я поспешно выбежал с вещами. На улице меня в служебной машине ждал Олег. Я погрузил вещи внутрь и сам сел в автомобиль.

Только после нашего отъезда музыка на радио прервалась, и начались новости. Сообщалось о трагическом событии: в столице в результате чеченского теракта были разрушены офицерский жилой комплекс и торговый центр.

Под звуки экстренного обращения государственного телерадиовещания, призывавшего к решительным действиям, я покидал город.

В ту зиму я находился в разрушенном Грозном.

Я не сдержал обещание. И даже не мог узнать, благополучно ли Шан поступил в третий класс. Время от времени мне хотелось написать ему письмо, но в воюющей части отправка писем в тыл считалась предательством.

Все были на взводе из-за непрекращающихся боевых действий. Даже в армии, если у солдата в жилах текла хоть капля чеченской крови, сослуживцы избивали его, стоило офицерам отвернуться.

Я вернусь, и мы увидимся...

Я успокаивал себя. Нужно было всего лишь немного потерпеть.

Но «немного» так и не наступило.

Весной следующего года, в феврале, после окончания войны, меня отдали под военный трибунал. Я обвинялся в растрате при свергнутом Баранникове.

Любые слова были бы восприняты как оправдания. Попав в тюрьму, я забыл о Шане. Забыл обо всём, что составляло Ивана Мысленникова. И даже о том, насколько ценно было помнить что-либо.

Выйдя из тюрьмы через три года, я не нашёл на прежнем месте ничего. Квартиры были снесены в рамках программы по решению острой жилищной проблемы в Москве и перестроены в коммерческое здание. Весь район превратился в огромный торговый комплекс, где жилых домов уже было и не сыскать.

Я хотел спросить, что стало с прежними жильцами, но мой жалкий вид выдавал во мне бродягу. Я едва успел убежать от охранников, как только вошёл в торговый центр. Тяжело было убегать, волоча ногу, но я как-то справился.

Когда я жил подаянием, меня несколько раз чуть не арестовали полицейские. Забавно, но деньги, которые я зарабатывал таким образом, помогали мне откупиться от них. Позже я дал им взятку, чтобы получить доступ к полицейским архивам. Но даже старушку Перуццу найти не удалось.

В качестве последней надежды я ежедневно спал в государственной библиотеке, просматривая старые газеты, и, наконец, нашёл статью о том, как полиция разогнала несколько семей, которые протестовали против сноса этого дома и отказывались покидать его.

Когда я увидел статью о том, что один ребёнок случайно был убит полицейским, я прочитал её вслух два или три раза, как будто не умел читать. Речь шла о неизвестном мальчике примерно 8-10 лет, которого, как неопознанного, отправили в крематорий.

Слово «неопознанный» огромными буквами стояло у меня перед глазами. Да. Шан и я изначально не были семьёй. Если бы умер я, его ждал бы такой же конец. Глаза жгло, но слёзы не текли. Я вышел из библиотеки и бесцельно куда-то побрёл, не понимая, зачем вообще выжил.

Я шёл, не выбирая никакого направления.

А дальше мои воспоминания резко обрывались...

Конфеты и сахарная пудра (1)

Когда я распахнул веки, передо мной не было ни пепельных, ни голубых глаз, а только немыслимо белые простыни. Они были настолько чистыми, что казались нереальными. Сколько прошло времени с тех пор, как я в последний раз слышал хруст свежевыстиранного и высушенного на солнце хлопка? Шуршание ткани всегда напоминало мне шелест крыльев таракана, но звук чистых простыней слышался чужим.

Лишь мгновение спустя пришло осознание, что это незнакомое шуршание исходило от белья с кровати, на которой я лежал.

– Вы проснулись, учитель?

Я тут же обернулся, и, увидев светлые волосы, рассыпавшиеся по лбу, невольно затаил дыхание. На меня пристально смотрели голубые глаза. И эти глаза и лицо были так похожи на того ребёнка.

Я вспомнил, как когда-то сидел рядом с Шаном на больничной койке. Изменилось только наше положение.

В голове кружилось бесчисленное множество вопросов. Мне столько всего хотелось сказать, а, вернее, спросить. Спросить, правда ли это Шан, и как он вообще выжил... Но какое-то чувство сдавило мне горло, словно, если я заговорю, то заклинание разрушится.

– Глаза…

Шан моргнул, услышав едва различимые слова. Его глаза были такими же голубыми, как и в детстве. Но мне помнился пепельный цвет, который я увидел прошлой ночью. Я облизал пересохшие губы.

– Шан… Это правда ты?

Прежде чем успел спросить, правда ли это, Шан улыбнулся. Это была та же улыбка, что и прошлой ночью. Вчера она показалась мне высокомерной улыбкой миллионера, но теперь выглядела просто яркой.

– Это я, учитель.

Нет, этого не может быть...

Такого просто не может случиться...

– Ты, ты….

Пока я запинался, Шан, или вернее, уже взрослый Шан, подошёл и сел передо мной.

– Неужели Вы и язык повредили? Нет, вчера ведь нормально разговаривали, - пробормотал Шан, склонив голову.

Когда он произнёс слово «вчера», я вдруг почувствовал, что всё это реально. Разрозненные обрывки воспоминаний мгновенно соединились. Да, прошлой ночью я был в клубе в Одессе, потом подрался со Спаатсом, сбежал во время сделки, а после сел на корабль олигарха.

Но здесь был Шан. По какой-то причине именно его голубые глаза мгновенно заставили замолчать мой колеблющийся разум. Шан смотрел на меня ровно так же, как и 10 лет назад. Тот маленький мальчик вновь был передо мной.

Я невольно протянул руку к голубым глазам, и он прижался лицом к моей ладони. Тёплое, покалывающее ощущение щекотало пальцы. У него было юное лицо, но он стал мужчиной. Едва уловимое ощущение щетины под рукой заставило меня усмехнуться.

Неужели Шан действительно жив?

Кроме того, он вырос и находится прямо передо мной?

Я попытался дотронуться до него, но он перехватил мою ладонь и сжал её. Забавно, но в этот момент я немного поверил в реальность происходящего. Тот маленький, потрёпанный, светловолосый мальчик, который всегда таскался за мной, действительно стал мужчиной.

Шан был жив. Он прижимался лицом к моей руке, как котёнок. Его нос и щека касались углубления в ладони. Его кожа ощущалась тёплой и гладкой. Когда я прикоснулся к этому невероятному существу, тонкие светлые пряди скользнули сквозь мои пальцы. Это ускользающее, словно песок, ощущение казалось сном. Если бы Шан не тёрся светлыми волосами о мою руку, как в детстве, я бы подумал, что мне это снится... Что всё произошедшее прошлой ночью было ложью, и что я всё ещё привязан к стулу, схваченный Крюфом.

В наркотическом дурмане обманутыми оказывались не только мои глаза, но и, порой, осязание. Я ощущал прикосновения к тому, чего не касался, и живо чувствовал тепло человеческого тела. Живя под воздействием наркотиков, я не особо хотел знать, что было реальностью, а что - сном. Нет, возможно, я, наоборот, искал этот сладкий, как сахар, сон и поэтому бродил в поисках наркотиков.

Но в этот самый момент я хотел знать, что это не сон, а реальность. И в тот миг, когда Шан позвал меня, поглаживая свои светлые волосы и вздыхая: «Иван, ах, учитель», я понял, что это реально.

Глаза, руки и слух могут быть обмануты, но если было что-то одно, что не поддавалось обману, так это Шан.

Я никогда не представлял себе, что этот ребёнок выживет, вырастет и встретится со мной.

В любом сне Шан всегда был маленьким. Я всегда возвращался в то время и видел ребёнка, лежащего на животе в тесной комнате. Я никогда не представлял себе его мужественный низкий голос, большие длинные руки и плечи шире моих. Я никогда не отличался богатым воображением, да и это было за пределами моих мечтаний.

Как только это осознание пришло, из моих глаз внезапно потекли солёные слёзы.

Впервые за 10 лет.

Слёзы, которых не было даже после того, как я прочитал новость о смерти ребёнка, внезапно хлынули. Я сгорбил плечи. Я пытался скрыть их, но это было бесполезно.

Слёзы не останавливались, а Шан не отпускал мою руку.

Я долго тосковал по тому ребёнку, но мне потребовалось всего 10 минут, чтобы понять, что тот мальчик исчез, а теперь передо мной находится мужчина. Что вернуло меня в чувства, так это гордость, которую я испытывал, когда меня называли «учителем».

Эта маленькая гордость, о которой я давно позабыл, с трудом разбудила меня.

Как долго ты будешь хвататься за взрослого мужика и плакать, спрашивая, как он выжил?

– Ладно, вставай…

Хоть и с трудом, но слова всё же вырвались наружу.

– Почему? – нахмурившись, спросил Шан. Увидев его растрёпанные волосы и жалкий вид, я невольно улыбнулся.

Это было то самое недовольное лицо, которое он обычно строил, когда я собирался уходить, а он не хотел, чтобы я оставлял его одного. Меня переполняли эмоции, и я провёл рукой по его волосам.

«Похоже, этот пацан - действительно олигарх» - мне с трудом вспомнились вчерашние мысли о нём. Точно, он и был тем самым олигархом. Его волосы ощущались такими шелковистыми, словно за ними ежедневно ухаживали, как это обычно бывает только у богатых.

Я хотел задать так много вопросов о том, как он выжил, как вырос, как оказался передо мной. Но прежде чем я успел открыть рот, Шан перебил меня.

– Учитель, Вы голодны?

Эти слова пробудили аппетит, о котором я давно забыл. Меня охватило чувство голода. Казалось, я не ел целую вечность. Я попытался вспомнить, но единственное, что съел со вчерашнего дня, это таблетки, наркотики и ещё раз таблетки. Шан нажал кнопку вызова, дверь открылась, и вошёл человек с подносом. Это был охранник, которого я видел вчера. Шан взял еду и сел рядом со мной.

Бефстроганов с большим количеством говядины был великолепен. Специфический запах специй, исходивший от тушёного мяса, смутно вернул мне давние воспоминания. Говорили, что запахи могут напоминать о прошлом. По крайней мере, так было и в самом деле. Нос дёргался, желудок дрожал, а воспоминания пробуждались.

Внезапно вспомнилось, как 10 лет назад я покупал мясо на рынке в Лужниках. Это был тот самый день, когда я покинул ту квартиру.

Я отдал его старушке Перруце, чтобы она дала тебе хоть немного, но поел ли ты тогда?

Шан, должно быть, почувствовал, что я смотрю на него, взял ложку, зачерпнул и протянул мне. Я собирался рассмеяться, что он обращается со мной, как с ребёнком, но он оказался быстрее. Запах говядины прямо перед моим носом был смертельнее любой пытки. Более того, тот факт, что он сам протягивал мне ложку, растопил моё желание сопротивляться.

Мой рот открылся сам собой, и в нём тут же оказалась ложка.

– Вам нравится, учитель?

Как только я попробовал, мой разум растаял. Проглотить мясо, которое попало в рот, было важнее, чем выхватить ложку. Зная или не зная о моём желании проглотить каждую каплю сока, Шан кормил меня в размеренном темпе, а в конце даже протянул салфетку.

Это была белая пушистая салфетка, мягкая, как пух. Она была настолько белой, мягкой и толстой, что превосходила даже те, что были в самом большом отеле в Одессе. Хоть это и было забавно, но она заставила меня снова осознать, насколько он богат.

Шан пристально смотрел на меня своими голубыми глазами, даже когда я вытирал рот. А потом, прежде чем я успел опомниться, он внезапно выпалил.

– Нам нужно вызвать стоматолога, учитель.

От слов Шана я сжал челюсти. Он, должно быть, увидел это, когда кормил меня. Мне было стыдно, что меня ругают за кариес. Но больше всего меня поразило то, как этот ухмыляющийся мужчина, говоривший такие вещи, понимал, насколько я и тот парень из прошлого изменились.

Я потерял дар речи.

Шан действительно стал взрослым. Он был достаточно богат, чтобы не ходить к врачу, а вызывать его на дом.

А я даже не помнил, когда в последний раз открывал рот и смотрел на себя в зеркало. У наркоманов и так плохие дёсны, не говоря уже о зубах. Алкоголик пойдёт в туалет и выведет алкоголь с мочой, а наркоман, даже если его сунуть в унитаз, не поймёт, что это унитаз. Он просто будет искать больше наркотиков.

В течение долгого времени, проведённого за употреблением, я убивал и время, и тело. От старого инструктора Чёрта и учителя Шана во мне ничего не осталось. Только сорокалетний калека-наркоман.

Воспоминания о тех временах, когда мне было трудно даже просто пережить день, наполнили меня знакомым холодком. Это был тот холод, который пробуждал меня к реальности, который заставлял меня искать наркотики, чтобы увидеть сладкие, как сахар, сны.

Но это была не грязная комната в мотеле, где я хранил наркотики под кроватью, и мне даже не хотелось вспоминать, как я коротал дни. Я ругал себя за то, что всё это время жил так беспечно.

Если бы я знал, что Шан жив, то так бы не поступил.

Я хотел бы сказать хоть что-то подобное, но теперь всё это казалось бесполезным.

Это было чувство, которое я не ожидал ощутить, увидев его таким взрослым, и мне стало ужасно стыдно.

– Помните, как водили меня к стоматологу из Восточной Германии?

– Конечно, помню…

Я был рад, что Шан вспомнил эту старую историю.

Воспоминание о том, как этот ребёнок извивался, было приятным. Я не мог не улыбнуться. Сколько тот врач брал за час? Я всё-таки довольно много потратил из своих сбережений, чтобы привести его.

– Ты так сильно дёргался, что врач попросил меня подержать тебя.

Когда я засмеялся, Шан сузил глаза и улыбнулся.

– Уверен, Иван тоже будет дёргаться в этот раз. Вам будет больно, учитывая, что Вы уже давно не посещали врача.

Я подумал, что в этом возрасте я не буду плакать, даже если пойду к стоматологу, но я действительно немного заволновался. Шан губами имитировал звук стоматологического аппарата, которым сверлят зубы, как это часто бывало в детстве.

«Этот парень…», - поморщившись, я всё же не сдержал смеха. Тогда он еще больше воодушевился и стал громче издавать звуки.

Я злился, но в то же время чувствовал себя спокойно, потому что в его озорстве всё ещё оставались черты того ребёнка.

Шан, который некоторое время смеялся, вдруг встал.

– Не могу ждать до порта. Я должен заставить их поднять вертолёт.

Рост Шана, стоявшего рядом с кроватью, мгновенно приблизился к потолку.

Я краем глаза попытался найти черты маленького Шана, но это было бесполезно. Тогда Шан был намного меньше ровесников, но сейчас он, казалось, был выше меня. За последние десять лет, судя по всему, всё, что он ел, повлияло на его рост. А я со своей хромотой, должно быть, уменьшился.

Слушая, как он, будучи уверенным молодым олигархом, командует, чтобы вызвали врача и подняли вертолёт, я изо всех сил пытался заполнить пробел между тем маленьким мальчиком, которого я знал, и тем крупным мужчиной, которым он являлся сейчас.

Однако никакое воображение не помогло мне преодолеть временную пропасть, и всё, что я получил, - это головную боль. Я даже не мог понять, как Шан стал таким. И, словно прочитав мои мысли, Шан, закончивший разговор по телефону, посмотрел на меня сверху вниз.

– Учитель… Вам интересно, как я жил всё это время?

Я энергично закивал головой.

Тогда Шан снова сел передо мной.

– Мой биологический отец был членом Совета Федерации.

Неужели? Я смутно помнил, как Олег упоминал об этом. Я кивнул, чтобы он продолжал. Речь Шана не была быстрой, но содержание было действительно лаконичным. Семейная история Шана и прошедшие 10 лет были сжаты в несколько слов.

– Десять лет назад его сын от первой законной жены умер в офицерской квартире в результате чеченского теракта. Он сказал, что искал меня, потому что ему нужен был наследник. Там меня обучили и передали бизнес.

Тон был более лаконичным, чем в газетной статье, поэтому эта история звучала так, будто принадлежала кому-то другому. Я не мог понять, считал ли Шан, пережив всё это, удачей или проклятьем.

Поэтому я не мог попросить его подробно рассказать о своём прошлом. Просить его заполнить пробелы было невозможно.

Я мог только предполагать о событиях 10-летней давности. Я тщательно обдумал это. Возможно, газетная статья, которую удалось найти тогда, была полной ерундой, или это был другой ребёнок того же возраста.

Да, в районе того дома такое вполне могло случиться. Я быстро смирился с мыслью. Если вдуматься - если вместе с Шаном погибла ещё и женщина, вряд ли они могли быть совсем безродными, без близких. К тому же, если это произошло тогда, когда взорвали дом офицеров… Не в тот ли самый день по радио передавали «Мою родину» Сметаны?

Помню, как меня призвали на войну, и я тогда постучал в дверь, но в соседней комнате никого не было. Я подумал, что странно, что их обоих нет, но отец похоже уже забрал с собой женщину и Шана.

Ах, значит, от того, что я оставил мясо старухе Перруце, всё равно не было никакой пользы. Оказывается, моя связь с Шаном закончилась в тот вечер, когда я покинул квартиру, ещё до того, как отправился на войну.

Воспоминания о том, что произошло десять лет назад, принесли мне облегчение.

Так вот как всё было. Я закивал головой, а потом понял, что Шан смотрит на меня. Казалось, он вот-вот спросит, как жил я.

В этот момент меня охватил страх.

Что мне сказать Шану, если он спросит меня?

Что я должен сказать, если он спросит меня, как я жил всё это время?..

Судя по тому, как люди Крюфа преследовали меня прошлой ночью, жил я явно не самой лучшей жизнью. Но если он спросит, как человек, работавший государственным служащим, оказался в таком положении, мне нечего будет ему сказать. Возможно он даже попросит объяснения, почему я лгал, скрывая то, что служил в спецназе.

Нет, это я смогу объяснить быстро. Шан вырос, поэтому поймёт. Но если он спросит меня, как человек, который был в спецназовском подразделении, оказался в таком положении, мне нечего будет ответить.

У меня перехватило дыхание и пересохло во рту, как только я подумал о том, что мне придётся рассказывать о том, как меня осудили и отправили в тюрьму.

– Я…

Я тоже хотел перехватить инициативу. Но, подумав о том, что произошло бы, если бы я не сел на корабль Шана прошлой ночью, я не мог выдавить ни слова из своего горла.

Шан всё ещё называл меня учителем, но, объективно говоря, мы были просто незнакомцами. Нет, я даже не знаю, применимо ли к нам ещё слово «мы». Шан просто накладывал на меня старые воспоминания.

Шан больше не был маленьким грязным ребёнком, которого мне нужно было спасать. С тех пор прошло много времени, чтобы называть нас «мы».

Шан был олигархом, плававшим по Чёрному морю на яхте, а я был нищим с кариесом.

Шану больше не нужен был я. Разговоры о прошлом казались ещё более грязными. По крайней мере, я не хотел обременять Шана или полагаться на него. Вернее, я не хотел, чтобы скорлупа моего «я» в воспоминаниях Шана осыпалась и померкла, если я начну полагаться на него. Поэтому я не мог сказать и не хотел говорить, как жил в течение этого времени. Ни за что.

Я просто хотел, чтобы он не спрашивал меня об этом.

Разве недостаточно того, что мы узнали, что живы, и что однажды спасли друг другу жизнь? Если бы Шан сказал мне то же самое в обратной ситуации, я бы не смог сказать: «Хорошо, этого достаточно». Возможно, я бы расспрашивал его.

Но я был трусом. И не был уверен, что смогу рассказать свою историю. Я изо всех сил пытался придумать способы увести разговор в другое русло, если Шан спросит. К счастью, Шан задал мне другой вопрос, вместо того чтобы спрашивать, как я жил.

– Учитель, если у вас сейчас нет работы, хотите работать со мной? Хотя бы телохранителем? - спросил Шан, и его голубые глаза сверкнули.

Я тихонько усмехнулся. Было смешно, что даже после того, как он вырос, его намерения были так очевидны. Это было точно так же, как когда в детстве он спрашивал меня, почему не может учиться у меня вместо того, чтобы ходить в школу.

Он спрашивал, словно это пришло ему в голову внезапно, но в глубине души он уже всё обдумал и выжидал удобного момента, чтобы задать этот вопрос.

Ах, это действительно Шан.

Однако я покачал головой.

В каком-то смысле это была ненужная гордость. Но воспоминания о Шане были дороги и для меня. Я давал и получал любовь от ребёнка, с которым у меня не было никакой связи, ничего не требуя взамен. Если и было что-то хорошее в моей жизни, то только это.

Было достаточно знать, что этот ребёнок выжил и вырос таким здоровым молодым человеком. Я не хотел, чтобы это воспринималось как работа, выполненная в ожидании награды.

– Спасибо, но нет.

Тогда Шан стал настаивать.

– Почему? Не хотите работать на меня? Так трудно найти надёжного человека.

Эти слова вызвали у меня смешок. С таким количеством вооружённых охранников ты собираешься держать рядом с собой хромого наркомана? Вот это настоящая благотворительность.

– Работать не буду, просто отвези меня до ближайшего порта. В таком состоянии мне будет тяжело работать на корабле.

Я подумал, что он поймёт.

Однако Шан не собирался отступать.

– Почему? Вчера же Вы здорово запрыгнули на корабль. К тому же говорили, что мне с Вами не будет скучно. Если бы на моём месте был другой человек, Вы бы сделали так, чтобы ему было весело, и работали бы на него, не так ли?

Я сам сказал эти слова:

– Со мной тебе не будет скучно.

Моё лицо вспыхнуло, когда вспомнил, что я сказал Шану. Что я имел в виду, говоря, что сделаю так, чтобы ему было весело? Эти слова вылетели совершенно случайно. Но Шан был прав.

Что бы произошло, если бы на месте Шана был другой молодой олигарх и сделал бы такое предложение? Я на мгновение представил себе это. В безвыходном положении я, возможно, решил бы, что не имеет значения, насколько у моего нового работодателя странный вкус. В тот момент я, возможно, сказал бы, что буду работать даже подсобным рабочим, лишь бы меня не отдали банде Крюфа.

Когда осознание это факта поразили меня, заставив замолчать, Шан воспользовался моментом и произнёс фразу, от которой было уже тяжело отмахнуться.

– Мне нужен Иван. Разве Иван не нуждается во мне?

– …

Я уставился на Шана.

Это были настолько очевидные слова, что мне нечего было сказать.

Разница между Шаном в детстве и сейчас заключалась в том, что он стал просить то, что хотел, до тех пор, пока не получал это. В отличие от прошлого, он больше не стеснялся и не ходил вокруг да около.

При виде его уверенного в себе вида мне вдруг пришло в голову, какие трудности ему пришлось перенести, чтобы стать таким. Я вспомнил, как все дрожали на корабле прошлой ночью.

Никто не знает, что творится в голове у олигарха. Если я действительно ему нужен, то что я не могу сделать для него? Ладно, я кивнул головой.

– Если ты так нуждаешься во мне… Что я могу сделать?

Шан вскрикнул, вскочил, широко раскрыл руки и бросился ко мне. Ни один русский не кричал бы так даже в день, когда ЦСКА стал чемпионом Европы. Издав вопль восторга, он помчался, как носорог.

Слава богу, я сидел на кровати. Я чуть не упал под его тяжёлым весом. Тяжесть, навалившаяся на меня, заставила меня ещё раз осознать, насколько он вырос.

Шан крепко обнял меня и прошептал радостным голосом:

– Будьте со мной.

«Будьте со мной, учитель»...

После этих слов я больше не мог сопротивляться. После долгой, мучительной борьбы я наконец сдался и сдержал обещание. У меня не оставалось ничего, кроме как обнять его в ответ и похлопать по спине. Чтобы найти маленького Шана, который прятался где-то внутри этой широкой спины.

Не прошло и часа, как Шан сообщил мне, что на вертолёте прибыли дантист и медсестра. Я невольно нахмурился. Как ни странно, в этот момент я увидел того самого Шана, которого знал, в этом большом олигархе. Шан, указывая на моё лицо, радостно захлопал в ладоши и засмеялся, как ребёнок.

Похоже, Шан полюбил стоматологию…

Что идти в стоматологию своими ногами, что когда она сама приезжает к тебе - одинаково мучительно. Единственным плюсом было то, что мне не приходилось испытывать то волнение, которое обычно возникает перед походом к врачу.

На роскошной яхте была отдельно оборудована медицинская комната, как в больнице. Шан с восторгом отвёл меня туда. Он был так рад, что мне даже перехотелось разглаживать нахмуренное лицо.

Тем не менее, врач, который перемещался на вертолёте, был хорош в своём деле. Единственной настоящей трудностью было введение анестезии. Я не мог видеть приближающуюся иглу и закрыл глаза. Как ни странно, хотя сам почти каждый день делал себе инъекции, я чувствовал страх, когда их делал кто-то другой. А уж если это касалось рта, то и подавно.

Невольно сильно зажмурившись, я почувствовал, как Шан взял меня за руку и начал повторять: «Тсс, всё в порядке», как я когда-то делал для него в детстве.

– Не больно.

Мне захотелось фыркнуть, потому что Шан обращался со мной, как с ребёнком, но, как ни странно, этот нелепый трюк помог. Я не помню, когда в последний раз кто-то держал меня за руку.

Благодаря развитию технологий, как только анестезия подействовала, я перестал чувствовать какую-либо боль.

Когда я слегка приоткрыл глаза, во рту у меня уже были всевозможные инструменты. С этого момента мне было всё равно, и я мог бы оттолкнуть руку Шана, если бы захотел. Но я этого не сделал. Мне казалось, что тепло его руки возвращает мне Шана из прошлого.

К счастью, дантист и медсестра, повидавшие всякое в своей жизни, не сказали ни слова ни о странном владельце круизного судна, ни обо мне, а говорили только о лечении. Они что-то говорили про какое-то покрытие из керамики, которое якобы лучше золота, и что тут, мол, нужно лишь слегка отшлифовать поверхность. Но в итоге всё равно было ясно: решать и делать будут они сами. Я должен был быть благодарен Шану только за то, что мне не нужно было спрашивать о стоимости лечения.

– Мы сделали лишь простую процедуру, но как только вернётесь на материк, можно будет попробовать поставить керамику, - сказал врач сквозь маску. Это всё, что врач сказал мне, глядя в глаза, с момента прибытия и до отъезда.

«Вот что значит обслуживать богатых», - подумал я. В конце стоматолог привычно протянул мне свою чистую белую визитку с блестящими золотыми вставками. Я задался вопросом, сколько же нужно заплатить за врача, который прилетает сам на вертолёте. А затем подумал, что это их дело. Я украдкой взглянул на визитку и отложил её в сторону.

– Теперь Вы можете есть всё, что захотите, учитель, - радостно сказал Шан.

Похоже, ребёнок Шан поселился у меня в желудке*. Словно собираясь сделать всё, что мы не могли сделать вместе раньше, вечером он позвал шеф-повара и заставил его жарить мясо прямо передо мной.

*О чувстве (например, тревоге, тоске, беспокойстве), которое «поселилось» в желудке (в корейском языке эмоции часто связывают с желудком или животом).

Ругая меня за то, что у меня много кариеса, он продолжал угощать меня блюдами и, наконец, заставил меня съесть домашнее мороженое. И каждый раз, когда появлялось блюдо, он смотрел на меня с вопросительным выражением лица: «Вы когда-нибудь пробовали такое?», или «Как Вам, вкусно?». Казалось, что одно неверное слово, и он вызовет другого шеф-повара на вертолёте.

На самом деле, это были прекрасные блюда, не было причин говорить о них плохо, поэтому я подыгрывал ему, пока живот не начал болеть. Общение с парнем, который вёл себя так, будто пытался наверстать упущенное, было не так уж и плохо. Оно того стоило.

Проблема возникла дальше, когда началось хвастовство яхтой.

Показывая мне все закоулки яхты, он хвастался: «Вы когда-нибудь видели такое?», «А такое?..». Он показывал мне Bugatti, Lamborghini и другие машины и мотоциклы, находящиеся на яхте, и этому хвастовству не было конца.

Я, который думал, что Mercedes-Benz и Volkswagen - самые дорогие машины, впервые узнал, что существуют такие суперкары. Я даже впервые увидел супер мотоциклы, так что мне нечего было сказать. Единственный суперкар, который я когда-либо видел, был Lamborghini.

Когда я сказал, что слышал об этой модели, Шан рассмеялся и постучал по капоту Bugatti, сказав: «Эта в несколько раз дороже». Я чуть не сказал ему, чтобы он не трогал такие вещи.

Это было странно.

Когда Денис, сельский парень из Молдовы, заговаривал о брендах и его глаза загорались, это казалось таким отвратительным, но то, как Шан хвастался, сверкая глазами, казалось милым.

Конечно, была разница между тем, как хвастается тот, у кого всё есть, и тем, как восхваляет тот, кто, кажется, никогда в жизни не сможет сесть за руль такой машины.  Но куда важнее была разница в моих собственных чувствах при виде этих людей. Просто от той энергии, с которой он таскал за собой по этому огромному гаражу из угла в угол, у меня буквально опускались руки.

В конце концов, он молодой ещё. Учитывая его физическую силу, я подумал, а нужен ли ему вообще телохранитель?

Когда я сказал, что работать на корабле в моём состоянии обременительно - это было не просто скромностью. Я старался не показывать этого, но, похоже, он всё-таки заметил моё состояние.

Кажется, только после того, как Шан закончил хвастаться машинами, он осознал, как трудно обойти яхту размером с футбольное поле.

– Поднимемся наверх и отдохнём?

Услышав эти слова, я кивнул головой как можно незаметнее, но от всего сердца.

Затем мы поднялись на лифте из нижнего отсека на палубу. До этого момента всё было хорошо. Но когда он уложил меня на шезлонг, чтобы полюбоваться закатом, и всучил в руку бокал вина, я слегка опешил. Он также отметил: «На Чёрном море потрясающие закаты, не правда ли?»

На мгновение я задумался, как же выгляжу в его глазах. Но, прежде чем успел что-либо сказать, Шан опередил меня.

– В такие моменты обязательно нужно чокнуться!

После этих слов, Шан поднёс свой бокал, и наши бокалы зазвенели и соприкоснулись.

Конфеты и сахарная пудра (2)

Хрустальные бокалы издали лёгкий и резкий звук «цзинь».

Запах вина на мгновение затуманил мой разум. Сделав глоток, я понял, хотя ничего не знал о вине, что именно в этом и заключается суть дорогого алкоголя.

У него был невероятно насыщенный вкус. Оно скользило по горлу гладко, словно шёлк, не вызывая ни малейшего раздражения, оставляя после себя лишь аромат роскоши. Даже вино, которое я украдкой пил, неся службу на вечеринках номенклатурных ублюдков в былые времена, было не таким вкусным.

Держа в руках бокал с прекрасным ароматом и глядя на закат над Чёрным морем, простирающимся перед палубой, я ощущал всё происходящее как нечто нереальное. Мне стало настолько не по себе, что я снова закрыл и открыл глаза, думая, не сплю ли я. Но багряное солнце лишь немного опустилось за это время, и даже когда мои глаза были закрыты, с моря доносился лёгкий ветерок.

Кто-то однажды сказал, что когда плывешь на яхте по этому Чёрному морю, доносится запах степи.

Тогда я рассмеялся, услышав эту нелепость. Но лёгкий ветерок, напоминающий запах сухой травы, не был ни слишком холодным, ни слишком тёплым. Если бы ветер называли так, я бы понял.

Всё было похоже на сон.

Но моё воображение было слишком бедным, чтобы мечтать о том, чего я никогда не испытывал раньше. Я крепко сжал тонкую ножку винного бокала и снова собрался с духом. Это была реальность. И в подтверждение этого Шан даже ворчал рядом со мной.

– Напрасно я так быстро отпустил оркестр.

Услышав, как он ворчит, словно ребёнок, я невольно усмехнулся. И, взглянув искоса, я очень удивился, увидев у него в руке телефон. Если бы я опоздал всего на несколько секунд, он бы вызвал оркестр, как того дантиста.

Внутри него, возможно, и жил «ребёнок» Шан, но нынешний Шан был богатым и своевольным человеком, вызывающим вертолёты. Его образ мышления определённо отличался от обычных людей.

– Зачем тебе тут оркестр?

Я попытался остановить его, сказав, что это смешно.

Шан заулыбался, прищурив глаза.

– Да, намного лучше быть с учителем вдвоём.

Я промолчал, так как пытался придумать, что ответить.

Раньше он, наверное, слишком увлёкся хвастовством. Да, у меня было желание сказать: «Ну, похвастайся-ка мне». Но стоило услышать эти слова, как все его прежние бахвальства вдруг превратились в жалкую попытку выпендриться. Я-то думал, что он вырос и возмужал, но, видимо, до сих пор не нашлось никого, кто всерьёз воспринимал бы его выходки.

Я посмотрел на него с укором, но Шан и бровью не повёл, а преспокойно потягивал вино. Заходящее солнце позади него отбрасывало красивое, бесполезное багровое сияние на Чёрное море.

Я подумал, неужели у этого молодого человека до сих пор не было никого, перед кем он мог бы похвастаться, и вдруг вспомнил о вчерашних гостях. И женщина из комнаты 301 тоже.

Всё это случилось только вчера вечером, но казалось, что это было так давно. На палубе не осталось и следа от вчерашней вечеринки. Я чуть было не спросил его, но, взглянув на лицо Шана, которое выглядело не просто счастливым, а маниакальным, я отказался от этой идеи.

Я тоже не хотел говорить о вчерашнем дне. Кроме того, глядя на него, настойчиво говорящего только о детстве и хвастающегося, казалось, что Шан хочет оставаться обычным ребёнком, по крайней мере, в моём присутствии.

«Посмотрите, насколько я преуспел за это время».

Если он хотел гордо хвастаться, то пусть так и будет. Если это причина, по которой я ему нужен, то буду рядом с ним.

Само то, что он жив и находится передо мной, уже было настолько нереальным, что, лучше уж пусть хвастается столько, сколько ему захочется, и тогда я почувствую, что это всё реально.

Возможно, Шан чувствовал то же самое, что и я. Между учителем и ребёнком лежала десятилетняя пропасть. У каждого свой способ восполнить этот пробел. Возможно, показывать разные вещи с гордостью, как ребёнок, - это способ Шана.

Я не хотел говорить с ним о вчерашней ночи. Вместо этого я искоса поискал телохранителя, который проводил меня ночью в комнату Шана. Телохранитель стоял прямо за мной.

В этот момент Шан встал со своего места. Кажется, он собирался в туалет.

– Хоть что-то, - пробормотал я с усмешкой. За всё сегодняшнее время он так прилип ко мне, что я боялся, как бы он не схватил меня за руку и не повёл с собой, когда пойдёт в туалет. Похоже, он не деградировал до такой степени.

– Что?

Но, увидев лицо Шана, повернувшегося ко мне, я проглотил эти слова. По его лицу было написано, что он даже немного не хочет уходить.  Если бы я сказал то, о чём думал раньше, он мог бы это сделать.

Я не хотел наблюдать за тем, как писает взрослый молодой человек, не говоря уже о ребёнке. Если бы он попросил меня сказать  там что-то вроде: «У тебя там всё хорошо выросло», я бы не смог этого вынести.

– Нет, мне показалось, ты собирался в туалет.

Услышав эти слова, Шан удивлённо произнес: «О?» и спросил:

– Хотите пойти со мной?

Я быстро и энергично замахал руками. К счастью, Шан, похоже, не хотел, чтобы я заходил так далеко. Он поставил бокал с вином и ушёл в туалет.

Телохранитель не последовал за Шаном, а остался стоять позади меня. Странно, что он не последовал за ним, хотя туалет - самое уязвимое место.

Если бы это был Лис, я бы сказал: «Вот как сейчас обучают молодёжь? Надо бы намекнуть, чтобы тебя перевоспитали чуть позже», но лицо телохранителя не было таким уж молодым.

Я всё ещё был гостем, которого принимали здесь по-королевски, потому что Шан ещё не считал меня своим наёмным работником, но, если бы мы действительно об этом поговорили, я бы, конечно, пошёл за ним.

При этой мысли моё лицо невольно нахмурилось. Хоть я и сказал, что буду рядом, но если я действительно подпишу контракт, то, похоже, мне придётся ходить в туалет и слышать фразы по типу: «Вы так здорово выросли».

Нет, я зашёл слишком далеко. Нет необходимости так много думать. Я подавил вздох и пока отбросил эти мысли в сторону. И в любом случае я решил, что воспользуюсь этой возможностью и спрошу у телохранителя.

– Похоже, все вчерашние гости вернулись в порт? - спросил я, откинувшись на шезлонг. Телохранитель, всё время стоявший с каменным лицом, ответил, ничуть не расслабившись:

– Все.

Значит, и женщина из комнаты 301 вернулась. Я мысленно выругал напрасно беспокоившего меня мальчишку и взял бокал с вином. Сделав глоток и взглянув на его каменное лицо, я сначала попытался заговорить с ним.

– Ты из Грузии? Акцент выдаёт.

– Из Джорджии*.

*В ответ звучит самоназвание страны - «Джоджия» (Сакартвело). На английский и многие другие языки это название транслитерируется как «Georgia».

Всё же похвально, что это парень, напоминающий медведя, отвечал на мои вопросы. Не знаю, что сказал Шан, но, похоже, он проинструктировал его обращаться со мной хорошо.

В каком подразделении он служил? Я попытался вспомнить, перебирая в памяти. Судя по лицу, он был моложе меня, но, вероятно, был солдатом уже во время Второй чеченской войны. Судя по тому, что он настаивал на произнесении «Джорджия» вместо «Грузия», я мог примерно представить, в какой период он служил. Когда же Грузия сменила название на Джорджию?…

Борис шутил, что они меняют названия на манер американцев. Интересно, почему у этих стран, отделившихся от Союза, такой странный вкус на названия?

Олег высмеивал, мол, названия как у сортов кофе, и я вспомнил, как один грузинский прапорщик со слезами на глазах смело выпалил: «Джорджия – это имя святого!». Судя по тому, как этот телохранитель сразу поправил меня, он не раз сталкивался с подобным.

– Морпех*?

*Морской пехотинец.

Я выпалил этот вопрос, но телохранитель сразу же отрицательно покачал головой. Его реакция была такой же быстрой, как и быстрая поправка «Грузия» на «Джорджию». Телохранитель гордо поправил меня:

– Спецназ.

Неожиданный ответ разбудил мой интерес. Я приподнялся на шезлонге и посмотрел на телохранителя снизу вверх.

– С самого начала?

У меня были причины задавать такие вопросы. Дело в том, что путь обычного призывника, попавшего в армию, и того, кто с самого начала подал заявку в спецназ, был совершенно разным.

В первом случае тоже можно было попасть в спецназ. Особенно во время Чеченской войны, когда из-за больших потерь брали даже тех, кто хорошо лазал по горам из воздушно-десантных полков, формировали горнострелковые подразделения и называли их горным спецназом. Формально это было так, нельзя сказать, что это был обман, но название получалось неоднозначным.

После Чеченской войны число людей, переведённых в спецназ, стало настолько велико, что распространились слухи о том, что теперь красная мафия отбирает и вербует бойцов спецназа.

Я был одним из последних. И тренировали меня тоже по последним стандартам. В странах СНГ, входивших в состав бывшего Союза, когда говорят «спецназ», обычно имеют в виду именно таких, как я. Если он сам изначально пошёл в спецназ и принадлежит к этому поколению, то вполне мог слышать обо мне. Вопрос, заданный с учётом такой возможности, заставил телохранителя вздрогнуть. Уже одно то, что я спросил об этом, дало ему понять - я кое в чём разбираюсь.

– Не совсем…

Я был рад, что он меня не знает, но в то же время и немного огорчен. Я снова откинулся на шезлонге и спросил:

– Тогда из какого полка ты изначально? ВДВ?

Грузинский телохранитель, похоже, колебался, не зная, что ответить. Судя по всему, вопрос «откуда изначально» задел его самолюбие.

Кажется, он сейчас думает, мол, с чего это я должен раскрывать всю свою историю со службы перед калекой? Я лишь усмехнулся.

Возможно, тогда я не стал раскрывать своё прошлое из опасения встретить того, кто знал бы о нём - даже если мне пришлось уступить какому-то самозванцу, которого звали Спаатсом и не знавшему даже основ системы. Но теперь, оглядываясь назад, я думаю - а было ли в этом смысл? Пусть это и мелкое, ничтожное самолюбие, но то, что телохранитель Шана смотрел на меня свысока, задевало меня по-настоящему.

– Спрашиваю, потому что я с самого начала был в спецназе.

Это сразу же подействовало. Взгляд телохранителя на меня резко изменился. Непоколебимый и суровый парень замер и немного смягчился.

– Ты стал спецназовцем после Чеченской войны или до?

– В то время.

Напор в голосе телохранителя немного убавился. Он знал, как много людей попали в спецназ во время войны. Я усмехнулся.

– Так откуда ты изначально?

– Из 108-го воздушно-десантного полка.

Тон и жесты грузинского телохранителя стали заметно мягче.

– Если ты был там во время Чеченской войны, то тебе, должно быть, пришлось нелегко.

Услышав мои слова, грузинский телохранитель, похоже, понял, что я не смотрю на него свысока, и его лицо тоже немного посветлело.

– Я уволился в запас не сразу после окончания войны… Я ещё четыре года был в спецназе.

Казалось, он хотел сказать, что отличается от тех, кто, получив звание спецназовца как медаль, сразу же уволился в запас, независимо от того, откуда он родом. Парень выглядел довольно обиженным.

– Хорошо, - кивнул я головой.

О том, хорошо ли он подготовлен или нет, можно было судить только по его движениям. У меня было достаточно оснований признать, что он отличается от просто коренастым громил вроде Спаатса. Четыре года - это уже не просто обязательная служба и уволиться в запас. К тому же, 108-й воздушно-десантный полк славился строгой подготовкой.

После того, как мы поговорили о военной службе, можно было завести и другие разговоры. Я, не теряя времени, спросил:

– Как долго ты работаешь с Шаном?

На это грузинский телохранитель ответил немного запоздало. Он, похоже, раздумывал, стоит ли вообще говорить об этом, но, поскольку ему уже дали указания, он решил ответить.

– Три года.

– …Три года?

Я невольно переспросил. Телохранитель кивнул с бесстрастным лицом.

Дольше, чем я думал.

Обычно в семнадцать лет поступают в университет или устраиваются на работу, и к ним относятся как ко взрослым. Три года означали, что Шан занимался бизнесом с тех пор. Как этот маленький ребёнок вырос и с каким лицом начал свой бизнес? Я поднял глаза на бесстрастного грузина и попытался представить это в своей голове.

Но я никак не мог себе это представить. Трудно представить семнадцатилетнего Шана, когда я плохо знал и нынешнего.

В любом случае, учитывая возраст Шана, он был с ним с самого начала его бизнеса. Он наблюдал за взрослым Шаном дольше, чем я.

Шан, которого знал этот телохранитель, явно отличался от Шана, которого знал я. Странное чувство охватило меня, когда я посмотрел на лицо телохранителя.

Внезапно из-за плеча телохранителя появилась рука и слегка похлопала его.

Это был Шан.

– Иван теперь начальник этого человека.

Когда это я стал начальником этого медведя-грузина? Я моргнул. Телохранитель тоже должен был видеть моё лицо. И я, и телохранитель знали, что это не так. Тем не менее, телохранитель сразу же согласился: «Так точно». Я посмотрел на Шана.

Но Шан сладко улыбнулся и прошептал:

– Мы же так договорились. Так что ты должен обращаться к нему с должным уважением.

Шан сказал это с улыбкой.

Я хотел сказать, что он и так отвечает мне довольно вежливо, но у меня не было возможности. Даже после того, как телохранитель сказал, что понял, Шан, не долго думая, схватил его за подбородок и потянул. Он казался то ли властным ребёнком, то ли высокомерным молодым миллионером. Или опасным олигархом, который может выкинуть что угодно в любой момент.

– Мг?

Пока Шан несколько раз слегка хлопал его по щекам, лицо телохранителя оставалось таким же непоколебимым. Я подумал, что грузин может разозлиться.

Издавна в армии грузины славились своей жесткостью и мстительностью. Если у них возникала обида на неугодного начальника, они могли выстрелить ему в спину и скрыться в горах. Выглядит точно как тот парень из того региона, я забеспокоился, почему Шан так делает, и взглянул на грузина.

И был поражён, увидев совершенно другое в глазах этого грузина.

В его глазах был страх…

Пока я молчал, из уст грузинского телохранителя сорвалось: «Так точно». Но после этого Шан ещё долго держал его за подбородок и слегка покачивал им из стороны в сторону.

Было видно, как грузинский телохранитель изо всех сил ломал голову, пытаясь угадать, что же ещё хочет его работодатель. Его привычное «Да, хорошо», произносимое в гражданской жизни, в какой-то момент превратилось в армейское «Так точно!», которое используют только для ответа на приказы. А затем, совершенно естественно, вырвалось предельно уставное «Да, есть!».

– …Есть!

Шан отпустил его подбородок только после того, как это слово сорвалось с губ грузина. На щеке, которую держал Шан, остались отчётливые красные следы от пальцев. Несмотря на боль, телохранитель даже не коснулся подбородка, а полностью повернулся ко мне и первым делом извинился.

– Прошу прощения.

Грузин принёс мне официальные извинения. Казалось, он вот-вот отдаст честь. Он выглядел как новобранец, которого довела дедовщина в прошлой части, что он теперь дрожал даже перед сержантом.

Это было странно.

Здесь была не армия, а яхта бизнесмена. Грузин должен был быть охранником, заключившим частный контракт с Шаном. Даже если Шан представил меня как начальника, это не могло иметь ничего общего с жёсткой армейской иерархией. В гражданской жизни это означало бы что-то вроде начальника охраны, не больше. Во всяком случае, так должно быть.

Если бы Крюф вёл себя так со своими людьми, стал бы Лис или Денис сразу же соглашаться и дрожать от страха, подчиняясь каждому слову? Скорее всего, они решили бы, что босс сошёл с ума, и их руки уже потянулись бы к оружию. Даже если бы они с натянутой улыбкой сказали: «Хорошо, хорошо, босс, уберите руку», Крюф потом долго бы опасался, что в его голове появится новое отверстие.

Таковы уж наёмники, работающие за деньги.

Даже в мои армейские годы дисциплину такого уровня могли поддерживать лишь в частях спецназа. Не случайно во время Чеченской кампании так активно раздавали нашивки спецподразделений и срочно наращивали численность за счёт ускоренной подготовки.

Обычные армейские части были настоящим сбродом. Дисциплина у наших врагов, чеченцев, была намного лучше. Эти парни, привыкшие к горной местности и партизанской войне, были куда более дисциплинированными, что и позволило им оказывать сопротивление, несмотря на огромную разницу в численности.

Не зря эта война длилась два года и повторилась дважды. Я никогда не представлял себе частную организацию с такой дисциплиной.

Неужели сейчас бизнесмены держат у себя такие порядки?

Неужели это, то чем должны заниматься олигархи?

Как ни крути, это было странно.

Меня охватило неприятное предчувствие. Я никак не мог понять, что за человек Шан, которого я вижу сейчас.

Всё, что я знал о Шане, было связано с тем маленьким мальчиком, которым он когда-то был. Я понимаю, что нынешний Шан, конечно же, изменился. Это естественно, но что-то здесь не сходилось. Мой мозг, который был словно растопленный пудинг, немного остыл, как будто его коснулся холод.

– Учитель, используйте его как свою вторую ногу.

Именно тогда Шан сказал мне это с милой улыбкой.

Теперь эта улыбка читалась немного иначе.

– Как его зовут?

Я всё-таки понимал, что Шан, по крайней мере, старается вести себя хорошо по отношению ко мне.

Использовать как ногу… это выражение резануло слух, но, подумав, что он сказал это из-за моей хромоты, я не стал возражать.

Когда я спросил имя охранника, Шан, всё ещё улыбаясь, небрежно ответил:

– Джорджия.

Произнеся это, Шан, обращавшийся к своему сотруднику, который работает с ним уже 3 года, не по имени, а по месту рождения, заставил меня замолчать.

Я взглянул на охранника, но его лицо оставалось неизменным.

Словно его всегда так называли.

Видя моё молчание, Шан протянул мне бокал с вином. «Чок», - он сымитировал чоканье хрустальных бокалов. Я больше ничего не сказал перед этим довольным мужчиной.

– Вино из Джорджии действительно хорошее, не так ли?

Шан весело болтал передо мной.

– Говорят, в старые времена, когда был Союз, Сталин очень любил это вино. Мне оно почему-то тоже нравится, поэтому я всегда заказываю его.

– …

Вино было цвета старой крови, даже темнее, чем закат над Чёрным морем. Шан беззаботно улыбался, с лёгкостью произнося имя диктатора, который жестоко убил миллионы людей. Я медленно вращал бокал в руке, наблюдая за ним.

С наступлением темноты его голубые глаза стали казаться пепельными. Ещё тогда я подумал, что, должно быть, вчера ошибся с цветом его глаз. Лицо миллионера, которого я впервые увидел, когда вчера вечером поднялся на борт корабля, наложилось на него. Казалось, что это было давно, но это было всего лишь вчера вечером. Тогда я просто подумал, что олигарх, должно быть, запятнал свои руки кровью в той же степени, в какой его карманы набиты деньгами.

Но сейчас передо мной был Шан, который, как бы то ни было, искренне улыбался мне и старался быть дружелюбным.

Шан, который стал взрослым и управлял бизнесом в течение трёх лет, не мог быть больше тем ребёнком.

Возможно, он просто хорошо натаскал своего охранника. Возможно, он просто хотел заранее сломить его волю, думая обо мне. Если всё хорошенько обдумать, то в этом не было ничего непонятного. Шан не знает меня и, возможно, просто беспокоится обо мне.

Я изо всех сил старался подавить все свои сомнения. Сейчас об этом думать бесполезно.

– Учитель, вы учились в школе во времена Союза, верно? Тогда Джорджия, или, скорее, Грузия, тоже была частью Союза. Вы ничего подобного не пробовали?

Он спросил это по-детски, и я невольно усмехнулся. Так мог спросить только тот, кто действительно не знает о советских временах.

– С чего ты взял, что вино было в списке распределяемых продуктов?

«Говоришь очевидные вещи», - усмехнулся я и добавил:

– Ты вообще знаешь, каково есть чёрный хлеб с картофельным пюре и радоваться жалкому кусочку жёсткой ветчины? Чтобы это понять, нужно было в те годы и учиться в школе, и маршировать в строю.

Шан нахмурил брови. Мне было смешно видеть его такую юношескую, откровенную реакцию. В те дни я даже не мог быть уверен, что мне достанется хоть немного водки, а о вине и говорить не приходилось. Да и в те времена я лишь изредка бывал на мероприятиях да прикарманивал что-нибудь.

Я сделал ещё один глоток вина. Его вкус, казалось, стал ещё более насыщенным, и ветер с Чёрного моря пронёс его через мой рот. Шан с гордым видом наблюдал за тем, как я пью.

Я поднял бокал, чтобы выразить свою благодарность, и чокнулся с его, чтобы сделать то, чего он хотел.

«Чок» – звук, символизирующий богатство, эхом разнёсся по палубе.

Шан ярко улыбнулся.

Когда подул ночной ветер, Шан потащил меня с палубы. Охранник последовал за нами. Он привёл меня в бар, который я видел вчера вечером. Совсем недавно. Я вспомнил Шана, предлагавшего мне что-то мятное.

Вместе с этим вспомнился и страх, который я тогда испытал, но тут же тряхнул головой и допил остатки вина. Нынешний Шан был просто незнаком. Скоро привыкну к нему.

Шан, несмотря на весь свой западный лоск, доказал, что в душе он русский. Я усмехнулся, увидев, как он, войдя в бар, достал и расставил бутылки водки.

Да, русский мужчина не остановится на вине. Шан усадил меня на диван и щедро налил водки. Как ни странно, после нескольких рюмок я почувствовал лёгкое опьянение, от которого мне стало спокойнее и вернулось то ощущение реальности. Все нереальные события этого дня только сейчас начали казаться подлинными.

– Был таким маленьким…

Слова вырвались сами собой.

– Как ты так вырос?

Шан улыбнулся, выглядя довольным.

– Я хочу стать ещё больше.

Даже для молодого парня это звучало нелепо. Как вообще можно вырасти ещё больше в двадцать с лишним лет?

– И что ты будешь делать, когда вырастешь ещё больше?

– Поднимать Ивана одной рукой.

Шан сказал это так, словно это было само собой разумеющимся.

Зачем меня поднимать? Я не смог сдержать смех. Судя по этим странным, ребяческим заявлениям, Шан и правда оставался Шаном.

– Тогда какая от меня польза под твоим началом? Какая вообще польза от охраны?

Шан выглядел смущенным.

– Почему нет пользы? Столько всего нужно сделать, - сказал Шан, глядя на меня. Его взгляд казался каким-то странно прикованным, и я невольно отвёл глаза.

Шан хотел, чтобы я остался. В этом я был уверен. Но почему ему так хотелось, чтобы я был рядом, не понимаю.

Возможно, в детстве я был всем его миром, но сейчас я всего лишь жалкий мужчина средних лет. Он должен был это заметить, проведя со мной рядом весь день.

Нет, он наверняка это знал. Он ведь даже заранее наказал охранника, чтобы тот не выказал неуважения. И всё же он так хотел, чтобы я остался.

Я подумал, может быть, это потому, что это то, чего он так желал в детстве.

– Мы столько всего не сделали вместе.

– Это правда…

Я кивнул.

Учитывая его возраст, когда мы впервые встретились, и его нынешний, то вместе мы почти ничего не сделали, а не сделанного осталось гораздо больше. Тем не менее, я подумал, что было бы лучше, если бы он в своём возрасте встречался с хорошей девушкой, а не искал своего старого учителя, чтобы заниматься чем-то вместе, но я не мог его к этому принуждать.

Пусть всё будет, как будет.

Я повторил это ещё раз. В конце концов, Шан тоже был мне дорог.

– Почему-то шведская водка вкуснее.

– Так было всегда.

Шан захлопал в ладоши и громко засмеялся, услышав мои слова.

– Да уж, от русской водки никогда не было толку.

Эти слова вызвали у меня улыбку.

Я слишком часто это слышал, ещё когда служил в армии.

Начиная с отечественного автомобиля, предоставленного в качестве служебного, и заканчивая оружием, что вообще работало нормально? Чтобы получить одну подпись на документе, требовался как минимум год, алкоголь был ужасен, и вообще никого нормального - ни людей, ни денег.

– Даже Ленин ездил на «Роллс-Ройсе»*.

*Это общеизвестный факт. Он действительно пользовался этой маркой автомобилей.

Когда я рассказал эту историю, которую слышал давным-давно, Шан покатился со смеху.

Да, жизнь всегда была такой тяжёлой, и все казались сумасшедшими. Сержанты продавали новобранцев в качестве проституток, а когда нам платили, мы шли на чёрный рынок, чтобы обменять рубли на американские доллары… Доллар дорожал каждый день, и если пропустить этот один день, зарплата сокращалась вдвое.

Да и её часто не платили вообще. Ты должен рисковать жизнью, а тебе даже не платят. Я был одним из них.

Но как ни странно, лучшие сны, которые я видел, засыпая под действием наркотиков в течение десяти лет, были о тех старых временах.

Всё благодаря Шану.

Маленькому мальчику, единственному, кто когда-либо имел значение в моей жизни.

После пары рюмок Шан вдруг затянул старую солдатскую песню, которую распевали мальчишки в московских дворах.

Мотив был до боли знакомым. Песня о героях Красной Армии, марширующих по полям, где раскинулись колхозы*.

*Речь идёт о знаменитой советской песне 1933 года, написанная Львом Книппером «Полюшко-поле».

Припев «Полюшко, поле» был таким знакомым. Даже в хаосе распада Советского Союза эта песня постоянно звучала по радио.

– Полюшко, поле…

Слова сами сорвались с губ. Я не пел военных песен целую вечность, но как только начал, они полились из меня рекой.

Полюшко-поле,

Полюшко, широкое поле,

Едут по полю герои,

Эх, да Красней Армии герои!

Давно я так не заливался военными песнями. Шан тут же начал переиначивать слова на свой лад. «Бесподобные американцы, возьмите с собой Бенц и разгромите их…».

«Вот как они поют сейчас», - подумал я. Меня пробрал смех. Шан тоже рассмеялся в ответ.

Незаметно песня перетекла из «Союз нерушимый» в «Марш победителей», а затем в «Красная Армия всех сильней». Раз разогнавшись, военные песни сыпались одна за другой.

Вскоре Шан сбился с ритма и начал просто мычать невпопад. С чего бы ему, сосунку, знать о «Белой армии и чёрном бароне»*?

*Известная красноармейская песня «Белая армия, чёрный барон», посвящённая разгрому войск Врангеля, где под «чёрным бароном» обычно понимают Петра Николаевича Врангеля, другого видного белогвардейского командующего.

Когда в пении началась полная какофония, я почувствовал, как вздрогнул телохранитель – этот самый «Джорджия» из 108-й воздушно-десантной дивизии. Если он несколько лет прослужил в спецназе, то, вероятно, наизусть знал все военные песни. Организм сам реагирует на знакомые мотивы.

зможно, потому что прошло какое-то время, красный отпечаток ладони на подбородке телохранителя больше не был виден. Это немного меня успокоило.

Когда-нибудь я всё-таки разговорю Джорджию, узнаю его настоящее имя и мы споем с ним популярные из старых военных песен. Под военные песни дело пошло как по маслу. В итоге мы напились с Шаном в стельку и орали песни до хрипоты.

Я не пел с кем-то до этого уже лет десять, и не пил тоже. Мне, конечно, не хотелось валяться пьяным в грязи перед Шаном, поэтому я попросил его найти мне хотя бы небольшую комнату. Шан сделал жалкое выражение лица.

– Почему мы не можем спать вместе?

От такой наглости я чуть не протрезвел.

– Вам не хочется быть со мной, учитель? Мы ведь так долго не виделись…

От этой чуши: «не хотите быть со мной» – у меня чуть не сорвалось с языка строгое поучение, как в старые времена.

Проглотив бесчисленное количество слов, я выдавил из себя лишь одно:

– Я устал от жизни в коллективе.

Подействовало это на него или нет, я не знаю, но последнее, что я помню, это как Шан уложил меня на кровать. И только после того, как он вышел и закрыл за собой дверь, я вырубился.

Расплата за вчерашнее веселье настигла меня утром.

Голова раскалывалась так, что глаза не открыть. Шаря рукой по простыне, я невольно распахнул глаза от непривычного ощущения хрустящего хлопка. И тут же меня накрыла чудовищная головная боль. Боль была, будто ледорубом ковыряли в затылке.

– …

Сдавив голову руками, я попытался вспомнить, где нахожусь.

Белая простыня маячила в узкой щели приоткрытых глаз.

Ах да, это комната, которую Шан выделил мне в качестве спальни. Теперь до меня дошли его последние слова, сказанные с сожалением и каким-то наигранным страданием.

– Я бы хотел спать с вами, но тогда не будет волнующего предвкушения от наших встреч.

Кажется, так он сказал.

Я невольно застонал от этой приторной реплики, достойной третьесортной западной мелодрамы.

Как он превратился в такого слащавого типа, готового бросать такие фразы направо и налево? Я покачал головой. Похоже, мне потребуется больше времени, чтобы привыкнуть к взрослому Шану. Если это у него вошло в привычку, то дело дрянь.

При его богатстве, светлых волосах и идеальной внешности он быстро найдёт себе подружку. Мне оставалось только надеяться, что это случится как можно скорее. Ладно, пусть он цепляется ко мне, хромому старику, и твердит: «Учитель, учитель», – спишем это на воспоминания о детстве.

Но все эти его речи о закатах и предвкушениях - это уже перебор. Я решил, что сегодня, пока я с ним, мне нужно быть начеку и хотя бы попытаться отучить его от этих дурацких словечек.

И всё же, сколько времени прошло с тех пор, как я проснулся утром с мыслью о том, что мне предстоит сделать сегодня? Я горько усмехнулся. Несмотря на похмелье, это было самое перспективное начало дня за последние десять лет.

Он сказал, что скоро вернётся, так что, скорее всего, в ближайшее время заявится. Его слова о предвкушении звучали смешно, но в них определённо была доля правды. Уже от одной мысли, что Шан придёт, у меня поднималось настроение. Появлялся смысл вставать с постели. Я опёрся руками о матрас, собираясь подняться.

То есть, попытался.

Но в момент, когда я двинул головой, на меня обрушилась такая головная боль, будто кто-то со всего размаху ударил кулаком по черепу.

– …!

От пронзительной боли, будто ледорубом ковырялись в мозгах, я надолго замер на месте.

На мгновение разум опустел. Дыхание непроизвольно участилось.

Как только я перевёл дух, у меня закружилась голова. Я не мог унять прерывистое дыхание. Перед глазами всё почернело, а затем стало вращаться жёлтым вихрём.

Это было не похмелье. Не могло быть такой реакции от небольшого количества выпитого.

Зрение и мысли лихорадочно кружились в поисках причины. Потребовалась целая вечность, чтобы соединить обрывки мыслей. Наконец я с трудом вычленил единственно верный ответ.

В голове промелькнули знакомые образы, похожие на белые сахарные крупинки.

Абстинентный синдром*…

*Простыми словами «ломка».

Я не принимал наркотики уже три дня.

Три дня назад я поднялся на борт этого судна, и теперь мой организм, привыкший к тому, что я каждое утро закидываюсь таблетками, которые у меня валялись под кроватью, наконец взбунтовался.

– Хах…

Невольно вырвался смешок. Но и он потонул в волне боли.

– Мх, – я стиснул зубы. Мне не хотелось издавать звуки. Я зарылся в одеяло. Меня трясло, как от лихорадки.

Знакомый холод пронзил всё тело от кончиков пальцев до макушки.

Я никогда не рассказывал Шану о том, какой жизнью жил. Возможно, он и догадывался. Но Шан знал, что я скитался по дну общества, но вряд ли думал, что я отъявленный наркоман, который сам ищет наркотики.

Моё тело словно говорило мне о том, как бесстыдно я жил всё это время: «Заруби себе на носу, ты был худшим человеком в течение этих десяти лет. Ты боролся с жалостью к себе и катился в пропасть, и словно молил Бога забрать тебя как можно скорее, ты не мог просто умереть и заставлял себя идти на смерть».

После выхода из тюрьмы никто меня не запирал, никто не хватал за руку и не делал насильно инъекции. Даже для того, чтобы обвинить кого-то в том, что я стал тем, кем стал, прошло уже семь лет. Так что всё это время я искал наркотики по собственной воле.

Эфедрин, «крокодил», бои без правил, чтобы заработать на очередную дозу, питаться наркотиками вместо еды… Ничтожный наркоман.

Осознание того, насколько низко я пал, окатило меня ледяным душем. Холод и головная боль сплелись с тревогой и страхом. Как же я хотел исчезнуть, раствориться прямо здесь и сейчас, утонуть в этой волне боли.

Только не Шан. Он не должен меня видеть в таком состоянии.

Я ненавидел даже эту мысль.

Я зарылся лицом в колени, сжавшись в комок. Внутри съёжившегося тела дрожало, как пламя слабой свечи. Я так сильно стиснул зубы, что даже нервы, скрытые под дёснами, казалось, дрожали. Если бы существовал способ немедленно очистить моё тело от следов наркотиков, я был готов выжать из себя всё, до последней капли крови. Сжавшись в клубок, я старался не издавать ни звука.

– Иван!…

Дверь распахнулась.

В комнату ворвался Шан, заливаясь солнечным светом. Его светлые волосы ослепляли, как нимб.

– Учитель, вы вчера перебрали и теперь мучаетесь от похмелья? - весело спросил Шан.

Он сиял, как солнце, и я всей душой желал, чтобы этот свет растопил ледяную боль, будто ледорубом пронзающий мой мозг.

Но чуда не произошло. Я постарался как можно глубже зарыться в одеяло, чтобы скрыть дрожь. Но и это давалось с трудом.

С трудом подавляя хриплое дыхание, я выдавил из себя:

– Давно не виделись…

Я изо всех пытался контролировать дыхание, чтобы мой голос не дрожал.

– Что будем делать сегодня?

К счастью, Шан беззаботно отвечал мне.

– Вчера мы осмотрели лишь треть корабля. Здесь есть кинотеатр, а вы давно не были в кино, правда?

Я молча кивнул. От напряжения в челюстях мне трудно было издавать какие-либо звуки.

Шан захихикал.

– Когда станет лучше, выходите. Сегодня будем жарить мясо и смотреть кино. Что-то вроде типичного свидания.

Его последние слова меня задели, но у меня не было сил реагировать. Моё твёрдое утреннее намерение перевоспитать этого говорливого мальчишку рухнуло под натиском боли.

Я ещё сильнее вжался в одеяло, стиснув зубы. И жестом показал, что мне нужно отдохнуть.

– Иван очень долго спит, - пропел Шан и вышел из комнаты. Я притворился спящим, закрыв глаза и делая вид, что хочу ещё немного поспать. И только убедившись, что дверь полностью закрыта, секунд через десять я с трудом открыл рот. Под языком скопилась кровь, сочившаяся из дёсен от напряжения.

Я сглотнул кровь.

Когда я вышел из комнаты, Шан ждал меня за дверью. Улыбаясь во весь рот, он ухватил меня под руку, и у меня не было сил сопротивляться. Мы сделали несколько шагов, и я понял, что мне с трудом удаётся держаться на ногах. Головная боль хоть немного и отступила, но сил совсем не было. И все же я нервничал, боясь, что в такой близости Шан заметит моё состояние.

Я зашипел и отмахнулся, велев ему держаться подальше. Шан сделал вид, что обиделся, и отступил на шаг. Но руку не выпустил. Хотелось огрызнуться: «Да что за гейские замашки?», – но даже на это не было сил.

В конце концов, Шан притащил меня в ресторан.

Стейк был как будто с привкусом крови. Я давился каждым куском, но мясо всё равно проскальзывало в горло. Видно, качество и правда было отменным. Я едва успел сделать пару надрезов, как еда уже закончилась. Шан забеспокоился и списал всё на вино.

– Кажется, грузинское вино вам не подходит. Надо было водку пить. Пойдём лучше в кино?

Похмелье было отличным оправданием.

– Конечно, – согласился я. Хотелось бы, чтобы он и дальше так думал.

И Шан действительно повёл меня в кинотеатр.

Я удивился, что на корабле есть кинотеатр, но раз есть, значит есть. Оказалось, это был полноценный кинозал. Даже с туалетом внутри. Если не считать скромного количества мест, то это был самый обычный кинотеатр. Я уселся в кресло, пытаясь перевести дух. Затем Шан предложил мне большой стакан колы, такой, какую можно найти в настоящем кинотеатре.

Неожиданно меня прорвало на смех.

– Ты и это успел подготовить?

Шан, в надвинутой на глаза бейсболке, как у какого-нибудь янки*, прихлёбывая колу через соломинку и держа на подлокотнике кресла ведёрко с попкорном, рассмеялся, словно говоря: «Ну конечно».

*Янки – прозвище жителей Соединенных Штатов Америки.  Может иметь как нейтральный, так и слегка пренебрежительный или ироничный оттенок, в зависимости от контекста и интонации говорящего.

Единственное отличие от американца – это инициалы «CSKA Москва» на бейсболке. Кажется, из всех увлечений взрослого Шана я мог понять только одно. Он явно был фанатом этой команды.

Я осторожно отпил колу. В тело, в котором совсем не было энергии, вернулось хоть немного сил.

И тут я вдруг понял, что сейчас узнаю, какие у него предпочтения в кино.

Раз это его личный кинотеатр, значит, он наверняка подготовил фильмы, которые ему нравятся.

– Что будем смотреть?

Шан протянул мне пару коробок из-под дисков, стоявших на полке. Прочитав названия, я снова расхохотался.

На всех обложках было имя «Иван»: «Иван Васильевич меняет профессию», «Иван Грозный 1», «Иван Грозный 2», «Иваново детство», «Один день Ивана Денисовича»…

Я вспомнил маленького Шана, который с интересом слушал стихи Хармса, сказки и рассказы с именем «Иван» в названии и запоминал их с первого раза. Фильмы на полке были сложены вперемешку: от старых, выпущенных 40-х годах, «Мосфильмом»» то есть снятых ещё во времена Советского Союза, до более современных релизов.

Я не большой любитель кино, но даже мне знакомы эти названия. Значит, это старые фильмы, которые показывали ещё в школе или в армии. Зная это, можно было с уверенностью сказать, что Шан выбрал эти фильмы не случайно.

Он просто выбрал фильмы, в названии которых есть имя «Иван».

Этот парень верен себе.

Как бы ни вырос Шан, внутри он всё ещё оставался ребёнком.

– Учитель, что будем смотреть?

Неужели в России так много фильмов с именем «Иван» в названии? Я всё-таки взял диск с фильмом «Иван Васильевич меняет профессию», который я когда-то давно смотрел. Кажется, это была комедия. Мне не хотелось смотреть что-то, от чего разболится голова ещё сильнее.

Шан нажал кнопку вызова, и тут же появился человек, одетый как киномеханик, взял диск и исчез.

Мне показалось, что я давно не был в кино. Не считая пропагандистских фильмов в армии, я смутно помнил, когда ходил в кино в обычной жизни. За последние десять лет я бывал в кинотеатре, только когда просил милостыню перед ним.

Я тряхнул головой, чтобы отогнать эти воспоминания. Боль накатывала снова. Чтобы унять головокружение, я сделал ещё пару глотков колы. Вскоре в кинотеатре погас свет и начался фильм. Сначала я рассмеялся, увидев на огромном экране старомодную одежду 70-х годов.

Иван Васильевич - это настоящее имя Ивана Грозного. Комедия о том, как государственный служащий, ведущий скучную жизнь, в нелепом костюме из 70-х попадает благодаря машины времени в прошлое и меняется местами с Иваном Грозным, что приводит к разным забавным событиям.

Фильм оказался довольно популярным, и, посмотрев первые сцены, я начал кое-что вспоминать. Да, одежда была старомодной, но фильм был хорош. Местами было даже забавно.

Я слышал, как Шан смеётся рядом со мной. Но как только в фильме появилась машина времени, и служащий встретился с Иваном Грозным, озноб, как будто меня окунули головой в ванну с ледяной водой, пронзил меня от макушки до пят.

– …!

Я старался изо всех сил сдержаться, но невольный стон, к счастью, потонул в смехе Шана. В животе всё скручивалось. Казалось, экран стал белым. Боль, словно мой мозг отмывался, на этот раз ударила в желудок. Словно кто-то выкручивал кишки. Меня снова затрясло, как будто вылили ведро ледяной воды.

Я понял, что если буду сидеть рядом с Шаном, он обязательно что-нибудь заметит. С трудом поднявшись, я указал на туалет и поплёлся туда.

Несмотря на то, что до туалета было всего несколько шагов, мне вдруг представилось, как я падаю на пол и бьюсь в конвульсиях, словно при эпилептическом припадке. Это были галлюцинации, вызванные наркотической ломкой, вызванной белым порошком, засевшем в каждой мышце и нерве.

Я так сильно сжал кулаки, что побежала кровь. И, едва добравшись до унитаза, меня стошнило всем, что я съел до этого.

Мясо, кола, попкорн - всё вывалилось наружу, не успев перевариться. Я корчился на полу в туалете, пытаясь унять озноб. Меня рвало снова и снова. Мне хотелось вырвать остатки наркотиков, но тело мне не подчинялось.

В перерывах между приступами боли я слышал приглушённые звуки фильма, доносившиеся издалека, и именно это меня хоть немного успокаивало. Казалось, Шан всё ещё смотрит фильм.

Но надежды оказались напрасными.

– Иван…?

Я услышал голос Шана. С трудом переведя дыхание, я ответил:

– Сейчас приду.

Пожалуйста, просто останься там.

Не надо видеть меня таким.

Если он сейчас войдёт, удача, благодаря которой он принял всё за похмелье, закончится.

Я отчаянно молил об этом. Чтобы Шан просто остался там, чтобы мой голос звучал хотя бы немного увереннее. Чтобы я скоро вышел, сел рядом с ним, и мы, как ни в чём не бывало, вместе смеялись над фильмом.

А если всего этого не случится, я отчаянно надеялся просто исчезнуть отсюда.

Но когда в моей жизни хоть раз сбывались надежды и мечты?

Не успел я ничего сказать, как дверь туалета распахнулась.

– Что ты делаешь? - спросил Шан.

Сидя на полу в туалете, я встретился взглядом с Шаном.

– …

В голове была пустота. Было ли это из-за боли от ломки или из-за отчаяния в этот самый момент, я не мог понять. В этот момент я познал вкус настоящего отчаяния.

Не было ни слов, ни мыслей, ни даже места для слёз. Просто тьма и ужас.

Единственное, чего я не хотел, это чтобы Шан увидел меня таким.

– Это…

Я хотел придумать оправдание, но в голову ничего не приходило.

Может быть, это и правда можно списать на похмелье, – попытался я убедить себя. Соберись и сделай вид, что ничего не случилось! Веди себя как при укачивании или похмелье.

Но я был выжат до последней капли.

В этот момент внутренний голос прошептал:

Шан не дурак. Разве не очевидно, что что-то не так?

– Я…

Нет, дело не в наркотиках.

Нужно сказать другими словами. Что это из-за того, что я давно не пил.

Нельзя говорить, что мне так плохо, потому что я каждый день употребляю наркотики, а тут выпил что-то такое слабое, как алкоголь. Во рту пересохло, когда я попытался придумать правдоподобную ложь. Я не мог подобрать слов.

Шан подошёл ко мне.

– Иван?

Он узнает. Скоро он всё узнает.

Я отчаянно пытался придумать оправдание. И, наконец, с трудом открыв рот, я попытался сказать, что выпил, что мне плохо. Плевать, поверит он или нет, нужно было хоть что-то сказать. Я так надеялся и молился, чтобы он хотя бы сделал вид, что поверил.

Я едва приоткрыл губы, как Шан невозмутимо спросил:

– А, так вот в чём дело?

– …?!

Я уставился на него.

Шан спокойно открыл шкафчик в туалете и протянул мне несколько белых таблеток.

На них не было никаких надписей, но вид их был до боли знаком.

– Простите, учитель, что не позаботился об этом заранее.

Я как идиот смотрел на протянутые белые таблетки.

– Помимо этого, есть еще порошок и даже инъекции. Что вам больше нравится? - спросил Шан, словно предлагая конфеты на выбор. Он достал ещё несколько разноцветных таблеток и высыпал их мне на раскрытую ладонь.

– …

Все они были знакомы. Метадон, эфедрин, «байк»… Те самые наркотики, которые я бесчисленное количество раз глотал.

Я молча смотрел на таблетки, и тут Шан щёлкнул пальцами, словно ему что-то пришло в голову.

– Ах да, воды принесу!

С этими словами он свернул мою ладонь, словно давая ребёнку горсть конфет, и вышел из туалета.

Я смотрел то на дверь туалета, за которой скрылся Шан, то на таблетки в своей руке.

В голове не было ни одной мысли.

Я неподвижно сидел в оцепенении, весь испачканный собственными рвотными массами, что только что изверг, и не мог пошевелиться, пока вернувшийся Шан не дал мне воды, чтобы запить одну из таблеток.

– Шан Иванович Милич, слышал о таком?

Как-то сказал Лис.

– Да он весь Кавказский регион держит в руках. Удивительно, как босс с ним работает. И вообще, откуда босс достаёт свои товары…

Владелец кораблей, крусирующих по Чёрному море.

– Если с этим Шаном разругаться, то товар босса не сможет выйти в море, - добавил Лис.

Это крупная шишка.

Влиятельный человек Чёрного моря…

О чём я только думал всё это время?

Поверил, что случайно встретил знакомого паренька? Что по счастливой случайности поднялся на корабль, а там - разбогатевший Шан?

Правда открылась мне с запозданием: Деннис, трепетавший при виде магната на роскошной яхте и лелеявший надежду на место в его свите, был куда более приземлённым мечтателем, чем я. А я питал куда более нелепую иллюзию - что эта шишка и есть тот самый знакомый мне когда-то ребёнок.

Тот, кого я считал Шаном, был не просто богачом. Он был молодым влиятельным человеком, хозяином чёрных кораблей, плавающих по Чёрному морю.

Олигарх, который мог в два счёта уничтожить владельца одесского клуба, если тот ему не понравится. Бизнесмен, владеющий личной армией, состоящей из нескольких десятков вооружённых охранников. Хозяин организации, распространяющей наркотики в десятках стран и портов этого Чёрного моря.

Что я видел в Шане всё это время?

Лишь проглотив таблетку, я словно протрезвел, открыл глаза и увидел то, где я нахожусь.

Похоже, наркотики отуманили не только тело. Мои собственные клетки мозга перестали работать.

Мне стало смешно от мысли, что я наивно полагал, что Шан ничего не знает.

Я тихонько усмехнулся.

Эта гигантская яхта «Симфония мечты» - не просто кинотеатр или место для вечеринок. Это оперативная база наркокартеля, где наркотики в таком количестве, что их даже хранят на полке в ванной. А этажом ниже, вне всякого сомнения, лежат горы оружия.

Не зря телохранителя из Грузии называют просто «Джорджия». В наркокартеле нет нужды называть его по настоящему имени.

Шан занимается этим уже три года.

И он это принимает как должное.

…В такой организации этот мальчик сказал мне, что я ему нравлюсь больше, чем Джорджия, и предложил работать вместе.

Возможно, Шан уже тогда прекрасно знал, что я - наркоман.

Нет, это, наверное, само собой разумеется.

Что говорил Крюф? Что были боссы, которым понравились мои бои, и они пытались меня переманить.

Наверняка одним из них был Шан. Он сам говорил об этом.

В тот день, когда я впервые поднялся на этот корабль, я опасался, что убегу от лисы и добровольно попаду в пасть тигру. Самым крупным из боссов, собравшихся в баре Крюфа, был Шан. Драка со Спаатсом в тот день была устроена только из-за приезда Шана.

Наркотики действительно делают человека невероятно глупым. Мне было смешно от себя. Я совершенно не думал ни о чём, словно у меня была кратковременная потеря памяти.

Шан не просто знает, что я наркоман. Он наверняка слышал всё моё прошлое от других ребят. Это же само собой разумеется. Крюф говорил, что парень из Баку хвастался, что был надзирателем в тюрьме. Спецназновец, мол, был в тюрьме. А когда вышел…

– Хм…

Меня затрясло. Это была уже не абстиненция.

Надежды на то, что «нет, он не может знать», больше не было.

С такой непринуждённостью, словно извиняясь за то, что не позаботился раньше, он протягивал мне таблетки. Метадон, эфедрин и «байк», те, что я комфортно принимал у банды Крюфа. Он выбирал их, словно знал, какие конфеты я люблю больше всего, хотя на этом корабле их должно быть не счесть.

Вероятно, под «разновидностями порошка» он подразумевал те самые наркотики, похожие на белый сахар.

Я не понимал, почему раньше никогда не предполагал, что Шан всё знает. Опьянённый радостью воссоединения, словно меня спас совершенно посторонний человек.

Это произошло всего несколько дней назад, а я уже забыл об этом.

Не хотел об этом думать.

Я прошептал себе:

Я не хотел думать, что Шан всё знает.

Перед Шаном, который ведёт себя как маленький ребёнок, я будто вернулся в те времена. Перед этим маленьким золотоволосым ребенком, который называет меня учителем, мне не хотелось лопать мечты, похожие на синий воздушный шар.

Не слишком ли хороша была эта сказка?

Я усмехнулся.

Слишком хорошие вещи, которые никогда не могли случиться со мной, я просто слепо принял их, потому что отчаянно хотел в это верить.

Шан, должно быть, всё знал. Вот почему он ни разу не спросил меня, как я жил всё это время. Я с запозданием понял, что совершенно не знаю, что у Шана на уме.

Шан - это взрослый с улыбкой на лице. И куда более взрослый, чем я, жалкий старик.

Как можно вырасти и вести себя как ребёнок, но при этом так бесстрастно продавать наркотики? Не могу представить, какие времена должен был пережить этот маленький белокурый мальчик, чтобы превратиться в такого человека.

Я изменил точку зрения и и посмотрел на нынешнего Шана Ивановича Милича тем же взглядом, каким посмотрел бы на незнакомца.

И согласился, что только такой человек мог стать олигархом.

Если смотреть на него глазами других, всё становится понятно.

Мне вдруг вспомнился страх, мелькнувший в глазах Джорджии. Вспомнились призрачные музыканты и напряжённые, натянуто улыбающиеся гости на той вечеринке в день, когда я впервые поднялся на этот корабль.

Теперь мне стало понятно почему. Этот молодой магнат, чьих мыслей не разгадать, не мог не вызывать страх. Страх от того, что неизвестно, что он выкинет и что сделает. Он может смеяться, а потом без всяких угрызений совести утопить человека в море или разорить его бизнес.

Человек, к которому не знаешь, как и когда подойти. Человек, чьих мыслей не понять.

Если охранник смотрит на такого Шана уже три года, то неудивительно, что он его боится.

Я медленно пришёл к пониманию. Мальчик, которого я знал, и нынешний бизнесмен – это совершенно разные люди, хоть и с общим прошлым.

И бизнесмен Шан был для меня незнакомцем.

Я не понимал, зачем этому олигарху держать меня рядом с собой. Не был уверен, что для него значит наше детство.

– Что ж, - медленно выдохнул я.

Теперь пришла моя очередь спросить себя.

Действительно ли я хочу быть рядом с ним только потому, что убедился в том, что этот мальчик выжил и здоров? Достаточно ли этого, чтобы и дальше закрывать глаза, как за все эти счастливые два дня?

Я посмотрел на несколько таблеток, которые он положил мне в руку. Лишь одна таблетка стёрла головную боль. Но со временем я снова не смогу обойтись без наркотиков.

Вспомнилась эта ужасная ломка. Эта боль, словно ледорубом ковыряют в голове.

Пока я на этом корабле, Шан снова и снова будет без всяких колебаний давать мне таблетки, когда я буду страдать. Потому что это его бизнес, потому что он так жил.

Только это страдание возникло не потому, что я перестал принимать наркотики, а потому что я уже слишком долго их глотал. Это была боль, которая рождается, когда живёшь как мусор, без всякого смысла, задаваясь вопросом: а так ли уж необходимо выживать? И впредь я больше не хотел жить такой жизнью.

Даже если нынешнему Шану всё равно. Я всё равно не хотел жить так, зная, что тот маленький Шан жив.

Как это ни парадоксально, но это так. Мне действительно не всё равно.

…И очень даже.

Я спрятал голову между коленями и задумался.

– Прости, но я не смогу работать.

Я сказал это Шану.

Шан, стоявший на палубе, сначала широко улыбался мне, но, услышав мои слова, лишь пожал плечами. Он не был ни серьёзным, ни злым. Лишь на мгновение широко распахнул свои голубые глаза и тут же непринуждённо ответил:

– Ничего страшного. Тогда просто оставайся со мной.

Кажется, он меня не понял. Я не ожидал такой реакции. Я на мгновение замялся, но вновь собрался с духом.

– Нет. Я бы хотел, чтобы ты высадил меня в ближайшем порту… А потом мы, может быть, увидимся снова.

Тогда Шан распахнул глаза ещё шире. Я уже приготовил ответ на его неминуемое «Почему?», собрав все свои мысли в кучу.

Но Шан ничего не спросил, а лишь сделал очень печальное, почти детское лицо. На мгновение я чуть было не дрогнул.

Внутри меня зародилась мысль, что не стоит так поступать. Но я вновь напомнил себе о своём решении.

Пока я буду рядом с ним, я буду лишь скучать по тому Шану из детства, играть с ним и принимать таблетки. Я постарался напомнить себе о своём решении жить немного иначе.

Я не думал об этом уже лет десять, но ведь существуют реабилитационные центры для ветеранов, приюты.

Наверняка там есть места, где лечат от наркотической зависимости.

Даже если я хромал, у меня было желание встать на ноги. Я не хотел находиться рядом с Шаном с головой, пропахшей наркотиками. Пока я размышлял обо всём этом, Шан, на моё удивление, ничего не спросил.

– …Понял.

Это было всё, что он ответил. Даже в такие моменты трудно понять, что у него на уме. Шан определённо был взрослым и бизнесменом.

Мне оставалось лишь принять тот факт, что наше детство не играет для Шана столь важной роли, как мне казалось. Как ни странно, я немного расстроился. Но, подумав ещё раз, я решил, что это, возможно, и к лучшему, учитывая, что я собираюсь уйти.

В любом случае, я благодарен ему хотя бы за то, что он дал мне возможность отдохнуть.

Мне стало не по себе, когда я подумал о том, что случилось бы в тот день, если бы не Шан. Но я старался улыбаться и убеждать себя, что, если ты делаешь добрые дела, тебе воздастся. Я всего лишь немного присмотрел за соседским мальчишкой, а теперь избежал опасности.

– Мы всё равно плывём в Николаев, поэтому я высажу вас там. Мы прибудем туда через час.

Эти слова означали, что через час я расстанусь с Шаном.

Я лишь кивнул в ответ на столь скромное поведение Шана.

– …Как грустно.

Когда Шан сказал это, его слова показались мне искренними. Я сдержал себя, чтобы не сказать: «Нет». Как бы я ни старался разделять ребёнка и взрослого Шана, глядя на его светлые волосы и голубые глаза, я задавался вопросом, стоило ли всё это затевать.

Я ничего не ответил и сел на шезлонг.

Шан развернулся, чтобы поговорить с матросом.

Я начал колебаться. Наше повторное знакомство произошло лишь через десять лет, а мы уже собираемся расстаться. Правильно ли это?

Мы были вместе всего два дня. Может быть, я поторопился с выводами, решив, что Шан стал взрослым? Меня стали терзать сомнения.

К тому времени, когда Шан вернулся, я уже ощущал вину.

Шан поставил несколько вещей на стол передо мной.

Это был мобильный телефон и маленький кошелёк.

– Вы должны носить это с собой.

Не успел я и слова сказать о том, что не могу принять такие дорогие вещи, как Шан вложил мобильный телефон мне в руку.

– Вы же сказали, что мы ещё увидимся. Вы просто хотите на время высадиться с корабля.

– …

Ах, вот как он это воспринял.

Я молча смотрел на то, как Шан крепко сжимает мою руку. Его руки были большими и длинными, как у взрослого, но тыльная сторона ладоней - бледной, почти юношеской,  а температура - горячей.

Шан просто уважал моё решение. Его слова о нашей будущей встрече были тёплыми и сердечными.

Мне смутно вспоминалось то время, когда я провожал Шана из своей квартиры, сказав ему: «Увидимся завтра». Одно это обещание нашей встречи лишило одиночества мою пустую квартиру.

Даже став взрослым, Шан оставался Шаном.

Я сказал, что понял, и принял телефон. Шан был определённо куда более позитивным, чем я. Зачем зря терять связь и убегать, если есть все блага цивилизации? Когда я перестану быть наркоманом и стану более-менее нормальным человеком, тогда я смогу связаться с ним. А помогать ли ему в его делах – это я решу позже.

Вот именно, мы ещё можем встретиться снова. Я кивнул.

Мы можем увидеться снова, когда соскучимся.

Одной этой мысли было достаточно, чтобы утешить себя. Мне наконец-то стало по-настоящему ясно, что Шан жив. Кошмар, от которого я в ужасе просыпался, думая о мальчике, который в одиночестве ждал меня и замёрз насмерть, был всего лишь дурным сном из прошлого.

– …Хорошо.

Лишь после моего ответа Шан с облегчением улыбнулся.

А затем положил кошелёк мне в карман и наказал:

– Если закончатся деньги, обязательно свяжитесь со мной. Я даже сохранил свой личный номер.

Меня невольно рассмешил этот жест, ведь он напомнил мне заботу о ребёнке. Я собирался ответить, что всё в порядке, но потом решил, что будет лучше, если я просто сделаю так, чтобы ему было спокойнее, поэтому кивнул в знак согласия.

Но на этом моё веселье закончилось. Шан посмотрел на меня с очень обеспокоенным видом и спросил:

– Кстати, учитель, а вы звонить-то умеете?

Неужели этот парень считает, что я никогда в жизни не держал телефон в руках? Он, наверное, вообразил, что я человек из 70-х, как в том фильме, который мы смотрели вчера, попал в наше время на машине времени. От этого я даже потерял дар речи и уставился на него. Тогда Шан усмехнулся, словно пошутил.

– Нет, я не то чтобы думаю, что Иван не знает, как звонить…

И всё же, он очень серьёзно и быстро открыл телефон и, тыча пальцем в экран, пояснил: «Видите? Вот мой номер», – и даже заботливо продиктовал каждую цифру.

Привычка мгновенно запоминать профили, лишь раз взглянув на файл, всё ещё жила во мне.

Все эти цифры словно сами собой отпечатались в голове, как и раньше, когда я запоминал все проклятые контакты наизусть. Но даже это немного раздражало.

Я подумал, что это и есть настоящее пренебрежение молодого человека. Заметив мой взгляд, Шан, смеясь, напоследок бросил:

– Учитель, а сообщения-то отправлять умеете?

Ещё немного, он и набирать текст заставил бы. Я уже хотел было легонько щёлкнуть его по лбу пальцем, но Шан выкрикнул: «Если умеете, обязательно присылайте своему любимому Шану сообщение каждый день, чтобы я знал, что вы живы! - и убежал в другой конец палубы.

Я цокнул языком, но не смог сдержать улыбку.

Да, мы ещё увидимся.

Мы сможем звонить друг другу, и даже переписываться.

Приеду в город, куплю на эти деньги леденцов и буду писать ему сообщения. Говорят, леденцы помогают бросить курить, но поможет ли это с наркотиками, я не знаю.

Но всё же, с мятной конфетой во рту, возможно, будет легче держаться. Не обязательно писать что-то слишком сентиментальное, но, думаю, сообщить, что я хорошо питаюсь и живу, будет не лишним.

Я посмотрел на взрослого Шана, бегающего по палубе.

Воссоединение

Час пролетел незаметно. Когда показался старый порт с множеством верфей, я, как он и советовал, взял кошелёк и телефон.

Николаев, в конце концов, оказался не так уж далеко от Одессы. Просто порт немного старее и меньше.

Понятия не имею, куда плыла яхта за те три дня, что я был на борту. Может, она уже успела обогнуть земной шар, пока я был в отключке.

Стараясь не волочить ноги, я сошёл на берег, пробираясь сквозь толпу экипажа, готовящимися к высадке. Шан, не переставая сыпать слащавыми фразами, то говорил, что лучше бы я отправился в другой порт, то вспоминал ресторанчик в Ялте, на крымском утёсе, похожий на ласточкино гнездо, где мы могли бы пропустить по стаканчику на прощание, и закончил напоследок: «Ну, значит, до скорого!»

Было ясно, что это не первоначальный пункт назначения. Мне просто спустили небольшой трап, достаточный для выхода пары человек.

Когда я сошёл на берег и в последний раз посмотрел вверх, Шан махал рукой с палубы. И издалека показал на мою куртку. В этот момент раздался незнакомый звук.

Несколько секунд я недоумевал, что это за рингтон, пока с трудом не понял, что это звонит мой телефон. Достав его из кармана, я увидел номер Шана. И там же было сообщение:

[Кошелёк взяли? Слушайтесь меня.]

Увидев его наглую манеру общения, который звучал так, будто он присматривает за избалованным ребёнком, я чуть не вышел из себя, но сдержался и достал кошелёк и помахал им. Иначе он точно решил бы, что я и сообщения читать не умею, и счёл бы меня  динозавром.

С палубы Шан показал вверх большой палец. Это было нелепо, но меня это рассмешило.

Яхта убрала трап и без предупреждения отплыла. Проводив взглядом уходящий корабль, я взял телефон с кошельком и повернулся.

В старом порту почти никого не было. Лишь вдалеке виднелись рабочие. Я начал идти вдоль причала от того места, где сошёл на берег.

Гудящий и урчащий шум переполнил старый порт. Оглушительный рёв машины, гордящейся своей мощью, заставил меня подумать, что Шан тайком привёз мне «Бугатти». Я повернулся, но его яхта была уже далеко. Вдали на море оставалась лишь белая тень.

Тогда кто же это?

Я уставился в ту сторону, откуда доносился звук.

Вскоре вдали показался мчащийся по пристани жёлтый «Ламборгини». Суперкар, совершенно не вписывающийся в этот старый район. Это был кабриолет, поэтому сложно различить силуэт мужчины за рулём.

Похоже, на пассажирском сиденье сидела ещё и женщина. Выглядело это как очередные понты нувориша, поэтому я насторожился и ускорил шаг. Даже если они ни при чём, я не хотел ввязываться в неприятности.

Однако жёлтый «Ламборгини» приближался ко мне. И даже не смотря на то, что впереди никого не было, он беспрерывно сигналил.

Даже гудок этой шикарной машины был излишне громким и внушительным. От оглушительного звука, сотрясавшего старый порт, я поморщился и старался отойти как можно дальше.

Я едва успел пройти по длинному пирсу, как жёлтая машина с грохотом пронеслась мимо меня и ринулась к причалу. Казалось, что сейчас она просто пролетит по инерции и улетит в море.

Но у этой хорошей машины и тормоза хорошие. Завизжав шинами в самом конце причала, водитель, недовольный чем-то, принялся громко кричать, начиная с «Чёрт» или что-то в этом духе. Русская брань эхом прокатилась по пустынному старому порту.

Нужно держаться подальше от богатых и злобных ублюдков. Не обращая внимания на то, что делает «Ламборгини», я ускорил шаг.

Однако дурное предчувствие никогда не обманывает. «Ламборгини» с рёвом сдала назад, мгновенно выехала с пирса и снова затормозила прямо передо мной, демонстрируя свою мощь.

– Эй! - заорал мужчина в темных очках.

Кажется, это он обращался ко мне. Я попытался проигнорировать его и пройти мимо. Но голос выкрикивающего что-то водителя был слишком громким, чтобы делать вид, что я ничего не слышу.

– Эй! Ты не видел здесь большую яхту, которая только что отошла?

Единственной яхтой, отплывшей недавно, была Шана.

Я моментально спрятал напряжение глубоко в мышцах лица. Силуэт белого корабля был ещё виден, поэтому отрицать что-либо было бы странно. Я естественно перевёл взгляд в сторону жёлтой машины и переспросил:

– Вон ту, что там виднеется? Кажется, она ушла уже давно.

На это водитель снова разразился ругательствами. Женщина, сидевшая рядом, молчала и не снимала солнечные очки. Я естественно отвёл взгляд. И, делая вид, что ухожу, прислушался. Однако, кроме ругательств, нельзя было ничего разобрать.

Как бы я ни старался, я не мог понять, зачем он преследует корабль Шана. Сделав вид, что мне всё равно, я прошёл еще несколько шагов. Водителю, похоже, я тоже перестал быть интересен. Выпустив своё негодование, мужчина в очках снова собирался сесть на место, чтобы тронуться.

И в этот момент…

– …Где-то я уже видел это лицо.

Мужчина в тёмных очках внезапно наклонился в мою сторону.

От этих слов я напрягся. В тот миг я пожалел, что при высадке с яхты взял с собой только телефон и кошелёк. Не стоило ли попросить у Шана на прощание хотя бы «Макарова»?

Из тех, кто узнаёт меня в лицо, добра ждать не приходится. Хотя Николаев, находится довольно далеко от Одессы, это всё же портовый город. Вполне вероятно наличие пары-тройки наркоторговых группировок. Появление в такой глуши на жёлтом «Ламборгини» лишь подтверждает причастность этого типа к чему-то подобному.

Я попытался сохранять невозмутимый вид, но в то же время оценивал расстояние до пирса. Однако, даже если прыгнуть в море, бежать всё равно некуда.

Значит, остаётся лишь один выход.

Женщина, казалось, была совершенно равнодушна к происходящему. Следовательно, устранить придётся лишь одного. По крайней мере, в это нужно было верить.

Прикинуться, что ничего не понимаю, затем прыгнуть на пассажирское сиденье, и не дав ему достать оружие, нейтрализовать. Другого выхода нет.

Я медленно подошёл к машине, делая вид, что спрашиваю, что он имел в виду под словами «знакомое лицо»…

– Как можно кого-то узнать в этих тёмных очках? Среди моих знакомых нет никого, кто ездит на таких крутых тачках.

– …Ну, лицо действительно знакомое, - мужчина в очках склонил голову набок и снова пробормотал это.

Раз он так настойчив, значит, мы точно пересекались в армии или тюрьме. Внутри всё сжалось от напряжения. У меня был только один шанс.

– Да ладно, - усмехнулся я, медленно приближаясь. – Сними тогда свои чёртовы очки и назови своё имя. Я Иван. А ты кто?

Произнося «Я Иван», моя левая рука уже лежала на двери кабриолета.

Теперь нужно использовать свою единственную более-менее здоровую ногу, чтобы сбить с лица эти очки, а другой рукой нанести удар по шее и виску. План действий был готов. Шанс только один. Поэтому, сбросит он очки или нет, меня совершенно не волновало его лицо. В конце концов, не было никого, кого бы я был рад видеть, утверждающего, что он знает меня в лицо.

Но в тот момент, когда я собирался оттолкнуться от земли, я услышал невероятный голос.

– Боже мой, Иван Мысленников…

В одно мгновение силы покинули мою руку, державшуюся за дверь. Это произошло не по моей воле. Моя рука просто ослабла.

– Это я, Олег!

Это имя было слишком неожиданным. При одном этом слове мои силы ушли, как прилив. Я едва не пошатнулся, но удержался, схватившись за дверцу.

Остолбенев, я уставился на знакомые черты лица. Сняв очки, он смотрел на меня молодым, гладким лицом, будто время над ним не властно.

– Олег…?!

Неужели правда Олег?

Тот самый Олег…?

Я просто моргнул. Это была настолько неожиданная встреча, что на мгновение я потерял дар речи.

Я всегда считал, что встречи с теми, кто может узнать меня, никогда не принесёт добра. Но было два исключения:

Борис и Олег.

Я никогда не думал, что когда-нибудь увижу их снова. После военного трибунала наши пути разошлись. Да и Баранникова сместили, так что я предполагал, что все мои сослуживцы погибли. Поэтому, выйдя из тюрьмы, я даже не пытался их разыскать.

– Господи, Иван, это правда ты!

Олег, похоже, был не меньше моего рад встрече.

– Чёрт возьми, ну и дела!

Он произнёс это самое «чёрт» раз пять подряд. И только услышав эти ругательства, я понял, что не узнать его сразу было просто невозможно.

Меня захлестнула волна радости от встречи со старым другом. Встреча с Шаном, похоже, послужила катализатором. Десять лет я ни с кем не сталкивался. И вдруг такое.

– Ах ты, сукин сын. Жив был и не давал о себе знать, как ты жил, инструктор «Чёрт»! Неужели ты всё это время находился в Николаеве, а я и не знал?

Десять лет прошло, а Олег ничуть не изменился. Такой же гладкий и ухоженный, как будто и не знал никаких невзгод.

Впрочем, ему всегда везло, и он умел выкручиваться, так что, возможно, он сумел избежать последствий тех трагических событий.

Я легонько постучал по его жёлтому суперкару.

– Да так, шатался то там, то сям. Знал бы, что ты таким богачом стал, давно бы позвонил. Собирался уже уезжать из этого порта. А ты как умудрился так разбогатеть?

Я ответил, смешав правду с ложью. Не собираюсь раскрывать все карты, пока не узнаю, зачем он искал яхту Шана, как я жил и когда приехал.

Встретить старого друга приятно, конечно, но реальность есть реальность. Радовало хоть, что не пришлось внезапно применять навыки рукопашного боя по системе. Кто угодно другой, но Олег, как бывший инструктор, вряд ли позволил бы так просто угнать свою машину. Ещё бы и отпор дал.

– Я? Разве ты не слышал про «волшебный карман Олега»?

Совершенно не догадываясь о моих мыслях, Олег захихикал.

– От картошки до наркотиков - у меня есть всё, товарищ. Из моего кармана можно вытащить что угодно: от девушки с водкой до магазина для АК-47. Лучше спроси, чего у меня нет!

– И чего же у тебя нет? - спросил я.

Он, всё так же посмеиваясь, ответил:

– Дружбы и доверия.

Всё так же отшучивается, как и раньше. И понять, где там правда, невозможно. Я промолчал, а Олег расхохотался и тут же добавил:

– Да ладно, Иван. Для тебя, конечно, исключение. Что, работу ищешь? Могу устроить!

Непонятно, почему работа, которую я не мог найти десять лет, вдруг сама валится на голову последние несколько дней.

Шан уговаривал работать с ним, теперь вот Олег предлагает место.

Видимо, десять лет назад я был либо очень надёжным человеком, либо отличным работником. Я усмехнулся и тут же отказался:

– Не, спасибо.

Непонятно, куда меня могли пристроить в этой организации, похожей на «волшебный карман», да и совсем не стоило полагаться на его представления о том, каким я был раньше. Я только-только решил завязать с наркотиками.

– Да я как-то не очень себя чувствую.

Олег не стал спрашивать, что именно со мной.«Правда?» - сказал он, почесав голову. Было облегчением, что он не осмотрел меня с головы до ног.

– Ну, тогда ничего не поделаешь, - пробормотал он.

«Тогда рад был встрече», - хотел я было попрощаться. Казалось, у него больше нет ко мне никаких дел.

Но всё же, встретить старого друга спустя десять лет было очень приятно. И осознавать, что есть люди, которым приятно меня видеть, - это было удивительно и очень ценно.

Я уже собирался попрощаться, как вдруг Олег воскликнул: «Ой» - и хлопнул себя по лбу.

– Старею, склероз проклятый. Что это мы тут на дороге стоим? Садись в машину, Иван! Отвезу тебя куда-нибудь, где можно нормально поесть.

Я хотел было отказаться, сказав, что всё в порядке, но он, уже прочитав отказ у меня на лице, жёстко пресёк:

– Раз уж встретил разбогатевшего друга, надо хоть выпить с ним и какую-то пользу для себя извлечь, а?

В конце концов я усмехнулся, увидев, как он угрожает мне, словно местный бандит. Требовать выгоды для себя - это одно, но надо же уметь так угрожать, что именно с тебя что-то поимели.

– Ты, должно быть, хорошо знаешь этот район, да?

Олег усмехнулся.

– Что? Я не живу в этой дыре. Так, иногда заезжаю. Сегодня по делам приехал, но так и не встретился с кем нужно было.

В голове сразу всплыла яхта Шана. Связаны ли они, и не навредит ли это «дело» Шану?

Надо было поговорить с ним ещё немного. В итоге я согласился сесть в машину. И вот, когда я уже собирался залезть внутрь…

Он скомандовал женщине на пассажирском сиденье: «Эй, вылезай!» - отмахиваясь от неё, словно от назойливой мухи.

Та молча встала после словесных оскорблений, подхватила какую-то маленькую сумочку и вышла из машины. Да тут, кажется дело уже не в дружбе и доверии, а в том, что он с женщинами ведёт себя как хам и невоспитанный тип.

– Можно было и помягче с ней.

– Да она всё равно проститутка, попутку в Одессу ловила. Да и не местная она. Я ей заплатил.

Равнодушно ответив «хорошо», я посмотрел ей вслед. Её походка показалась мне странной знакомой.

И тут, прежде чем машина тронулась, я увидел чёрное пятно на её ноге между чулками в сетку и краем юбки. Мир действительно тесен.

– Просто пусть она сядет назад. Меня это беспокоит.

Когда я это сказал, Олег бросил на меня быстрый взгляд. Я посмотрел на него в ответ, как ни в чём не бывало.

– Места же в машине хватает.

Кажется, это подействовало. Олег крикнул девушке:

– Эй, садись на заднее сиденье!

Несмотря на грубость, он продолжал ворчать:

– Что тебя так беспокоит?

– Просто не бросай её здесь, - сухо ответил я.

Олег шумно цокнул языком.

– Неужто она тебе так понравилась? Святым вдруг стал! Хоть тебя и называли «инструктором Чёртом», к женщинам и детям ты всё так же мягок, как и десять лет назад!

Снова цокнув языком, он позвал девушку.

Она тут же подбежала и быстро забралась на заднее сиденье, словно боялась, что Олег передумает. Олег не знал, как сильно я изменился за эти десять лет. Мне было немного смешно от того, что он всё ещё считал меня мягким к женщинам и детям.

Тот я, каким я был десять лет назад, казался мне совершенно чужим. По-настоящему увидеть себя прошлого можно только при встрече с теми, кого знал тогда. Шан и Олег были для меня своеобразными зеркалами, в которых отражались приятные и в то же время печальные воспоминания.

Интересно, испытывал ли я когда-нибудь такое душевное спокойствие за последние десять лет? Я сам превратился в нищего бродягу, и у меня не было права быть мягким или заботиться о ком-то. Когда я грелся теплом случайных женщин, мне было не до того, проститутка она или нет.

Были времена, когда женщина стоила дешевле, чем комната в мотеле, и на сэкономленные деньги можно было купить не только её, но и дозу. Так что если бы она была обычной проституткой, мне было бы всё равно - скитается ли она по порту или занимается чем-то ещё.

Но эта женщина в солнцезащитных очках, которая делала вид, что не знает меня, и не проронила ни слова, явно была той самой женщиной из комнаты 301.

Сестрой того мальчишки, которая провела меня на корабль Шана. Женщиной с большим тёмным пятном на бедре.

Разве я не обязан ей? Учитывая, что она без единого слова пропустила меня в тот вечер, я мог позволить себе вернуть долг.

– Что тебя занесло в эти края? - спросил я Олега, размышляя, как она могла оказаться с ним.

Джорджия сказал, что в ту ночь высадили всех пассажиров с лодки. Среди них были не только проститутки, но и, похоже, высокопоставленные клиенты. Вероятно, лодка доставила всех пассажиров не в Одессу, а в этот старый, неприметный порт.

Корабль плыл больше двух дней, но высадили меня недалеко от Одессы. Видимо, Шан довольно часто здесь бывал.

Одесса и Николаев находятся всего в двух часах езды друг от друга. Другие женщины, наверное, нашли способ вернуться в Одессу или разбрелись кто куда. А эта, вероятно, не купив билет на автобус и в попытке найти клиентов, решила соблазнить Олега, который прикатил на дорогой машине.

Это не было чем-то совсем уж странным, но чувствовалось, что нас связывает какая-то ирония судьбы. В любом случае, она делала вид, что не узнаёт меня, и я поступал так же.

Я не хотел, чтобы Олег знал о том, что я сошёл с корабля Шана, особенно учитывая, что я не знал, что у него на уме. К счастью, она умела держать язык за зубами.

Олег завёл мотор, который издал шумный рёв, и ответил:

– Я приехал вчера, думал встретиться кое с кем. А она тут одна маялась, предложила довезти её до Одессы в обмен на «услугу».

Олег махнул рукой в сторону женщины на заднем сиденье.

– Не обманывайся. Она просто при тебе молчит и делает вид, что невинная, а на самом деле она настоящая мастерица. Глазом не успеешь моргнуть, как обчистит до нитки. Я тебе говорю, чтоб ты знал.

Я усмехнулся, вспомнив, каким наивным я казался в глазах Олега десять лет назад. Это было так странно. Если бы Олег увидел, как я жил в Одессе, он бы закричал: «Боже мой, Иван пал!»

Я молчал, а Олег продолжал болтать:

– Вообще-то, я не собирался в Одессу, но она предложила бесплатную услугу за то, что я её туда довезу. Ну, я и согласился. Заодно и дельце одно провернул.

Услышав о делах в Одессе, я тут же вспомнил о банде Крюфа. Скрывая волнение, я, притворяясь любопытным, спросил:

– А где ты живёшь?

Олег резко вывернул руль своего «Ламборгини». Рёв мотора и визг шин наполнили тихий провинциальный городок шумом. Олег перекричал этот шум:

– Я? У меня дом в Севастополе.

Севастополь был прибрежным городом в Крыму, который считался курортом мечты во времена Советского Союза. Я невольно восхитился.

Он всегда был пронырлив. Но мало кому из нашего поколения удалось так преуспеть и разбогатеть.

– Я осуществил свою мечту, товарищ. ли ты всё равно собираешься скитаться, загляни как-нибудь. У меня там трёхэтажный дом из белого мрамора с видом на древнеримские руины. Живу как сыр в масле. Можешь бездельничать там пару лет, тебе можно и не работать.

И Шан, и этот парень - похоже, они оба оказывают доброту просто так, без всяких условий. На предложение жить на всём готовом я ответил отказом. В течение последних десяти лет, когда я отчаянно пытался свести концы с концами, мне с трудом удавалось заработать копейку, не говоря уже о том, чтобы получить хоть какую-то доброту. И вдруг, за пару дней, я стал невероятно популярен.

Но я не могу просто взять и начать пользоваться благами в штабе наркокартеля, где, как он сказал, торгуют всем, от картошки до наркотиков.

– Ты ещё не решил, чем будешь зарабатывать на жизнь? Почему не можешь?

Глядя на Олега, который задал этот вопрос, я усмехнулся, вспоминая прошлое.

– Что тут говорить, ты всегда был парнем с другим складом ума. Помнится, мы с Борисом как-то напились, и он сказал: «Да уж, этот парень, кажется, родился не в ту эпоху. Появис он на свете раньше, из него вышел бы неплохой священник - а он вот этим занимается.

– …

Меня немного беспокоило, что женщина на заднем сиденье всё это слышит. Как нелепо, должно быть, звучат эти слова для неё, которая жила со мной по соседству и видела, как меня рвало от наркотиков и как я избивал людей. Я даже почувствовал напряжение в шее.

Она, должно быть, думает, что я изо всех сил пытаюсь казаться лучше перед старым другом.

– Какой там священник? - коротко ответил я, надеясь закончить разговор.

Но Олег пошёл дальше.

– Ах, ну да, если бы ты родился лет сто назад, то, может, и стал бы священником, но тебя бы отправили в ссылку в Сибирь. А как насчёт учителя? Тебе же нравились дети. Из тебя бы получился отличный учитель. Ты бы умел держать их в узде.

– …!

Рёв двигателя заглушил тишину сельской дороги.

Выходить было уже поздно.

Мы выехали из Николаева, дальше до самой Одессы тянулась сельская местность. Даже если бы я вышел, мне было бы непросто, хромая, добраться до какого-нибудь города. И я не мог объяснить Олегу всего, что со мной произошло.

Я повторял про себя:

Одесса - большой город.

По сравнению с другими городами в этом районе, он даже довольно большой. Если мы расстанемся возле терминала, а не в порту, то вряд ли я столкнусь с бандой Крюфа.

Напротив, большие города были удобнее для переезда в другой город, чем такие маленькие места, как Николаев. Если это «классное место», о котором он говорит, не просто прибрежный отель, то, если мне не повезёт, ничего страшного не произойдёт. Не показывая волнения, я лишь попросил Олега об одном:

– Ладно, тогда давай перекусим возле терминала.

Олег с готовностью согласился.

– Хорошо, как раз рядом с ним есть хороший ресторан. В любом случае, мне потом нужно будет заняться бизнесом. Кстати, ты всё ещё не пьёшь? Как сейчас дела?

Похоже, раньше я действительно был кем-то вроде священника.

– Ну, знаешь… - уклончиво ответил я.

Олег понял это по-своему и воскликнул:

– Святоша нашёлся! - после чего громко расхохотался.

Мне хотелось возразить: «Какой же я святоша, когда я наркоман?», но я промолчал. Смотреть в старое зеркало сейчас было совсем горько.

И действительно, как он и обещал, до указателя «Одесса» мы доехали совсем скоро. Жёлтый суперкар летел по безлюдной дороге, стремительно набирая скорость.

Пока он вёл машину, его рот не закрывался ни на минуту. В конце концов, я замолчал, устав кивать в знак согласия с Олегу, который бесконечно рассказывал о старых событиях, которые я едва помнил. Неужели ему было не с кем поговорить о прошлом всё это время?

Полагаю, что так и есть.

После того как Баранников потерял власть, наш отряд расформировали, и все разбрелись кто куда. Когда я вышел из тюрьмы через три года, у ворот меня никто не ждал. Видимо, расформирование нашего отряда было не самым радостным.

Всё время, пока я скитался по Москве, я ни с кем не общался. Да и не особо стремился. Потому что предполагал, что никто не выжил.

Я не мог быть единственным, кто так думал. Олег, несмотря на свою болтливость, ни разу не спросил меня, как я жил последние десять лет. Он знал о суде и, вероятно, догадывался обо всём остальном.

Я и сам не горел желанием расспрашивать о других. Борис, Михаил, ещё несколько лиц пронеслись в моей голове, но задавать вопросы я не стал.

Десять лет - это долгий срок.

Достаточно долгим, чтобы Олег стал «новым русским», разъезжающим на суперкаре. Достаточно долгим, что был тот мальчишка Шан стал олигархом.

Достаточно долгим, чтобы я превратился в хромого наркомана…

Олег без конца хвастался своей дачей для отдыха в выходные, тем, какой у него шикарный дом и сколько в нём комнат. Видимо, ему тоже не с кем было разделить свою радость.

Наверное, особенно приятно хвастаться перед старым знакомым. Я рассеянно смотрел на мелькающие указатели Одессы и пропускал его слова мимо ушей.

Цифры на знаках, показывающих расстояние до Одессы, становились всё меньше.

А ведь всего несколько дней назад я отчаянно бежал отсюда.

И вот сейчас я возвращаюсь в Одессу на Ламборгини Олегa. Это просто смешно и нелепо. Конечно, это не какой-нибудь Николаев, где можно запросто нарваться на банду Крюфа, выйдя около терминала. Но всё равно, у меня явно прибавилось смелости.

Всего несколько дней я встретился с сестрой того мальчишки, но казалось, что прошла целая вечность. Наверное, из-за встречи с Шаном и отъездом, я пережил все эти скачки настроения и эмоциональные перегрузки. Раньше со мной такого почти не случалось.

Десять лет пролетели как миг, а эти два дня тянулись, как год. Одна только мысль о возможной встрече с Шаном необъяснимо согревала уголок моего сердца.

Вспомнив о Шане, я невольно задумался о причине, по которой покинул яхту.

– Разве нет каких-нибудь мест, где собираются отставники?

Я хотел узнать, нет ли какого-нибудь реабилитационного центра. Олег ответил, не отрываясь от дороги:

– Да есть, наверное. Где-то в Киеве, кажется. По сути, это просто приют для бездомных, но там собирается довольно много русских. Наверное, им всем нечем заняться. А с кем ты собираешься встретиться?

Я не думал об этом с такой точки зрения. Я привык прятаться от прошлого, а теперь мне нужно было решиться пойти навстречу ему.

Нет. Если бы мне не повезло столкнуться с парнями из Баку, не знаю, в какую беду смог бы угодить. Надо мыслить более реалистично. Пожалуй, мне стоит поискать реабилитационный центр, не связанный с армией.

Когда жил, как попало, всё как-то само собой складывалось. А теперь, когда хочу зажить по-человечески, даже найти реабилитационный центр - целая проблема.

– Нет, - ответил я.

Олег, похоже, не поверил и начал ворчать:

– Не ищи кого попало. Ты слишком доверчив к своим сослуживцам. Мир сейчас странный, и те парни, которых я знал тогда, - настоящая головная боль.

Надо отдать ему должное, он всё ещё видел во мне инструктора, который десять лет назад защищал своих членов отряда.

Давно Олег не читал мне нотации. Было странно, будто время остановилось.

Пока я молчал, он присвистнул.

– Приехали. Видишь, как быстро?

Это была Одесса. Как он и сказал, быстро. Когда въехали в город, ярко-жёлтый суперкар сразу привлёк внимание прохожих.

Олег надел солнцезащитные очки, едва мы въехали в город, и я цокнул языком. Непонятно, то ли он наслаждался всеобщим вниманием, то ли хотел спрятаться от чужих взглядов.

Я впервые ехал по городу на суперкаре, поэтому чувствовал себя неловко. Если он прячет лицо от стыда, мог бы и мне дать такие же очки. Наверное, рядом с Олегoм должна была сидеть какая-нибудь красотка.

Девушка на заднем сиденье всё это время молчала, не в силах присоединиться к разговору. Но когда мы въехали в город, она оживилась и принялась радостно выкрикивать знакомые названия: театр, отель «Джоконда», вокзал…

Олег, казалось, не был в восторге от того, что девушка наслаждается поездкой на чужой машине, поэтому по какой-то причине остановил автомобиль перед вокзалом, открыл заднюю дверь и сказал: «Выходи». Девушка вышла из машины с сумкой, но на этот раз не ушла молча.

– Чаевые?

Похоже, оказавшись дома, она наконец пришла в себя. Но Олег только усмехнулся. Он достал всего лишь двести гривен, и девушка возмущённо спросила, что это такое. Но Олег не уступил и здесь.

– Вообще-то я не собирался давать чаевые, раз уж решил подвезти за бесплатно. Но у меня хорошее настроение, потому что я встретил своего старого друга!

Он завёл машину, не дожидаясь её возражений. Громкий рёв мотора заглушил её проклятия.

Олег начал ворчать, показав этот совершенно глупый трюк. В целом он размышлял логически: раз уж подвёз - значит, оказал услугу, зачем платить чаевые? Но он был человек, который хвастается своим богатством и платит при этом чаевые, на которые можно купить только две пачки сигарет. Неудивительно, что она выругалась, но я держал рот на замке.

Однако Олег ещё долго продолжал ворчать, говоря о том, что она должна быть благодарна и за двести гривен, и что и это вообще за проститутка такая, которая ещё и требует что-то, когда её и так подвезли? Зачем ему нужно оправдываться передо мной? Не знаю. Но я не стал ничего говорить.

Девушка молчала, наверное, потому что не ожидала встретить меня в таком месте. Но, конечно, ещё и потому, что Олег не умолкал ни на секунду. Я просто перестал понимать, как именно мне нужно угнаться за его болтовнёй.

Как бы там ни было, Олег, хоть и разбогател, остался таким же скупым, как и был. Ничего не изменилось. Что за рулём «Жигулей», что за рулём «Ламборгини» - он всё тот же Олег. Хотя ко мне он был всегда более щедрым, чем к остальным, но сущность его оставалась неизменной.

Девушка поняла, что ругаться бесполезно. Когда я оглянулся, она уже переходила дорогу.

Я точно знал, куда она направляется. В трущобы у порта, где живут проститутки и беженцы. В дешевый мотель, где её уже три дня ждёт тот пацан.

Я ухмыльнулся, вспомнив свою комнату, в которой теперь наверняка кто-то живёт. Пусть даже её ждет общага с тараканами, но у этой девушки есть куда вернуться.

Она отличалась от меня, которому теперь предстояло искать реабилитационный центр.

Олег предложил угостить меня ужином, может, после еды стоит спросить его? Он ведь проворачивает дела и с картошкой, и с наркотиками, кто знает, может, и с реабилитационными центрами тоже? Как говорится, сам заразил, сам и вылечил.

Эти мысли крутились у меня в голове, когда вдруг…

– Да не парься ты из-за неё.

– Что?

Похоже, Олег снова неправильно понял меня, когда заметил, что я оглянулся на ту женщину.

– Да в этом районе таких полно.

Он, похоже, снова собирался нести какую-то чушь, поэтому я перебил его:

– Ладно, проехали. Давай просто поедим.

– А, ну да?

Лицо у Олегa тут же засияло. И он направил машину прямо к дорогому отелю.

– Здесь, по крайней мере, кормят нормально. Строганов готовят как надо.

– У меня нет денег, - сразу же предупредил я.

Олег громко рассмеялся:

– Да я же угощаю! Да разве я, самого Ивана Мысленникова, заставлю платить, после стольких лет? Напою шведской водкой до чёртиков! Так что жди!

Удивительно, но он всегда ко мне был на удивление щедр.

– Сам же сказал, что самые опасные люди - это старые знакомые? - с улыбкой спросил я.

Олег вздрогнул и воскликнул:

– С тобой это не считается!

Олег всегда умел заставлять людей принимать вещи такими, какие они есть, даже если они не совсем правильные. Он был тем человеком, который идеально вписывался в капиталистический мир.

Он не умолкал ни на минуту, пока мы ехали по кругу перед отелем и направлялись в лобби. Я уже задался вопросом, кто же сможет остановить эту болтовню, но ответ пришёл неожиданно.

Зазвонил телефон, и он тут же заткнулся.

Олег припарковал машину перед отелем, взял трубку и, услышав что-то, начал без конца ругаться. Похоже, у него возникли проблемы в «бизнесе». Я размял ноги и приготовился выйти. Всё равно я собирался попрощаться с ним где-то возле вокзала.

Я был рад встрече со старым другом, но Шан и Олег для меня были в одном ряду. Сейчас мне не по пути ни с одним из них. Мне не нужно было ни угощение, ни их компания.

Хотя попрощаться нужно было, поэтому я сказал:

– Ну, я пошёл.

Преимущество кабриолета в том, что можно выбраться, не открывая дверь. Я уже собирался уйти, когда Олег, держа телефон, отчаянно крикнул: «Эй!» Он на мгновение отложил телефон и схватил меня:

– Иван!

Я уже наполовину вылез из машины и вопросительно посмотрел на него.

Олег убрал телефон и жестом подозвал встревоженного портье. Тот, уже готовый принять ключи от машины, быстро склонился перед нами. Олег сунул несколько американских купюр в карман на груди портье.

– Забронируй этому гостю номер. Самый лучший и на несколько дней!

Я нахмурился, не понимая, что происходит. Олег посмотрел на меня с виноватой улыбкой.

– Иван, извини, но у меня тут серьёзные проблемы, нужно срочно ехать. Если тебе негде остановиться, поживи здесь немного. Разберусь со всем и вернусь, тогда напьёмся так, что забудем всё на свете! Договорились? Только не сбегай!

Мало того, что он хотел меня угостить, так ещё и заставляет подождать его угощения? С меня хватит. Я хотел отказаться, но он уже снял ногу с тормоза.

– Оле…!

Я попытался остановить его, но тот только взревел мотором и умчался.

Я искренне задавался вопросом, не купил ли этот ублюдок машину с таким громким выхлопом только для того, чтобы говорить всё, что ему вздумается, и уезжать как ему заблагорассудится.

Олег оставался Олегом. Скупой, помешанный на деньгах и всегда поступающий по-своему. Всё как десять лет назад. И даже то, что он иногда приоткрывал для меня свой «волшебный карман», как и раньше, изумляло меня. Наверное, потому что я знал, как он умеет обдирать других.

Только что он дал проститутке всего двести гривен, а мне - американские доллары.

Раньше я думал, что его щедрость - это своего рода проявление дружбы. Поэтому, хотя он и был немного эгоцентричным, я закрывал глаза на всё, что делал Олег.

Даже сейчас я не знаю, как реагировать на его поступок.

Если бы так поступил другой человек я бы развернулся и ушёл, но теперь я мучительно размышляю, что делать дальше.

– Добро пожаловать!

Ещё не успев принять решение, я заметил, что портье, получивший доллары, рассыпается в любезностях и чуть ли не отдаёт мне честь. В его глазах я был другом богатенького владельца Ламборгини, который разбрасывает деньги направо и налево.

В итоге я послушно последовал за портье в лобби.

В конце концов, мой план был просто добраться до большого города и лечь в реабилитационный центр. Ничего страшного не случится, если отложу это на пару дней.

К тому же я ещё не обсудил с Олегoм всё, что меня интересовало: почему он пытался найти яхту Шана, знает ли он какие-нибудь реабилитационные центры, сколько старых знакомых он встретил? Возможно, завтра мы выпьем и всё обсудим.

Портье проводил меня в очень чистый номер и любезно предоставил меню, сказав, чтобы я просто заказал всё, что захочу.

Американские деньги - это сила. Портье был готов на всё, чтобы мне угодить. Когда я заказал ужин в номер, он даже предложил мне программу телепередач.

После ужина я лениво развалился на диване и смотрел телевизор. Я уже и не помню, когда в последний раз отдыхал в таком чистом номере.

Единственное, что нарушило мой покой, - это головная боль и озноб, которые настигли меня с наступлением ночи. Пронизывающая головная боль напомнила, что не время расслабляться, полагаясь на чью-то щедрость. Я судорожно полез шарить по карманам.

Там нашлись три-четыре таблетки, которые мне дал Шан на корабле.

– …

Я молча смотрел на таблетки в своей ладони. Они были настолько лёгкими, что могли бы от порыва ветра укатиться в разные стороны, но для меня - неподъёмными.

Я не знаю, насколько эффективны реабилитационные центры. И сколько времени мне понадобится, чтобы перестать тянуться к наркотикам, даже если я там окажусь. А сколько времени пройдёт, прежде чем я смогу с гордостью думать о встрече с Шаном, не вспоминая про наркотики? От этих мыслей меня охватила тоска.

Я точно знал только одно: чтобы пережить эту ночь, мне нужно принять хотя бы одну таблетку. Я проглотил таблетку и выключил телевизор. И попытался заснуть, хотя сон не приходил.

По мере того, как наркотик начинал действовать, боль, которая ощущалась, как удар молотка по зытылку, постепенно утихала. Судороги рук и ног тоже медленно прекратились. Все эти изменения в моём теле напоминали мне, что я всего лишь наркоман-инвалид. Нужно найти хороший реабилитационный центр, прежде чем у меня закончатся таблетки.

Я тяжело вздохнул.

Озноб постепенно исчезал. Со временем я начал ощущать, что в комнате тепло. Я был благодарен старому другу за то, что он снял для меня этот номер. Если бы я остался ночевать в том мотеле, то, наверное, не выдержал бы холода и снова принял наркотики.

Мне стало смешно от мысли о том, как Олег был бы шокирован, увидев меня в таком состоянии. Пропасть между прошлым и настоящим невозможно было преодолеть.

Я с трудом закрыл глаза и попытался заснуть.

Солнечные лучи пронзили веки, заставив меня проснуться.

Благодаря принятой на ночь таблетке, утренняя головная боль, обычно настигавшая меня сразу после пробуждения, не дала о себе знать. Я осознал, что спал дольше и крепче, чем предполагал. Электронные часы на прикроватной тумбочке показывали уже час дня.

Утро давно прошло. Судя по отсутствию вестей, Олег всё ещё занят своими делами.

Однако американские деньги Олегa продолжали творить чудеса.

Я позвонил и заказал завтрак, и портье принёс его вместе со свежей газетой, которую я даже не просил.

– Доброе утро.

Портье, который так любезно приветствует меня и уходит… Какую же сумму Олег вчера ему отвалил?

Я сидел в кровати, уютно развалившись, включил телевизор, разложил газеты и тарелки. Это напомнило мне редкие отпуска в прошлом. Когда у меня не было никаких дел и забот, я просто запирался в комнате и занимался домашними делами, если только Борис и Олег не вытаскивали меня оттуда.

Однако преимущество заключалось в том, что мне не только приносили еду по моему зову, но и мне не нужно было самому убирать комнату.

Я переключил на новости, ел яичницу вилкой и просматривал газету. Я уже и забыл, когда в последний раз держал хрустящую газету в руках.

Долгое время я не интересовался ни новостями, ни прессой. Правильнее сказать, меня вообще не заботили мировые проблемы.

И я нисколько не жалел о том, что не следил за новостями. Мир по-прежнему был шумным и полным плохих событий. Я задавался вопросом, насколько хуже всё может стать уже завтра. Казалось, каждая страна соперничала друг с другом.

С позиции стороннего наблюдателя мне даже было интересно наблюдать за противостоянием России и стран СНГ, входивших в состав бывшего Советского Союза. Крым всегда был проблемным регионом, а в Чечне, похоже, всегда творился хаос. Теперь, когда внимание переключилось на Ближний Восток, они, похоже, мучительно размышляли о том, насколько безумнее им придётся стать, чтобы победить их.

Город, в котором я находился, также был захолустьем. В новостях о нём почти не упоминали, за исключением небольшой статьи в углу газеты. Это была редакционная статья в крошечном уголке рядом с комментарием о строительстве российского газопровода.

В ней говорились, что это уже четвёртый случай обнаружения мёртвой проститутки на пристани, а полиция ничего не предпринимала. Все женщины были задушены одинаковым способом, и хотя очевидцы указывали на русского ветерана как на виновника, полиция игнорировала все показания и отвергала возможность серийного убийцы. Я подумал, не об этом ли говорил тот маленький мальчик.

В этом районе было полно русских ветеранов. Они называли ветеранами всех, кто отслужил в армии, не говоря уже о тех, кто посвятил себя военной службе. Более половины клиентов женщин здесь, должно быть, были именно такими парнями.

Казалось, у всех, включая меня, были проблемы с головой.

В наше время мало кто, отслужив в армии, остаётся в здравом уме.

Когда имеешь дело с такими людьми, смерть нескольких женщин – обычное дело.

Возможно, полиция не игнорировала эти случаи из-за какого-либо заговора или умысла. Скорее всего, они просто не могли выделить кого-то конкретного из стольких подозреваемых.

На Востоке живут миллионы русских, и более половины из них служили в армии.

Как искать кого-то только по признаку «ветеран»?

Пока я размышлял над этим, в новостях как раз заговорили о похожем случае:

– … Произошел инцидёнт, о котором власти в очередной раз замалчивают… Пока полиция не даёт никаких комментариев, сегодня появилась ещё одна жертва…

После короткого кадра с семьями погибших, держащими плакаты с надписью «убийца», на экране появились фотографии жертв.

Проблема заключалась в том, что все фотографии женщин были похожи друг на друга. Четыре фотографии улыбающихся девушек, как будто взятые с сайтов знакомств, предлагающих интим-услуги, заполнили экран. В тот момент мне показалось, что новости внезапно переключились с истории об убийстве на обвинение в проституции.

Я уже собирался переключить канал, но тут мой взгляд зацепился за одну фотографию.

Самая правая фотография из четырёх показалась мне знакомой.

Вскоре я понял, кто это.

– …!

Женщина с чёрным пятном на бедре. Та самая, которую я вчера высадил возле вокзала.

Сестра того мальчика.

Я переключил канал. Больше фотография женщины в новостях не появлялась. Время новостей, видимо, закончилось, и нигде больше не говорили о случившемся. Я перелистал газету, но там была только та маленькая статья, которую я прочитал раньше.

Я вскочил, наспех оделся и спустился в лобби. Я вышел, чтобы купить другие газеты. Я вернулся с целой охапкой журналов, бросил их на диван в холле и лихорадочно перерыл, но статей об этом происшествии почти не было.

Только когда я перелистывал пятый журнал, меня вдруг осенило: «Зачем я это делаю?»

Почему меня это волнует?

Это всего лишь женщина, которую я случайно встретил за последние несколько дней. Всего несколько дней назад я сказал пареньку, что мне наплевать, даже когда он попросил найти его сестру. Почему меня вдруг беспокоит смерть совершенно незнакомой мне женщины?

Потому что это случилось вчера?

Может быть, потому что мне кажется, что я сам привёл её к смерти?

Я несколько раз перевернул журналы и газеты и немного отодвинул их в сторону.

С того момента, как я увидел новости, я не поверил в эту киношную историю о серийном убийце, охотящемся на проституток в Одессе.

На самом деле я лишь подумал, что, возможно, банда Крюфа нанимала русских, здоровых как медведи, чтобы время от времени проучить непокорных проституток, и что, вероятно, иногда невезучих девушек, погибших в результате, сбрасывали в море. А ссылка на русских «ветеранов» - это всего лишь предлог.

Посмотрев новости, я подумал, не могла ли эта женщина попасть в руки Крюфа и умереть? Если так, то у полиции были основания скрывать правду.

Но даже если женщина и правда умерла от того, что попала к нему в руки, то какое это имеет отношение ко мне?

Я вздохнул и встал.

Возможно, это последствия встречи с Шаном и Олегoм. Я вспомнил болтовню Олегa о том, что я слишком мягок по отношению к женщинам и детям.

Я смеялся над ним за то, что он относился ко мне как 10 лет назад, но встреча со старыми знакомыми, похоже, действительно ненадолго выбила меня из колеи. Хуже того, я даже не могу привести в порядок свою жизнь, а уже пытаюсь вмешаться в чужие дела.

Я повернулся, чтобы вернуться в свою комнату.

– Иван…!

Знакомый детский голос позвал меня. Я вздрогнул и обернулся.

Там стоял мальчик.

– …!

На его лице смешались радость и отчаяние.

В этот момент я понял, почему так переживал за ту женщину. Видимо, где-то в глубине души меня грызло чувство вины за то, что я отказался помочь ему найти сестру.

Неужели все мои переживания и головная боль были из-за этого мальчишки? От этой мысли мне стало смешно. Неужели какая-то пачка сигарет заставила меня так беспокоиться о совершенно незнакомом мальчике?

Как бы то ни было, самым странным было то, как этот мальчик вообще добрался до лобби отеля и нашёл меня.

– Дядя, вы здесь! Вы всё ещё здесь…!

Непонятно, когда мы успели так сблизиться, что он так обрадовался мне и рвался обнять. Я отступил на шаг от приближающегося парня и огляделся.

Однако я не увидел в холле отеля никаких подозрительных типов. Возможно, они ждали снаружи. Я не растерялся и спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Мальчик поднял на меня взгляд.

– Я искал вас повсюду. Хорошо, что я нашёл вас.

– …?!

Мне вдруг пришла в голову мысль, что банде Крюфа могло стать известно о моём возвращении в Одессу. Я ещё на шаг отдалился от мальчика и искоса взглянул на чёрный вход.

– Нет, нет.

Парень засуетился, отчаянно хватая меня за руку и качая головой.

– Крюф не знает. Вчера моя сестра сказала, что приехала с вами и ещё с одним вашим знакомым на Ламборгини. Она говорила, что вы остановитесь в отеле возле вокзала, поэтому я решил обойти все окрестности в поисках вас. Я не думал, что вы остановитесь в таком дорогом отеле. Я спрашивал про Ламборгини и добрался сюда. Я один. Я пришёл один, чтобы найти вас.

Я не мог поверить ему на все сто процентов, но, по крайней мере, он не подавал никаких тревожных сигналов. Я немного сдвинулся в сторону, чтобы рассмотреть чёрный выход. Там тоже никого не было.

В лобби отеля сновали одетые в костюмы бизнесмены. Проверив оба входа, я отвёл мальчика в угол и тихо спросил:

– …И зачем я тебе?

На мальчике была совершенно незнакомая мне чёрная одежда. Если бы он был в своей обычной поношенной бейсбольной куртке, персонал роскошного отеля наверняка несколько раз смерил бы его взглядом, пытаясь понять, не попрошайка ли он, а портье бы придрался к нему. Возможно, даже вызвали бы охрану.

Размышляя о том, откуда взялась эта чёрная одежда, я вспомнил сестру мальчика, которую видел в новостях. Одежда не была новой или официальной, но, по крайней мере, мальчик постарался подобрать что-то чёрных оттенков. Это было всё, что он мог сделать в силу своих возможностей.

Наверное потому, что его куртка была без карманов, парень долгое время крутил руками вокруг себя, пока не сунул их в карманы чёрных штанов и не посмотрел на меня.

– Пару дней назад я слышал, что Крюф находится в ярости, пытаясь найти вас… Все говорят, что вы бывший спецназовец, – произнёс он, словно спрашивая, правда ли это. Слухи, должно быть, уже распространились. Но если подумать, это было вполне естественно. Даже не видя этого своими глазами, можно было только представить, как эта банда перевернула весь порт.

Но какое это имеет отношение к делу? Я продолжал молчать.

Мальчик что-то достал из кармана брюк.

Знакомая пачка сигарет.

Те самые американские сигареты, которые я чуть не взял несколько дней назад. Они были ещё более помятыми, чем тогда. Мне стало интересно, зачем он их снова достал. Посмотрев на парня и сигареты, я увидел, как парень нерешительно протянул пачку и открыл рот:

– Говорят, что такие люди из спецназа, как вы, могут с одного взгляда на тело понять, кто и как убил человека. Дядя, посмотрите на мою сестру, пожалуйста. Я просил полицию провести вскрытие, но они ничего не делают. И они даже не возвращают мне тело сестры. Пожалуйста, сходите со мной. У меня дома есть ещё один блок этих сигарет. Я отдам вас его, если вы только посмотрите на неё один раз.

– …

Я потерял дар речи и уставился на пачку. Похоже, в воображении мальчика я стал кем-то вроде сверхчеловека из кино, который может выяснить, кто и как убил человека, просто посмотрев на тело его сестры.

Допустим, это так. Мне хотелось спросить, почему такой человек станет это делать только из-за пачки сигарет? Мне захотелось усмехнуться и сказать, что это за детский трюк.

И это действительно было по-детски.

Для семьи беженцев, чьё существование полностью зависело от тела сестры, должно быть, было бы трудно постоянно выходить на пикеты, требуя дальнейшего расследования. Действия мальчика не были результатом чьего-либо указания или мольбы со стороны семьи. Он пытался предложить сделку человеку, который не принял одну пачку несколько дней назад, за блок сигарет.

Он даже не знал, согласится ли этот человек или нет, но обходил все отели возле вокзала вслепую. А затем предложил пачку сигарет в обмен на сделку. Даже если этот самый человек даже не узнаёт причины смерти, он всё равно надеется.

Вся эта ерунда была ребяческой. Мне следовало бы усмехнуться, но я не смог.

– Зачем?… – спросил я в первую очередь. Если это дело рук Крюфа, что он тогда сделает?

Что, если вчера Крюф поймал твою сестру и пытался выведать всё про Ламборгини, но что-то пошло не так - что бы ты тогда сделал?

Мальчик ответил так, словно это было очевидно.

– Чтобы узнать, кто её убил.

– И что?

Что это изменит, если он узнает?

Парень оскалил зубы, как будто я констатировал абсолютную правду.

– Я убью его.

– А что, если это сделал Крюф?

Я задал этот вопрос. Вероятно, парень больше всего на свете боялся именно этого человека. Как ребёнок убьёт криминального босса такого масштаба? Мальчик, кажется, наконец понял смысл моего вопроса. Он посмотрел на меня, засунув руки в карманы брюк. Его глаза горели огнём.

– Я стану сильнее и убью его!

Затем, возможно, подумав, что это я боюсь Крюфа, мальчик быстро добавил:

– Разве вы не видели новости? Это не банда Крюфа. Другая девушка, видевшая сестру уходящей вчера, говорит, что это был русский, огромный как медведь. Я рассказал всё полиции, но ничего не делают!…

Мальчик притоптывал ногой, выглядя нетерпеливым.

– Пачки сигарет недостаточно? Я могу добавить ещё 200 гривен.

Мальчик достал из кармана помятые купюры.

Я понимал, откуда взялись эти 200 гривен. Я вспомнил, как Олег давал деньги той женщине.

Я представил себе женщину, которая, рассказывая своему младшему брату, которого не видела несколько дней, о встрече со мной, подсунула ему купюры, из-за которых она ругалась, в качестве карманных денег.

На близком расстоянии ребёнок выглядел словно после слёз - лицо ещё не осознало реальности, но уже готовое рызрыдаться. Все угрозы убить кого бы то ни было были лишь несерьёзными детскими капризами.

И всё же, если парень действительно хотел этого - не существовало причин ему препятствовать.

В конце концов, он всего лишь просил меня взглянуть на тело.

Я мог бы сделать это….

– Но нет гарантии, что я что-нибудь узнаю, - сказал я.

Мальчик тут же сунул мне деньги в руки.

– Если вы не узнаете, то никто не узнает. Они всё равно не делают вскрытие. Я уже предлагал одну пачку судмедэксперту, но он сказал, что не сделает этого, даже если я принесу десять.

Да, люди без соответствующей корочки всегда берут дёшево.

Похоже, я был самым дешёвым вариантом, который знает мальчик.

В итоге я принял деньги. Я по крайней мере смогу определить, дело рук Крюфа это или нет.

– Я просто взгляну…

– Этого достаточно?

Опасаясь, что я могу передумать, парень крепко сжал купюру в моей руке. И его вспотевшая рука, и купюра были влажными. Он не лгал, что обыскал весь район в поисках меня в одиночку. Я отдёрнул руку и положил купюру в карман.

Страница книги Сахар Сахар в интернете

Table of Contents

1 - 1 Сахар

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6 Мятные леденцы

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13 Халва

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19 Конфеты и сахарная пудра (1)

1 - 20

2 - 21 Конфеты и сахарная пудра (2)

2 - 22

2 - 23

2 - 24

2 - 25

2 - 26

2 - 27 Воссоединение

2 - 28

2 - 29

О книге